Приди, полюби незнакомца (fb2)

- Приди, полюби незнакомца (пер. Т. Печурко, ...) (и.с. Волшебный Купидон) 1.75 Мб, 402с. (скачать fb2) - Кэтлин Вудивисс

Настройки текста:



Кэтлин Вудивисс Приди, полюби незнакомца



Scan, OCR, SpellCheck: Larisa_F

Вудивисс К. В 88 Приди, полюби незнакомца: Роман/Пер. с англ. — М.: «ОЛМА-ПРЕСС», 1995. — 352 с. (Волшебный Купидон).

Оригинал: Kathleen Woodiwiss «Come Love A Stranger», 1984

ISBN 5-87322-262-2

Переводчик: Леонова Н., Печурко Т.

Художник А. Яцкевич

Оформление серии художника А. Петрова

Редактор Е. Галеева

Художественный редактор В. Мирошниченко

Технический редактор А. Берникова

Корректор Л. Назарова

Аннотация

Во время свадебного путешествия трагически погибает юная, горячо любимая Эштоном жена Лирин. Три года спустя безутешный вдовец встречает женщину, как две капли воды похожую на Лирин. Эштон уверен, что это его жена, однако ему внушают, что девушка является сестрой погибшей...

Затаив дыхание, читатель ждет, как же распутается клубок интриг, сплетенный из зависти, ревности, алчности и жажды мести.

Кэтлин Вудивисс
Приди, полюби незнакомца
ПРОЛОГ

Мирный покой реки, залитой лунным светом, был нарушен приглушенным шумом голосов и ровным звучанием мощного двигателя. Бойкое журчание воды, обтекающей высокий корпус корабля, мягко вплеталось в тяжелые вздохи гигантских поршней и плеск волны под лопастями колес — из-за поворота выходил огромный плавучий дворец, оставляя за собой мерцающую лунную дорожку. Огни, горящие на всех палубах, ярко высвечивали фигуру кормового, но в рулевой рубке, расположенной впереди и над верхней палубой, горел только фонарь, укрепленный над нактоузом. В его тусклом свете виднелась фигура рулевого да мерцала черная, как нефть, поверхность воды. Рядом с рулевым стоял капитан, следя за фарватером и негромко предупреждая о мелях. Повинуясь его команде, пароход мягко и уверенно обогнул песчаную банку и двинулся дальше, вверх по реке — плавучий дом со множеством квартир, окон, переходов, а по сути - обыкновенное дерево, с корнем вырванное из земли.

Позади рубки, прислонившись к оконной раме и улыбаясь самому себе при звуках ровного, уверенного дыхания машины где-то под ногами, стоял высокий, широкоплечий мужчина. Он обнимал молодую женщину, крепко прижавшуюся к его гибкой, мускулистой фигуре, а она светилась сдержанной гордостью за мужа. Судно под названием «Русалка» принадлежало ему, и это было его первое плавание.

Вынув изо рта трубку и полуобернувшись, капитан сказал через плечо:

— Для первого раза ведет себя отлично, сэр. — В его грубоватом голосе тоже звучала гордость. — Немного туговат в управлении, но зато стремительный, как испуганная лань.

— Вот-вот, капитан, — высокий мужчина рассеянно побарабанил пальцем по руке жены. — Так оно и есть.

Капитан снова запыхтел трубкой и заметил:

— Давление в котлах отлажено, работа клапанов почти не слышна. Днем Мы, пожалуй, делали в среднем узлов восемь, и это против приличного течения. Уровень воды нынче немного выше, чем обычно.

Он наклонился к рулевому, указывая трубкой на какую-то темную массу далеко впереди, у самой излучины реки:

— У поворота держись поближе к берегу. А то врежемся в эту штуковину.

Высокий мужчина вряд ли как следует расслышал слова капитана — он не отрывал взгляда от улыбающихся глаз женщины, слегка сжав ее за плечи, и в ответ она мягко прикоснулась к его груди, прикрытой плотной нательной фуфайкой. Мужчина оторвался от нее.

— Ну что ж, капитан, не будем вам мешать. Если что, я у себя в каюте.

— Спокойной ночи, сэр. — Обернувшись к женщине, капитан приложил руку к фуражке: — Миссис.

Оставив рубку позади, пара двинулась по узкому проходу к лестнице. На нижней палубе они задержались, и женщина крепко прижалась спиной к своему спутнику — две тени слились в одну. Они любовались идиллической картиной: серебристая лента реки и убегающий назад пенистый след.

— Чудесный корабль, Эштон, — тихо произнесла женщина.

— Это ты чудесная, — прошептал он ей на ухо.

Оставаясь в кольце его рук, она повернулась к нему лицом и мягко коснулась пальцами сильного, решительного подбородка мужа.

— Я все не могу поверить, что мы женаты. Ведь вроде вчера только я дала себе обет безбрачия.

Это замечание показалось Эштону забавным, и он усмехнулся:

— А разве на самом деле это было не вчера?

Она тоже засмеялась, пожимая плечами:

— Да нет, вроде месяц прошел или даже больше. — Она подняла руки, обвила их вокруг его шеи и всем телом прижалась к нему. — Ты что, всегда с такой скоростью покоряешь женские сердца?

— Только когда женщина покоряет мое сердце так же неотразимо, как ты. — Он взглянул на нее, вопросительно приподняв бровь. — Жалеешь, что мы не получили благословения у твоего отца?

— Ну что ты! — горячо запротестовала она и тут же спросила в свою очередь: — А ты? Не жалеешь, что больше не холостяк?

— Милая моя Лирин, — наклонился он к ней, — я ведь до тебя и не знал, что такое настоящая жизнь.

Внезапно донесшееся откуда-то снизу «пуфф» заставило Эштона поднять голову и прислушаться. Тут же последовал новый, уже более громкий звук — «клэнк», и потом оглушительное — «бэнг». Отвратительный скрип ломающихся перегородок становился все громче и громче, от него начало ломить в ушах. Густое облако пара, вырвавшееся из котлов, окутало корму «Русалки». Кормовое колесо медленно остановилось. То, что еще минуту назад было изящным судном, превратилось в неуправляемый плот, бессмысленно качающийся на волнах. Снизу послышались крики, капитан в рубке попытался было дать сигнал тревоги, но вместо этого послышался хриплый вздох — это окончательно упало давление в котлах. Капитан бешено затряс колокольчиком, пытаясь привлечь внимание тех, кто способен был еще что-то слышать. К «Русалке» приблизилась большая плавучая масса, неожиданно принявшая форму прямоугольника. Она врезалась в кормовое колесо с такой силой, что то задрожало. В тот же миг из густого кустарника, скрывавшего, как выяснилось, большую баржу, стоявшую на мели, выскочила группа людей, которые и подцепили крюками борт поврежденной «Русалки».

— Пираты! — выдохнул Эштон страшное слово. Почти тут же раздался выстрел, и над его ухом с отвратительным жужжанием пролетела пуля. Он резко наклонился, прикрывая жену, и начал давать отрывистые указания команде. Между тем пираты попрыгали на нижнюю палубу. Захлопали выстрелы. Пассажиры и матросы, сообразив наконец, в какую переделку попали, начали хватать оружие, какое попадалось под руки.

По судну рассыпалось тридцать, а может, и больше речных разбойников, повсюду слышались ругательства и шум схватки.

Эштон рывком стянул с себя пальто и набросил жене на плечи, чтобы ее светлое платье не бросалось в глаза и не делало Лирин легкой мишенью для бандитов. Низко пригнувшись, они стали пробираться к лестнице. Опять зажужжали пули, Эштон прижал жену к стене, закрывая ее своим телом. Его внимание привлекли поспешные шаги, он обернулся — и как раз вовремя: сзади на них был готов напасть разбойник. Мощным ударом он отбросил Эштона к стене, а Лирин, испуганно вскрикнув, отступила к перилам. Завязалась яростная схватка. Пират действовал ножом, как гарпуном, пытаясь пригвоздить противника к стене. Такие же стычки разгорались повсюду. Меж тем капитан с рулевым пытались хоть как-то удержать на плаву рыскающий из стороны в сторону пароход. Тут судно зацепилось килем за отмель, которую только что миновал нос корабля, и резко накренилось на левый борт. Его заливало водой. Новый удар по днищу — и новый крен, теперь вправо, причем так сильно, что находившихся в маленькой рубке буквально швырнуло об стену. Рулевой упал, из раны на голове густо потекла кровь, а капитан оказался на коленях и ошеломленно оглядывался по сторонам.

От этого же удара Лирин выбросило за борт — прямо во тьму ночи. Раздался и тут же оборвался, потерявшись в шуме воды, жалобный крик. Эштона словно током ударило. Страх придал ему силу разъяренного быка. Отшвырнув противника, он вскочил и ударил его ногой в лицо. Тот обмяк, а Эштон бросился к перилам. С губ его сорвалось имя жены, а взгляд лихорадочно и безнадежно блуждал по темной глади воды в поисках хоть какого-нибудь следа. Мелькнуло что-то бледно-розовое — это Лирин, задыхаясь, вынырнула на поверхность. Сбросив ботинки, Эштон ухватился за перила, готовый прыгнуть в воду, но тут сбоку на него обрушился страшный удар, от которого в голове что-то оглушительно взорвалось.

— Лирин! Лирин! — закричал он. Ноги его медленно подгибались. Он должен спасти ее! Должен! Она — его жизнь, без нее ничто не имеет смысла. Он опустился на палубу, попытался поднять голову, а ночь все сгущалась и сгущалась над ним. Сквозь пелену, застилавшую глаза, он увидел ухмыляющееся бородатое лицо, почти полностью закрытое копной упавших на него курчавых черных волос. Разбойник наклонился над ним, хищно наставив нож с длинным лезвием, но тут раздался выстрел, разбойник застыл, как бы недоверчиво опустил глаза и увидел у себя в левом боку кровоточащую развороченную рану. Его правая рука безвольно упала, и нож выскользнул из онемевших пальцев. Вокруг Эштона сомкнулась тьма, он так и не увидел, что пират покатился по ступеням.

Лирин была не столь хрупка, как выглядела, и изо всех сил боролась за жизнь. Неугасшее сознание все время сверлила мысль, что не затем пришла к ней любовь, чтобы так легко ее оставить. Она прилагала неимоверные усилия, чтобы удержаться на поверхности, а юбки, ее пышные юбки, тащили вниз, в черную пучину. Но она продолжала бороться... пока не увидела вспышку выстрела и падающее тело мужа. Разбойник рванулся вперед, чтобы убедиться, что все дело сделано, а ее силы иссякли. На место радости и надежды, которые еще так недавно владели ею, пришла сосущая пустота. Поток подхватил ее юбки, закружил ее и повлек вниз. Во второй раз над ней сомкнулась черная вода, и теперь бороться не было уж сил. Руки ее ослабели, она погрузилась в вечную пустоту.

ГЛАВА ПЕРВАЯ

9 марта 1833 года, Миссисипи.


Порывистый, то и дело меняющий направление ветер весь день швырял на землю косые струи дождя, но позже, когда ночь опустила свое черное покрывало, буря утихла. Земля с облегчением вздохнула и погрузилась в покой. Воздух, казалось, застыл в неподвижности, и низко над землей повис белый туман. Его таинственные полосы лизали болотистую почву, пробиваясь сквозь черный кустарник, заполняя низины и обвиваясь вокруг мощных стволов деревьев. Высокие ветви величественно шевелили своими пушистыми пальцами, роняя на землю капельки влаги. Сквозь редкие облака то и дело пробивалась бледная луна, и в ее серебристом свете предметы приобретали загадочные очертания.

Старый кирпичный особняк, потонувший в листве деревьев и окруженный со всех четырех сторон высоким железным забором, сливался с кухонькой, примостившейся сзади. Туман поглотил их, и время, казалось, замедлило свое движение. На миг все застыло. Скрип ржавых петель нарушил тишину, но тут же прервался. У задней двери дрогнула ветка, и из-за кустов появилась какая-то тень. Похожая на большую летучую мышь фигура бесшумно скользнула к дому и остановилась под навесом у крыльца. Руки в перчатках подняли решетку, уложили ее на камни и поспешно высекли из кремня огонь, от которого сразу загорелась небольшая горка пороха. Взлетели искры, вспыхнул огонь, поднялся столб серого дыма, слившегося с туманом. Три фитиля продолжали тлеть, когда порох уже выгорел. Извиваясь, полосы огня расходились в разные стороны, медленно подбираясь к желобам, забитым порохом, которые, в свою очередь, вели к пакле, сложенной в отдельные кучи, и к хворосту. Укорачиваясь, фитили грозно шипели, и, словно предчувствуя надвигающуюся беду, многочисленная живность, обитающая в подвалах дома, с шумом устремилась в ночь.

Загадочная тень удалялась от дома к железным воротам, низко пригибаясь к земле, выскользнула наружу и поспешно направилась к опушке леса, где была привязана лошадь — великолепное животное с белой звездой во лбу, словно созданное для быстрого бега. Отвязав коня, всадник направил его в сторону торфяника, чтобы не был слышен цокот копыт. Когда нужда в осторожности пропала, он сильно хлестнул коня и погнал вперед полным ходом. Вскоре они растворились в ночи.

Наступила мертвая тишина, нарушаемая лишь приглушенными стонами одинокого дома, который, казалось, предчувствовал свою неминуемую судьбу. С прогнивших карнизов, как слезы, падали алмазные дождевые капли, а в это время глубоко внутри дома уже зарождался странный глухой ропот. Приглушенные крики, тяжелые всхлипы, задавленный безумный смех наполнили ночь диким, бессмысленным звучанием. Далекая луна спряталась за непроницаемым облаком и, невидимая, равнодушная ко всем земным страстям, продолжала свой небесный путь.

Три шипящих змеи слепо, но верно прокладывали себе путь, пока ярко взметнувшееся пламя не засвидетельствовало, что цели своей они достигли; загорелся порох, и в его пламени туман заиграл мерцающим желтым светом. Огонь перекинулся на паклю и кучи хвороста, весело побежал дальше и жадно лизнул деревянные двери. В одной из ближайших ко входу комнат мелькнул тусклый свет, затем он разгорелся адским пламенем, с жутким вздохом облегчения лопнули оконные решетки. Жар увеличивался, накалились подоконники, огненными брызгами рассыпались осколки стекол, и через образовавшийся проем огонь ринулся на штурм каменных стен.

Дикие, невнятные стоны, доносившиеся откуда-то сверху, перешли в громкие вопли страха и отчаяния. Сведенные судорогой пальцы жадно хватались за оконные решетки, окровавленные кулаки врезались в оконные стекла. Кто-то бешено заколотил в запертую изнутри дверь, через мгновенье она распахнулась, и наружу выскочил, едва держась на ногах, крупный мужчина. Словно защищаясь от ударов, он обхватил руками лысую голову и ринулся в глубь двора. Лишь отбежав на порядочное расстояние, он остановился и в священном ужасе посмотрел на горящий дом — так дети наблюдают за каким-нибудь захватывающим представлением.

Через заднюю дверь выскочил привратник, оставив других служителей возиться с непокорными ключами и тугими замками.

Из-за запертых дверей доносились ужасные крики и страстные мольбы, заглушавшие даже рев разгоравшегося пламени. Один дюжий слуга пытался спасти тех, кто оказался поблизости, другой, куда меньших габаритов, предпринимал поистине героические усилия, ибо знал, что выручить обитателей этого сумасшедшего дома некому.

Вскоре из горящего здания хлынул живой поток растерянных, ничего не понимающих существ. Одеты они были весьма причудливо. Одни, перед тем как выскочить из пекла, успели натянуть рубаху или халат; другие были завернуты в одеяла. В поисках защиты они жались друг к другу, словно испуганные дети, не способные понять, что происходит вокруг.

Время от времени бесстрашный привратник взывал к небу о милости к слабым и беспомощным, продолжая выводить людей. Но тут загорелись дрова в поленницах, преградив ему путь к дому. Едва держась на ногах, он в последний раз уходил от горящей обители, ведя с собой совсем дряхлого старика. Отступив в глубь двора, он упал на колени, и стал жадно вдыхать воздух. Абсолютно изнемогший, он не заметил, как сквозь скрипнувшие ворота внутрь дома скользнули неясные тени. А обитатели дома бежали к кустарнику, и смутные пятна их причудливых одеяний вскоре растворились в темноте.

В ночное небо взлетел и погас сноп искр, оставив после себя серое облако пепла. Рев огня заглушал все иные звуки, так что никто не расслышал цокота копыт. Лошадь вернулась к тому же месту, откуда недавно ускакала. Ее остановил всадник, одетый в черное. В свете пожара под глубоко надвинутым на лицо капюшоном видны были глаза, внимательно оглядывающие людские стайки, скопившиеся во дворе. На мгновенье взгляд застыл; затем, словно кто-то окликнул его, всадник резко обернулся и поглядел на вершину холма. Изящным движением он натянул уздечку, заставив лошадь повернуть голову в сторону, и в следующий момент она уже вытянулась в стремительном беге, направляясь к густому лесу. Из ноздрей лошади валил пар, но всадник не давал ей ни минуты передышки. Со стороны эта скачка по мелкому подлеску могла показаться совершенно бесшабашной, но на самом деле всадник вполне контролировал скорость. Лошадь перемахнула через упавшее дерево, преградившее им путь, и вновь коснулась копытами земли, подняв тучу мокрых листьев и разбрасывая комья грязи.

Порывистый ветер отбросил шерстяной капюшон, обнажив длинные вьющиеся волосы, развевавшиеся словно гордое знамя. Колючки хищно впились в волосы и облепили капюшон. Не обращая внимания на эти мелочи, девушка продолжала свой путь, внимательно оглядывая окрестности. Время от времени она особенно пристально всматривалась назад, словно боялась, что появится какой-нибудь страшный зверь и пустится за ней вдогонку. Внезапно возникший олень, пробивающийся сквозь лесную чащу, исторг из ее груди крик испуга, она пришпорила лошадь и помчалась, не обращая внимания на бездорожье. Но вот сквозь редеющие деревья показалась широкая поляна, ярко освещенная луной. Над ней стелился густой туман. Прерывистое дыхание девушки сменилось вздохом облегчения. Впереди расстилался ровный луг, по которому лошадь могла лететь стрелой. Она яростно ударила голыми пятками в бока лошади, и та охотно откликнулась, рванувшись с места в карьер, оставляя позади низину, где особенно густо клубился туман.

Неожиданно до слуха всадницы донеслись ржание, топот копыт и пронзительный скрип колес. Передние ноги ее лошади еще не коснулись земли, а она уже поняла, что несется прямо навстречу приближающейся коляске. При мысли о внезапно выросшем на пути препятствии ее охватил леденящий ужас: она увидела блеск горящих глаз и услышала лошадиный храп. Чернокожий возница изо всех сил старался свернуть в сторону, но было слишком поздно. Где-то в самой глубине ее горла родился жуткий крик, но был сразу же заглушен тупым звуком удара: девушка лишилась сознания.

Резкий толчок разбудил Эштона Уингейта, едва не вышвырнув его наружу. Что за идиот этот возница, чуть не сорвался он, однако, когда коляска выровнялась, ему открылась истинная картина происшедшего. Из седла падающей лошади вылетела, словно из катапульты, какая-то фигура, свалилась на обочину дороги и скатилась в канаву. Карета еще не остановилась, а Эштон, мгновенно скинув пальто, был уже снаружи. С трудом удерживая равновесие на скользкой дороге, он, минуя бешено бившую копытами лошадь, рванулся к неподвижной фигуре, лежавшей наполовину в воде на дне оврага. Он нырнул в туман, зашлепал по мерзлой воде, не обращая внимания на грязь, которая сразу забилась ему в башмаки, ободрал колено обо что-то жесткое и потащил все еще не пришедшую в сознание девушку из оврага, оказавшегося руслом ручья. Намокшие волосы почти полностью скрывали ее лицо; приблизив свою щеку к ее губам, он не уловил ни малейшего дыхания. Освободил ее руку — та бессильно повисла, но тут он почувствовал, как тело ее задрожало. Пульса на изящном запястье он, правда, нащупать не смог и обеспокоенно приложил палец к ее тонкой длинной шее. Там, под застывшей от холода кожей, трепетало то, что он искал, — она была жива, по крайней мере пока.

Эштон огляделся и увидел кучера, стоявшего наверху, на краю дороги. В холодную пору он имел обыкновение нахлобучивать видавшую виды бобровую шапку, которую удерживал на голове шерстяной шарф, завязанный под подбородком. Сейчас кучер в страшном волнении теребил его концы, не замечая, что нахлобучивает шапку все глубже и глубже.

— Успокойся, Хирам. Она жива, — поспешил сказать Эштон вконец перепуганному бедняге. Лошадь жалобно заржала, почти заглушив его слова, и сильно дернулась, будто пыталась встать на ноги. Эштон указал на нее кучеру:

— Хирам, возьми старый пистолет и прикончи это несчастное существо.

— Да, сэр. Сию минуту, сэр. — Хоть поручение трудно было назвать приятным, Хирам был рад хоть чем-нибудь занять себя.

Эштон склонился над девушкой. Сознание к ней все еще не возвращалось, она неподвижно лежала на берегу ручья, там, куда он ее дотащил. От холодной воды у него почти онемели ноги, а ее насквозь промокшее пальто облепило девушку, сделав похожей на кокон. Он нащупал шелковые петли и расстегнул ей пальто. Когда он отбросил промокшую одежду в сторону, брови его в изумлении поползли вверх. Даже в тусклом свете каретных фонарей было видно, что это не юная девица, как ему сначала показалось. Тонкая ночная рубашка облепляла тело женщины, хотя и очень молодой. Это сразу направило его мысли в другое русло. Близкий выстрел разорвал тишину, заставив Эштона резко вскинуть голову. Эхо растаяло вдали вместе со сдавленным стоном лошади, которая медленно соскользнула в воду на дно оврага. Понурая фигура Хирама четко выделялась на фоне тумана в лунном свете. Эштон знал, как его слуга любит животных, но сейчас ему было не до сантиментов.

— Хирам! Пошевеливайся! Надо отвезти девушку домой.

— Да, сэр!

Негр повернулся и побежал к коляске, а Эштон бережно взял девушку на руки, поддерживая ей голову так, чтобы она не запрокидывалась. Скользя по обрыву, он поднялся на дорогу. Хирам уже открыл дверцы коляски. Пока Эштон залезал внутрь, он вознес небу молитву, чтобы все кончилось благополучно. В последние десять лет смерть стала частым гостем Уингейта. Сначала во время бури, которая разрушила их дом в Каролине, погибли родители; затем, три года спустя, смерть пришла в облике шайки речных пиратов, которые искалечили его рулевого и из-за которых утонула Лирин. Хирам точно знал, что, будь у этих подлецов выбор, они бы ни за что не рискнули снова повстречаться с Уингейтом — Черным мстителем.

— Погоди, дай мне усесться, — отрывисто бросил Эштон через плечо, осторожно укладывая девушку на сиденье.

— А она... с ней все будет хорошо, хозяин? — обеспокоенно спросил Хирам, оборачиваясь назад.

— К сожалению, не знаю. — Эштон приподнял неподвижное тело, укладывая голову девушки к себе на колени так, чтобы ее поменьше трясло на ухабистой дороге. Он бережно поддерживал это с виду хрупкое существо, когда в ноздри ему вдруг ударил одуряющий запах жасмина. На него накатила волна теплых воспоминаний, но он тут же решительно отогнал их. Этого просто не может быть, он не позволит несбыточным мечтаниям терзать его и без того измученную душу.

Он протянул руку, чтобы отбросить с лица девушки мокрые спутанные пряди волос. Прилипшие к коже, они отказывались повиноваться, но Эштону все же удалось с величайшей осторожностью отделить несколько прядей и отвести их за уши. Он откинулся назад и при свете, проникающем через окно коляски, взглянул на лицо девушки. Его словно пригвоздило к месту.

— Лирин? — выдохнул он, ощутив знакомую острую боль воспоминания.

Воспоминания о той поре в Новом Орлеане, когда он познакомился и вскоре женился на девушке с этим именем, лавиной обрушились на него. Хотя он был твердо уверен, что Лирин умерла, сейчас Эштону вдруг показалось, что это ошибка, — вот ведь она, рядом с ним. А если нет, то сходство этой девушки с его женой просто поразительно.

Хирам ничего не мог понять в той гамме переживаний, которые последовательно отражались на лице хозяина.

— Что-нибудь не так, сэр? Вы словно призрака увидели.

— Может, и так, — пробормотал Эштон, все еще не в силах оправиться от изумления. Он почувствовал, как в нем растет надежда со странной смесью радости и страха. Если это Лирин...

Тут до него дошло, что надо пошевеливаться, и он резко крикнул:

— Эй, Хирам, а ну-ка, задай животинам, скорее, вперед!

Хирам повиновался. Эштон уперся ногами в противоположную стену коляски, а Хирам, натянув вожжи, бешено заорал, спугивая тишину ночи:

— Эй-эй, вы, живее!

Охотно повинуясь приказу, лошади резко наддали. В холодном вечернем воздухе от их крупов шел пар, а Хирам все подгонял и подгонял и не замедлил скорость даже тогда, когда колеса попали в глубокую колею и крытая коляска резко накренилась. Эштон едва не свалился с сиденья, но держал свою драгоценную ношу, словно в руках у него было собственное сердце. Склонившись над девушкой, он испытал вдруг огромный прилив чувств и плотно сжал веки, молитвенно шепча: «О Боже, пусть это будет Лирин... и не дай, о великий Боже, ей умереть».

В неверном свете колясочных фонарей волосы женщины приобрели золотистый оттенок. Когда он прикоснулся к выпуклости ее лба, который, быть может, в свое время так страстно целовал, пальцы у него задрожали, а лицо исказила болезненная гримаса. Все чувства у него были страшно обострены. Он то переполнялся надеждой, что это его возлюбленная Лирин, то падал в бездонную пропасть страха, ибо не мог понять, насколько серьезно она ранена. Судьба будет слишком жестока к нему, если, вернув жену, вновь отберет ее. Второй раз такую трагедию он не переживет.

Тяжело вздохнув, Эштон попытался привести в порядок раздерганные мысли. Может, его просто преследуют воспоминания о погибшей жене? Может, он сошел с ума? Может, собственное воображение сыграло с ним злую шутку и он наделяет чертами любимого существа кого-то совершенно другого? Может, это всего лишь пустые надежды? В конце концов, до женитьбы он был знаком с Лирин всего лишь месяц. Друзья в Новом Орлеане всячески подтрунивали над ним, говоря, что он, должно быть, спятил, — жениться на девушке, едва узнав ее имя. А потом поднялась рука судьбы и возлюбленную его утащил черный предательский поток. С того времени он считал дни, сначала они растянулись в три года, а потом сжались в месяц, в неделю, короткую, как день. И вот снова она... или какая-то юная дама, поразительно похожая на Лирин, какой она сохранилась в его памяти. Он не мог не допускать, что заблуждается, и все же гнал сомнения прочь, хотя и знал, что, может быть, его ждут горькие несчастья и страдания.

Эштон мягко провел пальцами по ее щеке, задержался на виске, пока не почувствовал слабое биение пульса. У него вырвался вздох облегчения. Но сердце продолжало колотиться с той же силой.

Возглас Хирама заставил его очнуться. Они приближались к плантаторскому дому; Эштон прищурился, различая вдалеке слабый свет огней, очерчивавших особняк среди мощных дубов. В дальнем конце обширного газона возвышался Бель Шен. Величественный, как французский замок, дом был окружен со всех сторон высокими деревьями. Эштона пронзила мысль, что наконец-то он привезет любимую к себе домой.

Приближаясь к дому, Эштон заметил, что едва ли не вся аллея забита экипажами. Несколько лошадей были привязаны к столбам. Может, бабушка решила отметить его возвращение большим сбором гостей? Он перевел нежный взгляд на свою спутницу. Старушка вряд ли ожидает подобного оборота событий. Пожалуй, еще в обморок упадет, увидев его со странно одетой женщиной без сознания. После его недолгого ухаживания и женитьбы в Новом Орлеане Аманда Уингейт весьма подозрительно относилась к путешествиям внука, и вот, извольте любоваться, — он возвращается из новой поездки. Пусть ему наплевать на сплетни, но должен же он считаться с тем, что она, его бабушка, стареет.

Хирам привстал на облучке, и привязанные лошади беспокойно заерзали, подозрительно кося глазом на призрачное существо, бешено промчавшееся мимо. Коляска резко остановилась у входа на веранду. Негр поспешно соскочил на землю и отворил дверцу. Эштон бережно завернул свою драгоценную ношу в плащ и прижал голову девушки к плечу, чтобы защитить от пронизывающего ветра. Что-то знакомое почудилось ему в запахе ее волос, и вновь ожили те чувства и желания, которые он держал в узде последние три года. Они провели вместе совсем мало времени, но он твердо знал, что это были лучшие дни его жизни.

— Пошли кого-нибудь за доктором Пейджем, живо! — отрывисто скомандовал Эштон, поднимаясь на крыльцо.

— Да, сэр, слушаю, сэр, — откликнулся Хирам. — Лэтем пойдет, одна нога здесь, другая там — не сомневайтесь.

Эштон широким шагом направился к двери, нащупал ручку — дверь была не заперта — и широко распахнул ее. Он буквально на секунду опередил дворецкого, который, услышав топот копыт у крыльца, поспешил к парадному входу. Глядя, как Эштон прокладывает себе путь, сгибаясь под тяжестью сладкой ноши, обычно невозмутимый Уиллис отступил назад с отвисшей челюстью. Нарушались все годами воспитанные его представления о приличиях.

— Мистер Эш... — голос его сорвался, и он вынужден был откашляться, — мистер Эштон, как хорошо, что вы вернулись, сэр. — Он продолжал еще что-то бессвязно бормотать, когда в складках черного шерстяного плаща мелькнула спутанная прядь рыжих волос. Дворецкий окончательно смешался и лишь молча проводил взглядом хозяина. Столкнувшись с Эштоном на лестнице, Аманда Уингейт, с которой были ее сестра и несколько гостей, была изумлена не менее дворецкого. Не спуская глаз с изящной фигуры, покоящейся на руках внука, и подозрительных рыжих локонов, Аманда приблизилась к Эштону и заговорила:

— Побойся Бога, Эштон! — Она прижала дрожащие руки к груди. — Ты что, снова решил преподнести нам сюрприз и опять привез невесту?

Эштону хотелось побыстрее отнести девушку наверх, но он все же решил, что хоть какое-нибудь объяснение дать надо.

— Вас, гранмаман, не больно-то удивишь, — начал он, обращаясь с ней так, как, бывало, обращалась к ней его мать. — Тем не менее в данном случае...

— Аманда, — едва слышно прошептала тетя Дженнифер, кладя ладонь на руку сестре, — может, не будем сейчас говорить о том, что выкинул Эштон на сей раз. По крайней мере, при гостях.

Аманда удержалась от вопроса, уже готового сорваться с губ, однако же была явно растеряна и обеспокоена. По тому, как недвижно лежала на руках у Эштона девушка, она поняла, что та, скорее всего, крепко спит и что Эштон несет невесту в свою спальню. Было очевидно, что внук хочет поскорее окончить разговор. Она уже готова была отступить в сторону, как плащ немного соскользнул и из-под шелковой накидки показалось бледное лицо. «Какая милая», — подумала она, ничуть не удивляясь, что Эштон нашел такую красивую жену. Плащ сполз еще немного, и тут глаза Аманды широко раскрылись: на девушке почти ничего не было. Она закончила свое рассуждение неожиданно для себя самой: «Ну разве можно так одеваться?»

Аманда огляделась, стараясь понять, видел ли кто еще эту картину, и была чрезвычайно встревожена, заметив негодующие любопытные взгляды нескольких почтенных матрон. Сначала прошелестел легкий шепоток, а потом гости стали шушукаться громче и громче. Все время звучали слова: «девушка» и «нижняя рубашка».

— Гранмаман, это совсем не то, что вы думаете, — прошептал Эштон, желая развеять ее страхи.

— Ах, вот как? В таком случае это что-то такое, чего мне уж точно не вынести, — простонала Аманда.

Тетя Дженнифер постаралась подбодрить сестру:

— Не забывай, Аманда, папа всегда говорил, что перед лицом опасности надо сохранять ясную голову.

Тут вперед выскочил какой-то мужчина и, подхватив лишь обрывок разговора, дружески похлопал Эштона по плечу:

— А ну-ка, Эштон, дай посмотреть на твою новую невесту. Вообще-то давно уже пора забыть ту историю и еще раз жениться.

— Невеста! — послышался чей-то визгливый голос из соседней комнаты. — Жена! — В толпе гостей произошло некоторое замешательство; это какая-то женщина энергично пробивала себе путь к центру событий. — Что здесь такое происходит? А ну-ка, дорогу!

Тут даже тетя Дженнифер не выдержала и, теряя свое обычное хладнокровие, пробормотала:

— Вот такие положения и имел в виду папа...

Это была высокая стройная брюнетка. Пробившись вперед, она вызывающе подбоченилась и принялась разглядывать вновь прибывших. Взгляд темных глаз Марелды Руссе упал на мокрые растрепавшиеся рыжие волосы незнакомки, а затем в ужасе застыл на брюках Эштона, сплошь заляпанных грязью. Едва выговаривая слова, Марелда попыталась взять себя в руки:

— Эштон, что все это значит? Похоже, ты гонялся за этой девицей по болоту. Ты что, действительно привез нам новую жену?

Это нападение привело Эштона в некоторое смущение, однако же он не собирался исповедоваться перед столь многочисленной публикой. Единственное, чего он хотел, — чтобы все поняли, в каком состоянии находится девушка.

— Марелда, дело в том, что моя коляска чуть не перевернулась, а девушка вылетела из седла.

— Она что, ехала верхом в нижней рубашке? В такое время? — вскричала Марелда. — И ты хочешь, чтобы мы поверили этой чепухе?

Эштон почувствовал, как у него на скулах вздуваются желваки. Марелда Руссе всегда много чего позволяла себе, но впервые она подвергает сомнению его слова, да еще в его собственном доме и при гостях.

— Сейчас у меня нет времени на подробный рассказ, — отрывисто бросил он. — Девушке нужна помощь. Позвольте мне, пожалуйста, пройти.

Марелда открыла было рот, готовая разразиться обвинительной речью, но при виде его посуровевшего лица остановилась и отступила в сторону, чувствуя, что он вот-вот взорвется от гнева. Она знала, как опасно раздражать Эштона Уингейта.

Аманда была недовольна собою — как можно так распускаться и открыто демонстрировать людям свои переживания? Она поспешила взять себя в руки.

— Розовая комната в восточном крыле свободна, Эштон. Я пошлю за Уиллабелл. — Аманда махнула рукой молодой негритянке, которая с любопытством наблюдала с балюстрады за происходящим.

— Эй, Луэлла Мэй, живо приведи комнату в порядок.

— Слушаю, миссис Аманда. — И девушка кинулась выполнять приказание.

Оставив позади невнятный шум голосов, Эштон широко зашагал по тянущейся вдоль стены лестнице на второй этаж. Три года назад он мечтал о моменте, когда по этой самой лестнице взлетит наверх, к себе в спальню, с юной невестой на руках. И вот он здесь, прижимает к груди женщину, может быть, Лирин. Будь она в сознании, он бы разом разрешил свои сомнения, и ушло бы это одиночество, что мучило его на протяжении последних трех лет, начиная с той трагической ночи на реке.

Добравшись до комнаты для гостей, он обнаружил там Луэллу Мэй, застилавшую постель. Девушка быстро провела тонкой рукой по белоснежным простыням и, уже выходя, сказала:

— Вы только не волнуйтесь, сэр, мистер Эштон. Сейчас придет мама, а уж она все знает про то, как лечить.

Не обращая на нее внимания, Эштон опустил свою ношу на кровать. Подойдя к ночному столику, он бросил мокрую одежду в таз и начал мягко оттирать грязь с безжизненных щек. Потом прибавил свет в лампе и принялся разглядывать овальное лицо, пытаясь все же докопаться до правды. Его взгляд медленно скользил по лицу: прямая линия носа, мягкие, побелевшие сейчас губы. Над бровью растекся большой синяк, но во всем остальном мягкая, бледная кожа была совершенно безукоризненной. Над густыми черными ресницами изящными арками изгибались темные брови и, если это была действительно его жена, глаза должны были быть глубокого изумрудного цвета, напоминающего молодую трепещущую на ветру листву. В густых волосах застряли колючки, комья грязи и гнилые листья, но все это не могло скрыть их золотистого оттенка. Она в точности соответствовала образу, который он все это время так крепко хранил в памяти. Это должна быть его жена!

— Лирин! — с надеждой выдохнул он. Сколько же времени он не позволял себе произносить этого имени? А может, и сейчас он напрасно вот уже второй раз за нынешний вечер его произносит?

В комнату вошла высокая пышнотелая женщина.

— Эй, ты, живо сбегай за ночной рубашкой, как сказала миссис Аманда, да воды горячей принеси. Я помою эту леди.

Луэлла Мэй убежала, а ее мать подошла к кровати и внимательно посмотрела на кровоподтек над бровью. Эштон, до боли сжав кулаки, наблюдал за ней.

— Ну, что скажешь, Уиллабелл? — встревоженно спросил он. — С ней все будет в порядке?

От экономки не укрылось его волнение, но она даже головы не повернула — как раз в этот момент она приподнимала веко девушки.

— Да не беспокойтесь вы, сэр. С Божьей помощью эта леди через пару дней танцевать на балу будет.

— А ты откуда знаешь?

Уиллабелл скорбно склонила покрытую платком голову.

— Ну, сэр, я не доктор. Вы лучше его спросите.

— Проклятье! — прорычал Эштон и принялся мерить комнату шагами из угла в угол.

Экономка с удивлением следила за ним. «Тут, должно быть, что-то кроется, — подумала она. — Если на поверхности волнение, значит, наверняка что-то случилось на глубине». Когда он остановился у кровати, она была в этом совершенно уверена.

— Так что, пока не появится доктор Пейдж, ничего не делать?

— Да нет, сэр, — торжественно ответствовала негритянка. — Я искупаю ее и приведу в порядок, и вам бы лучше сделать то же самое. — Она стойко выдержала его гневный взгляд, зная, что советует мудрую вещь.

Эштон неохотно согласился, не найдя, что возразить. Перебросив пальто через плечо, он двинулся к двери, но в последний момент остановился и бросил взгляд на девушку. Она лежала совершенно неподвижно, и это наполнило его ледяным страхом. — Позаботься о ней, Уиллабелл.

— Да, сэр, разумеется, сэр! — Та прижала руки к груди. — Вы только не беспокойтесь.

Эштон закрыл за собой дверь и медленно пошел по коридору. Остановившись на минуту на верхней балюстраде, он облокотился о перила и задумчиво склонил голову, пытаясь найти ответ на мучившие его вопросы. Он знал, что только чудом Лирин, упав тогда в воду, могла бы достичь берега, но, если это ей все же удалось, отчего она все это время не давала о себе знать? «Русалка» оставалась на мели, пока ее не починили, и все это время его люди обшаривали реку на несколько миль в обе стороны, но ничего не нашли. Если она не утонула, отчего все эти три года даже не попыталась отыскать его?

Не найдя сколько-нибудь убедительного объяснения, он склонил голову на плечо, чтобы унять боль в шее. Пытаясь загнать тяжелые сомнения поглубже, он нарочно сосредоточился на окружающих его предметах. Он построил особняк, когда обзавелся деньгами, и теперь гадал, как бы отнеслась к нему Лирин, понравился бы он ей, как другим, или она сочла бы, что с отцовским поместьем в Англии ничто не сравнится?

Его взгляд медленно скользил по светлому мрамору, которым был покрыт пол на нижнем этаже, медленно поднимался к окрашенным в мягкие тона стенам. Он замечал вещи, на которые давно привык не обращать внимания, и вспоминал события, о которых давно и думать забыл. Высоко над круговой балюстрадой с оштукатуренного потолка свисала хрустальная люстра, и в колеблющемся свете ее завитки и подвески отбрасывали на потолок самые причудливые тени. Никаких следов вторжения в дом какого-то пьянчужки, который, воспользовавшись отсутствием Эштона, стал угрожать слугам и с помощью железного прута крушить все направо и налево, теперь не осталось. Тогда именно Аманда заставила этого типа убраться вон, наведя на него заряженное ружье. Вернувшись, Эштон строго-настрого распорядился, чтобы все последствия вторжения этого любителя повеселиться были ликвидированы и дому возвратили прежний вид. Потом он разыскал этого подлеца, из-за которого пострадал особняк, и предъявил ему счет. А чтобы уж до конца поквитаться, Эштон прихватил одного из своих людей и они преподнесли этому дураку и мерзавцу, а также полудюжине его приятелей хороший урок: пусть отныне предаются своим забавам в прибрежных лачугах, где живут, а то придется худо, тем более если имеешь дело с такими людьми, как Эштон Уингейт и его верный чернокожий слуга Джадд Барнум.

Эштон задумчиво прошагал в свои апартаменты. Страхи не покидали его. Он совершенно механически разделся, бросил одежду в угол, умылся, побрился, надел новый костюм. Затем вернулся в комнату для гостей. Уиллабелл деликатно выпроводила его — она, мол, еще занимается с девушкой, и Эштон неохотно пошел вниз по лестнице. Войдя в гостиную, он увидел целую гамму разнообразных выражений на лицах гостей.

— Ну, расскажите же нам о ней, Эштон.

— Кто это?

— Где вы ее нашли?

— Она из этих краев?

— Что она делала ночью в лесу?

— Правда, что на ней была только ночная рубашка?

Вопросы сыпались на него, как из рога изобилия. Он поднял руку, взывая к милосердию, и криво улыбнулся.

— Прошу вас, господа. Я же не волшебник. Как зовут ее, я пока не знаю. Она не из этих краев и, судя по всему, никому здесь не известна. Объяснить, почему она оказалась ночью в лесу в одной ночной рубашке, затруднительно. Впрочем, в тех местах было что-то вроде пожара, и, может, она просто выбежала из горящего дома. Единственное, что я могу сказать с полной определенностью, так это то, что был совершенно поражен, когда она вдруг возникла перед моим экипажем.

— Я слышал, Эштон, она настоящая красотка. Везет же тебе всегда.

Везет! Его внутренне передернуло. Да, никто и представить не может, что он, потеряв любимую, теперь, возможно, нашел ее... и едва сам не погубил.

— Ну, везет или не везет — будем говорить, если она выкарабкается из этой истории.

— Это верно, — согласился пожилой господин. — Если с ней что-нибудь серьезное, весь этот кошачий концерт, который здесь устроили, нам еще отольется.

Марелда смотрела на Эштона из противоположного конца комнаты, оскорбленная тем, что он сразу не подошел к ней. Она уже обдумала несколько вариантов, как выразить ему свое неудовольствие. Можно, допустим, некоторое время просто не замечать его. Но ведь он сам ее не замечает, следовательно, такая стратегия не подходит. Будь это кто-нибудь другой, она бы просто накинула пальто и ушла, но Эштон такой привлекательный мужчина... Просто потрясающий. Даже в нынешнем виде, который никак не назовешь изысканным, от него глаз не отвести, и ей вовсе не хотелось рвать ту тонкую ниточку, которая протянулась было между ними. Может, лучше выбрать более прямой способ действия? В конце концов, прямота уже не раз приносила ей немалый успех. И Марелда двинулась в сторону хозяина дома с такой решительностью, будто возглавляла целый отряд всадников. Она провела немало часов, отрабатывая различные оттенки выражения неудовольствия, и теперь демонстрировала результаты своих тренировок.

— Мне бы следовало поругать вас, Эштон, за столь экстравагантное появление сегодня вечером.

Гости начали поспешно откланиваться. Они явно считали, что эта сцена закончится легкой перепалкой, а затем примирением любовников, а Эштон от души забавлялся, глядя, как она старается представить себя его избранницей. Все же следует признать, что, овдовев, он слишком легкомысленно принимал знаки ее внимания и частые визиты. Такое поведение могло породить нежелательные слухи.

— Прошу прощения, Марелда, это получилось совершенно нечаянно.

Марелда слегка повернула голову, чтобы он полюбовался ее профилем. Она знала себе цену, ей самой нравились собственные глаза, блестевшие, словно черный шелк, и волосы, черные, как вороново крыло.

— Да, я понимаю, вы здесь ни при чем, она сама возникла на вашем пути, но вы всегда производите такое впечатление на женщин... — Тут у нее мелькнула некая мысль, и она с надеждой спросила: — А может, это еще ребенок? Она такая маленькая...

Эштон медленно покачал головой:

— Да нет, далеко уже не ребенок.

— Ну да, кому же знать, как не вам, — она голосом подчеркнула свое неудовольствие, — вы ведь видели ее в ночной рубашке. Уж она-то знала, как привлечь ваше внимание.

В ответ Марелда получила лишь беглый взгляд, в котором явно мелькнула лукавая искорка. Он определенно смеется над ней, но ничего поделать она не могла: ревность уже впилась в нее своими когтями и не ослабляла хватку. Наконец он снизошел до легкого пожатия плечами.

— Вообще-то на ней был плащ.

— Но под ним — только ночная рубашка!

— Как вам будет угодно, Марелда, — саркастически заметил Эштон. — Так или иначе, это был несчастный случай.

— Ну разумеется, — усмехнулась Марелда. — Только она специально дождалась появления именно вашего экипажа, чтобы налететь на него.

— Полагаю, доктор Пейдж не замедлит разрешить все сомнения касательно ее состояния.

Позади них послышался сдавленный смешок, и, обернувшись, они обнаружили, что имеют слушателя в лице Хорэса Тича, приземистого человечка, карие водянистые глаза которого готовы были, казалось, в любой момент наполниться слезами. На сей раз он воспользовался этой особенностью, сообщив при этом следующую неприятную новость:

— Док не приедет.

Эштон знал, что этот надоедливый тип всегда вмешивается в чужие дела. Аманда пригласила его только из дружеских чувств к его сестре, женщине, которой благодаря здравому смыслу и образу жизни удалось, несмотря на все усилия брата, сохранить в целости семейное наследство и плантацию. Хорэс явно не обладал этими качествами. Вот уж кого Эштону хотелось видеть сегодня меньше всего.

— Док отправился к Уилкинсам, — заявил Хорэс. — У них там новый щенок должен появиться, а в прошлый раз у хозяйки роды были трудные, и док решил не рисковать. Только, может, лучше бы ему и вовсе не родиться — еще один лишний рот будет, а дела у них совсем не блестящие.

Эштон кисло улыбнулся.

— Жаль, что рядом не нашлось такого же благоразумного человека, когда вы появились на свет, Тич. Тогда весь Натчез выглядел бы по-иному.

Хорэс густо покраснел и воинственно набычился, явно выражая возмущение.

— Вы бы лучше попридержали язык, Эштон, — почти выкрикнул он. — Не забывайте, часть хлопка, который вы везли на своем судне, принадлежала мне.

Эштон презрительно рассмеялся.

— Я веду дела с вашей сестрой, Хорэс, и приношу ей прибыль большую, чем любой другой пароход на этой реке. Но если она недовольна, я всегда найду другого компаньона.

— И не думайте, Эштон, — присоединилась к беседе Корисса Тич. Когда речь шла о делах, она всегда вела себя не по-женски прямо.

— Хорэс, может, не знает, но мне-то известно, где я больше всего получаю за свой урожай. — Она мрачно посмотрела на побагровевшее лицо брата.

Хорэс безошибочно уловил во взгляде ее карих глаз презрение и насмешку. Задыхаясь от возмущения, он горделиво удалился, шепча проклятия и угрозы. Пожав плечами, Корисса молча извинилась перед Эштоном и последовала за братом, зная, что его возмущение скоро перейдет в жалобы на собственную судьбу. Иногда она задавалась вопросом: к чему могут в конце концов привести его приступы меланхолии?

Слуга с шампанским на подносе стоял за спиной у Эштона и тот почел за благо выпить немного, чтобы остудить раздражение. Он взял с подноса два бокала и один протянул Марелде. Она молча чокнулась с ним, и у нее сильно забилось сердце — очень уж хорош он собой. Черты лица у Эштона были тонкие и Правильные, на ветру и солнце кожа слегка обветрилась и покрылась бронзовым загаром. Губы его порой растягивались в мягкую улыбку, порой сжимались строго и решительно. Если не считать туманного взгляда его зеленовато-карих с поволокой глаз, наиболее примечательной чертой облика Эштона Марелде казались его скулы. Четко очерченные, они были туго обтянуты кожей, в моменты раздражения и гнева скулы обозначались резче.

Улыбнувшись, она дотронулась до его тонких пальцев.

— Добро пожаловать домой, милый. Я соскучилась. Мне ужасно тебя не хватало.

Опустив густые ресницы, он посмотрел, как лопаются пузырьки в бокале с шампанским. Все мысли его были с Лирин, и он долго молчал, прежде чем ответить:

— Домой всегда хорошо возвращаться.

Марелда просунула палец в петлю его пиджака и, дотронувшись до Эштона, ощутила странное волнение в собственной груди.

— Я всегда волнуюсь, когда ты отправляешься в Новый Орлеан, Эштон, — тихо проговорила она. — Ты возвращаешься оттуда каким-то другим, немного сумасшедшим, что ли. Отчего нельзя оставаться дома и заниматься, как все, своей плантацией?

— Джадд — отличный надсмотрщик, Марелда, — заявил Эштон, — и я всегда со спокойным сердцем оставляю плантацию на него, когда отправляюсь на поиски новых рынков сбыта своей продукции.

— Да уж, на Джадда Барнума ты полагаешься целиком. Между прочим, ты единственный в этих краях плантатор, который держит надсмотрщиком черномазого.

— Позволь тебе напомнить, Марелда, что в этих же самых краях меня считают одним из самых преуспевающих. Джадд доказал, что на него и его суждения можно полагаться.

Но Марелда была не из тех, кто легко отступает.

— Просто мне кажется, что белый надсмотрщик на его месте заставил бы твоих черномазых трудиться прилежнее.

— Не надо заблуждаться, Марелда. Джадд заставляет их работать как следует, но смотрит также, чтобы их досыта кормили и давали хорошенько отдохнуть. Если иметь в виду, что Бель Шен процветает, не вижу никаких причин менять что-либо в управлении плантацией. А теперь, — Эштон отступил на шаг и поклонился, — прошу меня извинить. Мне кажется, Лэтем только что возвратился, и я хочу услышать, что он мне скажет.

Марелда сделала было движение удержать его, но он быстро повернулся на каблуках и вышел. Она вздохнула, глядя ему вслед. Порой ее приводила в изумление способность Эштона вдохнуть в других жизнь одним фактом своего присутствия, это особенно чувствовалось, когда он уходил, — вместе с ним уходил и душевный подъем.

Эштон вошел в кухню одновременно с мальчишкой, прибежавшим из конюшни. Тяжело дыша, он сказал, что доктор сможет быть только к утру, однако же по иным причинам, нежели предполагалось.

— Сгорела психушка, мистер Эштон, — сказал парень. — Совсем сгорела, одни угольки остались. Только кухонька стоит. Ей-богу, я собственными глазами все видел — я там и доктора нашел.

— Сумасшедший дом! — выдохнула Аманда, которая за минуту до того вошла в кухню вместе с сестрой. — Но это же ужасно!

— Доктор велел сказать, что он ухаживает за ранеными, потому не может прийти, — продолжал Лэтем. — Кто-то там вообще сгорел, но большинство вроде выкарабкалось.

— Большинство? — переспросил Эштон.

Лэтем пожал плечами.

— Ну эти, психи, кто-то выскочил из дома, а кто-то сгорел. Там еще не всех сосчитали, мистер Эштон.

— Ты объяснил доктору Пейджу, что он нам срочно нужен? — спросил Эштон.

— Так точно, сэр!

Эштон обратился к кухарке, которая возилась у плиты:

— У тебя найдется чем-нибудь покормить этого малого, Берта?

Старуха ухмыльнулась и показала на стол со всякой снедью:

— Да тут полно всего, мистер Эштон.

— Ты слышал, Лэтем? — Эштон кивнул на это изобилие. — Давай, действуй!

— Спасибо, сэр! — радостно откликнулся Лэтем. Ему не терпелось получить свой приз, и, схватив тарелку, он пошел вокруг стола, то и дело останавливаясь и накладывая себе всякие вкусные вещи.

Эштон стоял у камина и хмуро смотрел на ровно горящее пламя. Он думал о скверной новости, которую принес мальчишка, и в то же время его смущало странное одеяние Лирин. Сумасшедший дом довольно далеко от города и в то же время совсем рядом с лесом, откуда и вылетела на лошади эта девушка. Если она не была узницей этого дома скорби, а просто направлялась в Бель Шен, то откуда это необычное одеяние и бешеная гонка?

— Бедняги, — произнесла тетя Дженнифер, грустно покачивая головой.

— Надо послать туда завтра побольше еды и одеял, — предложила Аманда. — Может, и некоторые из наших гостей примут в этом участие? Там много всего понадобится.

Тут тете Дженнифер внезапно пришла мысль, и она озабоченно спросила:

— Как ты думаешь, Эштон, может, эта бедная девушка оттуда?

От удивления он резко мотнул головой и, глядя на старуху, никак не мог найти, что бы ответить. На помощь пришла бабушка.

— Откуда такая мысль, Дженнифер?

— Ну потому что кто-то уже говорил, что она выглядит, словно вырвалась из огня, а тут эта новость о пожаре в сумасшедшем доме. Ну да ладно, она сама все объяснит, когда очнется.

— Может, это просто совпадение, — сказала Аманда, — и нечего по этому поводу долго толковать. Наверняка она, бедное дитя, сама все расскажет.

В сознании Эштона отложилось слово «совпадение». Эти два события никак не связаны, убеждал он себя; невозможно поверить, чтобы Лирин оказалась в таком месте. Просто глупо даже думать о такой возможности, глупо давать волю воображению.

Он вернулся в комнату для гостей и на минуту задержался на пороге, привыкая к тусклому свету. В камине горел огонь, мягко освещая комнату, а от свечи на ночном столике падали желтые блики на кровать под балдахином. Лицо девушки было совершенно неподвижно, и его сердце замерло от страха; но тут же он заметил, что грудь ее медленно вздымается, и немного успокоился.

С качалки в дальнем конце комнаты поднялась Уиллабелл.

— Я все ждала, когда вы вернетесь.

— Ну, как она тут? — спросил Эштон, приближаясь к постели.

Негритянка подошла к нему.

— Она все еще не очнулась, сэр, но, похоже, ей лучше. Она, конечно, вся изранена, а на спине у нее странный рубец, будто ее кто ударил. — Уиллабелл погладила тонкую руку, лежащую на одеяле. — Луэлла Мэй помогла Мне вымыть ей голову, волосы мы высушили, а потом я ее помыла и надела чистую рубашку. Теперь она в тепле и в чистоте, и уже от этого ей хорошо.

— Мне хотелось бы остаться с ней наедине, — пробормотал Эштон.

Уиллабелл удивленно посмотрела на него. Его взгляд не располагал к расспросам, но она немного задержалась. Он так страдал после смерти жены, что верная служанка боялась, как бы этот случай не доконал его.

— Тут заходила миссис Аманда, она считает, не надо вам тут оставаться с совершенно незнакомой дамой.

— Мне надо с ней поговорить.

Этот лаконичный ответ пресек дальнейшие попытки проникнуть к нему в душу, и Уиллабелл двинулась к выходу, но все же у порога остановилась и сказала напоследок:

— Я хочу, чтобы вы знали, сэр: мисс Марелда собиралась провести здесь ночь.

Эштон тяжело и разочарованно вздохнул. Одна ночь еще куда ни шло, но ведь Марелда будет торчать здесь до тех пор, пока не добьется своего.

— Если вам что будет нужно, сэр, я здесь, рядом, — проговорила Уиллабелл и закрыла за собой дверь.

Как только ее шаги замерли в коридоре, Эштон вернулся к кровати. Жадно оглядывая мягкие контуры лежащего на ней тела, Эштон почувствовал, как в груди его нарастает боль одиночества. Она лежала на спине, рыжие волосы разметались по подушке. Он протянул руку и прикоснулся к руке девушки. Кожа была нежная и мягкая, ногти длинные и ухоженные, как у Лирин. Он вспомнил: как-то вечером, на «Русалке», он просматривал в каюте бумаги, а она склонилась у него над плечом и принялась щекотать длинными пальцами его обнаженную грудь. Продолжая заигрывать, она слегка прикусила ему ухо и прижалась едва прикрытой грудью к спине. После всего этого разные там счета и колонки цифр явно утратили свою значимость.

Он отдавался свободному и естественному течению воспоминаний, и напряжение немного спало. Он опустился на край постели, вспоминая одно утро в гостиничном номере, когда сквозь неплотно сдвинутые шторы пробилось яркое солнце и осветило постель, где они с молодой женой лежали, сплетенные в тугом объятии. Исходивший от нее жасминовый запах кружил голову. Молочно-белая грудь, нежная кожа, стройные формы — все это так возбуждало, что, не в силах сопротивляться долее вспыхнувшему желанию, он потянулся к ней, и все его существо исполнилось блаженства — его подарила ему женитьба. Если бы только можно было утолить такую глубокую и всепоглощающую любовь. Интимная близость с ней — это чистый восторг, и, хотя в любовных приключениях у Эштона недостатка не было, до встречи с Лирин он не знал, что такое настоящая любовь.

Скрипнула открывающаяся дверь. Это вернуло Эштона к действительности. Он обернулся и увидел Марелду.

— Эштон? Эштон, ты здесь? — тихо окликнула она и увидела, как он поднимается с кровати. — Ага, вот ты. А то уж я думала, что попала не в ту комнату. Никого не видно... — Она помолчала, давая ему привыкнуть к своему присутствию, а затем, бросив беглый недобрый взгляд на девушку, укоризненно посмотрела на Эштона. — Пожалуй, негоже тебе оставаться здесь одному, а, Эштон? Это не вполне прилично.

— Не стоит волноваться, Марелда, — иронично отозвался он. — Я вовсе не собирался воспользоваться ее беспомощным состоянием.

Марелду задел его сарказм.

— Ты же знаешь, как здесь любят посплетничать. Да ты до самого Виксберга притчей во языцех будешь, если, конечно, это станет известно.

— Что станет известно? — Эштон улыбнулся уголками губ. — Что я здесь был один с женщиной, находящейся в бессознательном состоянии, которая является моей... — Он удержал готовое сорваться с губ слово. Как можно делать такие заявления, когда еще так много неясного? И все же сказано было уже слишком много. Он знал, что Марелда не даст ему теперь покоя, пока он не закончит начатую фразу.

— Твоей что? — Марелда едва не сорвалась на крик. — Кем тебе приходится эта потаскушка? — Под его холодным взглядом она распалялась все больше. — Говори, я хочу это знать, черт побери!

Эштон пересек комнату, плотно прикрыл дверь так, чтобы никто их не мог услышать, и повернулся к Марелде.

— Сядь-ка лучше, — спокойно произнес он. — Наверное, тебе не понравится то, что ты услышишь.

— Говори! — закричала она.

— Мне кажется, что эта дама, — он улыбнулся, словно извиняясь, — моя жена.

Во второй раз на протяжении вечера Марелда едва не грохнулась в обморок.

— Твоя жена! — Ей даже пришлось схватиться за спинку стула, чтобы не упасть. Она взяла себя в руки и продолжала уже более спокойным голосом, хотя напряжение все еще чувствовалось: — Но ведь ты сказал, что во второй раз ты не женился.

— Так оно и есть.

Она была совершенно растеряна.

— Тогда что же ты имеешь в виду?

— Я имею в виду, что эта женщина, — сказал он, указывая на кровать, — моя первая жена, Лирин.

— Но ведь... ведь ты говорил, что она утонула, — Марелда была совершенно сбита с толку.

— Да, я так думал до тех пор, пока не взглянул в лицо этой женщине.

Марелда посмотрела на него долгим пристальным взглядом. Затем она подошла к кровати, подняла свечу и приблизила к подушке, чтобы получше рассмотреть лицо девушки. При виде красивой соперницы глаза ее вспыхнули, затем сузились от гнева и ревности. Будь Марелда здесь одна, она бы, пожалуй, добавила еще пару синяков к уже имеющимся, ибо эта женщина успела причинить ей немало боли и страданий. Но впрямь ли это та самая женщина?

Понимая, что Эштон скорее строит гипотезу, чем утверждает факт, она решила до конца использовать эту нерешительность.

— Да нет же, конечно, ты ошибаешься, Эштон. Твоя жена погибла три года назад. Ты ведь сам говорил, что она упала за борт и ты не смог прийти ей на помощь, потому что был ранен. Какое же поразительное совпадение должно было произойти, чтобы эта женщина действительно оказалась твоей женой! Ты должен признать, что само предположение, что Лирин может появиться в Натчезе, а затем случайно врезаться на лошади в твой экипаж, слишком абсурдно, чтобы принимать его всерьез. Кто-то где-то придумал этот дьявольский план, чтобы заставить тебя поверить, что это Лирин, и выполнить любую ее просьбу. Да я больше чем уверена, что эта крошка, кто бы она ни была, слышит каждое слово. — Марелда презрительно посмотрела на неподвижное тело. — Но в таком случае она должна быть очень одаренной актрисой, либо... либо ты с самого начала посвящен во всю интригу.

— Марелда, — кратко сказал Эштон, — это Лирин.

— Нет! — выкрикнула она, резко взмахнув сжатой в кулак рукой. — Это просто какая-то шлюха, которая хочет выманить у тебя деньги.

— Марелда! — Голос его посуровел. — Лирин совершенно не нужны мои деньги. Ее отец — богатый английский торговец, и к тому же у нее есть свои владения в Новом Орлеане и Билокси — родичи оставили.

— Да ну же, Эштон, взгляни на вещи здраво. — Марелда решила переменить тактику. Она подошла к нему и попыталась обнять, но он нетерпеливо оттолкнул ее. Она проглотила рыдание, но слезы покатились у нее по щекам. — Насколько ты, Эштон, уверен, что это Лирин, настолько я убеждена, что нет. Если это она, отчего о ней ничего не было слышно эти три года? И это, по-твоему, можно назвать супружеской верностью?

— Не стоит пока говорить об этом, — кратко ответил он. — Вот очнется она, тогда все и выяснится.

— Ничего не выяснится, Эштон. Она наверняка будет убеждать тебя, что ты ее муж, но это ложь, нужная только для того, чтобы заполучить твои денежки.

— Лирин я узнаю при любых обстоятельствах.

Марелда театрально выпрямилась — одна против всего мира. Она и впрямь решила драться до конца, и следовало обдумать способ действия.

— Ладно, Эштон, оставляю тебя... с ней. Я пойду к себе, но спать не буду. Помни, Эштон, я люблю тебя.

Мученик, героически принимающий судьбу, не смог бы держать голову так же высоко, как Марелда. Возникла краткая, но многозначительная пауза, когда она на пороге остановилась, как бы давая Эштону возможность одуматься. И тут же захлопнула дверь с грохотом, эхо которого наверняка разнеслось по всему дому. Эштон представил, как она грациозно скользит по холлу, направляясь к себе в комнату. Наверное, сейчас послышится еще один удар. Разочарован он не был. Действительно, раздался стук, который донесся до самых отдаленных уголков дома. В холле послышались озабоченные женские голоса. Эштон поднял голову, в этот момент дверь распахнулась, и на пороге появились, едва переводя дыхание, две пожилые дамы. Эштон с трудом подавил улыбку.

— Помилосердствуй, Эштон, — воскликнула бабушка. — Что это с тобой? Ты что, решил все двери в доме выломать?

— Ну же, Аманда, не надо так волноваться, — попыталась ее успокоить тетя Дженнифер. — Ты же понимаешь, как нервничает Эштон из-за девушки. А тут еще доктора Пейджа нет. — Она посмотрела на внучатого племянника, ожидая поддержки. — Верно, милый?

Но Аманду было не так просто сбить с толку.

— Мне бы следовало умолить его не отправляться в новое путешествие, — затараторила она. — В Новом Орлеане с ним всегда что-нибудь случается. Это просто злой рок.

— Гранмаман, прошу вас, успокойтесь, — ласково сказал Эштон. — Мне надо сказать вам одну важную вещь.

Она подозрительно посмотрела на внука.

— Сначала объясни, зачем ты так хлопал дверьми, и уж тогда, если твое объяснение покажется мне убедительным, я буду готова выслушать все остальное.

Эштон усмехнулся и ласково обнял бабушку за плечи.

— Вы поверите мне, если я скажу, что это не я, а Марелда?

— Марелда? — Аманда была явно обескуражена. — Но почему?

— Потому что я сказал, что раненая — Лирин...

— Лирин? Твоя жена Лирин? — растерянно проговорила Аманда. — Но, Эштон, ведь... она умерла.

— Она утонула, дорогой. — Тетя Дженнифер погладила его по руке, уверенная, что в его голове что-то неладно.

— Нет, она здесь. И живая! Не могу объяснить, как ей удалось тогда выплыть, но она здесь! — настаивал он. — В этой самой комнате!

Обе женщины сомнамбулически проследовали к кровати. Тетя Дженнифер взяла свечу с ночного столика и поднесла ее к самому лицу изучаемого объекта.

— Она симпатичная, — заметила тетя Дженнифер.

— Красавица, — обеспокоенно поправила ее Аманда. Она взяла себя в руки, решив, что перед лицом разворачивающихся событий следует сохранять хладнокровие. Эштон так сильно страдает, ничего удивительного в том, что он принял за свою возлюбленную жену совсем другую женщину, тем более что определенное сходство действительно есть. Где доказательства того, что все это не просто игра воображения?

Тут ей пришла в голову мысль. В апартаментах Эштона есть писанный маслом портрет Лирин. Может, стоит принести его сюда и сравнить?

Эштон повиновался и почти тотчас же вернулся в комнату для гостей с портретом под мышкой. Даже беглого взгляда на него было довольно, чтобы надежды на то, что Лирин и эта девушка — одно и то же лицо, окрепли.

Пока его не было, сестры расставили вокруг подушки несколько свечей и очистили фитили от нагара, чтобы света было как можно больше. Тетя Дженнифер прислонила портрет к изголовью кровати и погрузилась вместе с сестрой в созерцание. Девушка на портрете была в желтом платье, светло-коричневые локоны были повязаны лентой того же цвета. Даже на плоском холсте было видно, сколько жизни в ее изумрудных глазах. И все же, несмотря на все сходство, чего-то девушке, лежавшей на кровати, по сравнению с девушкой на портрете не хватало.

— Художник, похоже, передал внутреннее тепло своей героини, — заметила Аманда, — но если это Лирин, то портрет далек от оригинала. На нем она не такая утонченная и красивая.

Эштон вгляделся в портрет попристальнее, но никаких особых различий заметить не смог, разве только в мелочах, что следовало отнести на счет художника. Тетя Дженнифер, казалось, услышала его мысли:

— Ну, Аманда, нельзя же требовать совершенства. Чаще всего лучшее, на что мы можем рассчитывать, это если будет правильно передан цвет глаз и волос.

— Ты ведь получил портрет Лирин уже после того, как она умерла, верно? — начала Аманда допрос с пристрастием и, пока не получила подтверждения, молчания не нарушала. — Но откуда его прислали?

— Его доставили мне согласно завещательному распоряжению ее деда. До его смерти я этот портрет и в глаза не видел, но, насколько я знаю, существует пара. На другом портрете изображена ее сестра Ленора. Оба были переданы судье Кассиди, когда к нему из Англии приехали Сомертоны. Это было незадолго до того, как я познакомился с Лирин.

— Право, жаль, что тебе так и не удалось встретиться с остальными членами семьи, Эштон, — грустно заметила тетя Дженнифер.

— Ну, а мне жаль, что я так и не познакомилась с Лирин, — заявила Аманда. — Не я ли ему повторяла без устали, что его долг — позаботиться о наследниках имени, но в течение долгих лет свобода для Эштона была важнее семьи. А когда он наконец женился, то сделал это в такой спешке, что у меня едва сердце не разорвалось. А после — что после? — Аманда щелкнула пальцами. — Он возвращается домой — раненый и... вдовый...

— Немного терпения, Аманда, — продолжала увещевать тетя Дженнифер. — Эштон не становится моложе, это верно, но ему всего тридцать четыре, так что цветение его вовсе не прошло.

— Может пройти, — фыркнула Аманда. — Он явно думает больше о строительстве империи, чем семьи.

— Дамы, дамы, вы ведь разделываете меня, прямо как жареную курицу, — шутливо запротестовал Эштон. — Пощадите!

— Смотри-ка, он просит пощады. — Бабушка искоса посмотрела на внука, смягчая взгляд улыбкой. — Это мне надо просить пощады.

Проводив гостей — кого домой, кого в отведенные им комнаты, — Эштон запер двери и направился в свои апартаменты. Зажженная лампа освещала ему путь через кабинет и гостиную, а в спальне его встретило веселое потрескивание дров в камине. Уиллис загодя угадал его желание и приготовил горячую ванну в соседней комнате, которая специально для этого была устроена. Эштон разделся и улегся в горячую воду, предаваясь раздумьям. Столбик пепла на сигаре становился все длиннее, и он рассеянно, не отрываясь мыслями от событий прошедшего дня, стряхнул его в фарфоровую пепельницу, стоявшую вместе с хрустальным графином и разного сорта бутылочками на столике возле ванны. Откинувшись назад, Эштон наблюдал за струйкой дыма, лениво тянувшейся к потолку, а в утомленном мозгу мелькали обрывки давно подавляемых воспоминаний. И странным казалось, что теперь они не вызывают никакой боли.

Он отчетливо помнил то утро, когда впервые увидел Лирин. Это было в Новом Орлеане, на улице, где расположены магазины женского платья и украшений. Лирин сопровождала женщина постарше. Она настолько приковала его внимание, что, забыв о деловой встрече, он следовал за ними, наверное, не менее шести кварталов. Она не замечала его до самого магазина дамских шляп, и, лишь остановившись здесь, бросила на него из-под шелкового зонтика кокетливый взгляд: чего, мол, нужно?

К его разочарованию, дуэнья остановилась рядом, не дав ему возможности представиться, и обе дамы вскоре исчезли из поля зрения, не оставив даже малейшей надежды, что удастся свидеться еще раз.

С исчезновением надежды он вспомнил о деловом свидании и окликнул извозчика, который доставил его, куда нужно. Сердечной предстоящая встреча быть не обещала, и он приготовился к жесткому спору, исполненный решимости добиться сатисфакции за ущерб, причиненный захватом парохода и команды. Против его оппонентов было выдвинуто хорошо обоснованное обвинение в организации пиратского налета, правда, спустя короткое время оно было признано ложным.

В доме судьи Кассиди его проводили в кабинет хозяина. Эштон уже было начал, все более распаляясь, излагать почтенному магистру, свою позицию, как из соседней комнаты раздался явно женский возглас. Эштон остановился на полуслове. Он и понятия не имел, что с пожилым магистром жила его внучка из Англии и что эта внучка — та самая юная леди, которая его так задержала сегодня. Однако это было именно так, и, когда девушка ворвалась в комнату, Эштон возблагодарил судьбу за то, что она подарила ему новую встречу с ней. Что касается Лирин, она на мгновенье застыла от изумления, но сказалась ирландская кровь, которую она унаследовала по материнской линии, и, кипя от возмущения, она накинулась на него за столь неподобающее поведение в присутствии представителя закона. Эштон был только рад получить такой отпор. С того самого момента, как он заглянул в обрамленные пушистыми темными ресницами блестящие зеленые глаза Лирин Сомертон, стало ясно, что жизнь без нее утратит для него свою полноту. Теперь, когда появилась возможность посмотреть на нее вблизи, он убедился, что это исключительно красивая молодая женщина. Сверкающие глаза, тонкий нос, мягкая выразительная линия рта — все отличалось таким совершенством, что он глаз не мог отвести. Совершенно заинтригованный, он смотрел на нее так неотрывно, что в конце концов Лирин почувствовала некоторое смущение. Впоследствии она призналась, что никогда еще не видела мужчин, у которых глаза излучали бы такой теплый свет.

Взяв себя в руки, Эштон вежливо извинился перед судьей и подробно разъяснил цель своего визита. Судью Кассиди позабавила реакция Эштона на появление Лирин, и под предлогом того, что ему надо познакомиться с делом в деталях, он пригласил его пообедать с ним. На самом деле, как он потом признался, у него уже тогда возник хитроумный план, и заключался он в том, чтобы хоть одна из его внучек жила поблизости, а не выходила бы замуж, как их мать, за иностранца-англичанина. Поблагодарив за оказанную ему честь, Эштон, всячески сдерживая возбуждение, предложил Лирин руку.


Выходя из ванной, и насухо вытирая свою загорелую мускулистую грудь, Эштон всецело предавался воспоминаниям о Лирин. Он накинул длинный бархатный халат, налил немного виски и, прихватив сигару, вышел на балкон. Прохладный ночной воздух был напоен острым сосновым ароматом, и в самом этом запахе было ощущение дома. Он откинулся на спинку стула, положил ноги на перила и вновь погрузился в воспоминания.


Лирин многое изменила в его жизни. Некогда он и думать не хотел о женитьбе, полагая брак родом смертельного недуга, но теперь сама мысль о том, что скоро придется уехать из Нового Орлеана, оставив ее здесь, приводила его в содрогание. Трудно сказать, когда именно он начал думать о ней как о будущей жене, но, так или иначе, эта мысль, эта надежда довольно быстро овладела им. Когда дело дошло до предложения, он, при всем своем опыте общения с женщинами, запинался и мямлил, страшась к тому же, что она станет настаивать на нормальном продолжительном ухаживании и благословении отца, которое надо еще получить. Но, к его удивлению, она пылко ответила на признание. Он даже испытал некоторую робость, увидев, как зажглись радостью ее глаза и почувствовав, как обвили его шею руки Лирин, и услышав звонкий и радостный возглас: «Да! О, да! Конечно, да!»

Несмотря на обоюдное согласие, предстояло решить некоторые проблемы. В отсутствие отца некому было благословить ее, да даже если бы Роберт Сомертон был здесь, сомнительно, чтобы он дал согласие на этот брак. Лирин непринужденно предложила обратиться к деду. Разумеется, они оба отдавали себе отчет, что рискуют навлечь гнев ее отца. Эштон в шутку пригрозил соблазнить ее и обзавестись ребенком на тот случай, если ее повелителя потребуется убедить в том, что дочери нужен муж.

Вспоминая свою непродолжительную жизнь с Лирин, Эштон отмечал и другие перемены в своем характере. Раньше он никогда не замечал цветов, но, после того как во время прогулки по парку Лирин обратила его внимание на то, какие они красивые, он стал ценить их изящество и аромат. Сколько закатов он наблюдал в своей жизни, мельком отмечая их оттенки, но тот закат, что он и наблюдали вместе из своего номера в гостинице, стал совсем особым событием в его жизни — это был чудесный итог почти идиллического дня, когда ее лицо, смех, мягкий голос наполнили блаженством все его существо.

Эштон поставил стакан на перила и с потухшей сигарой во рту задумчиво вглядывался во тьму, расстилавшуюся за балконом.

Первая неделя после замужества была сплошным восторгом, а потом молодые взошли на борт «Русалки», направляясь в Натчез, чтобы познакомиться с его родней и принести извинения за поспешность своего бракосочетания. После этого они собирались вернуться в Новый Орлеан, куда к этому времени должны уже были прибыть ее отец и сестра. Лирин рассказала мужу об отце. Роберт Сомертон был из тех англичан, что недолюбливают нахальных американцев. Единственное исключение он делал для Дирдры, матери Лирин, которую по-настоящему любил. Поскольку Дирдра отказывалась оставить отца и дом, Роберт согласился осесть в Новом Орлеане и оставался там до внезапной смерти жены. После этого его дочь Ленора обручилась с молодым аристократом откуда-то с островов Карибского моря. Поскольку предстояло познакомиться с женихом в его островном раю, Роберт уступил просьбам младшей дочери и проводил ее в Новый Орлеан, разрешив остаться с дедом, пока они с Ленорой будут заниматься подготовкой к свадьбе.

Уже в начале ухаживания Эштон понял, что самым трудным будет растолковать Роберту Сомертону, что, пока он занимался приготовлениями к свадьбе одной дочери, другая влюбилась в совершенно незнакомого человека и вышла за него замуж. Однако же путешествие в Натчез кончилось трагически, и встреча между отцом Лирин и Эштоном так и не состоялась. Известие о ее смерти достигло Нового Орлеана еще до того, как Эштон оправился от ран и смог поехать туда сам. А к тому времени, когда он оказался там, судья был уже на смертном одре. Эштон узнал, что Сомертоны, торопясь как можно скорее порвать всякие связи с дедом, поспешно отплыли в Англию, не пожелав даже справиться о том, спасся ли от пиратского нападения муж Лирин.

Легкое дуновение ночного ветерка вернуло Эштона к действительности. Он подставил лицо этому порывистому прохладному ветру и почувствовал, как на него падают капли дождя. Холодный порыв всколыхнул его одеяние и коснулся обнаженного тела. Свежесть ветра пробудила в Эштоне воспоминание о той, точно такой же, ночи на реке, когда последний миг жгучего счастья в его жизни, живущий в памяти и поныне, сменился тоскливой болью. Несмотря на то что его лодка, как и многие другие, прочесала реку на много миль в обе стороны, прошло больше недели, прежде чем он смирился с неизбежным. Были найдены полуразложившиеся трупы нескольких пиратов, но увы!.. Ни малейших следов Лирин, ни лоскутка платья, Ни единого клочка одежды. Алчная река поглотила еще одну несчастную жертву, лишь одну из тысяч уже сгнивших в ее равнодушных объятиях, и унесла его Любовь прочь с поверхности планеты, как ни в чем не бывало продолжающей вечный круговорот в своем ленивом и безучастном высокомерии. Мысль о жене преследовала его три долгих года. Теперь с ним была надежда. Завтра солнце взойдет на востоке, и жизнь начнется заново. Лирин вернулась домой.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Она приходила в сознание, медленно возвращаясь в жизнь из небытия. Прежнего существования не было, был только нынешний, неопределенный момент. Ни разум, ни память не играли ни малейшей роли в этом пространстве, где время исчезло. Она была эмбрионом, плавающим во тьме, живущим и дышащим, однако же отделенным от постороннего мира, который существовал независимо от нее, какой-то тонкой пленкой. По ту сторону мерцал легкий свет, соблазняя ее сделать шаг навстречу. Повинуясь естественному инстинкту, ее сознание медленно начинало работать, но, едва оно достигало порога, за которым пробивались первые неясные лучи действительности, в висках принималась пульсировать острая боль. Чтобы избавиться от нее, она резко отступила назад, за эту ускользающую пограничную полосу, стараясь удержаться в пределах безмятежного, безболезненного забвения.

Словно из далекого далека донеслись до нее приглушенные и невнятные слова: «Вы слышите меня?» И еще раз, уже громче: «Мадам, вы слышите меня?»

По мере того как ее против воли вытаскивали наверх, туда, где больно и неуютно, ей становилось все хуже, и она, сопротивляясь, слабо застонала. Она была словно в камере пыток, все тело ныло от боли, будто его пропустили через мясорубку. Все члены одеревенели, и приходилось делать немыслимые усилия, чтобы просто пошевелиться. Она открыла было глаза, но тут же, вскрикнув, заслонила их рукой, отворачиваясь от окна, за которым заходило солнце.

— Задерните-ка кто-нибудь занавески, — распорядился мужчина, сидевший у кровати. — Свет режет ей глаза.

В комнате установился покойный полумрак, глазам больше не было больно. Откинувшись на подушки, она потрогала дрожащей рукой лицо и вздрогнула, нащупав небольшую шишку на лбу. Откуда бы она могла появиться? Вспомнить никак не удавалось. Она прищурилась, и смутная тень, маячившая поблизости, постепенно приобрела очертания пожилого мужчины с седой бородой. Пышные усы тоже были сильно припорошены сединой, а лицо — покрыто морщинами, предательски выдававшими возраст. Однако же прожитые годы не потушили живых искорок в серых глазах мужчины. Сквозь Очки в железной оправе взгляд был нацелен на девушку.

— А я уж было начал думать, что вам не по душе наша компания, юная леди. Если вы ничего не имеете против, меня зовут доктор Пейдж, доктор Пейдж. Меня пригласили сюда, чтобы помочь вам.

Она открыла рот, но из горла вырвались только неясные хриплые звуки. Она провела пересохшим языком по воспаленным губам, и доктор, догадавшись, что ей нужно, протянул руку за стаканом с водой, который услужливо подала негритянка.

Он приподнял девушку за плечи, прижал край стакана к ее губам. Немного утолив ее жажду, доктор бережно опустил девушку на подушку и положил ей на лоб мокрое полотенце. Боль пульсировала уже не так остро, так что девушка смогла открыть глаза и смотреть, не мигая.

— Ну, как вы себя чувствуете? — мягко спросил доктор.

Вместо ответа она нахмурилась и обвела взглядом комнату. Она лежала на большой кровати под балдахином, вся обложенная подушками. По всей внутренней поверхности балдахина были вышиты розы, излучавшие, казалось, шелковисто-алый свет. Стены были расписаны цветами — алыми, бледно-желтыми и ярко-зелеными с вкраплениями светло-коричневых. Шторы — из бледно-розового шелка с бахромой и зелеными кисточками по краям. По всему периметру большой комнаты были расставлены стулья с пестрой обивкой.

Это была чистая и красиво обставленная комната, однако же девушка чувствовала себя все более неуютно — она очутилась как бы в совершенно чужом мире. Все тут было ей незнакомо. Стулья. Посуда. Картины, Даже теплый фланелевый халат, не говоря уж о людях, которые смотрели на нее из разных углов комнаты. Две пожилые женщины стояли у плотно занавешенного окна, а рядом с доктором — внушительных размеров негритянка в белом фартуке и туго накрахмаленной наколке. Неподалеку расположился мужчина, не отрывавший взгляда от камина. Чтобы разглядеть его, ей нужно было бы переменить положение, но все ее мышцы буквально онемели; так что он был виден ей только со спины — темноволосый, в светлой шелковой рубахе и темных брюках в полоску. Почему это, смутно подумалось ей, в отличие от всех остальных, он отворачивается, словно не хочет иметь с ней ничего общего?

В комнату вошла молодая негритянка с подносом, на котором стояли чашка с бульоном и фарфоровый чайный прибор. Доктор Пейдж взял чашку и протянул девушке:

— Выпейте, если получится. Это подбодрит вас.

Взбили подушки, помогли ей устроиться на кровати полусидя, и, потягивая бульон, она вновь обвела взглядом комнату.

— Почему я здесь?

— Вы столкнулись с экипажем, — ответил доктор Пейдж, — и упали с лошади. Вас перенесли сюда.

— А лошадь?

— Очень жаль, мадам, но ее пришлось пристрелить.

— Пристрелить? — Она мучительно попыталась вспомнить, что произошло, но от этой попытки кровь бешено застучала в висках, мешая сосредоточиться. Она прижала к вискам дрожащие пальцы. — Не помню.

— Вы сильно ударились, дорогая. Расслабьтесь, не напрягайтесь. Потом все вспомните.

И вновь она принялась оглядывать комнату, пытаясь обнаружить хоть что-нибудь знакомое.

— Где я?

— Это Бель Шен. — Доктор Пейдж пристально посмотрел на нее и добавил: — Поместье Эштона Уингейта.

— Эштон Уингейт? — Она посмотрела на него широко раскрытыми глазами, ощущая, как напряглись все присутствующие, словно ожидая ее реакции.

Человек в темных брюках помешал золу в камине и наконец повернулся к ней. Еще не успев как следует рассмотреть его, она почувствовала острое беспокойство. Обессиленная, откинулась на подушки и настороженно взглянула на него. Судорожно роясь в памяти, она никак не могла понять причину этого странного беспокойства. Твердый, красиво очерченный профиль должен был, казалось, взволновать ее женское сердце. А получилось наоборот — в груди у нее словно все застыло. Когда он остановился в изножье кровати, пристальный его взгляд словно бы отнял у девушки последние силы, и она, глядя в его глаза с поволокой, едва не выронила из рук чашку с бульоном.

Странная улыбка тронула его губы.

— Я все еще не понимаю, каким чудом ты вернулась ко мне, любовь моя, но безмерно благодарен за это судьбе.

Она растерянно взглянула на него, стараясь понять, кто же из них сошел с ума. Предположение, что он выпил лишнего, она сразу отбросила, ибо на вид мужчина был вполне трезвым, да и вообще, судя по всему, — не пьяница. Он держался свободно и раскованно, как человек, вполне уверенный в себе. Но почему он обращается к ней так, словно они знакомы?

Если до этого у Эштона еще и сохранялись сомнения, теперь, при виде этих глубоких темно-зеленых глаз, они рассеялись. Он знал их — это глаза его жены.

— Я был совершенно потрясен, увидев тебя вчера вечером. Я думал, ты умерла, но вот, три долгих года спустя, ты вдруг возникаешь здесь, и я счастлив, что перестал быть вдовцом.

Выходит, это она сумасшедшая! Скорее всего, так! Если он несет чушь, отчего же все так спокойны? Внезапно содрогнувшись, она замкнулась и попыталась найти такую нишу в собственном сознании, где бы можно было отдохнуть от душевной смуты. Охваченная страхом, что сошла с ума, она задрожала. Боль в висках усилилась и стала невыносимой. Девушка извивалась от боли, обхватив голову руками и плотно зажмурив глаза, чтобы не видеть чужого и чуждого мира.

— Лирин! — Произнесенное кем-то имя глухо отозвалось в ее сознании, а в тоне послышалось нечто среднее между мольбой и приказанием. И все равно никаких воспоминаний не пробудилось, и этот оклик только усилил ее растерянность. Она никак не могла сосредоточиться, найти тот кончик, ухватившись за который, можно будет выбраться из этого смутного лабиринта неведомого и ощутить твердую почву под ногами. Для нее существовал только этот сиюминутный момент, два-три раза после того, как она очнулась, прерванный какими-то вспышками, — больше ничего. Все, что она видела и слышала, приводило ее в замешательство. Комната медленно вращалась вокруг нее. Пытаясь удержать кренящийся набок мир, она широко раскинула руки, но это не помогло, ее подхватил темный бездонный поток.

— Живо! — обернулся доктор Пейдж к Уиллабелл. — Принеси нюхательную соль, она у меня в чемоданчике. — Он жестом остановил Эштона, который двинулся было к постели. — У нее шок, Эштон. Не торопитесь.

Молодой человек остановился и печально понурился: он видел, как она страдает, но помочь ей не мог. Доктор приподнял голову девушки и поднес к ноздрям бутылочку с солью. Глаза у нее открылись, и комната явилась ей в отчетливых, ясных очертаниях. Все обрело форму и рельеф, и она увидела своего мучителя. Он до боли в суставах вцепился в спинку кровати, словно это ему было плохо. Обессиленная, она снова откинулась на подушку, не заметив даже, что с нее соскользнуло шелковое одеяло в кружевном пододеяльнике. Вся покрывшись испариной, она с наслаждением ощущала прохладу, проникавшую сквозь легкую ткань халата, но тут заметила пристальный взгляд мужчины и поняла, что скромности ее одеянию явно не хватает. Халат облепил ее влажную кожу, подчеркивая очертания фигуры. Она вспыхнула. Этот мошенник, кажется, еще и преследовать ее собирается — так и ест глазами. Натягивая одеяло, она повернула голову и спросила хриплым шепотом:

— Нельзя ли попить чего-нибудь?

— Ну, разумеется, дитя мое. — Доктор Пейдж потянулся за стаканом.

Вежливо отклонив его помощь, она сама взяла стакан дрожащей рукой и, отпивая из него маленькими глотками, вновь пристально посмотрела на мужчину у изножья кровати. Он был высок, широкоплеч, строен. Элегантная шелковая рубашка обтягивала сильную грудь, а узкие брюки подчеркивали длинные мускулистые бедра. Он был не худ и не тучен, имел фигуру настоящего атлета. Ему явно было чем гордиться.

Она возвратила стакан доктору и, решившись наконец разобраться в происходящем, робко спросила:

— А я что, с кем-нибудь здесь знакома?

У доктора Пейджа рот открылся от изумления. Взглянув на Эштона, он убедился, что человек, считающий себя мужем этой дамы, вполне разделяет его удивление. Эштон был совершенно сбит с толку. Ведь он не сомневался, что это Лирин, его возлюбленная жена. Он голову готов был дать на отсечение, что это она.

— Так ты не Лирин?

Она слегка вскинула брови и растерянно, но явно не желая, чтобы ее жалели, ответила, смущенно пожав плечами:

— Я... я, право, и сама не знаю, кто я.

Она мучилась неопределенностью и, ожидая его реакцию, боялась, что после такого ответа он примет ее за помешанную. В глазах его, как она сразу заметила, мелькнул ужас. Остальные были не менее потрясены. Тетя Дженнифер подошла к постели и мягко погладила тонкую руку девушки.

— Ну, ну, милая. Не волнуйся. Я уверена, что все встанет на свои места.

— Дженни, но ведь никто не забывает собственного имени, — проворчала Аманда. — Просто девушке нужен покой.

— Боюсь, Аманда, тут дело посерьезнее, — задумчиво сказал доктор Пейдж. — Известны случаи потери памяти. Это называется амнезией. Из того, что я читал на эту тему, ясно, что бывают случаи частичной потери памяти, когда человек забывает какой-то период своей жизни или даже просто какое-то одно событие. Но бывают и более сложные случаи, когда забывают имя, место, где жил, да вообще всю свою жизнь, и сохраняется только способность писать, читать и так далее. Известны и несколько случаев полной амнезии. Тогда люди как бы начинают существование с того момента, как очнутся. — Доктор беспомощно пожал плечами. — Должен признаться, я в растерянности. Раньше мне самому не приходилось встречаться с чем-либо подобным.

— Если вы, Франклин, в растерянности, то что говорить об этой бедной девочке, — сказала Аманда, едва сдерживаясь. Она-то считала, что, как только молодая дама очнется, сразу же все станет ясно, и опасалась лишь, чтобы это не произвело на Эштона чрезмерного впечатления.

— Слушайте, Аманда, вы же не думаете, что я знаю все, — заметил доктор.

— Не оправдывайтесь, Франклин. — Аманда укоризненно похлопала его по плечу, словно нерадивого студента. — Вам надо просто поставить диагноз и начать лечение.

— Просто? Боюсь, это будет совсем не просто, Аманда. Такое состояние может быть вызвано разными причинами. Шок. Болезнь. В данном случае все дело, скорее всего, в этом злосчастном падении, но, насколько мне известно, верных способов лечения здесь не существует.

— Но ведь это должно пройти, — с нажимом сказал Эштон.

— Весьма сожалею, Эштон, — пожал плечами доктор, — но сейчас сказать ничего нельзя. Может, через пару дней, когда она как следует отдохнет, память вернется. А может, понадобится больше времени... Не исключено также, что это необратимо. Только время покажет. Нам остается лишь ждать.

Девушка посмотрела на доктора-бородача. Все происходящее представлялось ей каким-то жутким кошмаром, из которого нет выхода.

— Вы, стало быть, считаете, что я на самом деле Лирин, только сама этого не осознаю?

— Эштон уверяет, что вы — Лирин Уингейт, — мягко произнес доктор Пейдж. — А нам сказать нечего, потому что мы никогда ее не видели.

Бросив неуверенный взгляд на Эштона, она обратилась к доктору:

— А что, этого человека зовут Эштоном?

— Он и есть Эштон, — заявила Аманда. — Уж в этом-то я уверена.

Молодая женщина повернулась к Эштону и с видимым испугом спросила:

— А вы уверены, что знаете, кто я?

— Разве человек может забыть собственную жену? — Эштон нежно посмотрел на нее своими карими глазами.

— Жена! — Само это слово потрясло ее. Она вдруг с ужасающей ясностью осознала, в какое положение ее поставила судьба. Если сказанное им — правда, это значит, что она замужем за совершенно незнакомым человеком. Дрожащей рукой она прикрыла глаза, как бы изгоняя из поля зрения самый его облик. — Но ведь я вас даже не знаю!

— Мадам, позвольте представиться. — Мягкий голос заставил ее прислушаться. Казалось, прошла целая вечность, пока его взгляд проникал в темные, потаенные глубины ее сознания. Затем он неожиданно рассмеялся и отвесил ей глубокий поклон. — Эштон Уингейт к вашим услугам, а это — он указал на двух дам, — моя бабушка Аманда Уингейт и ее сестра Дженнифер Тейт. А это, — он указал на негритянку, — наша экономка Уиллабелл. — Уже с более серьезным видом он продолжал: — Я уверен, тетя Дженни и Уиллабелл, как и бабушка, подтвердят мою личность. Они также скажут вам, что три года назад им стало известно о моей женитьбе на Лирин Сомертон.

Ее замешательство все возрастало. В том, что он говорил, заключалось некое противоречие, и она позволила себе высказать сомнение:

— Но если мы женаты три года и ваши родные живут здесь, в одном доме с вами, почему же они не узнают меня?

— Ну, это как раз понятно. Они никогда вас не видели.

Она удивленно подняла брови и задумалась, что потребовало от нее немалых усилий. Ожидая продолжения, она соображала, что за игру он затеял с ней. В конце концов, ведь он один только якобы узнал ее.

Эштон заметил ее сомнения и попытался рассеять их. Он не вполне понимал ее нынешнее состояние, однако же был уверен, что это та самая женщина, в которую он так безоглядно влюбился.

— Мы путешествовали на теплоходе, и на нас напали пираты. Завязалась схватка. Вы упали за борт, а я был ранен. Мои люди заметили, что вас нет, только когда я очнулся. Они обыскивали реку и берега целую неделю, но так и не обнаружили вас. Мы решили, что вы утонули.

— И вы пребывали в этом убеждении все три года? — спросила она.

— Только прошлой ночью я понял, что заблуждался.

Она не хотела тупо упрямиться, но вопросы все же оставались.

— А может, сэр, ваша жена действительно погибла, а я просто похожа на нее? Три года — долгий срок, за это время можно забыть, как человек выглядит.

— Эштон, милый, покажи ей портрет Лирин, — предложила тебя Дженнифер. — Может, это убедит ее.

Он кивнул, взял картину со стола и подержал ее перед глазами молодой женщины. Ее растерянный взгляд мало вдохновил его.

— И что, вот так я выгляжу? — смущенно спросила она.

— Милое дитя! — Аманда не могла прийти в себя от изумления. — Вы что же, хотите сказать, что сами не знаете, как выглядите? — Она взяла со стола небольшое ручное зеркало и протянула его девушке. Прошу вас, дорогая, — сказала она, радостно улыбаясь. — Конечно, падение оставило кое-какие следы у вас на лице, но все равно вы необычайно милы.

Взглянув в зеркало, девушка увидела совершенно незнакомое отражение. Царапины на лбу и щеках были знакомы, по крайней мере на ощупь, однако само лицо ни о чем ей не говорило. Она критически вгляделась в бледный, тонко очерченный овал лица. Светло-каштановые волосы, переливающиеся золотыми отблесками, беспорядочно рассыпались по плечам. Широко раскрыв темные ясные глаза, она вновь обратилась к портрету. Он убедительно свидетельствовал, что она находилась среди людей, которые знали ее до этого несчастного случая, определенное сходство с портретом несомненно существовало — тс же зеленые глаза под пушистыми ресницами, тот же тонкий нос, тот же мягко очерченный рот. Да, сходство несомненно, так что трудно отвергнуть притязания этого мужчины.

— Все это так неожиданно, — слабо прошептала она. Она вдруг ощутила сильную усталость и откинулась на мягкий пух подушек, подавив тяжелый вздох.

— Отдохните, дорогая, — сказал доктор Пейдж. — Здесь вам будет хорошо, о вас позаботятся.

Она вновь почувствовала на лбу прикосновение влажной повязки, наполовину прикрывшей ей глаза, в которых все еще ощущалась жаркая боль. Доктор резко встал.

— Аманда, вы, кажется, обещали накормить меня завтраком. — Он двинулся к двери, три женщины последовали за ним. У порога доктор оглянулся и, заметив тревогу в глазах молодого человека, сказал:

— Не задерживайтесь здесь слишком долго, Эштон.

Дверь без стука закрылась, наступила тишина. Оставшиеся в комнате вдвоем мужчина и женщина вглядывались друг в друга. Прищуренный взгляд женщины выражал полную растерянность. Приблизившись, Эштон посмотрел прямо в лицо, которое так долго преследовало его во сне и наяву, и ощутил непреодолимое желание обнять девушку, прижать к своей груди. С неимоверным трудом подавив это желание, он присел на край кровати и всего лишь взял ее за руку.

— Дорогая моя Лирин, я буду терпеливо ждать, пока ты поправишься. Я знаю, что ты — это ты, и с Божьей помощью ты тоже скоро это поймешь.

Медленно, словно боясь потревожить его, она освободила руку и натянула одеяло до самого подбородка.

— Вы называете меня Лирин, но имя это мне ничего не говорит. И голос, который его произнес впервые несколько минут назад, мне не знаком. Мне нужно подумать. — Ее мягко изогнутые брови сдвинулись. — Но думать мне трудно. Я устала, и болит голова. Доктор сказал, что мне надо отдохнуть... Вот я и отдохну. — Она не поняла, отчего хмурая тень пробежала по его лицу, и мягко прикоснулась к его ладони. — Я не знаю вас, Эштон. — На губах у нее заиграла неопределенная улыбка. — Может быть, это и впрямь мой дом. — Голос ее немного поднялся, придавая словам вопросительную интонацию. — А то, что вы говорите, — правда. В моем нынешнем состоянии я не могу категорически возражать. Если угодно, я готова откликаться на имя Лирин... до тех пор, пока, возможно, не пойму, что оно мне не принадлежит. — Она плотно сжала веки, так что вся комната слилась в единый, едва заметный фон, на котором выделялось только его лицо. — А теперь, Эштон, мне надо отдохнуть.

Он наслаждался ее красотой, и это смягчало боль, не отпускавшую его целых три года, пока он считал, что Лирин ему больше никогда не увидеть. Низко нагнувшись, он едва коснулся ее губами и вышел из комнаты. Он не видел, как, раскрыв свои зеленые глаза, она провожает его взглядом. Выйдя в коридор, Эштон прижал руку ко лбу, стараясь успокоиться. Постояв прислонившись к стене, он немного отдышался и медленной, но твердой походкой пошел в столовую, где были уже все остальные. Едва он вошел, бабушка подняла голову. Дав ему занять свое место во главе стола, она задала вопрос, давно вертевшийся у нее в голове:

— Я видела портрет и согласна, что у тебя есть серьезные основания считать, что эта девушка — Лирин, но скажи, дорогой, ты совершенно уверен в этом? Никаких сомнений, хоть малейших?

— Не могу представить себе, чтобы это была не Лирин, — вздохнул Эштон. — Глядя на нее, я вижу Лирин.

— Скажи, дорогой, а что ты знаешь о сестре Лирин? — спросила тетя Дженнифер.

Эштон ответил не сразу, занятый ветчиной, которую на серебряном подносе поставил на стол Уиллис.

— Ленора, скорее всего, живет сейчас на плантации на одном из островов Карибского моря. Когда я познакомился с Лирин, Ленора собиралась замуж, но вообще-то я точно не знаю, как сложилась ее жизнь после того, как они с отцом вернулись в Англию. Во всяком случае, никакой весточки я не получал.

Аманда отпила кофе из фарфоровой чашки.

— Ты должен признать, Эштон, что твоя скоропалительная женитьба доставила нам немало неприятностей. Я уж не говорю о Роберте Сомертоне, которому одновременно сообщили о замужестве и смерти дочери.

— Мы собирались все сделать как положено, гранмаман, — ответил Эштон, — но, как вам известно, случилась беда, и мы просто не успели.

— Это подводит меня к щекотливому делу, Эштон. Эта смерть. Отчего тебе понадобилось столько времени, чтобы узнать, что Лирин жива? Отчего она не старалась найти тебя? Где она была все это время?

— Марелда задавала мне те же вопросы.

— Ну что ж, нельзя не признать, что они законны, — сказала бабушка. — Разве амнезия дает рецидивы? И именно поэтому она не попыталась отыскать тебя? — Аманда повернулась к доктору Пейджу? — Что скажете, Франклин?

— Сомнительно. — Он бросил в чашку с кофе кусок сахара и прочистил горло, словно смущенный тем, что собирается сказать.

— Вам известно, что сумасшедший дом сгорел, но знаете ли вы, что администрация все еще недосчитывается нескольких пациентов?

Эштон удивленно поднял брови:

— Лэтем что-то говорил об этом вчера вечером. Но какое это имеет отношение к Лирин?

Доктор оперся локтями о стол и обхватил голову руками, застыв в почти молитвенной позе. Он знал, как глубоко переживает Эштон утрату молодой жены, и старался быть как можно деликатнее.

— Имея в виду обстоятельства, при которых произошел несчастный случай, скажем, близость сумасшедшего дома и то, что Лирин была полуодета, вы не допускаете возможности, что она бежала из этой обители скорби?

— Уж не хотите ли вы сказать, что моя жена безумна? — сухо спросил Эштон.

Натолкнувшись на каменный взгляд хозяина, доктор почувствовал себя крайне неуютно.

— Откуда нам знать, что случилось три года назад, Эштон? Последствия шока, который пережила Лирин, могли быть очень тяжелыми. — Доктор Пейдж видел, что на скулах у Эштона заиграли желваки, и понял, что вступил на опасную тропу. — Выслушайте меня, Эштон. Порой людей отправляют в лечебницу для душевнобольных по малейшим поводам или даже без оных. Это как если тебя хоронят заживо. Ты буквально загниваешь в этом жутком месте, а родные даже не знают, где ты.

Послышался стук каблуков, и Эштон предостерегающе поднял руку.

— Это Марелда. Я не хочу, чтобы она принимала участие в этом разговоре.

— Будьте покойны, Эштон, — откликнулся доктор. — Я помог этой девице явиться на свет и достаточно знаю ее, чтобы не давать ей в руки оружия.

— В таком случае мы понимаем друг друга, — сказал Эштон.

Шурша шелками, в комнату вошла темноволосая женщина. Она остановилась на пороге, давая присутствующим возможность полюбоваться тщательно продуманным туалетом. Довольная произведенным эффектом, она обошла вокруг стола, поцеловав обеих дам и послав сияющую улыбку хозяину. Завершив этот церемониал, она уселась рядом с ним.

— Ну, как самочувствие, Эштон? — спросила она и, не давая ему ответить, продолжила: — Поскольку доктор Пейдж здесь, вы все, полагаю, были наверху, у гостьи. — Она повернулась к Пейджу. — Ну и как ваша пациентка, доктор? Пришла в себя?

— Она все еще страдает от полученной травмы, — не сразу ответил Франклин.

— Но ничего серьезного, полагаю? — Марелда вложила в свои слова изрядную дозу яда.

— Только время покажет.

Марелда была явно не удовлетворена лаконичными ответами доктора и обежала взглядом присутствующих, особенно задержавшись на Аманде и тете Дженнифер.

Последнюю начало тяготить молчание, и она попыталась объяснить:

— Франклин имеет в виду, что у Лирин что-то сделалось с памятью и понадобится время, чтобы она восстановилась.

Взгляд Марелды сделался холодным и тяжелым.

— Лирин? — Она изобразила улыбку, но теплоты в ней было не больше, чем в леднике. — Я полагаю, что у нее хватает памяти, чтобы объявить себя женой Эштона, а все остальное она благополучно забыла.

Эштон поднял чашку и, пока Уиллис наполнял ее черной дымящейся жидкостью, сознательно не реагировал на слова Марелды. Затем он неохотно обернулся к ней:

— Да нет, даже и этого Лирин не вспомнила. Мне пришлось сказать, как ее зовут.

Марелда ощутила острый укол ревности и с трудом выдавила из себя подобие сочувствия:

— Вы хотите сказать, что она забыла свое имя? Но ведь так не бывает.

Тонкие губы Аманды скривились в улыбке:

— Не расстраивайтесь, Марелда. Франклину раньше не приходилось иметь дела с такого рода пациентами.

— По-моему, все это выдумки, и могу понять, зачем они понадобились. Забыть собственное имя. Что за чушь!

— Не такие уж выдумки, как вам кажется, Марелда, — сказал доктор Пейдж. — По крайней мере, медицина имеет специальное название для этой болезни. Пусть амнезия встречается не слишком часто, тем не менее она существует.

— А почему вы уверены, что это... как там... амнезия? — возразила Марелда. — То есть я хочу сказать, она, возможно, притворяется.

Доктор лишь слегка пожал плечами:

— Конечно, ни в чем нельзя быть до конца уверенным, но я не вижу причин, зачем бы ей притворяться.

— А вы и не увидите, если ей достанет ума. — Заметив, что Эштон весь напрягся, Марелда решила, что надо немного сбавить тон. — Впрочем, может быть, девушка и впрямь больна.

— Пока у меня нет никаких оснований не верить ей, — сказал доктор Пейдж, кладя руки на стол и поднимаясь с поклоном. — Я должен попросить прощения. После такого отличного завтрака так и тянет в сон, особенно если учесть, что прошлую ночь я не спал. Подремлю немного по пути домой. Попозже заеду посмотреть, как там Лирин. Пусть спит побольше да ест пообильнее. Это все, что я могу пока посоветовать.

Эштон поднялся вслед.

— Мне надо как следует все обдумать. Пожалуй, придется съездить в Натчез и порасспросить кое-кого, хотя особого смысла в этом я не вижу.

— Надеюсь, все обойдется, Эштон, — серьезно сказал доктор.

Марелду шокировало то, что Эштон не нашел нужным поделиться с ней планами, и она не устояла перед искушением съязвить:

— Вы что же, собираетесь оставить этот драгоценный цветок в одиночестве?

Эштон слегка повернулся к ней и сказал с насмешливой улыбкой:

— Моя дорогая Марелда, я совершенно уверен, что, пока меня не будет, вам в Бель Шен уделят должное внимание, но если вы настаиваете...

Стрела попала в цель, и, почувствовав ее жало, Марелда высокомерно парировала:

— Мой дорогой Эштон, я имела в виду ту, что сейчас лежит наверху.

— Прошу извинить меня, Марелда. — Он коротко ей поклонился и последовал за доктором Пейджем.

В их отсутствие Марелда нетерпеливо накинулась на еду. Насытившись, она вздохнула:

— Ну почему Эштон не хочет прислушаться к голосу разума?

— К голосу разума? — Тетя Дженнифер была явно смущена. — Что вы хотите сказать?

Марелда указала рукой на потолок.

— Эштон приводит домой незнакомую бродяжку. — Не обращая внимания на удивленные возгласы женщин, Марелда продолжала свою речь: — Он укладывает ее в прекрасную кровать и обращается, как с дорогой гостьей. — В голосе ее слышалось все больше раздражения. — А затем на полном серьезе утверждает, что это его жена.

Тетя Дженнифер сразу встала на защиту внучатого племянника.

— Дорогая, вы же понимаете, что, не будь Эштон совершенно уверен, он бы никогда не стал утверждать, что это его жена.

— А я утверждаю, что это авантюристка, внешне похожая на его жену, — заявила Марелда.

— Как бы там ни было, — сказала Аманда, — она сильно пострадала и заслуживает хотя бы нескольких дней покоя.

Марелда драматически воздела руки, посмотрела на потолок и воззвала к какой-то потусторонней силе:

— О злая судьба, сколько еще ты будешь терзать меня своими когтями? Разве недостаточно, что меня однажды уже отодвинули в сторону? Неужели я заслуживаю двойного или даже тройного наказания? Сколько же еще можно терпеть? — Ее голос прервался от подавленного рыдания, и, закрыв глаза, она сжала голову руками, не заметив тревожного взгляда, который кинула тетя Дженнифер в сторону сестры. Та подняла руки, изображая аплодисменты.

— Марелда, дорогая, вы никогда не думали о сцене? — спросила Аманда. — Вы так талантливо изображаете переживания.

Несколько обескураженная, Марелда откинулась на спинку стула и надула губы:

— Вижу, я здесь единственная, кого эта бродяжка не смогла обвести вокруг пальца.

В глазах Аманды вспыхнула искра. Она подняла взгляд на Марелду, а руки ее задрожали от подавляемого гнева:

— Прошу воздержаться от подобного рода высказываний применительно к этой девушке. Судя по всему, вы оскорбляете жену моего внука, и вам следует знать, что верность семье для меня превыше всего, даже превыше нашей дружбы, Марелда.

Пусть охваченная стремлением разоблачить несправедливость, ей лишь одной видную, Марелда не могла не заметить, что рискует потерять ценного союзника. Такой глупости она не сделает. Она приложила ладонь к глазам и жалобно произнесла:

— Я просто боюсь думать, что у меня снова отнимут Эштона. Оттого, должно быть, и болтаю всякие глупости.

Аманда про себя согласилась с этим, но решила сменить тему, чтобы не спровоцировать второй акт театрального действа.


Женщина, которая согласилась называться Лирин, подняла руки на уровень глаз и принялась вглядываться в них. На среднем пальце левой руки у нее было тонкое золотое кольцо, свидетельствующее о том, что она — замужняя женщина. Это ничуть ее не успокоило. Как это она, совершенно не чувствуя себя женой, могла принять на веру заявление этого человека?

Шторы были все еще задернуты: утренний свет не проникал в комнату и выглядела она холодной и угрюмой. Внезапно ей захотелось ощутить теплое прикосновение солнечного света — в ласкающих лучах, пожалуй, растворились бы все ее тревоги. Осторожно, сантиметр за сантиметром, она стала придвигаться к краю кровати. Боль была такая, что, казалось, ее разрывают на части, и все же, сжав зубы, она упрямо продолжала движение к цели. Ей удалось сесть. Она прижала к вискам дрожащие пальцы, дождавшись, пока бешеная пульсация в мозгу не перешла в ноющую боль. Затем она осторожно перенесла центр тяжести на ноги и оперлась о кровать, сразу же ощутив сильнейшее головокружение. Дождавшись, пока комната прекратит свое бешеное вращение, она двинулась к изножью кровати. Каждый шаг давался ей с величайшим трудом, при этом, чтобы не упасть, приходилось держаться за край кровати. Достигнув конца этапа, девушка обеими руками ухватилась за стойку кровати и прижалась пылающим лбом к ее гладкой прохладной поверхности. Надо постоять, набраться сил. Решив, что теперь пора, она собрала все свое мужество и храбро ступила в сторону от опоры. Колени у нее едва не подогнулись, и удержаться на ногах стоило неимоверных усилий. Не желая сдаваться, она разбила дистанцию на этапы и промежуточные финиши и медленно продолжала двигаться к конечной цели.

Достигнув ее наконец, она раздвинула толстые шторы, и в глаза ей хлынул такой поток света, что пришлось заслониться. Он коснулся ее как теплый, заботливый друг; молодая женщина мгновенно почувствовала, как внутри у нее словно все отошло и страхи ее улетучились. Она положила голову на подоконник, скользя взглядом по большому, хорошо убранному газону. Высоко над землей из пышных веток соткался огромный навес, сквозь который проникало жаркое солнце. Хотя зима оголила и обесцветила газон, видно было, что ухаживают за ним по-настоящему. Аккуратные ухоженные гравийные дорожки вились в лабиринтах подстриженного кустарника, огибали клумбы, разбитые вокруг мощных стволов. Сквозь вечнозеленые деревья виднелась лишь верхняя часть беседки.

Лирин осторожно повернулась, возвращаясь к кровати, она опиралась о спинку ближайшего стула. Тут внимание ее привлекло какое-то движение слева. Удивленная, она резко повернулась, совершенно забыв о зубьях, которые в любой момент готовы были впиться ей в мозг. Она дорого заплатила за свою неосторожность — по черепу словно молотом грохнули. Она одной рукой ухватилась за стул, другую плотно прижала к зажмуренным глазам и не отнимала до тех пор, пока мучительная боль не прошла и не вернулась способность более или менее здраво соображать. Открыв наконец глаза, она обнаружила, что всматривается в собственное лицо, отражающееся в высоком напольном зеркале. Любопытство влекло ее ближе к зеркалу, но сделать еще одно движение было выше ее сил. Ощущая огромную усталость, она остановилась и принялась рассматривать свое отражение издалека, в надежде собрать по кусочкам собственный облик: тогда, может, память возвратится. Увиденное ей не понравилось. Выглядела она так же скверно, как и чувствовала себя. Хоть какой-то цвет сохранился лишь на одной стороне лица — и то бледно-голубой с чуть заметным розовым оттенком. Кожа на лбу отличалась такой же мертвенной бледностью. Растрепанные волосы, растерянный взгляд запавших зеленых глаз придавали ей сходство с беспризорницей. Хотя она не имела ни малейшего представления о том, сколько ей лет, возраст выдавали мягкие изгибы тела под обтягивающим фланелевом халатом и зрелые формы цветущей женственности.

На языке у нее вертелись слова на нескольких языках, в голове проносились числа, но что откуда пришло, оставалось совершенной загадкой. Она знала, как накрыть стол, как обращаться с кухонной утварью, как сделать красивый реверанс, знала фигуры нескольких танцев, но откуда она это знала, ее измученный мозг отказывался вспомнить.

— Лирин Уингейт, — выдохнула она. — Это действительно ты?

Ответа не последовало, но тут внимание девушки было привлечено шагами, доносившимися из холла. В дверь негромко постучали. Лирин, которой вовсе не хотелось встречать гостей в нижней рубашке, обежала глазами комнату — где бы укрыться. Горло у нее так пересохло, что из него вырвался лишь невнятный, хриплый звук, разобрать который было невозможно. Во всяком случае, этого оказалось недостаточно, чтобы предотвратить вторжение. Дверь распахнулась. Девушка испуганно вскрикнула, и, сделав резкое движение, едва удержалась на ногах. Комната поплыла, и в этом круговращении она смутно уловила фигуру Эштона, который остановился на пороге, явно удивленный тем, что она встала с кровати. Она плотно зажмурилась, изо всех сил стараясь сохранить равновесие и ощущая себя словно на самом краю темного бездонного кратера, затягивающего ее в свой огнедышащий зев. Она переступила с ноги на ногу, и комната накренилась под другим углом; тут она почувствовала, как ее обнимают чьи-то сильные руки и прижимают к мускулистой широкой груди. В комнате, кроме них, никого не было, и она с ужасом поняла, что совершенно беззащитна. Она попыталась было освободиться, остро ощущая его напрягшиеся мышцы, его мужскую силу, для которой ее тонкое нижнее белье — смешная преграда. Но руки держали крепко, и это объятие еще больше усилило ее страх. Теперь она уже сомневалась не в собственном, а в его рассудке. Он явно помешался, пытаясь овладеть ею чуть ли не на виду у своих родственников.

Она еще раз попыталась оттолкнуть его и слабо забарабанила кулаками по его груди:

— Нет! Умоляю! Нельзя!

Он словно и не замечал ее жалких попыток. Лирин почувствовала, как ее мягко поднимают на руки. Кровать поплыла перед глазами, и ей представилась сцена, которой вот-вот предстоит разыграться и которая, несомненно, закончится ее изнасилованием. Чувствуя, как ее опускают на постель, Лирин испытала приступ настоящего ужаса. Она еще плотнее зажмурилась и, ухватившись за край одеяла, подтянула его к самому подбородку.

— Если ты возьмешь меня, то только грубой силой, — выговорила она сквозь зубы. — По доброй воле я тебе, негодяй, не отдамся.

Она услышала отдаленный смешок и почувствовала у себя на лбу прохладную ладонь. Широко раскрыв глаза, она встретилась с другими глазами — добрыми и веселыми. Он улыбнулся и присел на край кровати.

— Моя дорогая Лирин, ни о чем я так сильно не мечтаю, как о том миге, когда мы вместе изопьем чашу радости. Но ни о каком насилии не может быть и речи. А пока вам нужен полный покой. Ваши силы еще не восстановились, и, если вы и впредь будете так себя вести, ваше выздоровление по меньшей мере затянется.

Видя, что бояться нечего, она с облегчением вздохнула. Эштон вгляделся в ее бледное лицо. Под глазами залегли темные тени, слабая гримаса свидетельствовала о непроходящей боли. Он смочил полотенце, помахал им, чтобы немного просушить, и положил девушке на лоб. Она с облегчением отдалась этому прохладному прикосновению, чувствуя, как боль понемногу отпускает; какая-то смутная мысль пронеслась у нее в голове, и, открыв глаза, она увидела, с какой любовью и состраданием он смотрит на нее. Сердце ее начало оттаивать.

— Вы сказали «когда», — едва слышно прошептала она. — Может, вы имели в виду «если»?

Он приподнял полотенце, убрал прядь волос, упавшую на бровь, и, не отвечая, мягко провел пальцами по ее щеке. Затем, немного нагнувшись и полуобняв девушку за плечи, Эштон заговорил:

— Я всегда стараюсь употреблять точные выражения, дорогая.

Краска неожиданно залила ее только что бледное лицо, она с усилием оторвала глаза от его настойчивого взгляда и попыталась сменить тему:

— Это вы принесли меня сюда?

Он кивнул.

— И положили на эту самую постель, как сейчас?

Она изо всех сил старалась избежать его твердого взгляда.

— А что на мне было? — Она неловко повела рукой. — Я не вижу никакой одежды.

— Ваша рубашка была изодрана и запачкана, так что я велел ее выстирать и выгладить на случай, если она вам еще понадобится.

Она забавно подняла брови и поморщилась:

— Рубашка?

Она протянула руки и дотронулась до рукава фланелевого халата, в который ее здесь одели.

— Ночная рубашка? — изумленно спросила она, теребя пуговицу. — Вроде этой?

Он покачал головой и улыбнулся краешком губ.

— Более... как бы это сказать... словом, такая, какую носят жены или скорее невесты... в первую ночь.

— Невесты? — испуганно спросила она.

С видимым удовольствием он принялся описывать ее одеяние:

— Гораздо тоньше. Без рукавов. Низкий вырез... здесь... и здесь...

Она сосредоточенно следила за движениями его пальцев. Хоть он и не касался ее, указательный палец оказался на опасно близком расстоянии, и она вся сжалась.

— А здесь были кружева и здесь... по бокам, тоже.

Она заговорила было, но поперхнулась, так что пришлось откашляться.

— И вы... э-э... купали меня?

Он поднялся, отступил на шаг от кровати и, прежде чем ответить, мечтательно посмотрел на нее.

— Нет. К сожалению, пришла Уиллабелл и попросила меня выйти.

Лирин едва подавила вздох огромного облегчения: По крайней мере, она сохранила хотя бы тень достоинства в глазах этого незнакомца.

Направляясь к камину, Эштон бросил через плечо:

— Мне на несколько часов надо уехать, но здесь будет Уиллабелл. — Он взял кочергу и помешал угли. — Если что-нибудь понадобится, только скажите ей, и все будет сделано.

Мир Лирин внезапно перекосился. Где-то в гортани возникло тошнотворное чувство страха, а в мозгу — сверлящее воспоминание. Перед мысленным взором вырисовывалась неясная картина, на которой выделялось перекошенное от ужаса и застывшее в немом крике лицо. Она коротко вскрикнула и откинулась на подушки, стараясь прогнать преследующий ее кошмар.

Услышав подавленный звук, Эштон обернулся и увидел, что его жена со страхом смотрит куда-то в потолок.

— Лирин? — Он шагнул к ней, но она отчаянно затрясла головой, не в силах избавиться от призрака.

— Уходите! — закричала она. — Пожалуйста!

— Лирин... в чем дело? — Совершенно сбитый с толку, он двинулся было к постели, но остановился перед ее умоляющим взглядом.

— Уходите! Оставьте меня в покос! — почти прорыдала она. — Ну, пожалуйста...

— Хорошо, хорошо, Лирин, только успокойтесь, — сказал Эштон. — Я ухожу. — Он поставил кочергу на место и пошел к двери. Неожиданная перемена в поведении Лирин привела его в совершенное замешательство, он никак не мог найти ей правдоподобного объяснения. Выйдя в коридор, он мягко прикрыл за собой дверь и порывисто вздохнул. Только тут он почувствовал, как бешено колотится сердце и сводит от леденящего страха желудок.


Дом погрузился в послеполуденную дрему. Дамы отправились по своим комнатам соснуть часок-другой. Воспользовавшись этим, Марелда принялась обдумывать сложившуюся ситуацию. Решение придется искать самой, ибо небольшой, в кожаном переплете, томик стихов, лежавший на ночном столике, никакой подсказки не давал. Глаза скользили полюбовным четверостишиям, а мысли метались, как разъяренный бык, по клумбам, усаженным красными цветами. Плотно закутавшись в шаль, она яростно мерила шагами комнату, вдавливая пятки в мягкий ковер. Останавливаясь время от времени у кровати, она хватала книгу и вычитывала случайные строки. В конце концов ярость захлестнула ее и, скрежеща зубами, она швырнула том в дальний конец комнаты.

— На даму твою пик — коварный туз червей, — процедила она сквозь зубы. — Ну и чушь пишут эти поэты! — Она вновь принялась кружить по комнате. — Я слишком доверялась этим буколическим бредням. Теперь приходится иметь дело с действительностью и ее колючками. — На ее лице застыла маска гнева. — Эта бродяжка прекрасно сыграла свой спектакль. Эштон поверил, что она его жена. Вот если бы мне придумать что-нибудь в этом роде.

Она остановилась, взглянув на огонь в камине, лениво лизавший дубовые сучья. Иссякающее пламя, казалось, в точности отражало ее надежды — некогда радужные, а ныне слабые и утратившие почву.

— Проклятье! — Марелда снова заметалась по комнате. — Эта потаскушка добьется своего, если... если мне не удастся вывести ее на чистую воду. Как эта маленькая дрянь сумела так быстро обворожить Эштона? Она что, знала Лирин и сразу после ее смерти задумала все это?

Закусив губу, она задумчиво посмотрела на дверь. Комната для гостей, где сейчас была эта женщина, находилась в противоположном конце коридора.

— Может, посмотреть ей прямо в лицо? — В ее темных глазах вспыхнул и быстро разгорелся огонек надежды. — Плохого в этом, во всяком случае, ничего не будет. Терять нечего, может, это мой единственный шанс.

Марелда приоткрыла дверь и прислушалась. В доме было тихо, только из кухни доносились какие-то звуки. Она выскользнула из комнаты и быстрыми шагами пошла по коридору. Дверь в комнату для гостей была слегка приоткрыта; когда она вошла, навстречу со стула у окна поднялась Луэлла Мэй.

— Ты что здесь делаешь? — отрывисто спросила Марелда.

Девочку напугал этот резкий тон, и ответила она не сразу.

— Эта... Мистер Эштон уехал и велел мне побыть здесь.

— Ладно, я сама посижу с ней немного, — Марелда решительно кивнула головой в сторону двери. — А ты принеси чего-нибудь попить. Я позвоню, когда ты понадобишься. — Девочка робко кивнула и пошла к выходу, а Марелда крикнула ей вслед: — Да закрой поплотнее дверь! Марелда поудобнее устроилась в кресле напротив того места, где сидела Луэлла Мэй, и, опустив подбородок на сжатые кулаки, вгляделась в свою соперницу. Интересно, подумала она, может, эта девица плетет свои интриги во сне? Выглядит-то она посреди этих пышных кружевных подушек и под ситцевым одеялом так невинно. У Марелды мелькнула смутная мысль. Она почти сразу же отбросила ее как совершенно безумную, но на мгновенье все же задумалась, что, если взять одну из этих красивых подушек и задушить маленькую чертовку. Никто не узнает, и, даже если это действительно Лирин, Марелда избавится от нее навсегда.

— Навсегда, — сладострастно выдохнула она.

Мягкий звон настенных часов нарушил сон Лирин и напомнил ей, что она все еще не поняла, кто же она и каково ее место в этой новой жизни. Она подняла руку к раскалывающейся от боли голове и прикоснулась к шишке на лбу. Может, от холодного компресса полегчает? Графин с водой стоял на ночном столике, и, приподнявшись на подушках, она потянулась к полотенцу.

— Ну что ж, пора вставать. — В тишине голос Марелды прозвучал резко, заставив Лирин испуганно оглянуться. — Ясно, что к упорядоченной жизни вы не привыкли.

Лирин приподнялась было на локте, но тут же вынуждена была закрыть глаза — комната поплыла, в висках застучало. Вскоре боль немного отпустила, и она осторожно приоткрыла глаза.

— Вы застали меня врасплох, мадам.

— Сомневаюсь, — насмешливо бросила Марелда.

Лирин смутил такой тон. Эту женщину она явно не знала и не понимала, что вызывает ее враждебность.

— Боюсь, я не понимаю вас. Кто вы такая и чего хотите от меня?

— Меня зовут Марелда Руссе, а хочу я, чтобы это вы сказали, кто вы такая и что вам здесь нужно.

Словно пытаясь осознать услышанное, Лирин прижала ко лбу тыльную сторону ладони.

— Мадам, боюсь, своего имени я не знаю и, даже если бы речь шла о моей жизни, не могла бы вам сказать, что мне здесь нужно.

Марелда холодно рассмеялась и заговорила еще резче:

— Слушайте... как вас там... маленькое представление, которое вы здесь устроили, успело убедить беднягу, что вы его жена... хотя в действительности Лирин Уингейт умерла три года назад.

— Представление? — Изумрудные глаза широко раскрылись от изумления, но веки тут же снова сомкнулись. Лирин откинулась на подушки.

— О, мадам, — вздохнула она, — если это было представление, то дай Бог, чтобы оно оказалось последним и спектакль закончился. Тогда я стала бы свободной. А так, как сейчас, жить невыносимо, мое единственное спасение — сон.

— И разумеется, никто из хозяев не нарушил ваш драгоценный покой, чтобы задать пару вопросов? — враждебно спросила Марелда.

Зеленые глаза снова раскрылись, и Лирин, слегка нахмурившись, уперлась взглядом в собеседницу:

— Вы что же, хотите сказать, что все эти царапины я нарисовала, а уж потом налетела на экипаж?

— Я знавала многих, — резко откликнулась Марелда, — которые и не такое придумывали, лишь бы добиться цели вроде вашей. — Она полюбовалась своими длинными, хорошо ухоженными ногтями. — Хоть вы и жалуетесь на голову, работает она неплохо, когда дело доходит до ваших выдумок.

Лирин беспомощно откинулась на подушки и, еще больше нахмурившись, попыталась найти ключ к этой странной загадке.

— Не знаю, чем я вызвала вашу ненависть. Поклясться не могу, но совершенно уверена, что вижу вас в первый раз и уж точно не причинила вам никакого зла.

Марелда не могла долее смотреть на хоть и обезображенное шрамами, но классически красивое лицо Лирин. Она поднялась с кресла и выглянула в окно.

— Никакого зла, говорите? — В ее голосе отчетливо слышалась злобная насмешка. — Если вы действительно та, за кого себя выдаете...

— Да не я, а мужчина по имени Эштон, назвал меня так, — слабо запротестовала она, чувствуя, как по телу все больше разливается усталость. — А сама я не могу с уверенностью ска...

Марелда резко повернулась, взмахом руки оборвав речь Лирин.

— Если вы действительно его жена, то уже это для меня удар, да какой! Ведь это я считалась его невестой, когда он уехал в Новый Орлеан и там женился, оставив меня орошать слезами подушку в одиночестве. Затем он вернулся вдовцом, но должны были пройти месяцы, чтобы надежды мои ожили. — Марелда прошлась по комнате. — Он был так несчастен и потерян, что ничего, кроме памяти, для него не существовало. Хоть я все время была рядом, он меня не замечал, как какую-нибудь кухарку. Наконец он снова стал мужчиной, и для меня это был свет в конце тоннеля. Вчера вечером мы собрались, чтобы отметить его возвращение, и я мечтала, как он обнимет меня своими сильными руками. И вот он появляется... но на моем месте — вы. Так что ваша невиновность... если вы действительно Лирин, чему я не верю... все равно мне во вред.

— Мне очень жаль, — тихо прошептала Лирин.

— Вам жаль! — вспыхнула Марелда, потом, немного успокоившись, с кривой усмешкой продолжала: — Как чудесно вы изображаете сочувствие, но меня ваша притворная невинность не обманет. Ну что ж, наслаждайтесь мигом торжества, милая девушка, но я уж постараюсь, я усилий не пожалею, чтобы правда вышла наружу. И вот когда я швырну вам в лицо ваш обман, тогда настанет мой черед праздновать победу. Всего доброго, милочка. Отдыхайте... если получится.

Зашелестели юбки и, рванув на себя дверь, она вышла. В комнате воцарились тишина и покой, как бывает весной после грозы.

Лирин все еще не могла прийти в себя от этого яростного нападения. Правду ли ей говорила эта женщина или лгала, Лирин сказать не могла, но в любом случае ей трудно было представить, что она может служить причиной такой неистовой вспышки гнева.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Экипаж Уингейта свернул с ухабистой, покрытой лужами дороги на подъездную аллею, которая упиралась в широкие проржавевшие ворота. За ними лежали тлеющие руины сумасшедшего дома. Навес над входом в искалеченное здание едва держался, представляя явную угрозу для любого, кто рискнет приблизиться. Не менее опасны были почерневшие от дыма стены. Когда рухнула крыша, обнажились острые кирпичные зазубрины. Второй этаж представлял собой сплошную выжженную пустоту. Зияли черные глазницы выгоревших окон. Деревья, тесно обступившие кирпичный дом, были словно перерезаны пополам и напоминали гигантских плакальщиков в черном, склонившихся над склепом. Вокруг все еще вились, постоянно меняя направление, струи густого дыма, словно не желая расставаться с покрытым сажей остовом.

На дворе, как временное жилище для обездоленных, были разбиты палатки, а двое слуг натягивали парусиновый навес над дворовой кухней. Неподалеку от сгоревшего дома развели костер, который едва обогревал слуг, не говоря уж об обитателях палаток. Несколько несчастных как завороженные вглядывались в пламя. Их удерживала на безопасном расстоянии внушительных размеров надзирательница с суровым лицом, которая в качестве символа власти использовала длинный ивовый хлыст. Она угрожающе размахивала им, порой задевая тех, кто, раздобыв где-то миски, приходил к раздаче пищи. Они растерянно и покорно отступали в сторону, присоединяясь к тем, кто бессмысленно кружил по двору, ни на что не обращая внимания. Других, буйных, привязали к тяжелым столбам, врытым в землю.

Увиденное произвело на Эштона тяжелое впечатление. Несчастные явно находились во власти служителей, которые могли с ними обращаться как заблагорассудится. Врагу такой участи не пожелаешь. Он испытывал настоящее отвращение к надзирательнице с ее оружием власти и раздумывал, не призвать ли ее к порядку, прежде чем заняться своим делом.

Он вышел из экипажа и вместе с Хирамом принялся выгружать корзины с едой, платьем и посудой. Кто-то из служителей побежал открыть калитку. За ним неверной походкой последовало несколько пациентов, по виду — детей. Похлопывая Эштона по спине, они приветствовали его, как приятеля, которого давно не видели. Он дал каждому по корзине, а служитель направил их к кухне.

— Скоро еще пришлем, — сказал Эштон седовласому санитару. Тот выглядел бесконечно изможденным и озабоченным и, казалось, совершенно не замечал, что все руки у него были в ожогах. — Вы бы лучше позаботились о своих руках.

Санитар посмотрел на обожженные места, словно только что заметил их, и равнодушно пожал плечами.

— Да они не болят, сэр. А большинство этих бедняг нуждается в постоянном уходе. — У него было раскатистое, на ирландский манер, «р». — Вот накормлю их, уложу спать, тогда и собой займусь.

Эштона передернуло, когда он услышал, как просвистел хлыст, настигший очередную жертву, и не удержался от иронического замечания:

— К тому времени на ваших подопечных живого места не останется.

Санитар озабоченно проследил за взглядом Эштона; надзирательница как раз снова подняла хлыст.

— Мисс Гюнтер, — сердито закричал он. — Вы что, не соображаете, как они вас отделают, если только разозлятся по-настоящему? А поскольку вы упорно не желаете меня слышать, я, пожалуй, отвернусь.

Словно не веря своим ушам, надзирательница неохотно отбросила хлыст. Удовлетворенный санитар вновь посмотрел на Эштона и протянул ему руку.

— Меня зовут Питер Логан, сэр. Я здесь работаю около года и сейчас, когда мы недосчитались двоих служителей, меня оставили за главного, к большому неудовольствию мисс Гюнтер. — Он печально пожал плечами. — Я всегда старался хоть немного помочь этим беднягам.

— Вы имеете представление, как все это произошло?

Питер Логан заправил выбившийся подол рубахи, которая была ему явно велика, в брюки, помолчал немного и сказал:

— Точно не скажу, сэр. Мы все спали, кроме старины Ника, который делал ночной обход. А сейчас он где-то в бегах, в лесу, должно быть.

— Кто-нибудь погиб? — спросил Эштон, глядя, как от почерневшего остова дома поднимаются струйки дыма.

— Мы тут посчитали и выяснили, что не хватает с полдюжины больных. Ну и Ник. И еще один санитар исчез сегодня утром. Наверное, он не мог вытерпеть, что так много психов свободно разгуливают по двору, и решил, что лучше дать деру. — Питер помрачнел. — Конечно, надо еще покопаться в золе, тогда будем знать точно.

Эштон криво улыбнулся.

— Я бы предпочел знать, что все убежали.

— Так мало кто считает, сэр. Как хорошо, что в мире есть еще добрые души, это согревает сердце.

— Кто-нибудь жалуется? — спросил Эштон.

Питер коротко рассмеялся и покачал головой.

— Пожалуй, только один, сэр. Сегодня утром сюда заявился некий мистер Тич. Он расспрашивал, может, кто убежал в Натчез или другие города в округе и что от них можно ожидать добрым людям.

— Боюсь, Хорэс Тич только и знает как всем досаждать своими дурацкими предположениями.

Служитель украдкой огляделся, наклонился к Эштону и зашептал:

— Как я вижу, вы, сэр, человек правильный, так что можно сказать вам кое-что, что покажется вам интересным, да и шерифу тоже, когда он появится. — Питер постучал согнутыми пальцами по шелковой рубашке Эштона. — Я кое-что подозреваю, сэр. Там, где не все сгорело, я нашел несколько запалов. Мне кажется, сэр, это не был несчастный случай, кто-то нарочно хотел причинить зло этим несчастным. И еще... Вчера я сам мыл пол в дворовой кухне, а когда пришел туда сегодня утром, нашел на полу перед печкой пятна крови и какие-то следы, словно кого-то волокли. Кочерга провалилась между половицами, и со стола исчез большой нож. Мне кажется, что здесь что-то не так, сэр, хотя, конечно, с уверенностью сказать не могу. И вы первый, с кем я говорю об этом.

— Шериф — мой друг. И ему, несомненно, будет интересно послушать вас. Если это был поджог, преступника надо разыскать и заставить ответить.

— Ну, кем бы там этот подонок ни был, ему следовало получше замести следы. А так у шерифа будет на что посмотреть.

Взгляд Эштона остановился на жалких фигурах, сгрудившихся вокруг костра. Он обратил внимание, что там были и женщины.

— Безумие — это несчастье, которое настигает не одних только мужчин, — коротко заметил Питер. — Оно не щадит никого... даже детей.

Эштон обещал доктору Пейджу разузнать насчет Лирин, но слова застревали у него в горле. Чувство было такое, словно, задавая такие вопросы, он предает ее.

— А женщины среди тех, кого вы недосчитываетесь, есть?

— Да, одна вроде есть, сэр, хотя в точности не скажу. Да и кто скажет? Может, сначала она испугалась, а потом прибежала назад. — Питер помолчал и задумчиво пожевал губами. — Она такая странная, знаете ли... Не то чтобы она была так уж плоха... Но временами становилась буйной — чуть на людей не бросалась.

Эштон похолодел. Трудно сказать, отчего Лирин так разнервничалась, когда он уходил из ее комнаты. Он повторял себе, что должна быть какая-то определенная причина, но дальнейшие расспросы страшили его.

— За ней присматривала служительница, которая исчезла после пожара, — к великому облегчению Эштона, Питер заговорил сам. — Иногда она приносила ей разные безделушки — гребешки или что там еще. Когда она была в норме, на нее было даже приятно посмотреть.

— А молодая она? — Эштон ждал ответа, затаив дыхание, хотя затруднился бы объяснить, что ему, собственно, до этой женщины. Ведь они говорят явно не о Лирин.

— Пожалуй, что молодая, сэр. Но вы ведь знаете, такие места старят человека. Во всяком случае, цвет волос у нее был натуральный...

— И какой же именно?

— Рыжеватый, если не ошибаюсь.

Эштон глядел на собеседника, чувствуя, как у него в животе холодеет от страха. Усилием воли он заставил себя переменить тему, не желая возбуждать подозрений слишком подробными расспросами.

— И что же вы собираетесь теперь делать?

— Да точно не знаю, сэр. Говорят, можем перебраться в Мемфис, но как — ума не приложу.

— Ну, это дело поправимое, — подумав, сказал Эштон и, перехватив удивленный взгляд Питера, добавил: — Я могу организовать, чтобы их доставили туда пароходом. Один сейчас как раз в порту.

Питер казался потрясенным таким великодушием.

— Правда, сэр? Вы действительно готовы сделать это для них? — Он махнул в сторону несчастных, сгрудившихся у костра.

— До нынешнего дня я о них и не думал. Но теперь хочется сделать что-нибудь более существенное, чем просто прислать корзину с едой и вещами.

Питер широко улыбнулся.

— Если вы это всерьез, сэр, то не знаю, как и благодарить вас. Мы в любой момент готовы тронуться, только скажите.

— Я скажу, чтобы все приготовили, и дам вам знать. Много времени это не займет, два-три дня. Пароход должен разгрузиться и принять новый груз.

Питер поглядел на времянки, которые появились здесь только сегодня утром.

— Эти палатки мне удалось достать у железнодорожников, но они велели возвратить их еще до конца месяца. А что делать после, ума приложить не мог. А теперь Бог услышал мои молитвы. Не знаю, как и благодарить вас, сэр.

Эштон подал Питеру руку и вернулся к экипажу. Откинувшись на спинку сиденья, он глубоко вздохнул. Наверное, для всех будет лучше, если Питер Логан доставит своих несчастных пациентов в Мемфис. Тогда можно быть уверенным, что он никогда не увидит Лирин.

Солнце уже садилось, отбрасывая последние косые лучи, когда Эштон, закончив свои дела в Натчезе, вернулся домой. О его прибытии звонком возвестила Луэлла Мэй. Марелда бегло взглянула в зеркало и надушила своими любимыми духами виски и волосы за ушами. Она была преисполнена решимости отвлечь, насколько возможно, Эштона и оставаться у него дома столько, сколько понадобится для того, чтобы не упустить своего или того, что она считала своим. Как только соперница запустит в Эштона все свои когти и тот до конца уверится, что это его жена, игра будет проиграна. Приглашений в Бель Шен будет все меньше и меньше, Эштон превратится в любящего мужа, и, судя по предыдущему опыту, никакой другой женщине не привлечь его внимания.

Выйдя из комнаты, Марелда двинулась по коридору, но почти тут же остановилась в тени под балюстрадой, услышав негромкие голоса в прихожей. В гостиной появился Эштон, сопровождаемый Уиллисом и Луэллой Мэй, с перевязанными лентами коробками в руках. Увидев на них марку модного магазина, Марелда ощутила новый укол ревности. Эштон явно собирался как следует приодеть свою так называемую жену.

— Миссис Лирин спит, мистер Эштон, — сообщила Луэлла Мэй. — Она почти не просыпалась, как вы уехали. Приходил доктор Пейдж и сказал, что она ужас как устала.

— Ну что ж, не буду ее тревожить, — сказал Эштон и велел сложить коробки у буфета. — Уиллабелл потом отнесет их ей.

Луэлла Мэй сделала, как было сказано, не удержавшись от соблазна потрогать шелковую ленту.

— Вы, должно быть, красивые вещи ей купили, мистер Эштон.

— Только самое необходимое, а после мисс Гертруда пришлет все остальное. Наверное, в конце недели. — Он приподнял крышку одной из коробок поменьше и жалобно улыбнулся. — Черт, в магазине мне действительно так казалось — только самое необходимое.

Слуги ушли, а Марелда, поправив прическу, готовилась перехватить Эштона, когда он поднимется на второй этаж. Но едва он преодолел несколько ступенек, как откуда-то из задней части дома послышался голос. К разочарованию Марелды, Эштон повернулся и быстро пошел назад. В гостиной появился здоровенный негр. Они с Эштоном обменялись сердечными приветствиями, что свидетельствовало о тесной дружбе.

— Джадд! Рад тебя видеть, старина.

— Добро пожаловать домой, сэр.

Наблюдая за происходящим из своего укрытия наверху, Марелда невольно скривила губы. Она не могла понять этой близости и поклялась себе, что, если ей когда-нибудь придется стать хозяйкой Бель Шен, она уж позаботится, чтобы найти другого управляющего и положить конец этой дружбе. Нельзя допускать такой фамильярности со слугами.

— Меня беспокоит весенний сев, — сказал Эштон, — надо бы кое-что обговорить. Есть идеи.

— Вы, наверное, идете к миссис Лирин, сэр. Я могу прийти попозже, — предложил Джадд.

— Луэлла Мэй сказала, что она спит, не хочу тревожить ее. Пошли ко мне в кабинет, потолкуем. Ты, наверное, слышал об этой беде...

С этими словами Эштон ушел в сопровождении слуги, оставив Марелду задыхаться от ярости. Ясно стало, что, если она хочет поговорить с хозяином дома наедине, придется подождать.

Но дождаться его было нелегко. Эштон целиком погрузился в подготовку рейса в Мемфис и порой возвращался домой поздно, когда семья уже кончала ужинать. Пока судно разгружалось после рейса к устью Миссисипи, Эштон пустил слух, что предполагается небольшая увеселительная прогулка вверх по реке. Но если у здешних плантаторов или купцов есть нужда отправить груз, то место найдется. Сразу посыпались заказы, и новые товары загружали в трюмы, едва успев разгрузить старые. Судя по всему, рейс убыточным не будет.


Лирин почти все время спала. Это был единственный способ избавиться от безжалостной боли, которая начинала терзать ее, едва она пробуждалась. Малейшая попытка заняться самым элементарным туалетом вызывала такие приступы, что приходилось тут же снова ложиться в постель. Боль высасывала из нее все силы. Все же утром, приняв ванну, она надевала халат и негритянка причесывала ее. А на спинке кровати висело, хоть она редко надевала его, бархатное платье, и у изножья на всякий случай были приготовлены парусиновые туфли. Она смутно понимала, что вещи это совершенно новые и как раз ее размера, но не было ни желания, ни сил спросить, принадлежат ли они ей. Медленно, почти незаметно силы возвращались. Каждое следующее утро она проводила на ногах чуть больше времени, чем вчера, пока нестерпимая боль не возвращала ее в постель. Когда немного отпускало, она усаживалась, откинувшись на подушки, и читала или болтала с Уиллабелл и Луэллой Мэй.

Эштона она почти не видела. Он приходил к ней утром, после завтрака, чтобы обменяться парой ничего не значащих фраз, и вел себя скованно и неуверенно. Высокий, стройный, красивый, безупречно одетый и неизменно вежливый, он стоял у изголовья кровати, и в мягком взгляде его карих глаз угадывалось подавляемое чувство. Она могла только догадываться, что скованность его вызвана ее тогдашним эмоциональным взрывом, но никак не могла найти способа прервать рутинный обмен репликами и спросить, о чем же он на самом деле думает.

Когда же ей случалось очнуться от дремоты в течение дня, Эштон был, как правило, в Натчезе или занимался делами на плантации. Иногда она смутно ощущала его присутствие ночью, но не находила в себе сил сбросить с себя сон и заговорить. Как-то, с трудом встав с кровати, она подошла к окну и увидела, как Эштон пересекает лужайку верхом. Зрелище было великолепное — породистый, с лоснящейся кожей конь скакал ровным, красивым галопом, выгнув длинную шею и помахивая развевающимся хвостом. Всадник полностью контролировал движения лошади, но делал это так непринужденно, что, казалось, они слились воедино.


День проходил за днем, а Марелда ничуть не приближалась к своей цели. Она уже с отчаянием думала, что ей так и не удастся поговорить с Эштоном наедине, осознавая, что шансов выиграть сражение у нее остается все меньше. Вначале ей казалось что Лирин слишком плоха, чтобы стать у нее на пути. Но со временем стала панически догадываться, что планы ее рушатся, даже не начав осуществляться.

Помехи были самые разные. В первые два дня после появления Лирин надо было занимать гостей из Каролины. Наутро они уехали, и Марелда уже было вздохнула с облегчением, но, едва семья собралась в гостиной, вбежал Лэтем и сказал хозяину, что одна из его чистопородных кобыл вроде собралась жеребиться. Будто мало было того, что его весь день не было дома. Эштон залпом допил свое виски, извинился и поспешно пошел переодеваться, оставив Марелду во всем блеске ее туалета коротать вечер с двумя старушками. Ей пришлось приложить все усилия, чтобы сохранить самообладание.

На пятый день Эштон вообще не вернулся к ужину, и Марелда, в ожидании его чутко прислушиваясь к шагам в гостиной, в конце концов заснула и не заметила, когда он неслышно прошел и заперся у себя в кабинете. Можно было утешаться тем, что Лирин видит Эштона еще меньше, чем она, но суровая реальность заключалась в том, что, когда Марелда уедет отсюда, все останется этой потаскушке.


Дом постепенно погрузился в тишину, свечи догорели. Эштон улегся и быстро заснул. Позади оставался тяжелый день, не было ни минуты покоя. Прошло некоторое время, как вдруг что-то его разбудило. Вглядываясь во тьму, он пытался понять, что бы это могло быть. Под одеялом было жарко, и он отбросил его. Прохладный воздух коснулся обнаженного, покрывшегося липким потом тела. Он потер руками волосатую грудь, чувствуя тревогу и беспокойство, будто кто-то рывком вытянул его из кошмара. Что же это ему такое приснилось?

Он попытался вспомнить, о чем думал перед тем, как заснуть, и перед его внутренним взором медленно выплыли зеленые глаза, дразняще мерцающие в темноте. Мягкие губы сложились в соблазнительную улыбку, а длинные рыжие волосы рассыпались по плечам, подчеркивая гибкие формы тела, раскинувшегося посреди смятых простыней. Воображение его разыгралось, и, хоть Эштон понимал, что все это мираж, сдерживать фантазию не хотелось. Тонкие руки, казалось ему, отбросили с шеи тяжелые пряди волос. Она лукаво взглянула на него, словно приглашая, и обнажила полную, слегка загорелую грудь и стройные бедра. Он было рванулся, прижал ее к себе, но тут же ему в тело впились острые когти, он отпрянул, и глазам его предстала жуткая ведьма, пожирающая его полным ненависти взглядом. Это не его Лирин! Это безумица из кошмарного сна. Рыжеволосая ведьма!

И тут он вдруг понял, отчего он так резко очнулся. Сны, в которых являлась Лирин, мучили его тяжелыми сомнениями. В сознании мелькнули обрывочные воспоминания, и его вновь охватило знакомое чувство отчаяния. Он увидел, как стремительный черный поток уносит от него Лирин. На реке прошла добрая часть его жизни, и Эштон знал, что даже в лучшие свои мгновенья она не отдает добычи. Голову сверлил вопрос: как же могла хрупкая молодая женщина добраться до берега темной ночью, когда даже при самых благоприятных условиях его невозможно различить?

А может, не стоит искать логики во всем этом, подумал он. В конце концов, так много вопросов остается без ответа, а ответы эти могут ему вовсе не понравиться.

Сомнения безжалостно одолевали его. Он спустил длинные ноги на пол, обхватил руками колени и опустил голову.

В чем же правда? Вопрос не давал ему покоя. Кто это — Лирин или просто бродяжка, так сильно на нее похожая?

Он зажег напольную лампу и натянул брюки. Притушив свечу, Эштон босиком направился к комнате Лирин. После страшного сна Эштон все еще пребывал в глубокой растерянности. Что ему откроется — любимое лицо или... это только жестокая игра воображения?

Он осторожно повернул ручку и беззвучно открыл дверь. В комнате было темно, лишь в камине догорали последние угли. Он неслышно приблизился к постели и поставил свечу на ночной столик, откуда свет падал прямо на лицо, которое он так хотел разглядеть. Он наклонился и испытал огромное облегчение. Давно, казалось, сто лет назад, он так же крался в кромешной тьме, у себя в номере, чтобы разглядеть те же прекрасные черты. Тогда его поражало, что красота ее одновременно обжигает и заставляет застыть в благоговейном трепете. Нет, конечно же, это его Лирин, некогда утраченная, а теперь, благодаря фантастическому стечению обстоятельств, возвращенная.

Лирин тихонько вздохнула во сне и пошевелила рукой, стягивая с себя одеяло. Теперь на ней была только ночная рубашка. Тонкая ткань плотно облегала тело, неудержимо притягивая взгляд Эштона к мерно вздымающейся во сне груди и мягкому изгибу талии. Эштона охватило жаркое желание. Кровь закипела в его жилах, взгляд заскользил от упругого живота вниз, туда, где открывались обнаженные ноги и округлые бедра.

Эштон вовремя спохватился, поймав себя на том, что протягивает руки, готовый прижать к себе ее гибкое тело. А вдруг, уступи он своему порыву, ей станет только хуже и путь к соединению будет навеки закрыт? Ощутив леденящий страх, он изо всех сил попытался подавить желание. Кляня себя за несдержанность, сомкнул вспотевшие ладони и немного отступил от кровати. Все еще борясь с желанием, все еще содрогаясь от страсти, он почувствовал, как с виска скатилась струйка пота. Это была тяжелая борьба, целая вечность прошла, пока разум стал побеждать. Он глубоко вздохнул и потряс головой: как же близок он был к тому, чтобы применить силу. Эштон всегда презирал людей, которые хвастали своей мужской доблестью и гордились тем, что не знают преград. Он считал себя выше этого, но вот едва не встал на тот же путь.

Он немного поднял голову и окончательно взял себя в руки. Взгляд его упал на трюмо, стоявшее буквально в двух шагах от него. В зеркале, обрамленном эбеновой рамой, отразилась его возлюбленная, проплывающая позади непрочного барьера, в узком круге света посреди моря тьмы. Погруженная в глубокий сон, она и не ведала о бурях, разыгрывающихся совсем рядом с ней. Острая боль пронзила Эштона. Ему захотелось разбить зеркало на куски, смести все барьеры, но это было так глупо, ведь преграда не там, это всего лишь отражение.

Постепенно он полностью овладел собой. Он был волевым человеком и не позволял себе уступать собственным страстям, как бы они его ни терзали. Он спокойно вернулся к кровати и, низко склонившись, слегка прикоснулся к ее полуоткрытым губам. Может, это только воображение, но ему показалось, что она откликнулась на поцелуй. Впрочем, тут же слегка нахмурилась и с губ ее сорвалось какое-то невнятное слово.

В глубокой печали Эштон вышел. Чего уж хорошего в том, чтобы постоянно ощущать ненасытную жажду обладания? Чувствуя, как где-то внизу живота собирается в комок боль, он тяжело вздохнул. Его союзником будет время. Время и терпение. Насколько его, конечно, хватит.


Утренние лучи солнца пробились сквозь полуприспущенные занавески в комнате Лирин, коснувшись ее щеки и мягко освобождая от объятий Морфея. Поначалу она ощутила бодрость и удивительный подъем сил, но затем, при попытке поднять руки над головой, у нее все поплыло перед глазами, в мышцах возникла ноющая боль и с ней осознание того, что она по-прежнему ничего не помнит. Радость встречи с новым днем померкла, впрочем, ненадолго. Внутри она ощущала какую-то воздушную легкость, а вместе с ней прилив энергии и уверенности, хотя откуда это, понять не могла. Она снова потянулась, на сей раз не опасаясь боли, а словно бы желая испытать ее, каков бы ни был источник этой вновь обретенной энергии. Лирин никогда не уходила от проблем, встречая их лицом к лицу и стараясь разрешить. Пытаясь разобраться в их множестве, она остановилась на первой и наиболее очевидной. Нельзя остаток жизни проводить в постели. Чем скорее она покончит с неподвижностью, тем вероятнее восстановится цепь ее жизни. Горячая ванна ей бы сейчас не помешала, но обращаться с такой просьбой в незнакомом доме было, пожалуй, неловко. Правда, Эштон Уингейт называет ее своей женой. Если так, то, наоборот, любая просьба покажется естественной.

Выбравшись из кровати и не обнаружив поблизости рубашки, она осторожно двинулась к камину. На медной решетке лежал нож, и она наколола и бросила несколько лучин на тлеющие угли. Затем потянулась за кочергой. Но едва прикоснулась к ней, как в сознании промелькнула картина: кто-то поднимает над ее головой точно такую же кочергу. Видение возникло и тут же исчезло, но этого было достаточно, чтобы ощутить мгновенную слабость. Она, дрожа, опустилась в ближайшее кресло и холодными как лед пальцами потерла виски. Объяснить такую реакцию Лирин не могла и попыталась прогнать это щемящее чувство, но ничего не получалось: наоборот, она начала погружаться в холодную, липкую пустоту.

Лирин выпрямилась, стараясь побороть тошнотворное ощущение. Огонь весело лизал дрова, и она присела рядом с камином, в тепле которого легче было справляться с мрачными видениями. Послышался легкий стук, и сразу же, словно ответа и не требовалось, растворились широкие створки двери. Это была Уиллабелл. Она направилась к кровати, не заметив сначала, что там никого нет, потом остановилась и начала испуганно оглядываться. Лирин вежливо кашлянула, и негритянка обернулась к ней всем своим массивным корпусом.

— Извините, миссис Лирин, я и не думала, что вы встали, — воркующим голосом сказала Уиллабелл.

— Сегодня мне гораздо лучше.

Уиллабелл расплылась в широкой улыбке.

— Хозяин будет счастлив. Он прямо с ума сходит, ждет, когда вы поправитесь. — Она стала разглаживать простыни. — Хотите чего-нибудь поесть, миссис?

Лирин смущенно улыбнулась:

— Мне бы лучше сначала ванну принять. Я имею в виду настоящую ванну, чтобы полежать можно было.

— Ну, разумеется, мэм, конечно. — Уиллабелл подняла упавшую рубашку и помогла Лирин одеться. — Вы оставайтесь здесь, а я принесу все, что надо.

Вернулась Уиллабелл в сопровождении процессии слуг. У одних в руках были коробки с одеждой, у других — ведра с горячей водой, а последний внес латунную ванну. Слуги принялись за дело, а Уиллабелл расстелила на полу свежие простыни и поставила на столик рядом с ванной разнообразные масла и притирки.

Лирин понюхала каждый флакончик и в конце концов остановилась на цветочной эссенции. Комнату наполнил аромат жасмина. Лирин попробовала горячую воду и с наслаждением закрыла глаза, вдыхая дурманящий запах. Собрав волосы в большой узел, она бросила любопытный взгляд на коробки.

— А это что такое?

— Это из магазина, миссис. Хозяин заказал их несколько дней назад, а принесли только сегодня. Вы мойтесь, а я покажу вам.

Уиллабелл бережно помогла Лирин раздеться, стараясь не замечать, что все тело у нее в синяках. Она, правда, видела их и раньше, но теперь они пожелтели и производили еще более устрашающее впечатление. Шрам через всю спину покрылся струпьями и расползся в ширину, ушибы стали виднее.

— Боже мой, мэм, похоже, что на вас налетели не только лошади, но и коляска.

Лирин с наслаждением погрузилась в воду и, чувствуя приятную истому, глубоко вздохнула:

— Держу пари, что так оно и было.

Негритянка усмехнулась.

— Я бы принесла вам конскую мазь, да уж больно она воняет. А тут еще все эти платья, которые хозяин накупил вам. Разве можно, чтобы был лошадиный запах? И все же я немного смажу вам эти болячки, ладно? Правда, будет немного жечь.

Пока Лирин нежилась в горячей воде, Уиллабелл принялась распаковывать коробки. Взору явились изящные шемизетки, жесткий корсет, шелковые чулки и обшитые кружевом нижние юбки. За ними из коробок побольше появились модные платья и туфли. В ожидании, когда Лирин выйдет из ванны, экономка повесила на спинку кровати кружевную рубашку. Затем, взяв в руки полотенце, принялась обтирать молодую женщину.

— Мистер Уингейт сам выбрал эти вещи? — спросила Лирин.

— Думаю, да, мэм, и скажу вам, он замечательно справился с этим.

— Да, он явно не испытывает трудностей с подбором женского гардероба.

Уловив ироническую интонацию, Уиллабелл замерла и подозрительно посмотрела на Лирин.

— Вам что, не нравятся платья, мэм?

— Ну конечно же, нравятся. Как они могут не понравиться? Ведь все они подобраны с таким вкусом. — И, натягивая рубашку, Лирин добавила: — Я просто хочу сказать, что ваш хозяин умеет одевать женщин.

Словно сообразив, о чем речь, Уиллабелл улыбнулась про себя. Все понятно — жены всегда подозревают, откуда это у их мужей такие способности; а если речь идет о таком красивом мужчине, как хозяин, то и подавно.

— Вам нечего беспокоиться, мэм. Я за всю жизнь не видела, чтобы мужчина был так влюблен в женщину, как мистер Эштон в вас. Когда он решил, что вы умерли, он и сам едва не умер.

Завязывая тесемки халата на талии, Лирин спросила:

— А ты уверена, что я на самом деле его жена?

— Хозяин говорит так, и этого для меня достаточно. А если у вас сомнения, посмотрите еще раз на эту картину. Уж она-то вас должна убедить.

— У мисс Руссе другое мнение. Насколько я понимаю, она была обручена с Эштоном до того, как он отправился в Новый Орлеан и там женился.

— Хм-м! — Негритянка закатила глаза. — Обручена! Это все фантазии мисс Марелды. Она бегала за ним с детских лет, когда приезжала сюда со своим папой. Ее родители умерли около пяти лет назад и оставили ей большой дом в городе. Похоже, тогда она и надумала выходить замуж. Понятно, что она нацелилась на мистера Эштона, недаром крутится здесь все время. Уж я-то ее знаю, она еще долго будет здесь торчать, пусть даже хозяин говорит, что вы - его жена. И как только от нее избавиться?

— Но, может, мистер Уингейт вовсе не хочет от нее избавляться? Она такая красивая женщина.

— Еще как хочет! И уж хозяин как-нибудь справится с этим делом, будьте уверены, — сквозь зубы процедила Уиллабелл.

— Может, мне лучше не выходить из комнаты? — спросила Лирин. — Похоже, мисс Руссе не в восторге от моего присутствия.

— Об этом вам нечего беспокоиться, миссис Лирин, — проворковала Уиллабелл. — Наоборот, вам лучше начать выходить как можно скорее, а то она решит, что теперь хозяин у нее в руках. Она уже и так целую неделю, как кошка, охотится за ним.

— Ты что же, предлагаешь мне включиться в соревнование? — с изумлением спросила Лирин. — Да я ведь едва знакома с этим человеком.

— Извините за совет, но я знаю мистера Эштона уже Бог знает сколько времени и вот что скажу вам: другого такого вам не найти. Он настоящий мужчина, а вы — прямо-таки красавица. Только, как вы сами сказали, мисс Марелда — тоже.

Лирин не хотелось спорить с экономкой. С другой стороны, она вовсе не собиралась бегать за человеком, который в ее глазах все еще оставался незнакомцем. Вообще тут было о чем подумать. Если убрать преграды и признать, что это ее муж, стало быть, придется спать с ним, а в настоящий момент ей не хотелось очертя голову бросаться в авантюру с сомнительными последствиями. Надо действовать не спеша, по возможности избегая ошибок. Может, когда вернется память, проблема решится сама собой.

Тем не менее человек, называющий себя ее мужем, весьма заинтриговал Лирин. Это был исключительно красивый мужчина, с поистине аристократическими манерами. Это особенно проявлялось, когда он навещал ее по утрам — что превратилось в привычку — в спальне. Как и положено джентльмену, он не входил, пока Уиллабелл не доложит о его визите. Лирин заметила, что при его приближении у нее начинало чаще биться сердце. Румянец на щеках также едва ли свидетельствовал о ее равнодушии.

Уиллабелл широко распахнула дверь, давая Эштону возможность обозреть всю комнату. Профиль Лирин четко выделялся на фоне оконного проема, через который проникал яркий свет утреннего солнца. Ее длинные волосы, небрежно рассыпавшиеся по плечам, ослепительно отливали золотом. Глаза их встретились, и Лирин неуверенно улыбнулась.

— Большое спасибо за подарки, — негромко сказала она. — Мне они так понравились. Вы очень щедры.

— Позвольте войти? — спросил Эштон.

— О, разумеется, — удивленно ответила она. Разве он должен спрашивать разрешения?

При появлении Эштона Уиллабелл выскользнула из комнаты со словами:

— Пойду принесу вам чего-нибудь попить.

Эштон пересек комнату. Его тянуло к жене, как человека, пришедшего с мороза, тянет к теплу или изголодавшегося — к богатому столу. Он пожирал ее глазами, красота Лирин горячила кровь, прогоняя жестокие сомнения. Разве это не безумие — проснуться в мире, где все незнакомо, любое лицо кажется чужим и даже постель, в которой спишь, одежда, которую носишь, — тоже чужие? И — что еще хуже, — когда не можешь сказать даже, каков же твой собственный мир, когда за границей пробуждения — черная пустота. Но разве можно думать о безумии, глядя на нее?

— Позвольте сказать, мадам, что сегодня утром вы особенно прекрасны.

— А как же все эти синяки? — с сомнением спросила Лирин.

— Мои глаза так изголодались по вас, что я их почти не замечаю. — Он слегка коснулся пальцами ее щеки. — К тому же они проходят, и скоро от них не останется и следа. — Он склонил голову к золоту ее волос и закрыл глаза, вдыхая их аромат, который пьянил его, дурманил сознание, волновал, пробуждал воспоминания о былом.

Лирин ощутила его близость всеми порами своего тела. Она потупила взор, почувствовав, как теплое дыхание коснулось ее уха, взгляд ее упал на разрез рубахи, через который видна была мускулистая волосатая грудь. Он придвинулся еще ближе. Она вся напряглась и вытянула руку, отстраняя его, но само прикосновение произвело взрывной эффект. Сердце у нее бешено заколотилось. Чувствуя, как щеки покрываются краской, Лирин быстро отступила и потерла ладони, словно обожглась.

— Мне так понравились ваши платья, — почти беззвучно произнесла она, бросая нервный взгляд через плечо и отходя еще дальше. Так спокойнее. — А где же мои? Мне казалось, что они должны где-то быть.

— Да неважно, — ответил он, разглядывая ее из-под полуопущенных ресниц. — Из-за покупки нескольких пустяков для вашего гардероба я в долговую яму не попаду. А дополним мы его всем, чем нужно, когда вы сможете выходить из дома.

Лирин смутилась.

— А вы не боитесь, что меня интересуют только ваши подарки и ваши деньги? Особенно, если у вас еще остаются сомнения в том, что я ваша жена?

— Кто это, интересно, сомневается? — негромко рассмеялся Эштон.

— Ну, некоторые считают, что я морочу вам голову.

— Это что, Марелда была здесь? — спросил он, прямо глядя в широко раскрытые изумрудные глаза Лирин. Она неохотно кивнула. — Марелда раньше вас никогда не видела и к тому же вообще будет последней, кто признает, что вы моя жена.

— Хотела бы я иметь вашу уверенность. — Отвернувшись, Лирин прижала пальцы к вискам и в смятении покачала головой. — Я чувствую, что память моя где-то там, в глубине, ждет освобождения, но что-то стоит на ее пути. Мне так много нужно узнать о собственной жизни. — Она порывисто вздохнула. — Я для себя самой — незнакомка.

— Кое-что я могу рассказать вам, — негромко сказал Эштон, приближаясь к ней. — Но мы были вместе так мало, что, боюсь, это будет сущая ерунда.

Она внимательно взглянула на него.

— Пожалуйста... все, что знаете.

Он посмотрел на ее несчастное лицо, и где-то в глубине ее чудных с поволокой глаз сверкнула искорка. Эштон протянул руку и отбросил с ее щеки выбившийся локон. Затем отступил назад и начал свой рассказ, стараясь связать факты воедино:

— Вы родились двадцать три года назад в Новом Орлеане. Зовут вас Лирин Эдана Сомертон. Ваша мать, Дирдра Кассиди, по происхождению ирландка, а отец — англичанин. У вас есть сестра, Ленора Элизабет Сомертон, она тоже родилась в Новом Орлеане...

— А кто из нас старше?

Эштон осекся, посмотрел на нее и, словно извиняясь, улыбнулся:

— Мне очень жаль, любовь моя, но я так тогда вами увлекся, что такими вещами просто не интересовался.

Это заявление заставило ее покраснеть.

— Продолжайте, — едва слышно шепнула она.

Эштон подошел к окну, раздвинул шторы и выглянул наружу.

— После смерти матери вам с сестрой остался дом в Билокси, на берегу океана. У вас есть дом и в Новом Орлеане, его завещал вам дед. Завещание было составлено, когда вы жили с ним, и, хотя он умер, считая, что вы утонули, никаких изменений в него внесено не было. — Эштон смотрел на нее, заложив руки за спину. — Таким образом, мадам, у вас есть собственное состояние, а если добавить к этому, что ваш отец — богатый лондонский негоциант, в материальном отношении вы вполне независимы. — Эштон медленно улыбнулся. — Если бы я был авантюристом, лучшей жертвы, чем вы, мне не найти.

Она оценила шутку и, немного смущаясь, парировала:

— Ну что ж, будем считать, что именно поэтому вы так упорно называете меня своей женой. — Его лукавая усмешка ободрила ее. — Насколько я понимаю, вы изрядный повеса?

— Мадам? — Эштон удивленно поднял брови.

Лирин коротко взглянула на подарки, разложенные на постели.

— Во всяком случае, вы хорошо знаете, как одевать женщин. — Она искоса взглянула на него, — Или, может, лучше сказать — раздевать?

— Я настоящий праведник, мадам, — запротестовал Эштон.

— Гм. — Лирин прошлась по комнате, то и дело оборачиваясь на него. — Что-то сомнительно.

— Никаких сомнений, любовь моя, — заявил он, улыбаясь. — Клянусь вам, я и не взглянул ни на кого. Меня обжигала память о вас.

— Обжигала? — Она с сомнением снова посмотрела на него. — И как долго? Неделю? Месяц? Год?

Эштон от души рассмеялся. Его радовало, что к Лирин возвращается жизнь. Теперь она больше походила на себя.

— Если бы не ваши раны, любовь моя, я бы доказал, как сильно по вас истосковался.

Ее улыбка медленно погасла.

— Не сомневаюсь, что вы многих женщин сбили с пути истинного, сэр. Остается лишь надеяться, что мне удастся избежать силков, которые вы расставили для меня.

Видя, что она не на шутку встревожена, Эштон посерьезнел:

— Чего вы боитесь, Лирин?

Она прерывисто вздохнула и погрузилась в долгое молчание.

— Я боюсь, — наконец проговорила она, — что я вам не жена, и, если соглашусь с тем, что вы мне муж, когда-нибудь мне придется разочароваться. Но может быть, будет слишком поздно. Например, у меня к тому времени будет ребенок. А может быть, я влюблюсь в вас, мне страшно, что это причинит мне боль.

Эштон подошел к ней, с трудом борясь с искушением обнять ее.

— Я люблю вас, Лирин, и не играю с вами ни в какие игры. Я женился на вас, потому что хотел, чтобы вы были моей женой. И если от нашей любви родятся дети, у них будет имя и они унаследуют все, чем я владею. Это я вам обещаю.

Хотя ради спокойствия ей хотелось держать Эштона на расстоянии, она все сильнее ощущала его мужское обаяние. Внимание, которым он окружил ее, было поистине целительным.

— Трудно думать о замужестве, Эштон, когда так мало знаешь о себе самой.

— Понятно, любовь моя. Мы были вместе так мало, что и времени не хватило сжиться с этой мыслью.

— Однако же, — задумчиво продолжала она, глядя себе на руки, — у меня на пальце кольцо. Вы узнаете его?

Он поднял ее руку и долго вглядывался в золотой кружок, прежде чем ответить.

— Мы так торопились, что я успел купить только самое простое кольцо. Если память мне не изменяет, это оно и есть.

Она ощутила на себе его взгляд и решилась поднять глаза.

— А может, мы и впрямь женаты, Эштон, и мне просто страх застилает глаза?

— Не мучайте себя, любовь моя, — настойчиво сказал он. — Надо надеяться, еще немного — и память к вам вернется. Тогда мы узнаем правду.

— О, я так жду этого момента!

— И я тоже, любовь моя. Я тоже.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Перед ужином Уингейты обычно собирались в гостиной. Болтали о разных пустяках. Потягивали щербет или что-нибудь покрепче. Вышивали. Наигрывали на клавесине. Иногда в тишину дома врывался низкий звук виолончели — играли то дуэтом, то, как вот сейчас, соло. Услышав звуки музыки, Марелда заметно приободрилась, ибо знала, что во всем доме только Эштон умеет играть с таким чувством. Это был многосторонне одаренный человек, который старался делать все как можно лучше.

Марелда остановилась в холле у зеркала и бросила на себя последний оценивающий взгляд. Черные волосы были уложены так, чтобы наиболее эффектно подчеркнуть ее несколько вызывающую красоту: они сбегали крупными волнами, собираясь внизу в локоны. В надежде, что Эштон появится за ужином, Марелда надела темно-красное платье из тафты и теперь, поняв, что не ошиблась, удовлетворенно улыбнулась. Да, лучшего выбора, решила она, быть не могло. На внутренней части лифа в платье была вшита накладка, что увеличило ее небольшой бюст, придавая весьма соблазнительный вид. Корсаж был явно тесен для такого пышного тела. Взгляд любого мужчины хочешь не хочешь упадет на такое декольте, а поскольку Эштон был неравнодушен к таким вещам, Марелда надеялась произвести на него должное впечатление. Конечно, ее вид шокирует двух пожилых дам, но ей-то что, лишь бы добиться своего, лишь бы заполучить Эштона. Она не собирается просто смотреть, как рыжая пользуется своим болезненным состоянием.

Марелда неслышно подкралась к комнате своей соперницы и прижалась ухом к двери, пытаясь понять, что происходит внутри. Она расслышала голос Уиллабелл, но та говорила слишком тихо, так что слов разобрать было нельзя. Впрочем, это не имело значения. Трудно ожидать, что эта ленивая потаскушка поднимется с кровати и спустится в столовую. Вот уже неделю она не выходит из комнаты, похоже, наслаждаясь своей беспомощностью.

— Идиотка! — самодовольно ухмыльнулась Марелда. — Пока она занимается своими болячками и прохлаждается на мягкой постели, я времени терять не буду. Эштон еще десять раз подумает, называть ли эту бродяжку своей женой.

Спускаясь по лестнице, Марелда весело напевала. Она буквально вся светилась, предвкушая близкую встречу с Эштоном. В конце концов, она красивая женщина, да и с мужчинами знает как обращаться, опыт есть. Пофлиртовать она любила, но границы никогда не переступала, сохраняя целомудрие. У Марелды была репутация недоступной красавицы. Не то чтобы она избегала любовных приключений, но в решающий момент всегда останавливалась, сохраняя себя для Эштона.

Желая произвести своим появлением максимальный эффект, Марелда замедлила шаги у самой гостиной и стала у двери так, чтобы все видеть и при этом самой оставаться незаметной. Аманда и тетя Дженнифер сидели у камина и, прислушиваясь к звукам музыки, вышивали. Эштон — поближе ко входу и, казалось, целиком был поглощен игрой. Взгляд у него был немного отрешенный, словно он думал о чем-то своем, а о чем именно, Марелда до конца понять не могла. Неужели не может забыть ту, что наверху? Этого допустить нельзя.

— Добрый вечер, — приветливо окликнула она присутствующих, и все взоры немедленно обратились к ней. Эштон резко оглянулся, смычок его замер. Тетя Дженнифер подняла голову, глаза ее расширились от удивления, и тут же она сморщилась от боли, уколовшись иголкой. Посасывая палец, она хмуро посмотрела на молодую женщину.

— Боже мой, — выдохнула Аманда, прижимая руки к груди и откидываясь на спинку кресла.

Только Эштон отнесся к появлению гостьи вполне спокойно и, встав, приветствовал ее с легкой усмешкой.

— Добрый вечер, Марелда.

Девушка кивнула на клавесин:

— Можно присоединиться к вам?

— Разумеется, — вежливо кивнул Эштон, в свою очередь указывая на инструмент. Подождав, пока она устроится, он снова опустился на свое место. Она пробежалась по клавишам, разминая пальцы, и кивнула ему — можно начинать. Вновь поплыла музыка, заполняя весь дом своими чарующими звуками. Но тут вступил клавесин, заглушая виолончель своим резким звучанием и то забегая на такт вперед, то опаздывая. Тетя Дженнифер поморщилась от этой какофонии и при всем старании сосредоточиться на вышивке все же еще несколько раз укололась. Аманда, нахмурившись, отвернулась, но от Эштона не укрылось, как она укоризненно покачивает головой, словно стараясь придать музыке нормальный темп. Он подавил улыбку и из сострадания к пожилым дамам остановился. Эштон неспешно принялся натирать канифолью смычок и перебирать струны, как бы недовольный собственным исполнением. Ожидая, пока он покончит с этим, Марелда поднялась и направилась к буфету, где на серебряном подносе стояла целая шеренга графинов. Повернувшись спиной к Эштону, она взяла бокал, налила немного бренди и вернулась к мужчине, ради которого пришла сюда.

Аманда обеспокоенно взглянула на Марелду, только тут заметив, кажется, ее слишком низкое декольте. Она вся вспыхнула при виде этой бесстыдной демонстрации женских прелестей. Прозвенели большие дедушкины часы, и у Аманды появился хороший повод отвлечься.

— Куда там запропастилась Уиллабелл? Обычно она в это время бегает взад-вперед и ругает поваров за медлительность.

— Так она, должно быть, как раз на кухне, доводит Берту до белого каления, — небрежно откликнулся Эштон.

Была затронута тема, которая всегда вызывала у Марелды раздражение.

— Вы слишком много позволяете своим людям, Эштон. Уиллабелл распоряжается здесь, как у себя дома.

Эштон нарочно извлек из виолончели скрежещущий звук, заставив Марелду отступить на шаг и, делая вид, что целиком поглощен настройкой, приложил ухо к струнам.

Но Марелду было не так легко сбить.

— Вы слишком разбаловали слуг. Вы так обхаживаете их, что можно подумать, будто это члены семьи.

— Я не обхаживаю их, Марелда, — спокойно, но твердо ответил Эштон, — однако же, заплатив за них немало денег, считаю, что не должен обесценивать покупку плохим обращением.

— Говорят, вы даже платите им за работу, и через несколько лет они могут выкупить себе свободу. А вам известно, что говорит закон об освобождении рабов?

Эштон медленно поднял взгляд и равнодушно посмотрел на вызывающее одеяние Марелды.

— Рабы, которые превыше всего ценят свободу, меня просто не интересуют. При первом же удобном случае они сбегут, а наказание цепями сделает их попросту бесполезными. Если кто-нибудь хочет от меня уйти, пусть отработает цену, за него заплаченную, — и милости просим. Вот и все, и никаких законов я не нарушаю.

— Еще удивительно, что у вас вообще есть слуги.

— По-моему, мы уже говорили о процветании Бель Шен. Нет смысла возвращаться к этому предмету. — Оборвав разговор, Эштон вновь провел смычком по струнам. Они запели. Он весь погрузился в музыку, постепенно избавляясь от раздражения и обращаясь мыслями к Лирин. По дороге в гостиную он остановился у дверей, но лишь для того, чтобы услышать от Уиллабелл, что его жена нездорова. Ему хотелось увидеть ее, но, поскольку это не удалось, он сделался задумчив, размышляя о том, когда же Лирин перестанет от него скрываться и согласится с тем, что она — его жена.

Он оглянулся и на миг ему показалось, что на пороге возникло видение. Движения его замедлились, он почти перестал дышать. Со струны сорвался последний умирающий звук, и гостиная неожиданно погрузилась в тишину. Это было видение, то и дело возникавшее в его сознании последние три года, но теперь оно приобрело на редкость реальные формы.

— Лирин! — Произнес он это имя вслух или оно только мелькнуло у него в сознании?

Марелда от удивления резко обернулась и пролила бренди на юбку. Увидев на пороге соперницу, она тихонько застонала, буквально ощутив дрожь в коленях.

Рядом с Лирин, готовая в любой момент прийти на помощь, стояла, широко раздвинув губы в улыбке, Уиллабелл, явно гордая спектаклем и своим участием в нем. Экономка раз и навсегда решила, что Лирин — жена хозяина и, следовательно, — хозяйка, а раз так, нужно сделать все, чтобы она заняла подобающее ей место.

Эштон живо поднялся на ноги, чувствуя, как начинает биться сердце. Он впитывал красоту жены, каждую черточку ее облика. Рыжие волосы свободно сбегали волнами вниз, оставляя открытым лицо. От них было глаз не отвести, как и от платья, которое плыло как бледно-розовое облако. Длинные пышные рукава были сделаны из чистого шелка и заканчивались манжетами из штапеля в тон ожерелью на шее. Из узкой горловины поднимались высокие рюши, придававшие Лирин несколько чопорный вид, но Эштон знал, что плоть, скованная корсажем, — это женская плоть. Хоть путь до гостиной дался ей нелегко и она немного побледнела, Лирин представляла собой воплощение женской красоты. О Марелде Эштон теперь и думать забыл, словно в комнате не было никого, кроме него и Лирин. Их глаза встретились и застыли, прикованные друг к другу. Он не видел ничего, кроме чудесного лица и низвергающихся из ее чудных глаз двух изумрудных водопадов, грозивших подхватить и унести его.

На губах у Лирин заиграла смущенная улыбка, но смотрела она по-прежнему только на Эштона, хотя обращалась ко всем.

— Уиллабелл сказала, что я могу отужинать вместе с вами, — произнесла она извиняющимся тоном. — Но мне бы не хотелось навязываться, так что, если у вас другие планы, я вполне могу перекусить у себя в комнате.

— Ни за что! — загремел Эштон, отставляя виолончель и протягивая ей руку. — Уиллабелл, скажи, чтобы поставили еще один прибор.

— Не нужно, сэр. — Видя, что заботу о ее подопечной взяли на себя другие руки, экономка широко улыбнулась и вышла, добавив напоследок: — Все уже сделано. Да, да, сэр, все сделано.

— Пожалуйста... — Лирин улыбнулась в ответ на улыбку Эштона. — Я слышала, вы играли. Поиграйте, пожалуйста, еще.

— Только вместе с вами, — ответил он.

— Вместе? — растерянно спросила Лирин.

Эштон кивнул на клавесин. Она сразу же запротестовала.

— Но я же не умею... или, по крайней мере, мне кажется, что не смогу.

— Попробуем, может, вспомните. — Эштон подвел ее к клавесину и, пока она усаживалась на обшитый мягкой тканью стул, бегло пробежался по клавишам. Она робко положила пальцы на клавиатуру и повторила мелодию. Рассмеявшись от удовольствия, она посмотрела на него. Все так же улыбаясь, он взял еще несколько аккордов, она охотно воспроизвела их. Он нетерпеливо отодвинул ногой подол ее длинной юбки, и Лирин быстро подвинулась, уступая ему место рядом с собой. Они сыграли короткий дуэт, Лирин на верхних регистрах, Эштон — на басах. К ее удивлению, Бог весть откуда сами собой выплыли забавные стишки, и она весело их пропела. Под конец они оба рассмеялись, и, когда он обнял ее за талию и привлек к себе, это получилось приятно и естественно.

— Это было прекрасно, мадам. Благодарю вас.

— А я вас, сэр, — весело ответила она.

Марелда буквально зубами скрежетала видя, как идут прахом столь тщательно подготовленные планы. Ее прямо тошнило при виде их. Было так унизительно сидеть здесь, демонстрируя свои прелести, и сознавать, что тебя не замечают, что видят только эту огненно-рыжую девчонку. Если бы не самолюбие, она бы поднялась и вышла из комнаты.

Чувства Марелды разделяли далеко не все. Аманда, например, была рада появлению Лирин; как и у Эштона, у нее поднялось настроение. Увидев, как эти двое подходят друг другу, Аманда перестала обращать внимание на вызывающий наряд Марелды. Лирин была столь же красива и женственна, сколь привлекателен и мужествен был Эштон, и они выглядели особенно эффектно по контрасту друг с другом. Право, это безупречная пара.

Аманда с сестрой обменялись довольными улыбками: слов не надо, и так все ясно. Обидно только, что нового члена семьи, Лирин, пришлось ждать так долго.

Пригласили к ужину, и Эштон усадил жену на место хозяйки дома, напротив себя. Марелде пришлось идти в столовую в одиночестве и, следуя за хозяевами, она испытала острый укол ревности при виде того, как Эштон обнимает жену за тонкую талию и легонько поглаживает ее. Раздраженно отмахнувшись от Уиллиса, который пытался помочь ей сесть, Марелда остановилась у своего места в ожидании, пока Эштон отодвинет стул. Когда он наконец подошел к ней, она якобы случайно уронила салфетку и не торопилась поднять ее, ожидая, что это сделает Эштон. Тогда, нагибаясь, он лучше увидит ее обнаженную грудь. Пожилые дамы только входили в столовую и пропустили представление, но Лирин наблюдала его с начала до конца и убедилась, что Уиллабелл говорила правду. Марелда явно собиралась заарканить Эштона и в средствах не стеснялась.

Но Эштон не прельстился соблазнительной картиной, он просто наклонился за салфеткой, поднял ее, положил этот лоскуток тонкой материи рядом с тарелкой Марелды и оглянулся на Лирин. Поймав ее взгляд, он едва заметно повел бровями, не видя иного способа успокоить ее в присутствии других.

— Как хорошо, что вы наконец с нами, дорогая, — сказала Аманда, остановившись рядом с Лирин и ласково поглаживая ее руку.

— Да, да, замечательно, — поддержала ее тетя Дженнифер.

Лирин была тронута. Почувствовав, как увлажняются глаза, она благодарно улыбнулась:

— Спасибо.

Марелда не находила себе места. Она старалась убедить себя, что за показной застенчивостью и скромностью Лирин скрывается изощренное хитроумие, и при этом неотрывно следила за ней взглядом, словно змея, готовая броситься на свою жертву. И все же она никак не могла прицепиться к чему-то определенному. Ее нестерпимо жгла мысль, что отныне так и будет — маленькая чертовка всегда будет в центре внимания, а ее никто и замечать не будет. Она не могла не видеть, что и семья, и прислуга воспринимают рыжеволосую Лирин как жену Эштона.

К концу трапезы Лирин ослабела и, зная по опыту, что вот-вот совсем расклеится, извинилась и собралась уходить. Эштон, игнорируя призывный взгляд Марелды, последовал за ней. От долгого сидения у Лирин затекли ноги, и она передвигалась медленно и неуверенно. Заметив, как трудно ей идти, Эштон остановился, чтобы поднять ее на руки. При этом он заметил, как лицо ее на миг исказила гримаса.

— Извините, — участливо сказал он. — Я сделал вам больно?

— Нет-нет, все в порядке, — поспешила она успокоить его. — Это просто ушиб на спине. — Обняв Эштона за шею, Лирин уютно устроилась у него на руках, щеки ее слегка заалели. Прикасаясь к нему, она остро ощущала его мощное тело и источаемый им мужской запах. Лирин начала понимать, почему Марелда так цепляется за этого мужчину. По правде говоря, быть женой такого человека было приятно во всех отношениях.

Эштон нахмурился, вспомнив, что Уиллабелл уже говорила ему об этом шраме на спине Лирин.

— А откуда он у вас?

— Наверное, ударилась, падая с лошади, — слегка пожала плечами Лирин.

— А Уиллабелл думает, что вас кто-то ударил. Не можете припомнить, как это случилось?

— Нет. Да и кому это могло прийти в голову?

— Не возражаете, если я взгляну на это место? — спросил он. Встретив ее удивленный и несколько смущенный взгляд, он успокаивающе добавил: — Только чтобы удовлетворить свое любопытство, дорогая.

— Точно не скажу, но, кажется, мне приходилось слышать от мужчин более убедительные объяснения, — лукаво улыбнулась Лирин.

— Разумеется, я не забыл, мадам, какая красивая у вас спина, — в свою очередь улыбнулся он. — Так что нельзя упрекать меня, что я ищу предлог посмотреть на нее. — Остановившись у двери, он толкнул ее ногой и переступил через порог. — Я ваше тело наизусть знаю. — Взгляд его скользнул вниз, остановившись на ее груди. От этого взгляда у нее дыхание перехватило. — У вас мягкая кожа, вы сама женственность...

Лирин поспешно перевела разговор в более безопасное русло.

— Боюсь, я испортила вам вечер; неловко, что вам пришлось оставить семью и гостью.

— Напротив, любовь моя, я только признателен, что у меня появился предлог уйти.

Она бросила на него быстрый взгляд, не удержавшись от мягкой насмешки:

— А мне казалось, вам нравится эта игра.

Эштон снова посмотрел на грудь Лирин, и глаза его вспыхнули.

— Мне случалось испытывать большее удовольствие, особенно в вашем присутствии...

Под его ищущим взглядом у нее напряглось все тело, словно по нему пробежала электрическая искра. На щеках выступила краска.

— Мне кажется, вы можете уже отпустить меня...

Подавляя острое желание, Эштон вновь повел себя как благовоспитанный джентльмен. Он бережно положил жену на кровать, застланную свежим покрывалом.

— Вот вы и дома, мадам, целы и невредимы, и ничего больше не болит. Только мне кажется, что на вас слишком много лишнего. Позвольте мне вам помочь.

— Я лучше подожду Уиллабелл, — усмехнувшись, отклонила она его предложение.

— Что? И оттолкнете эти заботливые руки? Но ведь муж может оказать такую услугу, не подрывая репутации жены. — Эштон ослепительно улыбнулся. — Обещаю вести себя как джентльмен.

Лирин прищурилась, явно выражая недоверие.

— Да, ничего не скажешь, вы серьезно относитесь к своим супружеским обязанностям.

— Естественно, — в тон ей ответил Эштон. — А как я еще должен к ним относиться?

Лирин рассмеялась.

— Не думаю, что здесь, с вами, я в полной безопасности.

— Ну же, мадам. Разве муж набросится на собственную жену?

— Почему бы нет, если ему очень не терпится? — дерзко откликнулась она.

— Это верно, мне и впрямь не терпится, но разве я не вызываю доверия? Если, раздевая вас, я буду вести себя прилично, достаточно этого будет, чтобы вы поверили, что главное для меня — ваше скорейшее выздоровление?

— Я устала от этого спора, — сказала Лирин и уступила вовсе не так неохотно, как этого требовала осторожность. Кажется, еще минута, и рассудительность вовсе покинет ее. А кто, собственно, этот мужчина, которому она так легко готова уступить? Он привлекателен, спору нет, но не в том главное, была в нем какая-то особенная мужественность, которой трудно противостоять. — Только не отступайте от собственных слов, сэр. Доверие — самое главное в браке.

Эштон ухмыльнулся и вступил в борьбу с многочисленными крючками и застежками. Мгновенье спустя он застыл, пораженный: его взору открылся отвратительный рубец на спине у Лирин. Чтобы получше разглядеть, он расстегнул застежку пониже. У Лирин перехватило дыхание.

— Спокойно, дорогая, — серьезно сказал он. — Мне только надо получше разглядеть эту штуку. — Он приблизил лампу, вглядываясь в рваный по краям, покрытый струпьями шрам, который тянулся от левого плеча почти через всю спину. Он нахмурился, вспомнив, как размахивала хлыстом та женщина в сумасшедшем доме. Но этот след явно остался от чего-то более увесистого, чем ивовый прут. — Мне кажется, тут что-то другое. Падение с лошади здесь ни при чем.

Лирин была совершенно ошеломлена. Неужели кто-то напал на нее еще до того несчастного случая? Она и вообразить такого не могла, а уж о том, что там и как произошло, подавно представления не имела. Она было пустилась в рассуждения на эту тему, но, столкнувшись с пристальным нервным взглядом его горящих глаз, содрогнулась. Теперь он был совсем другой. Куда делось заботливое, мягкое выражение? На смену пришло откровенное желание, и он его вовсе не скрывал. Все мышцы его загорелого тела напряглись, ноздри раздулись. Она почувствовала, как бешено заколотилось ее сердце. Под взглядом Эштона и у нее закипала кровь. Она боялась, что стоит ему коснуться ее, как она сразу же уступит. В поисках спасения она вскочила на ноги, пересекла комнату и укрылась за перегородкой у платяного шкафа.

Эштон с трудом овладел собой и спросил:

— Прислать Уиллабелл?

— Нет, спасибо, она мне не нужна.

— Может, я уж до конца помогу вам снять платье?

Она нервно рассмеялась, расстегивая розовую нижнюю юбку и сбрасывая на пол одежду.

— Вы настоящий повеса, мсье Уингейт.

Эштон усмехнулся, меряя шагами комнату.

— Точно так же вы говорили три года назад.

— Стало быть, я сохранила кое-какие остатки разума.

— Вы все так же красивы.

— Будьте любезны, передайте мне, пожалуйста, халат и рубашку, — попросила она, уходя с опасной стези.

Покопавшись, Эштон нашел вещи, которые так подчеркивали изящный изгиб ее тела, и перебросил их через ширму. В ожидании Лирин он скинул собственный двубортный пиджак, расстегнул жилет и верхнюю пуговицу рубашки и снял галстук. Она вышла из-за перегородки и направилась к туалетному столику. Эштон буквально впился глазами в ее мягко покачивающиеся бедра и стройный стан. Он провожал ее взглядом, испытывая ощущения самца, преследующего самку. Лирин почувствовала его приближение и вся напряглась, когда он положил ей руку на плечо. Кровь забурлила. Обернувшись к нему, встретив его голодный взгляд, она почувствовала, как все сильнее бьется сердце. В зеленых глазах вспыхнула последняя искорка неуверенности, а затем она опустила веки и неловко подставила губы его ищущим губам. Поцелуй начался мягко, нежно, даже неуверенно, словно губы привыкали друг к другу, но затем огонь быстро разгорелся, словно в сухую солому кинули спичку. Под его жадными ласками она ощущала, как разгорается в ней, сводя с ума и пробуждая неведомые инстинкты, страстное острое желание. Его рука скользнула вниз, прижимая ее к себе, а губы покрывали жадными поцелуями все тело. С подавленным стоном она крепко прижалась к нему.

Стук в дверь вернул их к действительности. Выругавшись про себя, Эштон поднял голову и посмотрел в сторону двери. Он решил было не обращать внимания, но стук повторился, на сей раз более решительно. Эштон со стоном отстранился от Лирин и отошел к окну. Рывком открыв его, он впустил в комнату струю свежего ночного воздуха, охладившего голову и тело.

Лирин тоже понадобилось некоторое время, чтобы прийти в себя и более или менее внятно откликнуться.

— Да? Кто там?

— Марелда Руссе. Можно войти? — послышался слишком знакомый голос.

Эштон сердито провел рукой по волосам и пробормотал:

— Когда-нибудь я сверну ей шею.

— Минуточку, Марелда, — сказала Лирин и подождала, пока Эштон кивком позволит ей открыть дверь.

— Я на той неделе оставила здесь книгу, — быстро заговорила Марелда, входя в комнату. — А сейчас захотелось почитать перед сном. Это успокаивает. — Она быстро осмотрела комнату, наткнувшись наконец взглядом на того, кого искала. — О! Эштон! — наигранно удивилась она, подавляя подозрения. Заметив некоторый беспорядок в их одежде, она с усилием улыбнулась, но в глубине ее взгляда затаился холод. — Извините, если помешала.

Эштон, нахмурившись и не скрывая раздражения, посмотрел на нее.

— Я только за книгой, — сказала она, заметив его реакцию. — Она должна быть где-то здесь, на стуле. — Марелда пересекла комнату и взяла том, который заметила еще при первом посещении Лирин. Хотя она состряпала свой план наскоро, от отчаяния, все же это был хоть какой-то предлог, чтобы появиться здесь и предотвратить их любовные игры.

— Да, Эштон, — Марелда задержалась на пороге, — я слышала какой-то шум в конюшне. Может, с лошадями что-нибудь неладно? Послать туда кого-нибудь? Или сами сходите?

— Ладно, я сам займусь этим, — проворчал Эштон, не в силах долее выносить присутствие этой женщины.

— Может быть, пока вы ходите, мне посидеть с Лирин? — с притворным участием спросила она.

— В этом нет нужды, Марелда, — сухо сказала Лирин, вмешиваясь в разговор.

— Ну что ж, тогда спокойной ночи. Приятных сновидений, — почти пропела Марелда, выходя из комнаты.

Эштон сжал зубы, накидывая на себя пиджак.

— Она все это нарочно подстроила.

Лирин была того же мнения, но, не желая подогревать его гнев, не стала обсуждать эту тему.

— Надеюсь, с лошадьми ничего не случилось.

— Вполне вероятно, что Марелда и это придумала, — откликнулся Эштон. Обняв Лирин, он немного успокоился. — Невыносимо оставлять вас.

— Невыносимо будет, если вы останетесь, — прошептала она. — Я еще не готова. Идите, — настойчиво продолжала она, — присмотрите за лошадьми и дайте мне время подумать.


Эштон просматривал бумаги, когда в дверь его кабинета кто-то негромко постучал. Почти одновременно настольные часы пробили одиннадцать. Он встал и потянулся, разминая затекшие члены. Сначала ему пришлось попусту прогуляться в конюшню. «Интересно, — подумал он, — что она еще придумала?» Действительность превзошла его ожидания. Марелда бесстыдно облачилась в легкий, почти прозрачный пеньюар, скорее выставлявший напоказ, нежели прикрывавший тело. Так, паутина, не больше. Темные волосы струились по плечам, а когда она вошла в комнату, в ноздри Эштону ударил резкий запах духов. Соблазнительно улыбаясь, она прислонилась к двери и выставила маленькие груди. Взгляд ее приглашал протянуть руку и сорвать цветок. Видя, что он не откликается на призыв, Марелда, медленно покачиваясь, двинулась к нему, заставив его отступить во избежание неизбежного соприкосновения.

Взглянув на гостью, Эштон нахмурился.

— Полагаю, вы делаете ошибку, Марелда.

— Совсем нет, Эштон. — Ее алые губы раздвинулись в соблазнительной улыбке. Нетерпеливым движением она сбросила с плеч пеньюар, и он медленно упал на пол. — Я устала бегать за вами. То женитьба, то разные другие увлечения. Я пришла предложить себя, чтобы не оставалось уже никаких сомнений. Никто не даст вам больше, чем я... потому что я знаю вас лучше, чем все эти незнакомки, которых вы преследуете. Это всего лишь случайные увлечения. Раньше или позже вы ими пресытитесь, а моя любовь будет с вами всегда.

Он покачал головой, несколько смущенный ее настойчивостью. Если бы он раньше проявлял к ней хоть тень интереса, тогда, пожалуй, такое поведение можно было понять. А так...

— Марелда, мне очень жаль... Но я... я не ваш мужчина, и, даже если бы и был, я ведь не свободен.

Не собираясь уступить поле сражения, Марелда обволакивала его словами:

— Да нет же, вы вполне свободны, Эштон, и я пришла, чтобы доказать это. Вы ведь любите меня. Зачем же отрицать это?

Эштон посмотрел на нее несколько ошеломленно — такая логика была ему недоступна. Затем, медленно вздохнув, он сказал, смягчая свои слова улыбкой:

— Право же, вы ошибаетесь, Марелда. Поймите, я люблю жену. — Улыбка погасла, и он раздельно, подчеркивая каждое слово, произнес: — Я люблю Лирин.

Смысл сказанного наконец дошел до нее и произвел шоковое воздействие. Обворожительная улыбка уступила место гримасе гнева. В темных глазах зажегся опасный огонь, и, буквально кипя от злости, она двинулась к нему, готовая расцарапать в кровь лицо.

— Успокойтесь, Марелда, — резко скомандовал он, хватая ее за руки и твердо встречая яростный взгляд. — Это ничего вам не даст.

Марелда с криком вырвалась у него из рук. Схватив пеньюар, она просунула руки в рукава и крепко затянула пояс. Косметика резко проступила на ее искаженном яростью лице, придавая сходство с уличной девкой. Быстрыми резкими движениями она стянула волосы в узел и, не выбирая выражений, сказала все, что думает об Эштоне. Тот с удивлением выслушал беглый обзор жизни своих предков, обстоятельств собственного рождения и воспитания. Она не упустила ни малейшей детали из его жизни, вплоть до самого последнего времени.

— Ах ты, мерзавец этакий! Потаскун паршивый! Я, понимаешь ли, жертвую ради него своим женским достоинством, предлагаю ему свое нежное, беззащитное сердце, а он отбрасывает меня, как недоеденное яблоко. А потом этот самодовольный подонок поворачивается и уходит, заставляя искать утешение у других! — Уже открывая дверь, Марелда выкрикнула последние оскорбления: — Ничтожество! Гаденыш! Ух, эти мужчины! Все, как один, дураки!

С этими словами она вышла и изо всех сил хлопнула дверью. Минутой позже с таким же грохотом закрылась дверь ее собственной комнаты.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Марелда оставляла Бель Шен бушующая, как летняя буря. Она едва попрощалась со старыми дамами, которые были несколько удивлены ее поспешным отъездом. Большой чемодан с трудом засунули в ее экипаж, а когда появился Эштон, Марелда удостоила его лишь коротким кивком, не заметив протянутой руки. Слуга помог ей подняться на ступеньку, экипаж отъехал, и Аманда с тетей Дженнифер бросили любопытный взгляд на Эштона. Но понять что-либо по его мимолетной улыбке было нелегко.

Всю дорогу до Натчеза Марелда осыпала проклятьями хозяина Бель Шен, призывая землю разверзнуться и поглотить его вместе с разлюбезной невестой. Вот уж тогда бы она от души повеселилась на двойных поминках, с возрастающим гневом думала Марелда. Во всяком случае, если до нее когда-нибудь дойдет весть о кончине Лирин Уингейт, она, пообещала себе Марелда, непременно устроит танец на могиле этой потаскушки. Слишком уж она от нее настрадалась. Все ее усилия разбились о притворную невинность этой девчонки, которую Уингейты приняли за чистую монету. Это несправедливо! И страдающая сторона в этом деле она, а не эта шлюшка!

Картины вчерашнего вечера вновь и вновь мелькали в сознании Марелды, и в темных уголках ее души копились ярость и желание отомстить. Она уже не просто осыпала обидчиков проклятьями, она вздымала их на дыбу и жгла раскаленными углями за те мучения, что они ей причинили. С особым наслаждением она пытала девчонку, заставляя — в своем воображении — Эштона играть роль беспомощного наблюдателя. Мысли о мщении только подогревали ее ярость, и она принялась измышлять различные способы покарать этих двоих. Одно плохо — успеху предприятия в любом случае помешает закон. Он останется глух к ее доводам, и, что бы она ни предприняла, ее ожидает бесславный конец. Эта мысль несколько остудила ее. Пока она не изыщет возможности отомстить этой парочке вполне безопасным для себя способом, им не о чем волноваться.

Подпрыгивая на колдобинах главной улицы Натчеза, экипаж миновал таверну, у которой о чем-то оживленно болтала группа мужчин. Скользнув по ним равнодушным взглядом, Марелда различила приземистую массивную фигуру Хорэса Тича. Подобно птичке, он подпрыгивал на своих коротких ножках, стараясь занять положение поудобнее, но никто, казалось, не обращал на него внимания. Марелде он всегда казался личностью вполне комической, и она нередко посмеивалась над ним за спиной, замечая, впрочем, восхищенные взгляды, которые он кидал на нее. Может, удастся использовать этого типа в качестве инструмента мести — всего лишь за улыбку в награду? Да, пожалуй, дело верное.

Марелда велела кучеру остановиться и, высунувшись из окна, замахала платком.

— Мистер Тич! Эй! Мистер Тич!

Хорэс завертел головой и, увидев, кто его окликает, расплылся в радостной улыбке. Извинившись перед собеседниками, он своей утиной походкой засеменил к экипажу.

— О, мисс Руссе! Как я рад видеть вас! — Коротышку прямо распирало от радости.

Театр лишился поистине великой актрисы, когда Марелда решила избрать непыльную стезю богатой наследницы. Ее лучшей ролью была роль благовоспитанной дамы. Впрочем, даже если бы она играла похуже, Тич все равно бы не заметил, как в темных глазах Марелды мелькнула презрительная насмешка.

— Вы такой галантный мужчина, мистер Тич. В вашем обществе чувствуешь себя какой-то особенной дамой.

— Но вы и есть особенная дама, — живо откликнулся он. — Больше таких нет.

— Полно, мистер Тич. Вы говорите такие вещи. Как бы у меня голова не закружилась от ваших комплиментов.

Хорэс места себе не находил от восторга.

— Да нет, какие там комплименты! Вы самая очаровательная дама во всем Натчезе! И, позвольте сказать, самая красивая.

Марелда опустила глаза и улыбнулась, притворяясь взволнованной.

— О, вы заставляете меня краснеть, мистер Тич.

Хорэс выпятил толстый живот, рискуя с мясом вырвать пуговицы на клетчатом жилете. Еще никогда ему не приходилось вызывать краску на женском лице, за исключением, конечно, краски гнева, и мысль, что его героические усилия увенчались таким успехом — покраснела сама Красавица Марелда, — разом подняла его в собственных глазах. Купаясь в лучах блаженства, он все же заметил, что улыбка на лице Марелды постепенно сменилась выражением озабоченности и что она начала нервно комкать в руке платок. Тут он вспомнил, что она зачем-то окликнула его, и осторожно спросил:

— Э-э... могу ли чем-нибудь быть вам полезен, мисс Руссе?

— О, мистер Тич, мне не хотелось бы вас беспокоить...

— Ну что вы, мисс Руссе, я всегда к вашим услугам.

— Ну, что ж, если вы не сочтете это за навязчивость с моей стороны...

— Да о чем вы, мисс Руссе! Просите что угодно, и если это только в моих силах...

— Прямо не знаю, к кому обратиться, — якобы с усилием заговорила Марелда, на ходу придумывая историю. — Видите ли, приезжает мой дядя, а у него по вечерам привычка пить пунш — в медицинских целях, разумеется.

— О, разумеется, разумеется!

Нарочито растягивая слова, Марелда продолжала сладким голосом.

— Я совершенно забыла сказать слугам, чтобы они купили бутылку-другую про запас, а дядя приезжает уже сегодня. В доме нет мужчин, чтобы заняться такими делами, и я в совершенной растерянности. Буфет пуст, а если я не предложу ему чего-нибудь выпить перед ужином, дядя Бог знает что может подумать о моем гостеприимстве. Самой в таверну идти не хочется. Это мужская территория. Вы ведь понимаете меня, верно? А послать кучера... Кто тогда присмотрит за экипажем?

— О, позвольте мне помочь вам, мисс Руссе? — Хорэс охотно заглотил крючок.

— Я так признательна вам, мистер Тич. — Марелда достала кошелек, на дне которого зазвенела мелочь. — Минуту, сэр, вот деньги, пожалуйста.

Обезумев от счастья услужить такой красивой женщине, мистер Тич сразу же запротестовал.

— Об этом не может быть и речи, мисс Руссе. Позвольте оказать вам эту маленькую услугу. Это самое меньшее, что я могу для вас сделать.

Мелкими шажками — словно утка по замерзшему пруду — Хорэс запрыгал в сторону таверны. Если леди просит одну бутылку, она наверняка не откажется от двух или трех, подумал он, чувствуя себя на седьмом небе.

В глазах Марелды появился хищный блеск, в голове пронесся целый вихрь мыслей. Наследство, которое оставил ей отец, далеко не удовлетворяло ее жажду богатства, а тут вдруг открылась такая бездна возможностей. У семейства Тич было вполне достаточно денег, чтобы компенсировать любые недостатки этого коротышки, а ведь Хорэс, похоже, готов исполнить любое ее желание. Это вам не Эштон, с которым невозможно иметь дело. Она была так поглощена своими планами, что не заметила, как дверь таверны открылась и на пороге показался Тич. В руках у него был большой бумажный пакет. Он быстро подошел к экипажу и, раскрыв дверцу, сложил покупки у ног Марелды.

— Тут на две недели хватит, мисс Руссе. — Он приоткрыл пакет — внутри виднелись четыре бутылки. — У вашего дяди недостатка в выпивке не будет.

— Ну, мистер Тич, просто нет слов. Я ваша должница. Не хотите ли проехаться со мной? Я могла бы вас подбросить, куда вам нужно.

— Сама поездка с вами — величайшее удовольствие, мисс Руссе, неважно, где вы меня высадите. — Он махнул рукой кучеру-негру, сидевшему на козлах. — Мой экипаж поедет следом. — Хорэс устроился напротив Марелды, лопаясь от гордости, что у него такая спутница.

Марелда взмахнула платком, указывая на группу мужчин, собравшихся у таверны.

— Надеюсь, я не отвлекла вас от чего-нибудь особенно важного?

— Достаточно важного, чтобы посеять страх в сердцах всех мужчин, женщин и детей Натчеза, если бы они только знали правду. Сейчас нужно как-то действовать.

— Боже мой, звучит устрашающе! — Марелда в притворном испуге захлопала ресницами. — И в чем же дело?

— А в том, что из психушки сбежал кое-кто из этих полоумных!

— Исчезли пациенты психиатрической больницы? — на сей раз непритворно удивилась Марелда.

— А вы что, ничего не слышали? — Хорэс был явно доволен своей ролью вестника. — Сгорела психушка, и несколько человек исчезли. Сейчас, в этот самый момент, они без всякого присмотра бродят где-то в окрестностях, и кто знает, что нас ожидает.

— Когда же это все случилось?

— Да в тот самый вечер, когда мы ожидали в Бель Шен возвращения Эштона Уингейта.

Марелда откинулась на спинку сиденья и, глядя на собеседника, принялась соображать. Эштон говорил, что Лирин, возможно, выскочила из горящего дома, и вот оказывается, что сгорела психиатрическая больница. Что это, случайность? Марелда едва не рассмеялась. Может, теперь ей удастся найти безопасный способ мести?

С выражением преувеличенной тревоги Марелда повернулась к коротышке.

— Как вы думаете, может, та девица, которую Эштон привез домой, — одна из сбежавших?

Хорэс удивленно поднял брови. Это не приходило ему в голову.

— Ну, может, она...

— Эштон утверждает, что это его жена, но кто же этому поверит? — Марелда почти физически ощущала, как Хорэс упивается неожиданным поворотом событий. — Как это может быть, когда всем известно, что Лирин Уингейт умерла три года назад?

— Но... зачем же тогда Эштону говорить, что это его жена?

Марелда сделала вид, что задумалась, затем пожала плечами.

— Мне неприятно говорить это, но ведь всякий знает, как Эштон неравнодушен к красивым мордашкам. С одной стороны, он допускает, что девушка бежала из сумасшедшего дома. С другой, она твердит, что ничего не помнит. Так почему бы не воспользоваться этим в своих интересах?

Хорэс задумчиво поскреб подбородок.

Не исключено, что предположение Марелды имеет основания, однако же ни за что в жизни он не будет связываться с Эштоном и уличать его во лжи.

— Так или иначе, но она нашла надежное местечко.

Марелде весьма не понравилась такая реакция.

— Что вы, собственно, имеете в виду?

— Никто не пойдет против Эштона, — просто ответил Хорэс.

— Но кто поручится, что эта девчонка не сбежала из сумасшедшего дома?! — Рассерженная его равнодушием, Марелда бросила Хорэсу его же слова: — Кто знает, что нас всех ожидает?!

— Боюсь, нам придется подождать, пока она что-нибудь предпримет, и уж только потом забрать ее из Бель Шен.

— Предпримет? — Марелда едва сдерживала растущее раздражение. — Например, убьет кого-нибудь? Или причинит кому-нибудь вред? — Требовалось что-то сверхординарное, чтобы заставить Хорэса, равно как и большинство других, пойти на Эштона Уингейта. — Я теперь глаз не сомкну! — заявила Марелда, хотя все знали, что после пары бокалов пунша ее и пушками не разбудишь. — Эта женщина может убить меня в собственной постели, и некому будет прийти на помощь.

— Я буду счастлив быть вам хоть чем-нибудь полезным, мисс Руссе, — живо откликнулся Хорэс. — Если так вам будет спокойнее, я готов приходить чуть ли не каждый день... или вечер... лишь бы вы чувствовали себя в безопасности.

— Неужели и вправду, Хорэс? — ласково улыбаясь, Марелда подалась вперед и положила свою руку в перчатке на его ладонь. — Вы настоящий друг.

Теперь, получив некоторое поощрение, Хорэс Тич дал волю своему увлечению Марелдой. Едва вытерпев неделю, покуда, по его предположению, у нее должен был гостить дядюшка, Хорэс под каким-то предлогом явился к Марелде домой. Дверь открыла служанка. Окинув Хорэса скептическим взглядом, она попросила его подождать в гостиной, пока доложит о его приходе хозяйке. На каминных часах было девять с минутами утра. Хорэс, стремясь как можно скорее приступить к выполнению своих добровольных обязанностей, даже не подумал, что Марелда, вероятно, поздно встает. На серебряном подносе ему подали кофе, чтобы сократить минуты ожидания, и он принялся нетерпеливо постукивать ногтем по фарфоровой чашке. Часы мерно тикали. Хорэс уже допивал вторую чашку крепкого черного кофе, когда в гостиной наконец появилась Марелда. Однако же ожидание было не напрасным, по крайней мере ему так показалось. Пеньюар Марелда накинула как бы наспех, а видневшаяся под ним рубашка оставляла грудь достаточно открытой для того, чтобы крепкий кофе ударил Хорэсу в голову.

— Прошу принять мои нижайшие извинения. — Хорэс неловко встал, едва не опрокинув чашку с дымящейся жидкостью. — Мне менее всего хотелось тревожить ваш сон.

Марелда неторопливо пересекла комнату, налила себе кофе, сдобрив его несколькими ложками сахара и солидной порцией сливок, и лишь затем соизволила обратить внимание на гостя. Лицо его раскраснелось, а глаза, которые он не отводил от тщательно продуманного декольте, готовы были, казалось, выскочить из орбит.

Как бы испытывая его на прочность, Марелда небрежно повернулась к Тичу спиной и отхлебнула кофе.

— Ну что вы, что вы, мистер Тич. Просто я никого не ждала так... в такое время. — Она лениво повернула голову к каминным часам, давая ему возможность рассмотреть ее левый профиль, — в этом ракурсе Марелда, по собственному мнению, выглядела эффектнее всего. — Если бы мне хоть на минуту пришло в голову, что вы действительно решили взять на себя заботу обо мне, то я бы лучше приготовилась к нашей встрече. — Прозвучало это весьма искусственно, но Марелда решила не обращать внимания на такие пустяки, наслаждаясь тем впечатлением, которое она явно производила на толстячка.

— Прошу вас, — грациозно повела она рукой, — присаживайтесь и чувствуйте себя как дома. — Он повиновался, а Марелда устроилась прямо напротив Хорэса, при этом, усаживаясь и оправляя пеньюар, она дала ему возможность бросить взгляд на свою обнажившуюся на миг ногу.

Хорэс и так был потрясен видом пышной груди, темных, с поволокой, глаз и ярко накрашенных губ, а тут еще и этот электрический удар. Над верхней губой у него выступили капельки пота. Он завертел головой, пытаясь ослабить узел ставшего внезапно тесным галстука.

— Я... как бы это сказать... Словом, если мы теперь друзья, то... как бы это сказать... «мистер» звучит... как бы это сказать... слишком формально. Быть может... — Он все никак не мог облечь в связную форму это дерзкое предложение и почувствовал истинное облегчение, когда выяснилось, что его поняли.

— Ну конечно! — Она сделала еще один глоток и искоса посмотрела на гостя. — Вы можете называть меня Марелдой, а я, — она наклонилась с соблазнительной улыбкой, — буду звать вас... Мамфордом.

Ему стоило немалых усилий оторвать взгляд от выреза ее пеньюара и посмотреть ей в глаза. И уж вовсе невозможно было делать этому прелестному созданию какие-нибудь замечания.

— Я... как бы это сказать... — Пот тек с него градом, и он нервно провел рукой по шее под воротником, явно нуждаясь в глотке свежего воздуха. — Видите ли... как это бы сказать... у меня есть среднее имя, Хорэс, и я...

— Но, милый, — ласково перебила его Марелда, — мне нравится Мамфорд или даже... — Хорэс весь сжался в ожидании того, что сейчас услышит. — Мамми!

— Я, как бы это сказать... А может, все же Хорэс? — Его голос звучал едва слышно, так больно было ему перечить красавице. — Мать и Сисси всегда звали меня Мамми и другие ребята... — Память о тех оскорблениях, которым он подвергался в детстве, была так тяжела, что не выразить словами. Вертя в руках чашку и мучительно раздумывая, как бы сменить тему, он сидел, словно аршин проглотив, на самом краешке дивана, вперив взгляд в застежки собственных ботинок.

— Ну конечно, дорогой, как скажете. — Марелда отставила чашку, поднялась и сделала шаг ему навстречу. Хорэс вскочил на ноги, чувствуя, что от сильного запаха лавандовой воды у него начинает кружиться голова.

— Ну что ж, вы видите, что здесь все в порядке, мне ничто не угрожает, — констатировала она, поправляя пеньюар. Хорэс не сводил с нее глаз, ловя каждое движение. — Время к полудню, так что пора переодеваться к обеду. «Надеюсь, они там на кухне пошевеливаются», — про себя подумала она. Обычно Марелда не завтракала, разве что в гостях у Уингейтов; порядки, принятые в их доме, буквально приводили ее в дрожь. — Или у вас какое-нибудь еще дело? К слову, удалось что-нибудь узнать об этой женщине, что живет у Уингейтов? — Марелда взяла Хорэса за руку и повела к двери, как бы случайно прикасаясь к нему грудью. — На что угодно готова спорить, что она сбежала из сумасшедшего дома. Как иначе объяснить ее появление в лесу в тот же вечер в одной ночной рубашке? Странно, что никто не хочет растолковать это Эштону. Он сильно рискует, привечая ее у себя дома. Может, это именно она подожгла сумасшедший дом и теперь собирается проделать то же самое с Бель Шен?


Хорэс Тич сам не помнил, как оказался на улице. Позднее он смутно вспомнил соблазнительно изогнутые в улыбке губы мелькнувшие в проеме двери, но больше всего запомнилась податливая плоть, к которой довелось прикоснуться его руке. Тич весь раздулся от гордости. На свежем воздухе он понемногу пришел в себя и заметил, что держит в руке шляпу. Поскольку по всем признакам это была его собственная шляпа, он нахлобучил ее на голову и направился к центру городка. Скрип колес где-то поблизости напомнил, что приехал он в экипаже. Забившись внутрь, он стал прикидывать, как бы разговорить Эштона Уингейта и порасспросить его об этой таинственной особе. Следовало также предусмотреть возможную реакцию последнего, если что обернется не так.

Мысль Хорэса напряженно работала, но стоило ему выбрать ту или иную тактику, которая, казалось, должна была принести успех, как воображение рисовало ему устрашающие картины расправы, учиняемой над ним хозяином Бель Шен. Он все еще ничего не придумал, когда экипаж поравнялся с небольшой группой людей, что-то оживленно обсуждавших на углу Главной улицы. Внимание его привлекло одно слово: «Психушка!»

Хорэс немедленно забарабанил в стенку, давая кучеру знак остановиться. Он приблизился к собравшимся и с любопытством стал прислушиваться к беседе. Какой-то человек, только что спрыгнувший со взмыленной лошади, передавал последние новости.

— Да, его нашли в угловой комнате, и в спине у него торчал нож. Ручка обуглилась. Шериф считает, что это один из смотрителей и что дом подожгли, чтобы замести следы убийства. Держу пари, что это дело рук одного из этих психов. Он подстерег его, убил, украл ключи, поджег дом и был таков.

Собравшиеся оживленно переговаривались, и, по мере того как предположения об исчезнувших больных становились все страшнее, толпой овладевал праведный гнев. И тут до Тича дошло, что, если направить его в верное русло, ему и не придется встречаться с Эштоном Уингейтом — эти ребята все сделают сами.

Он оглядел собравшихся. Многие из них сильно походили на мошенников, вечно болтающихся в тавернах и зарабатывающих на жизнь сомнительными способами. Да, судя по одежде, к местной аристократии они не принадлежали, так что присутствие представителя высшего класса могло польстить их самолюбию. Вырядившийся ради Марелды в свой лучший костюм, Хорэс, пожалуй, способен был вызвать благоговение у этих нищих бродяг. На нем были фрак, брюки в светлую полоску и жилет из темно-фиолетовой парчи. А если добавить к этому шелковый галстук в серую клетку, сам Эштон Уингейт позеленел бы от зависти при виде такого наряда.

Хорэс откашлялся, привлекая внимание собравшихся.

— Эй, ребята, послушайте-ка меня. Надо что-то делать с этими психами, которые разбрелись по нашим краям. Никто из нас не может чувствовать себя в безопасности, а уж то, что нашим женщинам приходится дрожать за свою жизнь, и вовсе позор.

Публика заволновалась, закивала головами в знак согласия и тут же снова замолкла, внимая речам Хорэса. Коротышка, явно наслаждаясь своим ораторским даром, выпятил грудь и запустил пальцы в карманы жилета. Не удивительно, решил он, что у многих отвисли челюсти, — ведь он так богато одет и выглядит внушительно. Хорэс и вида не подал, если даже услышал, как один из присутствующих пробормотал, обращаясь к соседу:

— Вот это да. Ничего себе, вырядился с самого утра! — И, почесав свой густо заросший подбородок, добавил: — Должно быть, всю ночь накачивался джином. И не иначе, с какой-нибудь девчонкой!

— Очнитесь, ребята! — с воодушевлением продолжал Хорэс. — В опасности не только женщины. Сведущие люди говорят, что у этих психов сила, как у быка. Они любого могут разорвать на части! — Хорэс подыскивал магическое слово, которое могло бы возжечь в сердцах слушателей священное пламя гнева. — Пора сплотиться и разыскать этих безумцев, пока они не натворили бед.

Повисло молчание. Люди поняли, что от них ждут каких-то действий. Подошло еще несколько любопытствующих. По кругу пустили кувшин с каким-то напитком, чтобы промочить пересохшие глотки.

— Говорят, что исчезли только мужчины, но я слышал, что есть среди них и женщина. Между прочим, в ту самую ночь, что сгорел сумасшедший дом, Эштон Уингейт вернулся к себе домой с какой-то девушкой, на ней была только нижняя рубашка, и вся она с головы до пят была в грязи, а на теле — сплошь синяки и царапины. А ведь все мы знаем, что от Бель Шен до сумасшедшего дома — рукой подать.

Хорэс уловил гул согласия. Люди закивали головами.

— Подумайте только, каково придется слугам или этим двум благородным дамам, когда Эштон уедет по делам. Она ведь еще один пожар может устроить.

Это замечание особого впечатления не произвело. Все вспомнили верзилу-управляющего. Эштон Уингейт раз и навсегда дал понять, чтобы никто не совал нос в его дела, точно так же, как и в дела его близких, да и рабов тоже. Никто не забыл, как он однажды вызвал шерифа, когда каким-то весельчакам пришло в голову половить енотов в его владениях. Кончилось дело тем, что, проведя несколько часов за решеткой, они вынуждены были заплатить за корову, которая ночью и издали, вероятно, показалась им енотом. Известно было также, что белые, случается, работают у Уингейтов рядом с черными. И поблажки не жди, приходится трудиться в поте лица. Словом, чтобы появиться во владениях Уингейта, нужен был предлог; и вот он нашелся, да еще какой! Совсем неплохо показать этому задаваке Эштону, что творится у него под самым носом.

Хорэс закричал, словно охваченный ужасом:

— Мы не можем долее терпеть этого! Эта сумасшедшая, — переход от предположения к уверенности дался ему без труда, — если ее не изолировать, может убить с десяток людей, а то и больше.

Послышался гул одобрения. Дождавшись, пока он затихнет, Хорэс еще больше повысил голос.

— Надо выполнить свой долг и позаботиться о людях. Пусть все спят спокойно, пусть женщины и дети без страха выходят на улицу.

— Точно! — послышался слитный возглас толпы. — Кто знает, чего от них можно ожидать? Нужно только, чтобы кто-нибудь повел нас!

Почувствовав, что энтузиазм толпы может поутихнуть, Хорэс забеспокоился.

— Я поведу вас! — воскликнул он и тут же сконфузился. — То есть я хочу сказать, я покажу вам дорогу. — Голос его упал чуть не до шепота. — Дело в том, что я... как бы сказать... у меня нет лошади.

— Возьмите мою! Нам нужен вожак!

Хорэс с удивлением обнаружил у себя в руках вожжи. Когда он поднял глаза, хозяина лошади и след простыл. Вместо него на Хорэса пристально глядела невзрачная кляча. Казалось, что лошадь собрал по частям какой-то неумеха, из длинных изогнутых костей получился непрочный остов, покрытый волосатой шкурой. В узких глазах лошаденки сосредоточилась нескрываемая готовность отомстить любому, кому достанет глупости оседлать ее. Вспомнив, каково ему пришлось при последней попытке покататься на лошади, Хорэс содрогнулся. После этого случая он дал себе страшную клятву впредь ездить только в экипаже.

— Я... видите ли... — жалко забормотал было он, но тут же, избегая угрожающего взгляда лошади, попытался придать голосу твердость. — Само собой, понятно, как опасна может быть эта женщина. Кому-то надо...

— Вот! — В руках у него оказалась старая проржавевшая двустволка. — Она пристреляна и заряжена, так что обращайтесь с ней поосторожней, ясно?

С ружьями у Хорэса тоже всегда были неприятности. Сначала над ним насмехался отец — как это так, мужчина не умеет стрелять, потом, сменив гнев на милость, отец попытался научить его обращаться с огнестрельным оружием. Час спустя Тич-старший разглядывал свою простреленную шляпу и разорванный сюртук, а доктор заклеивал ему пластырем рану на спине. Пришлось согласиться с тем, что охотничье дело из круга образования сына придется исключить, и вопрос этот больше не возникал... до настоящего момента.

— Вперед! — послышался чей-то голос. — Не будем терять времени.

Все вокруг оседлали словно из ниоткуда появившихся лошадей. К собственному удивлению, Тич тоже оказался в седле. В руках у него было ружье. Сразу заныло под ложечкой, и он принялся тоскливо оглядываться в поисках своего экипажа и кучера. Неподалеку, наблюдая за происходящим, стоял усатый помощник шерифа. Однако же то хладнокровие, с которым он жевал резинку, не позволяло Тичу надеяться, что власть остановит готовящееся предприятие. Кое-кто следовал за ними в фургонах, и теперь за коротышкой денди образовалась целая процессия. Он все еще шарил взглядом вокруг, стараясь отыскать свой экипаж, и дал себе слово как следует разобраться с кучером, как только тот появится. Но сейчас его не было, так что у Хорэса Тича оставался только один выход.

Кто-то хлестнул его лошаденку, и под гам и крики толпы процессия двинулась вперед. Хорэс никак не предполагал, что эта захудалая животина способна развивать такую скорость. Он подпрыгивал в седле. Лицо исказила гримаса боли. Пытаясь сесть поудобнее, он натянул было вожжи, но тут возникла угроза перелететь через голову лошади. А когда он теснее сдавил коленями бока лошади, та наддала еще больше. Хорэс снова натянул вожжи, но единственное, чего ему удалось добиться, чтобы лошадь перешла на средний галоп. Голова у Хорэса болталась из стороны в сторону, а тело с головы до пят превратилось в мешок дребезжащих костей. До Бель Шен было далеко, и Хорэс со страхом ожидал, что вот-вот въедет прямо в ад.


При прикосновении проворных изящных пальцев, ласкающих клавиатуру, клавесин буквально ожил. Лирин и сама не ожидала, что у нее так хорошо получится, и теперь, когда старые дамы дремали наверху, не упускала случая спуститься в гостиную и поупражняться. Как-то, вернувшись домой, Эштон услышал нежные звуки и поспешил в гостиную. Все это время он занимался отправкой парохода и, лишь убедившись, что все до малейшей детали в порядке, уехал, оставив капитана и мистера Логана заниматься посадкой пассажиров.

Потягивая длинную черную сигару и задумчиво глядя, как кольца дыма поднимаются к потолку, Эштон откинулся в кресле и целиком отдался легкой, воздушной мелодии, которая отзывалась во всех концах дома. Он буквально купался в блаженстве. Никто из женщин не мог оказать такого благотворного воздействия на него, как Лирин. Само ее присутствие было счастьем, и все же во многом она оставалась для него загадкой. Ей многое еще предстояло рассказать ему о себе и о том, где она скрывалась эти три года.

Неожиданно кто-то громко и настойчиво постучал в дверь. Лирин остановилась и глянула по сторонам, словно совершенно забыла, что за пределами гостиной жизнь идет своим чередом.

— Войдите. — Эштон с удивлением увидел на пороге одного из конюхов. Хикори редко заходил в дом, и Эштону стало ясно, что что-то случилось.

— Хозяин! — Кучер ткнул пальцем в направлении Натчеза. — Хозяин, там целая толпа каких-то людей, они все верхом и вроде затевают что-то нехорошее. — Конюх остановился, перевел дух и продолжал: — Сэр, они едут сюда, точно вам говорю. А куда же еще?

Эштон загасил сигару и задумался.

— Ладно, надо подготовиться к приему. Ты как, еще можешь передвигаться или уже выдохся?

— Конечно, могу, сэр, — расплылся в широкой улыбке Хикори. — Я был в сарае, когда заметил их, и сразу помчался сюда. Да это недалеко, всего миля.

— Джадд возится у ручья, — Эштон отдавал команды четко и отрывисто. — Сбегай к нему и скажи, пусть сразу идет сюда да прихватит с собой всех, кто окажется под рукой. Скажи ему, что дело может обернуться серьезно. Пусть идет на кухню к Уиллабелл, она скажет, что делать. Ну а теперь живо вперед.

Хикори повернулся на пятках и выскочил в коридор. Эштон направился к Лирин. Та встала со стула. Он улыбнулся ей успокаивающе и взял ее за руки.

— Не о чем беспокоиться, дорогая. В городе есть парни, которые, когда выпьют лишнего, начинают буянить. Ну а мы знаем, как утихомирить их, так что не обращайте на это внимания, продолжайте играть. Мне очень нравится, как вы играете, прошу вас. Мне надо только кое-что сказать Уиллабелл, а потом я вернусь и посижу на крыльце. — Он нежно поцеловал ей руку и вышел.

Лирин вернулась к клавесину, но с уходом Эштона что-то явно переменилось. Не та атмосфера, не то звучание.


Группа всадников приблизилась к подъезду, где их ожидал хозяин Бель Шен. Они рассыпались полукругом, стараясь занять свою позицию и тесня друг друга. В такой давке в наиболее сложном положении всегда оказывался тот, кто хуже всех ездит верхом, в данном случае Мамфорд Хорэс Тич. Этот герой и столп порядка, приведший за собой целое воинство, остановил лошадь так резко, что ее задние ноги подогнулись. При этом лицо у него жалко исказилось, а дыхание перехватило. Он привстал на стременах, стараясь унять боль и между делом незаметно высвобождая запутавшийся в вожжах приклад слишком длинного ружья. При этом оба дула винтовки восьмого калибра угрожающе уставились своими круглыми глазницами на стоящих рядом, и спутники мистера Тича благоразумно решили высвободить ему побольше жизненного пространства.

В конце концов Хорэсу удалось справиться с непокорным прикладом и, оглядевшись, он обнаружил, что все его воинство отступило несколько назад, оставив его один на один с Эштоном Уингейтом. Поскольку все явно ждали, что именно он первым вступит в бой, Хорэс прочистил горло и, несмотря на угнетенное состояние, выпрямился, насколько возможно, затем лишь, как выяснилось, чтобы по-прежнему не встречаться взглядом с Эштоном. Судя по выражению, игравшему на загорелом лице Эштона, он явно забавлялся, что привело Хорэса в еще большее смущение. Он нервно откашлялся, однако же, как ни старался, никак не мог найти нужных слов, чтобы начать речь.

Эштон Уингейт медленно поднял голову, прищурился на солнце и приветствовал гостей:

— Добрый день, мистер Тич. Добрый день, джентльмены. — Он небрежно прислонился к колонне, постукивая пальцами по перилам. — Неплохой денек вы выбрали, чтобы покататься по лесу.

Хорэс Тич постарался было еще больше выпрямиться, но тут с колен у него начало соскальзывать ружье, так что пришлось пригнуться.

— Сомневаюсь, сэр, что эти добропорядочные господа склонны выслушивать пустые любезности.

Эштон удивленно поднял брови.

— Кажется, вы собираетесь исправить мою ошибку, мистер Тич? Почему бы вам для начала не объяснить мне, что привело так много народа в мое поместье?

Ружье начало давить Хорэсу на ноги, ему пришлось переменить положение.

— Именно это я собираюсь сделать, сэр, — продолжал он, — и взываю к вашему благоразумию. Прошу иметь в виду, что мы прибыли сюда от имени населения двух графств.

— В самом деле? — с легким сомнением спросил Эштон.

— Нашим людям грозит большая опасность. — Хорэс обливался потом, и ему пришлось стереть его, прежде чем продолжить. — Как вы знаете, сэр, когда сгорел сумасшедший дом, несколько его пациентов исчезли. Из надежных источников мне стало известно, что вы имеете к этому непосредственное отношение... — Взгляд карих глаз Эштона сделался чуть тверже. Хорэс уловил это, но, воодушевленный присутствием своих сторонников, с которыми должен был считаться даже такой человек, как Эштон Уингейт, продолжал: — Похоже, один из этих сумасшедших у вас дома.

Хорэс замолчал, со страхом ожидая, какой будет реакция на сделанное им заявление. Но у Эштона разве что слегка дрогнула челюсть — больше ничего, так что Хорэс решил, что Эштон либо не расслышал его слов, либо не так понял их.

— Я хочу сказать, сэр... как бы это получше выразиться... что молодая женщина, которую вы доставили к себе в дом две недели назад, весьма вероятно, сбежала из сумасшедшего дома.

Послышался гул одобрения, но Эштон, словно не слыша его, вновь поднял глаза на солнце, а затем посмотрел на часы.

Видя, что все спокойно, Хорэс заговорил более решительно.

— Право, не понимаю, мистер Уингейт, как вы можете так рисковать — держать душевнобольную у себя дома. Мы вынуждены настаивать, чтобы вы передали ее в руки властей. — Наконец-то встретившись с немигающим взглядом темно-карих глаз Эштона, Хорэс понял, что ему удалось целиком завладеть его вниманием. Он заторопился: — Разумеется, вплоть до выяснения личности... и только ради безопасности женщин и детей, которые живут в этих краях.

Теперь, когда требование прозвучало, напряжение среди присутствующих несколько спало. Вновь послышался гул одобрения, визитеры закивали головами.

— Точно!

— Хорошо сказано, Тич!

— Давай ее сюда!

Но Эштон, казалось, ничего не слышал и не замечал.

— Ребята, дорога была длинная, а день не по сезону жаркий. Похоже, — он сделал широкий жест рукой, как бы обращаясь ко всем, — вы изрядно устали. Отчего бы вам не спешиться и не отдохнуть немного?

Последовало молчание. Гости тихо переговаривались, обдумывая сделанное предложение. Похоже, этот Уингейт не такой уж монстр, как о нем говорят. Один за другим приехавшие начали спешиваться.

Тич был более чем счастлив вновь стать обеими ногами на твердую почву. У него все тело ломило, и он раздумывал, что, пожалуй, лучше будет отправиться назад в Натчез пешком, чем снова тащиться на этой кляче. Он несколько раз попытался перекинуть ногу через седло. Но то, что другим давалось так легко, у него никак не получалось — мешало длинное ружье. Каким-то образом ему удалось усесться прямо на него, и, будь курок не таким тугим, он рисковал лишиться мужественности или, по крайней мере, ноги.

Некоторое время Хорэс обдумывал создавшееся положение, не обращая внимания на удивленные взгляды, которые на него бросали окружающие. Если бы только удалось, думал он, поднять ружье повыше и перекинуть через седло правую ногу... Удивительно! Совершенно неожиданно обнаружилось, что он стоит без всякой поддержки в левом стремени. Сползая потихоньку с седла, он не отдавал себе отчета в опасности, которой подвергался, когда нога намертво зажата в стремени. Но когда выяснилось, что другая нога не достает до земли, до него начало доходить, в каком положении он оказался. Зависнув в воздухе, он обдумывал свои последующие действия, но тут дело разрешилось само собой. Ружье выскользнуло у него из рук и упало на землю между ним и лошадью, при этом здоровенный барабан проехался у него по груди и животу. Отпустив гриву лошади, за которую до сих пор крепко держался, Хорэс попытался ухватиться за ружье. В тот же самый момент он невольно пнул правой ногой круп лошади и с громким стуком плашмя растянулся на земле. Изнемогшая лошадь повернула голову и с немалым презрением оглядела недавнего седока. Ружье почему-то оказалось у изумленного коротышки на груди. Понадобилась целая минута, чтобы он пришел в себя. Мелькнувшая в голове страшная картина — его волочат по земле всю дорогу до Натчеза — заставила Хорэса энергично действовать. Он так отчаянно старался высвободить ногу из стремени, что пыль столбом поднялась вокруг него.

Наконец кто-то пришел ему на помощь. Когда ногу его вытащили из стремени, он медленно встал, опираясь на ружье, как на костыль, и с печалью во взоре принялся отряхивать пыль со своего новенького костюма. Те, кто стояли поближе, дружно зачихали. Тич несколько раз ударил по ноге бобровой шапкой, пока она наконец не обрела первоначальную форму, и вновь утвердил ее на голове. Завершив этот нехитрый туалет, Хорэс поднял взгляд и сразу же заметил, что Эштон смотрит на него с выражением, отдаленно напоминающим сочувствие. Он лично предпочел бы взгляд, исполненный ненависти; тогда бы он, по крайней мере, не чувствовал себя таким дураком.

— Должен предупредить вас, сэр, — воинственно начал он, но вынужден был остановиться, чтобы прочистить горло от набившейся пыли. — Должен предупредить вас, что так легко вам от нас не отделаться. Мы здесь для того, чтобы обеспечить нашим семьям мир и покой.

Воинство, сомкнув ряды за своим предводителем, откликнулось на его слова одобрительным гулом. Все, как по команде, подняли дубины и ружья в знак поддержки Хорэса.

Эштон спокойно оглядел толпу и крикнул, чтобы принесли из колодца свежей воды, а заодно бочонок с ромом. Распоряжение было немедленно выполнено, и Эштон неторопливо принялся переливать густой темный напиток в ведро с водой. Это был целый спектакль. Он размешал содержимое длинным черпаком, наполнил ковш и с видимым удовольствием сделал большой глоток.

Толпа странно затихла, ловя завистливыми взглядами каждое движение Эштона. Пересохшими языками люди невольно облизывали потрескавшиеся губы, жадно принюхиваясь к запаху рома. Убедившись, что эффект достигнут, Эштон высоко поднял ковш и медленно встряхнул его.

— Дорога из города была сухая и пыльная. Уверен, вам, ребята, не помешает промочить горло.

Раздался слитный вздох облегчения, толпа возбужденно загудела и двинулась к крыльцу. Те, что покрупнее, отталкивали тщедушных, и каждый стремился заполучить свою порцию. Отступив, Эштон улыбнулся.

— Вот так, хорошо, ребята. Ничто так не освежает, как добрый глоток грога.

Все энергично закивали в знак согласия. В конце концов Хорэс тоже решил утолить жажду и поднес ко рту полный до краев ковш. Он не спеша прополоскал горло и тут же, не допив, выплеснул мутную жидкость на землю. Передав ковш по кругу, Хорэс вернулся к делу.

— Мистер Уингейт! — Он тут же поймал иронический взгляд Эштона. — Намерены ли вы передать нам эту женщину, чтобы мы могли доставить ее к шерифу?

Его спутники неожиданно вспомнили о цели предприятия и, поскольку ведро почти опустело, сгрудились вокруг своего предводителя. Хорэс раньше никогда не выступал в этой роли и сейчас особенно ясно ощущал собственную значительность. Положив ствол ружья на руку, он обернулся, осматривая свое воинство. Прикрытие хорошее, да и с винтовкой чувствуешь себя увереннее.

Будь у Эштона получше настроение, он, может, и оценил бы юмор ситуации, но теперь, вновь увидев перед собой круглое, покрытое разводами грязи лицо, он сумел лишь выжать холодную улыбку. Звуки клавесина оборвались, и он с облегчением решил, что Уиллабелл догадалась проводить Лирин в ее комнату.

Хорэс прочистил горло.

— Вы прекрасно понимаете, сэр, что привело нас сюда. Если вы соблаговолите привести девушку, мы доставим ее к шерифу, а уж он решит, что делать дальше. Я позабочусь о том, чтобы против вас не предпринималось никаких шагов.

Эштон не проронил ни слова, и выражение лица у него тоже не переменилось, но вот у Хорэса глаза широко раскрылись при виде появившегося в дверях черного гиганта — управляющего Бель Шен. Джадд Барнум небрежно переступил через порог. За поясом у него были два больших пистолета, на сгибе руки лежало короткоствольное ружье, на груди болтался патронташ, набитый патронами. Негр широко расставил ноги, не говоря ни слова, глубоко засунул руку в карман жилета, вынул пригоршню маленьких зазубренных металлических пулек и принялся медленно набивать ими дуло ружья. Покончив с этим, Джадд поймал обеспокоенный взгляд коротышки и лениво осмотрел толпу. Не один из присутствующих содрогнулся, представив, что произойдет, если это оружие будет пущено в ход. Ощущение легкой прогулки испарилось, и кое-кто задумался, стоило ли нарушать покой обитателей Бель Шен.

— Господа, вас явно ввели в заблуждение, — почти добродушно произнес Эштон.

Хорэс попытался было что-то произнести, но у него снова пересохло во рту, на сей раз от страха. Ему приходилось слышать, что у Эштона Уингейта есть привычка опрокидывать столы на тех, кто хочет ему каким-либо образом досадить, но что придется столкнуться с таким приемом, да еще в качестве вожака, он не предполагал. Понимая, что всем им может прийтись несладко, Хорэс только стоял да помаргивал глазами.

Прямо в него уперся взгляд карих глаз.

— А вас — более всего, мистер Тич.

— Что? — больше коротышке ничего не удалось выговорить.

— Дама, о которой вы так неосмотрительно говорили, — моя жена, и вам следовало бы знать, что силой от меня ничего добиться нельзя, особенно если речь идет о том, что мне дорого.

— Если это ваша жена, почему мы никогда раньше ее не видели? — вопрос исходил от бородатого мужчины с гнилыми зубами, стоявшего где-то в глубине толпы.

— Если у шерифа Доббса есть ко мне вопросы, я готов на них ответить, но вам я ничего не обязан объяснять.

— Ну, конечно, шериф его приятель. Старина Доббс в этом доме и мухи не обидит. Нет, если мы хотим, чтобы все было по справедливости, надо самим заняться этим делом.

Толпа снова загудела в знак согласия.

— Вот именно! Может, она как раз и прикончила привратника, и Бог знает, кто у нее на очереди. Может, кто-нибудь из наших.

— Точно! Если он не хочет выдать ее добром, возьмем сами!

Толпа двинулась к подъезду, но тут вперед выступил Джадд. Он выхватил из-за пояса пистолет и угрожающе наставил дуло на толпу. Нападающие попятились.

— Мистер Эштон вроде бы никого из вас не приглашал в этот замечательный дом, — почти дружески произнес он, обнажая в широкой улыбке белоснежные зубы. — И на вашем месте я бы поостерегся пачкать это чистое крыльцо своими грязными башмаками. Мистер Эштон не любит, когда его злят. Он может приказать мне немножко пострелять. Будет та еще каша, но мне придется делать, что велят. Ведь он хозяин. Понятно?

— Ты сам лучше пошевели мозгами, черная образина! Попробуй только убить белого — и тут же окажешься на виселице. Так что лучше остерегись.

Джадд по-прежнему улыбался.

— Вам, мистер, этот совет не поможет, ведь, когда меня схватят, вы будете уже глубоко под землей.

— Смотрите-ка, эта обезьяна еще и заносится! — осклабился какой-то взлохмаченный оборванец. — Можно подумать, что он наследный принц.

— Нас тут достаточно, чтобы справиться с ними, — послышался голос откуда-то сзади.

— Знаете, в прошлом году я видел, как эта парочка обработала старину Сэла, — осторожно возразил кто-то. — Так что не стоит горячиться.

— Хороший совет, господа, — откликнулся Эштон. — Подумайте, не стоит принимать поспешных решений.

— Вам нас не запугать, мистер Эштон, — произнес дородный мужчина. — Сейчас мы вас с этим черномазым в пудинг превратим.

Эштон поднял руку и плавно провел ею слева направо.

— Вы, ребята, лучше осмотритесь, а то худо придется.

Где-то позади люди стали подталкивать друг друга, обеспокоенно глядя по сторонам. Шеи неожиданно одеревенели, челюсти отвисли. Если появления черного гиганта было недостаточно, чтобы погасить воинственный пыл толпы, то последующая сцена была поставлена так, чтобы довершить дело. С обеих сторон дом обтекала шеренга черных. У одних в руках были косы, у других вилы и топоры, третьи раздобыли где-то пистолеты или другое пригодное для боя оружие. Судя по широким ухмылкам, они готовились насладиться предстоящим. Из парадной двери, тараща глаза, вышел Уиллис. В руках у него было ружье таких же устрашающих размеров, что и у Тича. Из-за дома появился Хирам, тоже вооруженный чем-то, из чего стреляют.

Эштон лениво прошелся взад-вперед перед подъездом и остановился, вглядываясь в неожиданно посерьезневшие лица непрошеных гостей.

— Вы знаете, ребята, что я не люблю, когда ко мне врываются, особенно чтобы поохотиться без спроса или украсть что-нибудь. Говорят, я человек строгий, не спускаю малейших обид. Ясно, что перевешать вас я не могу, ведь вы пока ничего не украли и никого не убили. Вас слишком много, чтобы сидеть взаперти у шерифа, да к тому же вы не способны оценить его гостеприимство. Вообще-то следовало бы примерно наказать вас за непрошеное и беззаконное вторжение, но у меня слишком много других дел. Тем не менее я считаю, что приятная, неторопливая, долгая прогулка назад в Натчез вам не повредит. — Эштон добродушно улыбнулся и, оглянувшись на Джадда, небрежно кивнул. Негр ухмыльнулся и, спустившись на ступеньку, поднял пистолет и ружье. Раздался оглушительный выстрел, в небо взлетели кусочки свинца. Соплеменники Джадда, вооруженные, как и он, последовали его примеру. Поднялась настоящая какофония. Обезумевшие лошади шарахнулись в сторону. В довершение всего сверху посыпались осколки, жаля, как осы. Все смешалось. Испуганные животные ржали и метались, стараясь уберечься от металлического душа. У Хорэса выскользнули вожжи из рук, и лошаденка, почуяв свободу, понесла. Другие всадники хватались за гривы, хвосты, болтающиеся вожжи, стараясь удержать своих лошадей, явно стремившихся последовать тому же примеру. Подкованные лошади несли, не разбирая дороги, и требовалась незаурядная сноровка, чтобы не попасть под копыта. Иные упрямцы не трогались с места, и в конце концов им досталось так, что они кричали от боли, другие благоразумно бросились врассыпную — и все это под радостное хихиканье зрителей. Наконец последняя лошадь сбросила с себя узду, и табун понесся по дороге, поднимая густые клубы пыли. Едва он исчез, как на длинной, обсаженной с обеих сторон деревьями дороге, ведущей к дому, появилась другая конная процессия. Возглавлял ее шериф Доббс, а среди сопровождавших Эштон различил мужчину, чье появление заставило его нахмуриться. Это был Питер Логан, санитар из психиатрической лечебницы. Увидев его, Эштон пожалел, что так долго провозился с отправкой парохода.

Харви Доббс остановился у крыльца, задумчиво пожевал сигару и неторопливо оглядел публику из Натчеза и разнообразно вооруженных чернокожих. Он оглянулся на запыленную дорогу, вынул окурок сигары изо рта и зачем-то посмотрел на него, прежде чем отбросить.

— Мне следовало бы знать, что помощь вам не понадобится, — криво усмехнулся Харви и кивнул в сторону своего помощника. — Но старина Фосс услышал, что что-то затевается, вот мы и решили приехать и посмотреть.

Седовласый усатый помощник прищурился, глядя в сторону предводителя ныне безлошадной толпы, и выплюнул порцию жевательного табака прямо под ноги Тичу, заставив последнего проделать причудливый пируэт.

— Эй, вы, поаккуратнее! — крикнул Тич, вынимая из кармана платок, чтобы стереть темную жидкость, попавшую-таки ему на ботинки. Наклоняясь, он выпустил из рук ствол винтовки. Пытаясь вновь ухватиться за него, Тич неосторожно нажал на предохранитель. Раздался выстрел из обоих стволов, пули врезались в землю почти рядом с ним. Тич испуганно отпрыгнул и угодил прямо в лужицу жевательного табака, образовавшуюся от плевка, которого он только что столь ловко избежал. На мгновенье повисла тишина. Затем со стороны команды остолопов, которую привел сюда Хорэс, послышались смешки, и, наконец, все вслед за шерифом покатились со смеху. Чем громче становился смех, тем сильнее наливался краской Тич. Поджав губы, он встал сначала на колени, затем, осторожно придерживая готовые свалиться брюки, поднялся на ноги.

Шериф Доббс провел рукой по губам, словно стирая улыбку. Он спрыгнул с лошади и жестом предложил Питеру Логану последовать его примеру. Оправив брюки, он стал на крыльце рядом с Эштоном и ткнул пальцем в приближавшегося к ним санитара.

— Мистер Логан согласился приехать сюда и внести ясность в это дело, чтобы, — тут шериф сурово посмотрел на Хорэса, — впредь никто не заявлялся сюда с идиотскими затеями. Ему нужно только взглянуть на девушку, чтобы положить конец этим позорным сплетням. — Харви посмотрел поверх толпы, с напряженным вниманием вслушивавшейся в его слова, и пояснил: — Мистер Логан работает в психиатрической лечебнице, так что уж он-то знает, кого недостает.

Эштон бегло взглянул на санитара.

— Моей жене нездоровится, и я бы не хотел тревожить ее.

— Вашей жене? — У Харви Доббса прямо брови взлетели.

Эштон кивнул.

— В детали сейчас я входить не намерен, но это Лирин.

— Но мне казалось... — начал было Харви, но тут же смущенно замолк и нахмурился. — Вы уверены, Эштон?

— Да.

Этого краткого слова для слуги закона оказалось достаточно, но ему приходилось считаться с другими.

— И все же ради ее собственной безопасности, Эштон, я считаю, что мистеру Логану надо на нее взглянуть. Давайте сразу покончим со всем этим. В конце концов, убили человека, а этим парням может прийти в голову вернуться сюда, когда вас не будет.

— Мне бы не хотелось подвергать ее этому испытанию, Харви...

В этот момент тихо скрипнула входная дверь, что сразу же привлекло внимание Эштона. В образовавшейся щели мелькнуло лицо Лирин, и у него тревожно забилось сердце. Позади была Уиллабелл, пытавшаяся удержать Лирин.

— Мне надо знать это! — громко прошептала Лирин, упрямо продвигаясь вперед. Открыв дверь пошире, она вышла на крыльцо, освещаемая косыми лучами заходящего солнца. У всех захватило дыхание — вид у девушки был почти ангельский. Она медленно приблизилась к трем мужчинам, стоявшим на нижней ступеньке крыльца. Никогда она не выглядела такой красавицей, подумалось Эштону. Золотистые и красные лучи солнца, прикасаясь к ее волосам, возжигали волшебное пламя. Пышная прическа и светло-голубое платье с высоким кружевным воротником оттеняли ее нежную красоту. Неотразимая внешность девушки заставила зрителей усомниться в правоте своего предводителя: такая красавица никак не могла быть безумной. А тем более — убийцей. Это всего лишь бледная, напуганная девочка.

Иные из пришельцев, вспомнив зачатки воспитания, поспешно сорвали с головы запылившиеся шляпы, обнажив коротко подстриженные волосы. Даже Хорэс затрепетал, однако тут же подавил в себе желание принести извинения, понимая, что это явно не понравится Марелде.

Став рядом с Эштоном, Лирин неуверенно улыбнулась. Она робко подняла глаза на шерифа, который был больше чем на голову выше ее.

— Вы хотели меня видеть, сэр? — мягко спросила она.

Харви Доббс прочистил горло и бросил вопросительный взгляд на стоявшего рядом Питера Логана. Тот напряженно вглядывался в девушку; затем, опомнившись, он стащил с головы шляпу и повернулся к Эштону Уингейту. Хмурый вид последнего привел его в чувство, и, переведя взгляд на шерифа, он едва заметно качнул головой в знак отрицания. Затем он улыбнулся и подмигнул хозяину.

Поведение санитара несколько смутило Эштона, и он даже усомнился в его способности адекватно оценивать ситуацию. И все же Эштон испытал огромное облегчение. Он упрямо отказывался верить, что Лирин была пациенткой лечебницы для душевнобольных, однако же всегда оставалась возможность, что она попала туда случайно. А теперь, после того как Питер Логан вынес свой приговор, ни у кого сомнений не осталось, так что Лирин была в безопасности. Успокоившись, Эштон обнял ее за талию и занялся процедурой представления.

— Это моя жена, Лирин, — начал он, чувствуя, как сердце полнится гордостью. — Дорогая, это мой друг шериф Доббс, а это, — он кивнул в сторону Питера, — мистер Логан. Сегодня вечером он отправляется в Мемфис на одном из наших пароходов.

— Я правильно поняла — вы ведь из лечебницы? — спросила она, к удивлению всех троих.

— Да, мадам, — ответил Питер.

— Так получилось, что подслушала... Я хочу сказать, все говорили так громко. — Она обвела рукой собравшихся. — Не заметить их я не могла, и, насколько могла понять, мне нечего бояться этих бдительных горожан. — Ее взгляд остановился на Хорэсе, который поспешно отвел глаза и нервно переступил с ноги на ногу.

Вряд ли ему стало лучше, когда Лирин обратилась к шерифу.

— Поскольку ищете вы, как выяснилось, не меня, прошу вас, сэр, позаботиться о тех несчастных, которые исчезли, и проследите, чтобы такое безобразие, как сегодня, не повторилось.

— Да, мадам, — уважительно ответил шериф Доббс. — Я непременно займусь этим.

— Если действительно произошло убийство, разумеется, нельзя исключить, что совершил его какой-то чужак. Разве можно признать виновным пациента без предварительного расследования?

— Конечно, нет, мадам, — заверил ее шериф.

— Ваше заявление успокаивает меня. Пока вы занимаетесь этим делом, я буду уверена, что с пропавшими поступят по справедливости.

— Сделаю все, что от меня зависит, чтобы не разочаровать вас, мадам, — с улыбкой сказал шериф.

— Не сомневаюсь в этом, шериф, — любезно откликнулась Лирин. — Но что будет с этими людьми? — Лирин вгляделась в лица присутствующих и, слегка нахмурившись, констатировала очевидное: — У них нет лошадей, и непонятно, как они вернутся в Натчез. Ведь это неблизкий путь.

Услышав это, супостаты, вспомнив о положении, в котором они оказались, начали озабоченно перешептываться. Эштон усмехнулся. Им уже сказали, что их ожидает, и никто не осмеливался жаловаться. Все только переминались с ноги на ногу, поднимая пыль.

— Достаточно неблизкий, чтобы у них было время поразмыслить, дорогая.

— А нельзя ли как-нибудь помочь им добраться до города?

— Она просто святая, — пробормотал Эштон.

Толпа оживилась. Сторонники Тича были бы счастливы принять от этой дамы ее щедрый дар, и теперь они, затаив дыхание, ждали решения хозяина.

Тот повернулся к Джадду:

— Может быть, у нас есть фургон, куда могли бы поместиться все эти люди?

Черный гигант погрузился в глубокое раздумье. Наконец до него, кажется, дошел замысел Эштона, и он широко улыбнулся.

— Да, есть один, мистер Эштон. Но ребята заперли его в сарае. Вряд ли он понравится этим господам.

— Все лучше, чем тащиться пешком, — заявил какой-то толстяк. У него уже затекли ноги от долгого стояния.

Эштон повернулся к Хикори, который как раз подошел к крыльцу.

— Ступай на конюшню и прикажи прикатить сюда фургон. Не можем же мы заставить мистера Тича тащиться пешком в Натчез, особенно в новеньких ботинках.

Усмехаясь про себя, Хикори вприпрыжку пустился прочь. Отовсюду послышались невнятные выражения благодарности. Никому не хотелось идти пешком. На лицах появились улыбки, кое-кто даже засмеялся, но тут Тич громко ахнул, и общее внимание обратилось к предмету, который показался у дальнего конца дома. Фургон был достаточно велик, это уж точно. Он был сколочен из толстых досок, прикрепленных к длинному настилу, и покачивался на огромных осевых колесах. Тащили фургон две хилые лошаденки, и при каждом их шаге колеса проваливались в глубокую колею. Порыв ветра донес до дома стойкий запах навоза, и Лирин поднесла надушенный платок к носу и рту. Засохшие куски навоза прилипли к доскам изнутри. За фургоном неотступно следовали потревоженные мухи, явно не желающие лишаться дома или поживы.

Казалось, более всего видом этой колымаги был оскорблен Тич.

— Вы что, потешаетесь над нами?

— Вас много, и нам нечего больше предложить, чтобы поместились все, — сказал Эштон. — А если вы такой слабонервный, то, пожалуйста, можете идти пешком. Может, в следующий раз у вас достанет ума дождаться приглашения; тогда и я лучше подготовлюсь к встрече, а сейчас — выбирайте сами, как попасть домой.

Глядя на поникшие фигуры собравшихся, шериф Доббс широко улыбнулся.

— Ну что ж, вы слышали, что вам сказали, ребята. Пора отправляться восвояси. Хочу также предупредить: если кому еще придет в голову брать на себя мои обязанности, я так оштрафую вас, что придется приходить сюда и работать под началом Джадда Барнума. Иначе не расплатиться. — Шерифу явно понравилась собственная шутка. — А теперь отправляйтесь в город. Если кто решит идти пешком, имейте в виду: на земле мистера Уингейта не баловаться. Иначе смотрите — я слов на ветер не бросаю. Ну, марш!

Хикори уселся на кучерское место, где было относительно чисто, свистнул в два пальца и обратил невинное, улыбающееся лицо к тем, кто решил принять приглашение. В конце концов, рассудили они, путь до Натчеза долгий.

Мистер Тич сделал шаг назад, решив передвигаться на своих двоих. Он бросал испепеляющие взгляды на Эштона, а фургон тем временем медленно двинулся по дороге.

Шериф Доббс, посмеиваясь, наблюдал за этим странным отъездом.

— Ничего, проедут несколько миль и забудут, что фургон воняет, но вот жителям нижней части города можно только посочувствовать.

— В следующий раз будут умнее, — заметил Эштон.

Харви сдвинул брови.

— Некоторые из этих ребят злопамятны, Эштон. Так что вам стоит смотреть в оба. Иногда самые безвредные на вид оказываются самыми опасными.

Эштон положил руку на плечо приятеля.

— Хорошо, Харви, я буду осторожен... и спасибо.

— Всегда к вашим услугам. — Шериф улыбнулся и посмотрел вслед удаляющийся публике.

Те, кто решили идти пешком, медленно ковыляли по дороге. Мамфорд Хорэс Тич, прибывший сюда во главе воинства, теперь был с позором переведен в арьергард. Через некоторое время он превозмог гордыню и пристроился сзади в фургон, но вскоре ему стало неудобно, и он снова соскочил на землю. Само собой, у него достало времени подумать, стоило ли вторгаться во владения Эштона Уингейта.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Шериф и его люди уехали. Стук копыт постепенно замер в отдалении. Дом снова погрузился в сонный покой, но в душе Лирин мира не было. Она вернулась в гостиную, дав Эштону возможность поговорить с приятелем наедине, пока тот не уехал; но едва Лирин присела в кресло, как тело ее сотрясла крупная дрожь. Еще раньше, едва услышав крики толпы перед домом, она сразу же почувствовала холодный страх: может, Тич и его бандиты правы, может, она и впрямь та самая женщина, что исчезла из психиатрической лечебницы. Никогда еще, с того самого момента, как очнулась, Лирин не испытывала такого отчаяния и страдания от потери памяти. Ощущение было такое, что она стоит перед белой дверью и знает, что за ней что-то есть, а открыть не может — нет ни ручки, ни замка. Вот так же и ее жизнь — есть барьер, за которым она себе самой недоступна. Ей отчаянно хотелось знать, кто она, кто ее семья и друзья и что предшествовало ее столкновению с экипажем Уингейта.

Мистер Логан сказал свое слово, и дело, ко всеобщему удовольствию, решилось. Но, глядя из окна гостиной, она заметила то, что от других, возможно, ускользнуло. Хоть у нее не осталось ни малейших сомнений в том, что Эштон будет защищать ее от толпы до конца, он явно не хотел, чтобы седовласый санитар увидел ее, словно у него самого были тяжелые сомнения относительно ее прошлого.

Она обхватила дрожащими руками колени, тупо уставившись на палец с простым золотым кольцом, и смотрела до тех пор, пока острый приступ головной боли не заставил ее закрыть глаза. Она медленно потерла брови, стараясь прогнать боль. Постепенно перед ней соткалось видение: рука сжимает длинную тонкую кочергу с заостренными краями. Она высоко поднимается, а затем резко опускается вниз, вновь и вновь. Неожиданно перед мысленным взором ее возникло блеклое пятно, постепенно превращающееся в мужское лицо. Картинка перекосилась, и прямо в душу Лирин заглянули глаза, в которых застыл страх. Она сжалась и вскрикнула, стремясь освободиться от жуткого видения.

Лирин вскочила на ноги и тут же почувствовала, что на плечо ей легла чья-то рука. Она отчаянно рванулась, но рука скользнула вниз, обняла ее за талию и прижала к сильной груди.

— Лирин? — Эштон, преодолевая сопротивление, слегка встряхнул ее и усадил на место. — В чем дело?

Глядя на него широко открытыми от страха глазами, она прижала руку к дрожащим губам и покачала головой.

— Не знаю, Эштон, — простонала она. — Мне все время что-то видится... или вспоминается. — Она отвернулась, избегая его встревоженного взгляда, и продолжала сквозь слезы: — Я вижу руку... она поднимается... и бьет... бьет. — Плечи ее содрогнулись от рыданий. — Может, я кого-нибудь ранила? Может, вам надо было отдать меня им? Может, меня они и искали, а мистер Логан просто солгал?

— Чушь! — Эштон обнял ее за плечи и глубоко заглянул в изумрудные озера заплаканных глаз, словно стараясь заставить ее поверить. — У тебя просто была потеря памяти, и ничего больше. У тебя был шок, в этом все дело. А ты принимаешь дурацкие домыслы этих подлецов за собственную память.

— Н-е-е-т, — простонала она. — Ты не понимаешь. Такие галлюцинации у меня бывали раньше, когда этих людей не было и в помине.

Эштон крепче прижал ее к себе и поцеловал в висок.

— Может, это был только сон? Стоит ли всерьез волноваться об этом?

— Дай-то Бог. — Лирин прижалась лбом к его шее, ощущая глубокое, медленное биение сердца. В его объятьях она почти физически ощущала себя в безопасности, а где-то глубоко внутри зрело острое желание слиться с ним воедино. И словно против воли, повинуясь велению души, она заговорила.

— Мне так хочется верить, что этого кошмара никогда не было. Я... я вправду хочу верить, Эштон, что я твоя жена. Я... мне хочется быть частью тебя и твоей семьи, наверняка знать, что я здесь у себя дома. Мне надо знать правду.

По-прежнему стараясь успокоить ее, Эштон нежно обнял Лирин и заглянул в ее бездонные глаза.

— Ну так и поверь, дорогая, — прошептал он. — Поверь мне. Я ведь ничего дурного тебе не желаю. Если бы только ты знала, как я люблю тебя. Все бы страхи сразу улетучились. — Он наклонился, нежно, медленно поцеловал ее и не отрывался от губ, пока страшные видения не растворились где-то в глубинах ее сознания. Эштон то приникал к ее рту, то отстранялся, мягко, но настойчиво требуя отклика. Тепло от медленно тлеющих углей обволакивало ее, и она почувствовала, что пол колеблется у нее под ногами. Ее руки сомкнулись у него на спине, и она раскрыла губы ему навстречу. Закружилась голова. Небо обвалилось на землю. Сладкий нектар, который вкушают только влюбленные. Любовный напиток, который пьешь глоток за глотком, пока не опорожнится вся чаша, и они бы припали к ней, если бы издали не донесся стук каблуков. Эштон поднял голову и обжег ее обещающим взглядом карих глаз. Затем отступил и вышел из комнаты, оставив ее с горящими щеками и в полном расстройстве чувств. В таком состоянии ей не хотелось кому-либо показываться. Приподняв юбки, она последовала за Эштоном, пересекла столовую и прошла в дальний холл. Тут она резко остановилась и покраснела, заметив, что Эштон оглядывается и смотрит на нее. Казалось, он взглядом раздевает ее, прикасается к обнаженному телу, проникая в потаенные глубины. Глаза его вспыхнули, и по бесстыдному их блеску стало до очевидности ясно, что он вполне отдает себе отчет в ее чувствах. Эштон нарочно замедлил шаг. Сердце у Лирин отчаянно заколотилось, и все же она расслышала звуки голосов пожилых дам, доносившиеся из гостиной. Выходит, путь в главный холл свободен. Туда Лирин и устремилась, понимая, что, стоит Эштону снова дотронуться до нее, она вовсе потеряет голову.

Задыхаясь, она взбежала по лестнице и скрылась у себя в комнате. Она заперла дверь, вернулась в кресло и посмотрела на гладко отполированную дверь, чутко прислушиваясь к неторопливым шагам в коридоре. Шаги приблизились к двери. Раздался негромкий стук. Она закусила губы, ожидая продолжения. Снова мягкое постукивание. Повернулась ручка. Затем шаги удалились. Казалось, можно вздохнуть с облегчением, но вместо этого Лирин испытала горькое разочарование, вытеснившее чувство победы.

С севера подул пронизывающий ветер, принесший тяжелые темные облака, полностью покрывшие горизонт на западе. Упали первые капли дождя. Редкие поначалу, они очистили воздух от пыли и принесли с собой в дом свежий воздух. Потом, как предвестие бури, сверкнула молния, и обрушился настоящий ливень. Слуги бросились закрывать окна и зажигать в каминах потухший было огонь. Все вокруг строили разные догадки о том, каково приходится мистеру Тичу и его верным рыцарям. Хикори, скорее всего, найдет место, где спрятаться от дождя, но вряд ли там хватит места всем. Так что без драки, скорее всего, не обойдется.

Уиллабелл пришла помочь своей молодой хозяйке переодеться к ужину, и, хоть Лирин предпочла бы и далее играть роль боязливой девчушки, укрывающейся у себя в комнате, она отдалась заботам экономки. Выбрать платье было не трудно, ибо до портного Лирин все еще не добралась, так что вечерним нарядом могло служить только изумрудно-зеленое платье. Оно было красивым и соблазнительным: пышные рукава, глубокий вырез. Тугой корсет подчеркивал округлости груди. В таком виде небезопасно появляться перед Эштоном, особенно если собираешься держаться в рамках добродетели. Правда, декольте не такое вызывающее, как у Марелды, но это искупается более пышной округлостью груди. Словом, скромницей Лирин в таком одеянии не назовешь. Остается надеяться лишь на то, что в присутствии родных Эштон будет вести себя с должной сдержанностью.

Спустившись вниз и услышав из гостиной негромкую мелодию, Лирин приободрилась. Эштон играет на виолончели, а это значит, что ей не грозят эти взгляды, от которых слабеют ноги, и якобы случайные прикосновения. Пока он играет, можно спокойно наблюдать за ним.

Комната мягко освещалась язычками, плясавшими на кончиках свечей. В камине весело трещали дрова, добавляя гостиной света и тепла. За окнами молнии по-прежнему яростно расчеркивали небо. Завывал ветер, все время менявший направление. Под его порывами клонились стволы деревьев, а ветки кустов царапали стены. Эштон сидел спиной к двери. Беззвучно приближаясь, Лирин только на него и смотрела. Даже сзади было видно, что одет он безупречно, что, впрочем, было неудивительно. У него был особый вкус в одежде — костюмы всегда были модными и сидели на нем как влитые. Вот как этот голубой пиджак. Сшит он безукоризненно, мягкими линиями спускался от широких плеч к узкой талии и нигде не морщил. Дело, впрочем, не просто в костюмах. Такая уж у Эштона фигура — высокий рост, мускулистая грудь, — что даже в поношенных бриджах, которые он надевал, отправляясь в конюшню, выглядел он великолепно.

Стараясь не помешать ему, она пошла вовсе уж на цыпочках, но, едва приблизилась, музыка оборвалась, и Эштон поднялся. Отставив инструмент, он с широкой улыбкой двинулся ей навстречу. Ему было достаточно одного взгляда, чтобы оценить ее ослепительную красоту. Взяв Лирин за руки, Эштон наклонился и поцеловал ее прямо в губы. Она вздрогнула, почувствовав прикосновение его языка. Такого вольного поведения в присутствии дам она не ожидала. Лирин резко подалась назад.

— Ваша бабушка будет шокирована, — тяжело дыша, произнесла она.

Не отрывая от нее глаз, Эштон слегка улыбнулся:

— Интересно, мадам, каким это образом, если ее здесь нет?

— Нет? — Она поспешно перевела взгляд в сторону двух кресел, где обычно сидели дамы, а затем на его ухмыляющееся лицо. — А где же?..

— Их с тетей Дженни пригласил к ужину сосед. — Эштон слегка передернул плечами. — Нас тоже приглашали, но я отказался.

— Выходит... — Лирин обеспокоенно огляделась. В этот момент ослепительно вспыхнула молния, обнажив истину. — Выходит, мы одни в доме?

— Если не считать слуг. — Он удивленно поднял брови. — А что, это беспокоит вас, дорогая?

Лирин неуверенно кивнула.

— Вы очень коварны, мистер Уингейт.

Эштон рассмеялся и, взяв ее под руку, подвел к буфету, где в пламени свечей сверкали хрустальные графины. Он плеснул немного шерри, добавил воды и протянул ей бокал.

— И что же, вы полагаете, я собираюсь предпринять?

Лирин сделала маленький глоток, глубоко вздохнула и ответила:

— Мне кажется, вы собираетесь соблазнить меня.

Эштон саркастически улыбнулся, обнажив белоснежные зубы.

— Разница между искушением и насилием, любовь моя, заключается в одном лишь слове — «нет». Вам никто не мешает его произнести.

Лирин не нашлась, что ответить. Это слово слишком напоминало другое — «берегись»! — а оно постепенно утрачивало вкус, превращаясь в сухарь, от которого не получаешь никакого удовольствия. Слово и впрямь простое, но произнести его становится все труднее.

Эштон перевел взгляд вниз, туда, где были видна округлость полной груди, и у Лирин захватило дух. Он наклонился и поцеловал ее в обнаженное плечо. Сердце тревожно забилось.

— Вы сегодня необыкновенно аппетитны, мадам... просто прелесть. — Он слегка коснулся ее кожи губами, что заставило ее порывисто вздохнуть. Кровь бешено запульсировала в венах. Он улыбнулся, глядя на ее растерянный вид, и заметил, что бледная кожа на груди заалела.

— Одного раза мало, — пробормотал он и наклонился еще ниже, примеряясь к соблазнительной округлости.

— Эштон! — вскрикнула она, прижимая руки к груди и едва сдерживая дыхание. — Слуги!

Эштон усмехнулся, и, проявив настойчивость, запечатлел более полноценный поцелуй на ее виске. Он был чрезвычайно удовлетворен тем фактом, что она его не оттолкнула.

— Любовь моя, я так изголодался, что уж ни на что не обращаю внимания. Мне так хочется отвезти вас в Новый Орлеан, в ту самую комнату, где мы когда-то любили друг друга и где были вдвоем.

Где-то в глубине дома хлопнула дверь. Эштон и Лирин отскочили друг от друга, и в тот самый момент в столовую, отдуваясь, вошла Уиллабелл.

— Боже мой, еще чуть-чуть, и ветер сдует весь дом. — Хихикнув, она покачала головой. — Пожалуй, мистера Тича прямо вдует в Натчез. Давненько он не оказывался под таким душем. Напрасно он не забрался в фургон. Хотела бы я на него поглядеть. Ну да поделом ему. Ишь ты, решил, что наша хозяйка, это какая-то белая шваль. Уж вы проучили его, хозяин. Да, сэр!

От души рассмеявшись, экономка обернулась и критически осмотрела стол. Передвинув один из приборов поближе к центру, она удовлетворенно кивнула и поспешно вышла. Тут же появился Уиллис и торжественно объявил, что кушать подано. Эштон подал руку молодой жене и проводил ее к новому месту, только что приготовленному Уиллабелл. Отсюда Лирин вся была видна ему. Подведя к стулу, Эштон нежно пощекотал ее. Она вопросительно оглянулась, и на целую вечность они впились взглядами друг в друга.

Эштон был не из тех, кто упускает такие возможности. Он снова нашел ее губы. Подняв ее подбородок, он заглянул в прозрачную глубину изумрудных глаз. Лирин чувствовала, что взгляд этот завораживает ее, и она почти не обратила внимания на то, что пальцы Эштона скользнули от шеи к ключице и дальше, ниже. Губы его тоже поползли вниз. Она тяжело задышала, голова пошла кругом. Он нежно положил руку ей на грудь, и это прикосновение так обожгло ее, что она сразу опомнилась. Вся дрожа, она отстранилась и опустилась на стул. Он тоже. Глаза их встретились. Слова вертелись у нее на языке, но она не могла произнести их, не могла попросить, чтобы он не торопился. Она жаждала любви, но все происходило слишком быстро. Как сказать, что хорошо, что плохо, когда сама твердо не знаешь, кто ты такая?

Во время трапезы Эштон почти не отводил взгляд от того, что возбуждало его аппетит, — и это вовсе не были расставленные перед ним блюда. Что касается Лирин, то глоток шерри позволил ей преодолеть смущение, и теперь она вполне наслаждалась как ужином, так и легкими прикосновениями руки Эштона.

Когда они вернулись наконец в гостиную, он закрыл двустворчатые двери, отделяющие ее от столовой. Создалась вполне интимная обстановка. Лирин села за клавесин и, лениво перебирая клавиши, погрузилась в глубины памяти. Эштон стоял рядом, беря время от времени, когда она останавливалась в растерянности, нужные ноты, но главным образом обозревая соблазнительные плечи и грудь. Почувствовав прикосновение его пальцев у себя на затылке, она обратила к нему сияющий взгляд. Тут она отодвинулась и слегка нахмурилась. А когда Эштон потянулся к кочерге, ее и вовсе охватил внезапный ужас и пальцы застыли на клавишах. Знакомая картина — кого-то страшно бьют кочергой по голове — мгновенно вырвала из здешнего покоя.

Услышав, как музыка резко оборвалась, Эштон оглянулся и, увидев на лице жены выражение немыслимого ужаса, увидев, как она прижала к вискам свои тонкие дрожащие пальцы, отбросил кочергу и бросился к ней. Понимая, что мучает Лирин, он поднял ее, прижал к себе и прошептал прямо в ухо:

— Все в порядке, родная, не волнуйся. Просто не думай об этом.

— Кочерга... — Лирин вся дрожала. — Та же самая! Снова и снова! Человека бьют кочергой. О, Эштон, да будет ли этому конец?

Отстранив ее немного, Эштон спросил:

— А ты знаешь этого человека? Или хотя бы как он выглядит? Раньше ты его видела когда-нибудь?

— Все в тумане. — У нее по щекам покатились слезы. — О, Эштон, мне так страшно. Откуда все это? Может, меня и впрямь мучает память о содеянном? Ты уверен, что мистер Логан?..

— Лирин, ты не имеешь к этому никакого отношения, — твердо сказал Эштон. — Этого мужчину закололи ножом, и он был раза в два крупнее тебя. Ты с ним не справилась бы, даже орудуя кочергой. Ты и пошевелиться бы не успела, как он отшвырнул бы тебя.

— Но этот след у меня на спине... ты же сам говорил, что, похоже, кто-то меня ударил. Может...

Глядя прямо в испуганные глаза жены, Эштон отчеканил:

— Питер Логан сказал, что в сумасшедшем доме тебя не было. И заруби это себе на носу. Ты там никогда не была! Ты — Лирин Уингейт, моя жена!

Его уверенный тон несколько рассеял атмосферу, и постепенно страхи покинули Лирин. Если она хочет сохранить рассудок, надо быть твердой, не позволяя всяческим фантомам губить себя. Усилием воли взяв себя в руки, она смахнула слезы с ресниц. Эштон подошел к буфету налить бренди.

— Вот, выпей-ка, — предложил он, возвращаясь. — Это поможет. — Сделав глоток, Лирин поморщилась. Эштон не мог сдержать улыбку. Обхватив рюмку за донышко, он прижал ее к губам Лирин. — До дна, любовь моя.

Лирин повиновалась, неохотно глотая обжигающую жидкость, пока на дне почти ничего не осталось. Содрогнувшись в последний раз, она вернула бокал. Приятное тепло уже начало разливаться по всему телу. Эштон взял ее за руку, повел к кушетке и усадил рядом с собой. Подле него у Лирин спало напряжение. Со вздохом она тесно прижалась к Эштону, поистине нуждаясь в том тепле, которое он так щедро дарил ей. Эта поза казалась такой естественной, и так хорошо было держать руку у него на груди.

В камине догорали, весело вспыхивая перед тем, как умереть, угольки. Наступил длительный миг блаженства. В комнате становилось прохладно, и Эштон неохотно поднялся с кушетки подкинуть в камин поленьев. Вернувшись, он присел рядом с Лирин на корточки и, рассеянно поглаживая ей бедро, спросил:

— Ну как, все будет в порядке?

— Надеюсь. — Ее поразило, насколько родным было его прикосновение. Зачем же сторониться? Зачем противостоять себе самой? Под его пристальным взглядом щеки у нее разгорелись, и, чтобы скрыть смущение, она отвернулась и посмотрела на камин.

— Рядом с моим кабинетом есть еще одна спальня, — начал он и остановился, ожидая, пока она снова не посмотрит на него, молчаливо вопрошая, к чему бы это. — Мне хотелось, чтобы вы перебрались туда сегодня же. — По лицу у него медленно скользнула улыбка. — Я знаю, что искушение будет велико, и все же мне хотелось бы... по крайней мере пока. — Эштон раздвинул губы в дразнящей улыбке. — Полагаю, ясно, что мне надо. Эти комнаты не разделены.

Она пристально посмотрела на него и прошептала:

— Поберегите меня, Эштон. — В улыбке ее появилась некоторая задумчивость. — Есть в вас что-то такое... Я не уверена, что смогу противиться.

Он удивленно поднял брови. Странно, что она говорит такие слова, зная, как не терпится ему в полной мере испытать силу ее сопротивления.

— Мадам, вы отдаете себе отчет в том, какое оружие вкладываете мне в руки?

— Веру? — Лирин прикинулась невинной простушкой.

Эштон нахмурился. Одним-единственным словом она убила все его надежды.

— М-м-м. — Он поднялся и подал ей руку. — Прошу вас, мадам. Позвольте мне проводить вас в ваши новые апартаменты, а то я не знаю, что здесь наделаю.

— Но вы же сами сказали, что без доверия семьи не бывает, — заметила она, вставая.

Эштон с сомнением прищурился.

— Я слишком часто употребляю это слово, мадам, ради собственного удобства. Надеюсь, когда мы поедем в Новый Орлеан, мне удастся обойтись без ваших представлений о доверии. А если не получится, я, наверное, погибну от любви к вам.

По лицу не поймешь, шутит он или нет.

— Вы это что, всерьез? Я имею в виду Новый Орлеан.

— Совершенно всерьез, — заявил он. Идея все больше нравилась ему.

— Но ведь вы только что оттуда возвратились.

— Это будет просто увеселительная поездка, мадам, — поспешил успокоить ее Эштон.

Лирин скептически посмотрела на него.

— И разумеется, вы намерены завершить процесс искушения.

— Да, мадам, и чем быстрее, тем лучше.

Он наклонился, поднял ее на руки и поцеловал в шею. Лирин уютно свернулась у него в объятиях. В вырезе платья виднелась грудь, руки обвили его шею — с ума можно сойти. Искушение было слишком велико и становилось тем сильнее, чем ближе он подходил к спальне. Он повернул ручку, толкнул дверь плечом и перенес Лирин через порог. Они миновали анфиладу комнат и остановились у ванной, где Эштон опустил ее на пол.

— Пожалуй, вам лучше переодеться здесь. В спальне слишком прохладно. — Эштон кивнул на узкую полку, где было сложено белье. — Я велел Уиллабелл принести все, что нужно, пока мы ужинаем.

Убедившись, что здесь ее зеленая нижняя рубашка и бархатный ночной халат, Лирин поняла, что предложение сменить спальню не было импровизацией. Эштон не просто обдумывал эту идею, он предпринял определенные шаги, заранее уверенный в ее согласии. Лирин с удивлением посмотрела на него.

— Пожалуй, я вас недооценила.

В ответ Эштон криво ухмыльнулся.

— Мне казалось, вы не будете возражать.

— Вы что, всегда так уверены в себе? — спросила она, поняв, как ловко с ней обошлись.

— Это был чисто логический расчет, мадам. Здесь удобнее...

— И к вам поближе.

— Да, и это тоже, — с донжуанской улыбкой согласился он. Сняв пиджак, жилет и галстук, он повесил их на деревянную вешалку рядом с дверью. Затем, не отрывая от Лирин глаз, поцеловал ей руку и сказал: — Пока вы переодеваетесь, я подкину дров.

Дверь за ним затворилась, и у Лирин появилась возможность вернуться на землю. Ей пришлось признаться себе, что, оставаясь с ним вдвоем, она почти не пытается сопротивляться. Он был подобен сильному магниту, неотвратимо притягивавшему ее. Эштон был в полном смысле слова мужчиной, а она — нормальной женщиной, с нормальными женскими желаниями. И это делало ее весьма уязвимой. Она пыталась апеллировать к логике, призывала себя к сдержанности, но мысль о том, что она, Лирин, — его жена, казалась ей все более привлекательной. Может, это и было чистым безумием, но она хотела той близости, что бывает между мужем и женой.

Его рубаха висела вместе с другой одеждой на вешалке. Потрогав ее, Лирин ощутила, как исходящий от нее острый мужской запах пробуждает где-то в глубине ее томление. Она глубоко вздохнула, удивляясь себе самой, и решила сосредоточиться на переодевании. Рубашка легко соскользнула с ее обнаженного тела, и Лирин смутно подумала, каково бы это было — оказаться с Эштоном в постели, и что приятнее — момент любви или ее предвкушение?

Она мечтательно осмотрела комнату, не веря, что все это происходит в действительности. Нельзя отрицать, что этот человек есть воплощение самой мужественности. Хоть она и могла представить себе, что его карие глаза, случается, холодеют от гнева, в нем был огонь, способный растопить сердце едва ли не всякой женщины. Лирин сердито тряхнула головой. Снова ее заносит. Вместо того чтобы крепко держать себя в узде, она позволяет себе мечтать Бог весть о чем. Это же чистое безумие — думать о любви с мужчиной, которого еще едва знаешь. И к чему она пускается в эти рискованные мысленные путешествия, когда самым благоразумным было бы держаться на расстоянии?

Лирин завязала пояс на зеленом бархатном халате, открыла дверь в спальню и босиком прошлась по мягкому ковру, восхищаясь прекрасной обстановкой и мягкими цветами комнаты. В сравнении с этим роскошным будуаром ее прежняя комната померкла — тут было все, о чем только могла мечтать женщина. Если бы она раньше видела это великолепие, дважды подумала бы, прежде чем усомниться в искренности Эштона.

Услышав ее шаги, он повернулся. Она взяла его под руку и с мягкой улыбкой сказала:

— Это замечательно, Эштон, и ты был прав. Разумеется я не могла бы отказаться.

Лирин приподнялась на цыпочках и поцеловала его в щеку, но Эштон повернулся к ней прямо лицом. Ей вовсе не хотелось отворачиваться, она медленно вкушала тепло его дыхания. Эштон впился ей в губы, властно и настойчиво, требуя отклика. Язык ее робко зашевелился, и это вдохновило Эштона. Он изо всех сил прижал Лирин к себе. Объятие становилось все теснее, поцелуй все настойчивее. Миг блаженства растянулся в целую вечность. Ощущая, как растет в нем желание, Лирин дрожала в его объятиях, готовая и в то же время не готовая уступить. Ясно было, что, если она не остановит немедленно это безумие, сил оттолкнуть его у нее не будет.

— Не надо торопиться, Эштон, — мягко прошептала она, отстраняясь от его ищущих губ. — Дай мне время разобраться в себе самой.

Эштон отпустил ее, и лицо у него перекосилось, как от сильной боли. Лирин заметила это. Не зная, как облегчить его страдания, она повела Эштона к постели и остановилась, ожидая, пока он сложит покрывало. Вновь посмотрев на нее, Эштон порывисто вздохнул и поднял руки, словно собирался обнять ее за плечи. Она сама было потянулась к нему, но он с тяжелым вздохом отвернулся.

— Я пошел.

— Эштон, прошу тебя! — Глаза ее молили о понимании. — Ну почему ты не хочешь остаться и немного поговорить со мной?

Эштон коротко рассмеялся.

— Мадам, вы либо недооцениваете свою привлекательность, либо переоцениваете мою способность ей противостоять. Соблазн слишком велик. Стоит мне задержаться хоть на секунду, и я за себя не отвечаю. — Он резко сунул руки в карманы и отвернулся. — Я и так едва владею собой, так что прошу вас, мадам... Ложитесь, пока я вовсе не сошел с ума.

Лирин поспешно повиновалась и скользнула под одеяло, даже не сбросив халата. Эштон вернулся к камину, подбросил еще дров и постоял немного, хмуро глядя на весело мелькающие яркие огоньки. Лирин пристально смотрела на него, со страхом ощущая, как растет в ней желание. Где-то в глубине ее существа жило безошибочное знание, что с этим мужчиной она уже была близка. Закрывая глаза, она видела, как он, совершенно обнаженный, поднимается с постели и куда-то уходит. Фигура его виделась ей смутно, плыла, но все же можно было различить широкие плечи, узкие бедра и вьющиеся на затылке коротко подстриженные волосы.

Уиллабелл все время убеждала ее, что Эштон — мужчина, каких мало, и трудно было с ней не согласиться. Насколько возможно оценить достоинства мужчины за столь непродолжительный срок, Эштон явно был из тех, кому не жаль отдать любовь и нежность — на всю жизнь.

— Эштон? — тихо прошелестел ее голос.

Он обернулся.

— Да?

Она промолчала, но все сказали ее глаза. Эштон снова подошел к ней.

— Что, Лирин?

В тусклом свете комнаты она изо всех сил вглядывалась в его красивое лицо. Она знала, как рискует. Что защищает ее от мужского вожделения? Может, потом ей будет плохо, но сейчас ей хотелось быть с ним. Она жаждала прижаться к этому сильному мускулистому телу и отдаться ему — вся, до конца. Изумрудные глаза ее стали подобны прозрачным озерам. Словно давая знак, она потянула одеяло вниз.

— Наверное, необязательно ехать в Новый Орлеан, Эштон. Ты можешь получить все, что хочешь, здесь, прямо сейчас.

Сердце у Эштона подпрыгнуло, вены вздулись, давно сдерживаемая страсть прорвалась наружу. В глазах вспыхнул блеск желания. Он начал торопливо расстегивать рубаху. Мгновенье — и пламя свечи осветило его бронзовые плечи. Эштон сел на кровать и принялся стаскивать башмаки. Лирин поднялась на колени, скинула халат и крепко прижалась к нему. Она положила ему руки на плечи, и Эштон буквально обезумел, почувствовав, как к его спине прижимается мягкая грудь. Страсть все сильнее охватывала его, превратившись в конце концов в горячую, сладкую боль где-то внизу живота. Да, это была Лирин, отзывчивая, соблазнительная, способная довести до неистовства. Ботинки с грохотом полетели на пол. Руки Лирин скользнули ниже, легли ему на грудь, остановились на мгновенье, нащупав шрам, а затем мягко пробежали по кустикам волос.

— Быстрее, — прошептала она и, откидываясь на спину, легонько укусила его за ухо. Не желая ни на секунду отрываться от нее, Эштон неуклюже взобрался на кровать и немного повернулся, притягивая ее к себе. Его губы потянулись к ее губам, а рука поползла вверх от поясницы к груди и дальше, к шее. Пальцы обеих рук сомкнулись, и Лирин чуть не вскрикнула от неожиданности, когда он разорвал рубашку на две части, жадно впившись глазами в зрелую полноту ее груди. Он влажно и жарко поцеловал ее в грудь, отчего у Лирин перехватило дыхание, а сердце бешено запрыгало в своей темнице. Лирин вся задрожала, чувствуя, как ее медленно охватывают языки пламени, вырывающиеся у него изо рта; она откликалась на малейшее его прикосновение.

Еще один рывок — и разорванная ночная рубашка полетела куда-то в изножье кровати. Взгляд карих глаз насквозь прожег ей кожу. Загадочно улыбаясь, она поднялась, взяла его за руку, поставила на колени, и они сплелись в жарком объятии. Он обнимал ее за талию, притягивая все ближе, а она покрыла его шею и щеки легкими поцелуями. В его волосатую грудь упирались отвердевшие соски, доводя его до сладкого неистовства.

— Мне кажется, я в тебя влюбилась, — выдохнула Лирин. Она мягко пробежала пальцами по завиткам волос у него на затылке. — Я хочу тебя. О, Эштон, я так хочу тебя...

Он крепко прижал ее к себе и так впился губами, что она чуть не задохнулась. Тела сплелись в нетерпеливом объятии. В глазах у обоих пылал огонь желания. Ее пальцы пробежали по его мускулистой груди вниз, к талии, спустились еще ниже, коснулись стройных бедер. Он лихорадочно расстегивал брюки. Пальцы скользнули внутрь, легонько щекоча напрягшуюся плоть. Сквозь сжатые зубы у него вырывалось хриплое дыхание. Голова у Эштона закружилась, кровь билась в венах сильными толчками.

Он на секунду поднялся и явился перед ней в торжествующей наготе, горячо и нетерпеливо внедряясь меж ее бедер. Эштон снова впивался ей в губы, все сильнее, глубже, пробуждая неведомые ей дотоле чувства. Уложив ее на кровать, он принялся водить по шелковистой коже пальцами и губами с неотразимой уверенностью не ведающего сомнений мужчины. Он уверенно и точно прикасался к самым чувствительным местам, а она откликалась длинными, порывистыми вздохами. Подхваченная порывом страсти, приближаясь к решающему моменту, она начала дрожать и извиваться. Глаза их потонули друг в дружке и наступил момент экстаза: копье рыцаря достигнуло цели, узел любви сплелся и затянулся. Поток чувств захлестнул Лирин, все её естество наполнилось немыслимым счастьем. Движения его были плавными и медленными. Охваченные жаром, они яростнее и яростнее льнули друг к другу. Она изгибалась под тяжестью его тела, отвечая на страсть равной по силе страстью. Она задохнулась, воспаряя к вершинам, где сладко поют сирены и ослепительно сверкают звезды. По коже бегали, сладко покалывая, мурашки. Блаженство было почти нестерпимым. Растворившись друг в друге, они возносились все выше и выше, к пику счастья. Вместе они парили в радужном мире, пока наконец не сошли со звездных орбит и легко спустились на мягкую грешную землю. Истомленные губы снова прижались друг к другу, и в самом дыхании ощущалась приятная усталость. По стеклу барабанил дождь, но эти двое не обращали на звук никакого внимания, упиваясь нектаром удовлетворенного желания.


Хозяйские апартаменты были надежно защищены от утреннего солнца. Лишь отдельные лучи проникали сквозь плотные шторы, закрывавшие окна и тяжелые двустворчатые двери. Лирин зашевелилась и протянула руку к другой стороне кровати. Убедившись, что там никого нет, она села и быстро осмотрела комнату. Пусто. Лирин напряженно вслушивалась, но ничто не выдавало присутствия Эштона в апартаментах. Видно, посреди ночи он перенес ее к себе в постель, решительно положив таким образом конец разговорам о раздельных комнатах и дав ей понять, где ее место. Это была просторная, изящно обставленная комната. Повсюду были расставлены цветы, но бархатные кушетки, гобелены, кожаные кресла и деревянные панели придавали комнате сдержанную теплоту. То, что она принадлежала человеку, в которого Лирин страстно влюбилась, лишь добавляло ей очарования и придавало уют.

Заколов упавшие на лицо волосы, Лирин откинулась на подушку с мечтательным вздохом. Пока Эштон не появится снова, у нее будет о чем повспоминать. Хозяин Бель Шен полностью овладел ее умом и телом, и сердце ее отныне безраздельно принадлежало этому человеку. Совершенно очарованная им, она рисовала в воображении образ гибкого, с бронзовой кожей мужчины, с выпуклыми мускулами, плоским животом, железными бедрами. Она покраснела, вспомнив более интимные подробности, и губы при мысли о его горячем теле сложились в загадочную улыбку. Когда посреди ночи он встал, чтобы подбросить дров в камин, Лирин поразилась его атлетическим мышцам, рельефно выступавшим на спине.

Стук двери в дальней комнате вернул Лирин на землю. Узнав тяжелые шаги Уиллабелл, она спохватилась, что на ней ничего нет, и поспешно потянула на себя одеяло. Схватив рубаху Эштона, висевшую на спинке кровати, Лирин набросила ее на себя, но, прислушавшись, поняла, что экономка вошла в ванную. Дверь за ней закрылась, и Лирин с облегчением вздохнула. Ей не хотелось встречаться с Уиллабелл в таком виде почти сразу после того, как она поклялась не спешить признавать Эштона своим мужем. Тем не менее она вполне понимала, что рано или поздно ей придется взять на себя роль хозяйки дома.

В соседних комнатах началось движение — это слуги принесли горячую воду для ванны. Экономка приглушенным голосом давала им указания, затем голоса стихли, и в дверь легонько постучали. Не торопясь откликаться, Лирин бросила на себя взгляд в зеркало, вделанное в спинку кровати: волосы встрепаны, щеки, как, впрочем, и тело под рубашкой, красные. Все ясно, ни у кого не возникнет сомнения, что ночь она провела в любовных играх с мистером Уингейтом, если Уиллабелл недостанет скромности, сохранить хоть тень достоинства Лирин будет нелегко.

Собравшись с духом, Лирин открыла двери и увидела, что Уиллабелл раскладывает чистое белье и одежду. Она что-то напевала себе под нос, но, увидев молодую хозяйку, тут же умолкла и, как обычно, приветствовала ее веселой улыбкой и болтовней, что сразу же успокоило Лирин. Экономка явно восприняла появление Лирин в хозяйской спальне как нечто само собой разумеющееся.

Вскоре Лирин уже наслаждалась горячей ванной. Едва она растянулась в ней, охваченная ленивой истомой, как внизу послышались громкие шаги. По лестнице поднимался Эштон, что заставило Луэллу Мэй кинуться сломя голову наверх, чтобы стуком в дверь хозяйских апартаментов предупредить о его появлении. Уиллабелл быстро выскользнула из комнаты, оставив свою подопечную на произвол судьбы.

Войдя в комнату, Эштон прислушался: в ванной кто-то весело напевал. Прислонившись к дверному косяку, он с наслаждением вглядывался в обнаженную красоту, столь щедро представшую перед его взором. Он точно рассчитал время. Его жена принимала ванну, и мягкий утренний свет, проникавший сквозь окно, в сочетании с ее кожей цвета натуральной слоновой кости придавал ей вид лесной нимфы, совершающей туалет в тени деревьев.

Наконец Лирин, ощутив чье-то присутствие, но думая, что это Уиллабелл, подняла голову. К огромному своему изумлению, она встретила улыбающийся взгляд карих глаз. Под настойчивым взглядом мужчины, задержавшемся на ее влажной груди, ей стало не по себе, и она покраснела.

— Вы — свет моего дня, мадам... и ночи тоже.

При этом напоминании она и вовсе залилась краской. Он был одет по-рабочему — в бриджи, высокие башмаки и рубаху с длинными рукавами и казался воплощением уверенного в себе самца, что еще острее заставляло ее ощущать собственную наготу и робость. Стараясь избежать его взгляда и унять как-нибудь бешеное биение сердца, она спросила, указывая на его одеяние:

— Ты что, ездил куда-нибудь?

— Только взглянуть на вырубку, — ответил он, глядя на мыльную пену, колышущуюся у нее на груди, когда она одновременно пыталась и мыться, и прикрыть наготу. — Сегодня я собираюсь свозить тебя в Натчез. Надо кое-что купить перед поездкой в Новый Орлеан.

— Но мне казалось, что мы отказались от этой идеи...

— Вовсе нет, любовь моя. — Эштон шагнул вперед и присел на стул около ванны. Взяв у нее из рук мочалку, он окунул ее в мыльную воду и принялся тереть спину, медленно поднимаясь снизу вверх. — Поездка в Новый Орлеан поможет тебе восстановить память, и, разумеется, нам надо какое-то время, чтобы заново познакомиться. А разве найдешь для этого место лучше, чем то, где все начиналось?

Лирин полуобернулась к нему и вздохнула с явным наслаждением, когда он начал массировать ей спину и плечи.

— Ну как, нравится? — мягко спросил Эштон.

— Д-да, очень, — промяукала она, забывая о застенчивости и наклоняясь вперед, чтобы ему было удобнее действовать. Он густо намылил ей бок, а потом нежно провел ладонью по груди. Сердце ее забилось, глаза полузакрылись, и она повернулась к нему. Наклонившись, Эштон пощекотал ей мочку уха и отбросил прядь волос, случайно выбившуюся из густой копны, легонько поцеловав в шею. Теперь он уже властно сжал ей грудь, обхватив за талию, вынул из ванны и посадил к себе на колени. Обоим было наплевать, что брюки его немедленно намокли, — пылающий жар охватил Лирин и Эштона. Это были два существа, полностью поглощенные друг другом, и остальной мир для них просто не существовал.


Услышав легкий стук каблуков на верхней площадке, Эштон поднял голову, и ему явилась женщина-мечта. Для выезда Лирин надела одно из тех платьев, что он купил ей, и эффект получился потрясающий. Уже давно он пришел к выводу, что Лирин воплощает его представления о желанной женщине. Этот образ жил у него в памяти на протяжении последних трех лет, но, увидев живую, во плоти, женщину, Эштон понял, что в ту пору он еще не вполне оценил ее подлинную красоту. Или ему просто показалось, что она еще прекраснее, чем сохранилась в его памяти?

Она нерешительно остановилась на верхней ступеньке лестницы, и он помахал ей рукой. Она двинулась вниз, он провожал ее ласковым взглядом, впитывая каждую черточку. Лиф из светло-зеленой тафты и юбка из того же материала подчеркивали красоту фигуры Лирин. Высокий гофрированный воротник окружал шею, такими же были манжеты. Вверху рукава были пышными, но книзу сужались по форме руки. Высокую бледно-голубую шляпку обрамляли кремовые кружева, а под подбородком был завязан бант того же цвета, придававший ей несколько легкомысленный вид.

— Мадам, при виде вас сирены бросились бы на скалы и застонали от зависти, — восхищенно произнес он.

Лирин весело рассмеялась и обняла его за шею, а он подхватил ее за талию и понес, наградив страстным поцелуем. Она сразу же откликнулась, и долго они не могли оторваться друг от друга, вкушая сладость момента. Эштон вздохнул и неохотно опустил ее на пол.

— Когда ты меня так целуешь, так и хочется отнести тебя назад, в постель.

Поглаживая его обтянутую жилетом грудь, она лукаво улыбнулась:

— Ну что же, поездку всегда можно отложить.

Эштон притворно застонал:

— О, мадам, никогда бы с таким наслаждением я не вернулся в постель, но не забывайте, я должен вам возместить порванную одежду. — Он улыбнулся, глядя ей прямо в глаза. — Надо запастись как следует в предвидении ночей, которые нам предстоит провести вместе.

Она поднялась на цыпочки и прошептала ему на ухо:

— Могу понять, почему Марелда так ненавидит меня.

Эштон скептически прищурился.

— Марелда здесь вообще ни при чем. У меня никогда с ней ничего не было.

Тесно прижав к груди его руки, Лирин улыбнулась:

— Очень, очень рада слышать это.

Хирам ожидал их, открыв дверцу экипажа. При их появлении он сорвал с головы бобровую шапку и расплылся в широкой улыбке.

— Ой-ой-ой, видали ли вы где-нибудь таких красавцев?!

— О, спасибо, Хирам, — весело откликнулась Лирин. — Мистер Уингейт и впрямь выглядит превосходно, не так ли?

— Да, мадам, как и всегда, — согласно кивнул кучер, а затем, ухмыльнувшись, добавил: — Но он и вполовину не так красив, как вы, мадам.

Наградой ему послужил их веселый смех, и с жизнерадостной улыбкой Лирин оперлась на руку мужа, который помог ей подняться в экипаж. Усевшись на кожаное сиденье, она подвинулась, уступая место Эштону. Он положил руку на спинку сиденья и, обняв ее за плечи, крепко прижал к себе.

— Я люблю тебя, — прошептал Эштон.

Повернув к нему голову в шляпке, Лирин открыла его влюбленному взгляду всю свою красу и сама впилась в него преданным взглядом.

— Это чувство взаимно, сэр.

Следуя изгибу дороги, ландо круто повернуло: Эштон много раз и по разным поводам ездил этим путем, но сегодня испытывал особенное наслаждение от путешествия. Впервые за долгое время он обрел покой, умственный и душевный. Бурная ночь, проведенная накануне, дала ему столь необходимую разрядку, но главная причина его удовлетворения коренилась в этой самой женщине, которая так доверчиво приникла к нему.

Лирин сняла прилипшую к его рукам веточку и легонько коснулась его мощного бедра. Подняв взгляд, она встретила улыбающиеся глаза Эштона и потянулась к нему, раскрыв губы для поцелуя. Так и тянулось это путешествие к их обоюдной радости, пока наконец экипаж не въехал в город и Хирам не остановил лошадей рядом с ателье.

Эштон помог молодой жене спуститься на деревянный тротуар и, поддерживая ее за талию, повел к хозяйке, сказав Хираму, когда за ними приезжать. Из глубины салона спешила мисс Гертруда, вытягивая длинную шею и стараясь разглядеть за стопкой платьев, сложенных на столе, кто пришел, а увидев, мисс Гертруда — неуклюжая дама с носом, как у попугая, — всплеснула руками и устремилась к двери.

— О, я так давно хотела познакомиться с вашей молодой женой, мистер Уингейт, — закудахтала она.

Эштон представил их друг другу, и мисс Гертруда, прищурившись сквозь маленькие очки, укрепленные на длинном горбатом носу, и тщательно осмотрев Лирин с головы до пят, кивнула в знак одобрения.

— Вчера здесь была ваша бабушка, мистер Уингейт, и так расписывала вашу жену, что и сказать невозможно. Но я вижу, что она ничуть не преувеличивала.

С этими словами мисс Гертруда горячо пожала тонкую руку Лирин.

— Когда здешние дамы увидят, как я вас одела, у меня отбоя от клиентов не будет. Все захотят походить на вас. В своей жизни я сотворила несколько чудес, миссис Уингейт, но это будет самое удивительное. Вы так чудесно выглядите, что я так и чую беду.

Лирин рассмеялась этому необычному комплименту и пошутила:

— Если вам грозят такие неприятности, может, не будем и начинать?

Мисс Гертруда выпрямилась во весь свой немалый рост и с комическим изумлением воззрилась на Лирин.

— Что?! И позволить одевать вас кому-нибудь другому?! Даже и речи не может быть! Никто другой вас не достоин. — Мисс Гертруда ухмыльнулась и пожала плечами. — Разумеется, все повалят валом и все с ума сойдут от зависти. Но вам беспокоиться нечего. Я сама как-нибудь справлюсь с ними.

Насчет зависти — это точно. Тут у мисс Гертруды не было никаких сомнений. Уж сколько лет все говорили о том, как красив Эштон Уингейт и как женщины вьются вокруг него. Самой настойчивой среди них была Марелда Руссе. Она частенько заходила в ателье и любила похвастать, что Эштон без ума от нее. Его поспешная женитьба несколько выбила ее из колеи, и Марелда начала строить разнообразные предположения, что, скорее всего, Эштона заставил жениться разгневанный отец. Когда ей указывали на то, что Уингейт не из тех, кто поддается нажиму, она лишь пожимала плечами и говорила, что, наверное, он в подпитии лишил девушку невинности, а затем, в таком же подпитии, совершил благородный жест. От этих слов уже тогда за версту разило уязвленным самолюбием, а когда увидели жену Эштона, стало еще яснее, какую чушь порет Марелда. А если все же это правда, то, выходит, этот человек в пьяном угаре нашел жемчужину несравненной красоты.

Хозяйка знаком пригласила Лирин и Эштона следовать за ней в глубину ателье. Едва мисс Гертруда отвернулась, Лирин приблизилась к Эштону и шепнула:

— Похоже, она не прочь польстить, наверное, всем клиентам говорит одно и то же.

Эштон усмехнулся и обнял жену за талию.

— В свое время мисс Гертруда считалась образцом откровенности, так что вряд ли она просто вешает лапшу на ваши прелестные ушки. Вы можете этому не верить, мадам, но взглянуть на вас действительно одно удовольствие. Отныне это мое любимое занятие.

Эштон успел заметить, что других мужчин тоже не оставляет равнодушными красота Лирин. Это было заметно и в гостинице, куда Лирин с Эштоном зашли немного отдохнуть. Дело было заполдень, и народу в баре оказалось немного — в основном мужчины. Иные из них, знакомцы Эштона, просили представить их жене. Раскланявшись с ней, они отходили, похлопав Эштона по спине и пожелав всего доброго. Других он не знал. Кое-кто поглядывал на Лирин в немом восторге, иные, понахальнее, буквально ели ее глазами. В таких Эштон вперивал грозный взгляд и заставлял в конце концов отворачиваться. Эштон уселся с женой за столик в самом дальнем углу, где мог наслаждаться сокровищем, которое не собирался ни с кем делить. Правда, и здесь ему пришлось примириться с любопытными взглядами, которые кидал на Лирин длинноногий, сухопарый хозяин гостиницы. Эштон знал этого типа как порядочного зануду, который никогда не выказывал особого интереса к женщинам, вполне поглощенного лишь материальными заботами. Его явное внимание к Лирин объяснить было трудно, и Эштон весьма удивился, когда хозяин подошел к ним.

— Извините, мадам, но я вроде слышал, что мистер Уингейт называет вас своей женой.

— Да, — в некоторой растерянности ответила Лирин.

Хозяин задумчиво почесал голову.

— Тогда, верно, я ошибся. Мне казалось, что вы та самая дама, которую ищет мистер Синклер.

— Мистер Синклер? — переспросила Лирин.

— Да, мэм. Мистер Синклер говорит, что его жену похитили прямо из дома и будто бы похититель привел ее сюда. Но коли вы жена мистера Уингейта, то это, должно быть, другая дама.

— Я даже не знаю, кто такой мистер Синклер, — негромко произнесла Лирин, испытывая некоторое смущение. — А почему вы решили, что речь идет обо мне?

— Да она сюда вроде заходила, и я издали видел ее. Красавица, доложу я вам, вот вроде вас. Сначала я подумал, что мужчина, с которым она вошла, это ее кучер, потому что он правил экипажем, но потом он снял комнату рядом с ней, и все время они проводили вдвоем. Она вроде была чем-то сильно расстроена, но я так и не поговорил с ней, да и вблизи не видел. Как бы там ни было, все это выглядело очень странно, оба они страшно нервничали. Парень этот не представляет из себя ничего особенного, не то что мистер Синклер. Это, доложу я вам, мужчина. Так или иначе, когда появился мистер Синклер, этот тип сразу же смылся и даму, похоже, прихватил с собой. Мистер Синклер поискал их здесь, а потом нанял кучера, погрузил женины вещи в экипаж и уехал. С тех пор я пару раз видел его здесь, но вообще-то он не из наших краев, да и больше помалкивает.

— И когда же все это было?

Хозяин поскреб заросший щетиной подбородок и задумался.

— Вроде незадолго до того, как сгорела психушка. — Он подумал еще немного и твердо добавил: — Точно, тогда это и было.

Лирин почувствовала, как у нее забилось сердце. Хоть и твердила она себе, что хозяин ее с кем-то спутал, а она на самом деле Лирин Уингейт, сомнения снова начали заползать в душу. Если бы у нее не было сходства с той незнакомкой, с чего бы это весь разговор затеялся? В то же время портрет в Бель Шен безошибочно свидетельствовал, что она и есть та самая, за кого ее принимает Эштон. Уцепившись за эту мысль, Лирин немного успокоилась.

Эштон безотрывно наблюдал за ней на протяжении всей трапезы, и, увидев, что жена приободрилась, вздохнул с облегчением. Лишнее доказательство тому он получил, когда они вышли из гостиницы и остановились на увитой плющом веранде. Соблазнительно улыбаясь, она крепко обхватила его за шею и притянула к себе. Он с готовностью откликнулся и приник к ее полуоткрытым губам.

Неожиданный звук вспугнул их, и, отпрянув друг от друга, они встретились лицом к лицу с изумленно взиравшим на них высоким блондином. Переводя взгляд с Лирин на Эштона, он, казалось, онемел от удивления. С нервным смешком Лирин прошла мимо незнакомца, и Эштон, тоже улыбаясь и бормоча какие-то извинения, последовал за ней. Поспешно выйдя на улицу, он кивнул Хираму и, уединившись в экипаже, они принялись отпускать веселые шуточки по адресу юного модника.

Он все еще стоял на веранде, когда чуть позже мимо прошествовал Хорэс Тич под руку с Марелдой. Она видела поспешное исчезновение Уингейтов и теперь, приближаясь к месту, где стоял молодой человек, завела свою старую песню:

— Просто не могу понять, каким образом эта девица, которая все время жалуется на потерю памяти, сумела убедить Эштона, что она — Лирин Уингейт. Да ведь она же сама говорит, что не помнит себя, и откуда взялась, не знает, и не известно, вспомнит ли вообще. Я-то по-прежнему считаю, что она сбежала из психиатрической лечебницы.

— Но, дорогая, мистер Логан утверждает, что это не так, — осмелился возразить Хорэс.

— А разве, имея в виду, что Эштон сделал для этого человека, нельзя предположить, что он просто не хотел огорчать его? А ведь вы там были, да еще вместе с целой толпой. И вместо того чтобы взять ее под стражу по подозрению в убийстве смотрителя, вы позволили Эштону сделать из вас дурака.

Хорэс сжал свои толстенькие кулачки и пробормотал:

— Этого я ему никогда не прощу, клянусь, настанет день — и я расквитаюсь с ним сполна.

— Только на следующее свидание с Эштоном Уингейтом вам стоит взять с собой целую армию, — сухо порекомендовала Марелда. — Похоже, в таких ситуациях он чувствует себя особенно хорошо.

Взгляд Марелды упал на высокого юношу, и в глазах ее вспыхнуло откровенное восхищение. Он был моложе Эштона, да и помассивнее и тем не менее чем-то явно напоминал его. По одежде можно было уверенно сказать, что это отнюдь не бедняк, но даже и без того он был, безусловно, куда интереснее Марелде, чем ее нынешний спутник.

Перехватив взгляд Марелды, молодой человек приподнял шляпу и улыбнулся, но едва заметно, так что его тонкие усики даже не шевельнулись. Марелда была явно разочарована таким равнодушием и гадала, какими это мировыми проблемами он так озабочен. Она привыкла к более непосредственной реакции, особенно ввиду столь явного заигрывания с ее стороны.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Новый Орлеан! Город-солнце! Морские ворота Миссисипи. Сверкающая жемчужина дельты. Город, равно любимый праведниками и грешниками, город медлительных дней и знойных ночей, город, стремительно растущий вверх и вширь, город, где поразительным образом смешаны обычаи и культуры. Райское место, где каждый найдет свой уголок, где шумно веселятся и предаются наслаждениям до глубокой ночи, город, который ласкает теплое солнце и где время течет так же свободно, как широкая мутная река, лениво накатывающая свои волны на берега. Звуки и образы придают ему особое очарование, а запахи, пряные и сладкие, возбуждают чувства любого, кто выйдет на улицу. Пахучие кустарники наполняют воздух пьянящим ароматом, азалии полыхают яркими цветами на просторных лужайках и в садах, раскинувшихся куда ни кинь взгляд. Бесспорно, это рай для влюбленных.

С самого момента отплытия путешествие превратилось для Уингейтов в приключение, которое скорее порождает будущие воспоминания, нежели извлекает прошлые из потаенных глубин. Плавучие дворцы, уйдя на три фута вглубь, встали вдоль городской пристани, и, едва «Русалка», прокладывая себе путь среди других пароходов, приблизилась к ней, Лирин пришла в необыкновенное возбуждение. Откуда-то сверху донесся пронзительный свисток, лишний раз подтверждая что-то необычное, шумно выдохнули дым трубы. Лирин взволнованно оглядывалась и нигде не могла найти укромного места. Повсюду было какое-то движение. Упряжки мулов трудолюбиво тащили фургоны, груженные хлопком, бочками с патокой или чем-нибудь в этом роде, грузчики сновали по сходням, капитаны выкрикивали команды.

Опираясь на надежную руку мужа, Лирин спустилась по дощатым сходням, села в ожидавшее их ландо и почувствовала себя так, будто парит в высоте, где летают только птицы. Оглядываясь вокруг с любопытством ребенка, она заметила неподалеку небольшую группу пестро одетых женщин, тесно набившихся в коляску. В платьях из шелка они выглядели поистине великолепно. Лирин загляделась на их необычные одеяния и точеные лица, пока наконец не обратила внимание, какие взгляды они бросают на Эштона; тут она ощутила укол ревности. Почувствовав, как она прижимается к нему, Эштон улыбнулся и обнял Лирин за плечи.

— Для них, похоже, не имеет значение, что ты женат, — надувшись, сказала она.

— Это имеет значение для меня, — пылко откликнулся Эштон. Он приподнял ей голову за подбородок и на виду у всех нежно поцеловал в полуоткрытые губы.

Когда Эштон оторвался от нее и поднял голову, досада Лирин совершенно прошла.

— Эштон, этому блаженству когда-нибудь придет конец или будет еще лучше?

Он улыбнулся.

— Иногда требуются большие усилия и упорство, чтобы любовь не иссякла. С ней надо обращаться аккуратно, а то она может приесться.

— Но ведь любить тебя в этот последний месяц было так просто, — прошептала она. — Какие тут усилия?

— Хочешь, поедем туда, где я впервые тебя увидел?

Лирин энергично кивнула.

— Конечно. Мне надо знать все, что мы делали вместе. Я снова хочу пережить все это.

Эштон велел кучеру ехать во французский квартал. Затем он умиротворенно откинулся на сиденье, а лошади весело зацокали по булыжной мостовой. Он немного боялся брать Лирин на пароход, волнуясь, как она там будет себя чувствовать. А что как вернутся прежние кошмары? Во время всего путешествия он не отходил от Лирин ни на шаг, готовый в любой момент отдать команду причалить, но она не выказывала никаких признаков беспокойства. Напротив, испытывала радостный подъем, какой бывает, когда впервые отправляешься в такое путешествие. Надеясь пробудить как-то память Лирин, заставить ее вернуться в прошлое, Эштон зарезервировал в гостинице «Сент-Луис» тот же люкс, в котором они, молодожены, наслаждались первыми днями супружества. Окрестные улицы с тех пор не изменились, и звуки, проникающие сквозь высокие двустворчатые двери, тоже остались прежними. Он поведет ее в те же рестораны, где они, бывало, ужинали, будет ходить по тем же магазинам, гулять в тех же парках, что и тогда, пригласит в те же театры, где будут играть те же труппы. Больше он ничего не мог сделать, и оставалось только надеяться, что это поможет.

Лирин уютно устроилась рядом с Эштоном, наблюдая за мелькающими за окном видами города. Она понятия не имела, куда они держат путь, довольствуясь тем, что Эштон рядом и ей с ним хорошо. Ландо въехало на улицу, по обеим сторонам которой теснились гостиницы, рестораны, бары, и тут же повернуло в узкий проулок, сплошь состоящий из магазинов, украшенных орнаментом металлических решеток и висячими балконами. Указывая на тесно прижавшиеся друг к другу парфюмерные лавки, Эштон сказал:

— Вот! Здесь я впервые тебя увидел, хотя тебе понадобилось еще некоторое время, чтобы узнать о моем существовании.

Лирин едва заметно улыбнулась.

— А может, я все время знала, что ты здесь, и просто прикидывалась скромницей? Просто не представляю, что женщина может не заметить твоего присутствия.

— Тем не менее, мадам, вы меня тогда изрядно напугали. Когда вы сели в экипаж и укатили со своей старушенцией, я решил, что жизнь моя кончена.

— Так где же мы в конце концов познакомились?

— Провидение было на моей стороне. — Он улыбнулся и велел кучеру ехать по другому адресу. — Шайка мошенников обвинила в чем-то команду моего парохода, не иначе чтобы самим уйти от ответа. Они подкупили какого-то типа. Тот придумал целую историю, будто пираты напали на другой пароход, а потом спрятались на моем. Когда полиция обнаружила обман, негодяи были уже на свободе. Я обозлился и решил непременно добиться правды. Для этого мне надо было встретиться с судьей, который вел это дело.

— С моим дедом? Судьей Кассиди?

— Вот именно. Это мудрый человек, он позволил мне не спеша изложить подробности. Но тут в комнату вошла юная дама. До скончания века буду благодарен судье.

Ландо въехало в узкий переулок, по обеим сторонам которого тянулись кирпичные заборы. Арки были забраны железными воротами, сквозь которые виднелись цветущие сады и извилистые дорожки. Переулок вел на улицу пошире, где дома были повыше и тесно жались друг к другу. Вместо садов здесь были широкие лужайки, над которыми нависали вековые дубы и всякие иные деревья. Дома здесь строились на любой вкус — от особняков с колоннами в колониальном стиле до небольших строений, какие встречаются в Вест-Индии. У одного из таких строений они наконец остановились.

Может, узнать его Лирин помешало то, что окна глухо зашторены? Впрочем, и внутри было пустынно, мрачно. Эштон отдернул шторы и открыл окно. В комнату хлынул яркий солнечный свет. Покрытые чехлами шкафы, кресла, кровати выглядели, как угрюмые часовые, охраняющие покой дома, но эти призрачные, безжизненные предметы явно не остановили недавнего посетителя, который оставил зримые следы своего присутствия — повсюду в пыли виднелись беспорядочные отпечатки ног, словно посетитель просто бродил по дому, но в кабинет судьи, его, похоже, привела определенная цель, ибо тут цепочка следов шла прямо от двери к туалетному столику и столь же четко назад, к выходу. Над столом в стене торчали на некотором расстоянии друг от друга два гвоздя. Похоже, здесь когда-то висели картины. А впрочем, необязательно — Эштону оставалось только гадать.

— Вместе с твоим портретом пришло письмо, в котором говорилось, что есть и другой, и оба пересланы судье твоим отцом. На другом изображена твоя сестра Ленора, и, когда твой дедушка умер, оба портрета были у него. Может, второй ей и отослали, но следы эти, — он указал на пол, — оставлены совсем недавно, и, как видишь, едва этот человек вошел в комнату, он немедленно двинулся к столу.

— Да зачем же вору нужен портрет, если тут, — Лирин обвела рукой кабинет, — есть куда более интересные вещи?

Эштон усмехнулся.

— Пока портреты висели здесь, я их не видел, но, если Ленора похожа на тебя, тогда можно понять, что привлекло мужчину в этой картине.

— Перестань валять дурака, Эштон. Наверняка этого человека привело сюда что-то другое.

Эштон пожал плечами.

— Может быть, но понятия не имею, что именно. Сюда никто не может войти без твоего разрешения. В завещании твоего деда ясно сказано, что дом по наследству принадлежит тебе, и даже после известия о твоей гибели он не изменил в завещании ни слова.

— Но почему?

— Ленора и твой отец рассорились с ним, и мне кажется, что меня он с тех пор считал единственным членом своей семьи. По крайней мере, именно так он заявил, когда я пришел навестить его. Он уже умирал тогда и сказал что-то в том роде, что я наследую все, что предназначалось тебе. Он был еще в здравом уме. — Эштон задумчиво обвел взглядом комнату, словно видел ее впервые. — Пока я считал, что тебя нет, не мог заставить себя войти сюда. С этим домом связано слишком много воспоминаний.

— Не помню, чтобы я когда-нибудь была здесь, и все же... — Лирин внезапно передернуло, как от озноба, и она испуганно огляделась. — Что-то я чувствую здесь особенное... — Пытаясь избежать его вопросительного взгляда, она продолжала шепотом: — Вроде того, что этот дом рыдает на поминках или предупреждает о чем-то...

— Ну же, дорогая. — Эштон привлек жену к себе и повел к выходу. — Пошли-ка лучше в гостиницу. Зачем оставаться здесь, если тебя это так гнетет?

Лирин позволила вывести себя из дома, но у ворот остановилась и обернулась, внимательно всматриваясь в пологую крышу и затененные галереи, окружавшие дом по всему фасаду. Темные, пыльные окна, над которыми нависали широкие козырьки, казалось, глядели на нее в печальном раздумье, словно призывая не уходить и вернуть их к жизни. Запертые ставни на нижней веранде тоже покрылись пылью и явно нуждались в починке, а клумбы в саду густо заросли сорняками. А вот виноградная лоза явно прекрасно чувствовала себя на тучной почве, ее побеги устремились ввысь, забравшись выше крыши. Лирин перевела взгляд вниз, затем снова подняла глаза. Окна были совершенно непроницаемы, увидеть за ними ничего невозможно, и тем не менее она могла бы поклясться, что уловила в доме какое-то движение. Лирин с любопытством прищурилась и взглянула на другие окна, но здесь на стеклах была такая же грязь, и сквозь них ничего не было видно. Может, это просто игра воображения? Или тень птички, пролетевшей мимо окна?

— О чем ты задумалась?

Услышав мужской голос, нарушивший течение ее мыслей, Лирин засмеялась, повернулась к мужу и покачала головой.

— Духи! Они начинают преследовать меня, когда я гляжу на этот дом. — Она просунула руку ему под локоть. — Должно быть, дед очень любил это место. Всегда видишь, когда за домом ухаживают, даже если это было давно.

Эштон прижал ее руку к себе.

— Он бы с радостью от него отказался, лишь бы ты была с ним.

Лирин грустно вздохнула.

— Как скверно, что он приходит в упадок.

— Если хочешь, можно открыть его и велеть слугам присматривать за ним. Тогда, приезжая в Новый Орлеан, мы сможем останавливаться здесь.

— Прекрасно!

— И кто знает, может, настанет момент и кто-нибудь из наших детей решит здесь жить постоянно?

Лирин обняла его за узкую талию и посмотрела ему прямо в глаза:

— Сначала надо, чтобы они родились.

— Я в полном вашем распоряжении, мадам, — сказал Эштон с галантным поклоном.

— Может, поговорим об этом чуть позже... скажем, у себя в номере, в кровати?

Он склонился к ней, и в глазах у него заплясали зеленые огоньки.

— Именно это я и собирался предложить.

— Так, может, начнем? — скромно потупилась она. — Ты так часто повторял, как нам было там хорошо, что не терпится взглянуть на эти апартаменты.

Эштон улыбнулся и помог ей подняться в ландо. Они откинулись на мягкую спинку сиденья, а кучер, щелкнув кнутом, пустил лошадей бойкой рысью. Экипаж двигался по утопающей в зелени улице. В сознании Лирин начали мелькать несвязные воспоминания о другой такой же поездке. Рядом с ней сидел высокий мужчина, одетый в черное, и гладил по руке — утешая? Она изо всех сил старалась восстановить в памяти атмосферу того момента. Та давняя поездка вроде была каким-то образом связана с чьей-то смертью, но в точности она сказать этого не могла, ибо ощущения ускользали, так же как и облик того мужчины. Вид у него был, пожалуй, знакомый, но в глубине души она знала, что это не Эштон. Кажется, у того фигура была помассивнее... а усы у него были?

Тусклые картинки преследовали ее, она старалась избавиться от них, чтобы ничто не омрачало счастья, но, подобно духам прошлого, они затеяли игру с ее памятью. Они мелькали в ее сознании, складываясь в смутную фигуру мужчины, сидящего рядом и что-то нашептывающего ей, но никак не обретая завершенности, чтобы можно было ясно увидеть всю картину.

Лирин тяжело вздохнула, но, едва Эштон удивленно поднял брови, обернувшись к ней, она улыбнулась и положила руку ему на бедро.

— Вот если бы вспомнить, как все это было у нас с тобой. Боюсь, я совершенно забыла так много замечательных событий.

— Это верно, мадам, но у нас будут новые, и их вы уже не забудете.


Полуденный свет пробился сквозь окна и ярко осветил полог кровати. Легкие порывы ветра, поддевая прозрачный шелк, мягко ласкали обнаженные тела. В дуновение ветерка вплетались любовный шепот, клятвы в верности, вопросы, ответы, прерываемые время от времени страстными поцелуями. Эштон поглаживал мягкую кожу, изящные изгибы тела, матовые груди. Потом рука скользнула к тонко изогнутой шее, ощупала округлость плеч и медленно спустилась к плоскому упругому животу. Это был нескончаемый праздник чувственного наслаждения, блаженная чувственная увертюра, разыгрывающаяся в декорациях из шелка. Это было соединение мужчины и женщины, повторение того, что было, и предвкушение того, что будет.

Ночь была темной и довольно прохладной. Над городом низко повисли облака, воздух подернулся влажной дымкой. Лирин спала. Эштон встал, накинул рубашку на голое тело и вышел на балкон. Тускло поблескивал уличный фонарь. Похожий на одинокий маяк, он освещал совершенно пустынную в этот полночный час улицу. Издалека доносились звуки музыки и веселья, что свидетельствовало о том, что в городе еще оставались люди, уступающие зову летучего мига и готовые пойти против течения времени. Так и с ними будет, если только все пойдет хорошо. Он так наслаждался теперешней своей жизнью, что даже думать не хотел, будто все может оказаться иначе.

Притягиваемый своей возлюбленной женой, словно магнитом, Эштон вернулся в комнату, остановился в изножье кровати и посмотрел на Лирин. Лирин, свернувшись в клубок на своей стороне кровати, спала сном праведницы. Насколько можно было понять, Лирин так ничего и не вспомнила, и мысль, что и ласки, которыми они так страстно обменивались, тоже забыты, мучила его. Он-то все эти три года только воспоминаниями и жил, хотя было несколько моментов, которые бы он охотно вычеркнул из памяти. Например, ту кошмарную ночь на реке. И еще — долгие, мучительные дни, когда он без движения лежал в кровати и мысли о Лирин терзали его сердце. Даже когда напряжение становилось слишком сильным и он наконец забывался на минуту-другую тяжелым сном, просыпался он всегда с единственным словом на пересохших губах: «Лирин». И ответ всегда был один и тот же: «Нет». Нет и в помине. Даже следа не осталось. Река проглотила ее. Затем потянулись недели выздоровления, и, когда силы постепенно стали возвращаться к нему, он принялся безостановочно мерить дом шагами. Неотвязные мысли почти лишили его сна. Долгие ночи ползли с безжалостной неторопливостью, так что в конце концов он едва ли не начинал молиться, чтобы поскорее занялась заря. Она приходила... и становилось только хуже, потому что теперь был виден пустой стул у стола, кровать, где он спал один, место рядом с ним, которое предназначалось только Лирин... В холодном свете дня он познавал наконец истину: возлюбленная его ушла навечно.

Поездка к ее деду была мучительной, но, оправившись, Эштон заставил себя это сделать. Он нашел старика прикованным к постели. Известие о том, что Лирин уже никогда не озарит своим присутствием его старость, было для него слишком сильным потрясением. Хоть и застревали слова в горле, Эштон вынужден был подтвердить:

— Лирин умерла.

Вскоре ему сообщили, что старый судья скончался.

Пытаясь найти забвение, Эштон отправился на восток, а затем еще дальше — в Европу. Той части континента, где Роберт Сомертон вынашивал свою ненависть, он избегал. Не потому, разумеется, что боялся этого человека; просто хотелось, если получится, конечно, оставить все связанное с Лирин в прошлом. Облегчения путешествие не принесло, и Эштон с головой ушел в работу. Дела круто пошли в гору. Он занялся организацией пароходной компании, отправляющей корабли в плаванье по той самой реке, что отняла у него Лирин, самое большое сокровище. И вот теперь, когда боль начала немного отпускать, Лирин каким-то чудесным образом, словно лесная нимфа, вновь возникает перед ним. Она лежит в расслабленной позе, целиком открытая его восхищенному взгляду. И все же мысль об утраченных годах угнетала его. Он никак не мог найти правдоподобного объяснения ее долгому отсутствию. Почему она к нему сразу не вернулась?


— Сладкая моя, горькая любовь, что же теперь будет? — В комнате стояла тишина, но все равно слова его были едва слышны. — Муки мои кончились, но если тебя снова отнимут, как пережить это?

Эштон и мысли допустить не мог, что снова окажется один. А если это все же произойдет, он до самой смерти будет искать ее по всему свету.

— Сжалься, Лирин, не уходи. Будь всегда со мной, иначе мне конец.

Трудно сказать, сколько он простоял так. Наконец, сбросив рубашку и увидев, что глаза Лирин открыты, он крепко обнял ее. Она отбросила простыню и протянула руки навстречу. Под его страстными поцелуями губы у нее разгорелись, и снова наступил миг экстаза, как в ту ночь, когда он вновь обрел утраченное сокровище.

Эштон принес жене завтрак в постель. На подносе, почти незаметный, был скрыт вазой с желтыми цветами ящичек из палисандрового дерева. Вдохнув терпкий аромат, Лирин отодвинула вазу и, обнаружив изящно инкрустированную загадочную коробку, вопросительно взглянула на Эштона. Но он молчал, улыбаясь, смотрел на нее. Очень осторожно, словно прикасаясь к немыслимому сокровищу, Лирин подняла крышку и удивленно взглянула на содержимое. На бархатной подушечке лежало изумительной красоты кольцо, покрытое изумрудами и бриллиантами.

— О, Эштон! — На глазах у нее выступили слезы. — Какая красота!

— Первое обручальное кольцо я покупал в изрядной спешке. Надеюсь, мне удалось исправиться.

— В этом не было никакой нужды. С меня достаточно того, что я твоя жена.

Эштон взял ее руку и надел на палец кольцо, лаская Лирин любящим взглядом.

— Этим кольцом я обручаюсь с тобой... — У Лирин приоткрылись губы в ожидании поцелуя. — И узы, которыми соединил нас Бог, — выдохнул он, — не разорвать никому. И никогда.


Хотя вкусные блюда, роскошные апартаменты, замечательные виды не пробуждали у Лирин никаких воспоминаний, она буквально цвела, окруженная ласками и заботами мужа. Азалиям и камелиям не сравниться было с ее блеском, и, как всегда бывает, когда все хорошо, время летело, как на крыльях. Прошел месяц, и «Русалка», отправляющаяся вверх по реке, снова приняла их на свой борт. Добравшись без приключений до дома, они повели спокойную жизнь хозяина и хозяйки Бель Шен.

Эштон задумал устроить большой прием, чтобы представить Лирин друзьям семьи, да и вообще всей округе. В больших количествах закупались еда и напитки. Посреди лужайки поставили павильон для музыкантов. Приглашения рассылались с оказией и по почте. Вскоре вся округа принялась готовиться к событию. Портнихи работали не покладая рук, а дамы выбирали свои лучшие платья или же, в зависимости от положения, заказывали новые.

Чем ближе надвигалось событие, тем больше было суеты. Центром ее стало поместье Уингейтов. Изготавливали разнообразные украшения из цветов, из подвалов выкатывали бочки с лучшим вином. В воздухе повис запах жареного мяса. Когда до начала оставалось всего несколько часов, начали готовить дичь, гусей и индеек. Столы ломились от фруктов.

Появились первые экипажи, и вскоре на лужайках уже был слышен детский гомон. Родители чинно разгуливали по дорожкам. Опираясь на руку мужа, Лирин встречала первых гостей в некотором смущении. Но потом, видя, как ее привечают, и принимая добрые пожелания, она освоилась. Эштон и Лирин прокладывали себе путь в толпе, приветствуя гостей, и в конце концов остановились в ожидании запоздавших. На мгновенье отвлекшись, Эштон стал соображать, все ли пришли. Заметив тех, кого он предпочел бы здесь не видеть, он слегка нахмурился. Впрочем, появлению Марелды не стоило удивляться. Она опиралась на руку Хорэса Тича, который приближался к хозяевам с куда меньшей охотой, чем она. На его лице был написан страх. Он нервно передернул плечами, когда Эштон представил его жене, и поспешил ретироваться. Марелда ухватила коротышку за локоть и, явно разочарованная тем, что ей не удалось подольше задержаться с хозяевами и хоть немного подразнить их, принялась громко выговаривать ему.

— Право, не понимаю вас, Хорэс. Вы ведете себя так, словно мы явились сюда незваными, а ведь всем известно, что Эштон сам созвал всю округу. Отчего вы такой трусишка?

Хорэс сжался под ее насмешливым взглядом и оглянулся, стараясь понять, не слышал ли кто этой тирады. Порой находиться рядом с Марелдой было решительно невозможно, но он так обожал ее, что не мог отказать в малейшей просьбе, пусть она над ним и потешалась.

Знакомясь с гостями и прогуливаясь от стола к столу, Лирин вдруг заметила пристальный взгляд какого-то мужчины, который даже не пытался приблизиться к хозяевам. Вроде она где-то его видела. Ах, да, это тот самый человек, который оказался невольным свидетелем их с Эштоном поцелуя рядом с гостиницей. Сейчас она старалась не замечать его, но уйти от сверлящего взгляда было нелегко.

Заходящее солнце дарило последние сверкающие лучи, и слуги принялись зажигать свечи и керосиновые лампы. Словно по команде, собравшиеся примолкли и обратили взгляды к парадному крыльцу дома. Там стояла пара, которую они пришли чествовать, — оба в вечерних туалетах. Пожилые обитательницы Бель Шен буквально замерли от восторга. Уиллабелл громко откашлялась и прижала руки к глазам. Эштон бросил на жену любящий взгляд, а затем двинулся вперед, медленно ведя ее по ступенькам так, чтобы все могли насладиться ее дивной красотой. Гости расступались перед ними, и пара двинулась через лужайку к ступеням большого павильона. По знаку Эштона музыканты заиграли вальс, и он закружился в танце с женой по просторной площадке. Купаясь в алых лучах заходящего солнца, защищенные от всех своей любовью, они медленно вальсировали, а гости, встав по периметру площадки, с восхищением наблюдали за ними. Когда музыка смолкла, зрители разразились горячими аплодисментами. Эштон отступил, держа Лирин за руку, и она склонилась в глубоком реверансе. Эштон начал говорить, и голос его зазвенел от гордости:

— Леди, джентльмены, друзья. Я хочу представить вам свою жену Лирин.

— Сэр, — послышался чей-то голос. — Боюсь, произошла трагическая ошибка.

Высокий молодой человек с соломенными волосами протолкался через толпу и остановился подле павильона, бросая смущенные взгляды на Эштона и его жену. Шокированный услышанным, Эштон нахмурился. Незнакомец огляделся, посмотрел на собравшихся и снова обратился к хозяину.

— Боюсь, сэр, произошла ошибка. Эта дама, которую вы представили как свою жену, вовсе не Лирин...

Послышался слитный вздох толпы. Лирин, внезапно ощутив слабость, вцепилась Эштону в руку.

— Ее зовут Ленора Синклер, и они близнецы с вашей покойной женой.

— Нет! Это невозможно! — Эштон не мог сдержаться. — Это Лирин!

— Весьма сожалею, сэр, — сдержанно продолжал незнакомец. — Повторяю, вы заблуждаетесь.

— Но откуда вам знать? — спросил Эштон. — Кто вы такой?

— Меня зовут Малкольм Синклер, — твердо ответил мужчина. — Я муж этой дамы.

У Лирин оборвалось дыхание, словно кто-то изо всех сил ударил ее под ложечку. Перед глазами у нее замелькали огоньки, павильон медленно поплыл. Она без чувств опустилась на землю. Лирин почти не ощутила, когда Эштон подхватил ее на руки, но где-то в глубинах ее сознания отзывался гул голосов. Гости строили различные предположения. Откуда-то из глубины толпы раздался демонически-торжествующий женский хохот. Должно быть, Марелда, подумала она. Эштон усадил ее на стул, и она бессильно откинулась на высокую спинку. От гостей отделился доктор Франклин Пейдж. В руках у него был целый набор флаконов с нюхательными солями. Лирин поморщилась и отвернулась, встретившись с пристальным взглядом карих глаз Малкольма Синклера, который стоял рядом с Эштоном.

— Ну, как ты? — встревоженно прошептал Эштон, прижимая ей ко лбу влажный платок.

— Это правда? — едва слышно спросила она. — Я действительно его жена? Или твоя?

Эштон крепко сжал ей руку и посмотрел прямо в глаза Синклеру.

— Я точно знаю, что это Лирин, — решительно заявил он. — Три года назад я женился на ней в Новом Орлеане.

— Этого не может быть! — Малкольм Синклер был столь же неуступчив. — Три года назад ваша жена утонула в Миссисипи. Уверяю вас, что это Ленора, моя жена. Ее силой увезли из дома. Я долго искал ее и наконец напал на ее след в Натчезе. Там я тоже не мог найти ее и решил было, что она потеряна навсегда, но тут столкнулся с вами у гостиницы. Я буквально онемел, увидев, что моя жена целуется с другим мужчиной. — Повернувшись к Лирин, он протянул ей руку. — Ленора, любовь моя. Ну объясни же ему. Скажи, что ты моя жена.

— Я... не могу... — запинаясь, произнесла Лирин. Голова у нее пошла кругом. — Я знаю... То есть... Мне кажется... Я Лирин.

— Твоя сестра погибла, — настойчиво повторил Синклер. — Разве ты не помнишь?

— Нет, — растерянно прошептала она. — Я ничего не помню.

— Что он сделал с тобой? — закричал Малкольм, яростно поворачиваясь к Эштону. — Не знаю, как ему удалось этого добиться...

— Эштон не имеет никакого отношения к тому, что она потеряла память, — хладнокровно вмешался доктор Пейдж. — Но это правда. Она ничего не помнит, а может, и не вспомнит ничего, что было до того случая.

— До того случая? — удивленно переспросил Малкольм. — Какого случая?

— Ее сбил мой экипаж, — неохотно пояснил Эштон.

— Этого я не знал, — сказал Малкольм, растерянно глядя на Лирин. — Но, находясь в здравом рассудке, я клянусь, что ты Ленора Синклер. Моя жена.

Лирин сплела руки на коленях и отвернулась, избегая его ищущего взгляда. По щекам у нее покатились слезы. Она едва сдерживалась, чтобы не разрыдаться по-настоящему у всех на глазах.

— Чем вы можете подтвердить свои слова? — воинственно спросил Эштон. — Ясно, что вам знакома семья Сомертонов, но это еще ничего не доказывает. Я говорю, что это Лирин, вы утверждаете, что это Ленора. — Он криво усмехнулся. — Прошу прощения, сэр, но этого мне мало.

— С собой у меня ничего нет...

— Полагаю, в этом нет ничего удивительного, — сардонически заметил Эштон.

— Есть у меня доказательства, — воскликнул Синклер. — Если мне будет позволено еще раз зайти к вам, я представлю их сколько угодно.

— Ах, вот как? Интересно, — сказал Эштон. — Приходите когда угодно, но помните, что вам нелегко будет переубедить меня.

Малкольм нахлобучил шляпу, повернулся на пятках и двинулся прочь, прокладывая себе дорогу среди расступившихся гостей. Повисла мучительная тишина. Крепко обняв жену, которую сотрясала крупная дрожь, Эштон даже не заметил, как толпа гостей отхлынула от павильона. Тетя Дженнифер и Аманда подошли утешить его, но что тут было сказать? Веселье разом утихло, и только на лице Марелды Руссе появилась довольная ухмылка, когда Эштон с Лирин двинулись к дому.

— Ну что, разве я вам не говорила? — насмешливо начала она. Марелда вздернула голову и, увидев, что лицо Эштона перекосила гримаса боли, язвительно улыбнулась. — В чем дело, милый? Вы что, язык проглотили? Или вам нечего сказать?

У Эштона заиграли желваки, Хорэс Тич поежился и потянул Марелду за рукав.

— Пожалуй, нам лучше уйти.

Марелда сердито взглянула на него.

— Слушайте, Хорэс, у вас что, душа всегда в пятках?

Коротышку так и передернуло — ведь Эштон Уингейт был еще достаточно близко, чтобы расслышать это замечание. Хорэс робко отступил и стал теребить свою шотландку, словно не зная, куда деть руки. Марелда тяжело вздохнула, и, смягчившись, взяла его под локоть. Приходилось считаться с тем, что этого человечка еще можно использовать в своих целях.

Лирин вернулась в хозяйскую спальню, и Эштон затворил дверь. Лирин походила по комнате и принялась рассеянно раздеваться. Ощущая тяжесть на сердце, Эштон посмотрел на жену. Он понимал, как ей скверно, но сказать, кроме того, что уже было сказано, ему было нечего.

Лирин вышла из ванной, смыв слезы и распустив волосы. Шелковый пеньюар мягко облегал ее гибкую фигуру. В разрезе соблазнительно виднелась обнаженная грудь. Она-то, наверное, не придавала значения своему виду, но Эштона он не мог оставить равнодушным. Особенно теперь, когда Малкольм Синклер бросил ядовитое зерно сомнения.

— Ты считаешь, что я обманул тебя? — негромко спросил он, когда она на секунду остановилась у окна, задумчиво глядя вдаль.

Лирин повернулась и медленно покачала головой.

— Малкольм Синклер еще ничего не доказал.

Она подошла к нему, проникая взглядом в самые глубины его души. Эштон усадил ее на колени, крепко прижал к себе, поцеловал в грудь и откинулся, с упоением глядя на ее повлажневшие губы. Шелковый пояс, стягивающий халат у талии, соскользнул под его пальцами, а вслед за ним и сам халат. Теперь ничто не мешало ему припасть губами к выпуклостям и холмикам ее душистого тела. Она задрожала при его прикосновении, и жизнь началась снова. В венах вскипела кровь, и они взмыли к таким высотам, на которые никогда не поднимались прежде.


Через два дня Уиллис зашел в гостиную. Привратник был явно взволнован, и все обеспокоенно ожидали, что он скажет.

— Сэр, мистер Эштон... — Его потемневшие грустные глаза обежали комнату, встречаясь с тревожными взглядами собравшихся. — Там двое господ хотят поговорить с вами и хозяйкой. Один — этот мистер Синклер, который уже был здесь, а другой говорит, что он отец миссис Лирин, то есть миссис Леноры.

Лирин вся сжалась, по телу пробежала крупная дрожь.

— Пусть войдут, Уиллис, — сразу посерьезнев, сказал Эштон. — От семьи у меня секретов нет.

— Слушаю, мистер Эштон, — торжественно произнес слуга и, опустив плечи, вышел из комнаты.

Тетя Дженнифер воткнула иглу в шитье, даже не завершив последнего стежка, а Аманда пристально посмотрела на внука, который встал рядом с Лирин. Та не отрывала застывшего взгляда от двери. Эштон опустил руку ей на плечо, и она немного расслабилась. Потершись щекой о его руку, Лирин подняла на него повлажневшие глаза. В настороженной тишине звук приближающихся шагов напоминал гром барабанов, возвещающих начало казни. Лирин выпрямилась и подняла голову, готовая с достоинством встретить гостей.

Малкольм Синклер вошел первым. В левой руке у него были какие-то бумаги, а в правой — довольно большая, завернутая в холст картина. Чуть позади держался седовласый, изящно одетый господин. Он с любопытством огляделся и, заметив Лирин, устремился к ней с протянутыми руками. Ловя ее взгляд, он изо всех сил старался успокоиться, но губы у него дрожали и вообще казалось, он едва держится на ногах. В конце концов он все же взял себя в руки и весело улыбнулся Лирин.

— Я места себе найти не мог, гадая, что с тобой стряслось и вообще жива ли ты. Малкольм сказал лишь, что тебя выкрали, и мы уже потеряли надежду увидеть тебя.

Лирин высвободила пальцы из его ухоженных рук и пристально взглянула в его грустные серые глаза. Они влажно поблескивали, нос немного покраснел. Может, он плакал, подумала Лирин. Густая грива седых волос и пышные усы, закруглявшиеся у уголков рта, оттеняли морщинистую бронзового цвета кожу. Он был почти на голову ниже своего спутника; стройную фигуру плотно облегали фрак и темный жилет.

— Прошу прощения, сэр, — сказала она. — Боюсь, я не узнаю вас.

Седовласый с изумлением обернулся на Малкольма. Тот шагнул к нему и мягко положил руку на плечо.

— Ленора, — нежно, словно боясь огорчить ее, сказал он, — это твой отец, Роберт Сомертон.

Ленора умоляюще посмотрела на Эштона.

— Это верно?

Ощущая на себе пристальный взгляд обоих мужчин, тот лишь покачал головой.

— Извини, дорогая, этого я сказать не могу. Я никогда не встречался с твоим отцом.

— Может, это убедит вас? — сказал Малкольм, протягивая Эштону бумаги.

— Это брачное свидетельство, подтверждающее, что два года назад я женился на Леноре Сомертон.

Эштон взял бумаги и, бегло просмотрев их, убедился, что это действительно так. Он вернул их молодому человеку, кратко заметив:

— У меня есть такой же документ, свидетельствующий о женитьбе на Лирин Сомертон. К сожалению, ни то, ни другое не доказывает ее имени.

Малкольм вспыхнул и, с трудом подавляя раздражение, показал на седовласого:

— Но это же ее отец!

— Весьма вероятно, — неопределенно пожав плечами, сказал Эштон. — Но подтвердить этого я не могу, ибо никогда его прежде не видел.

— Боже мой! Какие же тогда доказательства вам нужны? — Малкольм все больше терял терпение. — Ну скажем, зачем, черт побери, мне сюда являться и доказывать, что эта женщина моя жена, если на самом деле это не так? В этом же нет никакого смысла!

— Этого я сказать не могу, — откликнулся Эштон, — однако же я должен считаться со своими чувствами, а я убежден, что это Лирин.

— Покажи ему портрет, Малкольм, — попросил седовласый. — Может, это убедит его?

Молодой человек поставил картину на стол и, не снимая холста, обратился к Эштону:

— Разве вам не послали портрет вашей жены?

— Послали, — кратко кивнул Эштон.

— И у вас не было никаких сомнений, что это действительно изображение Лирин?

— Нет. — При виде самодовольной улыбки собеседника у Эштона мурашки по спине побежали.

— Тогда я попрошу внимательно посмотреть на этот портрет и сказать, что вы по этому поводу думаете. — Он снял холст с картины. У всех вырвался вздох изумления. Портрет в точности походил на тот, что они показывали Лирин. Впрочем, были и незначительные различия. У женщины, изображенной на портрете, черты лица потоньше. И хоть тот портрет, что был у Уингейтов, близко воспроизводил лицо женщины, сидящей сейчас в гостиной, ясно было, что позировала она для другого — того, что стоял на столе.

— На вашем портрете изображена Лирин, ваша жена, а на этом — Ленора, моя жена. — Видя смущение Эштона, Малкольм с трудом удержался от улыбки.

— Ну теперь-то, сэр, вы согласны, что произошло недоразумение?

Аманда и тетя Дженнифер понуро смотрели на Эштона. Тот хмуро молчал.

— Может, теперь вы позволите отвезти жену домой...

— Пожалуйста! — выдохнула Лирин, приникая к плечу Эштона. — Я не знаю этих людей...

Эштон мягко погладил ее по плечу.

— Не волнуйся, дорогая. Никто не отнимет тебя у меня.

— Что-что? — чуть не взревел Малкольм. — Вы не имеете права удерживать здесь мою жену!

— Это решит суд, — заявил Эштон. — Должно быть проведено тщательное расследование, а до тех пор я не собираюсь отказываться от своих прав на эту женщину. Когда Лирин три года назад упала за борт, не нашлось никаких следов...

Малкольм только фыркнул насмешливо.

— Да разве впервые Миссисипи уносит с собой свои жертвы?

— Это мне известно, но я должен быть до конца уверен, что все сделано, чтобы удостоверить личность Лирин.

— Леноры! — поправил Роберт Сомертон.

— Я пошлю людей в Англию, Билокси и Новый Орлеан. Пусть как следует займутся этим делом.

— Но ведь на это уйдут месяцы! — запротестовал Малкольм.

— Это не имеет значения! — резко оборвал его Эштон. — Меня интересуют лишь Лирин и результаты расследования. Если выяснится, что я не прав, мне останется лишь примириться с фактом. Но до тех пор все останется, как есть.

— Вы что же, хотите сказать, что все это время моя жена будет жить здесь? — Малкольм с трудом сдерживал себя.

— Вы же видите, что она сама хочет остаться, — вежливо улыбнулся Эштон.

— Ни за что! — В карих глазах Малкольма вспыхнули искры гнева.

— Ну что ж, тогда дело за судом.

— Мне приходилось слышать о вас в Натчезе, — усмехнулся Малкольм, — говорят, вы человек упрямый и любите настоять на своем. Но позвольте сказать, что вы обо мне еще услышите, и тогда вам придется убедиться, что и я не люблю, когда мне наступают на ногу. Может, дело решит поединок...

Женщины испуганно переглянулись, надеясь, что Эштон откажется. Ничего подобного.

— Я готов, сэр, — спокойно ответил он. — Сегодня?

У Малкольма сузились глаза.

— Я дам вам знать, когда буду готов.

— Пожалуйста, — кивнул Эштон. — Может, тогда не будет необходимости в расследовании. Это сбережет мне массу времени и усилий.

Малкольм презрительно усмехнулся.

— Для человека, которого только что убедили в ошибке, вы выглядите слишком уверенно.

— Может, у меня есть для того основания.

Малкольм посмотрел на него ледяным взглядом.

— Самоуверенность никогда еще не приводила к победе в поединке.

— Ну что же, поживем — увидим, — пожал плечами Эштон.

— Подумай о Леноре, — сказал Роберт Сомертон, кладя Малкольму руку на плечо. — Я уверен, что все эти разговоры о дуэли угнетают ее.

— Да, разумеется, вы правы, — откликнулся тот. Казалось, он с облегчением оборвал этот обмен репликами.

Малкольм шагнул к столу и принялся заворачивать портрет в холстину, но остановился, заметив, что Эштон подошел к нему.

— Эта картина еще недавно висела в доме судьи Кассиди. Откуда вы узнали о ее существовании?

— А какая разница? — небрежно спросил Малкольм.

— Все в этом доме принадлежит Лирин либо, если угодно, мне. А вы вламываетесь туда, чтобы забрать картину.

— Если вы собираетесь обвинить меня в воровстве, имейте в виду, что картина — единственное, что я взял. Я знал, что она там. Ленора говорила мне, что ее отец послал судье два портрета. Увидев, что одного недостает, я решил, что он у вас. — С этими словами Малкольм взял картину и направился к двери, остановившись ненадолго рядом с Лирин.

— Я не совсем понимаю, что у тебя случилось с памятью, Ленора, но знай, дорогая, что я вечно буду тебя любить.

Круто повернувшись, он вышел из комнаты. Роберт Сомертон последовал за ним. В тишине особняка громко отдавался звук шагов по мраморному полу, и сама уверенность походки Малкольма свидетельствовала о том, что этот человек готов встретиться с любым вызовом.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Солнце скатывалось на запад, с трудом пробиваясь сквозь сгущающуюся массу дождевых облаков. Ночь набрасывала на землю свое черное покрывало, вдали полыхали зарницы, докатывался низкий гул грома. Гроза надвигалась медленно и неотвратимо и наконец под утро разразилась во всю силу. Эштону не спалось, но заснуть ему мешала вовсе не гроза. Он ненавидел узкую кровать в гостевой комнате, куда пришлось перебраться, пока судья не удостоверит личность Лирин. Никому из них не нравилось жить раздельно, но ради приличия, а также чтобы не шокировать пожилых дам, — пришлось. Для Эштона это была неделя сплошной муки. Он места себе не находил от страха, что снова потеряет Лирин. Бессонными ночами он вертелся в своей одинокой постели. Эштон тосковал по ее теплу, по гибкому телу, готовому в любой момент прижаться к нему; как примириться с тем, что нельзя теперь протянуть руку и прикоснуться к ней посреди ночи, обнять, приласкать?

Яростные порывы бури зеркально отражали его внутреннее состояние. Ослепительная вспышка молнии разорвала черноту ночи, осветив залитые дождем окна. Сразу последовал сухой треск грома. Эштон, выругавшись, вскочил с постели. Он быстро зашагал в сторону ванной и вышел через нее в свою спальню. При свете полыхающих молний Эштон разглядывал стройную, одетую в белое, такую одинокую на огромной кровати фигуру. Лирин сидела, обхватив себя руками и подтянув ноги к подбородку. Она неотрывно смотрела на Эштона, и, когда очередная вспышка прочертила свинцово-черное небо, взгляд ее соскользнул на его обнаженные чресла. Ничуть не смущенная его восставшей мужской плотью, она спокойно дождалась, пока его колени не коснутся края кровати и матрас не заскрипит под тяжестью тела. Эштон прикоснулся к краю ее халата, и Лирин послушно подняла руки, чтобы ему было удобнее стянуть его. С подавленным вздохом она откинулась на подушку, и уста соединились в страстном поцелуе. Он взял ее лицо в руки и, пытаясь разглядеть в темноте ее глаза, почувствовал, что волосы у нее повлажнели.

— Где ты была? — удивленно спросил Эштон.

— Не спалось, — прошептала она, — и я вышла на балкон.

— Под дождем?

Она кивнула.

— Так одиноко было, что я почти и не заметила.

Он поцеловал ее в щеку.

— Надо было прийти ко мне.

— А я не знала, хочется ли тебе этого.

— Боже милосердный, Лирин! — воскликнул он, едва веря своим ушам. — Разве я так мало повторял, что люблю тебя... и хочу тебя? Как же еще доказать тебе?

— А вот так и доказать, — едва слышно сказала она.

Он прижался к ее груди, и она, в свою очередь, любовно пробежала пальцами по таким знакомым изгибам и выпуклостям. Он изо всех сил прижал ее к себе, и они растворились друг в друге, как влюбленные, навечно предназначенные друг другу. Под напором его страсти она взмыла далеко за пределы здешнего мира, в небеса, где кругом шла голова и плясали в безумном танце мириады звезд. В возбужденном сознании стремительно проносились и иные образы, возникла смутная фигура обнаженного мужчины, черты которого она никак не могла уловить. Как ни старалась она, лицо его упорно не попадало в фокус. Одно только можно было сказать: он так же решителен и ласков, как и тот, что сейчас вместе с ней.

Она медленно пришла в себя, видение рассеялось, и остался лишь один звук — это билось прижатое к ее груди сердце Эштона.

— Я так надеялась, что ты придешь, — вздохнула Лирин. — Мне было очень плохо всю эту неделю одной на этой огромной кровати.

Эштон привстал на локте и заглянул в бездонную глубину ее глаз.

— Я тоже не мог больше терпеть.

— Ну и что же мне теперь делать? — тихо спросила она. — Я не могу не думать, что я твоя жена. И в то же время — Малкольм...

— Мне и самому в этом трудно разобраться, — вздохнул он и легонько дернул ее за ухо. — Но все равно никуда я тебя не отпущу.

— Придется... если Малкольм мне муж.

— Не могу я этому поверить, — простонал он, поворачиваясь на спину. — Даже подумать страшно, если тебя вдруг со мной не будет. Я и мужчиной-то почти перестал быть, когда решил, что ты умерла, а теперь, когда ты снова со мной, как же отдать тебя другому?

Лирин приподнялась и ласково провела пальцем по шраму у него на груди.

— Здесь мне хорошо, здесь мой дом.

Он растрепал ей волосы и нежно погладил по шее.

— Можно поехать в Европу...

Лирин покачала головой. Тяжелая грива ее волос упала ему на грудь.

— Ты не из тех, кто закрывает глаза на правду, Эштон.

Его рука скользнула вниз и остановилась у нее на груди. Прикосновение к мягкой, гладкой коже снова возбудило его. Теперь он не думал больше, что может потерять ее, — осталась только любовь. Губы их встретились, но тут донесшийся откуда-то издалека стук нарушил тишину комнаты.

Эштон бросил взгляд на каминные часы, но который час, разглядеть было трудно.

— Кто это, черт подери... Ведь сейчас, должно быть, два или три часа...

Вновь раздался стук, на сей раз более решительный.

Послышался голос, слова доносились слабо, но внятно:

— Хозяин, проснитесь! В Натчезе горят ваши склады!

— Проклятье! — Эштон спрыгнул с кровати, голым, как был, промчался через спальню и ванную и, поспешно набросив рубаху, выскочил в коридор. В дверях стоял Уиллис. На голове у него косо торчал ночной колпак, из-под в спешке накинутого халата виднелся воротник ночной рубахи. В руках он держал свечу, и при свете ее был виден тревожный блеск глаз.

— Мистер Эштон, — быстро заговорил дворецкий. — Там пришел человек и говорит, что от молнии загорелся один из ваших складов, прямо у реки, а вскоре могут загореться и другие.

— Пошли кого-нибудь за Джаддом, пусть он соберет людей. Я сейчас, только оденусь.

Уиллис нерешительно потоптался на месте.

— Если вы не против, сэр, я бы отправился с вами. Буду носить ведра.

— Только поживее. У нас нет времени.

— Слушаю, сэр! — Уиллис сорвался с места.

Вошла Лирин, завязывая на ходу пояс халата.

— Что случилось?

— Мне надо ехать в Натчез, — сказал Эштон, сбрасывая рубашку. — Горят склады!

Пока он натягивал брюки, Лирин поспешно вытащила из гардероба остальную одежду.

— Дождь довольно сильный. Может, огонь не перекинется на другие помещения?

— Если бы!

Он поспешно заправил рубашку в брюки. Лирин протянула ему пиджак.

— Только будь поосторожнее, хорошо?

Он притянул ее к себе на мгновенье, крепко прижался к губам и хрипло произнес:

— С сегодняшнего дня больше никаких раздельных спален. Я от тебя ни за что не откажусь. Для того чтобы отнять тебя, Малкольму Синклеру придется прежде меня убить.

— О, Эштон, что ты такое говоришь! — Лирин содрогнулась от ужаса.

— Говорю, как есть!

Оторвавшись от нее, Эштон бросился вниз по лестнице. У конюшни Джадд уже сажал людей в фургон, предварительно натянув над ним брезент от дождя. Глубоко надвинув на глаза шляпу и подняв воротник плаща, Эштон посмотрел на восток. Небо было еще совсем черным. Свинцовые облака не позволяли уловить и намека на занимающуюся зарю. Эштон уселся рядом с Джаддом, хлестнул лошадей, и, разбрызгивая грязь, повозка устремилась в сторону Натчеза.

Всю дорогу Эштона не оставляла надежда, и, в конце концов добравшись до места, он возблагодарил небо за дождь, который, конечно, совершенно размыл дорогу, так что продвигались они мучительно медленно, но в то же время локализовал пожар, не дав ему распространиться на соседние склады. Вместе с Джаддом и смотрителем складов они стояли под оцинкованной крышей какого-то сарая и осматривали еще дымящиеся развалины.

— Большой ущерб? — спросил Эштон.

— Да, изрядный, сэр, — сказал смотритель, перекрикивая стук дождя по металлической крыше. — Но могло быть куда хуже. Так получилось, что только вчера мы отправили пароход с хлопком, так что осталось только тридцать или около того тюков, с дюжину тюков льна, несколько бочонков патоки, ну и еще кое-что по мелочи. Вот и все. Если не считать молнии, из-за которой все, наверное, и началось, можете считать, что вам повезло, потому что, если бы не дождь, тут все сгорело бы.

— Извините... — донесся откуда-то сзади низкий голос. — Тут нет мистера Уингейта?

Обернувшись, они увидели коротконогого нечесаного нищего. Одежда его изорвалась и насквозь промокла, из стоптанных башмаков выглядывали голые пальцы.

— Я мистер Уингейт, — ответил Эштон.

Чихнув, бродяга вытер нос обшлагом рукава и ткнул пальцем в сторону сгоревшего склада.

— Если у вас в кармане найдется лишний никель, я расскажу вам кое-что о том, как здесь начался пожар.

Эштон сунул руку в карман, но оказалось, что там пусто. У смотрителя тоже ничего не нашлось, и он смущенно пожал плечами.

— Наверное, слишком торопился.

— Ладно, поверьте в долг, — сказал Эштон.

— Ну что ж, мистер Уингейт, я верю вам. К тому же я так вам обязан.

— Что вы имеете в виду?

Нищий пожал плечами и сдавленно хихикнул.

— Я уже давно прошу здесь милостыню. И всегда пролезаю через выбитое окно к вам на склад. Здесь всегда найдется тюк с хлопком. И всегда сухо и уютно, а в такую ночь, как сегодня, особенно...

— Вы хотели рассказать нам, как загорелся склад, — перебил его Эштон.

— Да, сэр. К этому я и веду. Видите ли, я только было задремал, как у этого самого разбитого окна послышались голоса. Странно, обычно там никого не бывает. Ну, я прислушался. И мне стало ясно. Они сговаривались поджечь склад. Конечно, я страшно испугался — как же я-то выберусь отсюда? Прямо голова кругом пошла — а что как они меня заметят?

— И много их было? — спросил Эштон.

— Трое или четверо. Одного я вроде пару раз встречал в салуне «Рейзорбэк», но точно не скажу. Была кромешная тьма. Но тут началась гроза, и при свете молнии я увидел здорового парня. У него на левой руке не хватало двух пальцев. Он-то и показался мне похожим на одного громилу, которого я видел в салуне.

— А другие?

Нищий поскреб небритый подбородок.

— Один был такой забавный коротышка... одет как-то необычно... и все время нервно подергивался.

Эштон взглянул на Джадда.

— Может, Хорэс Тич?

Тот задумался.

— Да что вы, хозяин, неужели у него хватит духу на такое дело?

— Хватит, — раздраженно откликнулся Эштон, — если Марелда прижмет его.

— Думаете, это была месть?

— Пока не знаю, но непременно выясню. — Эштон вопросительно посмотрел на Джадда. — Как, поможешь?

— Как всегда, — широко улыбнулся управляющий.


Уиллабелл нерешительно пересекла комнату и остановилась у спальни хозяйки, нервно разглаживая фартук. Лирин никогда прежде не видела экономку в таком состоянии и сразу поняла, что пришла она не просто так.

— Что там, Уиллабелл?

— Миссис Лирин, — с усилием начала экономка, и в темных глазах ее отразилось подлинное сочувствие... — Видите ли, человек, который называет себя вашим отцом, стоит там внизу и хочет видеть вас.

Лирин похолодела. Тусклое, приходящее в себя после ночной бури утро не стерло воспоминаний о часах, проведенных с Эштоном, но вот известие, принесенное Уиллабелл, разом выбило ее из колеи.

— Может быть, сказать ему, пусть дождется возвращения хозяина? — с робкой надеждой спросила экономка.

Лирин встала из-за столика. По ее телу пробежала дрожь, и в горле встал ком, но она старалась сохранять спокойствие.

— Нет, Уиллабелл, я должна как минимум выслушать его.

Экономка возвела очи к небу.

— Стоило мне сегодня открыть глаза, как я сразу поняла, что плохой день будет, — покачала головой Уиллабелл. — Сначала склады, потом этот человек. А хозяина нет дома.

— Не стоит расстраиваться, Уиллабелл, — попыталась успокоить ее Лирин. — Скажи ему, что я сейчас спущусь.

— Слушаюсь, мэм, — грустно ответила негритянка и вышла из комнаты. Войдя в гостиную, она увидела, что гость уже попивает хозяйское бренди и курит хозяйскую сигару. Его бесцеремонность несколько покоробила старую служанку. Глядя ему прямо в лицо, она отчеканила: — Хозяина нет дома, а хозяйка сказала, что сейчас спустится.

— А когда вернется мистер Уингейт?

— Не знаю, — пробормотала Уиллабелл, — но чем скорее, тем лучше.

Роберт Сомертон удивленно поднял брови.

— А ты что, имеешь что-нибудь против того, чтобы я встретился с дочерью?

— Миссис Лирин, она так расстроилась из-за всей этой неразберихи.

— Ее зовут Ленора. — Он стряхнул с сигары пепел мимо фарфоровой пепельницы, стоявшей на столе. — Постарайся запомнить это.

Темный огонь вспыхнул в глазах Уиллабелл даже оттого, что гость столь небрежно уронил пепел на стол, а теперь она и вовсе полыхала гневом. Резким движением она смела пепел со стола и заявила:

— Хозяин говорит, что это миссис Лирин, и, стало быть, так оно и есть.

Сомертон презрительно рассмеялся.

— Тогда мне остается лишь сказать, что ты так же слепа и так же глупа, как твой хозяин. Он требовал доказательств, и мы представили их ему, но он остался глух к доводам разума. Запомни, ему не удастся больше использовать в своих целях болезнь моей дочери. Уж об этом я позабочусь! Он похитил ее сестру, и случилась беда, но больше этого не повторится!

— Мне надо заняться делами по дому, — отрезала Уиллабелл.

Роберт Сомертон махнул рукой — мол, можешь идти. И чего это он вступил в спор со служанкой, особенно такой упрямой?

— Давай, давай, а то твой хозяин вернется и задаст тебе хорошую взбучку.

Уиллабелл вспыхнула.

— Мой хозяин в жизни никого пальцем не тронул, — гневно заявила она. Гордо подняв голову, она вышла из гостиной. В буфете задрожала посуда. Экономку душил гнев, и в этот момент она ясно понимала, почему хозяин ничего не говорил о своем тесте. Об этом человеке мало что хорошего можно было сказать.

Вскоре Лирин спустилась в гостиную. Движения ее были скованны, выглядела она почти испуганно. Она позволила гостю поцеловать себя в щеку и усадить на кушетку. С видом послушной дочери она внимала его рассказам об их прежней жизни в Англии. Он показал ей небольшую картину, на которой были изображены две девочки-близняшки, и ей пришлось признать, что она удивительно походила на обеих, но, лишь когда на свет было извлечено изображение старого, в тюдоровском стиле особняка, возвышающегося прямо над морем, она ощутила, что во всем этом есть нечто знакомое.

— Это ты сама рисовала, — сказал он, наливая себе новый стакан. — Это наш дом в Англии.

Лирин внимательно вглядывалась в рисунок, и перед ней словно живые вставали картины того, как она прогуливается по длинным галереям старого особняка. Она видела стены, увешанные картинами, копьями и щитами, длинные столы и вокруг них высокие массивные стулья.

— Да, похоже, я здесь бывала, — признала она. — Место кажется мне знакомым.

— Ага! — торжествующе воскликнул Роберт. — Итак, мы сдвинулись с места. Может, теперь ты согласишься даже, что я твой отец?

Лирин неопределенно пожала плечами. Так далеко заходить ей не хотелось, ибо тогда она даст ему и Малкольму Синклеру оружие против Эштона, а этого допустить нельзя.

— Кем бы ни была я — Ленорой или Лирин, вы равно можете быть моим отцом, но как я могу утверждать это, если даже не помню вас?

Роберт задумался, а потом заговорил, тщательно подбирая слова:

— На мой взгляд, тебе нужно время и тихое, покойное место, где бы ты могла все обдумать в одиночестве — без Малкольма или Эштона. Позволь мне отвезти тебя в Билокси. Там у нас есть дом прямо на берегу. Всем, что тебе нужно, ты будешь обеспечена.

Она нахмурилась при мысли о том, что придется покинуть Бель Шен... и Эштона.

— Мне здесь хорошо...

— Вряд ли тебе будет так же хорошо, когда ты наконец вспомнишь, что Эштон Уингейт сделал с твоей сестрой. Это он повинен в ее смерти, а ты в свое время поклялась отомстить ему. По правде говоря, не понимаю, как можно сильно ненавидеть человека и в то же время называть его своим мужем.

— Но я вовсе не ненавижу его, — запротестовала она. — Я...

Он пристально взглянул на нее, ожидая продолжения, но Лирин замолкла, так и не удовлетворив его любопытства.

— Ты знаешь, конечно, что Малкольм собирается вызвать Эштона на дуэль.

У нее сердце замерло от страха, она посмотрела на Роберта жалко и просительно.

— Малкольм отличный стрелок, — сказал Роберт. — У Эштона немного шансов.

— Надо остановить их, — сказала она.

— Но я-то как могу это сделать? — удивленно спросил Роберт. — Вот ты — иное дело, ты можешь.

Она застонала, заламывая руки и чувствуя, что ловушка вот-вот захлопнется.

— Если я останусь с Эштоном, Малкольм будет настаивать на дуэли. Если уеду с Малкольмом, Эштон потребует того же. Я его знаю. Он уже сказал, что ни за что не откажется от меня. А я не хочу ничьей смерти.

— Потому я считаю, что лучше всего тебе сделать то, что говорю я, — поехать со мной в Билокси. Вряд ли они вызовут на дуэль меня.

Лирин устало откинулась на кушетке. Предложение Сомертона ей вовсе не нравилось, но она не могла не признать его достоинств. Может быть, это была единственная возможность предотвратить дуэль.

— Мне надо подумать.

— У тебя не так много времени, дорогая, — сказал он. — Малкольм заканчивает приготовления и вскоре пошлет Эштону вызов. Так что если ты не поторопишься, это может стоить ему жизни. — Он пожал плечами. — Конечно, горевать я особенно не буду, памятуя о том, что он отнял у нас Лирин.

— А разве отец не может перепутать собственных дочерей? — тихо спросила она, поднимая взгляд на его удивленное лицо. — Вы уверены, что я Ленора?

Он нетерпеливо взмахнул рукой.

— Что делать отцу, когда ему не верит родная дочь? Ну как мне заставить тебя понять? Это Эштон заблуждается, а не я! Или, вернее, не заблуждается, а плетет какую-то интригу. Он ведь знает, что Лирин утонула.

Лирин медленно поднялась и провела дрожащей рукой по лбу.

— Тетя Дженнифер и Аманда отдыхают наверху. Пожалуй, лучше мне уехать прямо сейчас, чтобы они ничего не знали. Подождите меня в экипаже, я только поднимусь написать записку Эштону.

— Но ведь ты не скажешь ему, куда мы отправляемся...

— Нет, — вздохнула она. — Это выглядело бы как приглашение последовать за нами. Я просто попрошу его, чтобы все шло своим чередом.

Она вышла из комнаты и медленно поднялась по лестнице, чувствуя, как рушится мир, к которому она уже привыкла. Слезы ручьями струились из ее глаз. Едва различая бумагу, она написала короткую записку, подписалась: «Ленора», поцеловала обручальное кольцо и придавила им письмо. Прихватив одежду лишь на первый случай, она спустилась вниз и выскользнула наружу, довольная, что не пришлось встретиться с Уиллабелл или Уиллисом. Она обернулась на дом, и слезы потекли еще сильнее. Доведется ли еще когда вернуться сюда?


Эштон толкнул высокую вращающуюся дверь салуна «Рейзорбэк» и, спустившись по короткой лесенке, вошел в прокуренную, битком набитую комнату. Дверь у него за спиной со стуком захлопнулась. Перед тем как отправиться сюда, Эштон с аппетитом перекусил в гостинице, а затем пошел на «Русалку» помыться и переодеться. Здесь к нему присоединился Джадд, и, обсудив, где искать поджигателей, они решили, что заглянуть в этот кабак в любом случае не помешает.

Не желая выглядеть забиякой, который только и ищет случая затеять драку, Эштон оделся скорее как картежник — черный пиджак, галстук, белая накрахмаленная рубашка, стального цвета жилет. Его высокая стройная фигура сразу же приковала к себе восхищенные взгляды девиц, разносивших напитки. Ловя их недвусмысленные улыбки, Эштон осмотрелся. Потолок был низкий, но помещение большое. Оно было как бы разделено на части массивными колоннами, упиравшимися в потолок. Вдоль всей стены тянулся бар, уставленный разнообразными напитками, посредине теснились столики, а вокруг них — грубые стулья. Уже появились завсегдатаи, у стойки накачивалась пивом пара каких-то сомнительных типов. Утонченный вкус был бы оскорблен запахом потных тел, прокисшего эля, табака и плесени, но Эштон был не из снобов. Он знал и изнанку жизни, хотя в такие моменты, как этот, понимал, от чего спасла его судьба.

Эштон прошагал через комнату и сел за тускло освещенный столик лицом к двери. Едва он устроился, как рядом с ним появилась вызывающе одетая проститутка. Щеки у нее были ярко накрашены; положив руки на стол и нагибаясь к нему с улыбкой, она постаралась, чтобы он хорошо рассмотрел все иные части тела, на которые не наложена краска.

— Чего угодно, красавчик?

— Сегодня, — ответил Эштон, доставая из кармана колоду карт, — только карты и глоток чего-нибудь покрепче.

Девица пожала плечами.

— Ну что ж, мистер, если вам только выпить, то я пришлю Сару. А мне на вас время терять не с руки, даром что вы такой красавчик. Но если передумаете, меня зовут Ферн...

Эштон принялся небрежно тасовать карты, оглядывая публику, которая, в свою очередь, неотрывно смотрела на него. Это был сброд. Один за другим они отводили глаза, не выдерживая пристального взгляда Эштона. Репутация его была известна, и никого не мог обмануть его добродушный вид, точно так же, как и модный пиджак, и начищенные до блеска башмаки. Нынче утром сгорел склад, и уже было известно, что это дело рук поджигателей. Все также знали, кто хозяин этого склада, и нюхом чуяли приближавшиеся неприятности. Никому еще не удавалось поживиться имуществом Эштона без последующей встречи с ним самим; а это означало накликать на себя беду.

Эштон чувствовал, что кто-то остановился рядом с ним и, обернувшись, увидел худощавое лицо женщины, ожидавшей заказа. В дымном чаду трудно было различить цвет ее тусклых глаз или спутанных волос, собранных в пучок на затылке над тонкой шеей. Туфли, которые были ей велики, держались на завязках, а грубое синее платье было сшито на женщину фунтов на двадцать тяжелее. Он прикинул, сколько ей может быть лет, решил, что примерно столько же, сколько и ему, хотя, пожалуй, она выглядит явно старше. Она заговорила тусклым, бесцветным голосом.

— Ферн сказала, что вы хотите выпить.

— А что у вас здесь самое лучшее?

— Эль, — сразу же откликнулась официантка. — Его труднее всего разбавить водой.

— Ну так принесите мне эля, только... Сара, ведь так? — Она кивнула. — В чистой кружке, пожалуйста, если, конечно, найдется.

— Вы бы лучше поискали ее в Бель Шен, — заметила она. — К тому же там вы были бы в большей безопасности.

Эштон удивленно поднял брови.

— Так вы знаете меня?

Сара скосила глаза на группу мужчин, сгрудившихся у стойки.

— Я слышала, что они говорят о вас. Будто вы приютили у себя в доме сумасшедшую и выдаете ее за свою жену. Среди них есть и те, кто приходил к вам, чтобы увести ее. Они говорят, что из-за вас лишились хороших лошадей.

В ответ Эштон лишь усмехнулся.

— Отчего бы им не обратиться непосредственно ко мне?

Сара сдвинула тонкие брови, обдумывая его вопрос.

— Наверное, боятся вас, только не знаю почему. Их ведь много.

— А найдется здесь место, где укрыться, если они соберутся с духом? — спросил Эштон.

— Вам лучше знать, что делать. Я давно здесь не бывала, но помню, на что способны эти бандиты. На вашем месте я бы все же ушла.

— Я ищу здесь одного человека, только его что-то не видно. У него на левой руке не хватает двух пальцев...

— Здесь такого нет, — сказала Сара и отошла. Рваный конец фартука волочился по грязному полу, норовившие соскочить с ног туфли производили шаркающий звук. Задрипанный вид Сары в точности соответствовал этому заведению, и все же, глядя на нее, Эштон подумал, что она, пожалуй, знавала лучшие времена. Была в ее походке некая грация, вовсе не свойственная девицам легкого поведения. В то время как те всячески приставали к посетителям в поисках работы на ночь, Сара несла себя чуть ли не как принцесса, хотя и ставшая нищенкой. Даже манера говорить выдавала в ней образованную девушку.

Возвратившись к Эштону, Сара поставила на столик сияющую чистотой кружку и кувшин с тепловатым пенистым элем. Чуть плеснув в кружку из кувшина, она, сложив руки, терпеливо ожидала, пока он заплатит. Эштон полез в карман, и глаза официантки расширились от изумления при виде блеснувшей золотой монеты.

— О, сэр, тут слишком много, и я не уверена, что бармен даст достаточно сдачи. Он наверняка безбожно обдерет вас.

Эштон снова запустил руку в карман и вытащил другую монету, на сей раз побольше размером, но поменьше достоинством.

— Это для бармена, а золото — для вас, за то, что принесли мне чистую кружку.

Она немного поколебалась, явно смущенная его щедростью; затем со слезами на глазах взяла монету.

— Спасибо, мистер Уингейт. Этого я не забуду.

Эштон отхлебнул из кружки и сморщился, почувствовав, что эль кислит. Если это лучшее, что есть в заведении, подумал он с отвращением, то каково же на вкус все остальное?

Презирая правила хорошего тона, Эштон низко надвинул черную, с узкими полями шляпу на лоб, вновь вытащил колоду карт и принялся со скучающим видом перетасовывать их. Так прошло некоторое время. Эштон уже решил было покинуть свой пост, когда в зал ввалились четверо мужчин. Впереди шел здоровенный тип с густыми бровями и узкими маленькими глазами. Над толстыми, изогнутыми в усмешке губами выступал огромный, весь в красных прожилках нос. Остановившись прямо у порога, он прислонился к колонне и обвел глазами публику. Эштон сразу заметил, что на мясистой лапе у него не хватает двух пальцев, и, поймав взгляд свинячьих глазок, почувствовал, как взбухли у него вены на шее.

Громила расправил плечи, одернул кургузый пиджак и выставил грудь. Поправив брюки, едва сходившиеся на большом животе, он поднял руки и нахлобучил на голову под каким-то немыслимым углом вязаную шапку. Затем медленно зашагал вперед, широко расставляя мощные ноги и словно задумываясь всякий раз, перед тем как опустить ногу на пол. Решив, что детина ведет свою команду прямо к его месту, Эштон подобрался. Но они уселись за соседним столиком, и он с облегчением вздохнул.

— У нас сегодня вроде важный гость, — прогудел верзила, нацелившись грязным пальцем прямо в Эштона.

Эштон подумал, что четверке не понадобится много времени, чтобы найти подходящий предлог привязаться к нему, но, проявляя нечеловеческое терпение, он выжидал. Лениво перебросив ногу через ручку кресла, он продолжал раскладывать пасьянс, вполне готовый, однако же, к любому развитию событий.

Гигант изо всех сил ударил своим огромным кулаком по столу и оглушительно произнес:

— Эй, куда подевались эти шлюхи? Пусть нам принесут эля.

Потом, немного понизив голос, сказал, обращаясь к приятелям:

— Похоже, что тут надо кланяться, чтобы тебе дали выпить.

Шлюхи держались подальше, не рискуя приближаться к такой компании, и кувшин с пенящимся элем принесла Сара. На кружки они не обратили внимания и потянулись сразу к кувшину. Но тут Сара, откашлявшись, остановила их:

— Бармен говорит, что сначала надо заплатить.

Вожак посмотрел на нее — она храбро выдержала этот взгляд. В конце концов он полез в карман, вытащил пригоршню монет и тщательно отсчитал нужную сумму.

— Тут только за три пинты, — заметила Сара. — А я принесла четыре.

Узколобый верзила с ворчанием добавил недостающее, а затем с глумливой усмешкой подкинул еще монетку.

— А это для тебя, дорогуша.

Сара кисло улыбнулась ему в ответ и повернулась было, но тут ее цепко ухватили двумя пальцами за руку. Вскрикнув от боли, она рванулась, стараясь освободиться, и яростно взглянула на верзилу, потирая сразу же проступивший синяк.

— Эй ты, безмозглая деревенщина! — закричала она. — Держи свои грязные руки при себе.

— Ну, ну, — прогудел он. — Люблю строптивых. Почему бы тебе, сестренка, не приодеться как следует. Так ты будешь выглядеть еще лучше.

— Чего не скажешь о тебе, — ответила Сара, уворачиваясь от его руки, что спасло ее от очередного синяка. Однако же сопротивление только подогрело его. Привстав со стула, он ухватился за край ее юбки, резко притянул к себе и усадил на колени. Почувствовав, как его рука жадно шарит у нее между ног, Сара пронзительно вскрикнула и принялась яростно отбиваться.

Эштона смолоду приучили всегда уважать женское достоинство, и он никогда не изменял этому правилу. Такого бесстыдства он просто не мог долее терпеть. Поднявшись, он одернул жилет и подошел к распалившемуся невеже.

— Прошу прощения, сэр, но мне кажется, этой даме не нравится то, что вы делаете. Мне думается, лучше вам отпустить ее с миром.

Явно ошеломленный, орангутанг отшвырнул женщину так, что она упала на пол. Судя по всему, ему впервые осмелились перечить. Нагнувшись, Эштон помог девушке подняться и легонько подтолкнул к стойке. Тем временем разъяренный громила с раскрасневшимся, словно его хватил апоплексический удар, лицом вышел из-за столика. Но не успел он еще толком стать на ноги, как Эштон, развернувшись и используя всю мощь своего веса, двинул ему в челюсть. Тот повалился спиной на стол. Трое его спутников, отшвырнув стулья, повскакали со своих мест и с воинственными криками приняли боевые стойки. Готовая ринуться в бой четверка схватилась за ножи, дубины и иное подвернувшееся под руку оружие. Но Эштон успел опрокинуть на них стол со всем, что на нем было. Из кувшинов полился эль, попадая им в глаза и ноздри. Послышались яростные ругательства. Не давая противникам подняться, Эштон опрокинул на них и свой стол. Вожак поднялся было на четвереньки, но тут на него обрушился еще один удар, отшвырнувший его прямо на сообщников.

Из полумрака начали выступать новые недруги. Они стеной надвигались на Эштона. Уловив в их глазах мстительный блеск, он отпрянул назад и на всякий случай схватил отломавшуюся ножку стола.

— Мистер Уингейт! Сюда!

Эштон поспешно оглянулся. На пороге открытой двери стояла Сара. Перескочив через поваленный стул, Эштон с похвальной быстротой откликнулся на призыв, ринулся к двери, захлопнул ее за собой и закрыл на засов. Вместе с Сарой они пробирались через ящики с разнообразной провизией, заполнявшие тускло освещенное помещение, пока наконец не уперлись в массивную дверь где-то в дальней части салуна. Слыша, как за их спинами все громче становится гул голосов, Эштон попытался высадить дверь. В конце концов ему это удалось, и они выскочили наружу. Дорожка была узкой и размокла от грязи, но Сара знала здесь каждую кочку и каждый поворот. Забаррикадировав вход тем, что попалось под руку, Эштон поспешил за своей проводницей, скользящей как тень впереди него. Они уже заворачивали за угол, когда дверь затрещала во второй раз. По громким крикам разъяренной толпы можно было понять, что их заметили и погоня продолжается.

Эштон схватил девушку за тонкую руку и потащил за собой. Завернув за угол, они изо всех сил припустили по улице, благо дорога вела под уклон. Под ногами хлюпало, в рваные туфли Сары забивалась липкая грязь, так что бежать становилось все труднее. А погоня уже приближалась, и не было времени нагнуться, развязать завязки и сбросить туфли. Фургон стоял в отдалении, на другой стороне улицы. В предчувствии неминуемой расправы над беглецами послышались крики. Сара с Эштоном рванулись было из последних сил к фургону, но поскользнулись и остановились в нерешительности. Как раз в этот момент уличный фонарь осветил возникшие откуда-то из темноты новые фигуры. Очутившись в самом эпицентре людского водоворота, Сара вскрикнула и инстинктивно прижалась к своему спутнику. Но тот лишь улыбнулся:

— Все в порядке. Это друзья.

— Вы хотите сказать, что все это время они поджидали нас здесь?

Тем временем стенка пошла на стенку. Эштон снова усмехнулся.

— Я люблю все планировать заранее.

Но тут ему стало не до смеха — какой-то бородатый тип схватил его за рукав. Эштон вырвался и с силой двинул ему в живот. Затем последовал мощный удар в челюсть. Голова у нападавшего резко откинулась, но перед Эштоном уже возник новый противник. Джадд дрался с такой яростью, что воинственный пыл противников начал ослабевать. Джадд был не только силен и подвижен, но и имел длинные руки, доставая противников прежде, чем они успевали изготовиться для удара. Увертываясь от нападения, Сара накинулась на нападавшего со спины и, обхватив сзади его голову, вцепилась ему в лицо. Почувствовав, что его укусили в ухо, тот завизжал от боли и изо всех сил стал стряхивать с себя насевшую на него кошку.

Свалка получилась и дикая, и смешная. Под ногами была слякоть, и от любого удара люди плашмя, спиной или грудью, валились на землю, а затем, забавно копошась, пытались подняться. Грязью равно покрылись друзья и враги, и скоро в тусклом свете фонаря уже невозможно было отличить своего от чужого. К одежде у многих прилипли большие куски влажной почвы, и люди походили скорее на каких-то чудовищ. Удары теперь наносились неуверенно. Многие, убедившись в своей ошибке, круто разворачивались, чтобы встретиться лицом к лицу с истинным противником.

Все же воинство Натчеза начало постепенно редеть: один за другим они либо валились без чувств на землю, либо ретировались, и Эштон уже начал надеяться на благоприятный исход, когда чей-то торжествующий рев заставил его круто обернуться. Отделившись от толпы, на него надвигалась зловещая четверка. Каким-то непонятным образом им удалось не слишком запачкаться, но, даже если бы не это, их в любом случае можно было распознать по виду их предводителя. В огромных кулаках у них были зажаты тяжелые дубины.

— Мистер Уингейт, сэр, — издевательски обратился к Эштону вожак, — скоро вы встретитесь со своим создателем.

— Четверо против одного? — раздался поблизости глубокий бас, и, сразу же узнав Джеффа, Эштон испытал облегчение. — Немного несправедливо, но только немного. Как насчет того, чтобы четверо против двоих?

Не обращая внимания, вожак кинулся к Эштону. В таверне его опозорили, и теперь он решил во что бы то ни стало отомстить обидчику. Эштон увернулся и успел нанести противнику точный удар в голову. Тот взвыл от боли и завертелся, как раненый бык. Эштон нанес еще один удар, на сей раз по руке, в которой была дубина. Она выпала, но громила приблизился к Эштону и мертвой хваткой вцепился в него. Эштон почувствовал, как у него буквально затрещали ребра, и изо всех сил попытался освободиться. Хватка немного ослабла, Эштон предпринял еще одно усилие и наконец высвободил руки. Он изо всех сил надавил нападавшему на ребра и был вознагражден криком боли, с которым тот отступил, его руки повисли как плети. Эштон преследовал его, нанося все новые удары, превращая нос в кровавое месиво, доставая попеременно то огромный живот, то подбородок. И все же верзила, вытянув свои здоровенные ручищи, вновь попытался схватить Эштона. Тогда тот отступил и, выложившись до конца, двинул противнику в отвисшие губы. У того от удара дернулась голова, и он едва удержался на ногах. Он еще не успел прийти в себя, когда трое сообщников подхватили своего предводителя и, скользя, побежали вниз по холму. Эштон удивленно посмотрел на Джадда. Тот, подбоченившись и широко расставив ноги, явно наслаждался победой. Лицо его расплылось в широкой улыбке.

— Что случилось? — удивленно спросил Эштон.

— Пожалуй, они решили, что с них хватит, — небрежно бросил Джадд.

— Ты, я смотрю, как всегда, не ограничился просто участием в сражении, — сказал Эштон с улыбкой.

— Я не знал в точности, что мне положено было делать, так что решил заняться тем, что осталось, — засмеялся Джадд.

Эштон похлопал его по спине и тоже рассмеялся.

— Можешь в таких случаях и впредь поступать так же.

Джадд кивнул в сторону бродяг, обратившихся в беспорядочное бегство.

— Может, стоило догнать их? Щеголя-коротышки я там не видел, но этот парень без двух пальцев был.

— Я скажу Харви, где их искать. Пусть займется ими. А у меня что-то весь пыл прошел.

Эштон пошел к фургону, где сидела, подперев рукой подбородок, Сара. В другой руке у нее болталась дубинка, и, судя по тому, что рядом с передним колесом валялось несколько тел, она действовала ею вполне решительно.

— В последнее время, — заметила она, — мне не раз хотелось сделать что-нибудь в этом роде, особенно когда я вспоминала своего подлеца-мужа.

— Мадам, мне остается только пожалеть этого человека, если вы хоть раз подняли на него руку, — шутливо заметил Эштон.

— А вот я бы не пожалела его, — откликнулась Сара. — Я бы четвертовала, колесовала его, и не только за то, что он сделал мне, но за то, главным образом, что он сделал моей семье. — На глаза ей неожиданно набежали слезы, она моргнула и полезла в карман своей промокшей юбки. Вытащив рваный платок, она вытерла щеки, высморкалась и усилием воли взяла себя в руки.

— Извините, мистер Уингейт. Я не собиралась досаждать вам своими проблемами.

— Вовсе вы мне не досаждаете, Сара, — сказал он и участливо добавил: — А что вы теперь будете делать? Ведь возвращаться вам в «Рейзорбэк» было бы слишком рискованно.

— Право, не знаю, — спокойно ответила она. — У меня есть брат. Несколько лет назад он уехал на Восток. Понятия не имею, когда он вернется. Он у нас всегда был чем-то вроде белой вороны. Когда умер отец, он и слышать не хотел о том, чтобы продолжать его дело. — Сара невесело рассмеялась. — Вы можете мне не верить, мистер Уингейт, но я родилась в богатой семье. Мой отец сделал состояние на поставках в магазины продовольствия на собственных пароходах. Я вела его бухгалтерию, так что знаю, что он по-настоящему процветал. Ну а теперь все это позади. Отец умер, состояния нет, и Бог весть, увижу ли я когда-нибудь брата. — Она посмотрела куда-то вдаль, словно мысли ее унеслись далеко, и тяжело вздохнула. — Может быть, я живу только для того, чтобы увидеть, как муж получит по заслугам.

Эштон задумчиво стер грязь с рукава.

— Если у вас есть бухгалтерский опыт, я мог бы предложить вам работу в своем пароходстве.

Сара удивленно посмотрела на него.

— Вы вовсе не должны считать, что чем-то обязаны мне, мистер Уингейт. В «Рейзорбэке» я помогла вам только из чувства благодарности. Драка началась из-за меня. Вы мне ничем не обязаны, — повторила Сара.

Эштон посмотрел на нее и медленно улыбнулся.

— Но мне, так или иначе, нужен человек, умеющий считать и вести бухгалтерию. Если вы думаете, что не справитесь с этим, что ж, поищу кого-нибудь другого.

На ее впалых щеках появился слабый румянец — так светит сквозь облака бледная луна.

— Ну почему же, справлюсь. В этом я уверена.

— Отлично. — Дело было решено. — А теперь нам, пожалуй, стоит вместе поехать в Бель Шен. Там вам будет спокойнее. Утром жена подберет вам что-нибудь из одежды. — Эштон улыбнулся. — Уверяю вас, она вовсе не из сумасшедшего дома.

Сара печально улыбнулась.

— Это я знаю, мистер Эштон.


Было уже поздно, когда Эштон остановился у задней двери, чтобы сбросить залепленные грязью башмаки и одежду. Он начал расстегивать плащ и жилет, когда из кухни до него донеслись сдавленные рыдания. В волнении он в одних носках взбежал по лестнице и влетел в кухню. Уиллабелл резко обернулась к нему, прижимая к губам край фартука. Из глаз у нее обильно текли слезы, а беглого взгляда на Луэллу Мэй и Берту было достаточно, чтобы увидеть, что они вполне разделяют настроение экономки. Увидев с головы до ног покрытого грязью хозяина, Уиллабелл глубоко вздохнула и зарыдала еще горше.

— Эй, в чем дело? — резко спросил Эштон. — Что тут произошло?

— Миссис Лирин, хозяин, — простонала Уиллабелл, а Луэлла Мэй и Берта подтвердили ее слова новыми рыданиями.

Сердце у Эштона сжалось от недоброго предчувствия.

— Где она? — крикнул он. — С ней что-нибудь случилось?

— Она уехала, хозяин, — вытирая глаза концом фартука, сказала Уиллабелл.

— Уехала? Но куда? — Эштон был совершенно сбит с толку.

Уиллабелл шумно всхлипнула и, пытаясь успокоиться, заговорила:

— Не знаю, хозяин. Тут был этот человек, мистер Сомертон, и они о чем-то долго говорили. А потом миссис Лирин уехала с ним, не сказав никому ни слова. Ваша бабушка и мисс Дженни... Они ужасно расстроились и легли.

— Но почему? — растерянно спросил Эштон. — Почему она уехала?

В печальном недоумении Уиллабелл пожала плечами.

— Не знаю, хозяин. Может, мистер Сомертон вбил ей в голову, что она миссис Ленора?

Эштон понурился. Внезапно он испытал огромную усталость, все тело налилось тяжестью. Он изо всех сил старался осмыслить происшедшее, но все время словно наталкивался на какое-то препятствие, которое никак не мог одолеть. Почувствовав, как глаза застилают слезы, он повернулся и, ничего не видя, двинулся к двери.

— Я найду ее, — невнятно произнес он. — Сегодня же начну искать.

Эштон остановился на пороге и, вспомнив, что оставил Сару на улице, неопределенно кивнул.

— Со мной там дама. Накорми ее и дай во что-нибудь одеться.

Снова послышались рыдания, и Эштон, обернувшись, мрачно посмотрел на экономку.

— Ну, что еще?

— Миссис Лирин уехала совсем налегке, все вещи остались дома. Эти красивые платья, что вы ей купили, — все осталось дома. Она прямо как привидение исчезла, ничего не взяла.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Ленора или Лирин? Так кто же она? Женщина, перед которой стоял этот вопрос, обдумывала его с того самого момента, как оставила Бель Шен. В тяжком положении она оказалась. Как согласиться с тем, что ты Лирин, если отец утверждает обратное, да еще и доказательства представляет. А признать, что ты Ленора, значит поставить крест на Эштоне. Это была война чувств и фактов, и, как бы печально это ни было, приходилось признать, что весы явно склоняются в сторону Малкольма Синклера. Увы, голые факты не имеют обыкновения считаться с сердечными порывами. Эштон, как и многие другие, полагал, что жена его утонула. Тела он так и не нашел, и три года, что прошли с того несчастного дня, никто ее не видел, и никто о ней не слышал. Ясно, что, если бы Лирин любила его и была жива, она бы огонь и воду прошла, растопила бы арктический лед, лишь бы вернуться к мужу.

Теперь Малкольм Синклер. Еще до встречи с ним они с Эштоном услышали, что он ищет свою жену. Хозяин гостиницы, увидев ее, решил, что это она и есть. Судя по портретам, она больше походит на Ленору, чем на Лирин. Отец тоже уверяет, что Малкольм говорит правду. Какие же еще доказательства ей нужны?

По пути из Натчеза в Билокси у нее было достаточно времени поразмыслить обо всем этом. А между делом выяснилось, что напрасно она не взяла хоть одной смены белья. Если бы они отправились из Натчеза в Новый Орлеан, а оттуда в Билокси пароходом, дорога заняла бы куда меньше времени, но Роберт Сомертон приехал в город в отличном, доставшемся ему обманным путем экипаже, и хотел возвращаться тем же способом. По пути они дважды останавливались на ночлег, один раз просто посреди дороги, другой — в весьма сомнительной гостинице. И еще неизвестно, где было лучше.

Было душно, из-под колес поднималась пыль, но отец, казалось, ничего этого не замечал. Щеки и нос его к концу дня раскраснелись, но к жаре это имело мало отношения, скорее объяснялось тем, что он то и дело припадал к серебряной фляге. Добравшись до Пер-Ривер, он попытался было переправиться задаром, вызвав паромщика на спор, кто больше выпьет. Если бы пари состоялось, то оба, пожалуй, кончили бы под столом. Но дочь Роберта решительно запротестовала и так явно выразила свое неудовольствие, что ему пришлось примириться и раскошелиться.

Похоже, к полудню Сомертон всегда приходил в приподнятое состояние. Лирин поражалась его неиссякаемому репертуару: он читал длинные поэмы и короткие стихотворения в актерской манере, которая несколько смягчала его отрывистый английский выговор. Изрядно приняв, Роберт становился словоохотлив и начинал рассказывать истории, вряд ли имеющие отношение к жизни негоцианта; хихикнув, он взмахивал рукой, словно стирал только что начертанные письмена, и говорил:

— Все это было до того, как я познакомился с твоей матерью, дорогая.

Время от времени он впадал в дремоту и начинал похрапывать под стук колес уютного экипажа; тогда его дочери приходилось легким толчком будить его. Вот если бы и ей удалось так легко заснуть, мечтательно думала она. Но стоило закрыть глаза, как возникал Эштон. Его образ ежеминутно преследовал ее наяву, а когда все же удавалось задремать, возникал и во сне. Может, она так дорожила неделями, которые прожила с Эштоном, именно потому, что ничего из происходящего с ней ранее просто не помнила? Так или иначе, ее ужасно мучило то, что ни о чем другом, более легком, думать она не может.

На третий день она была как выжатый лимон и переносить эту непрерывную внутреннюю борьбу больше не могла. Она всячески убеждала себя согласиться с тем, что мужчина, сидящий рядом, — ее отец, старалась отбросить мысли о том, что он может ошибаться, повторяла себе вновь и вновь, что она — Ленора. В конце концов, кому лучше знать, как не отцу? И тем не менее, слушая его не вполне трезвую болтовню, она задавалась вопросом: вполне ли он в здравом уме, чтобы ему безоговорочно верить?

Усилием воли она заставила себя зваться Ленорой, но в глубине души ее точили сомнения. Эти сомнения отнимали последние силы, и к тому моменту, когда экипаж, свернув с главной дороги, подкатил к большому дому на берегу, она была вконец измотана и физически, и душевно.

Роберт Сомертон неуклюже соскочил на землю и подал дочери руку. Из дома уже спешила служанка. Ленора оперлась о протянутую руку, но взгляда девушки избегала и сразу двинулась по дорожке к широким ступеням, пристально вглядываясь в красивый фасад двухэтажного дома. Раздвижные двери и окна, симметрично расположенные на обоих этажах, были задернуты темно-зелеными шторами. Между колоннами тянулись широкие перила. На верхнюю веранду вела витая лестница. С Бель Шен не сравнить, но свое обаяние у этого дома было, и она странным образом испытала к нему почти родственное чувство, словно когда-то он уже одаривал ее миром и покоем.

Подведя Ленору к ступеням, улыбчивая служанка сделала книксен. Ленора решила, что та по меньшей мере лет на десять старше ее, но вела она себя бодро и энергично, словно знала секрет вечной молодости. В голубых глазах ее плясали смешинки.

— Меня зовут Мейган, мэм, — объявила она. — Мистер Синклер нанял меня присматривать за домом, если, конечно, вы не против.

— Мистер Синклер? — Ленора удивленно изогнула бровь. — А я и не знала, что мистер Синклер распоряжается этим домом.

Мейган смешалась.

— Но разве ваш муж, мэм, не имеет права заниматься домом, когда вас нет?

Ленора повернулась и взглянула на отца с подозрением. Ее ведь уверяли, что здесь будут жить только они вдвоем да слуги.

Откашлявшись, Роберт поспешил вмешаться в разговор.

— Ленора, Малкольм сказал, что сразу же съедет отсюда, так что не о чем волноваться.

— Надеюсь, что так. — Прозвучало это не очень почтительно, но Леноре вовсе не понравилось, что ее пытаются провести. — Я ведь уже говорила, что мне нужно время, чтобы освоиться. — Произнося эти слова, она подумала: сколько уж раз приходилось повторять их в последнее время. По дороге сюда отец всячески восхвалял Малкольма, словно приучая ее к мысли, что жить ей придется с ним. Пока что у нее не было никакого желания быть его женой, ибо сердце ее все еще принадлежало Эштону; да и долго еще, думала она со страхом, будет ему принадлежать.

— Добро пожаловать, мэм, — мягко сказала Мейган. — Дорога была длинная, и вы, наверное, до смерти устали.

Она открыла дверь, и Ленора вошла. Остановившись на пороге, она дала глазам привыкнуть к полумраку, царящему в холле. Увиденное привело ее в глубокое отчаяние — ясно стало, что здесь ей приходилось нередко бывать. Все здание пересекал длинный коридор. Лестница начиналась у одной стены, а затем, изгибом, устремлялась к противоположной и вела на второй этаж. Мебели было не слишком много и подобрана она со вкусом — спокойные мягкие цвета создавали ощущение пространства и обилия воздуха. В холле и прилегающих комнатах полы были устланы разноцветными коврами. Самая большая из них представляла собой просторную гостиную, где были расставлены стулья, столики и диваны. В холле обращал на себя внимание неброский персидский ковер, на котором стояли стол и стулья.

— Мы охладили для вас лимонад, мэм, — объявила Мейган. — Хотите попить? Или, может, сухариков погрызете?

— Звучит заманчиво, — улыбнулась Ленора.

— Тогда располагайтесь в гостиной, мэм, — сказала Мейган. — Я мигом.

Наступила тишина. Роберт Сомертон посмотрел на дочь и подошел к ней.

— Ну как, девочка, находишь тут что-нибудь знакомое?

Не отвечая, Ленора вошла в гостиную и приблизилась к двустворчатым застекленным дверям, из которых открывался вид на берег. Ощущая на себе взгляд отца, который остался в холле, она открыла одну половину, и в комнате сразу стало свежее от соленого океанского воздуха.

— А слуги здесь новые, — это был не вопрос, а утверждение.

Сомертон удивленно посмотрел на нее, подняв тонкие брови.

— Отчего ты так решила?

— Мейган назвала свое имя, — Ленора слегка пожала плечами. — Если бы она работала здесь давно, то знала бы меня.

— Старых слуг отпустили, как только тебя похитили. Малкольм нанял новых.

Ленора задумчиво посмотрела на отца.

— И что, никто не вернулся? Даже любимчики?

— Да нет. Наверное, они нашли где-нибудь другую работу. — Роберт провел дрожащей рукой по губам и обежал глазами комнату. Он заметил несколько хрустальных графинов в буфете и непроизвольно облизал губы.

Повинуясь непреодолимому, видно, желанию, он нервно одернул пиджак, устремился к буфету и налил себе изрядную порцию виски.

— Честно говоря, подробностей не знаю. Я ведь и сам появился здесь совсем недавно. — Сделав большой глоток, он снова посмотрел на нее. — После того как вы с Лирин разлетелись по новым гнездам, я много путешествовал. Затем решил наведаться сюда, посмотреть, как вы тут с Малкольмом живете. Как выяснилось, это было удачное решение.

— Удачное? — неопределенно повторила Ленора и слабо улыбнулась. — Это еще будет видно, не так ли?

— Что ты, собственно, имеешь в виду? — Роберт пристально взглянул на нее.

Ленора задумчиво стянула перчатку, сняла шляпку, положила то и другое на стул и неторопливо прошлась по комнате. Она вглядывалась в обстановку, надеясь, что какая-нибудь мелочь пробудит обвал воспоминаний. Точно так же она посматривала и на отца, желая до конца быть уверенной, что никакой ошибки нет, это действительно тот, кто дал ей жизнь.

— Только то, что к Малкольму мне еще придется привыкать. Я уже поверила было, что Эштон мой муж, и для меня было ударом узнать, что это, возможно, не так.

Отец испуганно посмотрел на нее.

— Ты что, хочешь сказать, что... спала с этим человеком?

Ленора почувствовала, как щеки заливает предательская краска. Разве может она рассказать ему о тех ночах, что провела в объятиях Эштона? Разве может она позволить, чтобы эти минуты, такие драгоценные для нее, были захватаны, запачканы этим человеком и Малкольмом Синклером? Она отдалась Эштону, считая себя его женой, но она ни слова об этом не скажет, чтобы просто удовлетворить чье-то любопытство.

— Да, мне приходилось бывать здесь, — призналась она, словно не расслышав его последнего вопроса. — В этом я уверена. Все это выглядит знакомо.

Она повернулась в сторону океана, глядя, как приливная волна лениво накатывает на берег.

— Помню это чувство: я иду одна по берегу, босиком, и ноги обтекает вода. — Она обвела комнату широким жестом. — Да, я согласна, что это мой дом... только... — Она подошла и посмотрела на него пронизывающим взглядом. Закатное солнце, бросающее последние лучи сквозь оконные стекла, скрыло изумрудную глубину ее глаз и зажгло в них яркий блеск, так что в конце концов они превратились в два кристалла меж длинными ресницами. — Только вас я все равно не могу вспомнить.

Глядя в эти горящие глаза, Роберт Сомертон почувствовал, как по телу у него побежали мурашки. Где-то в глубине души повеяло холодом, и ему стоило немалых усилий встряхнуться и взять себя в руки. Сделав еще один добрый глоток виски, он с возмущением расправил плечи.

— Ужасно, что дочь забывает собственную плоть и кровь. — Он почесал нос и втянул воздух, словно с трудом удерживаясь от слез. — Как мне, отцу, примириться с тем, что дочь выкинула меня из головы?

— И Малкольма Синклера я тоже не помню, — тихим голосом, но так же упрямо произнесла она. Поездку в экипаже по Новому Орлеану, которая пробудила в ней воспоминание о человеке с усами, она не считала — слишком уж смутным был образ. Под него могли подойти десятки мужчин.

— Ах, вот как, ко всему прочему и это? Забыть собственного мужа! — Сомертон резко обернулся и посмотрел на дочь, словно пораженный, что такие слова могли сорваться с ее уст. Он сделал глоток и, переступив с ноги на ногу, печально покачал головой.

— Право, не понимаю, что случилось с тобой, девочка. Ты стерла из памяти тех, для кого ты дороже всего на свете. Словно мы для тебя ничто, вроде... вроде вон того бурунчика на воде.

Он залпом опустошил бокал и глубоко вздохнул, чувствуя, как тепло разливается по всему телу.

— А другому, тому, кто отнял у тебя сестру, а потом, удовлетворив свою похоть, отбросил ее, как тряпку, ты, наоборот, открываешь сердце. Может, Эштон Уингейт и не сам убил Лирин, но во всяком случае он несет ответственность за ее гибель. Если бы не он, она сейчас была бы с нами.

Он пристально взглянул в ее подернутые дымкой глаза, словно стараясь найти хоть намек на согласие.

— Разве ты не помнишь, как мы ее оплакивали? Не помнишь, как ты клялась отомстить?

Ленора упрямо покачала головой.

— Эштон любил Лирин. В этом я уверена! И я никогда не соглашусь с тем, что он погубил ее или несет ответственность за ее смерть.

Роберт Сомертон подошел к дочери и примирительно протянул руку, собираясь погладить ее по плечу, но Ленора, пробормотав что-то нечленораздельное, отпрянула от него. Сомертон тяжело вздохнул и вернулся к буфету. Он вновь наполнил стакан и, понемногу потягивая обжигающий напиток, принялся задумчиво расхаживать по комнате.

— Моя дорогая Ленора, — Сомертон заговорил поучительно, неторопливо, тщательно подбирая и выделяя слова, — как отец, оскорбленный в своих лучших чувствах. — Я не хочу понапрасну огорчать тебя. Видит Бог, тебе сейчас нелегко. Мне просто хотелось отметить несколько фактов, которые тебе вполне знакомы. — Этот человек — опытный повеса, и я могу понять, что молодая девушка, особенно в таком состоянии, способна уступить его домогательствам, но, дорогое мое дитя, — тут Роберт слегка улыбнулся, — трудно согласиться с тем, что он верит в привидения. Я бы скорее счел, что он с самого начала знал, кто ты такая. — Он отхлебнул виски и снова улыбнулся, как бы удовлетворенный собственной логикой. — Неужели ты не видишь ошибки в своих умозаключениях?

У Леноры голова шла кругом. В изложении отца все выглядело так просто, но она-то, она не могла усомниться и никогда впредь не усомнится в истинности чувств Эштона к Лирин. Только она слишком устала, чтобы убеждать в этом отца. До боли сжав сложенные на коленях кулаки, Ленора покачала головой.

— Хватит! — В голосе ее послышались нотки гнева. — Я не желаю больше слышать ничего дурного об Эштоне Уингейте. Это человек чести. Это джентльмен, что бы вы о нем ни говорили.

— Что я слышу?! Ты что, влюбилась в него? Как это может быть?

Ленора посмотрела на отца и, не сумев сдержаться, воскликнула:

— Да! Да! Я люблю его! — Она готова была объявить о своей любви всему миру, и глаза ее наполнились слезами при мысли, что этот самый мир, услышав такое, засмеет ее.

Сомертон посмотрел на дочь с насмешливой улыбкой.

— Я бы на твоем месте воздержался от того, чтобы говорить Малкольму о своих привязанностях. Знаешь, что из этого выйдет? — Он кивнул, как бы подтверждая ее невысказанный ответ. — Вот именно. Дуэль.

Неожиданно Ленора вскочила и бросилась прочь из комнаты. С нее довольно!

— Ленора!

Возглас отца только подстегнул ее. По щекам Леноры текли горячие слезы, а в груди саднило от усилий сдержать рыдания. Она пробежала через холл, едва не столкнувшись с Мейган, которая несла поднос с напитками. Совершенно забыв о том, что ничего не ела с самого утра, Ленора промчалась мимо и взлетела по лестнице.

Дорога и без того отняла много сил, но этот разговор вовсе доконал ее. Добежав до верхней площадки, не вытирая обильных слез, не замечая, куда несут ее ноги, Ленора повернула направо и, миновав широко распахнутые двери, очутилась в дальней части дома. Ее взгляд безумно блуждал по комнате, но, хоть глаза были затуманены слезами, она все же разглядела огромную постель и поняла, что очутилась в спальне. Застекленные двери и окна были открыты и впускали свежий ветерок. Как и в гостиной внизу, в спальне было много света, который уже начал приобретать розоватый оттенок. Окрашенные в мягкие пастельные цвета обои матово поблескивали. Все вокруг казалось таким приветливым... и таким знакомым. Прижав дрожащую руку ко рту, Ленора подавила рыдания, подошла к двери и невидящими глазами посмотрела на накатывающие волны прибоя. Тяжесть в груди казалась невыносимой, и даже самым глубоким вздохом не удавалось снять боль. Вид был красивый, только она все равно тосковала по зеленым лужайкам Бель Шен и знала, что Эштон любит ее, как бы там ее ни звали.

Вдруг Ленора заметила всадника, во весь опор несущегося к дому. Сердце ее тревожно забилось. Она на секунду задержала дыхание, надеясь, что это Эштон, но зная, что это почти невозможно.

Когда всадник приблизился, Ленора упала духом. В седле был слишком крупный мужчина, да и на лошади он держался куда хуже Эштона. У Леноры замерло сердце, когда она узнала во всаднике Малкольма Синклера. Тот спешился и вошел в дом. Казалось, тысячелетия прошли, пока она наконец услышала внизу скрип сапог. Звук шагов, доносившихся из холла, то и дело обрывался, словно Малкольм искал ее во всех комнатах. Но вот они приблизились. Охваченная паникой, Ленора лихорадочно оглядывалась в поисках места, где бы укрыться, но заставила себя остаться на месте. С действительностью приходится считаться, и к тому же рано или поздно они все равно встретятся.

Малкольм подошел к спальне, заглянул в открытую дверь и, увидев Ленору, вошел.

— А я думал, ты забыла нашу комнату, — сказал он с неуверенной улыбкой и раскинул руки. — Я тут все ждал, надеялся, что отцу удастся вызволить тебя, но боялся, что Эштон не даст.

Ленора отчужденно оглядывала его. Он был ростом с Эштона, фунта на два потяжелее и лет на пять моложе. Карие глаза и каштановые волосы делали его привлекательным. Усы были тщательно подстрижены и придавали ему фатоватый вид. Он был одет по последней моде, и костюм наездника явно стоил ему кучу денег, только все равно ему было далеко до Эштона в его старой рабочей одежде. Не хватало ему достоинства и уверенности Эштона. Походка была развинченная, плечи при движении то опускались слегка, то поднимались.

— Я знаю, что это моя комната. — Ленора собралась с духом и заставила себя поднять глаза. — Но я не могу вспомнить, чтобы с кем-нибудь делила ее. — Она выдавила слабую улыбку. — Прошу прощения, Малкольм, но я совершенно вас не помню.

— Ну, это легко поправить, дорогая. — Он мягко рассмеялся и, обняв ее за талию, попытался притянуть к себе. Но Ленора, чувствуя, как ее охватывает отчуждение, резко вырвалась. Она поспешно отступила назад и ради безопасности укрылась за спинкой стула.

— Мне надо время, чтобы привыкнуть, Малкольм, — твердо сказала она. Теперь она была даже более настойчива, чем когда просила Эштона потерпеть. — Пусть все говорят, что я ваша жена, все равно я не могу в одну минуту измениться и освоиться с этой мыслью.

Как бы не вполне понимая, Малкольм пристально посмотрел на нее и медленно опустил руки.

— Ты что, хочешь сказать, что мне надо поискать другую спальню?

— Не только другую спальню, Малкольм, но и другой дом, — решительно произнесла она. — Я согласилась приехать только потому, что отец заверил меня, что вы будете жить в другом месте. Он сказал, что вы охотно переберетесь и дадите мне время освоиться.

Малкольм болезненно поморщился.

— Это будет нелегко сделать, Ленора.

Смутное подозрение, что ее пытаются обмануть, заставило Ленору внимательно прислушаться к его словам. Ленора ясно отдавала себе отчет: знай она, что ее заставят жить с этим человеком, она ни за что не оставила бы Эштона.

— Отчего же нелегко? — Взгляд ее был холоден и неподвижен.

Малкольм пожал своими широкими плечами, прошелся по комнате и, остановившись подле нее, сказал:

— В Билокси просто нет другого места, где бы я мог остановиться.

— Неужели здесь нет гостиницы?

Его добродушие мгновенно сменилось кривой усмешкой. Он мрачно взглянул на Ленору.

— А разве с Эштоном Уингейтом вы жили раздельно? Не похоже, что тебе так уж плохо у него было, вы даже целовались при всех.

Ревность и ненависть к Эштону проявились так очевидно, что Ленора, понимая, что опасность дуэли все еще существует, постаралась увести разговор от того, что в действительности происходило в Бель Шен.

— После несчастного случая меня поместили в комнату для гостей, и Эштон вел себя как настоящий джентльмен. Он никогда не пытался заставить меня признать себя его женой.

Малкольм задумался на момент, переваривая услышанное, но поверил или нет, сказать трудно.

Усевшись на стул, он вытянул перед собой ноги.

— Ленора, ты говоришь, что совсем меня не помнишь. Я пытаюсь понять, но мне трудно, ведь когда-то мы были так близки. — Нагнувшись, Малкольм похлопал по подушке, лежащей на ближайшей кушетке. — Присядь, дорогая, и давай немного поговорим. Я уверен, что вдвоем нам удастся лучше справиться с твоими проблемами.

Ленора перевела холодный взгляд на его взъерошенные волосы. Садиться ей вовсе не хотелось, но и придумать какой-нибудь вежливой отговорки она не могла. Она неохотно прошла между двумя стульями и осторожно присела на краешек кушетки.

— Расслабься, радость моя, — увещевающе сказал Малкольм. — Я ведь не какой-то монстр, готовый разорвать тебя на куски. — Он поднялся и подложил ей под спину обшитую шелком подушку.

— Ну вот, так лучше, откинься-ка, — сказал он, кладя ей руку на плечо.

Ленора резко оттолкнула ее и, внезапно почувствовав себя в капкане, быстро отодвинулась на самый конец кушетки. Она настороженно посмотрела на него и, не в силах сама объяснить такую реакцию, поймала его удивленный взгляд. Ленора выдавила из себя слабую улыбку.

— Если вы не возражаете, я, пожалуй, посижу здесь, Малкольм. В горизонтальном положении у меня кружится голова. — Можно было бы, конечно, объяснить головокружение усталостью после дороги, но ей показалось, что будет лучше отодвинуться от него подальше.

Малкольм снова уселся на стул и в совершенной растерянности посмотрел на нее долгим взглядом.

— Ты что, боишься меня, Ленора?

— А что, есть основания? — спокойно спросила она.

Он запустил руку в волосы.

— Да нет, не вижу, но ты кажешься такой... чужой.

Не удостоив его ответом, Ленора столь же пристально посмотрела на него. Под этим взглядом Малкольм вздохнул и отвернулся, не зная, что сказать.

— Ты всегда была для меня загадкой, Ленора, — наконец произнес он, подыскивая слова, могущие раскрыть створки раковины, в которую она замкнулась. — Право, мне повезло с такой красавицей женой. Помню, когда мы встретились впервые, на тебе было зеленое платье — цвета твоих глаз. Я так загляделся, но ты была не одна, и я не осмелился подойти...

— А с кем я была?

— Ну, он был постарше. — Малкольм пожал плечами. — Может, кузен. Право, не знаю. Я был слишком занят тобой, чтобы обращать внимание на твоего спутника. — Закрыв глаза и мечтательно откинувшись на стуле, Малкольм задумчиво улыбнулся. — Я и сейчас помню, как матово блестела твоя кожа при свете фонаря и как соблазнительно обрисовывалась грудь в вырезе платья...

Ленора взяла со столика веер из пальмовых листьев и принялась обмахиваться. Малкольм прищурился и уже более уверенно улыбнулся. Раздраженная тем, что он явно находит удовольствие, глядя на ее зарумянившееся лицо, Ленора отвернулась.

— Если это был кузен, значит, дело было в Англии. В Америке у меня нет родственников. — Она произносила слова механически, словно зачитывала скучный доклад. Подняв на Малкольма вопросительный взгляд, Ленора изо всех сил старалась найти хоть какую-нибудь несообразность в его повествовании. — А описать наш особняк в Англии вы можете?

Он сцепил пальцы и погрузился в раздумье.

— Я только однажды был там, всех комнат не видел, но помню большое помещение в центре... ваш отец называл его большим холлом. К нему примыкала длинная комната с огромным камином и каменными ступенями.

— А на стенах там было что-нибудь, не помните?

Он снова надолго задумался.

— Кажется, портреты твоих предков и еще щиты и всякое оружие. — Вспомнив еще кое-что, он наклонил голову. — Да, еще были два портрета, твой и твоей сестры... увеличенные копии тех, что твой отец отдал судье Кассиди.

Почувствовав, что его рассказ пробуждает в ней воспоминания, Ленора содрогнулась. Она и сама почти видела эти два портрета, висящие над камином.

— Где, говорите, они висели?

— По-моему, над камином. — Подумав немного, он кивнул. — Точно, над камином.

После этих слов надежда почти покинула ее и она уже механически продолжала свои расспросы:

— Вы ясно знали, что у дедушки есть мой портрет, но откуда? Вы там раньше бывали?

— Да ведь мы там вместе были, радость моя. Не помнишь?

— Нет, — Ленора нахмурилась.

Казалось, он не мог этому поверить.

— И не помнишь, как переживала, когда дедушка умер? Дом заперли, и ты еще все винила себя, что оставила его одного.

— А как мы попали туда? — вскинулась Ленора. — Я хочу сказать, пешком шли?..

— Мы наняли ландо, и ты так плакала всю дорогу, что я уж подумал, надо вызвать врача, пусть даст тебе успокоительное.

И этот фрагмент занял свое место в калейдоскопе, но она не испытала никакого удовольствия от того, что именно Малкольм был рядом с ней в том далеком воспоминании. Она упорно пыталась связать концы, и тут ей пришел в голову новый вопрос.

— Где, говорите, мы поженились?

— Тут, в Билокси, — сразу же ответил он. — Я здесь раньше осел, а вскоре и вы приехали из Англии и тоже поселились здесь. — Он подмигнул ей. — Мне нравилось думать, что это из-за меня вы выбрали это место. — Он заметил, как в глазах ее мелькнул огонек, и, подняв взгляд к потолку, глубоко вздохнул. — Мы уже знаем друг друга давно... года три, наверное... И все это... забыто. Неужели это возможно?

— Мне жаль, если мое состояние огорчает вас, Малкольм, — голос Леноры звучал совершенно бесстрастно, — меня оно огорчает еще больше.

— Ну, разумеется, радость моя, — тихо проговорил он, наклоняясь к ней. — Только кто мешает нам оживить те старые дни?

Увидев, как загорелись его глаза, Ленора насторожилась. Она со страхом ждала, что будет дальше. Казалось, он взглядом раздевал ее, губы его плотоядно изогнулись.

— Бывают моменты, когда мужчине нужна уверенность, ведь мы так давно не были близки...

Усилием воли Ленора подавила дрожь и постаралась придать голосу непринужденность, делая вид, что не поняла его.

— О какой такой уверенности вы говорите, Малкольм? Если у вас все еще есть сомнения насчет Эштона, я же сказала, он вел себя в высшей степени достойно. — Она пожала плечами и продолжала, надеясь, что слова помогут смягчить разочарование от ее отказа. — Не знаю в точности, но, возможно, доктор Пейдж рассказал что-то Эштону о моем положении и побудил его обращаться со мной бережно. Трудно было предсказать мою реакцию, если бы меня стали принуждать к чему-либо. Ясно, что шок нанес мне глубокую травму. Даже сейчас, когда мне плохо, у меня бывают странные видения. Мне является мужчина, его забивают насмерть...

— Забивают насмерть? — удивленно переспросил Малкольм.

— О, Малкольм, я понимаю, что звучит это странно, но во время стресса у меня бывают галлюцинации. Трудно сказать, что это, — то ли мне вспоминаются реальные события, то ли воображение мое рождает эти жуткие картины. Так или иначе, мне в эти минуты бывает очень плохо. — Ленора от души надеялась, что ей перепало кое-что от актерского дара отца и удалось убедить Малкольма, что она еще очень слаба. Ей было бы много легче жить здесь, не подвергаясь риску насилия. — Теперь вы, надеюсь, понимаете, что не надо меня принуждать?

— Да, да, разумеется. — Малкольм вроде от души хотел развеять ее страхи. — Мне ни в коем случае не хочется тебя огорчать, дорогая. Главное, чтобы ты поскорее поправилась.

В коридоре послышался цокот каблуков, оборвавшийся у самой двери. Они оглянулись и увидели на пороге юную служанку. Она была явно смущена и под пристальным взглядом двух пар глаз, похоже, раздумывала, то ли ретироваться, то ли рискнуть войти.

— Заходи, — пригласила Ленора, донельзя довольная этим вторжением.

Девушка неуверенно переступила через порог, смущенно поглядывая то на Малкольма, то на Ленору. Черные волосы, голубые глаза, матовая, слегка зарумянившаяся кожа удивительно гармонировали друг с другом, но она явно не отдавала себе отчета в том, как она хороша, и лишь нервно поправляла наколку на волосах. Длинные пряди черных волос обрамляли ее лицо. Хоть фартук был опрятен и даже накрахмален, он не вполне гармонировал с темно-голубым платьем и придавал ей несколько нелепый вид.

— Извините, мэм, — сказала она, быстро приседая. — Меня зовут Мэри, я горничная. Мейган послала меня спросить, может, вы хотите принять ванну?

Ленора бросила быстрый взгляд на Малкольма. Тот задумчиво потирал подбородок. На девушку посмотрел рассеянно, словно все еще думал о том, что говорила Ленора. «Может, он сочтет, что я тронулась умом, — подумала она, — но, если это поможет удержать его на расстоянии, тогда ничего больше и не надо». Ванну принять она хотела, но опасалась в этом признаться, пока Малкольм был еще в комнате.

В конце концов он почувствовал, что на него выжидающе смотрят, и весело улыбнулся прямо в изумрудные глаза Леноры:

— Извини, дорогая. К сожалению, в городе меня ждут дела. — Поднявшись на ноги, он поцеловал ей руку. — До вечера.

Ленора кивнула, испытывая неимоверное облегчение оттого, что он уходит. Оставалось надеяться, что, занимаясь делами, он передумает и подыщет себе для жилья какое-нибудь другое место.

Пожалуй, никогда, с тех самых пор как она очутилась в Бель Шен, Ленора не испытывала такой потребности в том, чтобы лечь в ванну и прогнать накопившуюся усталость и боль в мышцах. Дорога из Натчеза представляла собой сплошную муку, экипаж, казалось, находил каждый ухаб, каждую рытвину.

Погрузившись со вздохом облегчения в горячую воду, Ленора закрыла глаза и задумалась. Мысли ее, однако, текли в вполне определенном направлении. Она вспомнила, как Эштон приготовил ей ванну и как потом, возбудившись, срывал с себя промокшую одежду и прижимался к ней всем своим мускулистым телом. Понимая, что предается опасным воспоминаниям, Ленора тем не менее даже и не пыталась сдерживать себя. Иначе останется только мучиться и страдать.

Мелькали и другие летучие образы, связанные с вечерним туалетом. Час поздний, дорога была длинная, и теперь она готовится ко сну...

Воспоминания становились все более зримыми. Вот она накидывает ночной халат и идет в темноте. Затем вспыхивает свет, и она сжимается от страха, видя привычную картину: поднимается кочерга. Правда, на сей раз она стоит где-то неподалеку и смотрит на происходящее со стороны. Она видит, как резко сгибается и разгибается тело, облаченное в черное, как рука в перчатке опускается на чью-то взлохмаченную голову.

Она резко выпрямилась в ванне и едва не вскрикнула. Страх медленно отпустил ее, и мысли прояснились. Смысл увиденного внезапно открылся перед ней, и от этого открытия у нее перехватило дыхание.

— Так это была не я! — с облегчением прошептала Ленора. — Это не у меня в руках была кочерга! — Она огляделась, охваченная счастьем озарения, освобожденная от проклятья вечного страха. Впервые за последние недели испытала она чувство освобождения, словно угроза возмездия и смерти навсегда отодвинулась от нее. Хотелось и плакать, и кричать от радости, хотя трагический смысл видения все еще не давал ей покоя. С большей, чем когда-либо, ясностью Ленора осознала, что фантазии ее — не фантазии, но настоящее убийство. Только кого убили?

Не в силах ответить на этот вопрос, она встряхнула головой. Если то, что рассказал Малкольм, правда, то ее похитили из этого самого дома и увезли в Натчез. Причиной могло быть отцовское богатство.

Где-то в глубинах подсознания у нее смутно мелькнуло другое воспоминание. Откинувшись на бортик ванны и прикрыв глаза, она попыталась восстановить его. Сначала это были какие-то случайные обрывки, тени, но потом из туманной дымки начали выплывать какие-то люди. Вид у них был вульгарный, а речь густо пересыпана непристойностями. Ее передернуло от отвращения, когда один из них приблизился и заглянул ей прямо в глаза.

— Ну что, малышка, ты ведь принесешь нам красивый кошелек? — мерзко хихикая, заговорил он. — Но куда торопиться? Отчего бы, черт побери, немного не поразвлечься для начала? Ты прямо-таки красотка, и раньше мне не приходилось спать с настоящими дамами, так что я сейчас прямо как племенной жеребец, обнюхивающий лошадку. И слушай, я тут не один. Моим друзьям тоже не терпится.

Легкий стук в дверь оборвал ход этих жутких воспоминаний, и Ленора резко выпрямилась. Выйдя из ванны, она обмоталась полотенцем и двинулась к двери. На вопрос, кто там, откликнулась Мейган, и с чувством огромного облегчения Ленора, повернув ключ в замке, отступила в сторону, пропустив служанку. Она заперлась на тот случай, если Малкольму вздумается вернуться. Если учесть, что отец превозносит его до небес, стало быть, нельзя рассчитывать, что в доме у нее есть союзник, и надо быть начеку.

— Я нашла это в вашем чемодане, мэм, надеюсь, этого будет достаточно, — сказала Мейган, показывая Леноре тонкое кисейное платье. Она разложила его на кровати, чтобы хозяйке было лучше видно, и сама отступила на шаг, критическим взором оценивая одеяние. — Ваши вещи так долго лежали в чемоданах, мэм, что пришлось их немного прогладить. К тому же они напиханы как попало. Видно, кто-то очень торопился.

Ленора помолчала. Ей вспомнились слова хозяина гостиницы из Натчеза. Именно так он описывал отъезд Малкольма: «... погрузил в экипаж чемоданы жены, нанял кучера и уехал».

Мейган подавила вздох.

— И чемодан такой красивый. Модный, большой, так что все можно уложить так, что и морщинки не будет. Прекрасно понимаю, почему хозяин рассчитал прислугу. Разве можно так обращаться с вещами? Им должно быть стыдно.

— Да неважно, Мейган. После вашей глажки платье как новое. — И впрямь, на нем не было ни морщинки. Вдоль круглого воротника были шелком вышиты листья, а между ними, напоминая дождевые капли, разбросаны крохотные жемчужины. Пышные бледно-голубые рукава того же рисунка доходили до локтей, высокую талию подчеркивал шелковый пояс, по всей ширине которого тоже были вышиты листья.

Мейган широко улыбнулась.

— Это чудесное платье, мэм, в нем вы будете прямо как невеста.

Ленора резко повернула голову, словно озаренная неожиданной мыслью. Увидела ли она вокруг смеющиеся лица и среди них — Малкольма Синклера, выглядящего в точности как жених, принимающий поздравления?

Неожиданно задрожав, Ленора опустилась на стул, стараясь разобраться, что же ей привиделось? Она — невеста? А Малкольм — действительно жених?

В голове роилось множество вопросов, но ясных ответов Ленора на них найти не могла. С момента, когда она появилась в этом доме, видений, или, надо надеяться, реальных картин прошлого, стало больше. Иные из них были смутны и фрагментарны, другие — более законченны. Ее по-настоящему огорчало то, что они расходились с тем, чего хотело ее сердце. Малкольм то и дело возникал в ее памяти, но Эштону там места пока не находилось.

Ленора печально опустила голову на руки, стараясь прогнать воспоминания. Эштон никак не возникал в картинах ее прошлого, и это повергало ее в отчаяние, лишая всяких надежд на благополучный исход болезни. Умом она понимала, что надо считаться с действительностью, но сердце упорно отказывалось признавать ее. Часы, проведенные с Эштоном, издали казались еще слаще.

— Мэм, — Мейган погладила ее по плечу. — Может, вам что-нибудь нужно?

Ленора устало вздохнула.

— Право, не знаю. Мне что-то нездоровится весь день.

— Так полежите немного, мэм, — сказала служанка. — Я намочу полотенце, может, полегчает.

— А разве не надо переодеваться к ужину? — Ленора еще туже стянула полотенце на груди, не чувствуя в себе никаких сил переодеться.

— Да некуда торопиться, мэм. Прилягте, укройтесь одеялом, и все пройдет. Ведь такая долгая дорога была из Натчеза, надо немного поспать.

Решив последовать совету, Ленора растянулась на кровати. Простыни были прохладные и надушенные, и вскоре, укрывшись теплым пуховым одеялом, Ленора погрузилась в дрему. Какое-то время она пребывала на границе сна и реальности, все более покрывавшейся туманной дымкой. Набегали смутные картины, и она свободно переплывала от одной к другой, а потом медленно, почти неощутимо, над ней сомкнулся шатер и весь засветился, словно пронизанный солнечными лучами. Приблизилась какая-то фигура, поначалу темная и неясная, видно было только, что плечи широкие; тут сердце у нее подпрыгнуло, ибо в фокусе оказалось загорелое лицо Эштона. Он наклонился и поцеловал ее в обнаженную грудь, но вблизи черты лица снова расплылись и переменились. Над губами возникла ниточка усов, и Ленора уловила участливый взгляд Малкольма Синклера. Стены шатра воспламенились, и, чувствуя, как к ней тянутся хищные языки огня, Ленора в ужасе заметалась. Затем из самого сердца огня появились какие-то фигуры и сгрудились вокруг нее, мешая дышать. Куда бы она ни повернулась, повсюду видела глумливые улыбки. Поднимались бокалы, словно праздновалось ее нисхождение в кипящий ад... И только один человек оставался в стороне. Он походил на испуганного хорька, мечущегося в поисках убежища, и украдкой все ближе и ближе подвигался к ней. Внезапно только этот человек перед ней и остался, и его беззвучный крик пронзил болью ее мозг.

Порывисто вздохнув, Ленора проснулась, не соображая, где она находится, и все еще пребывая на грани яви и кошмара. В любой момент, казалось ей, искаженное лицо может возникнуть в какой-нибудь щели, в каком-нибудь потаенном уголке этой комнаты и, обегая ее взглядом, она чувствовала, как от страха сжимается сердце. Прямо у постели мелькнула какая-то тень, и она не сразу сообразила, что это Мейган. Участливо глядя на Ленору, она пригладила спутавшиеся волосы и отбросила их со лба.

— Вы метались, мэм, и говорили что-то, словно у вас был дурной сон. Мне кажется, у вас лихорадка.

Все еще не вполне опомнившись, Ленора тревожно огляделась.

— Тут кто-нибудь есть еще?

— Только вы и я, мэм, — удивленно откликнулась Мейган. — Больше никого.

С потрескавшихся губ Леноры сорвался порывистый вздох, и она откинулась на подушки.

— Да, наверное, что-то приснилось.

— Конечно, мэм. — Мейган сменила ей влажный платок на лбу. — Вы бы лучше еще отдохнули, а когда придет время ужинать, я вас разбужу. Если к тому времени вам не станет лучше, я скажу вашему отцу, что вы не можете спуститься.

— Я устала, — призналась Ленора.

— Конечно, конечно, да и что здесь удивительного.

Ленора вздохнула и снова погрузилась в сон. На сей раз он был спокойнее, лишь порой все смешивалось, раздавались приглушенные голоса, слышались отрывистые ругательства, сдавленное женское рыдание и неразборчивая декламация пьяного поэта.

Ленора рывком села в кровати, пытаясь понять, где она. Потом память вернулась, она встала и надела приготовленное Мейган платье. Открыв дверь, она выскользнула в коридор и спустилась по лестнице.

Через открытые окна врывалась миллионноголосая какофония ночи, в которой выделялся низкий гул набегающей океанской волны. Застекленные двери гостиной были широко распахнуты, открывая доступ освежающему ветерку. Ленора, приближаясь к комнате, почувствовала вдруг, что вся дрожит от холода. Лихорадка еще не прошла, и предметы расплывались перед глазами, но Мейган постаралась, приведя в порядок ее волосы, так что подавленное состояние не так бросалось в глаза. От температуры щеки и глаза разгорелись, а голубое платье удачно оттеняло матовую кожу.

Остановившись в холле рядом с дверью, ведущей в гостиную, Ленора услышала чуть приглушенный голос отца:

— Чего это ты разворчался? Разве я плохо поработал? Бард считает, что все в порядке. Отец, знающий собственное дитя, — хороший отец.

Ответ прозвучал достаточно грубо:

— Счастливо то дитя, чей отец готов убраться куда подальше.

— Полегче, полегче, — увещевающе сказал Роберт. — У тебя что, совсем нет уважения к старшим? — Последовало молчание и удовлетворенный вздох, свидетельствующий о том, что Сомертон не пронес мимо бокал с любимым напитком. Затем в голосе послышалось насмешливое предупреждение: — Ты бы лучше поостерегся. А то оставлю состояние кому-нибудь еще, и где тебе тогда найти другое?

— Вы пьяны.

— Да неужели? — Роберт втянул воздух сквозь зубы и уже собирался что-то ответить, но тут в холл, неся поднос с чистыми бокалами, вошла Мэри и громко приветствовала хозяйку.

— Добрый вечер, мэм. Вам вроде получше?

Ленора слабо улыбнулась, не желая говорить на эту тему. Затем в сопровождении Мэри она вошла в гостиную. Малкольм быстро встал и двинулся навстречу Леноре, загадочно улыбаясь и лаская ее взглядом. Почувствовав его руку на талии, она слегка напряглась и прижала дрожащие руки к бокам, подавляя желание отстраниться.

— Присоединяйся к нам, Ленора. Мы так соскучились по тебе, по твоей красоте, и вот ты здесь — настоящий праздник. Одним взглядом такую роскошь не охватишь. Позволь нам насладиться ею.

Роберт неуклюже встал и поднял бокал в знак приветствия.

— Не могу не согласиться. Право, о такой красавице дочери можно только мечтать. — Он щедро отхлебнул из бокала и слегка подкрутил кончики усов. Затем, откашлявшись, Роберт посмотрел на пустой бокал и знаком велел Мэри наполнить его.

Малкольм укоризненно нахмурился и, провожая Ленору к кушетке, сказал ему:

— Вы что, не можете дождаться ужина?

Небрежно отмахнувшись от зятя, Сомертон обратился прямо к горничной.

— Глоток-другой не помешает.

Не зная, что делать, девушка посмотрела на Малкольма и, увидев, как тот неохотно кивнул, наполнила бокал. Потирая в предвкушении выпивки руки, Роберт ухмыльнулся и принялся декламировать:

— Вчера у королевы четыре были девы (сегодня только три). Осталась Мэри Битон и с нею Мэри Ситон... — И, подмигнув девушке, он переделал концовку на свой лад: — И ты, моя славная Мэри Мерфи.

Девушка прижала руки к губам, чтобы не прыснуть, и быстро вышла из комнаты. Малкольм проводил ее взглядом и, покачав головой на ужимки этой странной пары, сел рядом с Ленорой на кушетку.

— Удивительно, что ты надела сегодня это платье, дорогая, — сказал он, перебирая пальцами мягкую материю.

— Удивительно? А почему, собственно? — Ленора слегка нахмурилась. Она не могла отделаться от мысли, что когда-то уже надевала его по важному поводу. — Что в этом платье такого особенного?

Мягкая улыбка коснулась его губ.

— Есть кое-что особенное, мадам. В этом платье вы венчались со мной.

Его слова молотом ударили по сердцу, перечеркнув все ее романтические мечтания. В ответ она смогла лишь слабо пробормотать:

— А я и не думала, что платье такое старое, или, может, спутала сроки, когда мы поженились. Когда это было, вы говорите?..

— Мы поженились почти сразу, как познакомились, мадам. Платье хорошо сохранилось.

— Мейган нашла, что в чемодане оно сильно помялось, — рассеянно заметила она, стараясь вспомнить, когда, по его словам, они познакомились.

Он мягко сжал ей руку.

— Ну, за этим, когда ты исчезла, я не следил. Я ведь понятия не имел, куда этот сумасшедший увез тебя.

Взгляд ее медленно скользил по комнате, ни на чем не задерживаясь. Камин примыкал к восточной стене, и над ним висел ничем особенно не примечательный пейзаж. Довольно заурядная вещица, совершенно не вяжущаяся с великолепной обстановкой гостиной. И в этой картине вдруг она увидела свое отношение к двум мужчинам. Как бы ни уверяли ее в обратном, ни Малкольм, ни этот жалкий пейзаж не имеют к ней никакого отношения. Ей нужен Эштон!

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Мягкие, цвета фуксии лучи занимающейся на востоке зари мимолетно коснулись набегающей волны, пробили белые, пенистые бурунчики и раскрыли сердце Леноры навстречу красоте утра. Медленно откинув на спину волосы, она вышла на веранду. Слуги возились в кухне, готовя завтрак. Весь дом был погружен в тишину, только из комнаты Роберта доносился приглушенный храп. Он для нее оставался Робертом или мистером Сомертоном. Отцом или каким-нибудь ласкательным именем Ленора назвать его не могла — ведь она его совершенно не помнила, и он был для нее чужим человеком. Просто Робертом Сомертоном. Из того, что говорил ей Эштон, она знала, что отец ее — человек трудный, но пристрастия к выпивке она, признаться, не ожидала. Каждое утро он начинал с кофе с коньяком, а уж потом пил, что попадется под руку.

С океана подул ветерок, и светлый халат плотно облепил ее. Ленора глубоко вдохнула, наслаждаясь свежестью утреннего воздуха. Хоть прошла всего лишь неделя, ей казалось, что вечность миновала с тех пор, как она оставила Бель Шен и приехала в этот дом. Несколько дней она провела в кровати, в полубессознательном состоянии. Затем, когда лихорадка прошла, она смогла передвигаться по дому и знакомиться с ним, его обитателями, прилегающими местами. Вскоре она поняла, что когда-то любила этот дом и ей здесь было хорошо. Она знала здесь каждый уголок, каждую складку на шторе, каждую раму, каждое дерево. Сейчас вокруг было зелено, но она знала эти деревья и в их осенней прекрасной желтизне, и в унылой зимней наготе. Она наслаждалась звуком набегающих на берег волн и видом чаек, пикирующих на отмели и клюющих что-то, видимое только им. Она смотрела, как на горизонте возникают маленькие точки. Приближаясь к берегу, они превращались в большие корабли с надувшимися и сверкающими на солнце парусами. При их приближении она почти физически ощущала, как колеблется под ногами палуба и ветер развевает волосы. Ощущала она, хоть и безрадостно, мужскую грудь, прижавшуюся к ее спине, и сильные, загорелые руки, обнимающие ее.

Порывисто вздохнув, Ленора повернулась и вошла в комнату. В последнее время она, кажется, вся погрузилась в сновидения. Только никак не могла понять, кто же стоял за каждым произнесенным словом, за каждой мелькнувшей мыслью. И в сердце ее был непокой.

Она возвратилась к маленькому письменному столику и, взяв перо в руки, попыталась написать письмо Эштону, чтобы объяснить положение, в котором оказалась. Хорошо бы написать его с такой неотразимой логикой, чтобы все ее проблемы решились до того, как она погибнет под их тяжестью. Ленора старалась изо всех сил, но ясные, точные фразы даже не приходили в голову, не говоря уж о том, чтобы лечь на бумагу.

Печально покачав головой, Ленора откинулась на стуле и попыталась сосредоточиться. Как капризные дети, мысли ее разбегались в стороны, никак не желая идти в нужном направлении. Она рассеянно подняла перо и повертела его в пальцах, любуясь игрой света на жемчужно-белой поверхности. В памяти ее соткалось волевое, привлекательное лицо. На нем играла загадочная улыбка, оно склонялось ниже и ниже, раскрытые губы тянулись к ее губам.

— Эштон! — С губ со вздохом сорвалось это имя, и мысли ее заметались в растерянности. Она почти ощущала прикосновение его горячей руки. Вот она скользнула под рубашку, остановилась на груди, пальцы ласкают затвердевший сосок...

Едва не застонав, она отбросила перо и принялась мерить шагами комнату. Щеки ее горели, сердце бешено колотилось. Стоит ей на секунду отвлечься, как воображение увлекает ее Бог весть куда, и ей начинает казаться, что за стеной памяти притаилась своенравная Лирин, только и ждущая момента, чтобы выйти и заявить права на ее душу и тело.

Увидев свое отражение в большом угловом зеркале, Ленора остановилась и вгляделась в него. Если ей так не хватает Эштона, как же она может быть женой Малкольма? Ему не удалось найти другого пристанища; и это стало для Леноры предметом постоянных тревог. Сознание того, что его комната находится прямо под ее, заставляло Ленору запирать двери в холл и в ее комнату. От этого становилось страшно душно, но открыть двери она не решалась, боясь худшего, чем духота.

Даже сейчас она не знала, где Малкольм, ибо он перемещался как бестелесный призрак. Он мог, например, ходить по комнате так, что она и не догадывалась о его присутствии. Иногда она оборачивалась и с ужасом обнаруживала, что он безотрывно смотрит на нее. В такие моменты Ленора хорошо понимала, как чувствует себя крохотная мышь под застывшим взглядом хитрой и голодной кошки. Глазами он мгновенно раздевал ее, а медленная, самоуверенная улыбка намекала на другие действия, о которых в обществе не говорят. Он любил демонстрировать свою мужественность, видимо, полагая, что этим может заманить ее к себе в постель. Брюки на нем сидели теснее, чем на Эштоне, наверняка для того, чтобы подчеркнуть мощные ягодицы и бедра. По тому, как обтягивали они его, Ленора могла предположить, что под ними ничего не было, и ясно, что делал он это нарочно. Такая демонстрация только усугубляла ее осторожность и заставляла баррикадировать спальню стульями на случай, если он вдруг решит ворваться. Она знала, что настанет момент и ей придется уступить этому самодовольному петуху, но пока лучше сохранять такие отношения, какие есть, по крайней мере, до тех пор, пока она не найдет способ забыть Эштона.

Она начала понимать, что в каждом мужчине есть нечто невообразимое, напоминающее другого мужчину, но она не могла пока определить, где таится загадка — в физическом облике, в манере поведения, в личности?.. Эштон был чувственным и страстным мужчиной, но более утонченным, чем Малкольм. Может, это объяснялось его возрастом, но одним лишь намеком на улыбку, одним лишь взглядом из-под своих чудесных бровей он умел заставить почувствовать свою мужскую силу. И в то же время в нем было какое-то мальчишеское очарование. Аристократические черты и благородные манеры делали его, конечно, более привлекательным и красивым, чем Малкольм.

Тот, впрочем, тоже не был лишен обаяния. Черты лица у него были правильные, и порой Леноре казалось, что он чем-то напоминает Эштона. Однако, вглядываясь внимательнее в его широкие скулы и полные чувственные губы, она не могла объяснить себе, откуда бралась эта иллюзия сходства. У нее не было сомнений, что при виде его у многих женщин возникают грешные мысли. На это, собственно, и рассчитана вся его петушиная манера. Была в нем и жесткость, которая проскальзывала, когда отец напивался, или слишком разглагольствовал, или сыпал цитатами из Шекспира. Не то чтобы он демонстрировал свой нрав — просто взгляд становился жестче, и губы сжимались. Его можно было понять — Роберт и святого мог бы порой ввести в искушение. Ленора тоже иногда готова была потерять терпение. Когда старик начинал поносить Эштона, ей хотелось отбросить всякие приличия и так отбрить его, чтобы он надолго запомнил. Если ему кажется, что он настолько безгрешен, что может так отзываться об Уингейте, пусть лучше на себя посмотрит.

Громкий цокот копыт оборвал течение мыслей Леноры. Она подбежала к застекленным дверям как раз вовремя, чтобы увидеть, как на подъездную дорожку на полной скорости влетает экипаж и резко останавливается у подъезда. Она знала привычку Малкольма лихачить — только он заставлял кучеров гнать с такой скоростью. На ней он был, казалось, помешан — чем быстрее, тем лучше.

Его возвращение в столь ранний час могло означать лишь, что ночь он провел где-то не дома, и, хотя Леноре это было все равно, любопытно все же, где ему удалось наконец отыскать жилище и с кем он провел ночь. Он уехал накануне, вскоре после отца. Гораздо позже Ленора услышала, как отец неверными шагами идет к себе в комнату. Как Роберт добирался до дома, не известно, ибо ландо у него не было — на нем вернулся Малкольм.

Она услышала, как Малкольм поднялся на крыльцо, грохнул изо всех сил дверью, так что задребезжали окна во всем доме, и бегом поднялся по ступенькам. «Что могло его так вывести из себя?» — обеспокоенно подумала Ленора, слыша, как он входит в холл. К немалому ее удивлению, шаги замерли у комнаты напротив, и, даже не постучав, не спросив разрешения войти, Малкольм распахнул двери и влетел в комнату Сомертона. Если того не разбудило вторжение, то уж от крика Малкольма проснулся бы и мертвый. Голоса теперь звучали попеременно и несколько приглушенно, лишь порой прерываясь гневными восклицаниями Малкольма. Где-то в самой глубине Ленора чувствовала, что в прежние времена отец никогда бы не позволил так с собой разговаривать, что бы ни было тому причиной. Ее поразило, что сейчас он никак не реагирует на такое бесцеремонное обращение и не берет разговор в свои руки. Ее же такое обращение со старым человеком возмутило. И если он сам терпит его, она не намерена. Наглухо застегнув халат, она вышла из комнаты и пересекла холл. На ее стук дверь распахнулась, и она столкнулась лицом к лицу с Малкольмом. Глаза у того горели. Ясно было, что он вне себя, но, увидев Ленору, Малкольм постарался взять себя в руки. На какой-то момент взгляд его задержался на мягком изгибе ее тела, который никакой халат скрыть не мог. Затем он отступил.

— Входи, дорогая, — улыбнулся Малкольм. — Мы тут немного поспорили с твоим отцом.

— Так я и поняла, — сухо ответила она, входя в комнату.

Малкольм почувствовал ее недовольство и вопросительно поднял брови.

— Пожалуй, следует все объяснить тебе. Прошлой ночью отец отправился по местным тавернам и забыл, где велел кучеру ждать себя. Я не только проболтался всю ночь в поисках, но и наслушался всяких сплетен, которые этот хвастун навлек на нас.

Ленора посмотрела на кровать. Вид у Роберта был довольно жалкий. Плечи опущены, голова поникла. Понять такое поведение она не могла. Скорее можно было ожидать, что он вышвырнет Малкольма из комнаты за такие оскорбления. Чем они вызваны, сказать трудно, но ясно одно: пусть этот человек последнее время немало раздражает ее, это все же ее отец, и Ленора почувствовала, что должна стать на его защиту, как встала бы она на сторону любого из своих близких.

— Я была бы весьма признательна, Малкольм, если бы вы вспомнили, что это мой отец. Это мой дом, и, пока мне не удастся восстановить в памяти свое замужество, вы здесь всего лишь гость. Сейчас меня не интересуют те сплетни, о которых вы говорите. Еще раз прошу выказывать должное уважение этому человеку или хотя бы вести себя более пристойно. В противном случае вам придется покинуть этот дом.

Он собирался было резко возразить, но тут же подавил этот порыв и натянуто улыбнулся.

— Извини, дорогая. Впредь я постараюсь, чтобы такое не повторялось. Я ведь только забочусь о нашей репутации здесь, в Билокси. А твой отец может бросить на нее тень.

Ленора улыбнулась не менее натянуто и, ощутив прилив жалости к отцу, сочувственно посмотрела на него. Смущенный, казалось, ее поддержкой, он бросил на нее грустный взгляд. Веки у него покраснели, под глазами набухли мешки. Щеки покрывала давно не бритая щетина, двойной подбородок закрывал часть шеи, рубашка была испачкана и измята, словно он не снимал ее на ночь. Понемногу придя в себя, он попытался разгладить складки на жилете и бросил отчаянный взгляд на сосуд с крепкой, янтарного цвета жидкостью. Для него она была источником радости и эликсиром жизни.

— Я... как бы сказать... — Он облизал пересохшие, потрескавшиеся губы и, откашлявшись, сказал: — Я никому не хотел причинять неприятностей и могу понять, почему Малкольм так разозлился. Будь с ним подобрее, девочка. Это все я виноват. Нельзя так забываться...

Она посмотрела на Малкольма и, увидев на его лице довольную улыбку, испытала сильнейшее желание стереть ее каким-нибудь едким замечанием. Она терпеть не могла его высокомерия и еще больше — того сладострастия, которое появлялось у него в глазах, когда он заглядывал в разрез ее платья. Увидел он там что-нибудь, что могло вызвать этот чувственный блеск, или нет — кто знает, но, так или иначе, это дало ей повод оставить мужчин наедине друг с другом. К немалому ее испугу буквально через несколько минут у нее в комнате появился Малкольм с небольшим чемоданом в руке. С ним пришел и отец. Сомертон шаркающей походкой подошел к письменному столу, у которого она присела. Увидев ее вопросительный взгляд и нахмуренные брови, Сомертон неловко сплел пальцы и попытался объяснить цель их прихода:

— Я, видишь ли... Малкольм... Малкольм хочет с тобой кое о чем поговорить, дорогая. — Он с трудом глотнул, шаря взглядом по комнате в поисках виски.

Ленора указала пером в сторону умывальника.

— Если хотите попить, там есть кувшин с холодной водой.

Наливая воду, Сомертон изо всех сил старался унять дрожь в руках, и все же носик кувшина застучал о край стакана. Сомертону, не привыкшему к вкусу чистой воды, не удалось подавить гримасу отвращения. Подняв глаза, он встретился с презрительной усмешкой Малкольма. Его багровые щеки потемнели, и он неловко поставил стакан на умывальник.

Малкольм подошел к письменному столу, и выражение брезгливости сменилось у него приветливой улыбкой. Он наклонился к Леноре для поцелуя, но та отвернулась, и поцелуй пришелся в щеку. Увидев, что Ленора поднялась и направилась к противоположному концу стола, Малкольм удивленно поднял брови.

— Вы хотели о чем-то поговорить со мной, — напомнила Ленора.

Малкольм поставил чемодан на стол и вынул пачку каких-то бумаг.

— Сегодня утром я в городе встречался с нашими адвокатами, и они сказали мне, что ты должна подписать эти документы.

Ленора небрежно указала на стол.

— Оставьте их здесь, попозже я посмотрю.

Малкольм замешкался и кашлянул. Ленора удивленно посмотрела на него.

— Что-нибудь не так?

— Да нет, просто юристы хотели, чтобы все было готово к полудню. Твой отец уже все прочитал, у него возражений нет. Да тут ничего существенного, так, кое-какие мелочи надо в порядок привести.

— Если такая спешка, я могу посмотреть эти бумаги прямо сейчас, и вы сразу же возьмете их. Много времени это не займет. — Ленора протянула руку, но Малкольм нахмурился.

— В общем-то, — он положил документы назад в чемоданчик, — я вернулся, чтобы твой отец подписал их. Нам обоим не хотелось оставлять тебя одну со слугами, и мы решили, что твоя подпись избавит нас от необходимости ехать куда-то. — Он решительно захлопнул чемоданчик.

Роберт повернулся к молодым людям спиной и вышел на веранду. Прямо в глаза ему ударило солнце, и он зажмурился. Передвинувшись под навес, он прислонился к стене. Взгляд его лениво скользил по сверкающей глади воды, и тут что-то неожиданно привлекло его внимание.

— Эй, что это там?

Малкольм очень сомневался, что Роберт способен рассмотреть что-нибудь в таком состоянии. С чемоданом под мышкой он вышел на веранду и обратился к Сомертону:

— Ну ладно, Роберт, если хотите ехать, вам надо переодеться, да поскорее... — Он взглянул в направлении, куда безотрывно смотрел Роберт, отшвырнул сигару и подбежал к краю балюстрады.

— Проклятье!

Дивясь, что это за муха обоих укусила, Ленора присоединилась к мужчинам и посмотрела вдаль. Из высокой двойной трубы, укрепленной на черно-бело-золотистой опоре, поднималась в небо струйка черного дыма. Речной пароход боролся с сильным волнением, но тут же, на глазах Леноры, бросили два якоря — один с носа, другой с кормы, и он остановился в семистах футах от берега, точно напротив дома.

«Русалка»! — Она произнесла это слово, но про себя. Ей не было нужды читать выведенное на борту название, чтобы узнать огромный светлый корпус, окаймленный черной и золотой полосами. На перила нижней палубы был натянут брезент, чтобы вода не заливалась через борт.

Гребное колесо застыло, и пароход мягко покачивался на якорных цепях. В проеме рубки появилась высокая фигура. Двинувшись к борту, человек остановился и, положив руки на бедра, посмотрел в сторону дома. У Леноры обмякло все тело, ноги ослабели и задрожали. Она узнала эту позу. На ней так часто останавливался ее восхищенный взгляд — взгляд влюбленной женщины. Сердце часто забилось в груди, и ей пришлось перевести дыхание — воздух вдруг показался слишком густым, чтобы дышать спокойно.

— Это он! — Малкольм злобно оскалился. — Этот подлец Уингейт! — Он бросил уничтожающий взгляд на Роберта, который только неловко пожал плечами, затем на Ленору. — Ты знала об этом? Ты посылала за ним? — Голос его прерывался от ревнивой ярости.

Тут взгляд Малкольма упал на маленький столик, где стояли заточенные перья и лежала стопа бумаги.

— Ты писала ему! — угрожающе воскликнул он. — Ты сообщила ему, где мы!

— Нет! — Ленора покачала головой, страшась выдать свои чувства. Радость! Возбуждение! Довольство! Все это слилось воедино, и Ленора едва сдерживала себя. Эштон поблизости! Совсем рядом! Она повторяла это про себя вновь и вновь. Он приехал с гордо поднятой головой, он всем дал знать, что она ему нужна и что так просто он от нее не откажется.

— Но как же он сумел?.. — Малкольм оборвал фразу, задумавшись, затем пристально взглянул на Ленору. — Он что, знал, что у тебя дом в Билокси?

Ленора пожала плечами и невинно развела руками, как бы показывая, что она тут ни при чем.

— Мне не было нужды ничего говорить ему. Он все и так знал.

— Мне следовало бы догадаться, что нам от него не скрыться, — пробормотал Малкольм. — И точно, этот негодяй разыскал нас, как собака, которая идет по следу. — Он затряс головой, словно разъяренный бык. — Я знаю, зачем он здесь. Хочет снова увезти тебя. — Угрожающе вытянув руку в сторону судна, он заявил громким голосом: — Но он здесь не задержится! Уж об этом я позабочусь! Шериф заставит его убраться!

Роберт осторожно опустился в кресло и заметил:

— Вряд ли ты что-нибудь сможешь сделать, Малкольм. Этот человек обладает своим правом. Земля и дом наши, и, если он появится здесь, мы можем схватить его, но океан принадлежит каждому, кто отважится выйти в него.

Обозленный Малкольм быстро вышел с веранды, но тут же вернулся с двустволкой в руках.

— Пусть только попробует пристать к берегу. Он и шагу не успеет сделать, как я его пристрелю.

При этих словах радостное настроение у Леноры как рукой сняло. Бог знает, куда может завести этого человека ярость. На то, что гнев его уляжется до встречи с Эштоном, надежды мало. Надо как-то предупредить Эштона, чтобы не подходил близко к берегу, но как?

— Чего никогда не знаешь с огнестрельным оружием, — негромко сказал Сомертон, — так это — как им владеет другой. Мне приходилось слышать, что Уингейт в этом деле не новичок. Если это действительно так, будь осторожен.

Ленора удивленно посмотрела на отца, вспоминая, как он расписывал в Бель Шен мастерство Малкольма в стрельбе. Теперь он, наоборот, предупреждает его, чтобы не слишком зарывался. Что за игру он ведет?

— Может, он и хорош в этом деле, — усмехнулся Малкольм, — но недостаточно. — Он самодовольно погладил ствол ружья. — Есть только один способ, каким Уингейт может избежать встречи со мной: повернуться и уйти в Новый Орлеан.

— Ты что, все время собираешься следить за кораблем? — удивленно спросил Сомертон.

Обернувшись, Малкольм сердито посмотрел на него.

— Нет, папа, вы будете помогать мне.

Брови Сомертона удивленно взлетели вверх и хмуро сошлись над переносицей.

— Помогу наблюдать, но даже и не прикоснусь к этой штуке. Я даже не знаю, как с ней обращаться.

— А это вам и не понадобится, — любезно улыбнулся Малкольм. — Это удовольствие я оставлю для себя.

Ленора неожиданно почувствовала странную слабость. Внутри все похолодело. Что-то здесь было не так, только она не могла сказать что. Все дело, наверное, в Эштоне, в ее любви к нему. Она робко спросила:

— Но ведь вы не убьете его, правда?

Малкольм ответил холодно и решительно:

— Это будет не убийство, дорогая. У меня есть право на защиту, ведь все поймут, что этому человеку здесь нужно. Он здесь, чтобы отнять тебя у меня.

— Может, вы позволите мне поговорить с ним? — мирно предложила Ленора. — Я уверена, что он уйдет, если я скажу ему, что нахожусь здесь по собственной доброй воле.

Малкольм дернул головой и коротко засмеялся.

— Мне приходилось слышать о вашем драгоценном мистере Уингейте. Если ему по-настоящему чего-то захочется, ничто не остановит его.

Малкольм прошелся по балюстраде, не отрывая от корабля глаз.

— Этот парень обнаглел. Бросил якорь как раз напротив, чтобы шпионить за нами. — Все больше распаляясь, Малкольм выкинул руку в сторону судна. — Глядите! Он прилаживает подзорную трубу!

Сомертон прищурил покрасневшие глаза, стараясь разглядеть человека, который стал причиной всей этой суматохи.

На солнце сверкнул длинный медный цилиндр. Эштон поднял его к глазам.

— И правда, — подал голос Сомертон.

Ленора с трудом заставила себя отвернуться от высокой фигуры вдали. Она почти физически ощущала немигающий взгляд Эштона, направленный на нее сквозь окуляр. Щеки у нее разгорелись, и это не имело ничего общего с утренней жарой.

— Мне бы сейчас с десяток орудий, — прошипел Малкольм, — я бы разнес эту коробку вместе с ее хозяином на куски.

Ленора сделала еще одну отчаянную попытку.

— Можно мне послать ему письмо?

— Нет! — прорычал Малкольм. — Пусть болтается там, пока я найду способ достать его, а уж затем я позабочусь, чтобы он нас больше не донимал. Вскоре ему предстоит узнать, кто из нас главный.

Радость ее была поистине безгранична. Волна счастья вновь накатилась на Ленору, когда мужчины вышли и оставили ее одну. От мысли, что Эштон не забыл ее, нашел, кружилась голова, на какое-то время она даже забыла об угрозах Малкольма и отдалась целиком ощущению близости Эштона. Ей пришлось прикрыть рот рукой, чтобы удержаться от радостного смеха. По комнате, готовя ей ванну, сновала Мейган, и было бы глупо возбуждать подозрения женщины, доверять которой нет оснований. И все же трудно было удержать в себе чувства, особенно когда на тебя бросают любопытные взгляды, словно чуя, что происходит что-то необычное. Наконец любопытство победило.

— У вас все в порядке, мэм, вам ничего не надо? — спросила Мейган.

Ленора энергично кивнула и, положив руки на колени, постаралась скрыть торжествующую улыбку.

— Нет, спасибо. — Чтобы не рассмеяться, она откашлялась. - А почему вы спрашиваете?

Мейган поджала губы и внимательно посмотрела на хозяйку. В последние недели она часто исподтишка наблюдала за Ленорой и видела с грустью, что та уходит в себя, лишь по необходимости находясь в обществе мужчин; оставшись одна в своей комнате, хандрит и часто задумчиво смотрит вдаль, в сторону моря, словно ждет кого-то. А сейчас зеленые глаза светятся жизнью, и в первый раз, как она оказалась здесь, Ленора выглядит по-настоящему жизнерадостной.

Мужчины разговаривали так громко, что голоса их не могли не донестись с веранды в дом, и Мейган все слышала. Речь шла о том, что человек, который приплыл на пароходе, хочет забрать хозяйку, и, судя по тому, как она выглядит, силу ему, решила Мейган, применять не придется.

— Вам не следует меня бояться, мэм, — сказала Мейган. — Мистеру Синклеру я ничем не обязана, если это вас беспокоит.

Ленора посмотрела на служанку, пораженная ее проницательностью, но почла за благо укрыться за маской простодушия, все еще опасаясь выдать себя.

— О чем это вы, Мейган?

Та сложила руки на фартуке и кивнула в сторону корабля.

— Я знаю, что за вами приехали, и, судя по тому, как вы выглядите, это вас не огорчает.

У Леноры расширились глаза. Она соскочила с кровати и, кинувшись к Мейган, схватила ее за руки.

— Нельзя никому говорить, что я рада его приезду. Никому! А в особенности мистеру Синклеру и моему отцу. Пожалуйста! Они оба ненавидят мистера Уингейта, и я даже не знаю, на что они способны.

— Да не волнуйтесь вы, мэм, — покачала головой Мейган. — Когда-то я и сама была влюблена и знаю, каково это.

Ленора все еще сохраняла осторожность.

— А что вы вообще обо мне знаете?

Пожав плечами, служанка ответила:

— Ну, я слышала, что вокруг говорят. Что вы потеряли память и вроде думаете, что были замужем за другим. — Она замолчала, и тут вдруг до нее дошло. Она пристально посмотрела на хозяйку, встретив в ответ неуверенный взгляд. — Стало быть, это он? Я хочу сказать, вы считаете мистера Уингейта своим мужем?

Ленора отвела глаза и, не видя причин лгать, коли ее так хорошо понимают, ответила:

— Да, это он, и я люблю его, но я изо всех сил стараюсь, чтобы...

— Да, трудно вам, мэм. Это я понимаю.

Ленора медленно кивнула. Перестать думать об Эштоне было действительно трудно, если вообще возможно.


Маленькие настольные часы тихо пробили два, и им сразу же ответили, нарушив тишину дома, большие часы в холле. Ленора не остановилась, продолжая сооружать из подушек подобие человеческой фигуры. Немного позже она отступила на шаг и посмотрела, что вышло. Через окна в комнату лилась серебристая струя лунного света. Кровать была достаточно освещена, так что каждому, кто войдет сюда, будет все видно. При беглом взгляде всякий решит, что она спит, и у нее будет достаточно времени незаметно выйти из дома и дать Эштону знать, чтобы он не высаживался на берег. За обедом Малкольм продолжал сыпать угрозами в его адрес, и Ленора, всерьез обеспокоившись, твердо решила, что Эштона надо предупредить. Мальчишка-истопник оставил после рыбалки лодку у самого берега, так что ей будет на чем добраться до «Русалки». По ее просьбе Мейган принесла одежду этого паренька, но зачем она ей нужна, Ленора говорить не стала, решив, что так будет спокойнее.

Она собрала свои мягкие волнистые волосы в узел и надела шапочку. Оглядев себя в зеркале, недовольно наморщила нос. Благородной даме такое одеяние явно не к лицу. На рубашке пуговиц вообще нет, так что пришлось завязать ее на поясе, чтобы не распахивалась. Брюки более или менее подходили, однако от частой носки они изрядно прохудились. Закрепить их, кроме как веревкой, было нечем, и Ленора как можно туже затянула ее на поясе. В общем вид у нее получился довольно вызывающий, и, встреть ее кто-нибудь, можно было подумать, что она сама нарывается на неприятности. Для безопасности она надела еще старую холщовую куртку.

Перед тем как выйти из дома, она остановилась у двери и прижала ухо к стене. Судя по громкому храпу, доносившемуся из комнаты отца, можно было понять, что он уступил настояниям Малкольма и остался на эту ночь дома. Таким образом, оставался только Малкольм, но его-то как раз она больше всего и боялась. Его не проведешь никакими отговорками. Если он ее застанет, сразу поймет, куда она собралась.

Прихватив пару сандалет на ремешках, Ленора выскользнула на веранду и остановилась в темноте, чутко прислушиваясь. Никого не было видно, и она начала осторожно, ступенька за ступенькой, спускаться по лестнице. Нижняя ступенька мягко скрипнула под ее тяжестью, и Ленора замерла, затаив дыхание, ожидая резкого оклика. Но ничего не произошло. Взяв себя в руки, она выбежала на крыльцо и ступила на землю. Здесь она на секунду остановилась, натянула сандалеты и быстро пересекла лужайку. Лодка была привязана у самого берега. Ленора вставила весла в уключины и с силой оттолкнулась, направляя тяжелую посудину поперек мягко набегающей волны.

На палубе горело несколько огней. Из каюты Эштона струился слабый свет. Ориентируясь на эти маяки и время от времени оборачиваясь, чтобы не сбиться с пути, Ленора пустилась в путь.

Скоро стало ясно, что она не рассчитала расстояния между берегом и кораблем. Руки у нее дрожали, все тело ныло с непривычки, когда наконец она достигла цели. Ленора бросила весла и, оставив лодку покачиваться у борта корабля, без сил опустила руки. Дрожь не проходила, и теперь она могла рассчитывать только на силу духа. Черпая из этого источника, Ленора быстро обежала глазами корабль и выбрала для подъема затемненное место рядом с колесом на тот случай, если Роберту или Малкольму придет в голову следить за кораблем. Уцепившись за фалинь, она начала медленно подтягиваться и добралась до обшивных досок, которые предохраняли от волн нижнюю палубу. Справившись с подъемом, Ленора привязала конец веревки к банке и, обессиленная, прислонилась к перилам.

Света поблизости не было и заметить чье-либо приближение трудно, так что нельзя сказать, когда именно она ощутила, что рядом кто-то есть. Она с придушенным криком рванулась в сторону, стараясь вырваться из схвативших ее рук. Одна уцепилась за колено, другая — за воротник болтавшейся на ней куртки. От страха Ленора даже не сообразила сказать, что ей здесь нужно, а просто изо всех сил старалась освободиться от цепкой хватки. Словно угорь, она выскользнула из куртки, оставив ее в руках у нападавшего. Зато в ногу ей вцепились еще сильнее, и она с гримасой боли повалилась на палубу, чувствуя, как свободная рука невидимого в темноте мужчины хватает ее за рубашку. Узел развязался, и Ленора задрожала от страха. С громким треском рубашка разорвалась. Приглушенно вскрикнув, Ленора свернулась калачиком, прикрывая руками наготу и все еще стараясь вырваться, не погубив свое женское достоинство. Мужчина выругался и снова схватил ее, на сей раз за руку и за пояс. Рывком он поднял ее на ноги, едва не вышибив из нее весь дух, и резко встряхнул.

— Что тебе здесь надо, мальчишка? — пророкотал он ей прямо в ухо.

— Эштон!

У Леноры вырвался вздох облегчения. Она узнала этот низкий голос. Никогда еще на своей короткой памяти не слышала она такого прекрасного голоса.

— Что за... — Хватка мгновенно ослабла. — Лирин?!

Эштон не мог сказать, каким образом мечты его воплотились в действительность, и, успев заметить, во что она одета, а вернее, не одета, понял, что надо было торопиться.

— Что бы ни привело тебя сюда, дорогая, я безмерно счастлив, — хрипло прошептал он. — Но сейчас пошли ко мне в каюту. Надо торопиться, а то в любой момент может появиться вахтенный с ночным обходом.

Сообразив, в каком она виде, Лирин встрепенулась и, поспешая к каюте, спросила:

— Моя рубашка?..

Эштон на секунду остановился, подобрал одежду и последовал за ней. У двери в каюту Лирин остановилась и стала нашаривать ручку. Эштон вытянул руку, чтобы самому открыть дверь, а Ленора закрыла глаза и, стараясь сдержаться, задрожала, чувствуя, как его поросшая волосами грудь прижимается к ее обнаженной спине. На Эштона это прикосновение произвело то же впечатление. Горячая волна крови обдала его, и, не успев еще открыть дверь, он разжал пальцы, и одежда Леноры полетела на пол. При свете лампы ее бледные плечи золотисто мерцали. У Эштона закружилась голова. Его руки обвились вокруг нее, привлекая к себе и жадно шаря по всему телу. У Леноры вырвался приглушенный стон. Сорочка слетела на пол. Она откинула голову ему на плечо, и копна волос, вырвавшись на волю, рассыпалась, источая пряный запах духов. Прохудившиеся брюки слабо защищали ее от жара его тела, а равно и от руки, скользнувшей внутрь. Она пришла сюда не за этим, но каждая частица ее тела взывала: «Возьми меня, сделай своей!» Невозможно было и помыслить о том, чтобы оттолкнуть его.

— Мы не должны, — слабо, едва слышно прошептала она. — Эштон, пожалуйста, сейчас нельзя.

— Нет, мы должны, — выдохнул он ей прямо в ухо, покрывая ее шею страстными поцелуями. Снова быть рядом с ней — ничего другого ему не нужно. — Мы должны...

Он наклонился и поднял ее на руки. В два шага он оказался у кровати, у входа в те самые небеса, где в былые времена они испытывали полное блаженство. Он положил ее, лаская и одновременно сжигая пламенным взглядом; мгновение — и он лег рядом с ней и снова прижал к себе. Ленора положила руку на его обнаженную грудь и отвернулась, стремясь избежать его бурных поцелуев, пока они окончательно не свели ее с ума.

— Я пришла сюда, чтобы предупредить тебя, Эштон. — В голосе ее звучало отчаяние. — Малкольм постарается убить тебя, если ты только сойдешь на берег. Тебе надо уходить.

Эштон поднял голову и окинул ее жадным взглядом. Порой любовь налетает и стихает, как порыв ветра, дующего с моря; а бывает, любовь подобна бесконечности, которую не победят ни расстояния, ни годы, ни беды. Для Эштона это были не просто три года, эта женщина вошла в самую глубину его жизни. В записке, которую она оставила, говорилось, что она другая и что ей нужно уехать, но как согласиться с этим, если она взяла с собой его сердце?

— Забудь о Малкольме и обо всем, что он говорил. Останься со мной, Лирин, и тогда я уеду. Если нужно, я на край земли тебя увезу.

Слезы потекли у нее по щекам.

— О, Эштон, разве ты не понимаешь? Ведь тебе не я нужна — она.

— Мне нужна ты!

— Но ведь я другая, не та, о которой ты думаешь. Я не Лирин, я Ленора.

— Твоя память, — начал он неуверенно, почти с испугом, — она что, вернулась?

— Нет. — Ленора отвернулась, не выдерживая его взгляда. — Но это не может быть иначе. Я Ленора. Ведь так говорит мой отец.

— Не забывай, твой отец ненавидел меня. У него есть причины разлучить нас.

— На это он не пойдет, — запротестовала она.

Эштон тяжело вздохнул.

— Ну что ж, если ты так настаиваешь, я буду звать тебя Ленорой. Но это ничего не меняет. В моем сердце ты по-прежнему мне жена... ты по-прежнему часть меня самого.

— Тебе надо уехать, — настойчиво повторила она. — Иначе будет беда.

— Ты уедешь со мной? — так же настойчиво спросил он.

— Я не могу, Эштон. — Ее было едва слышно. - Я должна вернуться. Мне надо узнать правду.

— Тогда и я останусь... и буду бороться за тебя, до конца.

— Пожалуйста, ну, пожалуйста, Эштон, — устало проговорила она. - Я ведь не вынесу, если что-нибудь с тобой случится.

— Я не могу вернуться. Я должен остаться.

Она безнадежно покачала головой.

— Ты и впрямь такой упрямый, как о тебе говорят. Почему ты не хочешь примириться с неизбежным?

— С неизбежным? — Он перевернулся на спину и хрипло засмеялся, глядя на низкий потолок. — Три года мне не было покоя, но я не нашел женщины, которая смогла бы занять твое место. Я ведь мужчина, мне тяжело было вести холостяцкий образ жизни. Все во мне горело, но я так и не мог ничего с собой поделать. Считай, что я одержим бесами. Считай меня сумасшедшим. Считай, что я полностью и безнадежно влюблен в мечту, осуществить которую можешь только ты. — Повернув голову, лежавшую на подушке, он посмотрел на нее. — Я знаю, каково это — жить без тебя, и больше не хочу. Я приехал сюда бороться, дорогая, и от своего не отступлюсь.

Ленора приподнялась на локте и положила голову ему на грудь. Она даже не пыталась прикрыться, прижавшись обнаженной грудью к его сильному телу. Глаза ее светились любовью и ласкали его лицо, губы изгибались в задумчивой улыбке.

— Мы с тобою похожи друг на друга. Двое, как один. Хотим недостижимого. Я должна возвращаться, а ты не хочешь уезжать. Но как бы я хотела убедить тебя, что так надо.

Она немного поколебалась, а затем, как бы стыдясь того, что сейчас скажет, продолжила, избегая его взгляда:

— Если я сейчас, представив себе на минуту, что я все же твоя жена, отдамся тебе, ты уедешь, пока не случилась беда?

Эштон приподнял ее и положил на себя. Казалось, в том, что он готов принять ее предложение, сомнений быть не может, и все же он покачал головой.

— Нет, дорогая, такого договора я подписать не могу, хоть он и удовлетворит мое сиюминутное желание. Я слишком люблю тебя, чтобы принять этот жест расставания. Мне ты нужна навсегда, на меньшее я не соглашусь.

Она тяжело вздохнула.

— Тогда мне надо идти.

— Куда торопиться? Побудь со мной немного. Позволь мне любить тебя.

— Нельзя, Эштон. Теперь я принадлежу Малкольму.

Он хмуро сдвинул брови и отвернулся, терзаемый ревностью. Челюсти его сомкнулись, и лишь с трудом подавил он искушение рассказать ей, как нашел ее драгоценное убежище. Переходя в Билокси из таверны в таверну, Эштон встретился не только с собутыльниками Роберта. Попадались ему и проститутки, иные из которых удовлетворяли желания Синклера.

— Мне не нравится то, что ты к нему возвращаешься.

— Это мой долг! — прошептала она. Слегка прикоснувшись к его губам, Ленора поднялась в постели. Отвечая улыбкой на его настойчивый взгляд, она накинула порванную рубашку и куртку, стянула волосы узлом.

— Я провожу тебя, — вздохнул он, поднимаясь вслед за ней.

Память об изнурительном плаванье все еще была свежа, и Леноре не хотелось спорить с ним.

— Но как же ты доберешься назад?

— Я прицеплю другую лодку и вернусь на ней. — Он потянулся за рубашкой и почувствовал, как она любовно поглаживает ему грудь. Мягкое прикосновение заставило его вздрогнуть. Он взглянул на нее, с трудом подавляя желание заключить ее в объятия, но все-таки удержался, ибо знал, что, уступи он своему порыву, — все кончено. Он только прошептал слова, бывшие у него на языке:

— Я люблю тебя.

— Я знаю, — тихо ответила она, — я тоже люблю тебя.

— Если бы я не думал, что потом ты меня возненавидишь, я бы удержал тебя здесь. Но это должен быть твой собственный выбор. А пока ты его не сделаешь, я буду поблизости, в любой момент готовый прийти к тебе на помощь. — Он вложил ей в ладонь небольшой пистолет. — Я показывал тебе, как им пользоваться. Выстрел я услышу. Только сохраняй осторожность, пока я не доберусь до дома.

Эштон довез ее до берега, и, поцеловав его на прощанье, Ленора неслышно прошла на верхнюю веранду. Облокотившись на балюстраду, она посмотрела, как он выгребает назад, а затем вернулась в комнату, подавив тяжелый вздох. Ей уже было одиноко.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Сдержанные рыдания и лучи утреннего солнца, пробивавшиеся сквозь шторы, прервали сон Леноры. То и другое беспокоило, от того и другого было трудно отделаться, как ни старалась Ленора вновь погрузиться в благотворный сон. Вернувшись с «Русалки», она сразу же предалась сладостным мечтаниям. Ей от души хотелось, чтобы и утром было то же самое, и пусть весь остальной мир катится к черту. Но это было невозможно. Хотя бы потому, что в комнате было много окон и широкие застекленные двери выходили на восток, открывая беспрепятственный доступ солнцу. Рассветные лучи обстреливали ее кровать, а подушка становилась свидетельницей ее сдавленных рыданий. Тут она поняла, что на крыльце кто-то есть и этот кто-то плачет.

Окончательно проснувшись, Ленора вскочила с постели, набросила на себя халат и кинулась к дверям. Она выбежала на веранду и, осмотревшись, заметила Мейган. Та стояла, прислонившись к балюстраде. Она смотрела в сторону моря, и ее сотрясали тяжелые рыдания. Ленора удивленно проследила за ее взглядом и увидела рядом с лодкой Малкольма и Роберта. Двое других мужчин заглядывали под холстину, натянутую между бортами. Откуда она взялась? Когда Эштон доставил ее сюда, ничего подобного не было. Что они там в лодке нашли, понять было трудно, и уж вовсе странным казалось поведение служанки.

— Мейган, что случилось? — Ленора мягко положила руку ей на плечо. — В чем дело?

Мейган изо всех сил пыталась ответить, но тщетно — по пухлым щекам катились крупные слезы, а от рыданий перехватывало дыхание.

— Мэри, мэм, — выговорила она наконец. — Парнишка-истопник собирался наловить к ужину рыбы и нашел ее в лодке мертвой. Она была совсем голая. Шериф говорит, что ее убили.

— Убили? — Ленора от ужаса слова не могла вымолвить. Мэри казалась такой милой и услужливой девушкой; трудно поверить, что она кому-то могла досадить. Чувствуя, как на глазах проступают слезы, Ленора с трудом заговорила: — Но ведь я сама в этой лодке добиралась до «Русалки». Около четырех утра мистер Уингейт привез меня назад.

— О, мэм, лучше не говорите этого шерифу. Мистер Синклер утверждает, что Мэри была убита кем-то из команды «Русалки», и, если выяснится, что мистер Уингейт был здесь, он непременно обвинит его.

— Но это же глупо! Я видела, как Эштон возвращался на корабль на другой лодке. Уж скорее я могла убить ее.

Мейган печально покачала головой.

— Ее изнасиловали, мэм.

— Изнасиловали? — с ужасом переспросила Ленора. — Но кто это мог сделать?

— Не знаю, мэм. Сама-то я крепко спала и, до тех пор пока мальчишка не перебудил своими криками весь дом, понятия не имела, что произошло. А вы, мэм? Вы видели кого-нибудь на берегу после того, как мистер Уингейт уехал?

— Нет, никого там не было, — ответила Ленора. Она не слышала ничего необычного, только из комнаты отца доносился приглушенный храп. Едва оказавшись в постели, она погрузилась в сладкую дремоту, и ничто не нарушало ее покоя. — И что же шериф собирается делать?

— Думаю, он допросит всех нас здесь в доме, а потом мистера Уингейта и его команду. За Мэри вроде ухаживал наш кучер, Генри, так что за него, наверное, особенно возьмутся. Но он на вид такой славный человек.

Нахлынули старые страшные воспоминания, и у Леноры подкосились ноги. Человека избивают кочергой — это было давно знакомо, но теперь перед глазами Леноры вдруг выросла на мгновенье одетая в черное фигура убийцы. Он все еще сжимает в руках смертоносное железо и замахивается на нее. Она вся покрылась холодным потом. Видение вскоре исчезло, но прошла целая минута, пока Ленора не стряхнула с себя страшное наваждение и вновь обрела способность здраво мыслить. Она несколько раз глубоко вздохнула, чтобы умерить сердцебиение, и заметила:

— Убийца не обязательно один из местных, Мейган. Если перед тем, как перейти сюда, Мэри работала в Билокси, это может быть кто угодно из городских.

Мейган стерла слезы со щек.

— Да нет, мэм, Мэри здесь мало кого знает, так что даже если она жила в городе, перед тем как ее наняли в этот дом, то очень недолгое время. Она вроде родилась в Натчезе или неподалеку.

— В Натчезе? — вскинулась Ленора. — Мистер Уингейт из этих краев. Может, он знает ее?

— Шериф наверняка спросит его об этом, мэм, так что давайте лучше подождем. — Служанка кивнула в сторону направляющихся к дому мужчин. — Ну вот, сейчас все и начнется.

Сообразив неожиданно, что она почти не одета, Ленора затянула на шее ворот халата...

— Мне надо привести себя в порядок.

— Я принесу вам воды, — с прерывистым вздохом сказала Мейган. — Займусь-ка лучше делами, а то только о Мэри и думаю.

Через полчаса Ленора была одета в бледно-голубое платье, а служанка расчесывала ее густые волосы. Ленора ждала, когда Малкольм расскажет ей о несчастье, так что ее не удивило, когда раздался легкий стук в дверь. Служанка впустила его, и, прошагав через комнату к туалетному столику, он небрежно прислонился к стене и жадно вглядывался в красивые черты той, что смотрелась в этот момент в зеркало в серебряной оправе. Вид у нее был печальный и задумчивый, и ему она казалась снежной королевой. Временами он испытывал сильное искушение разбить этот тонкий слой льда и подавить ее волю, но всякий раз удерживался, не уверенный в ее реакции. Но ничего, пройдет немного времени, и он сполна пожнет урожай своего терпения.

— Мейган, наверное, уже рассказала тебе про Мэри. — Он замолк на мгновенье, ожидая ответа, и продолжал: — Мы все просто в шоке. Сначала твое похищение, потом эта история. Не думаю, что тут есть какая-нибудь связь, но лучше, если ты не будешь в ближайшее время выходить одна. Особенно пока здесь этот корабль.

— Малкольм... — Ленора уперлась локтями в край туалетного столика и решилась: — Я знаю, что вам это не понравится, но сегодня ночью я была на «Русалке»...

— Что-о-о? — взревел Малкольм, испугав Мейган, которая даже уронила щетку для волос. — Ты отправилась туда за моей спиной? К этому негодяю! К убийце твоей сестры! Ты отдалась ему, а кто знает, может, это он сотворил такое с Мэри!

Ленора гневно вскочила на ноги. Она уже собиралась обрушиться на него, как заметила Мейган, которая оцепенела от страха. Ленора отослала ее из комнаты:

— Оставьте нас, Мейган. Мне надо кое о чем поговорить со... — тут она запнулась и неохотно закончила: — своим мужем.

Мейган заколебалась, не желая покидать хозяйку, но взмах тонкой руки не оставил ей выбора. Выйдя из комнаты, служанка закрыла за собой двери и, хоть не привыкла она подслушивать, решила побыть где-нибудь неподалеку, на случай если понадобится хозяйке. Хотя она никогда не была замужем, Мейган знала, как это бывает с мужчинами, особенно женатыми на таких красавицах, и боялась, что ссора ничего доброго хозяйке не принесет.

— Как вы смеете так говорить со мной при слугах?! — взорвалась Ленора. — К вашему сведению, никому я не отдавалась. Я отправилась на судно, чтобы попросить Эштона уйти. — Ленора так и кипела от возмущения. — С того самого момента, как я в этом доме, что вы, что отец, только и знаете, что поносить его. А ведь никто из вас даже не знаком толком с Эштоном.

— Ну да, ты-то его знаешь достаточно, — огрызнулся Малкольм. Он понятия не имел, что так влечет ее к этому человеку. Достаточно было того, что когда-то она его любила. В этом он был уверен, иначе она никогда бы не вышла за него. — Ты вот попрекаешь нас, а сама по-прежнему хочешь его. Попробуй сказать, что это не так!

У Леноры уже готовы были сорваться слова признания, но она вовремя прикусила язык. Да, я люблю его, хотелось сказать ей, но она знала, что это будет большой глупостью.

— Оказавшись в Бель Шен, я научилась уважать Эштона...

Малкольм грохнул кулаком по туалетному столику и закричал:

— А я говорю, что это больше, чем простое уважение!

Ленора надменно подняла подбородок.

— Я протестую против того, что вы навязываете мне то, что я и в мыслях не имела сказать, — заявила она. — После того несчастного случая память мою заперли в ящик, а ключа у меня нет. Вас я совсем не помню, но Эштон был добр ко мне, и, оставаясь в Бель Шен, я считала себя его женой. Так что казалось естественным...

— Ну а видеть во мне своего мужа неестественно? — нетерпеливо перебил ее Малкольм. — Ты это хочешь сказать?

— Вы все время забегаете вперед и перетолковываете мои слова, даже не выслушав до конца, — сказала она. — Ничего подобного я не имела в виду.

— Да ты и раньше говорила это, — возразил он. — Может, не этими самыми словами, но смысл был тот же.

Ленора закрыла глаза и начала потирать виски, где уже стала скапливаться тупая боль. Напряжение возросло, и перед глазами замелькали болезненные видения. В дальнем конце темного тоннеля она видела Эштона. Он стоял, облокотившись о перила палубы. А в это самое время к ней тянулись чьи-то грубые руки, норовя схватить ее за длинные волосы. Вокруг сгрудились смеющиеся лица, чьи-то пальцы рвали на ней одежду. Она почти физически ощущала, что сейчас ее будут насиловать, и вскрикнула. Затем очень ясно она увидела, как подходит Малкольм и отшвыривает всех в сторону. Он медленно склоняется над ней и берет ее на руки.

Ленора взглянула на него и слегка нахмурилась. Что это было? Память о реальном происшедшем? Или просто игра воображения? Ведь он никогда не говорил, что спас ее.

— Выслушай меня, Ленора. Выслушай и не перебивай, — решительно сказал Малкольм. — Помнишь меня или нет, но я твой муж, и я не позволю тебе тайком встречаться с этим типом!

— А что остается делать, когда вы все время угрожаете убить его? — закричала она. — Спокойно сидеть у себя в комнате и наблюдать, как вы с ним расправляетесь? Никогда!

— Тише, — сухо попросил Малкольм. — В доме шериф, и ты можешь навести его на мысль.

— Отлично! — Ленору занесло, но она слишком распалилась, чтобы соблюдать осторожность. Глаза ее полыхали гневом, и она безбоязненно встретила его яростный взгляд. — Может, услышав ваши угрозы, он решит, что надо послать Эштону охрану.

— Ш-ш-ш. Мы поговорим об этом после. — И Малкольм, рубанув рукой воздух, оборвал разговор.

Услышав приближающиеся к двери шаги, Мейган проворно шмыгнула в сторону, и впервые за это утро на губах ее появилась улыбка. Она боялась, что хозяйка не выдержит напора мистера Синклера, который иногда становился совершенно невыносим. Убедившись, что она ошибалась, Мейган могла лишь восхититься мужеством молодой женщины.

После перепалки с Малкольмом, допрос шерифа показался Леноре легкой прогулкой по парку. Шериф был вежлив, хотя и настойчив. Представившись Джеймсом Коти, он спросил о ее взаимоотношениях с владельцем «Русалки» и мог ли, по ее мнению, кто-нибудь из членов команды совершить это преступление.

— Я уверена, что мистер Синклер сказал вам, что я потеряла память. — Дождавшись согласного кивка, она продолжала: — Эштон Уингейт принял меня за мою сестру Лирин, на которой женился три года назад. Какое-то время я тоже так считала. Что касается команды, мне с ними приходилось путешествовать, и они всегда выказывали мне настоящее почтение. Я не верю, что кто-нибудь из них мог так обойтись с женщиной, но, даже если я ошибаюсь, все равно у этого человека почти не было времени, ибо я сама отправилась на лодке на «Русалку» и вернулась только в четыре утра. — Она прямо и безбоязненно встретила его удивленный взгляд. — Я поехала, чтобы уговорить мистера Уингейта уехать отсюда, пока между ним и мужем ничего такого не произошло. Если моего слова вам недостаточно, спросите вахтенного. Он должен был заметить, если кто-нибудь еще, кроме нас с Эштоном, покидал корабль.

— Так вы говорите, что вернулись только в четыре? — спросил шериф Коти и почесал подбородок. — Тогда возникает вопрос: когда же было совершено преступление? Выходит, Мэри убили где-то в другом месте, а потом перенесли тело в лодку.

Собравшись с духом, Ленора спросила:

— А вы не скажете мне, как именно убили Мэри?

— Задушили, — кратко ответил Шериф. — Да так сильно вцепились в горло, что сломали шейные позвонки.

Внезапно почувствовав слабость, Ленора опустилась на ближайший стул и прижала дрожащие руки к вискам. Теперь она лишь кратко отвечала на вопросы шерифа, который заверил ее в конце, что не пожалеет усилий, чтобы разыскать убийцу. Шериф Коти ушел, и Ленора едва доплелась до кровати, где и оставалась почти весь день; от слабости она голову от подушки оторвать не могла.


Кладбище было маленьким и даже в разгар лета выглядело мрачным и запущенным. Одетая в черное, Ленора, казалось, неразличимо сливается со всеми остальными в траурной процессии. Щеки ее побледнели, а из-за темных кругов глаза казались еще больше. Она сидела в ландо с отцом, ожидая появления священника и не желая без нужды выходить на такую жару. Небольшая доза нюхательной соли немного прояснила сознание и подавила тошноту; во всяком случае, теперь она могла безбоязненно выйти из экипажа. Отец подвел ее к могиле, рядом с которой стоял Малкольм. Тщательно избегая смотреть на яму, куда был опущен гроб, Ленора подняла взгляд на людей, сгрудившихся на другой стороне могилы. Знакомых лиц, кроме шерифа и его помощника, не было. Поскольку слухи здесь распространяются быстро, Ленора была уверена, что многие пришли просто из любопытства. Позади и немного правее членов семьи стояли Мейган и кучер. Их сдавленные рыдания усугубляли траурное настроение. Ленора сочувственно посмотрела на эту пару, взгляд ее скользнул дальше, и она с изумлением обнаружила, что неподалеку стоит коротконогий черноволосый человечек с заплаканными глазами.

— Мистер Тич! — Она чуть слышно выговорила это имя, но Малкольм все-таки расслышал и вопросительно взглянул на нее.

— Ты что-то сказала, дорогая?

Она незаметно кивнула в сторону коротышки.

— Я просто не ожидала увидеть здесь этого человека. Вот и все.

Малкольм обернулся и, удивленно подняв бровь, снисходительно бросил:

— А-а, мистер Тич.

— А вы что, знакомы с ним? — удивленно спросила Ленора. Она не могла припомнить, чтобы упоминала имя этого человека и связанную с ним историю.

— Сплетников в Билокси не меньше, чем в Натчезе, да и где угодно. Мне приходилось о нем слышать и, если он оказался хоть в одной таверне, где до него побывал твой отец, уверен, что о нас ему все известно. Может, ты и не знаешь, дорогая, но нам тут все перемывают косточки. Особенно когда у порога околачивается сам великий Эштон Уингейт... — Малкольм замолк, глядя куда-то поверх голов. В темных глазах его появился металлический блеск, на скулах заиграли желваки. — А вот и он сам, этот дьявол.

Ленора оглянулась, гадая, кто это так резко испортил ему настроение; сердце ее забилось при виде того, кто ее настроение может только поднять. Эштон! Само это имя мелодичным звоном отдалось в голове и как бы придало силы для того, что ей предстояло.

Твердые губы Эштона сложились в едва заметную улыбку, и он вежливо прикоснулся к своей шляпе, приветствуя их. И тут же глаза его, встретившись с ее глазами, потеплели. Непроизнесенные слова любви повисли в воздухе, в ожидании, пока она подхватит их и донесет до сердца. И они не растворились в воздухе, Ленора услышала их.

Теперь, когда его увидели и он уже больше не мог наблюдать незаметно, Эштон перешел на другое место и стал у края могилы, где, как он надеялся, его присутствие не будет давать покоя Малкольму. Отсюда он также мог наблюдать за Лирин... или, если ей так этого хочется, за Ленорой. Если она настаивает на этом имени, с его стороны это не будет означать никакой уступки, разве что временный компромисс, пока дело не прояснится. В его сердце она все еще оставалась Лирин, а если выяснится, что это не так, что ж, ему останется лишь с достоинством признать свою неправоту. Но Лирин ее зовут или Ленорой, он знал, что любит эту женщину, ибо память об отдаленном прошлом заглушалась более близкими воспоминаниями, общими для обоих.

В свою очередь Ленора незаметно наблюдала за Эштоном, любуясь его великолепной фигурой. На нем был угольно-черный пиджак, светло-серый галстук и примерно того же оттенка брюки в полоску. Рубашка, как всегда, была отменно накрахмалена, из-под узких брюк выглядывали до глянца начищенные черные ботинки. Солнце покрыло его кожу бронзовым загаром, и на этом фоне карие глаза, опушенные черными ресницами, казалось, излучали собственный свет. И этот свет передался ей, когда их взгляды снова встретились.

Небольшая группа людей застыла в скорбном молчании, когда священник бросил на гроб горсть земли и произнес:

— Прах возвращается во прах...

Ленора смахнула слезы, струившиеся по щекам, и судорожно вздохнула. С подавленным рыданием Мейган повернулась к кучеру, который плакал, не переставая. Роберт Сомертон потянулся к пиджаку и, вынув из кармана фляжку, надолго припал к ней. Малкольм не замечал ничего вокруг, не отрывая взгляда от Эштона. Бросив быстрый взгляд через плечо, Малкольм заметил, что Эштон направляется к мистеру Тичу, и если он и испытал некоторое облегчение, то выразилось оно только в том, что его тяжелые плечи несколько обмякли.

— Доброе утро, мистер Тич, — Эштон мрачно кивнул коротышке. Затем, отвернувшись, он поднял голову и посмотрел на низкие тяжелые облака. — Подходящий день для похорон, а?

— Да вроде, — неопределенно откликнулся Хорэс, исподтишка поглядывая на собеседника. — Только, пожалуй, жарковато. Дождик бы не помешал.

— Может, так. А может, только духоты прибавится, — любезно откликнулся Эштон, видя, как пот струйками стекает по круглому лицу Тича. «Интересно, — подумал он, — это только из-за жары, или коротышка отчего-то нервничает?»

— Между прочим, не ожидал вас здесь увидеть, Хорэс. Вы что, к родственникам приехали?

— Д-да... — Тич прикусил язык, но было уже поздно. Не то чтобы ему было стыдно солгать Эштону, но он боялся, что тот скажет шерифу, а дальше — целый обвал расследований. Он стряхнул с рукава пылинку, стараясь выглядеть так же непринужденно, как и его оппонент, но почему-то, во всяком случае в присутствии Эштона, это ему никогда не удавалось.

— Вообще-то это Марелда придумала поехать в Билокси. На океан, что ли, хотела посмотреть...

Эштон задумался над этим объяснением, вспомнив, как говорил Марелде, что у Лирин здесь имение. Хорошо зная эту даму, он не мог поверить, что они с Тичем оказались тут случайно. Марелда порой умела действовать очень решительно, и оставалось только гадать, что же именно привело ее сюда. Эштон пристально посмотрел на Хорэса и спросил:

— Вы случайно не знали убитую?

Хорэс высокомерно отмахнулся.

— Вы что, Эштон, взяли на себя обязанности шерифа, что допрашиваете меня?

— Да вовсе нет. — В душе Эштон посмеялся над напыщенными манерами коротышки. — Шериф Коти показал мне тело, и мне тогда же почудилось что-то знакомое, только я не мог сообразить, где видел эту бедняжку. А когда встретился с вами, вспомнил. — Эштон заметил нервное подергивание век Тича, его короткие руки прижались к потному лбу. — Я ошибаюсь или действительно Мэри одно время была в услужении у вашей сестры?

Прикрыв глаза, Хорэс молча выругал себя за то, что приехал сюда. Это было так давно, он думал, все уже забыли. Стараясь не показать волнения, он взял легкий тон:

— Ну и что? Вы же не собираетесь повесить на меня это убийство? — Хорэс тревожно взглянул на Эштона.

— Хорэс, честно говоря, я не понимаю, чего вы так волнуетесь. Меньше всего я думал о вас. Девушку, может, вы слышали, изнасиловали, а я просто не могу представить, чтобы вы были на это способны.

Хорэс нашел повод оскорбиться этим заявлением.

— Вы что хотите сказать, что я не мужчина? — Голос его окреп. — Я заставлю вас...

Видя, что привлекает внимание собравшихся, Хорэс умолк. Ловя на себе их взгляды, Хорэс вытянул короткую шею, поднялся на носках, затем вновь опустился — точь-в-точь петушок, готовый закукарекать... или взорваться, что, пожалуй, точнее соответствовало его нынешнему положению. Если он будет хвастать своими подвигами, в которых другие могут усомниться, это наверняка вызовет у шерифа подозрения. Но в то же время позволить Эштону Уингейту утверждать, что на такие подвиги не способен, тоже не годится. Не мог же он объявить во всеуслышание, что Корисса посоветовала Мэри убираться подобру-поздорову после того, как он затащил ее в дровяной сарай. Он прекрасно помнил ту свару, которая началась потом между ним и сестрой по поводу того, как обращаться со слугами и черномазыми. В конце концов, другие плантаторы делают с ними что хотят, а почему ему нельзя? Больше всего Тич хотел, чтобы его считали мужчиной. Но не обязательно доказывать свою мужественность с совсем молоденькими, пока Марелда не соизволила снизойти до него, Тич всегда обращал внимание на невинных девчушек. И Мэри тоже была когда-то очень молодой... и совсем неискушенной.

Эштон спокойно улыбнулся.

— Извините, если я каким-нибудь образом задел вас, Хорэс.

— Вы даже и вообразить не можете, как сильно вы меня задели. — Коротышка хлопнул в ладоши и, распаляя себя, продолжал: — Последнее время я, похоже, вообще стал объектом преследования либо с вашей стороны, либо со стороны ваших друзей. Например, Харви Доббс пришел ко мне, чтобы спросить, знаю ли я что-нибудь о поджоге ваших складов.

Эштон по-прежнему ласково улыбался.

— Я и сам собирался вас об этом спросить, но в последнее время был слишком занят и не мог уделить этому делу того внимания, которого оно заслуживает.

— Знаю, чем вы были заняты, — Хорэс фыркнул и вытянул свой едва заметный подбородок в сторону Леноры. — Это, конечно, не мое дело, но вас когда-нибудь прикончат, если будете бегать за чужими женами. Или вы все еще хотите убедить всех, что это ваша давно исчезнувшая Лирин? — Увидев, что стрела попала в цель, Хорэс пережил мгновенное ощущение триумфа. Трудно было поверить, что удалось найти слабое место в дубленой шкуре, которая заменяет этому человеку кожу.

Эштон посмотрел на коротышку сверху вниз. Было большое искушение схватить и встряхнуть его так, чтобы он завизжал, как испуганный поросенок. Однако же Эштон сдержался и ограничился короткой репликой:

— Посмотрим, как оно все обернется, Хорэс, — и для вас, и для меня.

Эштон повернулся к коротышке спиной и присоединился к другим участникам траурной церемонии, которые уже покидали кладбище. Малкольм остался с шерифом у могилы, явно уговаривая последнего принять против Уингейта какие-то меры.

Эштон криво усмехнулся. Лучше бы он объяснил, где сам находился в это время, коль скоро уж Лирин решила сказать шерифу, что была на судне. Когда Эштон сам туда вернулся, вахтенный помог ему подняться на борт, а больше ни одна лодка не отчаливала от «Русалки».

Увидев Эштона, Хикори посмотрел вниз со своего места. Как было велено, он приехал в Билокси в небольшом ландо, запряженном двумя лошадьми, а любимую кобылу Эштона привел на привязи. Он нашел пристанище в местной конюшне, где можно было в ожидании следующего хода в этой игре ухаживать за лошадьми. Мистер Уингейт сравнивал свои маневры с шахматной партией, цель которой заключалась в том, чтобы поймать королеву, и, если представится возможность и дама захочет, Хикори исполнит роль коня, который прикроет королеву, пока Эштон поведет бой с противником. В этот день по сигналу с корабля Хикори явился на берег и отвез хозяина на кладбище.

— Хозяйка вроде как нервничает, сэр, — заметил он.

— Мне и самому так показалось, — откликнулся Эштон, глядя, как Ленора приближается к экипажу Сомертона. Отец протянул ей руку, и она с облегчением оперлась на нее.

— Вы думаете, этот мистер Синклер как надо с ней обращается, хозяин?

— Да уж, надеюсь, иначе плохо ему придется, — проворчал Эштон.

Ленора медленно подняла взгляд на отца.

— Я, пожалуй, отдохну немного, — сказала она, стараясь подавить тошноту, волнами набегавшую на нее. Жару и духоту терпеть больше не было мочи, Ленора едва дышала. — Мне что-то нехорошо.

Роберт потрепал ее по плечу, выказывая необычное для него участие, а в его покрасневших водянистых глазах мелькнула искра сострадания, на которое Ленора не считала отца способным.

— Я приведу Мейган, дорогая. Может, она поможет тебе.

— Могу я чем-нибудь быть полезен?

Услышав знакомый голос, Ленора широко раскрыла глаза. Эштон был рядом — стоило лишь протянуть руку — и, как всегда, готовый к услугам.

Темное, четко очерченное лицо выражало тревогу, а взгляд карих глаз мягко и нежно ласкал ее.

— Ты нездорова?

Ленора посмотрела своими изумрудными глазами куда-то мимо него и нервно прошептала.

— Уходи! Малкольм идет.

Эштон не обратил никакого внимания на его приближение, как и на собравшихся вокруг зевак, и открыл дверцу экипажа. Придерживая ее плечом, он поднял Лирин на руки и усадил внутрь.

— Что это значит? — запыхавшись, Малкольм резко остановился у экипажа. Схватив Эштона за локоть, он повернул его и столкнулся с насмешливым взглядом.

— Прошу прощения, Малкольм. Даме стало нехорошо, а я не видел, что вы поблизости.

Ястребиное лицо Малкольма покрылось краской, а глаза сузились и потемнели, как у орла, заметившего добычу. Разница состояла только в том, что этого противника не устрашишь одними лишь словами, а нападать на него вот так, без подготовки, было опасно. Того и гляди, сам окажешься жертвой.

Видя, что ничего, кроме яростного оскала, ему не угрожает, Эштон отступил и поклонился даме.

— Всего доброго, мадам. Надеюсь, вы вскорости поправитесь.

— Благодарю, — прошептала Ленора и бросила встревоженный взгляд на Малкольма, который смотрел, как Эштон садится в свой экипаж. В его холодных глазах застыла ненависть.


Ленора мчалась вниз по ступеням, не обращая внимания, что полы халата разлетались, как крылья. Сердце у нее едва не выскакивало из груди. Она только собиралась приступить к туалету, как на весь дом раздался зычный рев Малкольма. Ей не надо было объяснять, что причиной ярости мог быть только Эштон. Оставалось гадать, что он такого сделал.

Входная дверь была открыта, и, приблизившись, Ленора увидела, что на крыльце стоит Малкольм с ружьем в руках, через голое плечо было переброшено полотенце. Ясно было, что он брился: на одной щеке еще подсыхала мыльная пена. Волосы были растрепаны, ноги босые. Приблизившись к двери, она приостановилась и настороженно посмотрела на мужа. Пытаясь разглядеть нечто, происходившее, видимо, довольно далеко на берегу, Малкольм не заметил ее приближения. Не видя, что бы могло вызвать его ярость, Ленора нахмурилась, и тут же сердце ее подскочило: с дикими ругательствами Малкольм спрыгнул с крыльца.

Ленора кинулась к крыльцу. А что как Малкольм собирается выполнить свою угрозу застрелить Эштона?

Пара небольших набитых вещами лодок приближалась к берегу с противоположной стороны узкой бухты. Как только лодки коснулись дном прибрежного песка, Эштон и с полдюжины членов его команды выскочили на берег. Одни стали вытаскивать груз, другие привязывать лодки. Кто-то, оглянувшись, увидел Малкольма. Тот мчался к ним, угрожающе размахивая оружием. Матрос крикнул что-то своим товарищам, и они рассыпались по берегу. Эштон остался на месте и смотрел на приближающегося человека, словно приглашая его выстрелить. Ленора именно этого и боялась, вскрикнула, когда безумец приложил ствол к плечу и прицелился. Эштон резко отпрыгнул в сторону, и в этот момент раздался оглушительный выстрел. Впившись в землю чуть подальше того места, где только что стоял Эштон, пуля подняла небольшой фонтанчик песка.

Малкольм вновь прицелился, поводя стволом вслед движениям Эштона, который передвигался зигзагами, следуя рельефу дюн. С дьявольским хохотом Малкольм прижал палец к спусковому крючку, не замечая Леноры, которая бежала к нему со всех ног. Добежав, она сильно толкнула его под локоть, и ствол задрался к небу. Снова раздался грохот, снова просвистела пуля, но на сей раз она никому не угрожала. Мгновенье спустя Малкольм обернулся и сильно ударил ее. Ленора свалилась на песок. В голове у нее что-то ослепительно вспыхнуло, и снова ей явился черный человек из кошмара. Он стоял, подняв в руке кочергу.

— Ах ты, сука, — прорычал Малкольм, отбрасывая ружье и подступая к Леноре. — Сейчас я покажу тебе, как вмешиваться в мои дела.

Он схватил ее за плечи и уже размахнулся, чтобы дать увесистую пощечину, как краешком глаза уловил какое-то движение и, обернувшись, увидел Эштона. Тот быстро приближался, и вид у него был весьма решительный. Малкольм оттолкнул Ленору и приготовился встретить нападение, но времени у него было мало, и он не успел увернуться от Эштона, который уже летел на него. От мощного удара в грудь Малкольм повалился на песок. Эштон мгновенно нагнулся, накинул Малкольму на шею полотенце и, распрямившись вновь, рывком поднял его на ноги. Тот все еще пытался сохранить равновесие, когда на него обрушились новые удары — один в живот, другой в челюсть. Он хоть и был тяжелее соперника, не мог сравниться с ним в подвижности и в быстроте, и скоро стало ясно, кто из них более искушен в кулачном бою. Пока Малкольм бесцельно молотил кулаками по воздуху, Эштон наносил ему удар за ударом в корпус и голову; затем он связал концы полотенца и затянул его на плотной, жилистой шее Малкольма.

— Только притронься к ней еще раз, и я убью тебя, — яростно прорычал он и изо всех сил встряхнул противника, который и так уже едва держался на ногах. — Ясно?

Малкольм старался освободиться, глаза у него выпучились, он судорожно цеплялся за полотенце, обвившееся вокруг его шеи. Эштон еще раз встряхнул его, и Малкольм нечленораздельно промычал что-то, долженствующее означать согласие. С презрительной усмешкой Эштон отшвырнул его, и тот мешком рухнул на песок.

— Смотри, не забудь, что я сказал, — бросил Эштон; на скулах его ходили желваки.

Тяжело дыша, Малкольм приподнялся на локте и вытер обильно текущую кровь.

Шагнув к Леноре, Эштон нагнулся и помог ей подняться. Глаза их на мгновенье встретились, и Эштон прочитал во взгляде молодой женщины невысказанную благодарность. Она принялась стряхивать песок с платья.

— Ну, а теперь ты готова уехать со мной? — тихо спросил Эштон.

Ленора бросила быстрый взгляд на Малкольма — а вдруг он услышал эти слова? — и покачала головой.

— Нет, Эштон, мне нужно во всем разобраться.

Никем не замеченный, подошел Роберт. Помогая Малкольму подняться на ноги, он взглянул на Эштона.

— По какому, собственно, праву вы врываетесь на мою землю?

Эштон иронически посмотрел на него.

— Да никуда я не врываюсь. — Поймав удивленный взгляд Роберта и Малкольма, он пояснил: — Если вы оба настаиваете, что Лирин мертва, стало быть, часть этой собственности принадлежит мне. Мы с Лирин поженились в Луизиане, и по законам этого штата я являюсь наследником всего ее имущества. Этот дом и землю Леноре и Лирин завещала их мать, так? Если вы хотите, дом пусть остается за вами, а земля отойдет ко мне.

— Как бы не так, раньше ты в аду гореть будешь, — выкрикнул Малкольм.

Эштон терпеливо улыбнулся.

— Если вам так хочется туда попасть, я готов оказать всяческое содействие. Наш спор может решить дуэль.

— Нет! — воскликнула Ленора, судорожно хватая Эштона за руку.

Малкольм усмехнулся.

— Похоже, эта дама весьма озабочена моим благоденствием.

— Вряд ли она отдает себе отчет в том, что в ружейном поединке вы так же неловки, как и в рукопашном.

Малкольм налился краской.

— Я тебе покажу!

— Покажете что? — осведомился Эштон. — Как стрелять из пистолета на расстоянии двадцати шагов?

Малкольм вновь вспомнил, что, по слухам, этот человек из Натчеза — меткий стрелок и опытный охотник, и ему не хватило отваги принять вызов.

— Ну же, ну, — настаивал Эштон. — Так что же все-таки вы собираетесь мне показать?

— Поговорим об этом позже, — пробурчал Малкольм. Он любил, чтобы все козыри были у него на руках. — Не стоит огорчать Ленору, — вывернулся он.

Сузив глаза, Эштон презрительно посмотрел на соперника. Небольшое кровопролитие помогло бы ему слегка утолить ярость, пробужденную этим человеком.

— Выходит, вы согласны, чтобы земля отошла ко мне?

— Нет! То есть... — Законы были известны Малкольму ничуть не хуже, чем Эштону, и он чувствовал, что попал в ловушку. — Я же сказал, поговорим об этом позже!

— Прошу прощения, но мы поговорим об этом сейчас, — решительно заявил Эштон. — Либо вы очищаете дом, либо земля переходит ко мне. Или вы сомневаетесь в моих правах?

Малкольм собирался было возразить, но так и не вымолвил ни слова. Ему просто нечего было возразить.

— Но нам же нужна хотя бы полоска земли, чтобы ездить в дом и из дома. Или вы хотите держать нас здесь пленниками?

— Ну что ж, небольшую полоску я вам выделю. Мои люди огородят то, что принадлежит мне, и смотрите, чтобы никто не заходил туда без спроса. — Улыбнувшись, он добавил: — К даме это, конечно, не относится... но только к ней и ни к кому другому.

— А ее отец? — вопросительно поглядел на него Малкольм. — Вы хотите сказать, что он не может ходить где ему заблагорассудится?

— У нас с ее отцом нет никаких соглашений. Если у него и были права на эту землю, то он отказался от них, разрешив жене завещать ее дочерям. Я претендую на долю Лирин, и ему придется испрашивать моего разрешения, чтобы заходить на мою землю.

— Мне известно, что у вас репутация трудного человека, — сказал Малкольм.

— Я следую своему долгу, — вежливо улыбнулся Эштон.

— Змея, — презрительно бросил Малкольм.

— Меня и не так обзывали, — невозмутимо откликнулся Эштон.

— Я бы тоже не прочь, только меня присутствие дамы смущает.

Эштон пожал плечами, давая понять, что ему надоел этот разговор. Он посмотрел на Ленору и бережно отбросил прядь волос, упавшую ей на щеку.

— Я буду поблизости. Только позови.

Развернувшись, он зашагал назад к берегу и жестом велел своим людям заняться делом.

— А ну-ка, живее, у нас тут работы на целый день.

Малкольм с ненавистью посмотрел ему вслед, а затем перевел взгляд на Ленору. Та глядела на Эштона, но, заметив, что Малкольм перехватил ее взгляд, быстро повернулась и побежала к дому, стараясь сдержать рвущуюся наружу радость. Если бы не Малкольм, она пустилась бы в пляс, прямо здесь, босиком. И, только закрыв за собой дверь, Ленора позволила себе улыбнуться и хлопнуть в ладоши.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Команда с «Русалки» принялась очищать берег от мусора. Затем матросы вбили в песок колышки, установили столбы, соорудили на высоте восемнадцати дюймов от земли платформу. Над ней они натянули навес. Посреди берега вырос огромный гриб, он продолжал увеличиваться и увеличиваться, и наконец взору Малкольма открылась палатка, достаточно просторная для шейха с целым гаремом. Такая ассоциация была вполне уместна, ибо Эштон получил свое будущее жилище от человека, который когда-то торговал с бедуинами и подарил ему палатку в благодарность за помощь в одном деле. Эштон долго не знал, куда бы ее пристроить. А теперь она пригодилась и даже оказалась даром судьбы, ибо это роскошное зрелище было как соль на раны врагов.

Малкольм наблюдал за строительством с нижней веранды, и на сей раз не Роберт, а он сам то и дело прикладывался к виски. Когда к нему на веранде присоединились Ленора и ее отец, он искоса посмотрел на них, как бы провоцируя на замечание, которое сорвало бы клапан с его едва сдерживаемых эмоций. Но они благоразумно промолчали.

Чем дальше, тем больше берег обживался. К первой группе присоединились другие члены команды. С корабля и из города доставлялись все новые вещи. Появилась красивая мебель, персидские ковры, зеркала, личные вещи Эштона. И даже ванна! Когда ее выгружали из фургона, Ленора едва удержалась от смеха, а Малкольм еще больше помрачнел. Казалось, у него сейчас дым из ушей пойдет от злобы.

Неподалеку установили палатку поменьше для Хикори и лошадей. Он появился ближе к полудню с двумя фургонами. В одном был изрядный запас сена, в другом — доски для загона. Проходя мимо дома, Хикори растянул рот до ушей в улыбке. Малкольм издали разглядел обнажившиеся белоснежные зубы и буквально задохнулся от переполнявшего его возмущения.

— Нельзя здесь держать этого грязного ниггера, — прошипел он. — Он нас до нитки обчистит.

Изумрудные глаза посмотрели на него с откровенным презрением, а губы изогнулись в мягкой улыбке:

— Хикори — честнейший человек, Малкольм. Вам нечего его опасаться.

Малкольм кисло отмахнулся.

— Да, он вроде тех, кого Уингейт нанял в свою команду. Одна шайка. Страшно подумать, что они могут сотворить. Шериф Коти должен предпринять что-то, пока здесь эта банда, — он кивнул в сторону «Русалки», затем перевел взгляд на палатку, — и этот болван Уингейт.

Ленора легко могла представить, какую за ней устроят слежку, пока Эштон неподалеку. Если бы это не было так грустно, пожалуй, это было бы смешно.

— Надеюсь, вы не будете чрезмерно утруждать себя, Малкольм?

— Помилуйте, мадам, о чем вы говорите? — Он словно бы не заметил сарказма. — Вы слишком дороги мне, чтобы подвергать вас малейшему риску. — Он подумал, как свежо и элегантно выглядит Ленора в этом своем кремовом платье с кружевной оборкой, и особо отметил алый румянец на щеках. Можно было бы объяснить столь тщательный туалет близостью того, другого мужчины, только ведь она всегда отличалась безупречным вкусом в подборе нарядов, точно зная, что ей идет. Правда, румянами она до появления этого типа не пользовалась.

— Похоже, вы оправились, мадам, — заметил Малкольм.

Ленора испытала сильное искушение ответить, что ей было бы куда хуже, если бы Эштон не пришел ей на помощь в то утро. Но вместо этого она благонравно улыбнулась в знак согласия.

— Да, сегодня мне куда лучше, чем было в последнее время, благодарю вас, Малкольм.

В глазах Малкольма вспыхнула искра ярости, он даже не успел прикрыть веки, чтобы было не так заметно. Сомертон, зажав в руке бинокль, указал зятю на матросов с «Русалки».

— Кажется, Уингейт устраивается тут надолго.

Ленора облокотилась о перила. Было видно, как, следуя указаниям Эштона, его люди высаживают вокруг палатки кустарник. Дубовые бочонки использовались для растений побольше, а по всему периметру вырастали низкие кустики, издали похожие на жасмин в цвету. Все вокруг зазеленело, и вскоре посреди этой зелени был врыт железный стол, расставлены стулья. Сцена была готова.

Истекая потом, матросы скинули рубашки, туфли, закатали брюки. Эштон, который оставался в желтых бриджах, шляпе, высоких ботинках и расстегнутой до пояса рубахе с широкими рукавами, выглядел принцем среди нищих. Все время отдавая указания и отвечая своим людям на вопросы, он ни на минуту не присел. К закату он со своей командой построил жилище, от которого, наверное, никто бы не отказался. Стало ясно, что Эштон собирается оставаться здесь столько, сколько понадобится.

Унылый вечер вполне отвечал настроению Малкольма. Ленора заметила это сразу же, как вошла в гостиную. Муж дулся, как капризный ребенок, и прикладывался к виски не реже тестя. Он то и дело выходил на веранду, поглядывая в сторону городка, который построил себе Эштон. Он угадывался в темноте по мерцающим огонькам. Впрочем, виски начало оказывать свое воздействие, настроение у него постепенно поднялось. В конце концов Малкольм нарушил настороженную тишину язвительным замечанием:

— По крайней мере, этот проходимец будет сегодня ужинать в своих роскошных покоях в одиночку.

Роберт был еще достаточно трезв, чтобы оценить эти наблюдения, и в свою очередь добавил:

— А если с океана подует сильнее, может, все это сооружение свалится ему на голову.

И Малкольм с Робертом принялись строить предположения, какие еще несчастья могут свалиться на голову нового соседа. Леноре этот зловещий юмор совершенно не нравился, и она старалась пропускать их шуточки мимо ушей. Но это было нелегко, даже когда они вышли на веранду.

— Смотри! — донесся из-за открытых дверей оглушительный голос Роберта. — Что там стряслось у этих мореходов? Отбой ли бьют иль к новому готовятся сраженью?

Шекспира эта декламация напоминала мало, но в то же время и совершенно пустой болтовней не была, так что движимая любопытством Лирин взяла бокал с шерри и вышла на крыльцо, откуда было все хорошо видно. Выбрав место подальше от мужчин, она облокотилась о перила и посмотрела в сторону океана.

От «Русалки» отчалил лихтер и, погоняемый приливом, бойко побежал на огонек, указывавший местоположение Эштона. Когда лихтер приблизился к берегу, стало слышно, как поскрипывают уключины. На веслах сидели двое. Вскоре суденышко коснулось песчаного дна, и гребцы вытащили его на берег. Судя по униформе, это были стюарды. Достав откуда-то из носовой части огромный серебряный поднос, они быстро понесли его к палатке. Принявшись за работу, они укрепили по краям платформы светильники, так что вся сцена, к великой досаде Малкольма, озарилась ярким светом. Была расстелена белая скатерть, стол был сервирован на двоих, вслед за приборами появились серебряные канделябры — словом, готовился настоящий ужин. Всех, в том числе и Ленору, снедало любопытство — а кто же второй?

В ночном воздухе послышались первые мягкие звуки виолончели, и все прислушались. Ленора старалась ничем не выдать своих чувств. Малкольм смотрел на нее пристально и сурово. Поначалу звуки никак не складывались в стройную мелодию, а потом зазвучала пьеса, которую они с Эштоном любили играть вдвоем. Малкольм беспокойно мерил шагами веранду. Вот он остановился в дальнем ее конце, вглядываясь в ярко освещенную сцену. Ленора немного наклонилась вперед, жадно впитывая музыку, которая пробуждала в ней сладкие воспоминания о Бель Шен и ее хозяине. Музыка наполнила ее сердце непередаваемым блаженством. Но тут вернулся Малкольм, и настроение у нее разом упало.

Он раздраженно посмотрел на Сомертона и скривился в презрительной усмешке.

— Ты что, собираешься слушать это пиликанье? Да это же визг кота, угодившего в капкан. И можно угадать, каким местом.

Роберт щедро отхлебнул.

— Да нет, парень. Это всего лишь кишки, которые они натянули на скрипку вместо струн.

— Это не скрипка, — сухо сказала Ленора, которую весьма раздражали эти грубые шутки.

Отец удивленно воззрился на нее.

— У тебя сегодня что-то с чувством юмора, девочка. Ты что, уже шутки понимать разучилась?

— Да это все тот несчастный хлыщ. Он ее прямо с ума сводит, — оскалился Малкольм. — Она бы хотела сейчас быть там, с ним вместе.

А почему бы и нет? Этот вопрос мелькнул у нее в голове. Она с большой радостью променяла бы кретинские ужимки этих двоих на общество Эштона, который — Ленора могла быть в этом уверена — окружил бы ее любовью и вниманием.

К палатке подошел слуга и обратился к кому-то внутри. Музыка оборвалась; у Леноры замерло сердце: появился Эштон. Он наклонился к жасминовому кусту, сорвал цветок и положил на блюдо. Усевшись напротив, он налил себе вина в серебряный кубок, отхлебнул, кивнул одобрительно. Начался настоящий ужин. Место напротив пустовало. И тут Ленора поняла, что должен был означать сорванный жасмин. Это было приглашение, посланное ей. Как бы ее ни звали — Ленора или Лирин, когда бы она ни пришла к нему — она всегда желанна, ее всегда ждут.

Малкольм, кажется, тоже угадал смысл происходящего и повернулся к Леноре с едва сдерживаемой яростью. Она смело встретила его взгляд и мягко улыбнулась. Тем не менее, когда на веранде появилась Мейган и объявила, что ужин на столе, Ленора возблагодарила судьбу, что удалось избежать выяснения отношений. На протяжении всей трапезы она холила в себе чувство нежности и любви, не обращая никакого внимания на яростные взгляды Малкольма и нахмуренные брови Роберта.


На следующее утро Ленора послала Мейган в столовую извиниться за то, что не может выйти к завтраку, и осталась в постели, любовно перебирая в памяти события вчерашнего вечера. Это, казалось, привело Малкольма в крайнее раздражение, ибо спустя короткое время Ленора услышала, как он, едва сдерживаясь, выскочил из дома, оставив на посту Роберта, чтобы тот следил за влюбленными: Ленора должна оставаться дома, Эштон у себя в палатке. Физически они были разделены, но душой — вместе, ибо в тот самый момент, когда Ленора вышла на верхнюю веранду подышать утренним воздухом, откинулся полог, и из палатки появился Эштон. Он повернулся в сторону дома, и тут как раз она появилась у перил. Какое-то мгновенье они, хоть и не видя, смотрели друг на друга. И каждый знал, что другой здесь, рядом. Даже на таком расстоянии Ленора чувствовала, что Эштон ласкает ее взглядом, и сама восхищенно смотрела на него. На нем были только плавки, он демонстрировал все свое мужское великолепие. Эштон возвышался, как бронзовокожий Аполлон, и Ленора почувствовала, как щеки ее вспыхивают. Чего не было видно, то дополняла память. Волосы на груди, спускаясь вниз, вытягивались в полоску, ведущую к животу, плоскому и твердому. Это она хорошо знала. Ноги у Эштона были длинные, стройные, мускулистые, как и торс.

Она почувствовала, как все тело охватывает знакомая истома. Интересно, а он тоскует по ней? Было видно, как Эштон взял со спинки металлического стула большое полотенце, перекинул его через плечо и широко зашагал к берегу, где лениво набегали одна на другую волны. Ленора завороженно следила за ним. Бросив полотенце у самой кромки, Эштон вошел в воду. Окунувшись, он сделал шаг, другой и нырнул. Не стараясь выдерживать направления, Эштон бешено колотил руками по воде. Ленора почти физически ощущала, что он ищет способ хоть как-то разрядиться. У нее самой болело где-то внизу живота, и можно было только мечтать, чтобы таким вот образом, как он, дать выход своим чувствам. Но вместо этого ей приходилось просто подавлять страсть и желание и надеяться, что придет время, и Малкольм заменит ей Эштона.

Она потерла бровь, словно стараясь пробить брешь в стене, за которой укрылась ее память, и заглянуть в нее поглубже. Вот если бы удалось найти нишу, в которой скрывается Эштон, вспомнить что-нибудь дорогое... Но, едва подумав об этом, она поняла, что все бесполезно. Он принадлежал настоящему, в том далеком прошлом его не было.

Солнце палило, и в сознании у нее постепенно соткался мираж. Она где-то далеко на берегу, залитом солнцем. Девочка с каштановыми волосами играет в песке. Это она. Или Лирин? Далеко она разглядеть не могла, словно тоннель, сквозь который она смотрела, был слишком короток. Однако Ленора точно знала, что ей приходилось играть с этой девочкой, которая так на нее похожа. Дети, пожалуй, лет шести, смеялись и визжали, гоняясь друг за другом. Тут откуда-то издали донесся женский голос:

— Ленора!

Девочка повернулась и прикрыла от солнца глаза.

— Лирин!

Тут стало видно лучше, и перед ней возникла женщина, звали ее, кажется, Нэнни. Она стояла на бугорке, поросшем травой. Позади виднелся большой дом.

— А ну-ка, живо, обе сюда! — крикнула румянолицая женщина. — Пора поесть, а потом вздремнуть, пока не вернется ваш отец.

Тут мираж померк, и Ленора, помигав, вернулась к действительности. Она почему-то боялась вновь вызвать это видение. Ее жег один вопрос: все это происходило в ее прошлом или она напридумывала все это, пытаясь выдать желаемое за действительное? Она прохаживалась по веранде, пытаясь разобраться во всем этом. Нужен хоть какой-то намек. Какой-то ключ. Что-то, что выведет ее к свету.

— Ленора!

Она вздрогнула, как от удара, и обернулась. Глазам ее предстала реальность в виде щегольски одетого мужчины, торопливо поднимавшегося по лестнице. Щеки у Роберта Сомертона разгорелись, а причина его оживления не вызывала сомнений.

— Нельзя выходить в одном ночном халате, девочка. Тебя же все могут увидеть, — сказал он назидательно. — Пойди оденься, пока беды не случилось.

Ленора собралась было последовать этому совету, но тут заметила, что отец нервно шарит глазами по берегу. Ей стало любопытно, она повернулась и сразу же обнаружила причину его беспокойства. Из воды выходил Эштон, и если перед купаньем он выглядел хорошо, то теперь великолепно. Волосы у него намокли, а капли воды, сверкая на солнце, покрывали все тело, придавая ему глянцевый блеск. Она вполне могла понять, что более всего смущало и тревожило отца: намокшие плавки почти совсем спустились, едва прикрывая его спереди.

— Он, видно, вовсе спятил, — оскорбленно воскликнул Роберт. — О чем он думает, разгуливая перед тобой нагишом? За кого он тебя принимает? За потаскушку какую-нибудь? Нет, перед благородными дамами в таком виде появляться нельзя!

Ленора воздержалась от насмешливой улыбки, но, перед тем как уйти с веранды, бросила сквозь ресницы восхищенный взгляд на эту высокую, мускулистую фигуру.

Роберт Сомертон был оскорблен подобной вольностью и поспешил вниз, собираясь высказать этому бесстыднику все, что он о нем думает. Одно дело — видеть женское тело в... местах с дурной репутацией, и совсем другое — когда мужчина демонстрирует себя в таком виде перед благородной дамой. Да еще перед такой красавицей! Это уж слишком!

Сомертон свирепо закрутил кончики усов и поспешно двинулся наперерез бесстыднику, который направлялся к своей палатке.

— Эй! Мне надо вам сказать пару слов, — крикнул он.

Эштон удивленно поднял брови и остановился, ожидая Роберта. Остановившись напротив Эштона, он укоризненно погрозил пальцем.

— Это же надо! В таком виде разгуливать перед моей дочерью. Хотелось бы напомнить вам, сэр, что она — благородная дама.

— Это мне известно, — любезно откликнулся Эштон, несколько умеряя тем самым пыл оппонента.

Седовласый зашел с другого конца:

— А вы, сэр, не джентльмен, вот что я вам скажу! — Он взмахнул рукой, как бы охватывая единым жестом фигуру Эштона. — Вы только посмотрите на себя! Да на вас же почти ничего нет! И являться в таком виде перед моей дочерью!

— Но ведь она замужняя женщина, — терпеливо улыбнулся Эштон.

— Да, но только замужем она не за вами! — крикнул Роберт. — Ну какие еще доказательства вам нужны?

— От вас или Малкольма — никаких, — откликнулся Эштон и, вытерев волосы, пошел к палатке.

Шаг у него был крупный, и Роберту, который был намного ниже ростом, пришлось почти бежать, чтобы не отстать. Хоть до огороженного двора было буквально два шага, Роберт, когда дошел до него, раскраснелся еще больше и охотно принял предложенный Эштоном прохладный напиток. Он сбросил пиджак, ослабил воротник, с благодарным вздохом опустился на предложенный ему стул и припал к стакану. Эштон, извинившись, отошел на минуту, и, пока его не было, гость осмотрелся. У архитектора столь быстро выросшего жилища достало смекалки поставить его под развесистыми ветвями огромного дерева, так что оно утопало в благословенной прохладе. Раздумывая о том, что этот молодой человек далеко не дурак, Роберт выпил почти весь стакан. Тут как раз вернулся Эштон. На сей раз он был одет.

— Вы тут неплохо устроились, — Роберт обвел руками лагерь. — Кажется, едва ли не все предусмотрели.

Удивленный неожиданным комплиментом, Эштон посмотрел на гостя. Злость явно прошла, и, оглядываясь по сторонам, тот выглядел почти приветливо. Объяснение этой перемене надо было, наверное, искать в успокаивающем воздействии напитка, и Эштон, когда его попросили, охотно вновь наполнил пустой стакан.

— Когда-то и я был молод, — помолчав, заметил Роберт. Сделав глубокомысленную паузу, он ухмыльнулся, одним глотком осушил стакан и снова попросил добавки. — Не одной даме я вскружил в свое время голову. Хотя, может, и не так, как вы той, что живет здесь. — Он махнул в сторону дома. — Она без ума от вас, а Малкольм хочет вернуть ее любовь.

— А она любила его когда-нибудь? — В вопросе Эштона прозвучала ирония, но седовласый ее не уловил.

— Он считает, что любила... до того, как потеряла память. — Роберт задумчиво поскреб подбородок. — Иногда я думаю, чем все это кончится. Она хорошая девочка, право слово. Иногда немного несдержанная. Она прямо стеной встала на мою защиту, когда Малкольм набросился на меня за то, что я напился.

Вспомнив кое-что, Эштон улыбнулся.

— Да, это на нее похоже.

— Честно говоря, я заслужил эту взбучку, но она прямо-таки выставила его из комнаты. — Роберт надолго погрузился в молчание. — Она заслужила лучшего, чем я, отца, — сказал он и кивнул, словно соглашаясь сам с собой. — И может быть, может быть, говорю я, лучшего, чем Малкольм, мужа.

У Эштона удивленно взлетели брови.

— С этим я вполне мог согласиться, если бы был уверен, что он действительно ее муж.

— Вы упрямец, Уингейт, — криво улыбнулся Роберт. — Впрочем, иначе вас здесь бы и не было.

— Этого я не отрицаю, — с готовностью откликнулся Эштон. — Малкольм отнял у меня самое дорогое, и мне все еще нужны доказательства, что у него есть на это право.

— Да какие еще доказательства вам нужны?! — воскликнул Роберт. — Неужели вы думаете, что отец может перепутать своих дочерей?

— Да вообще-то не должен бы, — заметил Эштон, глядя, как Роберт одним глотком осушает очередной стакан.

— Ну, слава Богу, хоть с этим согласны. — Роберт икнул, откинулся на спинку стула и задумчиво посмотрел на пустой стакан. Жара и виски начали оказывать свое действие. — Я знаю, о чем вы думаете. — Он поднял уже изрядно покрасневшие глаза и попытался сфокусировать взгляд на собеседнике. — Вы думаете, что я слишком много пью и потому запросто могу ошибиться. Ну что ж, я открою вам секрет, мой друг. Чтобы напиться по-настоящему, мне нужно много. Малкольм это хорошо знает, а вы еще нет. Я знаю себе цену! — Подчеркивая эти слова, он стукнул стаканом по железному столу и тут же скривился от боли: стакан разбился, и осколки впились ему в ладонь. Повернув руку, Роберт со страхом посмотрел на выступившую кровь. Лицо его перекосилось, словно он увидел у себя на ладони лик дьявола. — Прочь отсюда, нечистая сила, — закричал он. — Прочь я говорю! О, ад, он страшен... Измерить кто его глубины способен, тот...

Эштон изумленно смотрел на Сомертона и, перегнувшись через стол, принялся собирать осколки, затем высыпал их в бочонок с пальмой. Взглянув на ранку, Эштон принес из палатки свежий платок и крепко перевязал руку. Стараясь привести Сомертона в чувство, он требовательно сказал:

— А теперь сожмите руку в кулак и подержите так немного, ясно? — Тот повиновался, и, подхватив Роберта под локоть, Эштон поднял его на ноги. — Идемте, я отведу вас домой. Лирин промоет вам рану.

— Она хорошая девочка, — невнятно пробормотал Сомертон и пошатнулся, едва Эштон перестал поддерживать его. — Она заслуживает лучшего...

Видя, что он едва держится на ногах, Эштон, крепко придерживая его за руку, довел до дома. Даже это короткое путешествие оказалось непосильным для изрядно захмелевшего Сомертона. Когда они добрались до парадной двери, он бессильно привалился к Эштону. Войдя в холл и никого там не обнаружив, он окликнул:

— Лирин? Лирин, где ты?

— Эштон? — Удивленное восклицание и звук шагов привлекли его внимание к верхней балюстраде, где из-за угла появилась Ленора. На ней было бледно-сиреневое платье. Не в силах оторвать от нее глаз, Эштон улыбнулся. Она тоже, широко раскрыв от изумления глаза, загляделась на него, но тут ее внимание привлекли пятна крови на отцовском пиджаке.

— Что случилось? — воскликнула она и, не дожидаясь ответа, побежала вниз по лестнице.

— О, Эштон, ты ведь ничего ему не сделал? — задыхаясь, проговорила она.

— Ну что вы, мадам, клянусь честью, — слегка усмехнулся Эштон.

Ленора, подбежав к ним, расстегнула отцовский пиджак и стала лихорадочно шарить, ища пораненное место, но Эштон остановил ее.

— Твой отец всего лишь порезал руку, Лирин. Право, ничего страшного.

— Руку? — Она с облегчением выпрямилась, сняла повязку и, сморщив нос, принялась осматривать порез.

— Наверное, надо промыть, — сказал Эштон, склоняясь рядом с ней. Он искал любой предлог, чтобы быть поближе. Ноздрей его коснулся душистый аромат, а глаза задержались на шее, которую он так любил целовать.

— Отведи его в гостиную, — скомандовала Ленора. — Я скажу Мейган, чтобы она принесла таз с водой и промыла порез. Сейчас вернусь.

Эштон повиновался и усадил Сомертона в кресло. Тот снова прижал платок к кровоточащей ладони.

— Она займется мной, — капризно, как ребенок, проговорил он, — Как ангел чистый, ну а я презренное ничтожество... — Он смахнул выступившие слезы, глубоко и торжественно втянул воздух и положил здоровую руку на колено.

— Хорошее дитя. Согласны?

— Уже явно не дитя, — пробормотал Эштон, глядя на Ленору, которая как раз входила в комнату. Он пожирал ее жадным взглядом, пока она опускалась рядом с отцом на колени и перевязывала ему руку.

Послышался стук копыт. Все трое прислушались, Ленора и Роберт с явным беспокойством. По привычке Малкольм подскакал к самому дому и, спешившись, взбежал по ступенькам.

— Лишь забудусь я на миг, как за дверью грозный стук, — продекламировал Сомертон. — Бам, бам, бам, кто там?

Малкольм распахнул дверь и вошел в гостиную. Увидев происходящее, он круто остановился, прищурил глаза, уловил смущение на лицах Леноры и Роберта и резко повернулся к Эштону. Тот снисходительно улыбался.

— Какого черта вам нужно в моем доме? — прорычал он, швыряя в угол шляпу. Малкольму очень хотелось накинуться на Эштона и как следует отделать его, но, вспомнив недавнее поражение, он удержался от этого опрометчивого шага.

— Отец Лирин порезал руку, и ему понадобилась помощь, — пояснил Эштон. — Я и оказал ее.

— Хорошо, а теперь убирайтесь! — Малкольм театральным жестом указал на дверь. — Немедленно!

Эштон лениво пошел к двери и бросил:

— Я пришел без приглашения, так что не стоит упрекать Лирин или отца...

— Ленору! — заорал Малкольм, с силой ударяя кулаком по столу. — И она моя жена! Не ваша!

Снисходительно улыбнувшись, Эштон повернулся и вышел. Очутившись на крыльце, он заметил, что к дому направляются двое всадников. Того, что повыше, он вроде когда-то видел, но где именно, Эштон вспомнить не мог. Может, это матрос с одного из его кораблей? Он пожал плечами. Всех не упомнишь. Их ведь так много.

— Стоило мне выйти... — Малкольм на секунду замолк и дал выход своей ярости: — Стоило мне выйти, как этот негодяй появился в доме! Я не потерплю этого, ясно вам? Я нанял охранников. Теперь этот дом и все, кто в нем находятся, будут надежно защищены от этого типа!


Ленора решила, что уже достаточно долго сидит в экипаже, дожидаясь Малкольма. Было жарко и душно, и кто знает, когда он вернется. Над верхней губой выступили капельки пота, муслиновое платье прилипло к телу. Ландо стояло у тротуара, в точности там, где Малкольм велел ждать себя, но здесь не было и намека на тень, и лошади тоже изнемогали от жары. Они помахивали хвостами, отгоняя назойливых мух, и нервно переступали ногами, порой резко дергая вперед, когда оводы кусали их в морду.

Не в силах терпеть долее и даже забыв в экипаже шляпку, Ленора вышла наружу и велела Генри сказать мистеру Синклеру, если он вообще появится, где ее искать. Малкольм всегда злился, когда его заставляли ждать, и она честно терпела, но больше уж сил нет. Кучер послушно кивнул, а Ленора, обмахиваясь платком, ступила на деревянный тротуар и направилась в ближайший магазин. Стоило ей переступить через порог, как хмурость сменилась улыбкой.

— О, миссис Синклер, доброе утро, — приветствовал ее хозяин. — Как поживаете? Бог знает сколько времени прошло, как я вас не видел!

Ленора попыталась вспомнить этого человека, но, как обычно, у нее ничего не получилось.

— А вы разве знаете меня? — неуверенно спросила она.

— Ну как же, конечно... То есть я хочу сказать... — хозяин заколебался. — Я принял вас за миссис Синклер. Неужели я обознался?

— Да нет, — ответила Ленора. — Наверное, нет.

Смущенный ответом, он пристально вгляделся в нее.

— Вам нехорошо, мадам?

Она снова стала обмахиваться платком, на сей раз более методично.

— Наверное, жара.

Хозяин гостеприимно указал на стулья, стоявшие у стены в дальнем углу магазина.

— Может, отдохнете немного?

— Да нет, я и так слишком много сидела. — Ленора благодарно улыбнулась. — Я ждала в экипаже мужа. Похоже, он задерживается.

Хозяин сочувственно кивнул.

— Бывает.

Ленора оглянулась. Как бы спросить у хозяина, как его зовут, и при этом не раскрыть секрет своей болезни? Он и так явно сбит с толку ее вопросами.

— Я тут собираюсь составить список всех своих знакомых в Билокси. — Ленора и впрямь имела это в виду, чтобы проверить память. — Разумеется, вы должны быть в нем. Не напомните, как пишется ваше имя?

— Блэквелл. Бе, эл... — Он горделиво продиктовал по буквам свою фамилию. — Джозеф Блэквелл.

Слегка покраснев, Лирин снова обмахнулась платком и рассмеялась. Пожалуй, лучше бы у него было имя потруднее, а то она немного боялась произвести на него впечатление полной тупицы.

— Ну да, так я и считала.

— Если вы заводите такой список, то, видно, собираетесь надолго осесть здесь, — заметил хозяин.

— Совершенно верно, — ответила она. — По крайней мере, муж ничего не говорил о том, что собирается куда-то переезжать. К тому же с нами живет мой отец.

— Ах, вот как? — Джозеф удивленно поднял кустистые брови. — И как же вам удалось уговорить его оставить Англию? Мне казалось, вы говорили, что он ненавидит Штаты и по-прежнему называет их колониями?

Ленора слегка пожала плечами.

— Похоже, он несколько переменил свое мнение.

Хозяин понимающе кивнул.

— Наверное, ему трудно быть вдали от семьи. Иногда отцам трудно примириться с тем, что у детей своя жизнь. Должно быть, для него было настоящим ударом, когда вы решили перебраться сюда из Англии и жить своей жизнью. Между прочим, а как поживает ваша сестра?

Девочка из воспоминаний вновь мелькнула в сознании Леноры, и улыбку сменило выражение боли.

— Она умерла.

— О, прошу прощения, миссис Синклер, — сочувственно отозвался хозяин. — Я не знал. — Он печально покачал головой. — Сначала муж, а потом жена. Остается только восхищаться вашим мужеством.

Ленора изумленно уставилась на него.

— Муж?

Джозеф явно удивился.

— Ну да: вы ведь вдовствовали, когда впервые появились здесь, — Джозеф задумчиво почесал в затылке. — По крайней мере, мне кажется, вы так говорили. Впрочем, я могу и ошибаться. Мы ведь никогда подолгу не разговаривали, так, перекинемся словом-другим... Я всего месяц назад узнал, что вы вышли за мистера Синклера...

У Леноры голова кругом пошла, в сознании замелькали смутные фигуры. Одна из них, инстинктивно почувствовала Ленора, принадлежала ее отцу. Хоть черты его расплывались, он явно протягивал в ее сторону руки, как бы призывая подойти. Рядом возникла еще одна фигура, она вроде подталкивала ее к отцу. Это был Малкольм.

— Ага, вот ты где! — Откуда-то сзади донесся знакомый голос.

Ленора обернулась и увидела Малкольма. На какое-то мгновенье фантазия и реальность переплелись, и трудно было отделить одно от другого. Возникло видение: чья-то сильная мужская рука опускается на спину Малкольма.

— Что это тебе вздумалось выходить из экипажа? — грубовато спросил он. — Я уж было забеспокоился.

— Прошу прощения, Малкольм, — негромко произнесла Ленора. — Я не хотела волновать вас, но мне стало очень жарко.

Малкольм заметил, что хозяин в некотором недоумении смотрит на них, и неохотно пояснил.

— Жена не вполне здорова. Надеюсь, она не слишком вас обеспокоила, — Малкольм предпочел не заметить удивленного взгляда, брошенного на него Ленорой. — В последнее время у нее что-то неладно с памятью, многое забывает.

— Весьма печально, — сочувственно откликнулся мистер Блэквелл.

Малкольм натянуто улыбнулся.

— Ну что ж, если не возражаете, мы тронемся. — Он вежливо поклонился. — Прошу прощения. Мы договорились о встрече с ее отцом, и я уже опаздываю. Всего доброго, сэр.

Крепко, почти до боли сжав Леноре руку, он вывел ее на тротуар и подсадил в экипаж. Садясь рядом с ней, он хмуро сказал:

— Я ведь просил тебя не выходить.

— Здесь было слишком жарко, — с трудом сдерживая раздражение, ответила она. — А вас слишком долго не было. И вообще, мне кажется, что вы взяли меня с собой лишь из страха, что Эштон появится снова, пока вас не будет.

— Я не боюсь этого подонка, — отрывисто бросил Малкольм.

— Не понимаю, почему вы так настаивали, чтобы я оставалась в экипаже. Мы очень мило поговорили с мистером Блэквеллом.

— В самом деле? — Взгляд его был холоден. — И о чем же?

— Да кое-что интересное выяснилось. — Лирин слегка нахмурилась. — Почему вы не сказали, что женились на вдове?

Малкольм сдвинул брови.

— Я думал, если сказать тебе, будет только хуже. Вот почему я так старался оградить тебя от городских сплетен. Мне просто трудно было себе представить, как ты это воспримешь. — В голосе Малкольма зазвучали едва ли не прокурорские ноты. — И что этот милый джентльмен сказал тебе?

— Да ничего особенного. Из его слов я поняла, что мы не были слишком близко знакомы. Не так уж и часто разговаривали прежде.

С облегчением откинувшись на сиденье, Малкольм снял шляпу и стер пот со лба.

— Извини, что заставил тебя ждать. Никак не мог вырваться.

Ленора, однако, еще не удовлетворила своего любопытства.

— А что вам известно о моем первом муже? — осторожно спросила она.

Малкольм неопределенно пожал тяжелыми плечами.

— Вроде бы он умер от лихорадки вскоре после свадьбы. А больше ты мне ничего не говорила. Да, вот еще — он жил где-то на островах Карибского моря.

— А имя... Вы знаете, как его звали? — настаивала Ленора.

Малкольм снова вытер лоб и, взглянув на нее, ответил:

— Камерон Ливингстон.

— Ливингстон... Ливингстон... — Она покатала это имя по нёбу; вроде оно ей знакомо.

— Да, кажется, я слышала это имя. — Она задумчиво сдвинула тонкие брови. — Ленора Ливингстон? Ленора... Ливингстон. Ленора Ливингстон. Точно! Это имя я слышала! — Она засмеялась, довольная, что ей удалось вспомнить. — Кажется, память возвращается. Вот хорошо-то!

Повернувшись к ней, Малкольм слегка улыбнулся.

— После того несчастного случая прошло немало времени. Я уж начал бояться, что память вообще не вернется, и ты никогда не вспомнишь, как мы любили друг друга.

— Сейчас я помню куда больше, чем когда приехала сюда, — сказала она. — Пусть медленно, но дело движется.

Малкольм потянулся к чемоданчику, который он раньше бросил на сиденье напротив.

— Тут кое-какие бумаги. Твой отец хочет, чтобы ты их подписала. Он сейчас здесь, в городе. Ты как, готова?

— А нельзя ли нам немного отложить? — спросила Ленора. Она совершенно изнемогала от жары. — Я сейчас и прочитать толком не могу.

— А тебе и не надо читать, дорогая. Отец уже обо всем позаботился.

— Отец меня не так воспитывал. Он приучил меня взвешивать каждое решение. — Ленора встряхнула головой, пытаясь понять, как ей это вспомнилось.

Малкольм нетерпеливо вздохнул.

— Слушай, Ленора, в этих документах нет ничего такого особенного, что требовало бы детального изучения.

— И все же я предпочла бы немного отложить, — на сей раз более твердо сказала она. Ей не нравилась его настойчивость. — Если отец привезет эти бумаги домой, я займусь ими. Это единственное, что я могу обещать.

Малкольм насмешливо фыркнул.

— Ты что-то в последнее время стала слишком умничать. Особенно после того, как этот любитель черномазых расположился прямо против нашего дома. Только не забывайте, мадам, что ваш муж — я, а не Эштон Уингейт. И прошу оказывать мне должное уважение.

Ленора была поражена. Чего это он так разозлился? И все из-за того только, что она не хочет сразу подписывать бумаги, которые, по его же собственным словам, не имеют такого уж значения?

— Малкольм, я всего лишь прошу, чтобы мне дали возможность прочитать эти документы.

— Твое упорство оскорбительно. Получается, что ты не доверяешь мне... или собственному отцу. А мы только о твоем благе и печемся.

— Отец сызмальства учил меня саму заботиться о своих интересах.

— К черту твоего отца!

— Малкольм! — Она изумленно посмотрела на него. — С чего это вы так разошлись?

— С чего? Я скажу тебе! — выкрикнул он. — Я прошу тебя о сущей ерунде, а ты отказываешь. Спорю на что угодно, если бы на моем месте был твой драгоценный мистер Уингейт, ты бы на уши встала, лишь бы ублажить его.

— Нельзя быть таким ревнивым, — попыталась она урезонить его.

— Но разве это не так? — Его глаза были готовы выскочить из орбит. — Представься случай, ты непременно затащила бы этого недоноска к себе в постель.

— Малкольм, вы заходите слишком далеко! — В голосе Леноры зазвучали металлические нотки.

— В каком смысле? Что называю его недоноском или тебя сучкой?

Ленора вспыхнула и, потеряв терпение, заколотила зонтиком в стенку, за которой сидел кучер. Тот свесился со своего места и заглянул внутрь.

— Генри, остановитесь, пожалуйста. Я сойду тут. Мне надо еще кое-что купить.

— Оставайся на месте! — прошипел Малкольм, когда экипаж остановился. — Я отвезу тебя домой!

— Тогда тебе придется убить меня прямо на месте, ибо, если ты немедленно не дашь мне выйти, я устрою такой скандал, что в этом городе тебе уже не жить.

Слова упали медленно и веско, а в изумрудных глазах горела такая решимость, что Малкольм понял: она не шутит. Надо быть поосторожнее, иначе беды не миновать.

— Если так, то тебе придется идти домой пешком, — угрожающе сказал он.

— С удовольствием! — Она посмотрела ему прямо в глаза. — Только дай мне выйти.

Лицо ее раскраснелось. Она рывком распахнула дверцу и вышла на улицу. Не оборачиваясь, она открыла зонтик и перешла через ухабистую дорогу, не обращая никакого внимания на движение. Мимо пролетел фургон, но она лишь искоса посмотрела на него, явно задевая самолюбие рысаков. Они здоровенных мужчин заставляли поспешно посторониться, а эта субтильная дамочка даже глазом не моргнула. Кучер натянул вожжи и резко подался в сторону.

— Вы что, с ума сошли, леди? Ведь так можно убиться, — сердито закричал он, проезжая мимо.

— Паршивая деревенщина, — бормотала про себя Ленора. — И как это я умудрилась выйти за него? Глаза бы мои его не видели!

Она ступила на деревянный тротуар и быстро миновала несколько магазинов. Высокий симпатичный мужчина, стоящий у витрины, заметил ее приближение и, выразив взглядом восхищение, сказал, приподнимая шляпу:

— Доброе утро, мисс. Не могу ли чем-нибудь быть полезен?

Не обращая на него внимания, Ленора проследовала дальше, но повеса, резко повернувшись на пятках, последовал за ней. Он впился взглядом в точеную спину девушки, словно модные одежды не мешали ему видеть прикрываемое ими тело, и широко улыбнулся, когда она бросила через плечо сердитый взгляд. Она миновала еще один вход. Цирюльник, проводивший бритвой по щедро намыленной щеке клиента, только протяжно свистнул.

— Свихнулась, не иначе, — прокомментировал он. — Да и то сказать, жарища адова.

Клиент поднял голову посмотреть, о ком идет речь. Даже беглого взгляда оказалось достаточно, чтобы узнать этот профиль. Ошибиться Эштон не мог.

— Лирин! — Он вскочил с кресла и, сорвав с шеи полотенце, поспешно стер пену с лица. По пути к двери он отшвырнул несколько стульев и растолкал людей, один из которых — Эштон уронил ему на колени мокрое полотенце — бросился было за ним.

— Ваш сюртук, сэр! — крикнул ему вдогонку парикмахер. — Вы забыли сюртук!

— Я вернусь! — бросил Эштон через плечо. Он помчался вслед за быстро шагающей дамой, что не укрылось от мужчины, ее преследовавшего. Мужчина нахмурился и разочарованно всплеснул руками. Эштон промчался мимо.

Почувствовав прикосновение чьей-то руки, Ленора круто обернулась и уже готова была ткнуть зонтиком в зарвавшегося приставалу, как вдруг увидела смеющееся и такое знакомое лицо.

— Эштон! Ты что здесь делаешь?

— Я последовал за вами в город, — признался он, — а когда увидел, что ты села в экипаж, решил побриться.

Она засмеялась и смахнула засохшую пену с его лица.

— Похоже, ты не дал парикмахеру закончить его работу.

Эштон потрогал заросший подбородок.

— Прошу извинить, мадам. Утром я собирался впопыхах. — Эштон огляделся. — А ты-то что здесь делаешь? Где твой экипаж?

Ленора наморщила нос. Она все еще никак не могла прийти в себя после сцены в экипаже.

— Я отослала в нем Малкольма.

Эштон с интересом посмотрел на нее.

— Что, Малкольм оставил тебя одну?

— Да, вроде мой отец должен быть где-то здесь. — Она слегка пожала плечами. — Впрочем, мне все равно.

Немного отступив, Эштон предложил ей руку, согнув ее в локте.

— Если вы позволите мне сбегать за сюртуком, я буду счастлив, мадам, сопровождать вас, куда прикажете.

Красавчик повеса застыл посреди тротуара, расставив ноги и упершись руками в бока. Наверное, он был недостаточно расторопен. Так или иначе, за эту девчонку стоит поспорить. Он и с места не сдвинулся, когда они проходили мимо. Эштон твердо встретил его вызывающий взгляд и, немного посторонившись, провел свою даму мимо. Когда опасность миновала, Эштон выставил назад локоть и резко ударил нахала прямо под ребра.

— Чтобы твоего духу здесь не было, если шкура дорога, — негромко сказал Эштон. Не хватало еще этого типа. — Она моя.

Тот отдышался и, схватив Эштона за плечо, начал было:

— Я первым ее увидел...

Разноцветный зонтик мгновенно раскрылся, и в бок повесы уперся острый конец. Он вскрикнул от боли и, решив, что с этой парой ему не справиться, отступил.

— Ну что ж, если вам так угодно. — Он развел руками и пошел прочь, примирившись с тем, что эта очаровательная девица не про него. Ясно было, что она сделала другой выбор.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

На эту пару оборачивались люди, и Эштон был горд и счастлив, что ему удалось завоевать королеву, пусть только на один день. Он жестом велел Хикори подать экипаж и помог своей даме войти. Усевшись рядом, он стал любовно перебирать ее тонкие пальцы. Ленора посмотрела на него, чувствуя, как ее охватывает блаженство, как бывало всегда, стоило лишь ему оказаться рядом. Под его горящим взглядом на щеках у нее выступил румянец. А Эштон долго и любовно смотрел на нее, упиваясь каждой черточкой любимого лица. Когда он заговорил, голос его звучал мягко и хрипловато, вызывая желание в ответ на то, что горело в его карих глазах.

— На вас, мадам, я никогда не могу налюбоваться.

Ее непринужденный смех проник ему прямо в душу.

— Отец и Малкольм считают, что ты слишком часто со мной встречаешься... а я с тобой. — У нее насмешливо опустились края губ. — Отец был совершенно шокирован твоим видом тогда, на берегу.

Эштон ухмыльнулся.

— Ну да, мне он сказал то же самое. Он считает, что ты еще не доросла до такого. Твой отец явно не знает, что в Бель Шен мы жили с тобой, как муж с женой.

Ленора покраснела под его пристальным взглядом.

— Я не решилась сказать им, Эштон. — Она опустила глаза. — Они наверняка вывернули бы все наизнанку. Все, что бы ты ни сделал, выглядит в их глазах грязным. А отец все еще не может простить, что ты отнял у него Лирин.

Эштон мягко сжал ее пальцы.

— Это несчастный человек, и мне против воли жаль его.

Она почувствовала, как любовь нахлынула на нее, сметая преграды, которые она с таким тщанием возводила. Ленора подняла голову и посмотрела на загорелое лицо своего спутника.

— Ты хороший человек, Эштон Уингейт.

Рассмеявшись, Эштон бросил шляпу в угол и с сомнением посмотрел на Ленору.

— Почему? Потому что я не держу зла на старика, который считает, что у него есть основания ненавидеть меня? Но какой смысл тратить на него чувства? Я не знал раньше, что он выпивает, но теперь вижу, что зеленый змий делает свое дело. Он поранил руку, всего-то, а чуть сознание не потерял. Тогда я и понял, что это всего лишь слабая, высохшая плоть, заслуживающая сострадания. А желчь я лучше приберегу для другого.

— Для Малкольма? — тихим голосом спросила Ленора.

Лицо у Эштона окаменело, по скулам заходили желваки.

— Да, вот он действительно заслужил мою ненависть.

Видя, что Эштон едва сдерживается, она мягко погладила его по руке.

— Давай лучше не будем о нем говорить, — просительно сказала она. — Расскажи мне о своих планах. Ты еще долго собираешься держать здесь «Русалку»?

— Сколько понадобится... или пока ты не отошлешь меня.

— Но ведь я уже просила тебя уехать, — напомнила она.

Он взял ее за руку и поцеловал один за другим пальцы, вглядываясь в ее изумрудные глаза, светящиеся разнообразными чувствами, которые объемлются одним именем: любовь.

— Я уйду, когда твои глаза прикажут мне, любовь моя. Не раньше.

Ленора опустила густые шелковистые ресницы. Неужели чувства ее так заметны? Какой смысл отрицать, что она его любит? Любовь не такое чувство, от которого легко отказаться. Эштон положил их сплетенные руки себе на колени, и, ощущая, как участился у него пульс, Ленора поняла, что они хотят одного и того же. Свободной рукой он взял ее за подбородок и слегка поднял ее лицо, не отрывая взгляда, нежно погладил шею.

— Я хочу тебя, — хрипло пробормотал он.

Эштон положил ее руку так, чтобы она сама убедилась в этом, и увидел, как от смущения у нее расширились глаза. Она почти умоляюще покачала головой, стараясь отстраниться, молча взывая о пощаде, но имя Лирин, слетевшее у него с губ, парализовало ее жалкие усилия. Он прижал ее к спинке сиденья рядом с собой, и она беспомощно взглянула в его горящие карие глаза, глядящие на нее откуда-то сверху. Он нагнулся к ней, и она растворилась в его жгучем поцелуе, зная, что этого нельзя, что так не должно быть. Рука ее, покоящаяся у него на бедре, дрожала, горела, словно воспламененная его откровенным желанием. Шепча слова любви и страсти, он покрывал ее шею и щеки поцелуями, слегка касаясь тонких век, трепетавших под его нежными прикосновениями.

— Я всю ночь не находил себе места, — лихорадочно шептал Эштон. — Это мука — так хотеть тебя и знать, что ты недостижима. Вся душа переворачивается, как подумаю, что ты рядом, в доме, но между нами Малкольм. Как подумаю о нем, всего трясет, и чувствую, что от ревности голова кругом идет. Прямо не могу видеть вас вместе. Пожалей меня, пожалей мою истерзанную душу, любовь моя. Давай уедем. Позволь мне отвезти тебя домой, где мы сможем любить друг друга, где я буду ласкать тебя...

— О, Эштон, Эштон, — простонала она, и слезы выступили у нее на глазах. — Подумай сам, каково мне будет, если я вернусь с тобой в Бель Шен. Я ведь так и не знаю своего имени — Лирин или Ленора. И все время буду мучиться, гадая, кто я: прелюбодейка или верная жена. А ключ здесь — в Билокси, в этом доме, и я верю, что все-таки в конце концов двери откроются и в темнице станет светло. Мне являются страшные, жуткие видения, и, если я не разгадаю их смысл, они будут преследовать меня до самой могилы. Мне бы так хотелось стать твоей, я хочу того же, чего хочешь ты, но я не могу уйти с тобой, пока не узнаю, кто я, откуда, что со мной произошло.

Высвободив руку, она положила ее на колено и погладила другой рукой, словно охлаждая горящую кожу.

— Мне надо возвращаться. Лучше всего будет, если ты отвезешь меня сейчас домой. — Она отвернулась, чтобы скрыть слезы, вновь хлынувшие у нее из глаз. — А то я не выдержу и отдамся тебе тут же, в экипаже.

Зная, каково ему будет, когда они расстанутся и он окажется один, Эштон попытался уговорить ее.

— Побудь со мной еще хоть немного. Давай пообедаем вместе, а потом я отвезу тебя домой.

Она умоляюще взглянула на Эштона, а он печально улыбнулся и, видя, как покраснели ее глаза, сдался.

— Может, я прошу у тебя слишком много. Я ведь знаю, каково тебе приходится.

Он медленно вздохнул, стараясь прийти в себя.

— Хорошо, поехали. Но настанет день, когда мы соединимся.

Вздохнув с облегчением, Ленора вытерла глаза. Она знала, как воздействовать на его чувства, и ему было так трудно ей противиться. Как это ей только удавалось? Впрочем, еще и сейчас она не могла забыть, что только что между ними произошло, и рука у нее все еще горела.

Эштон сказал Хикори, куда ехать, и, вновь откинувшись на сиденье, погрузился в созерцание своей спутницы, явно предпочитая ее образ мелькающим за окном пейзажам.

— У меня тут хотят на несколько дней одолжить «Русалку». Это мои деловые партнеры.

Видя ее удивление, Эштон пояснил:

— У них там какой-то прием, и всех местных богачей приглашают поиграть в азартные игры.

По правде говоря, идея принадлежала самому Эштону. Это была часть его плана, окончательная цель которого заключалась в том, чтобы похитить и увезти королеву.

Ленора заметила, как поблескивают у него глаза, и не смогла удержаться от вопроса:

— А ко мне-то это какое отношение имеет?

Лукавая улыбка подчеркнула контраст между дочерна загоревшей кожей и белыми зубами:

— Естественно, вы с Малкольмом тоже будете приглашены.

— Малкольм никогда в жизни не поднимется на борт твоего корабля. — Сама эта мысль казалась совершенно абсурдной. — Он слишком ненавидит тебя.

— Да, но мне говорили, что Малкольм — азартный игрок, любит легкий заработок, а особенно богатых людей. Выяснилось, что он не так уж преуспевает, как мне вначале казалось. Непонятно даже, откуда он берет деньги.

— Я ничего не знаю о его работе, — рассеянно сказала Ленора. Только сейчас ей пришло в голову, что Малкольм никогда не рассказывал ей о своем прошлом, своей семье, своей работе. — Да и вообще я мало что о нем знаю.

— Я тут послал своих людей посмотреть за ним, и выяснилось, что центр его деловой активности сосредоточен на втором этаже таверны.

— Ты хочешь сказать... — Ленора покраснела, подыскивая слово поприличнее, — ты хочешь сказать, что он общается с продажными женщинами?

Эштон улыбнулся.

— Если бы так, любовь моя, я бы ни за что не сказал тебе о его изменах. — Эштон покачал головой. — Нет, он там встречается с мужчинами, и это, судя по рассказам моих людей, весьма сомнительная публика. После встречи они обычно расходятся по городу, а затем через несколько дней снова встречаются с Малкольмом там же.

— Уходя, Малкольм обычно говорит мне, что у него назначены встречи с адвокатами. А когда возвращается, дает мне на подпись какие-то бумаги.

— Что за бумаги?

Ленора слегка пожала плечами.

— Не знаю. Он не дает мне читать их.

— И ты подписываешь? — с беспокойством спросил Эштон.

— Нет, — ответила она, несколько смущенная его волнением. — И не подпишу, пока он не даст мне их прочитать.

— Умница!

— А что, по-твоему, может в них быть? — спросила Ленора.

— Понятия не имею, но весьма вероятно, он хочет, чтобы ты подала на меня жалобу. Он был бы счастлив, если бы меня арестовали по подозрению в убийстве Мэри.

— А как ты думаешь, Эштон, кто мог убить ее?

— Может, Хорэс Тич? — Эштон пожал плечами. — Мэри когда-то работала у его сестры. А впрочем, не знаю. В конце концов, эта полоска земли, где мы живем, не отделена Китайской стеной от всего остального мира. Кто угодно мог зайти, надругаться над девочкой, прикончить ее и бросить в лодке.

Ленора содрогнулась.

— Но я ничего не слышала.

— Наверное, на нее напали, когда ты была у меня, и мне даже подумать страшно, что какое-то время ты была на берегу одна. — Эштон любовно посмотрел на Ленору и продолжал: — Я еще не поблагодарил тебя за алиби. Никак не думал, что ты скажешь шерифу, что была со мной.

Ленора бросила на Эштона робкий взгляд.

— Твоя свобода дороже моей репутации.

Эштон ласково потрепал локон, упавший ей на шею.

— А где ты оставила свою шляпку?

Ленора удивленно посмотрела на него.

— Было так жарко, что я оставила ее в экипаже, но как?..

— Как я узнал, что ты носишь шляпку? — Эштон не дал ей закончить вопрос. — Я же видел, как ты сегодня утром уходила из дома, помнишь? К тому же я замечаю все, что касается тебя. Если бы я не видел, что на тебе шляпка, то удивился бы, наверное, почему у тебя волосы немного растрепаны...

Неожиданно смутившись, Ленора быстро поправила прическу и тут же, заметив, что Эштон улыбается, поняла, что он просто поддразнивает ее. Снова положив руки на колени, она неловко улыбнулась, а Эштон любовно сжал ей руку.

— Мне приходилось видеть твои волосы и не в таком состоянии, дорогая, и твоя красота сводила меня с ума.

Эштон полуобнял ее, и, остро ощущая его близость, Ленора прильнула к нему.

— Между прочим, ты знал, что, когда Малкольм женился на мне, я была вдовой?

— Ты имеешь в виду, Ленора... — Эштон не мог скрыть удивления.

— Ну да, я... Перед тем, как выйти за Малкольма, я была замужем за Камероном Ливингстоном.

— Если только ты за него вообще вышла, — мягко заметил Эштон.

— Ты когда-нибудь поверишь, что я не Лирин?

— Только когда получу неопровержимые доказательства, мадам.

— Лирин Ливингстон как-то не звучит.

— Когда я женился на Лирин, она не была вдовой. — Покачивая головой, Эштон лукаво посмотрел на нее. — Она была девственницей.

— Ну, обо мне этого не скажешь, в чем ты мог убедиться, когда мы занимались любовью в Бель Шен, — сказала Лирин и тут же пожалела о своих словах — настолько по-дурацки они прозвучали. В конце концов, Лирин или Ленора, но она к тому времени была замужней женщиной. Вопрос только в том, за кем замужем.

Эштон усмехнулся и прижался губами к ее волосам.

— Да, дорогая, к тому времени ты уже потеряла невинность. Это случилось по меньшей мере три года назад, я могу с уверенностью утверждать, что, когда после той ночи пробились первые лучи солнца, мы уже были мужем и женой.

— Подъезжаем! — крикнул со своего места Хикори.

Эштон выглянул в окно. Во все стороны до самого горизонта расстилался свинцово-серый океан. Хикори ехал домой не торопясь, и все равно им ужасно не хотелось расставаться друг с другом. Эштон потянулся к ней, и Ленора с готовностью вложила ладонь в его руку.

— Малкольм получит приглашение на «Русалку». Мне хотелось бы, чтобы ты пришла. Придешь?

— Если это имеет для тебя значение, приду.

— Имеет... Потому что я хочу, чтобы ты была рядом со мной. Так что, когда увидишь, что «Русалка» отчаливает, не расстраивайся. Я остаюсь с тобой.

— Мне будет не хватать «Русалки». Я так люблю смотреть на нее с балкона.

— На ее место придет другое судно, мадам, — со смешком ответил он. — Имейте терпение.

— А разве ты отменил торговые рейсы? — удивилась Ленора. — Ведь ты же теряешь массу денег, когда корабли без толку простаивают здесь, в заливе.

— Когда у человека сердце не на месте, деньги не имеют значения.

Эштон снова выглянул в окно и нахмурился: до дома оставалось всего ничего. Они подъезжали к дорожке, которая вела прямо к подъезду. Он умоляюще посмотрел на Ленору. Трудно сказать, она ли к нему склонилась, он ли притянул ее к себе, но, так или иначе, они сплелись в крепком объятии, и он жадно припал к ее губам. Поцелуй, хоть и непродолжительный, поднял в ней целую бурю чувств, и, когда ландо свернуло на дорожку, оба и представить не могли, что вот-вот расстанутся. Ленора жалела, что попросила отвезти ее домой так рано. Она задрожала, почувствовав, что на грудь ей легла его рука. Он тут же резко отстранился. Сохранить спокойное выражение лица представлялось обоим неразрешимой задачей. Эштону пришлось выдержать долгую паузу перед тем, как выйти из экипажа. Он взял Ленору за руку, мягко сжал ей пальцы и помог спуститься.

Едва они достигли входа, как дверь широко распахнулась и на пороге появился Малкольм. Лицо его потемнело от ярости. Ленора предпочла не заметить взгляда, который он метнул на нее, и, хоть все еще не забыла утренней сцены в экипаже, приветливо произнесла:

— Мистер Уингейт любезно подвез меня домой, Малкольм. Как хорошо, что мне не пришлось идти пешком, верно?

Большие мясистые руки Малкольма сжались в кулаки, а глаза его так и пылали ненавистью. Ему была невыносима терпеливая улыбка Эштона, чего бы он только ни дал, чтобы выбросить его за порог.

— Иди к себе, — отрывисто бросил Малкольм, указывая Леноре наверх. — С тобой я поговорю попозже. А сейчас мне надо обсудить кое-что с мистером Эштоном.

Ленора повиновалась, но, войдя в дом, осталась в гостиной и даже подошла к стеклянной двери, чтобы слышать, что происходит снаружи. Малкольм изо всех сил пытался держать себя в руках, но было очевидно, что он готов в любую минуту взорваться. Если б только обстоятельства позволяли, она встала бы между двумя мужчинами, чтобы предотвратить возможные последствия столкновения.

— Когда, наконец, черт возьми, вы нас оставите в покое? — начал Малкольм. — Вы постоянно пристаете к моей жене...

— Пристаю к чьей жене? — удивленно перебил его Эштон.

Малкольм еще больше разъярился, но скрыл свой гнев сардонической усмешкой.

— Ну вот, опять. Вы прекрасно знаете, чья она жена.

— Вот-вот, — подхватил Эштон, — знаю и приехал за ней, чтобы отвезти ее домой.

— С вами бесполезно говорить! — взорвался Малкольм. — Вы нарочно закрываете глаза на факты.

— Не на факты, Малкольм, а на ваши нелепые подозрения.

— Даже когда истина у вас перед глазами, вы все равно не видите ее!

— Меня считают упрямцем, но от истины я никогда не отворачиваюсь. Просто меня еще не убедили, что у вас есть права на Лирин.

— Ленору!

Эштон усмехнулся и слегка пожал плечами.

— Посмотрим, Малкольм, посмотрим. — Эштон поставил уже ногу на ступеньку, но на секунду задержался и обернулся. — Пусть даже так, пусть будет Ленора, все равно вы ее не стоите.

Он забрался в ландо и откинулся на спинку сиденья. Хикори хлестнул лошадей, и они двинулись к себе домой, в палатку.

Куда бы Ленора ни направлялась, Эштон оказывался поблизости. Это была изощренная игра, ибо Малкольм скоро обнаружил, что Эштон, как тень, постоянно следует за ними по пятам. Если Ленора оставалась дома, Эштон тоже оставался в своей палатке, используя каждую возможность приблизиться к Леноре, пока Малкольма дома нет. Если она отправлялась с Малкольмом, он двигался вслед, не выпуская их из пределов досягаемости.

Малкольму это изрядно действовало на нервы, но другие от души забавлялись. Мейган за спиной хозяина молчаливо поощряла Эштона, и глаза ее загорались всякий раз, когда она видела, как он следует верхом или в своем ландо за экипажем, в котором едет Ленора. И только когда он далеко заплывал в океан, Мейган испытывала некоторое беспокойство. В эти моменты она скромно отводила глаза, чтобы никто не заподозрил, что она любуется этим великолепным мужским телом.

Даже Роберт Сомертон начал более снисходительно относиться к постоянному присутствию Эштона. Он уже перестал выходить из себя, видя, как тот, собираясь поплавать, выходит из палатки почти нагишом, и иногда даже заходил к нему что-нибудь выпить, хотя чаще всего это был только кофе.

А Ленора от души наслаждалась его близостью. Его неукротимой настойчивостью. Видом его загорелого тела. Может, такие чувства и не пристали благородной леди, но она снова хотела прикоснуться к этим твердым ягодицам, провести пальцами по гибким бедрам, возбудить его своими прикосновениями. С каждым днем сопротивление ее все уменьшалось, и стало ясно, что о Малкольме, как о муже, она и помыслить не может.

Как раз в это время исчезла из виду «Русалка». Малкольм был удивлен, но обрадован. Выходит, люди Эштона покинули его! Но вскоре радужные надежды Малкольма пошли прахом. Там, где еще вчера стояла на якоре «Русалка», появилось мощное океанское судно. Новый корабль, которому отныне предстояло стеречь его, назывался «Серый орел». С борта спустили шлюпку. Помимо гребцов, в ней был капитан корабля и какая-то женщина. Последняя возбудила у Малкольма сильнейшее любопытство. А вдруг она окажется хорошенькой? Тогда Ленора заподозрит не