Варяги и Русь (fb2)

- Варяги и Русь (и.с. Всемирная история в романах: Летопись великих событий) 2.63 Мб, 712с. (скачать fb2) - Александр Иванович Красницкий (Лавинцев, Лавров) - Ф. Добров

Настройки текста:



Варяги и Русь

Александр Лавров Рюриковичи

Часть первая В дали веков

Вступление

Маленькое судно, нанятое апостолом Андреем, медленно поднималось вверх по реке.

Теперь, когда они отплыли от широкой, ревущей воды, впадающей в море, течение стало слабее, подул попутный ветер, и уже второй день плыли под парусом.

Ученики столпились на носу судна, ловили рыбу, а апостол сидел в тени паруса и смотрел на низкие, заросшие кустарником берега.

К вечеру, пройдя едва видимые под водой песчаные островки, судно остановилось у высоких холмов.

Гребцы стали разводить на берегу костер, чтобы приготовить ужин, ученики поставили палатку, принесли тюки с запасами и едой. Но все так устали, что не было сил даже приготовить ужин — поели только вяленой рыбы и сухих лепешек из грубой просяной муки.

Утром, проснувшись, ученики не увидели Андрея возле костра.

Андрея они нашли на вершине холма. Он был так сосредоточен, что ученики, поняв, что Андрей молится, стояли кучкой поодаль и долго не подходили.

Наконец апостол, обернувшись, увидел учеников и подозвал их.

— Видите эти горы? — спросил он и показал рукой на несколько холмов, заросших мелким кустарником.

Прямо под ними текла река, а другой берег, низкий и плоский, был так ровен, что ученики невольно засмотрелись на него.

— Великий город будет здесь, — сказал апостол. — Здесь воссияет Божия благодать, здесь будет воздвигнуто множество церквей. Отсюда будет просвещена крещением эта страна…

I

Род старейшины Володислава исстари жил на левом берегу Ильменя, вблизи Перыни-холма, где стоял, возвышаясь над озером и сушей, идол грозного славянского бога Перуна громовержца…

Могуч и богат был род Володиславов. Немногие роды приильменские сравняются с ним в могуществе, богатстве и многолюдий. Не только богат и могуч, но и самостоятелен род Володиславов. Ни от кого-то не зависит он. Даже к пятинам Новгорода не приписан, а на что тот усилился после того, как перенесли его со старого городища на левый берег да стали в него съезжаться и весь и меря, и кривичи, и мужи торговые из далекой Скандинавии, направляясь из-за бурного моря славянского — Нево[1] по великому пути своему в далекую Византию.

Родовой старейшина Володислав никого не боится, а с ним никого не страшатся и его родичи.

Вот и теперь поет, играет молодежь, собравшись на лугу за селением. Даже старики выползли погреться на солнышке.

Володислав сидел среди стариков. Степенно, серьезно вел он беседу, поглядывая на веселящуюся молодежь, где вместе с другими водили хоровод и его дети.

— Слышал ты, — сказал седой с выветрившимся лицом старик, — есть из Новгорода вести, да такие, что призадуматься приходится.

— О Гостомысле?

— О нем, о посаднике новгородском…

— Больно мудрит он да солеварам с Варяжки мирволит… — нахмурился Володислав. — Как бы от этих солеваров беды всему Приильменью не было… Большую они силу забирают…

— Много их за море уходит, да немало и остается.

Гостомысл с ними такую силу заберет, что весь Ильмень должен Новгороду будет кланяться…

— И то уже слухи идут об этом… Беда с нашими варягами да и только!

Ильменские славяне называли варягами выходцев из разных славянских родов, поселившихся на берегах впадающей в Ильмень речки Варяжки и занимавшихся там солеварением. Многие из них уходили за Нево к скандинавам и поступали в дружины викингов.

Долго еще продолжался разговор между стариками.

С особенным почтением слушали древнего, высохшего старика.

Это был Радбор, самый старый в роду Володиславовом. Никто не знал, сколько ему лет. Все, даже старики, помнили его седым и согбенным.

Несмотря на годы, память Радбора сохранилась прекрасно. Он помнил старину и любил рассказывать про нее. Как только выдавался теплый денек, выходил Радбор на солнышко погреться, а вокруг собирались родичи, знавшие, что Радбор всегда расскажет про старину.

Когда к беседе присоединился Радбор, спор шел о могуществе славян.

— Сколько нас по лицу земли рассеялось! — горячился старик Витимир. — Разве по одному только Ильменю сидят роды наши? Куда ни пойди от моря Варяжского[2] до Сурожского[3] и до Хвалынского[4], везде однородцы наши есть, всюду речь славянская слышится, везде одним богам кланяются.

— Верно говорит! Много нас, сильны мы, — послышались одобрительные восклицания.

— Что и говорить! Вот наши города хотя бы взять! Чем не велик наш Новгород? Во всех странах, за всеми морями известен! А Киев?

— Да одни ли Киев да Новгород в славянщине? А Изборск у кривичей, а Смоленск… Сильнее-то народа славянского и нет нигде!

— Сильны мы, сильны! Что и говорить! — раздался слабый дрожащий голос. — А всякий нас и обидит, и под ногу, коли захочет, положить может.

Это говорил Радбор.

Все повернулись к нему.

— Что же, отец? — послышались вопросы, — скажи нам почему это так?

— Да, отец, объясни нам, научи нас, многое ты на своем веку видал, мудрость твоя известна всему Ильменю, так поведай нам, почему ты говоришь, что при всей силе нашей слабы мы и всякий, кто ни захочет, покорить нас может?

— Нас вот на Ильмене никто не покорял…

— Так на то вы и ильменские!.. Сюда на Ильмень и птица не всякая залетает, и зверь не всякий заходит, кто же вас сюда в полон брать придет!.. Разбежитесь по лесам и нет вас… А вон кто посильнее, придут и заберут всех, и данью обложат всех вас, все роды…

— Так мы прогоним их!

— Что ж, что прогоните! Сегодня прогнали, а завтра они опять придут и опять завладеют вами… А потому, что слабы вы, даже и на Ильмене, как все остальные…

Радбор, видимо, устал, он остановился, чтобы перевести дыхание.

— Вот, живем мы, а как, в самом деле, живем-то? — снова заговорил он. — Правда, много нас на земле живет, и все мы на одном языке говорим и одним богам кланяемся, а только беда наша в том, что нет согласия между нами. Не живут в мире не только племена, но и роды даже… Всегда между нами вражда. Древляне с окольными — поляне, что по Днепру живут, обижают, вятичи на радимичей идут, дряговичи кривичей воюют и всегда где-нибудь кровь льется… И какая кровь? Братская! Ведь и древляне, и поляне, и суличи, и вятичи, и радимичи, и дулебы, и бужане, и полочане, и дряговичи, и лутичи, и мы, ильменские, — все родные братья, все от одного корня происходим, а вот от раздоров этих наших и беды на нас разные.

Старик снова остановился.

Его слушали с вниманием, правдивость его слов была очевидна.

— Какие же беды, отец? — послышался вопрос.

— Вот хотя бы с дулебами…

— Что с дулебами? Расскажи!..

— Давно уже это было, а память об этом все еще свежа…

— Расскажи, расскажи, отец, что случилось с дулебами, мы послушаем да поучимся… Опыт разуму учит!

— Слушайте, если знать хотите… Жили дулебы у истоков своего Немана, жили тихо, смирно, по зверя в леса ходили, рыбу ловили, никого не трогали, только их самих иногда древляне обижали… Братья-то Кий, Щек и Хорив только что с Дуная пришли и на днепровских горах у полян сели. Никто и подумать не мог тогда, что будет здесь город великий и нашему Новгороду равный. Это он уже потом так вырос…

— А расскажи, отец, как Киев-город строился? — спросил кто-то.

— Киев-то? Да много слышал я о Киеве разного — чему и верить, не знаю… Каждый о Киеве по-своему толкует.

— А вот ты сейчас нам сказал, что братья с Дуная пришли.

— Говорили мне так, когда я был в землях Полянских. Пришли три брата из далеких стран, что за Дунаем лежат, пришли они с дружиной сильной и осели на высотах приднепровских, благо поляне их добром пустили и боем на них не пошли… А осели они потому здесь, чтобы с людей торговых, которые в Византию ходили, дань собирать. Место-то там удобное! В обе стороны с гор далеко видно кто на Днепре появится, а снизу, если кто пойдет, так пороги там… иначе как волоком и идти нельзя. Так и начали жить на высотах днепровских три брата с сестрой своей Лыбедью, а по их старшего брата имени и городок Киевом прозван был.

— А городок-то как возник?

— Известно как! Братья ведь не одни пришли — была с ними и дружина. Как осели они, сейчас к ним и от полян кое-кто присоседился… Вот и городок.

— А по другому, как рассказывают о его основании?

— По другому-то? А говорят, будто Кий, брат из трех старший, перевозчиком через реку был. Перевозил через реку, с одного берега на другой — около этого и кормился, а народу тут переходило много, так много, что братьям и не справиться было. Люди задерживались, подолгу оставались тут, ну, чтоб время не терять, кто товары при себе имел, за торг принялся, а тут мужи свейские, что из варяг в греки шли, тоже приставать начали, меняться тем, что у кого было, и пришлось осесть у ворот днепровских, осели и зажили, сперва селенье устроилось, а потом и город огородили…

— Ты бы, отец, про дулебов-то нам досказал, — напомнил один из слушателей старику.

— Да, про дулебов! Вот ведь они, бедные, какую беду вынесли…

— Какую, отец? — заинтересовались все.

— Пришли к ним мужи обрские, пришли с оружием и стали воевать дулебов; те народ мирный, не ратный, не могли против них силы выставить, и победили их обры. А были они телом великие и умом гордые.

— Что же, данью обложили их обры?

— Данью одной, это ничего еще было бы… Не в первый раз племенам славянским дань платить. А стали обры всячески надругаться над ними… Вот тут и пострадали роды дулебские!

— Мучили их обры?

— И это бывало… А больше всего надругались. Вместо коней и волов они были у них!

Лица слушателей побледнели, глаза засверкали. Ведь дулебы, как бы далеко они ни жили от Ильменя, все-таки были братьями им… Ссорясь и воюя между собой, славяне никогда этого не забывали…

— Как куда нужно поехать обрину, — продолжал свой рассказ старый Радбор, — сейчас приказывает он запрячь в телегу не волов и не коней, а жен славянских, садится и едет!

— А мужики дулебские, что же?

— Слабы они были… Где им одним против обров пойти, а древляне, соседние, по своим лесам рассеялись. Поди лови их там…

— Как же избавились они от обрского ига?

— Сами боги на помощь им пришли… Пошла ходить по обрам болезнь страшная, все умирали, и дулебов много погибло, но они все-таки остались, а обры так и перемерли, так что в земле дулебской ни одного обрина не осталось!

— И теперь в землях днепровских говорят, — заметил внимательно слушавший рассказ Володислав, — «погиб, как обры»!

— Это про тех, кто рода после себя не оставил, — добавил Радбор.

Некоторое время весь круг молчал.

— Вот к чему ведут несогласие и раздоры, — заговорил опять старик, — восстанет в землях славянских род на род, и не станет правды, а тут враг близко, с родами славянскими делает что хочет! А они все спорят между собой, кровь свою льют!

— Как же быть-то?

— Выбрать князя, чтобы всеми делами верховодил и на врага водил и от врагов со своими дружинами оборонял… Да чтобы не было ни вятичей, ни радимичей, ни полян, ни древлян, а были бы одни славяне… Вот тогда мы и сильны будем. Не найдется врага, который бы одолел нас! Сами всех сокрушим, как вода из прорвавшейся плотины все затопим, и не погибнет славянство во веки веков!

— Прав старик, прав! — раздались голоса.

II

Красив лицом, и статен единственный сын Володислава, молодой Вадим — красивее его, пожалуй, и во всем Приильменье нет. Только не такого сына хотелось бы иметь Володиславу. Нельзя сказать, чтобы Вадим трусом был, нет, а только он какой-то странный выдался.

С малых лет в нем вероломство замечалось. Обмануть хоть бы и друга, насмеяться над ним, худое ему без всякой причины сделать, на все это Вадим как никто способен был.

И вечно он в каком-то беспокойстве находился…

Чего-то постоянно боялся старейшинский сын, чего-то искал все и не находил…

Так и теперь. Веселится молодёжь, смеется, поет, хороводы водит, а Вадим грустный и задумчивый сидит поодаль и, не обращая ни на что внимания, смотрит бесцельно вдаль…

Побаивался Вадим ночи, которая должна была последовать за этим днем. Многого для себя ждал он от нее. Задумал он узнать свое будущее и тихонько от своих домашних решил отправиться в дремучий Приильменский лес к Малу, которого все в Приильменье считали кудесником…

Путь предстоял далекий и трудный. Нужно было проскакать на коне по едва заметным лесным тропинкам чуть не половину Ильменя, чтобы добраться до того леса, где жил старый Мал.

Но старый кудесник не ко всякому выходил на зов. К нему ездили многие — и из приильменских родов и из Новгорода, но чаще всего возвращались ни с чем. Мал порой не откликался на зов, а те, кто пробовал искать его, только блуждали напрасно по лесу, и были случаи, что даже пропадали, не находя выхода…

К нему-то и собрался Вадим.

Едва только стемнело, он потихоньку вывел за околицу заседланного коня и, даже не простившись с матерью Богумилой, не замеченный никем, уехал.

После коротких сумерек на лес спустилась ночная тьма. Все на Ильмене уснуло. Вадима пугала мертвая тишина. Его конь осторожно пробирался по узкой, едва заметной тропинке, Вадим бросил поводья, заботясь только о том, чтобы не удариться головой о ветви.

Лес становился все гуще, все мрачнее… «Похоже, я сбился с дороги, — подумал Вадим. — Именно здесь должна стоять его избушка…»

Блеснувшая на небе зарница на мгновение осветила мрачную прогалину, на которой остановился Вадим. Высокие столетние сосны поднимали кверху свои зеленые кроны. Вадим ясно различил три сосны, одиноко стоящие среди прогалины.

— Здесь, здесь, вот и сосны, о которых мне говорили, — радостно проговорил он и быстро соскочил с коня.

Привязав скакуна к толстому суку, Вадим вышел на середину прогалины и закричал:

— Мал, старый Мал, Мал! Проснись и выйди ко мне; я здесь, у трех сосен, я жду тебя; ты мне нужен, Мал, ты знаешь волю богов, я пришел к тебе узнать ее… Ты должен мне поведать ее! Выйди, Мал!

Но никто не ответил Вадиму. Только могучее эхо далеко разнесло его крик.

— Мал, выйди! — крикнул еще громче Вадим. Ему стало казаться, что его обманули, сказав, что здесь, в этой лесной глуши, живет кудесник Мал — выходец из стран болгарских. Мало кто его видел, но те, кому приходилось видеть его, уходили с полной уверенностью, что Мал — любимец богов и не уступит и самому перынскому жрецу Велемиру.

Долго он еще звал Мала, но лес по-прежнему оставался безмолвным. Даже разбуженные криками Вадима птицы, привыкнув к ним, замолкли и перестали летать среди ночной тьмы.

Вадим, не слыша ни малейшего отклика на свои призывы, пришел в отчаяние.

Начинало уже светать. Сквозь листву деревьев видно было, как заалел небосклон, послышалось щебетание первых птиц, подул холодный легкий ветерок, этот вестник наступающего утра.

Вадим, постояв в раздумье, решил было уже отправиться назад.

— Мал, выйди! — еще раз крикнул он.

И вдруг росший по окраинам лесной прогалины кустарник раздвинулся и появилось какое-то существо, мало походившее на человека.

Длинные космы седых жидких волос спускались по плечам почти до самой земли. Лица под высокой, с острым верхом, шапкой не было почти видно. Только одни глаза светились в глубине.

Это и был Мал — болгарский кудесник.

Увидя его, Вадим испугался. Появление этого существа, которого он незадолго перед тем так страстно желал видеть, наполняло теперь душу его ужасом. Он весь дрожал, а Мал подходил к нему все ближе и ближе.

— Добро пожаловать, княжич! — прохрипел кудесник. — Заждался ты меня, да ничего, другие и еще дольше ждут старого Мала… Только для тебя одного вышел я так скоро… Знаю я, как рвется на части твое молодое сердце, знаю, чего ждешь ты от меня, все знаю… Не утаишь ты от меня ни одной думушки своей сокровенной… Что же стоишь? Чего дрожишь как лист древесный? На смерть идти не боишься, а тут тебя человек обыкновенный пугает… Эх, эх! Не такие молодцы на родине моей в славном Ателе-городе…

Мал смотрел на перепутанного Вадима и громко хохотал.

— Кто ты, страшный старик, скажи? — воскликнул юноша.

— Кто я? А зачем это тебе знать, гордый старейшинский сын: сам ты должен был знать это, прежде чем вызывать меня… Да, впрочем, скажу тебе… Далеко-далеко отсюда, на большой реке у моря Хвалынского, стоит славный Атель[5]; чтобы попасть в него, через много племен пройти нужно. Болгары, узы, печенеги путь смельчаку преграждать будут, и, если только не родился он под звездой счастливой, забелеют его кости в степях печенежских… Оттуда и я родом. Ханам хазарским я верным слугой был и в их земле постиг премудрость кудесническую. Все постиг я, да дорого мне встало это… видишь теперь какой я? А ведь когда-то и мой стан был так же прям, как и твой, и мое сердце билось любовью к красным девицам. Ох, давно, давно это было. Согнулся стан мой, крепости нет в руках моих, ноги не держат, без клюки ходить не могу я. Умер я телом, в прах, в тлен превратился, зато духом живу… Умерло тело — проснулся дух. Все я постиг на белом свете, все знаю: и ход светил мне известен, и тайна жизни и смерти. Умею и думы читать чужие, и знаю, чье сердце зачем бьется. Знаю, зачем ты пришел ко мне. Хочешь, скажу, что ждет тебя в грядущем?

Вадим с волнением слушал отрывистую речь кудесника.

Ему казалось, что какая-то невидимая сила приковывает его к месту.

— Хочешь? — повторил тот, пристально смотря своими маленькими сверкающими глазками на юношу.

— Скажи, — тихо проговорил Вадим не в силах оторвать взгляда от страшного старика.

Мал залился смехом, от которого задрожало все его старое тело.

— Так пойдем же, пойдем ко мне, — схватил он за руку юношу, — пойдем. Узнай, что ждет тебя в тумане грядущего. Узнай, и помни, того, что увидишь, не избежать тебе. Рано или поздно исполнится оно над тобою.

Он потащил Вадима куда-то.

Кустарник отделял эту прогалину, на которой происходил разговор Вадима с кудесником, от другой поляны. На ней, под низко нависшими ветвями елей и сосен, стояла лачуга Мала. Ни дверей, ни окон в ней не было. Низкое, узкое отверстие вело внутрь. Даже Мал должен быть согнуться, чтобы пройти через него, а высокому Вадиму пришлось пробираться ползком.

Удушливый запах каких-то трав стоял в лачуге. Вадим чуть не задохнулся. Мал заметил это.

— Не прогневайся, сын старейшинский, — сказал он, — убоги мои палаты, но ты сам, незваный, пришел в них.

Он раздул едва тлевший в очаге уголек.

Вспыхнуло пламя, и тут только Вадим мог разглядеть странное жилище. Со всех стен глядели на него человеческие черепа.

В углу сидел черный как смоль слепой ворон.

Пол лачуги кишел ужами и ящерицами. Вадим едва мог преодолеть в себе чувство гадливости. Взглянув на Мала, он удивился: перед ним был теперь не дряхлый, согбенный старик — стан кудесника выпрямился, клюка валялась у порога. Он казался помолодевшим.

— Ты хотел знать свое будущее, я покажу тебе его, только не страшись, — проговорил он.

У Вадима друг закружилась голова от внезапно распространившегося по лачуге одуряющего запаха какой-то травы. Огонь в костре вспыхнул, потом повалил густой дым, который потянулся по потолку, и не находя себе выхода, наполнил всю лачугу. Он окутал кудесника и Вадима. Слепой ворон отчаянно захлопал крыльями, мечась из угла в угол.

Юноше показалось, что земляной пол уходит у него из-под ног и он проваливается в какую-то бездну. Он взмахнул руками, как бы ища точки опоры и почувствовал, что ухватился за чью-то горячую руку.

— Смотри, — раздался голос старого кудесника.

Точно упала завеса пред Вадимом, и ему предстала страшная картина.

Обширное поле было устлано трупами.

Видны были ильменские ратники: некоторые только ранены; другие вздрагивают в предсмертной агонии, корчатся в страшных муках, а над полем реют хищные птицы. Вдали видно зарево разгорающегося пожара…

Вадим узнал это покрытое трупами поле, эти остатки сгоревшего селения.

Это его родные места!..

Вот и бесконечная гладь Ильменя сверкает вдали…

Но кто же выжег цветущее селение Володислава, кто усеял это поле трупами?

— Старик, старик, покажи мне виновника этого, — крепко сжимая руку Мала, прошептал Вадим.

— Погоди, сейчас увидишь, — отвечал кудесник, — смотри внимательно…

Густой клуб дыма застлал поле, покрытое трупами, и остатки сгоревшего селения.

Когда дым рассеялся, перед Вадимом предстало новое видение.

То же поле, но только с другой стороны. Зарева пожара не видно, тела убитых навалены здесь друг на друга. Видит Вадим, что здесь не все еще умерли, есть и живые, и вот один человек с широкой зияющей раной в груди, приподнялся и мутным взглядом обвел все вокруг и застонал, умоляя о помощи.

Вадим вгляделся в него и вдруг в этом несчастном он узнал самого себя!..

Еще напряженнее стал вглядываться юноша в эту рисовавшуюся в дыму картину, и вдруг послышался отдаленный звон оружия. Он видел, как беспомощный двойник его тоже повернулся, прислушиваясь…

По полю шли несколько закованных с ног до головы в латы людей.

Такое вооружение Вадим видел и раньше и узнал в вооруженных людях грозных норманнов. Один из них, тот, что шел впереди, высокий, рослый и, судя по тому почтению, с которым относились к нему остальные, — их начальник, откинул забрало, и Вадим узнал в нем своего заклятого врага, Избора.

— Вот виновник всего, и твоей гибели, — раздался шепот Мала.

— Так не уйдет он от меня! — воскликнул обезумевший юноша и, вырвавшись из рук кудесника, кинулся на своего врага.

Дым разом охватил его, и он без чувств рухнул на пол.

Очнулся Вадим уже на свежем воздухе. Солнце ярко сияло на небе, посылая с поднебесной выси свои золотые лучи на лесную прогалину.

Легкий ветерок пробегал по деревьям, разнося повсюду утреннюю прохладу.

Юноша поднял голову, она была тяжела и нестерпимо болела, в висках шумело, в глазах ходили зеленые круги…

— Что со мной? Где я? — прошептал Вадим.

Неподалеку от него стоял, опершись на клюку, кудесник Мал.

— О! — простонал Вадим, — зачем, зачем ты, кудесник, показал мне все эта?

—. Ты сам пожелал, сам и вини себя, — коротко ответил Мал.

— И неужели же я кончу так, как видел в дыму?

— Такова воля богов!

— Нет, нет. Я не за тем к тебе приехал, ты должен заговорить мне нож на моего врага! Исполнил ли ты это?

— Увы, нет…

— Жалкий старик! — закричал Вадим, — презренный обманщик… Как ты смел ослушаться меня?..

— Я повинуюсь только высшей воле, человеческая же для меня ничто, — спокойно сказал Мал, — ты мне приказывать не можешь!..

— Так я заставлю тебя…

— Попробуй!

Вадим, побледнев от бешенства, кинулся было к старику, но вдруг точно какая-то неведомая сила оттолкнула его назад. Мал стоял спокойный и недвижимый; только взгляд его проницательных глаз был устремлен на Вадима. В этом взгляде было что-то такое, что невольно заставило Вадима остановиться и в бессилии опустить руки…

— Что же ты, гордый старейшинский сын, не заставляешь старого Мала выполнять твои приказания? — сказал кудесник. — Чего ты испугался? начинай… видишь, здесь никого нет, кроме нас двоих… Ты можешь быть уверен, что за смерть старого Мала отомстить будет некому.

— Прости! — сделав над собой усилие, вымолвил Вадим.

— Теперь ты чувствуешь, что не все в воле человека и не везде поможет сила… Знай же, есть и нечто другое, более могущественное, чем сила богатырей… Это таинственная сила, немногие владеют ею…

— Отец, отец, молю тебя, исполни, что я прошу, — упал Вадим на колени перед Малом, — заговори мне нож, я видел свое будущее и уверен, что если я уничтожу врага, то не погибну…

Мал отрицательно покачал головой.

— Я уже сказал тебе, юноша, что есть иная, таинственная сила, против которой невозможно человеку бороться… Избранники ее, силой судьбы, всегда останутся невредимы… ничто не может повредить им. Твой враг принадлежит к числу их… напрасно я пытался исполнить твою просьбу, нет, мои чары бессильны… Я не могу заговорить твой нож на Избора, его бережет сама судьба!

— Ну ладно! — воскликнул Вадим. — Я и без заговоров сумею обойтись! Напрасно я послушал лживых советов и обратился к тебе, лживый старик, ничему из твоих предсказаний не верю я, слышишь, не верю, и ты, может быть, скоро услышишь, что твой избранник судьбы будет лежать бездыханным у моих ног.

Он быстро вскочил на коня и, бросив злой взгляд на Мала, умчался.

Лихой конь быстро вынес Вадима из чащи и, почувствовав, что всадник бросил повод, помчался вперед по едва заметной тропинке.

Вадим совсем не замечал, куда несет его конь. В сердце его кипела злоба.

Конь мчался во весь опор. Среди деревьев показался просвет. Еще несколько мгновений, и Вадим выехал из лесной чащи. Юноша огляделся вокруг. Позади шумел дремучий лес, а впереди, совсем близко, расстилалась гладь озера.

Ильмень был спокоен. Только изредка всплескивались на его покрытой рябью поверхности зеленые гребешки.

Вадим с испугом оглядывался вокруг, тропа была потеряна, эта сторона была совсем незнакома ему.

Вадим чувствовал, что силы его совсем оставили. Голова кружилась, в висках стучало, он едва держался на ногах. Вдруг Вадим покачнулся и упал на расстилавшийся у его ног зеленый ковер.

Когда Вадим пришел в себя, он услышал голоса, раздавшиеся совсем близко. Слышались смех, бряцание оружия, лай собак.

«Где это я?» — подумал Вадим и попробовал открыть глаза. Но веки его были необыкновенно тяжелы.

— Лежи, лежи, — послышался грубый мужской голос, — отлеживайся…

— Да не голоден ли он? — раздался другой голос.

— А, вот встанет, тогда и накормим.

Вадим все же с усилием открыл глаза.

— Пить, — прошептал он чуть слышно.

Чьи-то руки тотчас же протянули ему ковш, полный холодной чистой воды.

— Где я? — прошептал Вадим, приподнимаясь.

С удивлением огляделся он вокруг. Впереди расстилалась неоглядная ширь Ильменя. Вокруг суетились люди. Все они были молоды и сильны. Одежды их были потрепаны, лица загорелые, но зато у каждого было оружие, какое и в Новгороде являлось редкостью. Тяжелые секиры, мечи, луки с полными стрел колчанами.

Вадим заметил, что находится на отлогом берегу неширокой быстрой речки. На песке разложены были рыболовные снасти, далее у шалашей дымились костры, что-то варилось в огромных котлах.

«Да где же это я? Неужели на Варяжке?» — подумал Вадим.

Ему было известно, что здесь недолюбливали его род.

— А мы думали было, что ты и не отдышешься, — громко смеясь, проговорил рослый варяг, принимая из рук Вадима ковш. — Пласт-пластом лежал…

— Кабы остался там, так на самом деле не отдышался бы, — подтвердил другой, — благодари Перуна, что мы отдохнуть задумали там на бережку! — Он указал рукой в ту сторону, где чернел дремучий лес, в глубине которого жил болгарский кудесник.

— Ты как попал-то туда? Не из здешних ведь сам! К нашему Малу колдовать ездил?

— Нет, просто в лесу заблудился, — сказал Вадим.

— А то много новгородских к Малу ездят! А ты тоже из Новгорода?

— Нет! Я не новгородский!

— Так из какого же рода?

— Из Володиславова!

Лишь только он сказал это, как среди окружавших его молодцов послышались недружелюбные восклицания.

— Из Володиславова? — покачал головой говоривший с Вадимом варяг. — Не любят нас в этом роду, сильно не любят, что только мы им такое сделали? Так бы нас, кажется, со света и сжили бы ваши…

— Не знаю я… я ничего, — пролепетал перепугавшийся Вадим, — мне вы не мешаете…

— А уж кабы знали мы, что он из Володиславовых, так и подбирать бы не стали, — сказал один из варягов.

— Мы здесь живем мирно, — продолжал тот варяг, который завел разговор с Вадимом, — ловим рыбу, зверя бьем, а что мы ушли из родов наших; так до этого никому дела нет… Мы все сами по себе… Здесь поживем, соберется ватага, и уйдем за Нево, к северным людям, вот у вас и покойно будет…

— Добрые люди, окажите милость, — перебил его Вадим, — не держите меня здесь, перевезите через Ильмень к родичам!

— Нет, и не проси об этом, — послышались голоса, — вон какие тучи над Ильменем собираются, гроза будет…

Вадим в отчаяньи снова опустился на землю. Из дому он ушел тайком и понимал, какой переполох может произвести в доме отца его исчезновение.

— Так неужели никого не найдется среди вас, кто бы перевез меня? — кликнул он, оглядывая мрачные лица варягов.

— Если тебе угодно, княжич, я могу услужить тебе, — раздался вдруг звучный голос.

— Избор! — удивился увидев его, Вадим.

— Да, я, княжич, неужели ты боишься мне довериться?

— Нет, нет, я готов идти с тобой! — радостно воскликнул Вадим. — Пойдем… я готов…

— Ведь это сын Володислава! — произнес один из варягов, — оставь его, Избор, не стоит он того, чтобы ты ради него не щадил своей жизни. Гляди, какие тучи на небе…

— Ничего, я знаю Ильмень! — возразил ему Избор, — я не боюсь грозы!.. — Он сам спешил на тот берег Ильменя, в надежде повидать свою возлюбленную…

III

Необъятной водной гладью раскинулся среди низких берегов старый Ильмень. С середины его зоркий глаз еще кое-как заметит далеко-далеко на горизонте тоненькую черточку — берег, но с берега ничего не видно. Плещут только мутные валы с зеленоватыми гребешками: неспокойней Ильменя и озера, пожалуй, нет… Залег он в низкие свои берега, среди лесов, залег и волнуется день и ночь, пока суровый мороз не наложит на него свои ледяные оковы.

А как подойдет весна-красна — тут уже никому не справиться с Ильменем молодцом. Разбушуется он, разбурлится, переломает рыхлый лед и снова встанет грозный, величавый, могучий…

Страшен Ильмень в бурю. Нет у него почти берегов. Нечему защитить его от ветра. Весь он как на ладони. Ветру раздолье.

И ветер гуляет…

Налетит — разом зеленоватыми гребешками вся поверхность старика Ильменя покроется, валы, один другого выше, так и вздымаются и брызжут пеной, со дна песок, трава поднимаются, потому что неглубок Ильмень, и волны со дна его легко песок поднимают и на поверхность выносят.

Горе неопытному, что в бурю рискнет на озеро выйти. Не миновать ему гибели. Закрутят его валы грозные, опрокинут утлое суденышко, захлещут водой — нет спасения…

Вот и теперь нависли над Ильменем тучи черные, грозовые, низко, низко совсем плывут они по небу. Солнце скрылось. Все кругом тихо, зловеще тихо. Даже Ильмень притих. Только все больше и больше зеленоватых гребешков на его поверхности… Зеленеет старик от злости, что ли?..

Но что это за едва заметная точка среди озера? Уж не челнок ли спешит к берегу до бури добраться? Так и есть… Двое смельчаков на нем… Это Вадим и варяг Избор…

Они с тревогой посматривали на покрывшееся тучами небо.

— Не уйти до бури, — произнес Вадим, сидевший на корме челнока, — сейчас поднимется ветер…

— Почем знать, Вадим, — отозвался Избор, — теперь и до берега недалеко, как-нибудь да доберемся…

— Нет, Избор, смотри…

Как раз в эту минуту налетел ветер. Ильмень как будто только этого и ждал. Сразу один другого выше заходили по нему валы, догоняя друг друга. Налетевший шквал на минуту рассеял было тучи, но потом они снова сомкнулись — и стало над озером еще мрачнее и темнее, и вдруг со всей своей страшной силой заревела буря… Один выше другого вздымались валы. Челнок то взлетает на самый гребень, то опять опускается в бездну…

Несмотря на эту страшную минуту, зло глядит на Избора старейшинский сын. Он как будто позабыл о грозящей опасности и только и думает о своем враге… Помнит он предсказание Мала…

— Князь Вадим! — радостно вдруг воскликнул Избор, — гляди, берег близко!

— Где? — спросил, поднимаясь с сиденья на корме, Вадим.

Действительно, совсем близко виднелся окутанный туманом берег. Слышен был шум деревьев в дубраве на его берегу.

— Слава Перуну! — воскликнул Избор и вдруг громко закричал: — Держись!

Не успел Вадим ухватиться за борт, как громадный вал поднял челнок ударил в него… Опрокинутый челнок несся далеко впереди к берегу. Он был пуст…

На берегу Ильменя, недалеко от того места, где из него вытекает Волхов, на много-много верст кругом раскинулась заповедная роща. Вековые могучие дубы, прямые, как стрелы, сосны, раскидистые ели росли в ней. Свято хранят свои тайны служители Перуна, не допустят они сюда, в эту рощу, грозному богу посвященную, ни родового князя, ни воина, ни простого человека.

Нет никому доступа в заповедную рощу — лютая смерть ждет ослушника, кто бы ни был он. Грозен Перун, требует он крови человеческой, и горе тому роду или племени, которое жрецов не послушает и намеченную жертву не выдаст.

У самого истока Волхова, на высоком холме стоит идол грозного бога. Он сделан из дерева грубо, неуклюже, и подобия человеческого не узнать в нем, а чтут его все славяне приильменские, свято чтут — высшим из богов его считают и за всякое свое прегрешение кары тяжкой от него ждут. Когда появился этот истукан на холме, никто не помнит. А жрецы Перуна молчат, ни одним словом не обмолвятся, только для жертвоприношений время от времени созывают они народ славянский и перед истуканом приносят свои кровавые жертвы.

Но Перун велик и ужасен только для славян. Только они почитают своего грозного бога, страшатся проникнуть в заповедную рощу.

В самой глубине рощи, на берегу бурного Ильменя, в чаще, куда даже и жрецы Перуна не заходят, поселился человек… Лесные великаны сплелись своими могучими ветвями над его шалашом.

Немолод с виду этот одинокий обитатель заповедной рощи. Высок он ростом, широк в плечах, лицо его покрыто глубокими шрамами, длинные седые усы свешиваются на богатырскую грудь, а серые глаза смотрят весело и задорно.

Лишь только над Ильменем разразилась буря, он вышел из своего шалаша. Мрачно и тихо в лесу. Где-то грохочут, далеко-далеко, несмолкаемые раскаты грома, разрывает покрытое черными тучами небо молния, воет без устали ветер, а здесь же все спокойно. Птицы только смолкли да попрятались, а лесные великаны при каждом новом порыве ветра лишь слегка покачивают своими зелеными макушками, не пропуская вниз капель ливня.

Вышел старик из своего убежища и, пробравшись сквозь чащу кустарника, выбрался на берег разбушевавшегося озера.

Стоит он и смотрит на покрытую пенящимися волнами водную даль. С наслаждением вдыхает он сырой воздух, прислушивается к раскатам грома, смотрит на прорезывающую тучи молнию.

— Войте ветры, грохочи грозный Тор, старый норманн не раз лицом к лицу встречался с вами, — воскликнул он, — много видел я вас на своем веку и не на такой жалкой лужице, а в грозном, могучем море… Сколько раз я с моими воинами ходил в набеги — знает меч норманнский и далекая Британия… Короли франков дрожат перед нами… Нет никого равного по силе и храбрости сынам светлого Одина… Сама смерть для них не страшна… Ждет их светлая Валгалла, убежище храбрых…

Старик скрестил руки и, глядя на разбушевавшееся озеро, снова заговорил:

— Думал ли старый Рулав, что ему, храброму воину, придется на склоне своих дней скрываться в земле этих трусливых, шума битвы не слыхавших народов? Видно, недостоин я светлой Валгаллы, видно, прогневал Одина… Но нет, я спас свою жизнь не для того, чтобы умереть здесь, в этой лесной глуши! Нет, старый Рулав услышит еще шум кровавой битвы, услышит победный клич товарищей, много еще врагов уложит его секира, надо только выбраться из этих проклятых мест… — Старый норманн погрузился в глубокую думу.

Вдруг он приподнял голову и устремил свой взгляд на озеро.

Отчаянный человеческий крик, слившийся с ревом бури, коротко прозвучал и тотчас же смолк, заглушенный воем ветра.

Рулав отошел назад и спрятался в прибрежном кустарнике.

Прошло немного времени; норманн, не покидая своего укрытия, продолжал следить за озером. С шумом обрушился и покатился по прибрежному песку один, другой, третий вал, оставив на отмели два человеческих тела.

«Э-э, да я, кажется, знаю этих молодчиков», — подумал Рулав.

Он вышел из своего укрытия и, осторожно ступая, по мокрому песку, подошел к лежавшим без движения юношам.

— Вот как обнялись, — бормотал он. — Избор этого молодца держит так, что и живому не удержать…

Налетевший пенистый вал заставил старого норманна отступить назад.

— Что же с ними делать, — рассуждал Рулав. — Опять в озеро пустить, что ли… Ведь если здесь их тела найдут, то и до моего шалаша доберутся… Мне тогда несдобровать… Ищут эти проклятые жрецы меня… Старого норманна в жертву Перуну принести хотели, да нет, не из тех я… Родился свободным и в Валгаллу не рабом войду!.. Ну, довольно, однако! — воскликнул Рулав. — Ступайте, откуда пришли, пусть Ильмень вынесет вас в другое место, где найдут вас ваши родичи, а здесь вы мне только мешаете.

Он поднял было Избора, но в то же мгновение опустил его на песок.

Из губ юноши вырвался слабый стон, ресницы пошевелились.

— Жив, — проговорил норманн, — он жив… Нет, не решусь я поднять руку на беззащитного. Но как же быть? Оставить их тут — тогда они могут выдать меня, ну да будь, что будет… Из-за Вадима я стараться не стал бы… Знаю я их, этих старейшинских сыновей… Если бы он был один, не задумался бы я его назад в озеро спихнуть, Избора жалко…

Рулав оттащил от берега обоих юношей и положил их на такое место, куда не достигали волны.

Потом он поспешно скрылся в кустарнике.

Разразившаяся внезапно буря так же внезапно и стихла.

Ветер перестал завывать, разорванные тучи уплыли вдаль, выглянуло солнышко и залило ярким, веселым светом и успокоившееся озеро, и прибрежный кустарник заповедной рощи.

Роща вдруг оживилась и наполнилась звуками. Затрещали в воздухе стрекозы, защебетали выпорхнувшие из густой листвы птицы, дятел принялся за свою бесконечную работу, все ожило; только два тела, оттащенные Рулавом от кромки берега, по-прежнему были неподвижны.

Всем телом вздрогнул вдруг Избор и открыл глаза… Как кружится голова, какая тяжесть во всем теле… Жив, слава Перуну!

Взгляд Избора остановился на безжизненном теле товарища. Старейшинский сын доверился ему, не побоялся вместе с ним пуститься в челноке по бурному озеру, и теперь он мертв… Что скажет его род? Что скажет отец Вадима? Никто не поверит, что Избор сделал все, что мог, чтобы спасти Вадима, что он, захлебываясь мутной водой, нырнул вслед за опускавшимся на дно Вадимом, поймал его, лишившегося уже чувств, под волнами, крепко-крепко схватил и не выпустил из своих могучих объятий даже тогда, когда и сам потерял сознание…

Никто не поверит этому…

Но, может быть, он еще жив? Может быть, он так же только потерял сознание и еще можно его вернуть к жизни?..

Эта мысль ободрила Избора. Он быстро вскочил на ноги, наклонился над Вадимом и приник к его груди. Прошло несколько томительных минут. Как ни чуток был Избор, как ни привык он различать каждый шорох, биения сердца все-таки не было слышно…

Что про него подумают, что скажут про него, когда он вернется один и сообщит роду Владислава страшную весть о гибели единственного сына старейшины? Как будет убиваться его старуха мать!.. Да и никто не поверит, что он, спасшись сам, не мог спасти товарища, которого вызвался перевезти через озеро…

Неужели на всю жизнь оставаться опозоренным?

И как только решился, зная седой, грозный Ильмень, пуститься в плавание перед бурей?..

Избор с болью взглянул на распростертое тело старейшинского сына. Он уже не сомневался, что Вадим мертв.

Он огляделся вокруг. Да никак он в заповедной роще, в роще, посвященной громовержцу Перуну! Так и есть… Ведь каждому, кто в эту священную рощу ступит, смерть грозит. Горе дерзкому! Ничья нога по священному лесу ступать не должна, иначе разгневается грозный бог и нашлет страшные бедствия на все племена славянские. Потому так строго и охраняют служители Перуна священную рощу.

Знает Избор, что у норманнов не Перун вовсе, а Один. Он куда могущественнее славянского бога. А вот еще рассказывали: есть народы, которые в неведомого Бога веруют. Сходил на землю Единый Сын этого неведомого Бога. Он совсем не то, что Перун или Один, заповедал любить всех. А как это сделать? Нельзя этого совсем… Меня обидели, и я за это отомстить должен; на мести весь свет держится; дай-ка только обидчикам волю, житья от них не будет, кто сильнее, тот и прав. А тот Единый Сын неведомого Бога обидчикам прощать велел, убить себя Сам дал злым людям, и когда Его эти злые убивали, Свою смерть им простил.

Добрый Он, кроткий, говорят, был, никого никогда не обидел. Одним словом Своим мертвых воскрешал; славянский Перун этого сделать не может.

Разве попросить Его, чтобы он теперь в беде помог? Про воскресших по Его слову мертвых верные люди сказывали. Быть может, Он Избору и окажет милость Свою.

— Единый Сын неведомого Бога! — воскликнул Избор, опускаясь около тела Вадима на колени, — я слышал о Тебе, Ты был добр и милостив, окажи теперь милость Свою бедному варягу. Говорят, что Ты велел прощать обиды врагам своим; обещаю Тебе простить зло врагу моему заклятому, сделай только, чтобы Вадим, сын старейшины, воскрес!

В благоговейном ожидании поник молодой варяг головою. Он ждал чуда и в то же время сомневался в нем.

Вдруг он выпрямился, глаза его широко раскрылись от изумления, он глядел на Вадима и не верил. Молодой варяг ясно слышал, как забилось сердце старейшинского сына.

Вадим долго еще не приходил в себя, но теперь Избор был счастлив, бесконечно счастлив. Он мог смело явиться в селение, мог смело глядеть всем в глаза.

«Слава Тебе, Сын неведомого Бога! — думал он, с восторгом глядя на небо. — Я знаю теперь, что Ты сильнее, милостивее нашего Перуна, и если бы я был тогда, когда Тебя убивали злые люди, я бы сумел заступиться за Тебя».

Потом он принялся что было силы растирать закоченевшее тело Вадима. Труды его увенчались успехом. Вадим скоро открыл глаза. Однако он был настолько слаб, что идти еще не мог.

— Придется переночевать здесь, куда же тебе идти? — заметил Избор, передав ему все подробности их чудесного спасения из бездны бушующего Ильменя.

Вадим слушал его рассеянно; казалось, рассказ Избора его нисколько не тронул. Он даже позабыл поблагодарить его за свое спасение. Только последние слова Избора расшевелили его.

— Как, здесь оставаться?! — воскликнул он.

— А что же?

— Но ведь ты знаешь, какое это место?

— Знаю, да только жрецы Перуна здесь нас не найдут, ты поправишься, и мы благополучно выберемся отсюда.

— Нет, нет, этого нельзя, никак нельзя.

— Да почему же, ведь я же тебе говорю, что мы спрячемся так, что никто нас не увидит здесь.

— Да ты знаешь ли, почему это место так строго охраняется? Знаешь ли, почему этот лес считается заповедным?

— Нет, не знаю. А почему?

— Этот лес — жилище страшного волхва…

— Я что-то слыхал про него, — задумчиво произнес Избор.

— Много-много лет тому назад, еще мой покойный дед совсем мальчиком был… он мне о волхве и рассказывал, поселился в этом лесу волхв, разные чудеса он делал: и зверем лесным, и птицей обертывался; колдовал, а потом всех, кого в лесу ни находил, пожирал… В бурю на самой легкой ладье на Ильмень спускался, и все, кого он в бурю на Ильмене заставал, его добычей делались… Много страху на окрестные роды он нагнал — все его боялись и в реку из Ильменя идти не смели… Вот и поставили наши жрецы кумира Перуна на холм; с тех пор волхв удалился от истока реки и поселился где-то здесь…

— Что же, он и теперь жив? — перебил Вадима Избор.

— Говорят, и теперь… Многие, особенно в бурю, на озере его видели, а иногда около этого места, над лесом, заметен дым… сидит, верно, проклятый, и ждет.

— Так ты его боишься?

— Я ничего не боюсь… Страх мне неизвестен, — хвастливо сказал Вадим, — только я здесь не останусь.

— Твое дело! Но как же мы выберемся отсюда?

— Придумай, как. Ты эти места лучше меня знаешь… Только бы поскорее уйти отсюда…

— Но ты совсем идти не можешь!

— Нет, я пойду, я ничего, — попробовал было приподняться Вадим, но тотчас же опустился на траву.

— Вот видишь, куда же ты пойдешь? — сказал Избор, — останемся здесь до вечера, а волхва ты не бойся… Его страшиться не надо, и он, и Перун бессильны, они простые деревянные истуканы и ничего больше!

— Что ты говоришь! — с ужасом воскликнул Вадим, — ты перестал верить в могущество Перуна!..

— По правде признаться, не перестал, а перестаю… вот с тобой я убедился, что все наши боги — ничто перед тем Богом, в которого веруют некоторые народы…

— Что же это за Бог?

— Великий Бог! — с убеждением произнес Избор и рассказал Вадиму все, что ему было известно о Едином неведомом Боге, рассказал ему и о своем обращении к Нему, и о чуде, которое, по его мнению, совершил этот Бог, воскресив Вадима…

Старейшинский сын слушал рассказ Избора, но отец его так близко стоял к жрецам Перуна и Вадиму, так часто приходилось беседовать с ними, что ко всем рассказам о иных верованиях, кроме верования в Перуна, он относился с большим недоброжелательством.

— Э, полно! — отозвался он на слова своего товарища, — зачем нам искать другого бога, когда у нас есть свой, мы должны поклоняться тому, чему поклонялись отцы наши… Лучше подумай, как нам выбраться отсюда, мне во что бы то ни стало надо быть дома…

Вдруг взгляд Избора упал на мокрый песок, где ясно отпечатались человеческие следы.

— Гляди-ка, князь, это что такое? Мы здесь не одни, кажется, — показал он следы Вадиму.

Тот взглянул на следы и задрожал.

— Мы пропали! — воскликнул он с испугом, — никто не смеет, кроме жрецов, ступить сюда… Эти следы оставил не кто иной, как страшный волхв…

— Волхв? — переспросил, побледнев, Избор. — Ты так думаешь, княже? Но откуда же взялся он? Ведь о нем сколько уже лет ничего в наших краях не слышно…

— Ничего не значит! Он живет в этом лесу, это говорил мне старый Велемир, жрец Перуна… Да и кому же боле здесь быть, как не ему, этому страшному волхву… Надо бежать, бежать…

Забыв о своей слабости, Вадим вскочил на ноги.

— Веди, веди меня из этого проклятого леса, — закричал он Избору, тоже заметно взволнованному и испуганному, — это ты нарочно завел меня сюда, проклятый варяг… Ты хочешь во что бы то ни стало погубить меня.

Избор с нескрываемым изумлением посмотрел на старейшинского сына.

— Что ты, Вадим? Зачем мне желать твоей гибели? На что мне нужна твоя жизнь?.. Я погибал вместе с тобой и в страшную смертную минуту не оставил тебя… подумай сам…

— Ты должен стать виновником моей гибели! Так нет же! Не ты меня, а я тебя сотру с лица земли…

Пришла очередь удивляться Избору. Он слушал бессвязную речь Вадима и не сразу понял его. Он недолюбливал Вадима за гордость, за заносчивость, но никогда его не считал неблагодарным или вероломным.

— Ты не веришь Перуну, ты преступаешь его заветы, потому ты и не побоялся ступить в это страшное место, — задыхаясь от волнения, говорил Вадим, — ты послушный раб страшного волхва, — потому-то ты и не страшишься его… ты завел меня сюда, чтобы отдать ему на растерзание… Нет, не удастся тебе это, презренный варяг… Умри прежде сам.

И прежде чем Избор успел что-либо сделать, Вадим выхватил нож и как зверь бросился к нему…

Молодой варяг инстинктивно вытянул вперед обе руки, но не успел защититься, и Вадим с яростным криком вонзил нож в его грудь.

Как подкошенный рухнул Избор на траву…

Вадим, вытащив нож из раны, поднял руку, чтобы поразить еще раз своего соперника.

— Умри, умри! — говорил он, — кто теперь погубит меня?..

Он уже хотел ударить еще раз, как вдруг дико вскрикнул…

Прямо на него, озаренная яркими лучами заходившего солнца, двигалась фантастическая человеческая фигура, казалось, что две змеи выходят из губ странной фигуры, что глаза ее блещут, как раскаленные уголья, а распростертые руки готовы задушить его.

— Волхв, перынский волхв! — в ужасе воскликнул Вадим и, выпустив из рук нож, бросился бежать…

IV

Вадим долго бежал без оглядки… Ему казалось, что страшный волхв гонится за ним по пятам.

Ветви деревьев задевали Вадима, и ему чудилось, что чьи-то цепкие руки хватают его… Ветер шелестел листвой, и в этом шелесте слышались голоса, и весь лес казался наполненным этими голосами.

Вадим бежал все дальше и дальше, хвоя елей колола его лицо, но он не чувствовал боли.

Наконец, юноша как подкошенный рухнул на траву, ожидая, что страшный волхв настигнет его.

Вдруг ему послышались невдалеке голоса, они раздавались все ближе и ближе…

— Вот и трава здесь помята… сучья на елях поломаны, — услышал Вадим совсем рядом чей-то голос.

— Значит, я не ошибся…

— Ищите, все ищите, обойдите всю рощу из края в край, — различил Вадим старческий голос, который в одно и то же время заставил и задрожать его и обрадовал, — найдите ослушника велений нашего бога и приведите его к нам… Мы посмотрим, кто этот дерзкий, осмелившийся нарушить заветы Перуна… Ступайте, ищите…

Прошло несколько томительных, показавшихся необыкновенно долгими Вадиму минут. Он глубже забился в траву в надежде, что люди, голоса которых он слышал, пройдут мимо, не заметив его.

По голосам Вадим узнал служителей Перуна, а распоряжавшийся поисками старик был верховным жрецом Велемиром.

Юноша знал, что его ждет, и потому голоса жрецов перепугали его не менее, чем преследование страшного волхва. Как ни дружен с его семьей Велемир, как ни уважает его отца, старейшину, все-таки он не преступит заветов и жестоко накажет ослушника.

Вдруг Вадим услышал совсем близко-близко от себя шорох. Кто-то остановился рядом с ним, и Вадим почувствовал, как чья-то рука коснулась его плеча.

— Кто бы то ни был, приказываю тебе встать, — услышал он над собой голос Велемира, — покажи лицо свое и дай увидеть того, кто осмелился нарушить волю Перуна и попрать дерзкой ногой священную рощу…

— Велемир, прости! — воскликнул юноша, приподнимаясь с земли.

Перед ним стоял высокий седой старец. На груди его, скрытой под-белыми, как зимний снег, одеждами, покоилась длинная седая борода. Лицо его, покрытое множеством морщин, было нахмурено. Глаза грозно смотрели из-под густых, нависших седых бровей.

Стар, очень стар был Велемир, верховный жрец Перуна — грозного божества приильменских славян! Сколько весен он встретил, сколько зим пережил! Старики приильменских родов совсем детьми еще были, а Велемир служил уже Перуну-громовержцу.

Когда он был молод и был ли он когда-либо молод — никто не знал. Ильменским славянам казалось даже, что он и появился на свет Божий седым и старым.

Про него ходили в родах чудные рассказы. Говорили, что Перун все делает по слову его, ни в чем не ослушивается грозный бог своего любимого служителя. Захочет Велемир, и нашлет Перун на роды славянские бедствия тяжелые: голод, смерть лютую, и ничто от них, кроме просьб Велемира, народ не избавит. Оттого и боятся, и уважают верховного жреца Перуна все роды славянские…

Теперь этот грозный старец гневно стоял перед перепуганным старейшинским сыном, не смевшим поднять глаз.

Несколько мгновений старец, казалось, не узнавал юноши.

— Вадим, сын старейшины, уважаемого всеми ильменскими родами Володислава! — воскликнул он, — так это ты осмелился, дерзкий, вступить в это священное место?

— Выслушай, отец, умоляю тебя, — убитым голосом произнес Вадим, — я скажу тебе всю правду…

— Нечего мне слушать… Сейчас я созову всех верных Перуну, и мы поступим с тобой, как приказывает закон… Ты осмелился нарушить завет, и грех твой падает на твою голову.

Старик поднес было руки ко рту, но Вадим схватил его за край одежды и проговорил умоляющим голосом.

— Не зови, отец, дай мне сказать тебе правду, при других я не скажу… Помедли… ты всегда успеешь осудить меня!..

— Ну говори, — согласился, наконец, Велемир, — горе тебе, если ты солжешь… Перун покарает и тебя, и весь род твой. Говори скорей, пока не пришли сюда служители Перуна.

— Я с варягом Избором переплывал озеро, — начал торопливый рассказ Вадим, — ты знаешь, отец, какая разразилась буря, мы выбивались из сил, борясь с волнами… Вдруг огромный вал опрокинул наш челн и затем выбросил нас на песчаную отмель у этого берега.

— Если это было так, то вы и должны были оставаться на ней, а не забираться сюда, где скрыты сокровенные тайны божества…

— Я так и поступил, отец…

— Однако ты здесь… Где же этот дерзкий варяг?

— Выслушай дальше… Собравшись с силами, я хотел сделать так, как говоришь ты, хотел даже устроить плот, чтобы перебраться на нем по Ильменю в другое место, но этот Избор… знаешь ли, он отказался от Перуна, он не верит более в его силу, в его могущество и долго мне говорил о каком-то другом неведомом Боге…

— Отступник!.. Смерть его ждет за это преступление, — с гневом воскликнул Велемир, — где он; где? Горе тебе, если ты его осмелишься укрыть.

— Он уже наказан за свое отступничество… В тот миг, когда он произносил хулы на великого Перуна, вдруг явился из чащи страшный перынский волхв, о котором ты столько раз нам рассказывал…

— Волхв, ты говоришь? — с видимым недоверием произнес жрец, — ты сам его видел?

— Да, отец, сам… страшен он на вид… Ростом он не меньше молодой сосны… все тело его обросло густыми волосами, вместо глаз у него раскаленные угли, и из уст вились змеи… Он с воплем кинулся на нас…

— И что же? — спросил Велемир.

— Он схватил на моих глазах отступника Избора и разорвал его на несколько частей… Я в страхе бежал сюда, пока не упал на этом месте. Теперь тебе известно все, суди меня.

Вадим замолчал, с тревогой глядя на жреца, тот стоял, с видимым смущением ударяя о землю своим жезлом…

— Волхв, волхв, — повторял он, — кто же это может быть?

И затем спохватившись, что сказал слишком многое, он взглянул на Вадима и произнес:

— Если правда все, что ты говоришь, Перун помилует тебя… Если тебе удалось избегнуть страшного волхва, ты достоин жизни… Но горе тебе, если это не подтвердится… Где ты видел перынского волхва?

— Пусть идут по оставленным мною следам, и придут слуги Перуна на то страшное место!

В это время вокруг них стали собираться младшие жрецы, с удивлением глядевшие на знакомого им старейшинского сына.

Велемир заставил Вадима повторить свой рассказ.

— Пойдемте же туда и посмотрим, прав ли этот юноша, — сказал жрец, когда Вадим кончил свой рассказ. — Веди нас.

Они вскоре достигли той отмели, на которую выбросила буря двух юношей.

— Вот, вот, глядите, тут что-то есть! — раздались в толпе жрецов восклицания.

Велемир жестом остановил их и подошел сам к тому месту, где на песке что-то валялось.

— Это одежда Избора! — воскликнул Вадим.

На песке были видны отпечатки ног, кое-где они были пропитаны кровью, трава кругом была помята, одежда Избора также была вся в крови.

— Нет более сомнения, — воскликнул жрец, — этот юноша прав, страшный перынский волхв снова появился в наших местах!

Он приказал осмотреть прибрежный кустарник — там никого не было.

Ничто в лесу не выдавало присутствия человека…

V

Весть о том, что в Перынской роще снова появился страшный волхв, быстро пронеслась по всем родам, жившим на берегах Ильменя.

И вот теперь этот страшный волхв снова появился… Уж не грозит ли родам славянским какая беда?

Весть о появлении волхва разнесли повсюду перынские жрецы.

— Пойдите и возвестите всем родам славянским о том, как наказывает наш Перун отступников, — приказал им Велемир. — Усомнился Избор в его силе, в его могуществе, и вот как он грозно покарал его… Так будет и со всяким, и пусть память об этом не изгладится вовеки… Пойдите и передайте повсюду рассказ Вадима, бывшего свидетелем этого.

И жрецы разошлись по всему прибрежью Ильменя, передавая рассказ старейшинского сына.

В род, где старейшинствовал Володислав, отец Вадима, Велемир решил отправиться вместе с юношей.

— Только уважение к твоему отцу избавляет тебя от наказания за дерзость, — объявил старый жрец Вадиму, — но ты должен принести очистительные жертвы.

Юноша с почтением приложился к его высохшей руке и удалился во внутренние покои, отведенные ему Велемиром для отдыха.

Старый жрец Велемир между тем бодрствовал.

«Что это все может значить, — думал он, расхаживая по светелке, — какого волхва мог видеть Вадим? Правда, жил когда-то в этих местах дерзкий разбойник, грабил он всех без разбору, кто только из Ильменя в Волхов спускался, да ведь это когда было? Я уже давно своим годам счет потерял, а этого разбойника мой дед, тоже жрец Перуна, своими руками убил… И с тех пор о нем ничего не слышно… Это ведь мы его в кудесники да волхвы произвели, чтобы нам победу Перуна над ним прославить, а на самом деле он простой человек был, ни больше ни меньше. Так кого же это Вадим там видел и кто этого солевара убил? Уж не сам ли Вадим? Ведь он на это способен. Надо узнать все подробно».

Велемир призвал нескольких жрецов и приказал самым тщательным образом обыскать еще раз весь лес.

«Хорошо еще, что Вадим такую сказку придумал, а то бы мне да и всем нам плохо было бы… Володислав — старейшина богатый, вся Перынь чуть ли не одними его жертвами держится… Как казнить его сына? Ведь он всех нас сокрушить мог… Весь род его слепо ему повинуется, и Перынь разнесли бы, если бы он приказал только… А не казнить Вадима нельзя было бы, если бы он такого рассказа не придумал… Тогда другие бы роды поднялись и тоже нам не лучше было бы… Слава нашего Перуна пошатнулась бы, а вместе с тем и нам, жрецам, нечего было бы делать… И Избора жаль… все-таки он Гостомыслу племянник, и хотя не велик человек, посадник буйного Новгорода, а все-таки и с ним ссориться нельзя, и у него свои приверженцы есть… Впрочем, с Избором все уже кончено… Жалей не жалей, а его к жизни не вернешь… Кто с ним так покончил, все равно, Вадим ли, или тот, кого он за волхва принял, все равно теперь надо подумать, как Гостомыслу горестную весть сообщить».

Велемир приказал уведомить новгородского посадника о несчастий с его племянником.

Весть о гибели Избора, однако, опередила посланного. Когда он явился в Новгород, там все уже знали о случившемся.

Знал об этом и Гостомысл.

Он любил Избора, но был настолько умен, что не дал посланному заметить волновавших его чувств.

Тот передавал рассказ о гибели Избора и о чудесном спасении Вадима от ужасного вновь появившегося в Перынском лесу, свирепого волхва, украшая его подробностями, отчасти внушенными ему Велемиром, отчасти и выдуманными во время дороги от Перынского холма до Новгорода. Фантазия у посланца была богатая, и он так разошелся, что Избор уже оказался прямо так-таки поглощенным на глазах служителей Перуна свирепым волхвом… Гостомысл сразу не поверил тому, что сообщили ему о гибели его племянника.

— Это все жрецы с Перыни народ мутят, — сказал он, выслушав известие, — ну какой там в самом деле волхв появиться мог, просто они схватили Избора, и, если я не поспешу к нему на помощь, они убьют его!

Он приказал подавать ладью и, быстро собравшись, выехал из Новгорода вверх по Волхову, в то место, где близ истока на высоком холме стоял идол Перуна.

Наступала уже ночь, когда он добрался до Перыни. Здесь он к большой досаде своей узнал, что жрец Велемир вместе с Вадимом и несколькими жрецами уехали в Володиславов род.

Гостомысл стал расспрашивать служителей и рабов Велемира о своем племяннике. Все они в один голос подтвердили ему рассказ, которому он было не поверил.

Один из младших жрецов, знавший хорошо Избора, сказал ему, что узнал окровавленную одежду его племянника. Рассказ передавали с такими подробностями, что в гибели Избора сомнения быть не могло…

Гостомысл, опечаленный, вышел из жилья жрецов, направляясь к пристани, где ждала его ладья.

Двое жрецов провожали новгородского старейшину.

Оба они глубоко сочувствовали ему.

Вдруг в нескольких шагах от ладьи какой-то человек подошел к Гостомыслу. Гостомысл отшатнулся было, но подошедший быстро прошептал что-то, заставившее старейшину вздрогнуть. Сопровождавшие его жрецы заметили человека около старейшины и, думая, что ему грозит опасность, кинулись на помощь. Но когда они подбежали, человек этот уже исчез.

В род Володиславов известие обо всем происшедшем с Вадимом пришло прежде, чем юноша успел вернуться под родимый кров. Слова жреца, явившегося сюда по приказанию Велемира, произвели смятение. Из всех хижин высыпали люди. Мужчины, которые не были на озере или на охоте, побросали чинить невода, готовить стрелы и толпой собрались около хором Володислава, куда прошел посланный Велемира. Женщины сбежались сюда еще раньше, обсуждая на разные лады произошедшее.

Тем временем в хоромах жрец, перед которым уже поставлено было обильное угощение, рассказывал обо всем матери Вадима. Сам старый Володислав, серьезный и важный, сидел на гладко оструганной лавке, второй раз слушая с большим вниманием жреца.

Богумила, мать Вадима, плакала от изумления.

— Один он, один из семерых остался, — говорила она сквозь слезы, — шестерых уже нет, одного медведь заломал, двух злые люди загубили, трое без вести пропали, он только, соколик мой, надежда моя, остался.

— Надо благодарить Перуна, — важно ответил жрец, — это он совершил чудо, защитив твоего сына от свирепого волхва.

— Его только, его, батюшку, благодарить приходится. Он Вадима моего милого от смерти неминучей избавил. Да что же ты, Володислав, проси служителя Перуна откушать нашего угощения.

— Только откуда этот волхв появиться мог, — высказал свое мнение Володислав, — никто о нем не слыхивал.

— Как не слыхали? — удивился жрец, — сколько раз тебе наш отец, Велемир, об нем говорил.

— Так ведь он говорил о том, что было…

— А то, что было, и вперед быть может, — авторитетно заявил жрец, — но что это за шум под окном?

Действительно, собравшаяся у хором Володислава толпа требовала, чтобы жрец Перуна вышел и повторил снова свой рассказ.

— Родичи собрались, тебя зовут, — пояснил жрецу Володислав.

Тот с видимым неудовольствием выбрался из-за уставленного яствами стола и пошел на крыльцо.

— Говори, — раздались сотни голосов, — что случилось, как появился волхв, где наш Вадим?

Жрец откашлялся и начал рассказывать. Говорил он медленно, растягивая слова, но все слушали затаив дыхание.

— А отступника Избора в мелкие клочья изорвал волхв, вот и одежду его всю в крови, — говорил жрец, — только всего и нашли мы на том месте, куда нас Володиславов сын, Вадим, привел.

— Да, может, им привиделось! — послышался возглас.

— Эй, замолчи, — строго сказал жрец, — не смей произносить хулы на Перуна. Вот если бы отец Велемир услыхал!.. Ох, последние дни наступают, слабеет вера, падает, а вместе с, ней и народ погибает.

Никто не обратил особенного внимания на эти слова.

Вся молодежь в роду Володислава была на стороне Избора.

Старики же и пожилые были взволнованы новостью появления перынского волхва.

Все они чувствовали какую-то ложь, понимали, что рассказ о гибели Избора далек от истины, но высказать этого не решались. Велемир все-таки был сила. Но как бы то ни было, Избора жалели.

Вдруг толпа заволновалась, все обернулись по направлению к лесу и напряженно глядели туда.

На опушке один за другим показалось несколько Всадников.

— Кто-то едет к нам, — произнес старейшина Володислав, тоже обративший внимание на группу подъезжавших всадников.

— А я скажу тебе кто, — подал голос примолкший было жрец, — едет к тебе, княже, отец Велемир, служители Перуна с ним и среди них сын твой, Вадим. Встретить готовься гостей дорогих.

— Сын, Вадим, ненаглядный мой! — воскликнула Богумила и кинулась с крыльца навстречу всадникам.

С глубоким почтением расступился народ пред старым жрецом Перуна в то время, как обрадованная мать со слезами радости на глазах обнимала сына.

— Привет вам, — важно и степенно проговорил Велемир, когда с помощью нескольких жрецов ему удалось сойти с коня, — привет и радость, старейшина славянский, дому твоему, и вы радуйтесь.

Он простер над благоговейно склонившей головы толпой руки.

— Милость великого Перуна посетила этот род! — воскликнул Велемир, — до сих пор никто не выходил целым из заповедной рощи, но, если Вадиму удалось покинуть ее невредимым, стало быть, он угоден богам! Нечестивец же, бывший с ним, погиб, потому что осмелился произнести хулы на Перуна… Да будет так со всяким, кто осмеливается нарушать заветы старины… Разойдитесь же мирно по домам и помните, что всякий будет наказан так же, как Избор…

Теперь Вадим мог быть совершенно спокоен. Сам верховный жрец Перуна признал его невиновность, и никто не осмелился бы после этого назвать его ослушником богов…

С этого времени Вадим почувствовал себя совершенно спокойным. Он был вполне уверен в гибели Избора, хотя в то же самое время никак не мог понять, что такое видел он в заповедном лесу.

Но это скоро перестало занимать его. Мало-помалу он начал забывать об Изборе; угрызения совести не мучили Вадима.


Варяжка между тем готовилась опустеть.

Удальцы с ее берегов собирались в дальний путь. В Новгороде у Гостомысла были скандинавские гости — купцы, возвращавшиеся из Византии в страну холодных фиордов, и славянские варяги уходили с ними.

Сам Гостомысл содействовал их уходу. Он даже помог им собрать ладьи и дал оружие, без которого был бы немыслим дальний поход.

Это было уже не первое плавание удальцов с Ильменя за Нево, и поэтому ни в Новгороде, ни в приильменских родах никто особенно не интересовался уходящими.

В назначенный день драхи скандинавов подняли паруса и стали один за другим отваливать от берега. Ладьи варягов ждали уже их, чтобы следовать за ними.

Из какого-то странного любопытства Вадим поехал в Новгород посмотреть на проводы.

Вот ладьи и драхи подняли паруса, убрали весла и быстро пошли вперед.

Когда первая ладья с варягами проходила мимо, Вадим невольно вскрикнул: среди ильменских варягов юн увидал того, кого считал уже мертвым — Избора…

Он кинулся было к лодке, чтобы нагнать уходящих, но ладьи шли так быстро, что об этом и думать было нечего…

«Неужели Избор жив? — думал Вадим, — ведь это я его видел на первой ладье…»

Ужас объял старейшинского сына.

Да, это действительно был Избор. Вадим не ошибался…

Он был бледен, лицо его осунулось, под глазами были видны темные круги, но все-таки он был жив…

Старый Рулав, оттащив тела обоих юношей от отмели, где их захлестнули бы волны, спрятался в кустарнике. Любопытство подстрекнуло старого норманна посмотреть, что будет с юношами, когда они очнутся и увидят себя в роще Перынского холма. Рулав рассуждал так: «Вот не суждено погибнуть этим молодцам и не погибли… Орудием же их спасения Один выбрал меня. Я оказал им немалую услугу, стало быть, со временем когда-нибудь и они мне окажут… Почем знать, на что они мне могут пригодиться? Этот Вадим может укрыть меня от жрецов, а с Избором можно набрать дружину из его товарищей и вместе с ними уплыть к берегам родной Скандинавии. Судьбы Одина неисповедимы… Может быть, он и послал мне сегодня такой случай, чтобы я воспользовался им».

Размышляя так, старик внимательно наблюдал за всем происходившим на берегу.

Он видел, как очнулся Избор и с каким вниманием ухаживал он за Вадимом.

«Славный мальчик! — думал норманн, — в рядах наших дружин он был бы храбрым воином, а здесь его никто и замечать не хочет!»

Рулав заметил, как горевал Избор и довольно отчетливо расслышал его смиренную просьбу к Единому Сыну неведомого Бога…

«Гм! Ведь и я про этого Бога не раз слыхал… Это Бог христиан! — рассуждал сам с собою старик. — Ну, что же? Он хороший, милостивый; только вот не понимаю, как это Он призывает любить своих врагов? Я знаю, что многие христиане так именно и поступают… Помню одного.;. Забрел он к нам в наши родные фиорды, долго и кротко говорил он нам, и хорошо так говорил, а мы, собравшись вокруг, слушали… И так хорошо говорил нам тогда этот христианин, что многие прослезились, когда он начал рассказывать про мучения на кресте их Бога… После просил нас уверовать в него… Только зачем нам это, когда у нас есть и Один, и громящий Жар, и злобный Локки, и светлый Бальдер… С ними мы родились, с ними и умереть должны! Жаль только, что наш друид — не доглядели мы — убил этого христианина, а то бы мы еще послушали его в часы отдыха…»

Заметив, что Вадим кинулся с ножом на своего спасителя, Рулав, позабыв об осторожности, кинулся на помощь, но было уже поздно — нож Вадима поразил молодого варяга…

Норманн с криком выскочил из своего укрытия.

Он-то и показался Вадиму страшным перынским волхвом.

Его длинные усы представились двумя змеями, а изорванная шкура козы, наброшенная на плечи, придала ему так перепугавший старейшинского сына необычный вид…

Рулав, кинувшись к Избору, прежде всего постарался остановить кровотечение.

— Это ничего, пустяки! Старый Рулав знает толк в ранах и всегда сумеет отличить рану, за которой следует смерть, от пустой царапины… Нож неглубоко вонзился… Пустяки! Все пройдет, только бы кровь унять…

Ему действительно скоро удалось остановить кровотечение и даже положить повязку на рану.

«Теперь самое главное, как его укрыть и самому укрыться, — подумал Рулав, — этот негодник поднимет тревогу, и мы попадем в руки жрецов…»

Оглядевшись вокруг, старик увидел прибитый волнами к берегу челнок — тот самый, на котором переплывали Ильмень Вадим и Избор.

Быстро перевернув опрокинувшийся челнок, Рулав отлил из него воду, а потом со всею осторожностью, на какую он только был способен, перенес и уложил на днище все еще не пришедшего в себя Избора.

Затем он поспешно отплыл, правя к истоку Волхова. Здесь он пристал у правого безлюдного берега, желая дождаться темноты.

Между тем Избор пришел в себя.

— Рулав! — воскликнул Избор, узнавая старика.

— Конечно, он!.. Будь мне благодарен… Только пока лежи спокойно… молчи, а там придумаем, что нам делать… Не шевелись, а то еще опять руда пойдет…

— Но что случилось?

Рулав рассказал Избору все происшедшее.

— За какого-то там вашего волхва меня этот негодник принял, — сообщил он в конце своего рассказа, — где только укрыться нам?

— Свези меня в Новгород, к Гостомыслу, — чуть слышно прошептал Избор, — у него теперь гости из вашей Скандинавии…

— Клянусь Тором, — крикнул Рулав, — ты это хорошо придумал, мой милый мальчик! У Гостомысла мы будем в полной безопасности, а если там еще есть мои земляки, так нам все ваше Приильменье не страшно.

Лишь только стемнело, он перевез Избора в Новгород, сообщил о всем случившемся Гостомыслу, а тот укрыл раненого в своих хоромах.

Здесь и Избор, и Рулав в самом деле были в полной безопасности.

Никто, даже сам Велемир, не осмелился бы, несмотря на всю свою власть над приильменскими славянами, искать беглецов в посадничьем доме, где они, кроме того, были под охраною сильной дружины.

В самом деле, отряд норманнов возвращался по великому пути из далекой Византии в свои холодные фиорды и остановился отдохнуть у гостеприимного новгородского посадника.

Во главе норманнов стояли старые друзья Рулава — Стемид, Фарлаф, Инглот.

Радостна была встреча старых друзей! Сперва Рулав и Стемид всеми силами старались сохранить равнодушную важность, но это не удалось им и в конце концов старики, как молодые пылкие влюбленные, кинулись друг другу в объятия.

На радостях даже о Велемире оба позабыли.

Только когда прошли первые восторги, на голову старого жреца посыпались проклятия.

Нечего говорить, что и остальные дружинники вместе со Стемидом радовались возвращению Рулава, которого все давно уже считали погибшим.

Лишь Гостомысл был озабочен во время этого всеобщего ликования.

Новгородский посадник понимал, что жрец Перуна ради сохранения одного только своего достоинства должен, потребовать казни Избора как оскорбителя грозного божества, что рано или поздно о спасении Избора станет всем известно.

Всей душой любил новгородский посадник своего племянника, родственное чувство заставляло искать способ его спасения. Гостомысл нашел его: «И чего лучше! Норманны скоро уходят… Старый Биорн, конунг Сингтуны, всегда был моим другом. Он не откажется приютить Избора!» — промелькнуло в голове Гостомысла.

Прежде всего он сообщил свою идею Стемиду, и тот пришел в восторг, когда услышал предложение Гостомысла.

— Клянусь Тором, твой Избор скоро прославит у нас свое имя! — воскликнул он. — Медлить нечего! Двух его братьев оставь пока у себя, подрастут — присылай и их в Сингтуну, а Избор, как только немного поправится, пусть идет с нами!

Избор был согласен с предложением дяди.

Вместе с Избором уходили и его друзья с варягами…

VI

Ветер благоприятствовал смелой ватаге приильменских варягов, направлявшейся к холодным берегам Скандинавии.

Ладьи у них были легкие, ветер попутный, так что и на вёсла редко приходилось садиться…

Еще не оправившийся от раны Избор находился на ладье Стемида.

Старый Рулав, как самая заботливая нянька, ухаживал за юношей. Полюбил он Избора, души в нем просто не чаял, словно сын родной стал юноша старику…

Одинок был старый норманн — никого у него не было на белом свете, а может ли сердце человека без привязанности? Вспомнил Рулав себя в юности и невольно подумал:

«Вот ведь и я такой же когда-то был! Не хочется умирать, когда жизнь только еще расцветает. Жаль его!»

И теперь старый норманн ревниво поглядывал на Стемида, когда юноша, грустно улыбаясь, разговаривал с тем. Но ревность сейчас же проходила, как только Рулав вспоминал о всем происшедшем в заветной роще. Раскаты его хохота гулко разносились по пустынным берегам Волхова, когда он представлял Велемира, когда тот узнает, что его жертва ускользнула от него…

Когда Избор несколько оправился, страшную клятву произнес он, обращаясь к своей оставленной родине.

— Всего ты меня лишила! — воскликнул он. — Не матерью ты мне была, а злою мачехой… Сама прогоняешь ты меня от себя… Так клянусь я вернуться, если только жив останусь. Клянусь из края в край пройти по тебе с огнем и мечом, и вспомнишь ты тогда отвергнутого сына. Отомщу я тебе, и будут плач и мольбы, да поздно! Пока не натешусь вдоволь, не опущу меча своего… Не изгнанником вернусь к тебе, а господином…

— Мсти! Месть — сладкий дар богов, — поддержал Рулав.

— Да, я отомщу! — произнес в ответ Избор и угрюмо замолчал.

Отъехав уже довольно далеко от Новгорода, ватага выходцев из Приильменья сделала привал. Ладьи были причалены к берегу, люди сошли с них и прежде всего решили выбрать себе предводителя.

Спору и крику было немного. Вождь у славянских выходцев был давно уже намечен. Почти в один голос все пожелали, чтобы «верховодил» общий любимец Избор.

Избор долго отказывался от этой чести, но просьбы были так упорны, что в конце концов он согласился…

На самой маленькой ладье идет он по Волхову во главе своих товарищей. Далеко впереди белеют паруса драхов, на которых были скандинавы. Только Рулав остался с Избором, решив никогда более не разлучаться с ним. Весел старый норманн. Скоро-скоро и дорогая родина и милые фиорды — весел так, что даже запел сагу про героя фиордов Олофа Тригвасана:

Войне от колыбели
Я жизнь обрек свою,
Мне стрелы в детстве пели,
Когда я спал, «баю!».

Веселость Рулава заразительно действовала на всех. Не было на славянских ладьях грустных, задумчивых лиц, несмотря на то, что эти люди шли в далекую чужую страну искать неведомого счастья.

Даже Избор, чем ближе подходил к Нево, становился все менее и менее мрачным.

Он с большим интересом слушал рассказы Рулава о тех местах, мимо которых проходили ладьи.

— А вот тут в земле славянской был посланец христианского Бога. — Показал Избору Рулав на правый берег Волхова.

— Христианский Бог, — вспомнил свою мольбу юноша, — он всемогущ!

Драхи скандинавов давно уже скрылись из виду, когда ладьи славянских выходцев только еще подходили к волховским порогам.

Издалека еще донесся до их слуха неясный гул; течение становилось все быстрее и быстрее; идти по реке стало опасно.

В то время волховские пороги были совершенно непроходимы. Даже скандинавы, искусные в мореплавании, не рисковали пускаться через них на своих судах.

Ладьи пристали к берегу; на совете решено было пройти пороги «волоком», то есть перетащить легкие суда по берегу. Начать «волок», однако, не пришлось. Наступала ночь. Волей-неволей приходилось заночевать на берегу.

Запылали костры.

Около одного из них расположился Избор, безучастно смотревший, как хлопотал над приготовлением ужина его друг Рулав.

— Знаешь что? — сказал Избору старый Рулав. — Здесь в лесу есть избушка, пойдем туда!

— Зачем?

— Там живет прорицательница, и никто из проходящих здесь не минует ее. Все заходят узнать свое будущее…

Избор, уступая просьбам Рулава, пошел.

Действительно, как и говорил старик, у опушки леса приютилась ветхая хижина.

— Зачем пожаловали? — встретила их вопросом ее обитательница, — Или будущее свое узнать хотите?

— Именно, грядущее узнать, — и за себя, и за Избора отвечал норманн.

— Многих молодцов я видала здесь, и все туда, за Нево, идут… Мало только кто возвращается, — сказала старуха, — и тебя я видела, — обратилась она к Рулаву, — что же, исполнилось то, что я тебе предсказала?

— А ты помнишь, что предсказала?

— Стара и слаба я стала, да и многим из вас я уже ворожила, где же все запомнить!

— Так я тебе напомню! Ты, матушка, предсказала мне, что я умру от дружеской руки, хотя и на поле брани, но не в битве… ты говорила, что меня поразит ближайший и любимейший мой друг!

— Так, так, — закивала головой старуха, — теперь вспоминаю я… Еще отговаривала я тебя ходить в земли славянские.

— Да. Ты предсказала мне, что умру я от руки друга славянина… А видишь, я жив и невредим возвращаюсь обратно… Там же, — кивнул в сторону Ильменя Рулав, — друзей славян не было… Были и остались одни враги. Видишь, не всегда ты верно гадаешь. Целым и невредимым стою я пред тобою. Не сбылось твое предсказание!

Старуха взглянула на Рулава и покачала своей головой.

— Не сбылось мое предсказание, стало быть, сбудется…

— Ты вот товарищу моему погадай! — попросил Рулав.

— Хорошо, — согласилась старуха..

Она подошла к Избору, взяла его за руку и устремила на него свой проницательный взгляд.

Юноше стало жутко под этим пристальным взглядом, он чувствовал, что какая-то непостижимая сила не дает ему опустить глаз.

Наконец старуха отошла от него и, взяв углей, кинула их в костер, разложенный на земляном полу.

Костер разом вспыхнул, яркое пламя озарило хижину. Багровый сноп взвился к отверстию в потолке, и вслед за тем все окутал густой дым.

Пламя озаряло фигуру прорицательницы, застывшей над костром. Она смотрела на пламя, лицо ее принимало то страдальческое, то радостное выражение…

Наконец дым рассеялся.

— Видела, все видела! — прошептала она и подошла к Избору. Старуха опустила свои костлявые руки ему на плечи, и он стал прислушиваться к ее отрывистому шепоту: — Видела я в дыму будущего страну великую. Много городов в ней крепких и сильных. Богата и могуча эта страна, славнее всех она, сильнее всех она между остальными странами мира… и все населяющие ее города и веси довольны и счастливы!..

Старуха сняла свои руки с плеч Избора и, выпрямившись, громко воскликнула:

— Великое будущее у тебя, юноша! Такого никогда еще ни у кого не было и не будет! Слава, почести, власть ждут. Ты будешь повелителем той огромной страны, которую я видела… Солнце никогда не будет заходить в твоих владениях, и из рода в род будет увеличиваться твоя страна. Сотни лет будут править ею твои потомки, а имя твое перейдет в память всех во веки веков!.. — И она низко-низко поклонилась Избору.

— Когда же это будет, матушка? — спросил юноша.

— Когда ты будешь соколом! — ответила старуха.

Часть вторая Варяги

I

Приильменских славян постигла беда: точно волны морские по песчаной отмели разлились дружины скандинавские по земле славянской. Запылали ярким полымем селения. Где проходили скандинавы, там уже и следа жизни не оставалось — все стирали они с лица земли… Много было среди скандинавских дружин славянских варягов, шедших теперь с огнем и мечем на родину свою. Знали они ее леса и дубравы и по таким дебрям, где, казалось, не было проходу ни конному, ни пешему, теперь проходили целые отряды. Напрасно прятались в леса жители выжженных селений, напрасно закапывали они в землю все свои богатства — все находили скандинавы. Гневу богов приписывали славяне успехи чужеземцев, не подозревая, что главная причина этих успехов заключалась в тех славянских выходцах, прекрасно знавших Приильменье, которые шли вместе со скандинавами, да еще в розни, что царила на Ильмене, не только между отдельными племенами, но даже и родами.

Ни один старшина с берегов Ильменя не хотел покориться другому, каждый хотел быть старшим; не было и тени согласия, и последствием этого были постоянные поражения. Норманнские дружины были хорошо организованы, да и вооружение у скандинавов было гораздо лучше славянского.

Было и еще одно обстоятельство, которое способствовало успеху набега варягов: вел их не кто иной, как Избор.

На берегу Ильменя никто и не вспоминал о нем… Да и кто бы мог подумать, что во главе варяжских дружин стоит изгнанник, отвергнутый родиной…

Избор не терял в Скандинавии даром времени. В Упсале он радушно был принят королем Биорком и скоро сумел показать себя таким храбрецом, что его имя с уважением стало произноситься в фиордах. Мало того, выходцы из славянщины, поселившиеся на полуострове Рослангене и называвшиеся варяго-россами, признали его своим вождем. Избор стал по положению своему равным всем конунгам Скандинавии, а когда престарелый Биорк выдал за него дочь свою Эфанду, многие думали, что он будет наследником конунга.

Но не того жаждал Избор.

Он не забыл своей клятвы и лишь только упрочил свое положение, поднял норманнов и варягов в поход на Приильменье.

Быстро достигли победоносные варяжские дружины Ильменя. Пал под их натиском Новгород. Овладев им, рассыпались варяги по берегам великого озера, грабя прибрежные селения и выжигая их.

Вадим, ставший после смерти отца старейшиной, храбро защищался, но не смог долго держаться под натиском северных дружин.

День быстро близился к вечеру. Красные облака стояли на небе. Густой дым столбом поднимался над тем местом, где еще так недавно было цветущее селение наследника Володислава… С горстью последних защитников бьется против варягов Вадим. Отчаянная храбрость его вызывает удивление врагов. Спасения нет и быть не может — нечего и дорожить собою. Но силы оставляют Вадима… Смутно, словно сквозь дымку тумана, видит Вадим, как взмахнул тяжелой палицей над его головой гигант варяг… Тупая боль разлилась от головы по всему телу… Вадим зашатался и с глухим стоном рухнул на груду мертвых тел.

И в этот последний свой миг он услышал победный клич врагов и как один из них говорит:

— Здесь, конунг, лежит последний из сопротивлявшихся нам славян… Вот он!

Вадим приоткрывает, на мгновение глаза и видит, что варяг наклоняется, чтобы взглянуть на него, и узнает Набора..

— Мал, ты был прав! — чуть слышно шепчет Вадим.

Избор тоже узнал Вадима… Грустный, печальный возвратился он в свой шатер…

— Вот и исполнил я клятву! — произносит он. — Ужасна месть отвергнувшей меня родине, но отчего так тяжело на сердце?..

Имя его прославляется скальдами. У него новое отечество, у него в Скандинавии семья. С ним вместе в походе брат его жены Олоф, конунг Урманский, один из храбрейших викингов Скандинавии, здесь его братья Сигур и Триар, которых послал к нему Гостомысл, как только они подросли.

Он видит свою родную страну в море огня, родная кровь — кровь его братьев — льется рекой… Он привел сюда толпы свирепых чужеземцев, он пролил потоки родной крови… все это он, он…

Угрызения совести жестоко мучили Избора…

А кругом гремели победные кличи норманнов, торжествовавших свою победу над Приильменьем…

Вдруг под сень шатра с веселым смехом вбежал Олоф Урманский.

— Поздравляю, поздравляю тебя, наш славный вождь! — громко воскликнул он. — Теперь, когда наши храбрецы сломили отчаянное сопротивление последних славянских дружин, славу твою скальды разнесут по всему миру…

Тревожные думы не мучили Олофа. Ведь он чужеземец в этой несчастной стране. Ее беды ему совершенно чужды. Победа доставила ему только славу… Чего же более желать удалому викингу!..

— Перестань грустить, вождь, — говорил он, обнимая Избора, — я сообщу тебе весть, которая наполнит радостью твое сердце…

— Весть? Какую? — спросил Избор, грустно улыбаясь.

— Ты не раз говорил в фиордах, что хочешь переменить свое имя. Так вот теперь и это твое желание исполнилось!

— Нет, Олоф, не говори так, не терзай моего сердца… Если я и приобрел новое имя, то это имя полно позора, это имя предателя…

Олоф с изумлением смотрел на своего друга.

— Не могу понять, почему ты считаешь себя предателем… — пробормотал он.

— Разве не я привел вас на ту землю, которая была моей родиной?

— Ах, вот что! Ну, забудь об этом… Кто знает, может быть, для блага этой страны привели нас сюда светлые Ассы… Храбр твой народ, но дик он… Но хватит об этом.

Хочешь знать, как зовут тебя побежденные, как произносится среди них твое имя? Рюрик!

— Что? — воскликнул Избор, — Рюрик… Не может быть!

— Да, да, — подтвердил Олоф. — «Ваш вождь хищным соколом налетел на Ильмень», — говорят пленные. Вот тебе и новое имя! Доволен ли ты, вождь?

— Рюрик… сокол… ведунья… — словно в забытье шептал Избор. — Неужели исполняется предсказание? Я стал соколом…

— Ты непременно должен принять это имя! — сказал Олоф, — помни, что ты добыл его на полях битв, что сами побеждённые так называют тебя…

— Так и будет! — пылко воскликнул предводитель варягов, — все кончено! Велика и всесильна воля богов!.. Нет более на белом свете Избора! Я Рюрик! Так и зови меня, Олоф, так пусть отныне зовут меня всё мои храбрые товарищи.

Преобразившийся, с пылающим лицом вышел он, сопровождаемый Олофом, из шатра…

— Да здравствует наш храбрый Рюрик! — пронесся вокруг восторженный крик.

Не за одной добычей пришли варяги на Ильмень. Они смотрели на приильменские земли как на начало своего великого пути «из варяг в греки» и полагали, что если начало этого пути будет в их руках, то и выход в Понт Эвксинский, Черное или Русское море будет также свободен для них, а стало быть, Византия со всеми ее сказочными богатствами также будет для них всегда доступна.

Таким образом, пришельцы старались укрепиться на Волхове и на Ильмене.

Но и между варягами, в особенности между варягами славянского происхождения, царила рознь, такая же, как и между славянами. Все Приильменье было во власти варяжских дружин, но варяги не заботились об упрочении власти, а спешили пойти скорее на далекую Византию. Но многих тянуло и домой, в дорогие сердцу шхеры и фиорды Скандинавии…

Только Рюрик если и не был против этого, то все-таки думал иначе.

— Нельзя нам выпустить из рук то, что мы приобрели мечом, — говорил он, посоветовавшись с другими начальниками, дружин. — Подумайте сами: из Нево по Волхову идут наши ладьи в далекую Византию, а если мы оставим эту страну, не удержав ее в руках своих, то окрепнут роды славянские и не будут пропускать наших дружин за Ильмень…

— Правда, правда, — послышались голоса.

— Пусть некоторые из нас с дружинами останутся в землях приильменских, одни в Новгороде, другие по Ильменю, а третьи пусть сбирают дань с племен окрестных. Обложим мы племена и роды славянские данью тяжелой, чтобы знали, что есть над ними власть и не осмеливались бы выйти у нас из повиновения…

Так и было решено.

Впрочем, Рюрик поступил так по совету новгородского посадника Гостомысла.

«Пусть узнают, каково ярмо иноплеменника, — думал посадник, — прижмут их варяги, поймут тогда, что сила в крепкой власти, которая все в порядке держала бы, от врагов защищала и суд правый творила».

— Я знаю своих удальцов, — предупредил Гостомысла Рюрик, — не утерпят они, будут двойную да тройную дань собирать, затяготят они роды славянские…

Гостомысл в ответ хитро улыбался.

— К их же пользе это будет, — говорил он.

Лишь только главные силы скандинавов ушли с Ильменя, оставшиеся вожди дружин почувствовали себя полными хозяевами покоренной страны.

— Гостомысл! Ты раскаиваешься теперь в том, что просил меня наложить дань на славян? — спрашивал Рюрик.

— Нет, раскаиваться не в чем… Каждая беда хорошая наука для будущего. Пусть усилится еще более ярмо рабства над ними и тогда… тогда я, может быть, умру, достигнув для своего народа того, о чем мечтал всю жизнь…

Тяжело и постыдно было для не знавших над собой ничьего господства славян иго чужеземцев…

Гнет варягов становился все тяжелее и тяжелее… Изнывали под ним славяне… Все больше и больше выбирали с них дани пришельцы, били смертным боем непокорных, не разбирая при этом ни правых, ни виноватых.

И вот зашумела, заволновалась, наконец, вся страна приильменская. Поднялась, как один человек, зазвенели мечи, огласили ее стоны раненых и умирающих, осветило зарево пожаров…

Горе врагам…

Как ни отчаянно храбры были пришельцы, но мало их было, не по силам им было противиться пробудившемуся народу славянскому…

Гонят пришельцев славяне из всех мест и местечек, где осели они, жгут их крепостцы, в полон никого не берут — всем чужеземцам одно наказание — лютая смерть…

Недолго продолжался неравный бой. Варяги толпами побежали за Нево.

А оттуда им помощи никакой не могли дать.

Рюрик, возвратившись к своей Эфанде, недолго оставался под родной кровлей…

Не любили засиживаться дома скандинавские мужи. Сладки чары любви, отрадна прелесть домашнего очага, но едва прозвучал по фиордам призывный рог, со всех сторон стали собираться люди…

Конунг Старвард созывал дружины для набега на страну пиктов, где царствовал Этельред, его давнишний противник.

Как ни хотелось Рюрику побыть с молодой женой, не мог он отказаться от участия в набеге.

Поднял он свои варяго-росские дружины, покинул Эфанду и во главе своих воинов явился к Старварду…

Ни слезинки не проронила Эфанда, провожая супруга в поход, но если бы кто мог заглянуть в ее сердце, то увидел бы, что оно разрывалось на части от горя… Скандинавские женщины умели владеть собою, и Эфанда ничем не выдала своей печали.

Только когда скрылись на горизонте белые паруса отплывших драхов, тяжело вздохнула она и на ее голубых, как весеннее небо, глазах, заблестели слезинки…

II

Освободился народ славянский от чужеземного ига, но горький опыт не научил его ничему, и лишь только на Ильмене не осталось ни одного варяга, все там пошло по-старому.

Снова начались раздоры… Даже Новгорода перестали бояться роды славянские.

— Что нам Новгород! — толковали на Ильмене, — засел на истоке и важничает…

— Не таких видали! На что уж грозны варяги, и тех не испугались, а то — Новгород!

— Эх, сложил Вадим буйную голову… Будь он с нами, показали бы мы себя Новгороду!..

Когда более благоразумные спрашивали крикунов, чем им так досадил Новгород, те с важностью отвечали:

— Не по старине живет! Больно богатеет… Это он на Ильмень и варягов-то приманил!

С удивлением смотрели на приильменцев наезжавшие по торговым делам в Новгород кривичи и люди из веси и мери. Они, стряхнув с себя чужеземное иго, не ссорились между собой и жили тихо и покойно.

— Из-за чего у вас на Ильмене такие пошли раздоры? — спрашивали они у новгородских мужей.

— Побыли с варягами, — отвечали те, — посмотрели на них да от них озорству и научились… Что теперь и делать — не знаем…

— Страшные дела на Ильмене творятся… Стыдно молвить: при варягах куда лучше да и спокойнее жилось…

— Да, если так пойдет, — слышалось другое мнение, — снова придут к нам варяги или какие-нибудь другие чужеземцы; верьте слову, голыми руками нас перехватают…

Никого, кроме своих, на беспредельных пространствах земли славянской не было, не с кем было силой помериться, и вот, за недостатком чужих, роды бились друг с другом.

Наконец, мало показалось им приильменья. Стали нападать на соседних кривичей, весь, мерю да чудь. Те, как могли, отражали эти нападения… Кровь лилась рекой.

Но так не могло долго продолжаться…

После долгих советов между собой отправились в Новгород старейшины от кривичей, веси, мери. К ним присоединились и дреговичи.

Не суда, не управы отправились искать они; знали все, что и Новгород бессилен. Если не ратной силы, так совета ждали они от новгородцев.

Издавна так уже повелось. Так и теперь, в последний раз, решили поступить соседние племена.

Узнав, за каким делом пришли в Новгород послы кривичей, веси и мери, явились туда и старейшины приильменских родов.

Почти все они были почтенные старцы, явно видевшие, к каким печальным последствиям ведут постоянные раздоры родичей. Но что они могли поделать с буйной, вышедшей из повиновения молодежью?..

Новгород, несмотря на свое бессилие, в их глазах пользовался прежним влиянием, да, кроме того, в нем жил еще тот, кого уважали все без исключения приильменские и соседние с ними славяне — старец Гостомысл.

Недовольны были новгородцы своим посадником и давно уже зрело среди них недовольство. Им казалось, что умный посадник слишком много забрал себе воли, когда еще не был так дряхл, соединил власть в одних своих руках. Не в их обычаях было лишиться каких бы то ни было своих прав. Мужи новгородские отлично сознавали значение Новгорода в северном славянском союзе, знали, что Новгород всегда служил центром торговым для всех окрестных племен, знали, наконец, что далеко-далеко за морями все представление о славянстве заключалось в одном только Новгороде…

А тут вдруг один человек, поставленный ими, как им казалось, замышлял захватить власть, присвоить себе одному славу, которая составляла их гордость.

— Нет! не бывать этому! Пусть лучше Гостомысл погибнет, чем вся вольность новгородская! — кричали на вечах.

Пока были варяги, за Гостомысла держались крепко, но как только прогнали пришельцев, Гостомысла ссадили с посадничества якобы «за ветхостью»…

Но он не потерял прежнего уважения и прежней любви. Он был единственным человеком, от кого собравшиеся на вече представители племен могли ждать мудрого совета.

Вечевой колокол в Новгороде громко и мерно звонил, созывая всех новгородцев на площадь в Детинце.

Уже в то время Новгород отличался от других городов и селений славянских. В нем были улицы, и он был разделен на пять «концов».

Управлялся Новгород посадником, выбиравшимся на вечевом собрании из наиболее почетных и уважаемых граждан.

После посадника самыми важными людьми в городе были управлявшие «концами» «старосты городового конца», из которых каждый имел своих помощников — под старост, или «уличных старост», наблюдавших за порядком.

К каждому из новгородских концов была приписана еще пятина — часть окрестной земли. Пятина управлялась своими старостами, но они были подчинены старостам городовых концов, отдававшими отчет в своих действиях только посаднику да вечу.

При посаднике, старосте конца и старосте пятины были советы из наиболее уважаемых мужей. Все дела в этих советах решались после всестороннего рассмотрения большинством голосов. Пятинный совет, обсудив дело, представлял его на решение «малому вечу», или сходке, после этого дело переходило к старосте городового конца, а если оно касалось общих выгод, то через посадника шло на «большое вече», право участия в котором имели все свободные новгородцы.

Мир, война, казнь свободного гражданина, его изгнание, новые налоги, обязанности службы — все это решалось вечем.

Высшим сословием в народе были «мужи степенные», занимавшие обыкновенно важные должности. Посадник избирался вечем из числа мужей. Кто хотя раз был посадником Новгорода, тот уже на всю свою жизнь получал титул старшего посадника, тогда как находившийся в должности посадник назывался степенным.

На всех славянских вечах устраивалось посредине площади возвышение. На первой ступени помещались старосты, на следующей, выше старосты, совет посадника, состоявший из степенных бояр, и, наконец, на самой высшей ступени, или степени, сидел сам посадник, управляя порядком собрания.

Степенные бояре, уже удалившиеся от дел правления, назывались старшими боярами.

Богатые земледельцы, купцы и вообще все те, что теперь носят название зажиточных, в те времена назывались «житыми людьми», а народ разделялся на мужей и людей, или «людинов».

Мужами назывались люди свободные, имевшие свою недвижимую собственность, участки земли. Людины были тоже свободные, но недвижимой собственности у них не было, и они, платя подать или оброк, а иногда, выполняя при мужах ту или другую работу, жили на землях последних.

По древним законам, славянин не мог быть рабом славянина. Однако славянские племена редко жили между собой дружно. Между ними происходили постоянные распри. Племя нападало на племя, победители уводили с собой побежденных, заставляя их обрабатывать землю, выполнять тяжелые работы. Но все-таки эти пленные не были рабами. По истечении какого-то времени им давали свободу, во время же плена они пользовались правом с односемейными своего хозяина. Эти пленники получали название «черных» людей, которых впоследствии стали называть смердами.

Смерды были вполне свободное сословие. Они имели право переходить от одного хозяина к другому, однако права участия в общественных делах не имели, точно так же, как не имели права занимать какие-либо общественные должности.

Наконец, было еще одно свободное сословие — огнищане. К нему относились все свободные граждане, жившие в своих хижинах на чужой земле.

Под звуки вечевого колокола сошлись старейшины и весь народ новгородский на площадь.

Раздался обычный перед началом каждого веча крик глашатая:

— Слушайте вы, мужи новгородские, и вы, людины, сюда собравшиеся! Слушайте — и распри свои забудьте… Посадник со степенными боярами идут сюда дела решать вместе с вами…

Действительно, среди толпы со стороны хором, стоявших за стенам Детинца, произошло движение. Толпа разом сдвинулась, расступаясь перед рослыми воинами, открывавшими шествие посадника на вече.

Дружина, сопровождавшая важнейших людей союза, была невелика. Не более шести-семи пар хорошо вооруженных воинов шло впереди, молодцевато опираясь на высокие копья.

За дружинниками шли старосты всех концов Новгорода. Они были разодеты по-праздничному. На каждом из них поверх легкой тканой рубашки накинуты были богатые парчовые кафтаны, привезенные из далекой Византии. Концевые старосты имели важный вид и свысока оглядывали расступавшуюся перед ними толпу.

Далее в толпе старшин и степенных бояр шел сменивший Гостомысла посадник, казавшийся растерянным.

Все поглядывали в молчании на шествие, словно ожидая увидать еще кого-то…

Но не вышел на тоскливый звон вечевого колокола тот, кого давно уже привык видеть Новгород. Совсем одряхлел Гостомысл, тлеет еще искра жизни в его разрушившемся теле, но силы уже оставили его…

Теперь его не было видно на вечевом помосте, и вече без него было не вече.

Прежде речью мудрой, советом разумным помогал посадник своим согражданам, а теперь кто их из беды вызволит, кто доброе слово им скажет?..

При всеобщем смущении началось вече.

— Мужи новгородские и людины, — начал старейшина одного из сильнейших соседних племен — кривичей, — от лица всех родов наших держу я речь к вам: нельзя жить так, как живем мы!.. Посмотрите, что творится на Ильмене!.. Восстал род на род, не стало правды!..

— Верно! — раздались крики, — пропала правда с Ильменя!

— Совсем житья не стало… При варягах куда лучше жилось… Все управу знали у кого искать…

— Так вот, вы и рассудите, как быть нам? — продолжал кривич, — пока вы там у себя на Ильмене спорили да ссорились, да кровью родною землю свою поливали, ничего не говорили мы, а вот теперь и нам от вас терпеть приходится… Не дают нам покойной жизни ваши буяны… Приходят с мечом и огнем в нашу землю, терпения не стало совсем…

— И мы также, и мы! — подхватили старейшины веси, мери и дреговичей. — К вам управы пришли искать… Уймите вы своих на Ильмене.

Мужи новгородские смущенно молчали, не зная, что отвечать на эти вполне справедливые укоры.

— Почтенные старейшины, что и сказать вам, не ведаем мы, — потупив глаза, заговорил заменивший Гостомысла посадник из степенных бояр… — Стыдно нам, ой как стыдно, а что поделать с нашей вольницей — не знаем. Слабы мы после варяжского нашествия, сами видите; когда гнали мы варягов, полегли наши силы ратные на поле бранном, вот теперь никто и знать не хочет господина великого Новгорода.

— Большое спасибо вам за слово это, за признание честное! — сказал старейшина кривичей. — Не потаили вы от нас правды, хотя и горька она, вот и мы теперь вам тоже скажем, что решено у нас на нашем вече… Тоже правдиво скажем. Хотите ли выслушать нас?

— Говори! говори! слушаем!.. — раздалось со всех сторон.

— Решили мы сами от вашей вольницы обороняться, решили разорить гнезда разбойничьи на Ильмене и прямо говорю: идем на вас войною.

— Мы к кривичам пристанем! — выступил посланец мери. — Скажи своим: и меря вместе с кривичами на Ильмень идет!

Выступил старшина дреговичей.

— Правду сказал посланец кривичей, — заговорил он, — и нам, дреговичам, не остается ничего другого делать, как взяться за меч и всем вместе идти на вас войною! Знайте же это…

— Война так война! Бой так бой! — закричали более молодые и горячие из собравшихся на вече. — Ишь чем пугать вздумали. Не таких видали… Варягов — и тех прогнали! А варяги не чета вам! Суньтесь только — всех повырежем…

— Не без нас вы и с варягами справились! — возразил кривич, — а вот что я скажу вам, если отвернется от нас ратное счастье, порешили мы обратиться за помощью к ханам хозарским…

Как громом поразила эта весть новгородцев…

— Опять польется кровь славянская! — с горем воскликнули бояре. — Прогневали, видно, Перуна мы, ослепляет он нас! Брат на брата смертным боем идет и чужаков на брата ведет… Страшное дело!

Вдруг в толпе произошло какое-то движение, раздался ропот, многие обнажили головы.

— Что случилось, кто там? — послышалось с вечевого помоста.

— Гостомысл! Гостомысл! — пробежало по вечу.

Действительно, Гостомысл захотел присутствовать на этом последнем в его жизни вече… Дряхлый старец не мог уже идти сам. Ноги давно уже не держали его ветхого тела, он приказал принести его на носилках…

Длинные седые волосы его развевались, руки беспомощно повисли, лицо приняло землистый оттенок, только глаза по-прежнему сияли юношеским блеском.

Окружавшая вечевой помост толпа с почтением расступилась, пропуская носилки.

Носилки с Гостомысл ом поставили на площадку вечевого помоста у самого колокола.

Сразу затихло все кругом.

— Знаю я, что собрались вы толковать о важных делах, — заговорил Гостомысл, — как степенный муж новгородский и посадник старший, пришел и я принять участие в вече… Поведайте мне, о чем говорите…

Гостомыслу передали слова кривичей, передали также и о желании соседних племен примкнуть к ним и вместе идти войною на приильменцев и Новгород.

— Не страшны нам они. Что кривичи? Что меря и остальные? — говорили Гостомыслу. — Они грозят нам хозарскими ханами; не бывать этого… Мы истребим их до единого, не оставим даже и на племя.

Гостомысл в ответ на эти слова покачал головой.

— Слушайте, мужи новгородские, скажу вам правдивое слово. Слушайте вы, старейшины кривичей, и мери, и веси, и дреговичей, всех вас касается это дело. Побьете вы, мужи новгородские и старейшины ильменские, всех их, — кивнул Гостомысл в сторону старейшин соседних племен, — что же из этого? Вспомните, какую кровь вы прольете? Свою же. И кривичи, и другие те же славяне. А разве мало в Новгороде семей, где матери, жены у соседей взяты, разве мало дев приильменских к соседям ушло? Вспомните вы и подумайте, что вы затеяли.

Гробовая тишина стояла кругом.

— Напитается братской кровью славянская земля, — продолжал Гостомысл, — так легче ли будет? Всякий чужеземец, как вот варяги, придет и захватит нас, в рабов обратит.

— Так что же делать? — раздались голоса. — Как поступить, как? Не стало меж нами правды!

— И не будет ее во век, если сами вы не образумитесь. Знаю я, восстал на Ильмене род на род. Не виню я старейшин ни в чем, каждый из них себе и своему роду добра и правды ищет, да в том-то и дело, что у каждого из нас правда своя. Один думает так, а другой — по-другому. И никогда на Ильмене кровь и раздоры не прекратятся, если только во всей земле славянской не будет одной только правды, правды, равной для всех.

— Где же нам искать ее, скажи, Гостомысл? Справедливо ты говоришь, что нужно нам одну только правду, только где она? — заговорили кругом.

— Где? Слушайте, скажу я вам сейчас. Между кем идут раздоры у нас? Между родами. А родича если родич обидит, у кого он правды и суда ищет? У старейшины. И знаю я, что находит он свою правду! Родич на родича смертным боем не идет, а род на род чуть что с мечом поднимается. Отчего так? Оттого все, что не у кого родам в их несогласиях между собой правды искать. Не к кому за судом скорым и милостивым обратиться. Что с семьею бывает без хозяина? Брат с братом враждовать начинает, если старшего не остается, так и у нас на Ильмене. Вот подумайте над моими словами да догадайтесь сами, что мы должны делать.

— Старейшину над старейшинами надо поставить, чтобы суд творил и обидчиков наказывал! — закричало несколько голосов.

— Верно, верно, Гостомысл прав! — раздалось со всех сторон.

— Выберем сейчас же старейшину над старейшинами, пусть он судит нас! — крикнули с нижней ступени.

— Постойте, — остановил их Гостомысл. — Дослушайте, мужи и старейшины. Выберем мы старейшину над старейшинами, и думаете вы, что прекратятся раздоры? Нет, никогда этого не будет, все по-прежнему пойдет. Будет ли кто слушаться выбранного вами же мужа, будет ли кто исполнять его решения? В споре всегда одна сторона недовольна, а кто ее принудит выполнить, что старейшина верховный присудит? Никто… вот и будет недовольных уже две стороны. Одна за то, что ее принудили, а другая за то, что принужденного не исполнили; опять раздоры, опять несогласия… опять кровь польется.

— Так как же нам быть, Гостомысл? Вразуми, научи нас… Мы верим твоей мудрости, скажи, как быть?

Гостомысл приподнялся на носилках.

— Не старейшину надо нам, а князя, слышите, — князя, который бы правил нами, не спрашивая, чего мы хотим и что по-нашему правда, который бы силой заставлял виновников выполнять присужденное, который бы со своей дружиной нас от врагов оборонял, в обиду не давал. Вот что нам надо.

Гостомысл замолчал. Несколько минут и вече хранило гробовое молчание.

— Что же, мужи, прав наш посадник, — заговорили некоторые, — нужен нам всем один князь.

— Вспомним варягов, и не князья они были, а хорошо при них жилось нам! — воскликнул старейшина кривичей. — Знали, где на злого человека управу найти.

— Верно, справедливо! Князя, выберем князя! — заволновалось вече. — Пусть он нами правит, только кого вот?

Все с надеждой обратились к Гостомыслу.

— Кого выбрать? — заговорил он. — Да кого же? Родовые старейшины все здесь равные… выберете одного, другой обидится, не захочет повиноваться ему, да и еще нельзя нам своего выбрать… сейчас же он свой род на первое место поставит и другие роды угнетать начнет. Стерпят ли они? Опять несогласия да раздоры пойдут. Так?

— Так, так! Кто же своему не друг!

— Вот если нельзя своего выбрать, выберите чужого.

— Как чужого? Что ты говоришь, старик, ты из ума выжил! — послышались крики.

— Долго вы меня слушали, дослушайте до конца, — не обращая внимания на шум, продолжал Гостомысл. — Добра вы ищете, добра себе хотите, так слушайте же, где оно! Сами вы решили, что нужен нам князь, только при его единой воле прекратятся раздоры… Сами же вы сознались, что своего князя нельзя выбрать потому, что не будет к нему от родов славянских должного почтения и уважения… Сказал я вам, что нужно избрать чужого… Так вот, есть у меня такой чужой, который в то же время и свой, для всех нас…

— Слушайте, слушайте, что говорит Гостомысл, — послышалось кругом.

Народ столпился еще теснее около помоста, воцарилась тишина.

— Есть за морем, в той стране, откуда приходили не раз к нам гости норманнские, племя россов; оно состоит из выходцев с нашего родного Ильменя, и есть в этом племени три брата витязя, Рюрик, Сигур и Триар; подите к ним, умоляйте их, чтобы пришли они княжить и владеть землями славянскими, творить в них суд милостивый и правый, виновных наказывать, от врагов защищать… Согласятся они, придут к вам — благо всему народу славянскому… — Старик на мгновение остановился и затем продолжал: — Пусть и людей своих возьмут они с собой, не чужие нам россы, Ильмень им родиной был. Вот где добро для всех славянских родов, вот где и правда великая… Послушайте меня, приведите к себе братьев, мир и согласие воцарятся между вами…

Гостомысл умолк и, тяжко дыша, в изнеможении опустился на носилки.

Невообразимый шум поднялся на вече.

— Как, призвать россов, варягов? Давно ли мы сами их прогнали? — кричали одни.

— С варягами лучше жилось, порядок был, — отвечали другие, — что же, что тогда прогнали? Теперь сами зовем…

Вече шумело, но многим, очень многим пришелся по сердцу совет Гостомысла.

— Князя нужно, а призвать чужого — своим не обидно, да и какие нам варяги чужие? Сами от нас счастья искать ушли!..

Такое мнение преобладало…

Наконец, после долгого горячего спора, едва не дошедшего до рукопашной, решение было принято…

Вече согласилась с Гостомыслом… Призвание князей из-за моря, от варягов-россов, решено было окончательно…

— Гостомысл, Гостомысл, — наклонились к нему старейшины, — слышишь ли: народ славянский последует твоему совету!

Гостомысл открыл глаза, радостная улыбка озарила его лицо.

III

А между тем тот, имя которого у всех было на Ильмене на устах, ничего не знал об этом и даже предполагал идти в новый поход на славян…

Когда конунг Старвард прошел с огнем и мечом по стране пиктов, тут же задуман был новый поход на франков… Мало добычи было у викингов, не хотелось им с пустыми руками домой возвращаться, вот и решили они навестить богатых франков…

Весело режут волны морские легкие драхи, паруса полны ветром.

Впереди всех идет драх Рюрика. Радостно на сердце у Рюрика. Идет он добывать славу и лучшие друзья с ним… Вот драх его названого брата, урманского конунга Олофа, с ним и братья Рюрика — Сигур и Триар, там драх названых братьев ярлов Освальда и Деара, а рядом с ним его неразлучный спутник Рулав, с лицом, покрытым бесчисленными шрамами — следами битв…

Неожиданно разразившаяся буря раскидала легкие драхи, и Рюрику удалось высадиться в устье Секван[6] только с небольшим отрядом, к которому потом примкнул маленький отряд ярлов Освальда и Деара.

Викингам жалко было разбитых кораблей, но их вождь весело ободрял товарищей.

— Путь к отступлению отрезан, — говорил Рюрик, — чтобы попасть на родину, мы должны достать новые суда. И мы достанем их, и нагрузим богатой добычей.

— Мало нас! — замечали более осторожные.

— Как мало? Разве варяги считали когда-нибудь своих врагов?.. Тут есть город, и мы, взяв его, укрепимся в нем…

— Так пойдем туда, и все добро будет нашим, — раздались голоса.

Между тем весть о высадке викингов разнеслась уже по всему побережью. На прибрежных высотах запылали костры. Население окрестных деревень торопливо покидало свои жилища.

Около полудня дружина Рюрика вышла на опушку леса, и перед викингами неприступной твердыней оказался укрепленный замок.

Вокруг него, у самого подножия скал, раскинулся утонувший в зелени веселый городок. Он со всех сторон был окружен садами. В центре блестел купол церкви, озаренный яркими лучами полуденного солнца.

В городке, очевидно, знали о времени приближения викингов. Ворота в городской стене были заперты, мост через окружавший их ров поднят, из-за стены доносился протяжный звон — били в набат.

Рюрик оглядел высившуюся перед ним твердыню и пожалел, что не дождался пока соберутся все дружины. Слишком мало было у него воинов для штурма прекрасно укрепленного замка.

Однако медлить было нельзя.

Рюриковы воины были далеки от соображений своего вождя. Перед ними был лакомый кусок — богатая добыча, — следовательно, во что бы то ни стало они должны были завладеть городом. Они знали, что в нем собрались со всех окрестностей жители, снесли сюда свои все богатства и чувствуют себя в полной безопасности за толстыми стенами. Жажда богатой добычи распаляла их.

Рюрик хорошо понимал нетерпение своих дружинников.

— Неравный бой ждет нас, — говорил им Рюрик, — за укрепленной стеной укрылись враги, но что значат стены пред нашей храбростью! Мы возьмем этот замок и сотрем его с лица земли. Все богатства там накоплены для нас, и они должны быть нашими… В бой, друзья! Славная смерть ждет тех, кто должен пасть в сече. Вечную славу разнесут по миру скальды, с гордостью норманнские девы будут вспоминать имена павших храбрецов, светлая Валгалла ждет их. Прочь щиты! Храбрые воины не нуждаются в них… Сами боги защитят тех, кому пожелают сохранить жизнь. Если суждено умереть, то умрем, как следует воинам.

И он первый далеко отбросил от себя щит. Его примеру последовали все остальные. Они были готовы на все, чтобы завладеть богатой добычей.

А заунывный звук набата звучал все сильнее и сильнее…

Вдруг городские ворота распахнулись. Мост опустился. По нему из ворот выехало несколько закованных в железо рыцарей, за ними шли латники; туча стрел зажужжала в воздухе.

Без сомнения в городке заметили малочисленность нападавших, и защитники города рискнули выйти из-за стен. Они не позаботились даже принять меры предосторожности на случай несчастливого для них исхода битвы. Ворота остались открытыми, мост через ров не был поднят. На городских стенах толпились жители, собравшиеся смотреть на битву, как на веселое зрелище.

Рюрик решил воспользоваться легкомыслием врагов. Он тотчас же разделил свою дружину на две части. Одну, большую, он отдал под начальство Рулава и приказал ему ринуться в бой тогда, когда победа будет клониться на сторону неприятеля. С другой, меньшей, частью воинов он бросился на врага.

Защитники города стояли спокойно, ожидая нападения викингов…

С диким, напоминающим рев бури, криком устремились викинги на врагов. Это не был стройный натиск. Как снежная лавина неслись смельчаки на закованных в железо рыцарей, выставивших навстречу свои копья. Жужжали стрелы, звенели мечи. Крики, стоны, звуки рогов — все сливалось между собой.

Франки стойко встретили нападавших. Они знали, что в случае поражения пощады не будет ни им, ни их семьям. Но видя, как мало викингов, они не считали серьезным начинавшегося боя.

Впереди, размахивая своей секирой, бежал Рюрик. Кругом его так и валились с ног люди. Викинги, воодушевленные смелостью своего вождя, не отступая ни на шаг, шли за ним.

Вдруг передние ряды франкских латников расступились и викинги оказались лицом к лицу с отборным отрядом рыцарей.

Сам не замечая того, Рюрик отбился от своих товарищей и был окружен врагами. Несколько копий было направлено уже в него. С усилием взмахнул он своей тяжелой секирой и со всего размаха опустил ее на голову ближайшего рыцаря. Тот опрокинулся назад. Голова его была рассечена надвое вместе с тяжелым шлемом, но в ту же минуту Рюрик почувствовал, как холодная сталь коснулась его груди. Еще миг и она вонзилась бы в него, но вдруг переломленное копье выпало из рук нападавшего воина.

Рюрик увидел около себя испещренное шрамами лицо Рулава.

В тот же самый миг рады франков дрогнули и подались назад. Как ни стойки были защитники городка, а все-таки они не смогли выдержать натиска пришельцев. Да и не много их оставалось на поле брани. Везде виднелись груды тел, стояли на высохшей под лучами солнца земле лужи крови…

Еще один натиск, и франки врассыпную побежали по полю…

Городок остался беззащитным, ворота его были распахнуты…

Рюрик, услыхав победные крики товарищей, пришел в себя.

С победными криками ворвались викинги в город. Одним из первых был на узкой улице несчастного городка ослепленный своим успехом Рюрик. В ожесточении сыпал он своей секирой удары направо и налево. Ненасытная жажда крови овладела им. Он не разбирал куда и на кого падают его удары — женщина или ребенок подвертывались под секиру, — ему было все равно.

Вдруг унылый звук набата раздался совсем близко-близко от него. В тот же момент грустное, протяжное пение донеслось до его слуха. Рюрик невольно поднял голову. Ослепительно яркий свет ударил ему в глаза. Свет этот был настолько резок, что Рюрик невольно прикрыл глаза рукой.

На ступенях церкви, впереди толпы женщин и детей, стоял седой старик в светлой длинной одежде. В одной руке он держал небольшую чашу, другой высоко поднял золотой крест. Лучи солнца горели на нем, отражаясь во все стороны. Фигура Распятого рельефно выделялась. Грустное его лицо как бы с укоризной было обращено в сторону свирепых окровавленных людей, окружавших храм. Прошло несколько мгновений, а Рюрик все еще не мог оторвать глаз от креста. Он стоял, сдерживая рукой напиравших товарищей. Те остановились, видя, что с их вождем творится что-то, не понимая, что с ним случилось.

Лицо старика священника было бесстрастно, только глаза сверкали каким-то вдохновенным нечеловеческим блеском, да губы чуть шевелились, шепча молитву…

«Это Он!.. Он… Распятый Сын неведомого мне Бога!» — пронеслось в голове Рюрика. Рюрик хотел было преодолеть появившееся в нем чувство, приподнял было секиру, чтобы поразить этого слабого, дерзкого старика. Но как раз когда он поднимал секиру, снова блеснул луч солнца и, отразившись на золоте креста, сверкнул прямо ему в лицо, и Рюрик, почувствовав, что рука его не поднимается, сделал шаг назад.

Послышались свирепые крики. Это воины пришли в себя, и их охватило негодование против своего вождя, так позорно, по их мнению, отступившего перед стариком.

— Прочь! — раздались голоса. — Это наша добыча.

Несколько викингов кинулись вперед.

— Убью, кто шаг сделает! — угрожающе закричал Рюрик и взмахнул своей тяжелой секирой.

Он был охвачен внезапным порывом жалости, неизъяснимого сострадания к этой толпе беззащитных женщин и детей.

Толпа воинов, пораженная этим неожиданным поступком вождя, на мгновение остановилась и с изумлением смотрела на него…

Потом викинги ринулись вперед. В тот же миг тяжелая секира Рюрика опустилась. Послышался стон, и чье-то тело тяжело рухнуло на землю.

— Рулава положил, смерть ему! — заревели в толпе. — Изменник, предатель — своих бьет!..

Рюрик увидел около себя ярлов Освальда и Деара. Лица юношей горели восторгом. Они разделяли мнение своего вождя.

— Не с женщинами и не с беспомощными стариками воюем мы, — зазвенели их молодые голоса, — прекратите резню!

— Бегите, бегите! — послышались вдруг тревожные крики. — Рыцари!

Действительно, рыцари успели прийти в себя, построились клином и надвигались на викингов.

Все происшедшее в последние минуты было забыто. Только что грозившие своему вождю смертью викинги снова встали вокруг него, готовясь встретить новую опасность. Закованные в железо защитники городка в грозном молчании подходили все ближе и ближе. На узкой улице завязался ожесточенный бой. Из церкви доносилось пение.

Счастье на этот раз изменило викингам… Не помогли ни храбрость, ни ожесточение, с которыми они защищали свою жизнь. К защитникам городка прибыли подкрепления, и они окружили викингов.

Рюрик бился среди своих товарищей. Он уже не так легко взмахивал своей секирой, все более и более наседали на него враги. Наконец, тяжелый удар меча свалил его с ног. Он рухнул на землю.

Когда Рюрик очнулся, битва уже Кончилась. Потерявшие вождя викинги бросились в беспорядочное бегство. Франки не стали их преследовать. Слишком утомлены они были и ограничились только тем, что пустили вслед беглецам тучу стрел.

В первое мгновение после того, как вернулось к нему сознание, Рюрик не мог дать себе отчета, где он и что с ним. Кругом раздавались стоны раненых. Кто-то наклонился над ним. Рюрик открыл глаза и увидел над собой доброе старческое лицо и горевшие юношеским блеском глаза.

Рюрик узнал его. Это был тот самый священник, который так поразил его своим вдохновенным видом.

— Лежи покойно, сын мой, ты ослабел от потери крови! — услышал Рюрик кроткий голос. — Тебе вредны движения.

Рюрик немного понимал язык франков. Кротость, с которой говорил старик, поразила его.

— Как! Ты ухаживаешь за мной, за мной — твоим врагом?! — с изумлением воскликнул Рюрик. — Ты заботишься о моей жизни, тогда как я приходил убить тебя…

— Господь наш, Иисус Христос, заповедал нам любить своих врагов, — раздался ответ, — а ты теперь не враг мой, а жалкий беспомощный человек, и страдания твои отзываются болью в моем сердце. Дочь моя, — обратился старик к женщине, помогавшей ему ухаживать за ранеными, — принеси этому несчастному воды, я вижу, он мучится жаждой, уста его запеклись.

— Кто ты, старик? — спросил отрывисто Рюрик.

— Я скромный служитель алтаря…

— Ты жрец?

— Если хочешь — да! Я жрец Бога живого, распятого за грехи наши.

— Я слышал про этого Бога, — пробормотал Рюрик. — Он не похож ни на Одина, ни на Перуна. Это Он помог сегодня вам…

— Для Него все одинаковы. Он помогает всем, кто обращается к Нему с верой.

Посланная священником женщина принесла раненому воды. Рюрик жадно приник к чаше и не отрываясь выпил ее до дна.

— Я в плену? — спросил, он.

— Увы, да! Но плен не будет для тебя тяжелым. Ведь мы все обязаны спасением тебе. Если бы ты не остановил своих товарищей, мы все погибли бы под их мечами.

— А мои товарищи?

— Здесь, кроме тебя, еще их несколько человек.

— Старик! Умоляю тебя, отведи меня к ним.

— Ты много потерял крови, сын мой, всякое движение тебе вредно… Твоя жизнь…

— Ах, что моя жизнь! — с отчаянием воскликнул Рюрик и сделал движение, чтобы приподняться. Но силы ему изменили, и он снова тяжело опустился на свое ложе.

— Видишь сам, сын мой, что ты слишком еще слаб! — говорил священник, ласково поддерживая его.

Рюрик уныло молчал. Ему казалось, что эта неудача наложила на него несмываемый ничем позор. Вдруг до него донесся хорошо знакомый ему голос:

— Клянусь Одином, здесь мой Рюрик!

— Рулав, Рулав! — воскликнуть Рюрик и, забывая слабость и боль, поднялся на ноги и, шатаясь пошел туда, откуда слышен был этот голос.

Смутно припоминал он крики: «Рулава положил!» Рюрик понял, что стал убийцей.

— Рулав! Где ты? — с тоскою позвал своего друга Рюрик.

— Сюда, мой конунг, сюда! Спеши ко мне! — отозвался старый норманн, — я вижу, двери Валгаллы уже открыты предо мной… Я хочу умереть на твоих руках!

В углу тускло освещенной комнаты Рюрик увидел своего друга. Рулав лежал на связках соломы. Лицо его было мертвенно бледно. Бесчисленные шрамы еще более выделялись на нем. Он тяжело хрипел.

— Рулав, как это могло случиться! — со слезами в голосе воскликнул Рюрик. — Как у меня поднялась рука на тебя!

— Я сам виноват… Они могли убить тебя. Я кинулся, чтобы защитить тебя, но ты уже опустил секиру… Ты не видел меня… Так суждено.

Голос старика слабел, грудь его высоко вздымалась.

— Прощай, друг, — хрипел Рулав, — прощай, забудь это… Ты будешь спасен… Олоф с твоими братьями не покинут тебя… Будь счастлив и вспоминай старика, любившего тебя, как сына.

— Рулав, Рулав! — шептал Рюрик.

— Ты плачешь, дитя? Зачем? Что эта жизнь? Я умираю счастливым. И там, в Валгалле буду продолжать жизнь… Там ждут меня высшие наслаждения, которые на земле невозможны… Валькирии служат там… Вместе с Ассами я стану пить мед после битв в полях Ассгарда[7], буду есть чудного вепря, и раны мои заживут. Один любит храбрых, и никто не смеет сказать, что старый Рулав был когда-нибудь трусом.

Умирающий закрыл глаза.

— Отойдем, сын мой, — раздался голос священника, — он умирает… Тяжела смерть грешника.

— Смерть тяжела? — вдруг приподнимаясь, воскликнул Рулав. — Ты ошибаешься, старик! Для норманна не страшно умереть!.. Смотри…

Быстрым движением руки сорвал он повязку, хлынула кровь, и Рулав, радостно улыбаясь, запел:

Пора! Иду в чертог Одина,
Я вижу, девы на крыльце!
Скорей встречайте Ассы сына —
Он умер со смехом на лице…

Но закончить песни Рулав не смог. Он упал, тело его содрогнулось несколько раз, на лице его так и осталась радостная улыбка…

IV

Однообразно тянулись для Рюрика дни плена. Одного за другим уводили из темницы его товарищей — уводили, и они больше не возвращались. Какая судьба ждала их за стенами тюрьмы, остававшиеся не знали, но догадывались и с тревогой ожидали решения своей участи. Не смерти боялись они — нет, смерть не страшила этих храбрецов, ужасал их позор рабства.

Наконец в мрачной темнице остались только трое: Рюрик, Освальд и Деар. Они угрюмо ждали своей очереди, но эта очередь не наступала. Вероятно, в городке помнили, что эти трое людей спасли беззащитную толпу и храм. Поэтому их и не трогали. О них даже как будто забыли. Только один старик священник навещал пленников. Он подолгу беседовал с ними о своем Боге, рассказывал им о Его земной жизни, об Его учении. Варяги внимательно слушали эти совершенно новые для них слова любви и всепрощения. Беседы эти производили особенно сильное впечатление на молодых, впечатлительных ярлов.

— Ах, если бы мы только тогда были там, — шептали молодые люди, — мы бы заступились за Него… Мы не позволили бы распять Его…

Однажды священник пришел расстроенный.

— Дети мои, — дрожащим голосом заговорил он, — мы должны расстаться…

— Что же? Мы готовы умереть! — твердо отвечал Рюрик.

— Нет, вы не умрете… Городской совет решил оставить вас заложниками, так как стало известно, что на наш город готовится новое нападение норманнов, поэтому вы будете переведены отсюда в замок и я уже не смогу навещать вас. Я успел уже полюбить вас… Вы мне стали дороги…

— Спасибо, отец, спасибо тебе! — с чувством сказал Рюрик. — И мы полюбили тебя.

— Дети мои, просветитесь светом истины! Креститесь…

— Нет, это невозможно! Этого никогда не будет, — раздался в ответ голос Рюрика, — мы любим твоего Бога, но и своим Одину и Ассам останемся верны.

— Но почему?

— Подумай сам, как бы ты назвал человека, который отказался бы от Иисуса? Разве не стал бы ты его презирать?

Священник опустил голову.

— Придет время, и вы просветитесь, — грустно сказал он.

Но пленных не успели перевести из городской тюрьмы…

У города появился Олоф с Сигурдом и Триаром. Теперь викингов было много. Победа была полная. Ожесточившиеся воины никому не давали пощады, ворвавшись в городок. Везде пылал огонь…

Два дня хозяйничали свирепые викинги. Камня на камне не осталось в городке. С огромной добычей возвратились викинги в свои родимые фиорды. А там уже были получены вести об изгнании варягов из Приильменья.

Узнал об этом Рюрик и, посоветовавшись с королем Биорном, своим тестем, решил объявить новый поход на славян, чтобы захватить и Приднепровье, и весь конец великого пути «из варяг в греки».

Слишком памятна была всем удача первого похода.

Новая гроза собиралась над славянами…

Между тем на Ильмене в Новгороде состоялось уже вече, на котором принят был совет мудрого Гостомысла…


Рюрик почти закончил приготовления к новому походу на славянские земли.

— Ты опять уходишь от меня, мой милый, — говорила Эфанда супругу.

— Мы должны наказать дерзких… Они забылись и пусть понесут за это расплату, — отвечал Рюрик.

— Я не удерживаю тебя… Но знай, что я буду томиться ожиданием; ты еще так недавно вернулся от берегов Британии.

— Мужчина должен вести жизнь воина… Но что это? Посмотри, какие-то ладьи подходят к нашим берегам…

Рюрик и Эфанда находились на крыльце своего дома, с него прекрасно был виден залив. Драхи викингов с убранными парусами мирно стояли в гавани. Подходившие ладьи совсем не походили на драхи викингов: они были неуклюжи и неповоротливы, паруса на них совсем были не похожи на паруса здешних судов.

Сердце Рюрика забилось: он узнал очертания ильменских ладей…

Ладьи наконец пристали к берегу, из них высадились люди.

Рюрик видел, как растерянно оглядывались приезжие среди незнакомой им толпы.

— Посмотри, они идут сюда! — воскликнула Эфанда.

Рюрик терялся в догадках, не зная, как объяснить появление своих соплеменников.

— Рюрик, с Ильменя пришли послы, ищут тебя, — сказал появившийся Олоф, — они говорят, что пришли по важному делу и хотят тебя видеть!

— Пусть войдут, — сказал Рюрик.

Через несколько минут слуги ввели богато одетых послов, почтительно приветствовавших братьев и Олофа.

— Кто вы и что вам нужно? — спросил Рюрик.

— Мы посланники родов, живущих на Ильмене, а с нами вместе старейшины кривичей, веси, мери, чуди и дреговичей, — заговорил старший из послов. — С великим важным делом присланы мы к тебе и твоим братьям, всем народом славянским; пришли мы и не уйдем, пока не согласишься ты исполнить нашей просьбы; хочешь, на коленях будем молить тебя?

— В чем ваша просьба? — спросил Рюрик.

— Земля наша велика и обильна, а порядка в ней нет… Восстал на Ильмене род на род, и не стало между нами правды… Придите вы, братья, к нам княжить и владеть нами!..

— Как, что вы говорите? — удивился Рюрик.

— Мы говорим то, что приказал нам сказать тебе весь народ славянский… Отец наш Гостомысл перед смертью взял с нас клятву, что призовем мы тебя и твоих братьев, отдадим тебе и власть и суд, добровольно покоримся тебе, только дай нам правду, прекрати зло и междоусобия между нами. Будь нам всем единым правителем и согласись княжить у нас… Молим тебя!

Послы опустились на колени.

Все бывшие около Рюрика и сам он поражены были их предложением —.так оно было неожиданно.

— Действительно, с важным делом явились вы, мужи славянские, — сказал наконец Рюрик. — Сразу такие дела не решаются… Пойдите в дом мой, отдохните с пути, утолите свой голод и жажду, а потом мы поговорим еще об этом.

Он отпустил послов.

— Привет тебе, конунг славянский! — радостно воскликнул Олоф, обнимая своего названого брата. — Я радуюсь за тебя! Никто из скандинавов не удостаивался подобной чести, все дрожали при одном имени норманнов, а тут нашлись люди, которые сами зовут нас к себе княжить и владеть ими. Еще раз приветствую тебя, славный конунг!

— Погоди, Олоф, я никак не могу собраться с мыслями, не могу прийти в себя, — отвечал Рюрик. — Прежде всего я должен уведомить Биорна.

Старому конунгу было известно, зачем явились к Рюрику послы славян.

Доброй, ласковой улыбкой встретил Он супруга своей любимой дочери.

— Скажу тебе прямо, о мой Рюрик, — заговорил старик, когда вождь варягов попросил его совета, — жаль мне расстаться с тобой и Эфандой, но ты должен принять предложение послов… Как ты ни храбр, как ни славно твое имя, а среди скандинавов ты все-таки чужой, пришелец, вспомни это… Никогда не стать тебе конунгом на суше, а жизнь на море вовсе не благоприятствует семейной жизни. Да и тесно стало в Скандинавии. Все чаще и чаще приходят неурожайные годы, и Ассы не принимают наших жертв… И теперь уже с большим неудовольствием поглядывают на пришельцев. Кто поручится, что не возьмутся они за оружие и не прогонят варяго-россов? Еще вот что. Второй поход готовился на Ильмень для того, чтобы завладеть началом и концом пути в Византию. То, что готовились взять мы мечом, через тебя возьмем мирно, имя твое дважды будет славно и как имя воина, и как имя правителя…

С волнением слушал Рюрик слова старого Биорна.

Он понимал, что они справедливы… Он решил принять предложение славянских послов…

V

С большим нетерпением ожидал весь Ильмень возвращения своих послов из далекой Скандинавии. Что они скажут, какой ответ принесут они. Спасение от неурядиц или еще более ожесточенные междоусобия? Родовые старейшины не выходили из Новгорода, ожидая там возвращения послов.

Новгород тоже волновался, но чувства, вызывавшие в нем эти волнения, были совсем не те, что в родах.

Понимал народ новгородский, что с прибытием единого правителя всех родов приильменских — конец его вольности. Должен будет он подчиниться иной воле, придется каждому в Новгороде склонять свою гордую голову пред властью пришельца…

Однако новгородцы видели, что не смогут они идти против всех, не охладить необычайное воодушевление, охватившее весь народ приильменский.

— Беда нам всем будет! — шушукались в Новгороде притихшие вечевики. — Ведь князь единый не то, что посадник выборный.

— Известное дело не то! Его, коли не люб, не ссадишь…

— Нажили мы на свою голову!

— Да, теперь уже ничего не поделаешь, призвали, так терпи…

Но недовольных все-таки было меньшинство.

Устали и новгородцы от постоянных кровопролитных распрей, да и у всех еще живы были в памяти слова Гостомысла. Он жил в сердцах народа, все наизусть знали его пророческие слова, помнили клятву, произнесенную у одра умирающего и не решались преступить ее…

В томительном ожидании прошло много дней. Неизвестность томила и новгородцев, и старейшин, и даже родичей, то и дело наведывавших в Новгород, ждавших вестей из далекой Скандинавии.

Наконец пришли эти желанные вести.

Громко звонил в Новгороде вечевой колокол, собирая на этот раз не одну новгородскую вольницу, а весь народ приильменский на совет о делах важных, касающихся избрания правителя над своей обширной страной.

Молчаливые, мрачные сошлись вокруг помоста вечевики. Всем казалось, что даже сам колокол звучал каким-то грусть наводящим заунывным звоном, а не прежним веселым, радостным…

После Гостомысла никого не хотели иметь новгородцы своим посадником, по крайней мере до тех пор, пока жива еще память об усопшем мудреце. Поэтому вечевой помост заняли находившиеся в Новгороде старшие и степенные бояре, посланные соседних племен — старейшины родов и концевые и пятинные старосты.

— О чем речь-то пойдет на вече? — послышались вопросы из толпы.

— Если послы вернулись, пусть рассказывают!

— Да, верно, пусть рассказывают, как на самом деле было.

— Мужи и люди новгородские, — громко заговорил старший из бояр. — действительно, пришел посланец от старейшин наших и будет вести речь к вам от имени тех, кого послали вы к варяго-россам.

— Слушаем! Слушаем! — раздалось со всех сторон.

Бояре и старейшины расступились, пропуская вперед величавого старика, одного из бывших в посольстве славян к варяго-росским князьям.

— Слушайте, мужи новгородские и людины, слушайте и запоминайте слова мои, — заговорил он зычным, твердым голосом: — По указанию мудрого посадника Гостомысла и по воле вече, пошли мы за Нево к племени варяго-росскому, к трем князьям, Рюрику, Синеусу и Трувору. Труден наш путь был по бурному Нево и опасным фиордам, но Перун хранил нас от всех бед в пути и напастей. Невредимыми достигли мы стран, откуда не раз приходили к нам «гости», и везде принимали нас с великою честью. Зла не видали мы ни на пути, ни в городах прибрежных, волос не упал с нашей головы!

Вече замерло в ожидании, что скажут дальше послы.

— И нашли мы по слову Гостомысла трех князей варяго-росских. Знаете вы их всех, были они здесь в наших местах, когда войною на нас шли. Нашли мы их и низко-низко поклонились им.

— Ну, зачем же низко! — крикнул один из вечевиков.

— Так повелело нам вече, — возразил ему посланец и продолжал: — Чувства, которые испытали мы тогда, словами нельзя передать. Грозным, могучим, но и милостивым показался нам этот великий воин. Нет у нас на Ильмене таких. Высок он ростом и строен станом. Белы, как первый снег, его одежды и, как солнечный луч, блестит рукоять его меча. Осанка Рюрика величественна, высоко он носит свою голову, и твердая воля видна в его взгляде. Счастлив будет народ приильменский под его рукой, получит он правду свою, и в правах сокрушены будут все виновники бед наших.

— Так говори же, согласились ли братья княжить и владеть нами! — загремело вече.

— Послы умолили Рюрика, он стал нашим князем и скоро будет среди нас со своими дружинами. Готовьтесь, роды ильменские, встретить своего повелителя — князя, носителя правды, защитника угнетенных и грозного судью всех.

Посланец замолчал, молчало и вече. Все были готовы выслушать это известие, все чувствовали, что так и должно быть, но вместе с тем каждому вдруг стало жалко утрачиваемой вольности. До этой минуты каждый и на Ильмене, и в соседних племенах, был сам себе господин и другой воли, кроме своей, и знать не хотел.

Теперь, с призванием князя, все это рушилось. Вечевики понимали, что воля, которой они так гордились, так дорожили, уходит от них. Князь ведь не то, что старейшина, выборный староста или посадник. Он шутить с собой, прекословить себе не позволит, чуть что, прикажет дружине своей расправиться с ослушником. Не послушались добром, силой заставят.

Но это продолжалось недолго. Помянули былую волю, пожалели ее, да поздно уже.

— Слушайте, люди новгородские и приильменские! — зычно закричал посланец, заглушая своим голосом гомон толпы. — Слушайте, что приказывает вам князь ваш, готовьтесь исполнить волю его. Будет отныне защита у вас надежная, если враг нападет на дома ваши, прогонит его княжеская дружина; да только вот что: нужно князю дружину свою, кровь за вас и за пожитки ваши пролить готовую, и поить, и кормить, и оружие давать ей, а потому должны вы от избытков ваших, от мехов, от улова рыбного, от сбора с полей, отделить десятую часть и принести князю вашему. Слушайте и исполняйте это.

— Что же, можно десятую часть отдать, только пусть защищает нас, творит нам суд и милость! — загремело вече.

— Это первый приказ князя вами избранного, а второй таков будет. Приказывает вам Рюрик: его в отличие от всех других князей родовых именовать великим князем, отдавать ему всегда почет и зла на него не мыслить, а кто ослушается, того постигнет гнев его. Пусть на вечные времена будет для вас великий князь наш, что солнце на небе. Как на солнце, глаза не щуря, смотреть вы не можете, так и на князя вашего взоров злых не подымайте. А теперь разойдитесь по домам и весям вашим, расскажите обо всем, что здесь слышали, в родах ваших, готовьтесь встретить великого князя своего с молодой княгиней и на поклон к ним с дарами явиться.

Посланец поклонился вечу и спустился с помоста.

— Что же, это ничего! Не тяжело, если десятую часть только, — говорили вечевики, расходясь в разные стороны.

— Вестимо, ничего! Вот как варяги были, так все целиком отбирали да еще сверх того требовали.

— А насчет того, как величать его, так нам все едино.

— Еще бы! Только бы справедлив да милостив был?

Томительное ожидание закончилось. Все знали теперь, что их ждет впереди, знали и были вполне спокойны за будущее. Да и побаивались они уже теперь этого избранного ими же великого князя. Известно им было, что не один он идет в земли приильменские, что сопровождает его отважная дружина, которая не даст в обиду своего вождя. Тяжел меч норманнский — по опыту знали это на Ильмене, а потому и решили в родах встретить своего избранника с великими почестями.

Весь Ильмень заговорил о Рюрике, об его жене молодой, о братьях его Синеусе и Труворе, но никто, никто не вспоминал, что он когда-то оставил эти места, гонимый и презираемый всеми.

Родовые старейшины только и толковали со своими родичами, что про нового князя; они восхваляли его доблести, его мужество, его красоту…

— Только бы богов он наших не трогал, Перуна не обижал, — толковали в родах.

— Не тронет! Сам ему поклоняться будет!

— То-то! А нет, так мы за своих богов вступимся и опять за море прогоним!

Вспоминали, что, пока он был в земле славянской, не смели обижать народ норманны, и тяготы начались только после того, как ушел Рюрик со своими дружинами за море.

С нетерпением ждали своего владыку ильменские славяне.

Тяжело было покидать Рюрику свою вторую родину.

Эти угрюмые скалы, вечно бушующее море, низко повисшие тучи стали дороги его сердцу.

Все кругом, и Биорн, и его старые соратники, и ярлы, радовались внезапному обороту дела и предсказывали Рюрику блестящее будущее. Для них важно было, что Ильменем будет теперь править свой.

Больше всех восторгался впечатлительный Олоф.

— О мой конунг, — восклицал он, — ты должен торопиться со своим отправлением! Твой народ ждет тебя.

— Мой народ! — грустно улыбался в ответ Рюрик. — Ты не знаешь, Олоф, этого народа… Правда, он добр и храбр, но и свободолюбив… Всякая власть для него то же, что путы никогда не знавшему седока коню…

— Ну, мы сумеем оседлать его, — смеялся Олоф. — Посмотри на своих варягов! Они тебе преданы, каждый готов отдать за тебя жизнь… А ты боишься этих дикарей?

— Я никого не боюсь!

— Верю этому! Знаю, что сердце твое не знает страха, но ты должен спешить туда, на берега Ильменя.

Вместе с Рюриком отправлялся на Ильмень и Олоф, решившийся также покинуть свою угрюмую родину. Синеус и Трувор, как назвали братьев избранника славян послы, шли вместе с ним. Много ярлов, которым тесно было среди гранитных скал своей родины, также примкнули к Рюрику. Освальд и Деар, ставшие после похода на франков неразлучными, были в числе сопровождавших Рюрика ярлов.

Рюрик понимал всю трудность задачи, выполнение которой он на себя принял. Понимал он также, что только страх пред вооруженной силой может содержать в повиновении народ, не знавший ничьей воли, кроме собственной. Поэтому он медлил с отправлением на берега Ильменя, собирая надежную дружину. На варяго-россов, большинство которых составляли выходцы из земель славянских, он вполне мог надеяться. Кровных норманнов Рюрик старался не допускать в свою дружину, понимая, что их постоянно будет тянуть в родимые фиорды, и на Ильмене они всегда будут чувствовать себя чужими…

Были у Рюрика и другие замыслы.

Пусть кругом говорят, что при его посредстве Ильмень войдет в состав Скандинавии, что земли славянские сольются с землями суровых норманнов. Нет, не бывать этому! Если угодно богам было поставить Рюрика во главе могущественного народа, то вовсе не для того, чтобы подчинить этот народ угрюмому северу. Когда удастся Рюрику соединить племена славянские, сплотить их между собой единой властью, единой правдой, тоща этот народ еще поспорит с севером.

Подобные мысли о самостоятельности, о независимости от Скандинавии все больше и больше овладевали Рюриком, и Эфанда с тревогой замечала печать грусти на его лице.

Подолгу беседовал перед отправлением Рюрик со старым Биорном.

— Будь справедлив прежде всего, — говорил тот своему любимцу, — помни: ничто так, как справедливость, не привлекает сердца народа к правителю. Все должны быть равны перед судом твоим: и сильный, и слабый, и богатый, и бедный, и могучий старейшина, и ничтожный родич. Будешь поступать так, приобретешь себе любовь народную… Укрощай гнев свой, вспомни, что поют саги о герое Гарольде Гарфагере, который прежде чем принимать решение, давал всегда успокоиться своему сердцу, — так поступай и ты, но больше всего старайся, чтобы исполнялось каждое твое слово, чтобы каждый твой приговор приводился в исполнение; дай почувствовать подвластным тебе, что есть над ними высшая воля, которой нельзя противиться. Береги свою дружину и, пока не укрепишься в землях славянских, никуда не ходи в походы. Постоянно принимай в дружину свою славянских юношей; пусть они братаются с варягами, чем больше их будет около тебя, тем прочнее укрепишься ты в земле своей!

Рюрик внимательно слушал своего названого отца.

Наконец назначено было отбытие варяго-россов на Ильмень.

Горько было расставаться Эфанде со старым отцом, с родимой страной, где прошло ее детство, где впервые познала она сладкое чувство любви, но тягость разлуки с родиной скрашивалась для Эфанды сознанием того, что не расстанется она больше со своим Рюриком, не уйдет он от нее в опасный поход.

С великими почестями отправил старый Биорн варяго-россов на Ильмень.

Быстро плывут ладьи знакомой уже дорогой через Нево. Сами грозные боги, казалось, покровительствуют избраннику славян. Тихо бурное озеро. Едва заметная рябь покрывает его поверхность, а между тем паруса ладей полны попутного ветра.

Вот темной массой чернеет слева мрачный скалистый остров, покрытый густым лесом. Это Валамо-мо, приют жрецов жестокого крови жаждущего Велеса. Никого не видать на острове, только над прибрежным лесом высоким столбом клубится черный дым — приносят, верно, жрецы мрачному божеству свои жертвы.

Рюриком овладело было желание пристать к этим угрюмым скалам и узнать от жрецов, занимавшихся гаданиями и предсказыванием будущего, что ждет его впереди.

— Милый, зачем нам знать грядущее! — нежно склоняя свою русую голову на плечо супруга, сказала Эфанда, когда Рюрик поделился с ней своим намерением. — Зачем нам пытать богов? Разве наше грядущее не в наших руках? Разве сама судьба не избрала тебе путь, по которому ты должен идти, уверенный в благоволении к тебе небожителей?

— Ты права, Эфанда! — воскликнул Рюрик. — Мы сами властелины своего будущего!

Еще несколько дней пути, и Рюрик со своей дружиной вступил в пределы своей страны — той страны, которую он за много лет тому назад оставил изгнанником.

Не доходя: до ильменских порогов, Рюрик отдал приказание причалить к берегу.

Он понимал важность этого места. Отсюда начинался тяжелый волок. Никто из проходящих со стороны Новгорода или с Нево, не мог миновать его, и Рюрик решил воспользоваться этим. В несколько дней срубил он здесь город, который назвал в честь веселого славянского божества, Ладогой.

Оставив в Ладоге небольшую дружину, Рюрик с остальными пошел к Новгороду.

Волнуется приильменский край, ожидая своего избранника. Пришла наконец весть, о том, когда прибудет великий князь Рюрик в Новгород.

Еще надеялись на Ильмене, что все, может быть, пойдет по-старому, что разговоры все эти так, пустые, поговорят-поговорят да и бросят — не будет никакого князя, не узнает народ приильменский чужой воли…

В пределах земли славянской уже он, плывут ладьи по старому, седому Волхову.

В тот день, когда должен был прибыть Рюрик, Новгород был необыкновенно оживлен. Со всего Ильменя собрались сюда славяне вслед за своими родовыми старейшинами. Кипят концы новгородские; все в праздничных одеждах.

За три дня до прибытия в Новгород Рюрика пришла сюда часть его дружины. Пришла и прежде всего заняла укрепленную часть города. Одни в Новгороде и остались, другие же отправились на островок, где старый город был. Согнали туда людей великое множество, и тотчас же закипела там работа. Быстро «рубили город». Со всех сторон ограда крепкая появилась, внутри ее великолепный шатер был раскинут, и узнал тогда народ приильменский, что будет жить его избранник не в Новгороде, а на старом городище. Здесь он будет править суд свой, отсюда будет и дружины посылать для наказания непокорных.

— И зачем ему на старое городище, когда и в Новгороде хорошо? — удивлялись в народе.

Когда показались паруса ладей, в великое волнение пришел весь народ. Никто не знал, как встречать князя, как величать его. Впрочем, старейшины придумали.

Они на своих ладьях выехали навстречу Рюрику и остановились верстах в двух от Новгорода, вниз по течению Волхова.

Разубранная драгоценными тканями ладья Рюрика тихо скользила по Волхову. Паруса были спущены, шли на веслах. На корме, на самом возвышенном месте ладьи, на троне, разукрашенном причудливой резьбой, одетый в блестящие доспехи, восседал князь рядом со своей супругой.

Взгляд его был строг и добр в то же время, осанка величественна. Позади трона правителя стояли, опершись на копья и секиры, названый брат Рюрика, Олоф, рядом с ним видны были Синеус и Трувор, Аскольд и Дир.

— Привет тебе, князь наш великий! — пронеслось над низкими берегами Волхова. — Привет тебе, здравствуй на многие, многие лета, надежа наша…

Искренно было это приветствие, неподделен был восторг народа. От всей души называл он своего нового вождя «надежей», справедливо ожидая от него незыблемой правды.

Рюрик милостиво кивал головой в ответ на радостные крики народа, заполнившего волховские берега.

Около самого Новгорода ладью Рюрика окружили ладьи со старейшинами всех приильменских родов.

— Бьем тебе челом, князь наш, свободным вечем избранный! — начал старейший по летам. — Пусть хранит тебя Перун на многие лета! От лица всего народа славянского приветствуем мы и тебя, и жену твою! Сделай нам милость: явись на вече, покажи лицо народу твоему и прими от нас смиренные дары наши!..

— Благодарю тебя, старик, — громко проговорил Рюрик, — принимаю за истину я речь твою и верю, что через тебя говорит со мной весь народ… Буду я сейчас на вече вашем и приму дары, вами приготовленные!

Тем временем несколько ладей с вооруженными дружинниками обогнали ладью Рюрика и пристали к пологому берегу Волхова, откуда можно было войти прямо в Новгород. Легко поднялись они в гору, расталкивая толпившийся народ. Сначала это не понравилось новгородцам, но вид закованных в железо варягов успокоил чересчур вспыльчивых…

Наконец наступил самый торжественный миг…

Первый русский князь сошел на ставшую ему снова родную землю.

— Родная страна, — воскликнул он, — приветствую тебя! Снова вступаю я на родимую землю… Не прежним изгнанником прихожу я к тебе, а полновластным властелином твоего народа и верным твоим сыном… О, всемогущие боги! Примите мою клятву, как некогда принимали вы другую… Клянусь возвысить ее на славу векам… и служить буду ей насколько сил моих хватит… Не будет неправды при мне в родах славянских, и засияет в них правда ярче солнца… Горе тем, кто осмелится обидеть тебя, — есть отныне у тебя защитник… — А теперь на вече! — громко сказал Рюрик.

А вокруг, как гул морских волн, неслись восторженные крики:

— Привет тебе, надежа наша, князь наш великий!..

Прибытие князя, его первое появление пред народом, его обращение к вечу — обращение гордое, надменное, какого вечевики и вообразить себе не могли, — произвели сильное впечатление на народ приильменский и в особенности на новгородцев.

Они до последней минуты думали, что князь будет для Новгорода тем же, чем были до тех пор его посадники.

— Да он на вече-то и внимания не обращает, как будто и нет его совсем, — толковали и в самом Новгороде, и в родах.

— Верно, что знать его не хочет!

Но и это вскоре обратилось в пользу Рюрика.

— Одно слово — князь, самодержавный, кого призывали мы и кого нужно было нам. С ним много шутить не будешь! — стали отвечать на замечания о надменности князя пред вечем.

— А на вече-то? Ведь он один на помосте стоял.

— Верно, что один, у самого колокола!

— Наши старейшины на самой нижней ступени сбились и голосу подать не смели…

— Где тут подать! Головой кивнул бы на виновного, и как не бывало его на свете белом!

— На то он и князь самодержавный! Никто ему перечить не смеет!

Этим заканчивались обыкновенно все разговоры о новом князе. Новгородцы, а за ними и остальные ильменские славяне прониклись мыслью о неизбежной покорности единоличной власти, а так как это, по мнению большинства, могло вести только к общему благу, то особого неудовольствия в народе не было…

Но наибольшее впечатление произвел поклон Рюрика собравшимся, а затем и то, что произошло после этого поклона…

В пояс поклонился князь своему народу.

— Роды приильменские, — сказал он, — к вам обращаюсь я со своей речью… Добровольно, без всякого понуждения избрали вы меня своим князем, обещаю я послужить на пользу вам, но знать вы должны, что ни с кем никогда отныне, ни я, ни преемники мои не разделят данной вами же власти… Только единой властью силен будет народ славянский, только в ней одной его могущество, поколебать которое ничто не может… Да исчезнет с приходом моим рознь между вами, и да будете вы все, как один, а один — как все… Сплоченные, будете вы расти и усиливаться на свою славу, во веки веков…

— Что он говорит-то такое, как это все что один?

— Что же, и в родах наших старшего не будет?

— Вот это совсем непорядок! — загалдело вече.

— Хотим жить по-старому, как отцы и деды наши жили!

— Князь над старейшинами только! Пусть их судит, а мы по-прежнему… К нему только на суд идти будем.

— Пусть нас на войну водит да от врагов со своей дружиной обороняет, вот его дело…

— А в роды мы его не пустим!

— Не по нашему — так и ссадим… Не таких выпроваживали.

— Сам Гостомысл нас уважал!..

Вече забурлило… Может быть, это была просто попытка крикунов заявить о себе, как это бывало раньше при посадниках, может быть, и на самом деле вечевикам захотелось показать, что и они не последние спицы в колеснице, что они заставят князя разделить свою власть с вечем.

Рюрик, заслышав угрожающий гул голосов, выпрямился во весь рост, чело его нахмурилось, в глазах засверкал гнев.

Он властно протянул перед собой руку и указал на толпу…

В тот же миг сотня вооруженных дружинников бросились туда, куда указал им вождь. Бряцая оружием, врезались они в толпу. Натиск их был совершенно неожиданным. Вечевики растерялись и пропустили их к тем, кто громче других выкрикивал угрозы князю. В одно мгновение крикуны были перевязаны и подведены к помосту, где их ожидал Рюрик.

Их было около десяти.

— Чего вы хотите? Чего вам надо? — возвысив голос, спросил Рюрик. — Или вы не желаете подчиняться моей власти?

— Ничего, батюшка князь, так мы это, спроста, — нашел в себе силы наконец проговорить один из них.

— Чего им! Известно чего! — загудело вече. — Думают они, что как прежде горланить можно… Теперь ведь князь, а не посадник…

— Так слушайте же вы все! — крикнул Рюрик. Прошлому более нет возврата… Не будет своевольства в земле славянской — не допущу я до этого; сами вы меня выбрали, сами пожелали иметь меня своим князем, так и знайте теперь, что нет в народе славянском другой воли, кроме моей.

— Истинно так, батюшка князь, — снова загудело вече, — и нам всем эти буяны надоели… Они-то всегда и смуту затевали, благо горло у них широкое… Накажи их в пример другим.

— Ишь, сразу смуту затевать начали, — неслось со всех сторон, — поучи их, батюшка князь, поучи, чтобы и вперед не поваживались.

Рюрик снова сделал величественный жест рукой, и вече разом смолкло.

— Слушайте вы!.. Должен наказать я примерно этих людей, но хочу я с милости начать свое правление, чтобы знали прежде всего, что милостив князь ваш. На этот раз отпускаю я этих людей, дарую им жизнь, хотя они заслуживают смерти! Пусть идут они в роды свои и возвестят там о новом князе своем, пусть скажут они, что отныне всякий, осмеливающийся с осуждением выступить против князя своего, лютой смерти будет предан, — а теперь я докончу то, что говорить вам начал… Нет и не будет отныне на Ильмене родов, каждый и все должны одним законом управляться, одной воле покорными быть, а поэтому приказываю я называть все роды, что окрест по ильменским берегам живут, одним именем — Русью… Нет более родов приильменских, есть одна на Ильмене Русь, как есть на Руси одна только правда и милость — моя великокняжеская… Так помните это навсегда…

Вече смущенно молчало. Старики хмуро переглядывались друг с другом. Приказание князя произвело на них удручающее впечатление.

— Что же, Русь так Русь, это все едино, — раздались сперва робкие, неуверенные восклицания.

— А и в самом деле, будем Русью, если так князь наш батюшка хочет!

— Только бы правда одна на Руси была!

— Вестимо, так!

Крики эти были прерваны появлением около помоста нескольких старейшин. Это были почтенные старики, убеленные сединами. Они смотрели на князя гордо и смело.

Рюрик величавым взором глядел на них в ожидании того, какую они речь поведут.

— Как сказал ты, батюшка князь, — заговорил, поклонившись князю в пояс, самый старый из них, — так пусть и будет… Видим мы, что ты действительно пользы желаешь народу славянскому и положишь конец неурядицам нашим. Ты один сумеешь сдержать нашу вольницу, верим мы этому, верим и надеемся, что хорошее будущее ждет народ приильменский, чувствуем и верим мы, что и защитишь ты беззащитных от напастей вражеских, и правого оправишь, и виновного покараешь… А потому и кланяемся мы тебе, клятву даем быть тебе верными, беспрекословными слугами, идти за тобой всюду, куда поведешь ты нас… Сами, своей волей, своим выбором свободным призвали мы тебя, так теперь не от добра же нам добра искать… Что здесь мы говорим, то и в родах наших думают; итак, прими ты привет наш, князь великий, бьем тебе челом; княжи и владей нами со всем родом твоим во веки веков.

Лицо Рюрика прояснилось при этих словах.

— Добро говорите вы, старейшины, — сказал он, — и речь ваша мне приятна, вижу я, что искренни речи ваши, а потому пусть и от меня примет народ мой поклон приветливый…

Князь низко поклонился вечу.

— А теперь пойдем принесем жертвы. Перуну и веселым пиром отпразднуем прибытие мое, — заключил Рюрик.

VI

Сразу же почувствовал народ славянский, что стало легче дышать на Ильмене…

Точно другое солнце взошло над великим озером славянским… Взошло — и озарило все своим благодатным живительным светом…

Князь с супругой своей и ближайшими людьми поселился на старом городище. Здесь быстро срубили крепостцу, обвели весь небольшой остров стенами, а для княжьей семьи и близких людей возвели хоромы.

Всякий, имевший нужду, — будь то простой родич, старейшина или боярин, — свободно допускался к князю, и каждый уходил удовлетворенный, довольный… Для всех находилось у Рюрика и слово ласковое, и взор приветливый.

Были, конечно, на Ильмене и недовольные. Рюрик старался быть по возможности справедливым ко всем; но в споре, в тяжбе одна из сторон даже и вполне справедливым решением оставалась недовольна. Так уже всегда бывает…

Вздумал было какой-то род не подчиниться княжьему приговору по тяжбе, не в его пользу кончившейся. Вздумал и отказался выдать обидчика из числа своих же родичей.

— Что с нами поделает! Мы сами за себя постоять сумеем. Пусть-ка попробует заставить нас! — говорили в непокорном роду.

Посланцы князя были оскорблены, а тут обиженный снова ударил князю челом.

— Коли ты не справишься, за меня не заступишься, так мой род сам управу найдет, — говорил челобитчик.

Положение было затруднительное. Не удовлетворить обиженного — значило снова дать возникнуть на Ильмене разным неурядицам, но Рюрик быстро нашел выход.

Он решил пожертвовать одним непокорным родом, чтобы спасти остальные от ужасов нового междоусобия.

Послан был князем сильный отряд, отданы были приказания наказать, как можно строже, непокорных.

Во главе отряда послан был брат великого князя — Трувор.

Трувор медлить не любил. Как снег на голову явился отряд в непокорное селение; прежде чем родичи успели вооружиться и дать отпор, их хижины уже запылали…

Кое-кто из мужчин кинулся было на дружинников, но тех было много, вооружены они были прекрасно, — и они подавили сопротивление…

Не удалось спастись и тем, кто попытался укрыться в окрестных лесах. Трувор послал за ними погоню. Всех настигли; всех истребили княжеские дружинники, никому они пощады не дали.

Так был приведен в исполнение княжеский приговор.

Этот пример подействовал.

Увидали в родах, как тяжко карает князь непокорных, и никто уже более не осмеливался противиться его приговорам. Поняли родичи, что и в самом деле единая правда воцарилась на Руси, и волей-неволей приходилось ей подчиняться…

Впрочем, все этим были довольны… Ясно увидали все, что и слабому есть на кого надеяться, есть у кого на сильного защиты искать…

Сила на Ильмене перестала быть правом…

Знал обо всех толках и Рюрик, знал и радовался. Понимал он, что доволен им и его правдой народ славянский.

Но, однако, нашлись и недовольные.

Однажды Рюрику сообщили, что к нему идет большое посольство от кривичей, веси, мери и дреговичей.

Слух оказался верным: посольство явилось и принесло князю обильные дары. Рюрик встретил его ласково и милостиво.

— Бьем тебе челом, княже великий! — повели свою речь послы, когда Рюрик допустил их к себе.

— Буду вас слушать, — ответил князь, — смело говорите все, чего ищете, и уверены будьте, что поступлю с вами по справедливости… Неправды ищете — вас покараю, за правдой пришли — за вас заступлюсь.

— Правды ищем мы, княже, твоей правды, за ней и пришли к тебе…

— В чем же ваше дело?

— Слушай нас, князь! От лица племен наших говорим мы с тобой… Забыл ты нас, все с одними ильменцами занят… а не одни они на Руси твоей…

— Знаю, что не одни они… Знаю и о вас… Только чего вы от меня хотите?..

— Когда уговорил новгородцев Гостомысл послать послов к тебе, и наши старейшины вместе с ильменцами клятву тебе давали… и наши старейшины вместе с их старейшинами на поклон к тебе ходили, стало быть, и нам ты князь, а нет у нас твоей единой правды… Прежние смуты творятся в родах наших, а ты далеко от нас, некому виновных покарать, некому и суда между нами творить… Бьем тебе челом, — дай и нам твою правду!..

Рюрик на несколько минут задумался. Не удовлетворить посланцев четырех могучих племен, оставить их без «княжеской правды» было опасно. Если бы эти племена возмутились, они легко увлекли бы за собой еще не вполне успокоившихся ильменцев.

— Вижу теперь, в чем у вас дело, — заговорил наконец князь, — вижу, что и на самом деле вы правды ищете, только вот как быть с вами, не знаю…

— Думай за нас, надежа наша… слезно молим тебя! — кланялись послы.

— Вот я и думаю… Сам бы я к вам пошел, да не могу я жить среди вас… лучше вы ко мне приходите…

— Далеко к тебе, княже, и не посмеем мы беспокоить тебя из-за всякой малости…

— И это верно вы говорите! Согласен с вами… Чувствую я, что должен дать вам правду, но как я вам дам ее, об этом узнаете после… А теперь покуда подите отдохните с дороги и ждите моего решения…

Князь приказал радушно принять и угостить послов, что и было исполнено… Старого меду для послов не жалели. Они опоражнивали кубок за кубком, славя при этом князя.

А пока пировали послы, в советной княжеской собрались вокруг Рюрика: его названый брат Олоф, Синеус, Трувор, Аскольд, Дир и другие ближние советники. Думали они глубокую думу, как им быть с делом посланцев, какую им правду дать…

— Вот что я тебе скажу, мой Рюрик, — говорил Олоф, — и знаю я, что ты примешь совет мой… Одни ли кривичи, одни ли весь, меря, дреговичи под твоей властью? Вспомни ты, что есть, кроме них, еще и другие племена…

— Я — понимаю, что хочешь сказать ты, мой Олоф, знаю, есть еще поляне, дулебы, древляне, но те не клялись мне в верности — и не ищут моей правды…

— Так надо заставить их искать ее, — пылко воскликнул норманн, — пусть наши ярлы Аскольд и Дир идут к ним и покорят их под власть твою…

— Но лучше ты сам, Олоф! — воскликнул Дир.

— Я — нет! Я останусь с Рюриком, так как дал клятву никогда не разлучаться с ним… А вы, ярлы, такой клятвы не давали… Идите и исполните это важное дело…

Долго говорили о предложении Олофа, и наконец решено было, что пойдут к полянам Аскольд и Дир, займут Киев и объявят все приднепровские славянские племена во власти великого князя русского Рюрика.

Подумали, как дать правду и кривичам с весью, мерью и дреговичами.

На другой день призвал послов к себе Рюрик.

— Исполню я желание ваше, — сказал он им, — дам я вам свою правду! Сами понимаете, нельзя мне самому постоянно быть среди вас, так вот и посылаю я к вам братьев своих Синеуса и Трувора… Синеус пусть сядет в Изборске, а Трувор в Белоозере… И будут они править вами именем моим. Если же ими в чем будете недовольны, тогда мне на них челом ударите…

Послы остались довольны таким ответом князя.

И вскоре с Ильменя отправились две сильных варяжских дружины. Одна из них сопровождала Синеуса и Трувора к кривичам, другая же с Аскольдом и Диром пошла на берега Днепра покорять под власть великого русского князя новые славянские племена.

Однако не все испытания закончились для Приильменья…

Вадим, сын Володислава не умер на поде битвы. Он, обессилев от ран, лишь лишился чувств. Обморок был так силен, что подошедшие к нему варяги приняли его за мертвого.

Когда Вадим очнулся, то увидел себя в хижине болгарского кудесника Мала… Словно малого ребенка, нес он Вадима до берега Ильменя, где у него спрятан был легкий челнок.

Мал, легко управляя веслом, гнал челнок через озеро к дремучему лесу, где ютилась его хижина.

— Зачем я спасаю его? — тихо бормотал старик, — какая сила заставляет меня делать то, что я теперь делаю? На что еще нужна его жизнь высшим существам, управляющим всем в этом мире? Судьба бережет его… Для чего?

Долго был Вадим между жизнью и смертью. Но крепкая натура наконец взяла свое и одолела недуг. Мало-помалу Вадим стал приходить в себя.

Мал без устали ухаживал за ним.

— Вставай, вставай! — говорил он, когда Вадим немного окреп, — собери свои силы, тебе предстоит далекий путь!

— Путь, но куда? Я хочу остаться здесь, старик, я хочу умереть на родимых берегах…

— Нельзя! Здесь жизнь твоя подвергается опасности!

— Какой? Разве не все еще миновало для меня! Разве еще новые удары готовит для меня судьба? Умоляю тебя, скажи мне еще раз, что ждет меня в грядущем? Молю тебя…

Мал усмехнулся и загадочно покачал головой.

— Пожалуй, я могу сказать тебе это! — отвечал он.

— О, скорее, не томи меня!

— Мне не надо даже спрашивать судьбу, чтобы ответить тебе на этот вопрос. Все ясно и так… В грядущем ждет тебя то же самое, что ждет и всех других…

— Но что?

— Смерть!

Ответ был прост, но на Вадима он произвел ужасное впечатление. Со стоном опрокинулся он на свое ложе, бешенство отразилось, на его лице.

— Или ты хочешь-быть вечным? — спросил, заметив его волнение, Мал, — напрасно: на земле все смертно!

— Но скажи мне, неужели я погибну от руки заклятого моего врага?

Старик снова покачал головой.

— Нет, высшие существа не судили тебе этого! Твой враг будет неповинен в твоей смерти!

Вздох облегчения вырвался из груди Вадима.

— О, тогда я не страшусь умереть! — произнес он, — тогда я уверен, что найду случай отплатить врагу за все и насладиться его предсмертными мучениями.

— Не надейся на это! Не забывай, что я уже сказал тебе. Твой враг — любимец судьбы, и судьба свято будет хранить его от всех несчастий. Но хватит говорить об этом… Помни, ты должен уйти отсюда, потому что жизнь твоя здесь не в безопасности…

Едва поправился Вадим и сейчас же ушел на Днепр, где и оставался до тех пор, пока туда не прибыли со своими дружинами Аскольд и Дир…

Опять появились ненавистные враги, и Вадим решил вернуться в Приильменье. Он слышал, что вече призвало из-за моря какого-то Рюрика с двумя братьями на княжение, но кто это был — он и не подозревал.

Пришел он как раз в то время, когда ильменская вольница воспрянула духом… Тяжела показалась вольнице власть княжеская, и вспомнили о Вадиме.

— Эх, когда бы был Вадим! — говорили в родах, — справились бы мы с князем…

— Только Вадим против него и мог бы пойти!

— Немало бы народу за ним последовало!

— Воскресла бы вольность славянская!

Оказавшись в родимых местах, Вадим решил пока никому не объявлять о своем возвращении, а разузнать, кто такой Рюрик, какое положение занял он, как велика его охрана и как можно было бы вести с ним борьбу…

Однажды, одолеваемый мрачными думами, Вадим на легком челноке подплыл к Рюрикову городищу и заметил, что около княжеских хором стояли толпы людей, и по Волхову у берега островка зачалены были челноки и ладьи. Среди них одна особенно выделялась своим роскошным убранством.

— Здесь кого-то ждут? — спросил Вадим у старика, сидевшего на корме лодки, к которой подошел он на своем челноке.

— Князя нашего ждем, — последовал ответ, — в Новгород на вече он отправляется пред отъездом своим к кривичам, так вот мы и собрались приветствовать его.

Вадим остался ждать появления князя. И вот из ворот городка, окруженный отрядом дружинников, выходил тот, кого он считал своим заклятым врагом…

Кровь ударила в голову Вадима…

А Рюрик, не подозревая, что его кровный враг так близко, садился в свою ладью, Плохие вести принесли ему из земли кривичей. Неожиданно умер в Изборске брат его Синеус, и кривичи звали к себе князя, опасаясь, что, оставшись без правителя, они снова станут жертвой своих родовых раздоров…

Рюрик решил не медлить и отправился в путь, объявив о своем отъезде новгородскому вечу.

VII

«Вадим вернулся» — эта весть с быстротой молнии пронеслась по всему Ильменю.

Этого известия было вполне достаточно, чтобы поселить надежду в сердцах недовольных…

— Будет дело мечам! Сумеет он отстоять страну родную! — говорили в приильменских; селениях.

— Много за ним пойдет народу! Храбрый он вождь!

— Свой природный, не чужой!

— Только бы Новгород подался, в родах удальцы найдутся.

— Ладно ли только! Ведь снова польется кровь, — пытались вразумить крикунов более благоразумные.

— Польется в последний раз… Прогоним Рюрика и возьмем себе князем Вадима! Выберем его, как того выбрали.

— И он нам правду даст!

— Да какую еще правду-то, — свою, а не варяжскую…

Заволновался, зашумел Ильмень, зазвенели мечи в родах славянских.

И время для этого было как нельзя более удобное. Князь уехал с дружинами своими к кривичам. Горе нежданно подкралось к Рюрику. Узнал он, что умер почти одновременно с братом Синеусом и другой его брат — Трувор; волей-неволей пришлось князю покинуть Ильмень…

Отправившись в далекий путь, Рюрик совершил ошибку, взяв с собой и своего друга, который бы мог его заменить в его отсутствие, — Олофа.

Во главе оставшейся небольшой дружины был поставлен храбрый, но малоопытный Руар. По его мнению, все было спокойно на Ильмене, опасаться было нечего, а потому Руар с дружиной после отбытия князя повел довольно беспечный образ жизни.

А Вадим между тем делал свое дело.

Один, без дружины, являлся он в роды и повсюду говорил так убедительно, что не только молодежь, но и старики заслушивались.

Заслушивались и вспоминали прежнее…

Как прежде-то жилось привольно! Каждый сам себе старший был и знать ничего не хотел, а теперь вот прислушивайся к тому, что на Рюриковом городище скажут…

Поэтому-то и находили себе отклик и сочувствие в сердцах славянских пылкие речи Вадима.

— Веди нас! Все за тобой пойдем! — слышались восторженные крики.

— Будь нам князем, дай нам правду не варяжскую, а родную, ильменскую!

Вадим, конечно, знал цену этим крикам. Понимал он, что, свергнув одного князя, ильменцы не задумаются прогнать и другого, но какое ему было до этого дело?

А на Рюриковом городище шли беспечные пиры. Руар позабыл, что он не на родных скандинавских берегах, а среди буйного, не успокоенного еще народа.

Эфанда больше сознавала опасность положения, чем беспечный воин. До нее дошли уже слухи, что на Ильмене далеко не все покойно…

— Мутит всех Вадим! Снова на Ильмень вернулся, проклятый! — передавали Эфанде. — Как бы какого греха не вышло, ты бы князю-батюшке весточку послала.

Эфанда помнила рассказы своего супруга, помнила, какую роль играл Вадим в судьбе Рюрика, и поняла, что опасность действительно существует…

Она пробовала говорить Руару, но тот в ответ только рукой махнул…

— Да разве посмеют они? — говорил он в ответ на все доводы княгини, — узнал я их довольно! Трусы они и больше ничего!.. Чуть что — пятерых наших воинов достаточно, чтобы весь Ильмень с лица земли стереть!

Вадим был настолько дерзок, что явился даже в Новгород и ударил в вечевой колокол.

В Новгороде, конечно, знали об его появлении, поняли, зачем он и вече собирает. Горожане были всегда более благоразумны, чем обитатели берегов старого славянского озера, а потому хотя и явились на вече, но явились с опаской, в небольшом количестве.

Самому Новгороду новое правление доставляло такие выгоды, о которых прежде новгородцы мечтать не могли. Прежде всего благодаря сильной дружине Рюрика и прекратившейся неурядице отовсюду стали собираться в Новгород люди торговые. Приходили часто и норманнские гости, теперь уже не опасавшиеся вероломного нападения. Происходивший при этом обмен товаров был очень выгоден новгородцам, а потому они с большим неудовольствием узнали о возвращении Вадима.

Да и, кроме того, новгородцы понимали, что сила все-таки на стороне их князя.

Дружина Рюрика не уменьшилась, а, напротив того, возросла; благоразумных людей, сочувствовавших князю, было много, и люди эти смотрели на затею Вадима как на новую попытку завести распри…

Поэтому и мало собралось новгородцев на собранное Вадимом вече. Пришли только отчаянные крикуны, которым любы были смуты да распри и которым терять было нечего…

Но Вадим появился не один в Новгороде; вместе с ним пришло много его единомышленников, готовых теперь следовать за ним, куда бы он их ни повел.

Все эти люди были очень плохо вооружены, не дисциплинированны, не под силу им была борьба с варяжскими дружинами. Но Вадиму и не нужен был успех, он по-прежнему жаждал только одного — отомстить своему врагу…

Он заговорил с новгородцами так, как прежде говорили с ними с вечевого помоста: вкрадчиво, униженно, с поклонами. Это понравилось, но особого впечатления не произвело… Новгородцы начали уже отвыкать от таких речей и привыкли к другим, более твердым, более решительным.

Среди благоразумных все-таки нашлись и такие, на которых не действовали никакие доводы. Поэтому в Новгороде Вадим все-таки имел некоторый успех. Число его приверженцев увеличивалось. Стоило подняться Новгороду, за ним пошли бы и другие…

На Рюриково городище немедленно пришли вести обо всем происходящем в Новгороде.

Теперь заволновался и беспечный Руар, но было уже поздно…

Рюрик ничего не знал о том, что происходило на Ильмене. Сам он был далек от всяких подозрений и спокойно устраивал дела кривичей, приведенные в беспорядок смертью Синеуса. У веси и мери все было хорошо, и кончина Трувора не вызвала среди них никаких волнений.

Сам Рюрик был очень огорчен кончиной братьев. Теперь у него оставался один Олоф.

Как ни удачно начал свое правление Рюрик, но было нечто, что мучило и тревожило его. Эфанда была бездетна, и в будущем некому было передать начатого великого дела объединения всех славян… Некому, кроме Олофа…

Поэтому-то Рюрик и не хотел отпускать от себя названого своего брата. Молодой норманн знал мысли своего князя и готов был принять на себя трудное дело правления.

Весть о возникшей на Ильмене смуте как громом поразила Рюрика и Олофа.

Эфанда потеряла всякую надежду на благоразумие Руара и решила отправить гонца к своему супругу.

Снова пришлось Рюрику услышать о Вадиме.

— Вадим, Вадим! Опять он на моей дороге! — воскликнул Рюрик, получив известие от Эфанды.

Рюрик и Олоф поспешно собрали дружину. Они даже взяли с собой тех, кто должен был бы оставаться с наместниками князя.

Вадима окружала многочисленная дружина, главным образом молодежь и недовольные князем.

Бывший старейшина ликовал.

Он не сомневался, что теперь выполнит задуманное.

— Прогоним князя, не бывать над нами ничьей воли, кроме нашей! — кричали сторонники бывшего старейшины.

— Пусть Вадим будет нашим князем, его хотим!

Но целью Вадима не был Новгород, а Рюриково городище. Там была Эфанда, ставшая предметом его мечтаний. Никто среди мятежников и не подозревал затаенных мыслей своего вождя. Для всех он являлся поборником прежних вольностей. За ним шли не только те, кому терять было нечего, но и те, кто помнил старый порядок и дорожил им…

Лишь только собралось достаточное количество людей, Вадим решил начать мятеж.

— Чего мы будем ждать, братья, — говорил он, — пойдем и прежде всего разорим гнездо хищного сокола, не оставим там камня на камне, тоща уже легко будет докончить остальное.

— Идем, идем, мы с тобой.

Руар понял теперь, что приходилось уже думать не о том, чтобы подавить восстание, а о том, как бы сохранить свою жизнь и продержался до прибытия дружин с князем во главе.

Рюриково городище было хорошо укрепленной крепостью, и взять ее трудно было, но вольница Вадима была многочисленна и воодушевлена жаждой норманнской крови.

Долго медлить Вадим не любил. Он окружил со всех сторон Рюриково городище. Руар, Эфанда и все варяги были отрезаны от Новгорода, где они могли бы искать защиты.

Новгород не примыкал к мятежникам, но и не шел против их. По крайней мере он и не подумал помочь осажденным. Если бы победителем оказался Вадим, тогда новгородцы перешли бы на его сторону; если же сила оказалась бы на стороне князя, то новгородцы оказались бы ни в чем пред ним невиновны…

Таким образом, осажденным неоткуда было ждать помощи…

Положение их было тяжелое. Съестных припасов было очень мало, и нечего было думать о том, чтобы отсидеться за крепкими стенами городища. Да и осаждающие не ждали. Вадим понимал, что борьба с княжескими дружинами ему не под силу, и торопился кончить дело до прибытия Рюрика.

Темной ночью повел он своих сторонников на приступ. Один за другим падали защитники крепости. С несколькими самыми отчаянными из своих людей ворвался Вадим в княжеские хоромы. Там, окруженная толпой беззащитных женщин и детей, была Эфанда. Она готова была умереть. Смерть не пугала ее. Вадим кинулся к ней, схватил несчастную женщину и выбежал с ней из княжеских хором.

Предчувствие чего-то ужасного не оставляло Рюрика во все время на обратном пути. Как он жалел теперь, что не оставил на Ильмене Олофа.

Совсем уже близко от Новгорода, узнал он о дерзком нападении Вадима на его городище.

Некогда было раздумывать о том: виноваты или не виноваты новгородцы в мятеже.

Появление князя с дружиной привело в ужас мятежников. С громкими криками кинулись они было к Волхову, ища на его волнах себе спасения, но подоспели ладьи с остальной дружиной князя. Никому не было дано пощады, всех истребили ожесточенные дружинники. Как раненый лев, Рюрик искал Эфанду… Искал и не находил…

Наконец от одного из мятежников удалось узнать, что Вадим с лишившейся чувств княгинею на руках переправился через Волховец и на лихом коне умчался по направлению к дремучему бору.

— Он увез ее к Малу, — воскликнул Олоф, — там живет этот проклятый чаровник! Скорей туда.

Рюрик и Олоф вихрем помчались туда, где надеялись найти Эфанду.

Олоф не ошибся. Вадим действительно увез княгиню к Малу. Там он рассчитывал быть в полной безопасности.

Мал как будто ждал его.

— Видишь ты, старик, — сказал ему Вадим, — судьба еще не совсем оставила меня. Победа на моей стороне, и в моих руках то, что заставит моего врага смириться предо мной.

— Да, ты быстро идешь к своему концу!..

— Скажи — к моей мести! — захохотал Вадим и наклонился над Эфандой.

Но та как будто ждала этого и быстро отскочила в сторону.

— Прочь от меня, презренный убийца! — воскликнула она, — погляди, на тебе кровь беззащитных женщин и детей… Будь ты проклят!

— Пусть так! Но все-таки я тобой отомщу врагу…

— Никогда!

Он не успел удержать руки Эфанды, и она ударила кинжалом себя в Грудь.

— Я в самом деле проклят! — дико закричал Вадим, — судьба и тут помешала моей мести… Проклят, проклят! — говорил он. — О боги, я хочу смерти.

— Ты зовешь смерть, сейчас она придет к тебе, — прохрипел над ухом безумца Мал, — слышишь?..

Конский топот раздался совсем близко.

— Что это? — с ужасом спросил Вадим.

— Это орел спешит на помощь к своей орлице, — отвечал Мал. — Готовься, настало твое время, сейчас ты умрешь.

— Да, да, я умру, но умру не от его руки! — исступленно закричал Вадим и, схватив кинжал, которым ранила себя Эфанда, взмахнул им.

В это мгновение двое всадников вихрем влетели на поляну. Это были Рюрик и Олоф.

— Вот она! — закричал Рюрик и, забыв о Вадиме, кинулся к Эфанде.

— А ты не уйдешь теперь от меня, презренный убийца! — бросился с поднятым мечом Олоф на мятежного старейшину.

— Поздно! — крикнул тот и что было силы ударил себя кинжалом — Ты опоздал, проклятый варяг, я умираю не от чужой руки…

— Собаке собачья смерть! — закричал Олоф.

— Все-таки он умер, как храбрый, — возразил Мал, — но вместе с ним кончено и мое дело! Высшие существа связали его судьбу с моей судьбой… Он умер, теперь и я могу отдохнуть. Прощай, Вадим! Воля судьбы свершилась.

Мал наклонился над телом Вадима и нежно поцеловал его. Потом он поднял голову и с радостной улыбкой устремил свой взор на небо.

— Да, да, сладкий миг наступает… И для меня все кончается здесь… Как хороша смерть, как отрадна после стольких лет!.. Все кончено, — прошептал Мал и опустился на землю рядом с Вадимом.

Когда Олоф подошел к ним, оба они уже были мертвы.

Рана Эфанды оказалась неопасной. Молодая княгиня пришла в себя и открыла глаза.

Быстро устроены были носилки, на которые положили раненую, и все тронулись из леса.

Перед уходом Рюрик подошел к телу своего врага и долго-долго вглядывался в него.

— Оба умерли, и пусть они гниют здесь, — сказал Олоф, — пусть их тела станут добычей воронов.

— Нет, Вадим был храбр, — ответил Рюрик и крикнул своим дружинникам: — Зарыть их там, где они лежат…

После смерти Вадима подавить восстание не представляло никакого труда, и спокойствие воцарилось на берегах великого славянского озера…

Часть третья Днепр и Византия

I

Прошли века после того, как первозванный апостол Христов посетил страны скифские и благословил их с киевских высот. Солнце истины еще не взошло над этими странами, но первые лучи его уже проникли в кромешную тьму язычества, царившего здесь.

В эпоху иконоборства из Византии, при таких гонителях почитателей икон, как Лев V Армянин, Михаил Заика, сын его Феофил, множество византийцев, оставив берега Босфора поселилось на северных берегах Понта Эвксинского и основало там много колоний с великолепными городами. Особенно много было таких колоний в Тавриде на берегах Эвксинского и Сурожского морей и среди них более других известна была Корсунь. Через эту колонию вела торговлю пушным товаром со славянами Византия, здесь же был опорный пункт византийского могущества в землях таинственной Скифии.

Благодаря поселениям византийцев сюда, в дикие скифские степи, проникли первые лучи света, а вместе с этим распространились и христианские истины в том виде, в каком они завещаны миру отцами вселенских соборов.

Поселившись на Таврическом полуострове и в самом устье Днепра, византийцы стали ближайшими соседями печенегов, бродивших в степях на правом берегу Днепра, и хазар, живших по Днепру слева, а выше их по великой южной славянской реке жили кроткие и добродушные поляне. Это была почва вполне способная к восприятию семян истины…

Поляне хотя и были язычниками, но не отличались фанатизмом и, как и вообще все славяне, и северные и южные, не считали своим врагом того, кто не молился вместе с ними Перуну… Они были веротерпимы и чужие верования так же свято уважали, как и свои.

Поэтому-то византийцы, склонные к религиозному аскетизму, часто уходили в необъятные леса поляны и жили там. Многие из них жили в селениях и городах Полянских, имели свои церкви и проповедовали слово Божие, приобретая немало учеников среди кротких обитателей этой страны.

Так засияли первые лучи света Христовой истины на тех высотах, которые благословил Апостол. На том самом месте, где некогда пророчествовал св. Андрей Первозванный и которое благословил, возник город. Это был Киев. «Мать городов русских», как он был назван потом.

В то время киевляне только что освободились из-под власти хозар, покоривших все приднепровские земли. Приднепровские славяне сдались им почти без борьбы и при этом, как рассказывает летопись, дали в виде дани «по мечу с дыма». Когда хозарские мудрецы увидели эту дань, они не могли скрыть своей печали.

— Что с вами? — спрашивал мудрецов хозарский коган.

— Горе нам, — отвечали они, покачивая своими седыми головами, — горе нам! Придет время, и мы будем данниками этих побежденных нами славянских племен.

— Почему?

— Есть этому самый верный признак: их мечи острые с обеих сторон, а наши имеют только одно лезвие.

Может быть, гордый коган и его приближенные только посмеялись над этим предсказанием, но пришло время и стряхнули с себя иго хозарское поляне и дулебы, суличи и северяне, радимичи, вятичи и древляне… помогли им в этом норманнские ярлы Аскольд и Дир, любимцы ильменского великого князя Рюрика, укрепившегося среди северного союза славян и решившего дать и Днепру с его родами свою единую правду.

Аскольд и Дир с дружиной были посланы Рюриком с Ильменя на Днепр в Киев; поручено им было великим князем присоединить южный славянский союз к северному.

Быстро пронесся среди приднёпровских родов слух, что и к ним идут норманны.

— Кто такие? С чем и зачем? — раздавались вопросы, взволновавшие обитателей Приднепровья.

— Зла мы им делать не будем, — говорили повсюду, — так и им нет нужды нам зло делать.

— Встретим с почетом и лаской, как гостей дорогих!

— Сами им навстречу выйдем и поклон отдадим!

Находились и другие.

— Что вы делать хотите — вспомните Ильмень! — говорили они.

— А что Ильмень?

— Да ведь они его кровью и огнем залили весь… Сколько людей погибло!

Но на это возражали:

— Так там сами были виноваты!.. На Ильмене-то буян на буяне. Вот они за зло злом и отплатили! А мы их добром встретим! Даже хорошо, что они сюда идут… Теснить нас стали ханы хозарские, так у варягов против них помощи попросить можно будет. Они люди ратные, к войне привычные, в этом деле могучие, может быть, и прогонять хозар…


Вступив в днепровский край, Аскольд и Дир сразу же изменили свои намерения. Из Новгорода выходили они с тем, чтобы присоединить Днепр к владениям русского князя, но чем дальше они отходили от Ильменя, тем больше менялись их планы.

— У Рюрика там и земли, и народу, и власти много, — говорил Аскольд Диру, — довольно с него!

— Братьев куда поближе да полегче послал, — поддерживал друга Дир, — а нам сюда идти походом велел!

— Так что же нам за охота для него стараться. Лучше постараемся для себя и его не обидим! Он будет конунгом ильменским, а мы станем владеть здешними местами.

— Тесно не будет: земли много! И ему, и нам места хватит.

Так и порешили между собой названые братья. Потому что они, не надеясь особенно на силу оружия — дружина их была невелика, — всеми силами старались привлечь к себе расположение миролюбивых племен добром.

И ярлы не ошиблись!..

На Днепре всюду принимали их как самых дорогих и желанных гостей. Да и сами витязи старались расположить к себе кротких киевлян. Они были добры, ласковы, их владычество скорее было полезно, чем тягостно.

Киевляне видели это.

— Вот вы говорили, — упрекали они противников варягов, — что от них нам ничего, кроме зла, ждать не приходится, что они на нас непременно смертным боем пойдут.

Ничего этого нет! И дома наши не сожжены, и кровь наша не льется.

— Погодите, увидите сами, — отвечали другие, но им уже никто в Приднепровье не верил.

Ярлов и их дружину принимали везде с большим почетом. Повсюду к ним обращались с одной только просьбой — избавить от хозарского ига.

— Здесь мы и останемся, — объявили Аскольд и Дир дружинникам, когда их ладьи подошли к столице Приднепровья. — Близка отсюда нам будет и Византия, и в руках наших будут и пороги все, и волок, а с ними вместе и конец великого пути «из варяг в греки».

Так и остались пришельцы с Севера княжить в Киеве.

Мирно зажили кроткие поляне под властью чуждых им властителей. Хозары были прогнаны. Споры и раздоры в родах затихли. Для всех так же, как на Ильмене, стала единая правда. И бедный, и богатый, и знатный старейшина, и самый захудалый из родичей знали, что в Киеве есть у кого отыскать справедливость.

Киев, как только установился мир и порядок, рос не по дням, а по часам.

Со всех сторон сходился теперь в него народ торговый. И от господина Великого Новгорода приходили сюда с товаром «гости» — гости степенные, важные. Часто появлялись суровые норманны из далекой Скандинавии, а с ними и разные люди приходили: видел теперь Киев и живых, вечно веселых франков, с восторгом рассказывающих про свою Лютецию, и огромных рыжеволосых бриттов, и степенных, невозмутимых тевтонов. Все они появлялись сюда с самыми разнообразными товарами, находя. Киев удобным местом для мены. Бывали в Киеве нередко и гости из таинственной и далекой Биармии. Являлись они туда с великолепными мехами и другими пушными товарами, да такими, что, кроме как от них, здесь, в Киеве, и достать нигде не было возможности. Но более всего понабиралось сюда хитрых, пронырливых византийцев, которые чувствовали, что тут им всегда нажива будет, что можно здесь выбрать самое лучшее из навезенных со всего края товаров. С ними приходили и сухощавые итальянцы, и персы, и люди из только что нарождавшегося тогда царства армянского. Появлялись здесь и черные люди с запасами слоновой кости, золотом, и драгоценными камнями. Страну свою они называли Эфиопией и говорили, что их владыки происходят от мудрого царя израильского Соломона.

Весь этот собиравшийся отовсюду люд был спокоен и за себя, и за свое имущество. Никого и никому, ни варяга, ни славянина, не дали бы в обиду князья киевские Аскольд с Диром.

Переменились князья, совсем переменились с того времени, как храбрые и беспечные, они вместе с Рюриком делали набеги то на землю франков, то на бриттов, то на пиктов, то на страны приильменские.

Так же оба они и отважны и храбры были, как и прежде, только молодость уходила от них, не манил их, как прежде в дни весны их жизни, шум битвы. Чудный край своими красотами заставил растаять лед вокруг скандинавских сердец и забыть чарующую прелесть Валгаллы. Они увлеклись благодатным покоем, отдались ему и жили теперь для счастья тех людей, которые вверили в их руки и свою судьбу, и свое спокойствие.

И киевляне понимали их.

— Ласковее князей наших искать — не найдешь! — говорили в Киеве.

— Что солнце они на небе!

— Вон на Ильмене не так! Там из их роду же князь, а, рассказывают, совсем другой. Забрал ильменцев в ежовые рукавицы и держит их — дохнуть не дает… Вот как!

— Так то на Ильмене!.. Там ежовые рукавицы нужны… Без них не обойдешься.

— Особенно с новгородцами…

— Верно! Ух, эти сорвиголовы! Таких буянов поискать еще.

— Мы вот не то: коли нам хорошо, так и живем мы мирно и смирно…

Так говорили на Днепре.

Но нет на земле полного счастья для людей.

Как ни счастливы были князья киевские Аскольд и Дир, а нет-нет да и защемит тоскою их сердце.

Вспоминалась им прежняя их жизнь… Слышался отдаленный шум битв, звук воинских рогов, звон мечей, стук секир о щиты… Они вспоминали Рулава.

Да, в светлой Валгалле охотится теперь старый воин за чудесным вепрем. Устав от охоты, пирует он в пышном чертоге Одина. Дивной красоты валькирии ласкают его там, а на земле скальды, в своих вдохновенных сагах восхваляя его, хранят в памяти потомства его славное имя…

А их имена никто не вспоминает да и не вспомнит… Скальды не сложат в честь их вдохновенной саги, ни одна мать не назовет их именем своих сыновей… Даже и имена их стали не те… Они забыты, забыты навсегда…

Они — воины старого Биорна… Валгалла не ждет их. Они забыли, что каждый норманн рожден для войны…

И грустно становилось витязям, когда такие мысли приходили к ним…

— Что нам делать? — спрашивали друг друга Аскольд и Дир.

— И дружина скучает… столько молодцев без дела сидят…

— Идем в поход!

— Куда?

В самом деле, куда? Не на Ильмень же! Там ведь свой, там великий Рюрик, там смелый Олоф с храброй дружиной.

— В Биармию идти?

— А где она? Ищи ее — не найдешь…

И все чаще и чаще обоим витязям приходила на память Византия…

II

Не одни князья подумывали о Византии…

Было в княжеской дружине много горячих голов, считавших, что «нет в мире лучше дел войны». Они не роптали на Аскольда и Дира за их бездействие открыто, но между собой в разговорах только и вели речь о близкой Византии…

Всем в Киеве от неезжих гостей прекрасно известно было, что в столице великой империи Востока скопились богатства целого мира, что народ там изнежен и беспечен, что оборона слаба, и потому-то манил к себе, как запретный плод, скучавшую княжескую дружину города св. Константина.

— Не узнать совсем наших конунгов! — говорили старые варяги, — куда их прежняя храбрость делась, совсем другими стали.

— Засиделись на одном месте… Аскольд обабился… Не до того…

— Так других послали бы… есть ведь кого… Мало ли здесь воинов…

— Еще бы! Вот Всеслав, даром что не норманн, а славянин — храбрее льва!

— Уйти бы от них самим.

— Мало нас здесь… Ничего не выйдет…

— И славяне пойдут за нами.

— Ну, те без князей, да Всеслава и шагу одного вперед не сделают.

— Пожалуй что так!

— А следовало бы! Мечи позазубрились, тетивы у луков поразвились…

— Поговорили бы с Аскольдом и с Диром.

— Так они и будут слушать!

— А что же? Хотя они и ярлы, а без нас ничего не значат.

— Да вот пир будет, тогда… Скальда Зигфрида попросим. Он усовестит.

Так и решено было среди варягов завести с князьями речь о набеге на Византию во время пира.

Любили оба витязя попировать время от времени среди своей дружины, именитых киевлян и почетных гостей. Созывались они ради этого случая в княжеские гридницы, уставленные столами, усаживались за них, и начинался пир.

Подавали на стол жареных кабанов, рыбу всякую, птиц, что поставляли к княжьему двору охотники из окрестных дубрав, а крепкий мед и вина фряжские на пиру рекой лились.

Во время пира выходил сначала скандинавский скальд с лютней, а после него славянский баян вещий с гуслями. Начинали они петь своими старческими голосами, каждый про свою старину, и, слушая скальда, забывали князья и тоску свою и горе, переносились в родимую страну, ее фиорды, и тоска как будто отходила от них на мгновение, чтобы потом явиться с новою силою, как только в княжем тереме замолкал шум веселого пира.

Не забывали новые князья и своего киевского народа.

Пока они пировали в гридницах, на теремном двору также шел пир для простого народа. Выкатывались из глубоких подвалов целые бочки крепкого пенного меда. Те пили мед и вино, похваливали да славословили князей своих любимых.

Вот и теперь на пир созваны были норманнские дружинники, знатные киевляне и почетные гости.

В эту пору в Киеве были одни только «гости» византийские. Они и явились на княжеское пиршество. Пятеро их было: Лаврентий Валлос, Ананий из Милета, Флорид Сабин и природные византийцы Алкивиад и Ульпиан.

Каждый из них уже по нескольку: раз бывал на княжеских пирах; они сами старались попадать на пиры, чтобы первыми узнавать все, что делается в княжеских гридницах.

Так и теперь они одними из первых явились на пир в княжеский терем.

Там уже все было готово к приему званых гостей. Кроме византийцев, по гриднице расхаживали несколько норманнских дружинников и славян-варягов, ожидавших появления князей.

— Ну что? — спросил сурового Руара его товарищ Ингелот, — решаемся ли мы напомнить конунгам, что не дело воинов сидеть, сложив руки?

— Я уже говорил тут кое с кем из товарищей… Они поддержат, и ты увидишь, как все это выйдет, — отвечал Руар.

— Самое важное, начать… напомнить… Вот на это кто решится…

— И это решено. Это принял на себя славный Зигфрид.

— Скальд?

— Да, он… Уж он сумеет… Зигфрид также скучает… Охоты да пиры притупили его вдохновение. Как он может воспевать героев, когда они по годам не видят обнаженного меча…

— Так, так… Стемид, ты слышал?

— Слышал, — подошел к ним третий дружинник, — на Византию?

— На Византию! На Византию! — раздались со всех сторон голоса.

Все сразу воодушевились, разговоры стали шумными, лица разгорелись, глаза заискрились.

Византийские гости, тревожно переглядывались.

— Это что, же? — шепнул Валлосу Алкивиад.

— Что? Покричат да перестанут! — пожал тот плечами.

— А если нет?

— Без князей они не пойдут, а те вряд ли решатся когда-либо напасть на нашего величественного Порфирогенета.

— Кто их знает! Вдруг придет в голову что-нибудь этакое этим грубым людям.

— Говорю тебе, что Аскольд и Дир не осмелятся тронуться, а если и эти с ума сойдут, то ведь мы здесь не просто так.

Громкие крики прервали этот разговор купцов. Из внутренних покоев терема показалось торжественное княжеское шествие.

Впереди шли по скандинавскому обычаю пажи, расстилавшие перед князьями богатый ковер; за ними, окруженные самыми близкими людьми из своей дружины, следовали киевские князья Аскольд и Дир. Рядом с ними шел высокий дружинник.

Все варяги, пришедшие с князьями на Днепр, были без бород с длинными, спускавшимися на грудь усами, бритые, с одним только пучком волос, закрученным на затылке. Этот же человек имел черную окладистую бороду и длинные, падавшие на плечи волосы.

Это был славянин Всеслав — любимец Аскольда и Дира, а вместе с тем и Рюрика, ушедший с ярлами на Днепр, чтобы быть поближе к Византии, где томился в плену его сын Изок.

Он, надеясь на освобождение сына, был страстным сторонником похода на Царьград и более чем другие негодовал на бездействие князей.

Князья заняли после обычного поясного поклона всем присутствующим главное «высокое» место за столом. Рядом с ними с одной стороны сели Всеслав, Любомир, Премысл, старейшины киевские, с другой — Руар, Ингелот, Ингвар, Стемид, — начальники варягов.

Аскольд, как старший, предложил присутствующим начать пир.

«Заходили чарочки по столикам». Сначала все молчали, принявшись за яства и запивая их крепким медом. Руар, Ингелот, Ингвар и Стемид, отставив блюда, переглядывались между собой. Потом все трое взглянули на своих князей.

А Аскольд и Дир сидели хмурые. Печать грусти явно лежала на их лицах. Видно, не заглушал их тоски шум пиршества.

— Конунги, скучно вам! — вдруг громко воскликнул Руар. — А вместе с вами скучно и нам. Далеко мы от нашей родины, так хотя бы в память ее не будем изменять ее обычаям.

— Разве вы не довольны пиром? — спросил Аскольд.

— Нет, на столах всего в изобилии, а разве забыл ты, что для норманна пир не в пир, если он не слышит вдохновенной песни скальда про дела и битвы былые?

— Да, пусть-ка споет Зигфрид, прошу тебя, Аскольд, — сказал Дир. — В самом деле, скучаем мы, а это немного напомнит нам покинутую нами далекую родину.

Аскольд, соглашаясь, кивнул головой.

— Зигфрид, Зигфрид! Спой нам, вдохновленный Ассами скальд! — закричали со всех сторон.

Аскольд в последнее время не очень охотно слушал скальда Зигфрида, отдавая предпочтение славянскому певцу.

По знаку обрадованного Дира в гридницу к пирующим введен был седой Зигфрид, скандинавский скальд, любимец светлого Бальдера.

Зигфрид вошел, высоко подняв голову. Его выцветшие от лет глаза на этот раз светились огоньком вдохновения. Таким Зигфрида давно уже не видели. Все при его появлении мгновенно затихли.

— Привет вам, витязи, привет вам, мужи Днепра и Скандинавии! — произнес Зигфрид, останавливаясь напротив князей. — Чего желаете вы от старого певца?

— Спой нам, Зигфрид, — сказал ему Дир.

Скальд тихо засмеялся.

— Спеть вы просите, а о чем? — заговорил он, повышая с каждым словом голос. — Где я почерпну вдохновение для моей песни? Разве слышу я шум битв, звон мечей? Разве вижу я теперь героев, жаждущих пройти через все пять сотен и сорок дверей Асгарда в светлую Валгаллу? Нет. Вместо героев — трусливые бабы, да и то не норманнские, а такие, каких наши воины видели разве только в одной Исландии…

— Молчи, старик! — гневно воскликнул Аскольд. — Тебе позвали петь и пой!

— Ты прав, конунг или князь, — уж не знаю, как теперь и называть тебя, — усмехнулся Зигфрид, — хорошо, я спою, но спою я только тебе да названому твоему брату…

Он с минуту помолчал и потом запел сначала тихо, но затем его старческий голос начал крепнуть и наконец стал таким же звонким, как голос юноши.

О родных скалах родимой Скандинавии пел он; о фиордах, откуда по всем морям, известным и еще неведомым, расходились легкие драхи смелых викингов. Пел он о славе берсекеров, об их отважных походах на бриттов, саксов, франков, вспомнил об Олофе Тригвасоне, мудром смелом Гастингсе, перед которым трепетала Сицилия, потом запел о чертоге Одина — светлой Валгалле, о тех неземных наслаждениях, которые ждут там души павших в бою воинов и вдруг, глядя в упор на Аскольда, запел:

Презренен, кто для сладкой лени
Забыл звон копий и мечей!
Валгаллы светлой, дивной сени
Не жаждет взор его очей.
Пусть он умрет — чертог Одина
Пред ними хоть будет налицо,
Не выйдут боги встретить сына
С веселой песней на крыльцо…
А на земле — клеймо презренья
На память жалкого падет,
И полный всяк пренебреженья
Его лишь трусом назовет!
О боги светлые! К чему же
Ему не прялку дали — меч?
Что толку в трусе подлом — муже,
Забывшем шум и славу сеч!..

— О, замолчи, молю тебя, замолчи, Зигфрид! — прервал скальда, вскакивая, Аскольд. — Ты разрываешь душу мою…

— Почему я должен молчать, славный прежде витязь? — гордо спросил Аскольда Зигфрид. — И с каких это пор норманны прерывают песнь своего скальда, заставляют его умолкнуть, когда светлый Бальдер, певец Ассов, вдохновил его?

— Я знаю, что ты хочешь сказать… Ведь мне все понятно! — проговорил растерявшийся Аскольд. — Все, все вы здесь против меня… Вам не нравится спокойная жизнь, вы стремитесь к кровопролитию и грабежу.

— Подожди, конунг! — перебил его Руар. — Как решаешься ты пред лицом своих дружинников говорить о грабеже? Не к наживе стремимся мы, а к светлой Валгалле, к тому, чтобы в потомстве не были покрыты позором наши имена. Об этом и пел Зигфрид. Вспомни, кто ты! Да разве мы для этого подняли вас обоих на щит, разве для того мы избрали вас своими вождями, чтобы мечи наши ржавели, секиры притуплялись, а щиты покрывала плесень? Нет, нам таких конунгов не нужно… В самом деле они рождены для прялки, а не для меча…

— Но что же вы хотите от нас? — воскликнул Дир, видя, что его друг не в состоянии от гнева и стыда выговорить даже слова.

— Чего мы хотим?

— Да, чего?

— Чтобы вы вели нас!..

— Куда?

— На Византию!

— На Византию, на Византию! Все пойдем! — загремели по гриднице голоса. — Вы должны повести нас, а иначе мы прогоним вас…

— Слышишь? — шепнул Ульпиан Валлосу.

— Да, но мы не допустим этого! — отвечал, улыбаясь, тот.

— Это будет трудно!

— Но не неисполнимо… Поверь мне, как бы они ни храбрились, а без Аскольда и Дира ни в какой поход они не пойдут… Но послушаем, что скажет князь…

— Знаем мы ваши желания, друзья, — несколько дрожащим от волнения голосом заговорил Аскольд, — и готовы исполнить вашу просьбу!

Крики восторга огласили гридницу.

— Только дайте обдумать нам все, — продолжал князь, — и, клянусь Перуном и Одином, и громящим Тором, мы исполним вашу просьбу?

После ухода Аскольда и Дира гридница начала быстро пустеть.

Первыми поспешили уйти византийские гости. Все, что они здесь видели и слышали, было для них так неожиданно, так поразило их, что они боялись теперь за себя больше, чем за родину…

За ними удалилась часть норманнской дружины и киевлян.

В гриднице остались только Руар, Игелот, Стемид, Ингвар, скальд Зигфрид и Всеслав.

— Честь тебе великая, вдохновенный скальд, что ты своей дивной песнью разбудил уснувшие сердца наших ярлов, — говорил Руар, пожимая руку Зигфриду.

— Мною руководил светлый Бальдер — ему честь и хвала! — с улыбкой отвечал тот.

— Но все-таки твоими, а ничьими иными устами говорил он с Аскольдом!

— Долг скальда было сделать то, что сделано мною. Но не будем говорить об этом!.. Итак, ваше желание исполнено, витязи!

— И мое также! Спасибо тебе, норманнский баян! — вдруг сказал Всеслав.

— И твое, славянин? — с удивлением воскликнул Зигфрид.

— Да, и мое!

— Но это не похоже на кроткий нрав ваших людей.

— Может быть! Но не забывайте, что я — славянин только по рождению… Лучшие годы провел я в вашей стране, там я оставил все славянское и вернулся на родину с вами настоящим варягом.

— Это мы знаем, ты всегда был храбрецом.

— Благодарю! Византию же я ненавижу! Ненавижу всеми силами своей души, будь проклята она! И если только боги будут ко мне милостивы, в крови ее детей я утоплю свою ненависть… О, скорее бы поход…

— Ты, Всеслав? Ты ненавидишь Византию? Ты хочешь мстить ей? За что? Что она тебе сделала? — раздался вдруг грустный голос.

Все обернулись. У двери стоял незаметно вошедший в гридницу князь Дир.

— Скажи же, Всеслав, за что ты ненавидишь Византию? — повторил он.

— За что? Ты хочешь знать, княже? — сверкая глазами, воскликнул тот. — Так вот за что! Византийцы у меня отняли сына.

— Это мы знаем…

— Так разве не обязан я найти его? Я для этого хочу пойти на Византию.

— Но Византия велика.

— Все равно! Я найду его, хотя бы для этого мне пришлось пройти всю ее от края до края. — О княже, умоляю тебя, уговори Аскольда повести нас… Клянусь Перуном, я соберу славян, и мы все пойдем за вами.

Дир молчал.

— Что же ты молчишь, княже? — спросил Всеслав. — Или тебя не трогают горе и печаль твоих соратников!

— Оставь, Всеслав, — промолвил Дир, — ведь, ты знаешь, мы оба любим тебя!

— Что мне ваша любовь! — грубо проговорил Всеслав. — Я сам знатнейший из приднепровских старейшин! Если у варягов смелости не хватит и вы будете сидеть сложа руки, я подниму славян и пойду на Византию с ними. Ведь не для пиров да охот не только норманны, но и мы — славяне — избрали вас своими князьями… Эх, если бы был между ними Рюрик.

Дир нахмурился.

— Что же было бы? — с раздражением спросил Дир.

— Быстрым соколом полетел бы он к берегу, кинул бы клич и поняли бы все, что не баба заспанная, а князь у них!

— Молчи, несчастный! — яростно крикнул Дир, хватаясь за меч.

— Зачем молчать? Я говорю, что следует, а ты напрасно за меч хватаешься!.. Прялки он у тебя в руках не стоит!

Схватка была неизбежна, но вдруг раздался громкий голос Аскольда.

— Слушайте! — сказал князь. — Вы все здесь говорите о походе на Византию, но что принесет нам этот поход?

— Потешимся!

— Только! А сколько из нас не вернутся?

— Валгалла ждет храбрых!

— Это так, но что мы выиграем? Зачем нам Византия?

— Олоф бы не так рассуждал, — послышался голос Рулава.

— То Олоф… Он не умеет думать… Нам доверился весь этот край, мы должны оберегать его, а не гнаться за неизвестным…

— Но ты конунг наш!

— Хорошо, что же из этого?

— Ты должен нас вести к славе!

— Вы хотите Византии?

— Да!

— Будь по-вашему! Хотя бы на горе вам!

Едва он произнес эти слова, как все кинулись целовать его, и стены княжеские потрясли громкие крики:

— На Византию! На Византию!

III

Могло показаться необыкновенною дерзостью то, что жалкая кучка варягов, будь она даже подкреплена славянами, осмеливалась думать о нападении на великолепную столицу великой Восточной римской империи, владычествовавшей над полумиром.

Дерзкое намерение киевских варягов имело шансы на успех. Константинополь достиг высшей степени своего великолепия, а вместе с тем и слабости благодаря бесчисленным переворотам, при которых то и дело менялись правители.

Редко кто из императоров занимал престол по праву наследства. Их называли Порфирогенетами, то есть рожденные в порфире.

Таким Порфирогенетом был Михаил III, внук Михаила Заики, сын императора Феофила, сначала страстного гонителя иконопочитания, потом под влиянием своей благочестивой супруги Феодоры и патриарха Мефодия раскаивавшегося в своих еретических заблуждениях.

Его сыну Михаилу народ дал еще одно прозвище — «пьяница». Оно было дано Михаилу за его пристрастие к оргиям.

После отца Михаил остался в четырехлетием возрасте, и управление перешло к матери малолетнего императора, благочестивой императрице Феодоре, при которой был совет из трех высших византийских чиновников с братом Феодоры Вардасом во главе.

Несмотря на постоянные заботы благочестивой Феодоры о воспитании сына, руководство которым было поручено его дяде Вардасу, Михаил оказался человеком совершенно неспособным к правлению, слабохарактерным и развращенным.

Известно, например, что он не раз, подражая Нерону, выступал на ипподроме, к великому смущению Всего народа, простым возничим.

Личного участия в делах управления он почти не принимал, предоставляя его матери и дяде. Управление Феодоры ознаменовалось прежде всего восстановлением иконопочитания, установлен был и праздник Торжества Православия.

В это время сарацины все более и более распространяли свою власть в Сицилии, и византийцы могли удержать в своих руках только восточную часть острова с Таорминой и Сиракузами. Борьба с арабами на восточной границе и морской поход против арабских пиратов, занявших остров Крит, окончились неудачей.

Когда Михаил возмужал, то решил прежде всего избавиться от опеки своей матери. Вскоре после войны с Борисом болгарским, закончившейся мирным договором, Михаил низверг свою мать и, объявив себя новым Нероном, не последовал ему только в одном: Феодора была не убита, а заключена в монастырь, где и окончила свою жизнь. Ее место занял Вардас, к которому и перешло все управление. Вардас был выдающимся политиком своего времени, но низложение им патриарха Игнатия и то гонение, которому он подверг этого великого мужа, причисленного церковью к лику святых, с возведением на его место Фотия, повело к распре с папой Николаем I, имевшей своим последствием разделение церквей. В последовавшей затем борьбе с болгарами Византии посчастливилось. Был заключен почетный мир, и болгарский царь Борис последовал примеру Ростислава моравского, обратившегося к Михаилу с просьбой прислать к нему вероучителей христианства, что и было сделано, после чего он принял крещение. Между тем на Востоке борьба продолжалась. Союзниками магометан были павликиане. Византийский полководец Лев успешно боролся с арабами, но походы самого Михаила всегда оканчивались неудачами. Победы брата Вардаса, однако, обеспечили Византии спокойствие на Востоке. Но вскоре после этого над ней разразилась неожиданная гроза в виде нашествия норманнов, пришедших в Византию из Скифии.

Вступив на престол, Михаил Порфирогенет объявил, что он будет править, «как Нерон», но историк замечает по этому поводу: «Нерон по крайней мере любил музыку и поэзию, Михаил — одних коней и распутство».

Кроме Вардаса и Фотия, одной из самых замечательных личностей в царствование Михаила, был Василий Македонянин.

Македонский пастух, приведенный волею судьбы из гор своей родины в пышную столицу Византии, трон которой он впоследствии занял, вполне оправдал поговорку о необходимости родиться счастливым.

Он смог обратить на себя внимание Михаила и стать его любимцем. Вардас доверял ему и даже любил его, видя талант этого человека.

Василия нередко видели на форуме среди простолюдинов. Он чутко прислушивался к их разговорам, старался узнавать их нужды и очень часто поражал народ разумными распоряжениями, соответствовавшими его желаниям.

Так он прокладывал себе путь к византийскому престолу.

Однажды вечером, когда спал дневной зной, Василий в платье простого византийца отправился на форум Константинополя, желая узнать, что говорит чернь.

Когда он пришел туда, то около колонны Константина увидел толпу народа. Василий протискался вперед и увидел сидевшего у подножия колонны старика, с жаром рассказывавшего что-то своим слушателям.

Старик этот по имени Сила был ходячей летописью Византии. Он был так стар, что даже позабыл год своего рождения, но прекрасно помнил все, что касалось родного ему города.

— Велик и славен город Константина, — говорил старик. — Господь, единый вершитель всех судеб земных, хранит его… Вот слушайте, что расскажу я вам о временах от вас отдаленных, но вместе с тем и близких… Язычество и иконоборство сильно еще было в народе. Великий Константин умер, его слабые сыновья не сумели продолжить его святое дело, и отступник Иулиан встал на защиту язычества, но Галилеянин победил его и Иулиан пал на поле битвы, признав Его… Крест восторжествовал, и народ стал считать себя под его защитой. Но нравы народа развратились, и при восторжествовавшей вере во Христа Новый Рим стал по духу равен старому Риму, и вот всемогущий Господь, чтобы возвратить заблудший народ на путь спасения, послал ему кару… страшную, ужасную кару… развилась в Византии болезнь, неведомая страшная болезнь. Народ умирал, и в каждом доме был покойник. Новый Рим превратился в город мертвых, а те, кто оставался живым, сидели в своих домах, не смея выйти из них.

Старик рассказывал о чуме, не один раз посещавшей Византию и особенно сильной в VI веке.

— Постой, старик! — раздался из толпы голос, — была чума и прошла! Теперь византийцам следует бояться другого бича, пожалуй, не менее ужасного!

Все обернулись к говорившему.

Это был мореход, с суровым, загоревшим от зноя и морских ветров лицом.

— Что ты хочешь этим сказать? — раздались в толпе тревожные вопросы.

— А то, что нам грозит новая беда!.. Я только что вернулся с Днепра из земель славянских, и знайте, что в Киеве варяго-россы, осевшие там, готовят на вас теперь набег!..

Василий увидел, какое впечатление произвели на толпу эти слова. Нужно было расспросить моряка, что затевается там на берегах Днепра, у этих проклятых варяго-россов. До сих пор все было спокойно, никаких слухов о набеге этих варваров не было.

Василий подошел к моряку и, положив ему руку на плечо, спросил:

— Друг, откуда ты знаешь, что Византии грозит беда?

— Знаю! Я недавно оттуда…

— С Днепра?

— Да!

— И что же?

— Там собрались и варяги, и норманны, и славяне… Они требуют от своих князей, чтобы те вели их на Византию.

— И что же Аскольд и Дир?

— Разве они могут что-нибудь сделать! Все теперь в Киеве кричат только одно: «На Византию! На Византию!»

— Так ты думаешь, это серьезно?

— А это уж как кто думает!.. Опасность известная — не опасность: к ней можно всегда приготовиться, а если пренебречь ею и она нагрянет нежданно, каждый должен пенять на себя самого…

— А ты философ! Как твое имя?

— А на что тебе оно?

— Я люблю беседовать с умными людьми!

— Раз так, то ты можешь узнать, меня зовут Андреем из Крита.

— Вот и хорошо, Андрей! Не пойдешь ли ты со мной? Я угощу тебя вином.

— Отчего же? Я свободен!

— Так идем! А вам нечего пугаться. Идите по домам. Бог милостив, и не такие грозы мы видели.

— Это правда! — раздались в толпе восклицания…

Настроение толпы изменилось.

Василий Македонянин, угадав это, поспешил воспользоваться впечатлением, произведенным его словами, и увел моряка.

— Вот что, Андрей! — начал Василий, когда они отошли от форума, — не знаком ли ты с кем-нибудь, кто знал бы больше подробностей?

— Есть у меня такие… Только вряд ли они с тобой будут говорить!..

— Почему?

— Да ведь ты простолюдин…

Василий улыбнулся.

— А что же у тебя за знатные люди такие?

— Хотя бы хозяин мой — Валлос!

— А, знаю, он купец!

— Он, он!

— Так что же ему известно?

— Все!

— Ну уж и все?!

— Он был на пиру у этих киевских князей.

— Но отчего же твой хозяин не явился сразу рассказать, что он видел на Днепре?

— Когда ему! Он спешит поскорее распродать свои товары, а то потом, когда узнают, что готовится набег варваров, покупать не будут!

Македонянин поморщился при этих словах моряка.

Андрей, не замечая задумчивости своего спутника, продолжал болтать.

Василий заметил шедший им навстречу отряд императорской гвардии.

— Вот что, Андрей, — сказал он, — ты говоришь, что твой хозяин Валлос занят теперь своими товарами? Так не возьмешься ли ты сходить к нему и сказать, чтобы он поспешил во дворец императора?

— Во дворец! К императору!

— Да, ты скажи ему, что его немедленно требует к себе Василий по прозванию Македонянин.

В это время проходивший мимо отряд гвардейцев поравнялся с ними.

— Именем императора! — воскликнул Василий.

Начальник отряда узнал его и почтительно склонился перед ним.

— Вот, видите этого человека? — указывая гвардейцам на Андрея, сказал Македонянин, — идите за ним и приведите купца Валлоса, которого он вам покажет, ко мне… Захватите и прибывших с ним с Днепра его товарищей.

— Исполню все по твоему повелению, владыка, — наклоняя голову, ответил солдат.

Андрей изумленно глядел то на солдат, то на своего спутника.

— Да кто же ты такой? — едва придя в себя от изумления, воскликнул он.

Василий улыбнулся.

— Иди, мой друг, и ничего не бойся! Я обещаю тебе, что за свое сообщение ты получишь награду.

Возвратившись во дворец, Василий прошел на половину дяди императора Вардаса, недавно еще полновластного владыки великолепной Византии и всех покорных ей стран.

Но болезнь не боялась того, кто был для Византии большей грозой, чем ее новый «Нерон» — Михаил Порфирогенет. Она приковывала теперь старика к постели.

Больной от души обрадовался приходу своего любимца — Василия.

В ловком Македонянине Вардас видел именно такого человека, какой необходим был для негласной опеки над Михаилом.

Вместе с тем старик был уверен, что Василий не возьмет власть в свои руки, пока будет жив он, и, стало быть, Вардас до конца своих дней останется тем же, чем он был при жизни неограниченным владыкой Византии.

Василий нравился Вардасу и своими личными качествами. Он не был так лукав, коварен, льстив и так труслив, как другие приближенные Порфирогенета. В его речах и суждениях был виден редкий природный ум; меткие замечания его вызывали восторг в старом политике, и он начинал от души желать, чтобы после него власть перешла в руки этого Македонянина.

При появлении Василия лицо больного озарилось довольной улыбкой.

— Будь здоров, могущественнейший! — приветствовал его вошедший.

— Это ты, Василий! Какое уже здоровье, смерть витает надо мной. Что скажешь?

— Есть вести, и даже много вестей, но не скажу, что они были отрадные…

— Ты пугаешь меня…

— Пока еще я ничего не могу сказать точно… Но скажи, могущественный, как ты прикажешь поступить, если Византии будет грозить нападение варваров?

— Каких? Опять алланы? болгары?

— Ты знаешь, мудрейший, что от них не осталось и следа…

— Тогда кто же?

— За морем в Скифии поселились норманны, их называют варяго-россами…

На лице старого Вардаса отразилось сильное волнение.

— Они! — воскликнул он, — вот то, чего я боялся более всего.

— Так ты, мудрейший, имел этих варваров в виду?

— Давно я знаю о них! Что перед ними алланы, болгары, венгры, персы…

— Почему?

— Вот почему!.. Веришь ли ты мне, Василий? Что такое наши враги? Все народы, изведавшие сперва меч и иго римлян, а потом уже наслаждения, которые давал Рим. Они сильны, свободны, могущественны, но в жилах каждого из них уже течет яд Рима… яд наслаждения жизнью. Они уже видели разврат римской жизни, и его прелесть кажется им очаровательною. Она все еще влечет их. В этом их разложение. Они ничтожны, потому что корень их давно уже подточен Римом. Если бы даже франки или аллеманы тронулись на нас, я бы только смеялся… Но теперь я боюсь…

— Но почему же? — переспросил Василий.

— Потому что, имея во главе своей жалкую кучку чужеземных храбрецов, на нас поднимаются славяне… Ты знаешь ли этот народ? Нет? Это девственный народ. Он не знает ни лжи, ни обмана. И врагу, и другу он смело глядит в глаза. Никто не посмеет его ни в чем упрекнуть. Наше счастье, что у этого народа не было единого вождя, появился теперь он — и дрожит Византия…

Вардас замолчал. Молчал и Василий.

Ему Византия не была так близка и родна, но все-таки он теперь страшился близкой грозной опасности.

— Но что же теперь делать?

— Я не знаю, пока мы все-таки не знаем, что угрожает нам, — наконец сказал Вардас. — Ты говоришь, что распорядился привести купцов?

— Да, мудрейший, они уже ожидают здесь.

— Поди же и поговори с этими людьми, принесшими известие, а потом мы решим, как отвратить гнев Божий от нашей родины.

Василий поспешил пойти к ожидавшим его купцам.

Теперь это был уже не тот скромный, простой в обращении человек, который так дружески беседовал на форуме с подгулявшим Андреем. Теперь это был гордый, бесстрастный правитель, правая рука императора, человек, привыкший к беспрекословному повиновению.

Перед купцами был совсем другой человек. Они упали на колени, лишь только Василий появился перед ними в этом роскошном покое.

— Встаньте и слушайте! — внушительно и медленно заговорил Василий, — который здесь из вас Лаврентий Валлос?

— Прости, несравненный, это я! — выступил вперед дрожавший от страха купец.

— Ты?

Василий Македонянин устремил на него свой долгий, испытующий взгляд.

— Ты достоин смерти! — наконец, после молчания, проговорил он.

— Прости, прости, могущественнейший! — залепетал купец, — в чем повинен я?

— Грошовые собственные выгоды ты предпочел благу Византии, твоей родины, — сказал Василий. — Император знает все. Он разгневан. Разве мог он думать, что среди византийцев найдутся подобные негодяи. Вы сейчас же будете казнены. Эй, стража!

Македонянин громко захлопал в ладоши, призывая стражу.

В дверях появилось несколько наемников-норманнов, обнаживших мечи и готовых исполнить все приказания своего властелина.

Купцы, обвиняя друг друга, кинулись на колени, умоляя о пощаде.

— Хорошо, — произнес Василий, — может быть, мне и удастся умолить за вас великого Порфирогенета. Но вы должны исправить свою вину.

— Мы сделаем все, все, уверяем тебя, все, что только можем…

— Не сомневаюсь! Рассказывайте все, что вам известно!

— О чем, могущественный?

— Вы еще спрашиваете? Что делается на Днепре? Да не утаивайте и не болтайте лишнего, иначе вам придется плохо!

— Что ты хочешь знать, великий?

— Император знает, что вы вернулись из стран славянских, а там затевается набег в пределы Византии. Вот вы и должны рассказать об этом. Правда ли, что киевские князья Аскольд и Дир, бывшие до сих пор нашими друзьями, хотят идти на нас войной?

— Да, великий!

— И вы это знаете верно?

— Мы сами были на том пиру, когда варяги потребовали похода.

— И что же князья?

— Они, великий, как ты знаешь, имеют самые миролюбивые намерения. Они против войны, но их только двое, а варягов много; к варягам примкнули и славяне…

Лаврентий Валлос от имени всех остальных передал Василию все, что было известно по поводу затеваемого киевскими варягами набега. Они в рассказе Валлоса чуть не силой заставляли своих миролюбивых князей предпринять этот набег…

— Но каковы эти князья по своему характеру? — спросил Василий Македонянин, выслушав рассказ купца.

— Аскольд и Дир очень кротки, и войне они предпочитают пиры и охоты.

— А другие славяне, что они? Ведь варяги — это пришельцы на Днепре.

— Сами по себе днепровские славяне, в особенности те, которые называют себя полянами, народ миролюбивый…

— Значит, они разделяют мнение этих князей — Аскольда и Дира?

— Если бы все в Киеве были в этом подобны им!

— Вместе с князьями на Днепр пришла буйная норманнская дружина. Эти люди совсем другого характера, чем обитатели Днепра. Они жаждут крови и грабежа, они спят и во сне видят одни набеги, куда и на кого — это им все равно. Вот эта-то дружина, как мы передавали тебе, великолепный, недовольна своими князьями, упрекает их в трусости и требует немедленного похода.

— И что же? Поход уже решен?

— Пока нет.

— Что же останавливает от набега этих дерзких варваров?

— Искреннее миролюбие их князей, как ты, великий, уже слышал.

— Тогда, может быть, все еще обойдется?

— Вряд ли. Аскольд миролюбив, Дир тоже, но они не рискнут идти одни против всех, а славянские старейшины, в особенности те, что находятся в Киеве, готовы следовать за норманнами. За собой они поведут и свои племена.

Василий задумался.

Он видел, что эти дрожащие от ужаса люди говорят правду.

— Скажите, — прервал молчание Македонянин, — вы бывали запросто у этих киевских князей?

— Да, в их палатах быть очень просто. Каждый имеет доступ к ним. Они выходят, беседуют со всеми, кто бы ни обращался к ним со своим делом, даже самым ничтожным.

— Это хорошо… Но пользуются ли они влиянием на свои дружины?

— О чем ты спрашиваешь, несравнимый?

— Я хочу знать, что было бы без них в Киеве?

— Трудно сказать. Вернее всего, пошли бы раздоры.

Больше Василий не стал расспрашивать. Он отдал начальнику стражи приказ держать под строгим присмотром купцов, а сам возвратился к Вардасу.

VI

Вардас с нетерпением ожидал возвращения Василия.

Старый политик, много лет правивший огромным государством, ясно видел, какая серьезная опасность надвигается на Византию.

Этот человек, несмотря на свою безусловную талантливость, несмотря на огромный ум, был сыном своего века, коварным и вероломным.

Пока Василий разговаривал с купцами, у Вардаса составился уже определенный план действий, план ужасный по своему вероломству, но по мнению старого интригана вполне верный для того, чтобы оградить Византию от нападения варяго-россов.

— Что говорят купцы? — спросил он у Василия, когда тот вернулся в его покои.

— Они подтвердили то, что тебе уже известно, всемудрый.

— Итак, гроза надвигается.

— Да!

— И ты не придумал, что могло бы отвратить ее?

— Увы, мудрейший… но я надеюсь, что твоя опытность, ум указали тебе средство…

— Мы ждали этого, — сказал Вардас, — но если это случится теперь, то это будет большим для Византии несчастьем. Мы переживаем очень тяжелое время. Михаил сошел с ума. Все войска находятся на границах Византии, где им приходится бороться с персами. Здесь у нас только разнузданная гвардия, которая хороша, чтобы укрощать разбушевавшуюся чернь на форуме, и ничего не стоит в открытом бою с могучим врагом.

— И прибавь, мудрейший, что у нас нет полководца, который мог бы бороться с варварами, — вставил Василий.

— Я уже говорил тебе, какие это варвары, — сказал Вардас, — это не болгары.

— Что же делать? Нельзя же допустить, чтобы погибла Византия.

— Византия не погибнет, — спокойно сказал Вардас, — до этого еще далеко. Только город св. Константина перенесет ужасное жестокое испытание. Оно и страшно.

— Чем же?

— Оно вызовет волнение в народе. Недовольство Михаилом растет и без того, а кто может знать, куда заведет нас волнение черни?.

— Да, это действительно опасно, — согласился с Вардасом Василий, — и, мудрейший, Византия ждет от тебя спасения…

— Я уже нашел выход.

— Действительно, у нас нет войск для отражения набега. Мы не можем вернуть с границ наши отряды — тогда персам легко будет вторгнуться в наши земли и мы подвергнемся нападению с двух сторон. Но если удержать варяго-россов от набега теперь, то после они встретились бы с вооруженными силами и были бы без труда отброшены.

— Но как это сделать?

— У них только два вождя!

— Знаю — Аскольд и Дир.

Если бы эти вожди умерли от какой-нибудь внезапной болезни или чего-нибудь подобного, россов некому было бы вести в набег…

— Так, так! Ты, может быть, и прав! Но среди норманнов все-таки останутся люди, которые могут заменить Аскольда и Дира.

— Не думаю. Этих князей любят славяне. Ведь они видят в них своих освободителей от хозар. Другие же норманны являются для них простыми воинами. Кроме того, у славян есть и свои именитые мужи, которые имеют более прав на княжение, чем пришельцы. Если не станет Аскольда и Дира, на Днепре среди покорных им племен начнутся волнения. Во всяком случае, опасность набега, может быть, хотя и не будет устранена совершенно, то отдалена на более или менее продолжительное время.

— Ты прав! — воскликнул Македонянин и прибавил: — Я согласен с тобой, но не будем скрывать, что это очень трудное дело.

— Отчего?

— Чья-либо смерть не в нашей воле…

Вардас усмехнулся.

— Видно, что ты не византиец, — произнес он. — Человек смертен, и никто не знает и знать не может откуда приходит смерть… Иногда же ей можно и помочь!..

Вардас совершенно спокойно развивал свой план.

Купцы между тем с замиранием сердца ожидали возвращения Василия.

— Сколько потребуют с нас? — шептались они между собой.

— Только бы не наших голов…

— Но за что же?

— Разве при дворе Михаила спрашивают за что?

Василий снова появился перед ними и обвел их испытующим взглядом.

— Слушайте вы! — заговорил он, складывая на груди руки. — Я уже говорил вам, что умирать человеку все равно где…

— Помилуй, могущественный! — завопили купцы, падая на колени перед ним.

— Встаньте и слушайте! Я передаю вам слово нашего могущественного и великого Порфирогенета, которого вы и тень не достойны лобызать. Вы немедленно отправитесь снова на Днепр, в Киев, и устроите так, чтобы эти варвары приняли вас в своем покое. Там вы поднесете им богатые дары от себя… Вот, что вы должны сделать.

— Великолепный, но нас там ждет смерть! — воскликнул Валлос.

— Умрете ли вы в Киеве, или в Константинополе, не все ли равно? Если же вы не умрете в Киеве, то спасете ваши головы… Может быть, вы родились под счастливой звездой… С вами отправится еще один человек, а чтобы вы не посмели убежать, то на вашем корабле будут моряки с военных судов…

— Мы готовы сделать по слову твоему… — отвечали купцы.

— Не сомневаюсь! — холодно ответил Василий.

Слухи о предстоящем набеге варваров распространились в народе с удивительной быстротой.

Перепуганный Михаил, от которого не сумели скрыть этого известия, поспешил уйти из Константинополя под предлогом необходимости быть с войсками на границах.

На другой же день после того, как Вардас совещался со своим наперсником, рано утром судно херсонских купцов вышло из гавани Константинополя.

Вместе с купцами на корабле был придворный врач Фока.

К Аскольду и Диру вместе с ним по морским волнам неслась сама смерть…

Часть четвертая Чудо Пресвятой Богородицы

I

Аскольд после пира провел целую ночь в размышлениях и принял решение.

Таким возбужденным давно, с самого похода на хозар, никто не видел его, когда на следующее утро он вышел из своих покоев.

Лишь только забрезжило утро, Аскольд уже был на ногах. Дружинники его только еще просыпались, когда перед княжескими хоромами раздались призывные звуки рога.

Встревоженные, не понимая в чем дело, сходились варяги и вожди славян на эти звуки. Дир, только что вернувшийся с охоты, тоже поспешил на крыльцо.

— Что случилось? Зачем нас звали? — раздавалось со всех сторон.

— Товарищи и друзья! — громко сказал Аскольд, когда все собрались. — Не один уже раз вы говорили мне, что хотите идти на Византию; вы упрекали меня, что я не веду вас. Верьте мне, я хотел, чтобы отдохнули вы, но теперь вижу, что все вы готовы для похода: славяне обучились ратному делу и будут сражаться с храбростью истинных сынов Одина. Норманны покажут им достойный пример. Я уверен теперь в удаче. На Византию! Я и Дир поведем вас… Кто будет убит, того ждет светлая Валгалла, оставшиеся в живых возвратятся обремененные добычей… Итак, начинайте сборы, — чем скорей, тем лучше! На Византию!

— На Византию! На Византию! — заревели сотни голосов.

Откуда-то появились щиты, и, по скандинавскому обычаю, названые братья подняты были на них в знак того, что они всей дружиной признаны верховными вождями.

В то же утро начались приготовления к морскому походу. На Днепре было устроено множество пристаней. Около каждой из них нагружались припасами и оружием струги. Повсюду во все роды и племена были посланы гонцы с призывом к набегу. В Киев стекались толпы людей.

Всем известно было, что много пленников и среди них сын Всеслава, старейшины Полянского, томятся в Византии, и поход на столицу ее даже славяне считали своим делом.

Как раз в это время получено было известие, что византийские купцы, миновав пороги, подходят к Киеву.

О прибытии их среди народа шли пересуды.

— Чего это князеньки-то с ними торгуются? — говорили киевляне. — Сами на них набегом идут и сами же их принимают.

— Не гоже как будто это…

— Чего не гоже? Разузнают про их государство все, что надо, — вот и ударят на них…

— Так от них и разузнал!

Прибывшие купцы между тем искренно боялись за свою жизнь. Не будь на их судне византийских воинов, они давно бы уже свернули в сторону. Среди них был врач Фока. Всю дорогу, от Константинополя до устья Днепра, он пробыл в своей каюте. Что он там делал, неизвестно было, но когда они пересели на струги и пошли по Днепру, Фока вдруг обратился к ним с речью.

— Вы знаете, зачем вы посланы, — сказал он. — В самом деле, смерть для каждого человека так или иначе неизбежна, это каждому предопределено судьбой при его рождении. Где умереть, в Византии ли, или на берегах Днепра — это все равно. И там, и тут — смерть…

Он помолчал и потом продолжал:

— Я говорю и о себе также. Отечеству, когда оно в опасности, послужить необходимо. Это долг каждого. Итак, вы поднесете киевским князьям дары и вот эти браслеты; постарайтесь, чтобы они примерили их. Эти варвары очень любят украшать свое тело… Хорошо бы они надели их…

— Тогда что же? — спросил любопытный Ульпиан.

— Тогда Византия спасена!

— А они?

— Они погибли…

— Это будет очень трудно сделать, — пробормотал один из купцов.

— Вы должны суметь сделать это! — тоном, не допускающим возражений, сказал Фока.

Прибыв, купцы не могли понять, чему они обязаны таким гостеприимством в Киеве. Их приняли как самых почетных гостей. Хотя все кругом, по их наблюдениям, готовилось к набегу, князья не подавали виду. Они встретили купцов с прежней своей простотой и обходительностью.

Сами князья обещали навестить их.

Но незадолго до прибытия князей, на струги византийских купцов пришла женщина, закутанная с ног до головы. Даже лицо ее было закрыто. Она интересовалась тем, что происходит в Византии, и подробно расспрашивала прибывших о всех происшествиях последнего времени.

Это была подруга Аскольда, гречанка Зоя.

Купцы были очень удивлены, когда оказалось, что эта женщина знает все тайны двора. Она спрашивала и о подруге Порфирогенета — Ингерине, и о Василии Македонянине, и о Вердасе.

К сожалению, никто не мог удовлетворить ее любопытство. Валлос и его товарищи пробыли слишком мало времени в Константинополе и сами знали очень немногое.

Зато, когда их посетительница ушла, они были поражены словами врача Фоки.

— Клянусь Эскулапом, — сказал тот, — мне этот голос знаком… К сожалению, я не видел ее лица, но голос, голос…

— Ты узнал его? — с испугом спросил Валлос.

— Не могу ручаться, но это голос Зои, знаете, той, что из рабынь стала госпожою, и потом была захвачена варварами во время своей прогулки по Понту.

— Откуда ты это знаешь?

— Я несколько раз лечил Зою… Голос тот же, рост тот же, держит себя эта женщина, как та!

Но в это время показалось шествие князей, направлявшихся из своих палат к ладьям купцов.

Наступила решительная минута…

Участь Византии была в руках купцов…

Аскольд и Дир, сопровождаемые своими дружинниками, спустились к ладьям купцов и приветливо отвечали на их поклоны.

Они не хотели и виду подавать гостям, что готовятся к походу. Зоя убедила Аскольда принять чужестранцев как можно ласковее. По ее мнению, купцов следовало задержать под тем или другим предлогом в Киеве, чтобы они не могли дать в Византию весть о предстоящих событиях.

Князья согласились с нею.

Аскольд теперь с таким же нетерпением ждал похода, с каким прежде откладывал его.

Ни Лаврентий Валлос, ни Ульпиан, ни их остальные товарищи, конечно, и не подозревали о пребывании Зои в Киеве.

Сообщение врача Фоки смутило их. Ведь ее присутствие грозило неудачей их предприятию. Если она узнала Фоку, то, знакомая с обычаями константинопольского двора, сумела бы верно оценить причину его появления здесь.

Но Фока во все время, пока Зоя была у купцов, старался держаться незаметно, да и сама посетительница мало обращала на него внимания.

Когда они увидали приближающихся князей, то поняли, что их темные замыслы не были открыты: или Фока ошибался, или Зоя не узнала его…

Приветливые улыбки князей окончательно их ободрили.

Лаврентий Валлос поспешил во главе своих товарищей навстречу князьям.

— Привет вам, могучие правители великого северного народа! — говорил он. — Ваше посещение — ни с чем несравнимое счастье для нас, ради него мы готовы забыть все ужасы пройденного нами трудного пути среди бесконечных опасностей, туманов, мрака… Да и что нам туман и мрак, когда теперь проглянуло из-за туч ясное солнце!

— Примите и от нас, и от народа нашего также приветствие, — милостиво отвечали Аскольд и Дир.

Обмениваясь приветствиями, князья спустились к ладьям и взошли на них. Здесь им поспешили подать золоченые троны. Аскольд и Дир сели на них, их дружинники разместились около них полукругом. Валлос подал знак, чтобы несли подарки, но Аскольд остановил его.

— Погоди, гость, — сказал он, — прежде чем ты покажешь нам свои товары, мы будем вести речь о делах с тобой и твоими…

— Как ты добр, светило полночных стран! — воскликнул Валлос, хотя его сердце дрогнуло от этих княжеских слов.

«О чем он? — подумал купец. — Уж не открыты ли мы?»

Но он сейчас же ободрился.

Обращение князей было приветливо, взор был полон ласки. Не было ничего такого, что могло бы предвещать грозу.

— Слушаю Тебя, повелитель, — кланяясь, проговорил он, — слушаю и готовлюсь отвечать вам по силе моего немудрого разума…

— Вы из Византии?

— Из града царя Константина…

— Что там говорят о нас?..

Валлос на минуту задумался.

— Позволь мне говорить правду, несравнимый, — сказал наконец он.

— Говори, мы тебя слушаем!

— Вся Византия, от края до края, дрожит от ужаса. Туда уже достигла весть, что твои храбрые россы готовят обнажить меч свой против нее. Трусливые сердца в смятении, даже мужественные потеряли голову и не знают, что делать. Одним словом, ужас царит в Византии, и ваша храбрость тому причиною… Горе моей родине! Разве нам, торговым людям, противостоять могучим барсам Днепра?.. Горе моей родине!

Он закрыл лицо руками и сделал вид, что плачет.

— Мне жаль тебя, гость, — проговорил Аскольд, — а что же делать?! Ты сам должен понимать, что неизбежного не избежать. Мы идем на Византию и не оставим камня на камне!

— Позволь, великий, последнею милостью твоею воспользоваться нам, бедным людям! — воскликнул Валлос.

— Позволяю!

— Все уже много раз пользовались твоим гостеприимством, много раз ели хлеб-соль за твоим столом, увы, мы погибнем, и более не придется нам видеть твоего светлого лица и лица великого Дира.

— Что же вы хотите?

— Хотим мы, чтобы ты и Дир в память приняли от нас наши скромные дары. Пусть они служат вам воспоминанием о нас…

— Хорошо, мы готовы исполнить ваше желание и, верьте, со своей стороны мы также сумеем отблагодарить вас по-княжески…

Валлос подал знак, чтобы поднесли подарки.

Дары «бедных людей» были, однако, великолепны.

Чего тут только не было! Вся изобретательность пышного Востока, казалось, выплеснулась на подносимые подарки.

Тут были и чудные амулеты, и сверкавшие драгоценными камнями диадемы, и золотые цепи самой тонкой работы, и пурпурные одежды…

Даже Аскольд и Дир не могли скрыть своего восхищения, об их же дружинниках и говорить было нечего.

— Говорил я тебе, конунг, что мы должны идти на Византию, — склонился к Аскольду Руар, — там много таких драгоценностей и все они стали бы давно уже нашими, если бы ты не откладывал своего похода…

— Да, да, — прошептал в ответ Аскольд, не спуская восхищенных глаз с подносимых драгоценностей, — теперь я вижу, что вы были правы, требуя похода…

Купцы заметили, какое впечатление произвели их подарки и старались еще более усилить его, обращая внимание на каждую подносимую ими вещь.

Но вот Валлос сделал знак, и на парчовых подушках принесли два чудных запястья.

Они были из чистого литого золота, усеянные драгоценными камнями. Валлос, поднося эти запястья, повернул их на подушке так, что лучи солнца ударили в них и, отразившись в драгоценных камнях, заиграли на них, переливаясь всеми цветами радуги…

Крик изумления вырвался из груди всех на ладье.

— Позволь просить тебя и Дира, — вкрадчиво проговорил Валлос, — надеть эти запястья, дабы и мы могли полюбоваться их блеском на вас.

Аскольд и Дир взяли запястья. Дир уже раскрыл свое, готовясь украсить им свою руку, но в этот момент Аскольд остановил его.

— Подожди, — сказал он.

Дир удивленно взглянул на него.

— Эти запястья — лучшее, из всего, что мы видели до сих пор; ради них одних стоило бы разорить Византию… Но пусть же их увидит и Зоя…

— Ты хорошо придумал, брат! — воскликнул Дир. — В самом деле, пойдем и покажем Зое.

— Светило с севера! — воскликнул Валлос, — право, мне кажется, что вы должны показаться женщине во всем блеске, чтобы взор ее еще более был прельщен вами.

— Он прав! — воскликнул Дир.

— Нет, брат, прошу тебя, сделаем так, как я говорю, — твердо сказал Аскольд, поднимаясь. — Благодарю вас, гости, за ваши дары. Прошу вас сегодня же на мой честный пир, и там вы получите наши подарки, а пока прощайте!..

Аскольд и Дир поднялись на сходни и, обсуждая между собой великолепие полученных даров, стали подниматься в гору.

— Ну что? — нетерпеливо спросил вынырнувший из трюма Фока.

— Взяли.

— Примерили, надели?..

— Нет!

— Проклятие!.. Если там Зоя…

— Она там… Они называли ее по имени.

— Все погибло! Ей известен этот секрет… — сокрушенно проговорил Фока.

— Поднимай паруса! — в паническом ужасе закричал Валлос, хватаясь за снасти.

И он, и Ульпиан, и все на их ладьях буквально потеряли голову: одни спускали весла на воду, другие развертывали паруса, третьи уже отталкивались шестами от берега. Все были как сумасшедшие…

— Стойте, стойте, что вы делаете? — закричал пришедший в себя Фока. — Ведь вы прежде времени губите самих себя… Что подумают о вашем бегстве?

— Все равно, не подставлять же свои шеи палачам!..

— Может быть, все еще уладится… Может быть, там другая Зоя, не та, которую знаю я… Может быть, эти варвары уже надели мои запястья…

— Все может быть, а вернее всего — смерть.

— Так или иначе, все равно смерть, на то мы и шли…

— Спасение возможно еще, мы на свободе!

— Поздно! Взгляните! — воскликнул Ульпиан и указал рукой на берег.

Оттуда уже спускались к воде княжеские дружинники. Тут были славяне и норманны; видно было, что они очень оживлены. Они не переставая говорили друг с другом. Оружие их бряцало, шишаки сверкали на солнечных лучах, а сами они шли, все ускоряя и ускоряя свой шаг.

— Поздно! — упавшим голосом проговорил Валлос. — Они за нами.

— Тогда покажем этим варварам, как умирают византийцы! — воскликнул Фока.

Один из дружинников, подойдя к ладьям, вдруг заговорил совсем не так, как ожидали купцы.

— Дорогие гости! — кричал он, — князья наши так довольны подарками, что просят вас сейчас же идти в палаты их на пир.

Восхищенные подарками Аскольд и Дир, довольные, пришли в свои палаты.

— Если простые купцы могли привезти нам такие дары, то как же велики богатства самой Византии?.. — восклицал пылкий Дир.

— И все они давно бы могли быть нашими? — добавил Руар.

— Несомненно нашими, — поддержал его Ингелот, — но теперь уже наши князья не будут по крайней мере противиться походу. Они сами видят, что добыча будет большая.

Аскольд ничего не отвечал.

Он был занят одной мыслью.

— Пройдем к Зое, Дир, — сказал он своему брату, едва только они переступили порог палат. — Мы покажем ей все эти великолепные вещи, и она будет рада им, потому что эти дары напомнят ей Византию.

Дир улыбнулся.

— Пойдем покажем ей, — согласился он.

Аскольд, Дир и Всеслав, неся полученные подарки, вошли в покои Зои. Молодая женщина поспешила к ним навстречу с приветливой, ласковой улыбкой, при виде которой так и затрепетало пылкой радостью сердце влюбленного Аскольда:

— Прошу тебя, Зоя, взгляни на приношения гостей наших и сама выбери из них, что тебе понравится.

Он подвел Зою к столу, на котором были разложены подарки. Запястий между ними не было.

Зоя в восхищении смотрела на них. Еще бы! Ведь все эти драгоценности напомнили ей годы, проведенные ею на берегу Босфора, напомнили ту роскошь, к которой она так привыкла. Она вспомнила свой дворец, с его великолепным убранством, вспомнила друзей, и слезы заволокли ей глаза.

— Пошли, Аскольд, за этими купцами, я хочу их видеть, хочу говорить с ними… прошу тебя, пусть их просят великой честью.

Аскольд дал знак Всеславу, и тот поспешно вышел из покоя.

— Что же ты облюбовала, несравненная? — склонился к Зое Аскольд.

— Здесь все хорошо… все… Но выбери ты сам. Что понравится тебе, то будет по сердцу и мне…

— О, ты хочешь так! — воскликнул Аскольд, — тогда прошу тебя закрой глаза и дай мне твою руку.

Дир понял желание своего названого брата.

— А другую мне! — воскликнул он.

Аскольд взглядом поблагодарил его.

— Закрой же, Зоя, глаза! — еще раз сказал он.

Молодая женщина покорно повиновалась. Глаза ее были закрыты руки протянуты братьям.

Почти в одно и то же время, как и Дир, он украсил запястьем руку молодой женщины и закрыл замок.

Зоя вскрикнула при этом, открыла глаза.

— Аскольд, что это? Что ты сделал со мной? Отчего мне больно? — тревожно сказала она.

Взгляд ее упал на украшенные запястьями руки.

Крик ужаса вырвался у нее, она вся побледнела и, не помня себя от страха, стала срывать с рук драгоценности.

— Зоя, Зоя, что с тобой? — воскликнул перепуганный Аскольд.

— Это запястья византийских купцов… — задыхаясь от ужаса, сказала Зоя, — руки, отруби мне скорее руки выше локтя… иначе я умру… бери же меч… Дир, отруби мне руки! Скорей… скорей…

— Что, что с тобой, Зоя? — с испугом восклицали оба витязя.

— Запястья эти отравлены!.. Недаром я видела врача Фоку… Они предназначались для вас… Отрубите мне руки! Яд вошел уже в мою кровь… Я знаю эти запястья! Почему вы не показали мне их, я бы предостерегла вас!.. Один укол смертелен, я получила два укола… Это дары Византии… они предназначались вам…

— Люди! Эй, люди! — не помня себя, заревел Аскольд, бросаясь к дверям, — скорее сюда, скорее на помощь!..

На его зов вбежал Всеслав.

— Что с вами, князья? — воскликнул он, не заметив упавшей на пол Зои.

— Она… она умирает! — крикнул Аскольд.

— Проклятые византийцы отравили ее… — сказал Дир.

— Аскольд, — раздался слабый, чуть слышный голос Зои, — я умираю… Отрава предназначалась не мне, а вам… Византия хотела лишить россов их вождей…

Всеслав замер в ужасе.

Аскольд, увидавший в соседнем покое купцов, кинулся к ним. Норманн схватил Валлоса своими железными руками и потащил к Зое.

— Что ты наделал? — ревел он.

— Я не виноват, я ничего не знаю! — кричал купец, — там врач Фока… может быть, он спасет ее…

Луч надежды на минуту блеснул в глазах витязя…

Аскольд кивнул головой, и Всеслав тотчас же кинулся за Фокой.

Зою между тем подняли и положили на ложе.

Она была мертвенно-бледна, но время от времени на ее щеках проступали ярко-багровые пятна.

— Зоя, слышишь ли ты меня? — склонился над ней Аскольд, — сейчас придет сюда тот, который отравил тебя… Я заставлю его спасти тебя. Ты будешь жить…

— Нет, не утешай себя напрасной надеждой, смерть уже близка… — прошептала молодая женщина.

— Вот он, — раздался голос Всеслава.

Аскольд поднялся от ложа умирающей, Зоя приподнялась на локтях.

Перед ними стоял Фока, холодный, бесстрастный, готовый ко всему.

Зоя узнала его с первого же взгляда.

— Фока, ведь это ты? — спросила она.

— Я, госпожа! — бесстрастно ответил он.

— Ты узнал меня?

— Да! Ты матрона Зоя…

— Можно меня спасти?

Фока пожал плечами.

— Если Бог захочет совершить чудо, для Него все возможно!..

— А ты?

— Я — нет… ты сама знаешь…

— Да, знаю! Скажи, ведь не мне, а им, киевским князьям, предназначались эти запястья?..

— Да… я действовал по приказу Вардаса. Ты сама знаешь, что я не мог ослушаться…

— Еще не скоро я умру?

— Ангел смерти уже около тебя…

Аскольд заревел, как раненый зверь.

— Горе вам! Горе тебе, Византия!.. — кричал он, — и я, я, любивший ее более всего на свете, убил ее сам…

— Подойди ко мне, — раздался голос Зои, — наклонись, я счастлива, что умираю за тебя… Если бы не я, ты погиб бы… так суждено… Я умираю… Отомсти за мою смерть!.. Отомсти не им… они не виноваты… — хрипела Зоя, — отомсти Византии за все ее коварство… Поклянись!

— Клянусь! — крикнул Аскольд. — Я камня на камне не оставлю в этом проклятом гнезде!..

— Благодарю… милый, любимый… Прощай!..

Началась агония. Зоя мучилась недолго… Яд врача Фоки действовал быстро…

Аскольд был страшен. Даже привычные ко всему варяги попятились перед ним…

Яростным, распаленным взглядом посмотрел он на бесстрастно стоявшего перед ним Фоку.

— Разорвать его между деревьями немедленно! — крикнул он.

Ни один мускул не дрогнул на лице византийского врача.

Из соседнего покоя раздались крики купцов, понимавших, что теперь для них все кончено.

— А с теми что прикажешь делать, княже? — дрожащим от бешенства голосом спросил Всеслав.

— Разметать конями по полю!.. Ее похоронить.

— Она была христианка, княже! — раздался спокойный голос Фоки.

— И вы, христиане, убили ее? — крикнул ему Дир.

— Так было суждено… Молю вас, похороните ее по христианскому обряду.

— Берите же его! — закричал вне себя от бешенства Аскольд, — и сейчас же…

Фоку утащили из покоев.

Озлобление против него было страшное. Предательство казалось славянам таким преступлением, за которое не может быть пощады.

Весть о случившемся в княжьих палатах уже успела обойти весь Киев. Толпа народа бежала отовсюду к молодому леску, где уже собрались дружины князей. Фока, по-прежнему спокойный и бесстрастный, приведен был туда же. Он столько раз видел смерть, сам, по приказанию других, совершал преступления, что всегда готов был к своему смертному часу. Но он не знал, что его ждет. Он плохо понимал славянское наречие, и смысл слов Аскольда был ему непонятен. Он даже не понимал, что готовится для него. С любопытством смотрел он, как пригнуты были к земле два стоявших близко друг от друга молодых деревца. Потом его повалили на землю… Фока чувствовал, что его ноги привязывают к нагнутым вершинам деревьев. Державшие верхушки деревьев разом отпустили их… Деревья быстро распрямились. Послышался ужасный крик… Все произошло в одно мгновение. Когда все взглянули вверх, то окровавленная масса, разорванная на две части, качалась между вершинами деревьев…

Издали слышались вопли разметываемых по полю купцов…

II

Прах несчастной Зои был предан земле по христианскому обычаю. На этом настоял Аскольд.

Зоя еще при жизни взяла с него клятву, что если только она умрет в Киеве, то он похоронит ее по обрядам, предписываемым христианством.

Лишь только могильный холм возвысился над ее прахом, звуки рогов возвестили, что князья желают говорить с дружиною и народом.

— Народ киевский и дружина моя храбрая! — сказал Аскольд, когда все собрались к крыльцу его терема. — Уходим мы в путь далекий и опасный. Знаю и теперь уже я, не вернутся назад многие. Но пусть не плачут о них матери и жены. Смерть храбреца — счастье. Пусть утешатся и дети. Они не будут сиротами, если приведет мне судьба возвратиться в Киев, — всех их приму я к себе; если я не вернусь, то сделает это брат мой Дир, а если не вернемся оба, то должен принять к себе сирот тот, кто заменит нас.

— Зачем говоришь так, батюшка князь? — раздались восклицания. — Как это можно, чтобы ты не вернулся!

— Зачем сердце наше понапрасну смущаешь такими речами?

— Не ходи тогда уж лучше, оставайся с нами в Киеве!

— Нет, все готово для похода, и мы пойдем. Византия, никакая сила не спасет тебя от этой грозы! Только ты, киевский народ, поклянись, что останешься нам верным…

— Клянемся! Во веки веков! Пока Клев стоит, будем тебе верными! — кричал народ.

— Как мы забыть тебя можем, благодетеля нашего? Ведь ты от хозар нас избавил.

— Только оставь нам за себя кого-нибудь.

— Для этого я и созвал вас. За меня, пока мы будем в походе, здесь пусть останется Всеслав. Он будет править вами нашим именем, он будет творить над вами суд и милость.

— Князь! Я не останусь здесь, я иду с тобой! — раздался голос Всеслава.

— Молчи! — вдруг засверкав глазами, прикрикнул на своего любимца Аскольд. — Я князь, я приказываю, и ты ослушиваться моей воли не посмеешь!

Впервые видел таким своего князя Всеслав. Он невольно смутился и только смог пробормотать в свое оправдание:

— У меня сын там!

— Я приведу его к тебе… Изока я знаю. Если ему суждено остаться в живых, он будет возвращен тебе, — смягчился Аскольд, — ты же нужен киевскому народу. Кто сумеет лучше тебя управиться с ним и дать ему правду? Ты знаешь народ, знаешь и мои мысли, твое место здесь.

— Я повинуюсь твоей воле, князь, пусть будет как ты пожелаешь, — опустив голову, отвечал Всеслав.

— Благодарю, я этого ожидал от тебя… А теперь, народ киевский, иди к моему столу и пируй в последний раз… Знает разве кто из вас, будет ли он пировать еще раз за моим столом?

Начался в палатах шумный пир, но первое место на нем занимал князь Дир. Аскольда среди пирующих не было. Не до шумного пира ему было, не то лежало у него на сердце. Казалось ему, что Зоя стоит перед ним, протягивает к нему руки и слышится ее молящий голос:

— Отомсти за меня!

Рано утром на другой день, когда головы многих были еще тяжелы после веселого пира, рога князей созвали воинов на берега Днепра к стругам и ладьям.

Аскольд торопился идти в поход. Он надеялся в пылу сечи унять свою гнетущую тоску, забыть Зою…

Все в стругах было приготовлено к отплытию. Снесены были припасы, каждый из отправлявшихся знал, к какому стругу он принадлежит, знал своего начальника и готов был пойти за ним в огонь и в воду. У всех чувствовался избыток сил, и всем предстоявшие битвы казались веселее пиров.

Собралось же всех до десяти тысяч человек.

Никогда еще такой большой рати не поднималось с берегов Днепра.

На первом струге во главе войска шли с отборной дружиной князья.

После жертвы Перуну Аскольд спустился по крутому берегу к своему стругу. Дир был с ним. Следом за князьями шли Руар, Ингелот, Стемид, Ингвар, Родрик — знаменитые скандинавские, воины и, наконец, скальд Зигфрид.

Все были воодушевлены, глаза у всех светились нескрываемой радостью.

Перед тем как вступить на струг, Аскольд крепко обнял Всеслава.

— Береги Киев! — сказал он.

— Хорошо, а ты, княже, не забудь о моем Изоке.

— Клянусь тебе, если он жив, я привезу его в твой объятия.

Но вот на княжеском струге затрубили в рога, взвился парус, и струг медленно отошел от берега и вышел на середину Днепра.

Следом за ним другой, третий, четвертый…

Стругов было так много, что княжеский давно уже скрылся из глаз, а средний только что отчалил от берега. Почти что на закате отошел от Киева последний струг, и оживление на Днепре сменилось мертвой тишиной.

Аскольд, угрюмый и мрачный, сидел на корме своего струга. Он был совершенно безучастен ко всему происходившему вокруг. Как сквозь сон он слышал, как запел скальд Зигфрид:

В поход пошли сыны Одина,
Чертоги светлые их ждут,
Средь сечи павшего, как сына,
Встречает божеский приют.
Смелей, смелей! Отваги полный,
Ведет нас в сечу славный вождь;
Не страшны нам морские волны,
Мы на врага падем, как дождь!
Щиты отбросим мы далеко,
Возьмем секиры, и вперед!..
Там в небесах, хотя высоко,
Валгалла светлая нас ждет.
Не вспомним мы на миг единый
О жалкой жизни на земле,
Умрем мы все, сыны Одина,
С печатью счастья на челе!

Крики восторга с ближайших стругов были ответом на эту песню. Всем было весело, всем было легко и отрадно на душе, только один Аскольд был угрюм и мрачен.

Пороги прошли волоком: Аскольд хотел сохранить людей и свои суда и счел, что лучше потерять больше времени на волок, чем рисковать хотя бы одним стругом…

Вот и устье Днепра.

За ним раскинулась необозримая гладь морская.

Но скоро и она оживилась… Все Черное море у правого берега так и белело парусами легких суденышек.

Гроза надвигалась на Византию…

III

Весть о неудаче, постигшей Фоку и купцов, уже была принесена в Византию…

И вот по всей Византии разнесся слух, что варяги уже в Черном море, уже близко от Константинополя.

Ужас напал и на царедворцев, и на чернь.

Вардас, Македонянин Василий и патриарх Фотий проводили время в постоянных совещаниях: они одни думали за всех и старались защитить Константинополь. Но, увы, возможности для этого почти не было. В Константинополе не было войска, способного бороться с грозным врагом — все оно было на границе Персии.

— Грозные времена наступают, — говорил Вардас, — лучше умереть теперь, чтобы только не видать, как варвары станут неистовствовать в граде царя Константина.

— Ты малодушен, Вардас, — попробовал возразить Василий, — может быть, мы еще успеем получить нужную помощь.

— Откуда? Не с неба ли ее ждать? — ядовито отозвался Вардас.

— Отчего же и не с неба? — удивленно спросил присутствовавший при этом разговоре Фотий.

— Дождешься! — сказал Вардас.

— И ты, христианин, говоришь так! — в ужасе воскликнул патриарх.

Вардас спохватился.

— Прости мне, я не это хотел сказать, Фотий, — совсем другим тоном заговорил он, — я хотел сказать, что в Константинополе мало, по всей вероятности, угодных небесам.

— Тогда со смирением следует преклониться пред этой карой… — сказал патриарх сурово. — Нет! — воскликнул он, простирая руки к небу, — нет, слушайте меня. Не погибнем мы. Пусть никакие силы земные не могут спасти нас от варваров, за нас силы небесные, над нами покров Пресвятой Богородицы!..

Это пророчество было произнесено так искренно, что невольно подействовало на всех успокоительно.

— Верь мне, верьте мне все, — продолжал Фотий заметивший, какое впечатление произвели на слушателей его слова, — что минует эта гроза, не тронув града Константина… Ни один волос не упадет с головы последнего из его жителей, и только к вящей славе небес послужит это нападение варваров!..

В это время в комнату Вардаса вошло еще несколько приближенных, и они все слышали, что сказал патриарх.

Фотий видел это.

— Пойдите, все слышавшие, и возвестите слова мои народу, а я сейчас уйду в свою келью и буду молиться Всеблагому за царственный город, за его обитателей и за в ей) Византию. Может быть, голос смиренного раба Господня достигнет горнего Престола.

Благословив всех присутствующих, Фотий поспешил уйти.

В тот же день об его словах, казавшихся смятенному народу пророческими, заговорил весь Константинополь. На форуме только и речи было, что о пророчестве патриарха. Жителям Константинополя, потерявшим всякую надежду на помощь-земную, стало казаться, что в самом деле силы небесные защитят их от надвигающейся грозы.

Когда наступила ночь, из Константинополя ясно было видно мрачное зарево множества пожаров.

Это дружины Аскольда и Дира выжигали деревни, городки и монастыри на берегу Черного моря…

IV

Варяги действительно были очень близко.

Счастье в этом походе было на их стороне. Нигде и никто не оказал им сопротивления…

Панический ужас охватил всех прибрежных жителей. Грозные завоеватели не останавливались ни перед чем. Они все на своем пути предавали огню и мечу. Это был действительно набег скандинавских викингов.

Все монастыри и селения на прибрежных густо населенных, плодородных островах были выжжены. Какая-то непонятная жажда разрушения овладела подступавшими к Византии воинами. Их струги уже обременены были богатой добычей, но это была только ничтожная часть того, что погибло в огне. Но нападавшие не удовлетворялись ничем, шли на Константинополь, они жаждали превратить его в груды развалин…

На одном из прибрежных островов Черного моря жил в изгнании предшественник Фотия, патриарх Игнатий. Когда Вардас возвел на престол патриарший своего племянника, бывший патриарх был заточен в монастырь. При нападении варягов Игнатий чудом спас свою жизнь.

Казалось, сама природа покровительствовала надвигавшимся на Византию страшным врагам. Плавание по Черному морю было очень удачным для них. Несмотря на то, что была осень и приближался период бурь, флотилия россов не потеряла ни одного струга.

Ни войска, ни флота в Константинополе не было. Порфирогенет, оставив город, проводил время в пирах, забывая, что и его престолу грозит смертельная опасность вместе с его столицей…

— Что же будет? — закричали на форуме. — Неужели нас так и отдадут на жертву этим проклятым варягам?..

— Для них разве веками собирались здесь несметные богатства?

— Для того, что ли, у нас император, чтобы он пьянствовал со своими куртизанками, когда отечеству грозит опасность?..

Возмущение росло. Озлобление охватывало всех. Только имя одного Василия Македонянина вспоминалось без злобы. Он один был угодным толпе. Да и в самом деле, Василий в эти тяжелые дни был вместе с народом. Его видели и на форуме, где он своими убедительными речами подымал упавший дух константинопольцев, его видели в храмах молящимся за спасение города, видели с патриархом — словом, народ все более и более привыкал к мысли, что с таким человеком, как этот Македонянин, никакие грозы не были бы страшны городу царя Константина.

Больной Вардас чувствовал, что этот человек приобретает все большее и большее влияние, и был рад возвышению Василия.

Именем императора он отдал приказ о том, чтобы всюду повиновались Василию, как самому Порфирогенету, и это приказание принято было с большим удовольствием.

На одного только Василия возлагались всеобщие надежды…

И он всеми силами старался оправдать их.

По его приказанию вход в Босфор был закрыт цепями, и таким образом прегражден был непосредственный доступ к Константинополю с моря.

Эта цепь уже дважды спасала столицу Византии от подобной же угрозы. В 707 году к Константинополю подступали арабы, но их флотилия не могла проникнуть за цепь. Затем в 822 году к Константинополю подступал мятежник Фома, и цепь так же преградила доступ в Золотой Рог его судам.

Но тогда в Константинополе было войско, теперь же — одни беззащитные жители.

Оставалось и в самом деле возложить всю надежду на милость Божию…

При первом же известии о походе варяго-россов Василий Македонянин поспешил найти среди пленных Изока, сына Всеслава, о пребывании которого в Константинополе ему было известно.

Найдя юношу, Македонянин не бросил его в темницу, как следовало было бы ожидать, а приблизил его к себе.

Этим он думал привлечь Изока на свою сторону и в случае надобности воспользоваться им как заложником.

Изок полюбил Василия, но как только услышал о походе киевлян, решил бежать к своим.

Он уже готовился привести в исполнение свой план. Уйдя из Константинополя, он предполагал как-нибудь перебраться на другую сторону Босфора, а там, по его мнению, уже легко будет добраться до своих.

Пылкий юноша не думал даже, что ему пришлось бы идти по совсем незнакомой местности, и он был бы убит прежде, чем успел бы скрыться из Константинополя.

Но за Изока была сама судьба.

Во дворце было тайное заседание. Совещались Вардас, Фотий, Василий, великий логофет Византии и еще несколько высших сановников.

Вардас предложил средство, всегда оказывавшееся наиболее действительным в подобных случаях, а именно: откупиться от наступавшего врага…

— Лучше потерять часть, чем все! — говорил он.

Волей-неволей пришлось согласиться с этим и встретиться с варягами; выбрать послов возложено было на Василия Македонянина.

Василий всегда с честью выходил из всевозможных затруднений. На этот раз он не знал, что делать.

Кого послать?

Кто решился бы, рискуя своей жизнью, пойти к жаждущим крови варварам? За все это время Василий прекрасно ознакомился с жителями Константинополя и не видел никого, кто осмелился бы на такой подвиг.

Да и варяги не поверили бы послам, после того, что уже случилось в Киеве.

Вдруг Василия озарила неожиданная мысль. Он нашел, кого послать к приближавшимся варягам…

Он приказал немедленно призвать к себе Изока.

— Что прикажешь, господин? — спросил, явившись к нему, юноша.

— Изок, знаешь ты, что грозит Византии, отвечай мне прямо? — спросил Македонянин юношу, пристально глядя на него.

— Знаю!

— Это твои идут на нас войной…

— Да, я слышал, что киевские князья ведут на Византию свои дружины, и они разорят Византию.

— Ты отвечаешь с прямотой, достойной мужчины и славянина, — сказал Василий. — Но подумай сам, что они найдут здесь?

— Как что? Добыча будет богатая.

— И тебе не жаль будет этого славного города, не жаль будет беззащитных старцев, женщин и детей, которые погибнут под мечами твоих соплеменников?.. Не жаль тебе меня, так любящего тебя?

— Зачем ты это говоришь, господин?.. Сердце славян горит местью…

— За что? Разве византийцы пленили и продали тебя в позорное рабство? Вспомни, это сделали именно те норманны, с которыми идут твои земляки на нас войной…

— Ты прав, господин…

— Благодарю тебя… Так вот, если ты хочешь отплатить мне за добро, исполни мою просьбу!

— Я слушаю тебя.

— Отправься к твоим землякам, уговори их уйти от Константинополя, взяв выкуп.

Глаза юноши засверкали радостью.

— Исполню твое желание, господин.

— Еще раз благодарю тебя, но дай мне клятву, что ты вернешься…

— Клянусь! — пылко воскликнул Изок.

Ни кровопролитие, ни дым пожаров, ни опасности морского пути в утлых суденышках не могли заглушить смертельной тоски Аскольда.

Он кидался в схватки с врагами, не думая об опасности, искал битв и не находил ни на миг успокоения. Наконец князь стал думать, что только тогда придет желанный покой, когда он выполнит свою клятву и разорит Византию…

Этот желанный миг казался ему все более и более близким. Еще два перехода — и он будет у ворот этого проклятого гнезда…

Не дойдя всего один дневной переход до Константинополя, варяги остановились по приказу князя.

Берег, едва только струги были зачалены, осветился бесчисленными огнями костров. Повсюду слышался шум, смех, песни, крики. По всем направлениям были разосланы отряды, чтобы оберегать покой отдыхающей дружины.

Для князей был разбит отдельный шатер, но Дир предпочитал проводить время с дружиной, Аскольд же оставался в шатре со своими неотвязными думами и тоской.

«Близок, близок час мести за тебя, моя ненаглядная, — размышлял он. — Чувствуешь ли ты, что я исполняю свою клятву, чувствуешь ли, что это проклятое гнездо, принесшее тебе смерть, скоро-скоро будет разорено… Камня на камне не оставлю я в нем… Все они погибнут за тебя!»

Какой-то шум и крики, донесшиеся до слуха князя, прервали его думы. Он поднялся на ноги и положил руку на рукоятку меча, готовый обнажить его.

Вдруг входная пола шатра поднялась, и Аскольд увидел сияющее радостью лицо Дира.

— Друг, брат, поверишь ли, кого я веду к тебе? — сказал Дир. — Смотри, смотри, кто это? Вот был бы обрадован Всеслав, если бы он был с нами…

Аскольд вгляделся в приведенного Диром человека, и в первый раз со дня ужасной кончины Зои на лице его появилась улыбка.

— Изок! — воскликнул он.

— Я, князь! — кинулся к нему юноша. — Как я счастлив, что вижу тебя здоровым и невредимым… Я слышал, отца здесь нет?

— Да, он остался в Киеве… Но мы теперь вернемся к нему, как только закончим здесь свое дело…

Лицо Изока омрачилось при этих словах, но ни Аскольд, ни Дир не заметили этого.

Изок забрасывал их вопросами о Киеве, об отце, рассказывал сам. Он спросил и про Зою, которую знал в Константинополе. При этом лицо Аскольда исказилось, как от ужасной боли.

— Ее убили проклятые византийцы, и я пришел отомстить за нее! — грозно воскликнул он.

Изок с удивлением посмотрел на него.

— Я не понимаю тебя, княже! — робко промолвил он.

В ответ на это Дир поспешил рассказать ему все, что произошло на Днепре.

— Так! Это вполне походит на жителей этого проклятого гнезда! — воскликнул он, когда Дир закончил рассказывать, — ты прав, Аскольд! Отомсти за нее Византии, сотри этот город с лица земли. Знайте, что Византия беззащитна: там нет ни воинов, ни флота, она в твоей власти… А теперь прощайте, князья…

— Как прощайте? Ты уходишь?

— Да!

— Куда?

— Туда, к византийцам…

— Зачем? Я не пущу тебя! — воскликнул Аскольд.

Изок грустно улыбнулся.

— Я еще не сказал вам, зачем я пришел сюда и как смог я уйти из столицы Византии… Знайте же, что сами византийцы послали меня к вам предложить богатые дары, чтобы вы отступили от Них… Но я вижу теперь, что так поступить вам, князья, нельзя… Вы явились сюда не столько за добычей, сколько ради мести, а месть священна… Идите же на столицу Византии. Еще переход, и она будет ваша, а меня отпустите…

— Но объясни, зачем ты хочешь возвратиться? — воскликнули Аскольд и Дир.

— Я дал клятву славянина, что вернусь…

— Князь твой разрешает тебя от этой клятвы…

— Нет, не удерживайте меня… Если я останусь, не только мое имя, но и все славянство покроется позором, я сдержу данное мной слово.

— Но тебя замучают, убьют там…

— Стало быть, так суждено мне богами…

— Но подумай, несчастный, что скажет твой отец?..

— Он похвалит меня!.. Всеслав первый же отрекся бы от меня, если бы узнал, что я не сдержал своего слова. Молю вас, князья, не держите меня!.. Я должен спешить… Что будет со мной — то будет, вы же идите и отомстите за Зою и за меня… Прощайте…

Изок на другое же утро был в Константинополе. У него был пропуск от Василия Македонянина, и он беспрепятственно достиг дворца.

Плохие вести принес он с собой. Когда Василий узнал, что поводом к набегу была не жажда грабежа, а месть, он понял, что в этом случае нечего надеяться на пощаду…

Он хотел было заключить Изока в темницу, но и его поразил поступок этого юноши. Потом Василию пришло в голову, что Изок еще может пригодиться. Его знают славяне, и с его помощью, может быть, удастся спасти кого-либо из близких… Василий готов был ко всему и не ждал более спасения Константинополю. Он ласково отпустил Изока, а сам отправился к Вардасу, у которого находился патриарх Фотий.

Там уже знали о возвращении посланца.

— Ну что? — в один голос спросили Вардас и Фотий.

— Нам остается ждать только чуда, предсказанного тобой, великий патриарх! — отвечал Василий.

— Почему же?.. Разве они не хотят брать выкуп?

— Киевские князья пришли не за нашими богатствами…

— Что же им нужно?

— Тут дело идет о мести, и о мести за женщину… Вы помните ту, которая, по нашим известиям, стала жертвой несчастного Фоки? Это матрона Зоя; захваченная варварами, она стала подругой Аскольда. Отравленные запястья убили ее в то время, когда она готовилась стать женою этого киевского правителя, и теперь поход Аскольда является местью за ее гибель.

— Что же делать? — прошептал Вардас.

— Одно только чудо спасет нас!

— И это чудо произойдет! — воскликнул Фотий, — я уверен в этом. Силы небесные защитят нас!

— Молись за нас, великий патриарх!

— И вы молитесь! Помните, что только это одно и остается нам…

В небывалом смущении разошлись сановники, не придумав ничего для спасения своего родного города.

А варяжские дружины с первым лучом солнца начали свой последний переход к Константинополю. Все на стругах были спокойны, все были заранее уверены в удаче. К вечеру крики восторга огласили морские просторы: перед варягами в последних лучах солнца засверкали купола церквей и соборов Константинополя.

Пущенные вперед струги натолкнулись на заграждение у Золотого Рога. Аскольд отправился сам осмотреть цепи и убедился, что и в самом деле ни разбить эти цепи, ни перетащить через них даже легкие суда было совершенно невозможно.

Осматривая заграждение, Аскольд вышел на берег. Когда он возвращался к своему стругу, к нему бросился какой-то старик.

Князь схватился за меч, но, увидев, что все вооружение этого старика состоит из небольшого деревянного креста, успокоился.

«Это какой-нибудь христианский жрец, — подумал он, — верно, хочет просить меня о пощаде своего храма!»

Но тот и не думал ничего просить. Напротив, он сам грозил вождю варягов.

— Почто пришел, безумный? — услышал Аскольд его голос, заставивший вздрогнуть его закаленное сердце. — Почто пришел? Разорять храмы Бога, Который тебя создал, избивать ни в чем не повинных женщин, детей? Или ты думаешь, что Бог попустит это?..

— Никто не помешает мне, старик, — гордо ответил Аскольд. — Если бы не только ваш Бог, но даже сам Один и Тор явились предо мной и встали на защиту этого города, я бы и с ними начал борьбу.

— Замолчи! Ты ли, слабый, ничтожный человек, дерзаешь вступать в борьбу с Божеством? Знай же! Это говорю тебе я, служитель Бога живого: волоса не упадет с головы ребенка, живущего в городе святого царя Константина. Святая Дева защитница всех, ты же будешь посрамлен, и только жалкие остатки твоего войска вернутся на родину!

Аскольд был суеверен, а старик говорил с таким убеждением, что его речь неотразимо подействовала на суеверного норманна.

— Кто может остановить меня? — пробормотал он.

— Силы небесные, им же нет числа!.. Гляди, гляди! вон, на небе — видишь? Святая Дева простирает над городом покров свой!

Какая-то невольная сила повлекла взор Аскольда вверх. К ужасу своему и удивлению, он действительно увидел среди облаков человеческую фигуру с распростертыми вперед руками. Он ясно видел, что женщина в руках держит какую-то одежду, которой, как казалось витязю, она покрывала осажденный город…

V

— Чуда, чуда! — громко говорил сам себе патриарх Фотий, оставшийся один в своих покоях, — да разве можно ждать чуда для города, где на бесчисленное множество нечестивцев не наберется и десятка праведников?.. Чуда для столицы государства, разлагающегося, зараженного всякими пороками?.. Эти люди явились мстителями за все преступления, совершенные Византией… Судьба! Да, эти варяги — мстители…

Патриарху вспомнились слова: «Мне отмщение, и Аз воздам».

— Чудо, чудо! — хрипло повторил он. — Да, На него надежда! Буду молиться о чуде!

Он опустился на колени перед божницей. Фотий с тоской поднял глаза на изображения святых, прямо на него со старинной иконы глянул кроткий лик Богоматери… Патриарх помнил, что это изображение взято из Влахернского храма Пресвятой Богородицы.

Какая-то мысль промелькнула в его голове, но тут в двери его покоя громко постучали.

— Кто смеет беспокоить меня, когда я нахожусь на молитве? — гневно спросил он, — или уже варяги завладели Константинополем, и византийский патриарх — ничто для своей паствы?..

— Прости, великий, — с испугом воскликнул его келейный послушник. — Там пришел человек, который хочет видеть тебя во что бы то ни стало… Он был очень настойчив, грозил нам гневом небес, и мы осмелились побеспокоить тебя…

— Кто это?..

— Он называет себя Андреем… Это, кажется, юродивый.

— Их у нас в городе Константина так много было всегда…

— Беалос!..

— Беалос?

Фотий задумался. Это имя показалось ему знакомым. «Этот юродивый поможет мне ободрить народ», — подумал он и приказал позвать Андрея.

— Пустить его! — приказал он.

Вошел седой, сгорбленный старик с вдохновенными, сиявшими юношеским блеском, глазами; одежда его была вся изорвана, из-под нее виднелись железные вериги, опоясывавшие стан и грудь этого человека. Он был бос, Фотий заметил, что Андрей оставляет за собой кровавый след.

Он не подошел к патриарху под благословение, даже не приветствовал его, а, войдя, хриплым голосом закричал:

— Фотий, Фотий! Чудо, чудо!

Патриарх в изумлении смотрел на него. Он припомнил этого Андрея. Старика действительно называли Беалосом, и он пользовался огромной известностью в Константинополе.

«Такой-то мне и нужен, — подумал Фотий. — Он сумеет воодушевить несчастных, и если им суждено умереть, то они будут умирать жертвами гнева Господня».

— О каком чуде говоришь ты, Андрей? — ласково спросил он.

Но Беалос, прежде чем патриарх успел закончить, уже кричал:

— Пресвятая Пречистая Дева… там, на небе, я Ее видел, видел Ее и вождь варваров… На небе, Фотий!.. Она была видна над Влахернским храмом! Она покрывала своей ризой храм… Чудо! Чудо! Божие видение — божественное чудо!.. Спасение! Варяг Ее видел… я видел… Фотий! Молись!..

«Что он говорит? — спрашивал сам себя патриарх. — Его трудно понять…»

— Иди, Фотий! Иди во Влахерн! — кричал Андрей. — Там риза Святой Девы!

Андрей весь дрожал. На губах его показалась пена, лицо было мертвенно-бледно, грудь высоко вздымалась.

— Когда ты видел Пречистую, Андрей? — ласково спросил юродивого патриарх.

Беалос на мгновение стих, потом снова начал неистовствовать:

— Во Влахерн, Фотий, во Влахерн спеши! Чудо! Милость! Чудо!

— Где же ты видел Пречистую? — повторил патриарх свой вопрос.

— В небе, в небе! Она плыла в облаках и на миг остановилась над Влахерном… Иди, Фотий, во Влахерн! Там спасение… Вождь варваров Ее тоже видел. Он смутился… Во Влахерн, во Влахерн, Фотий!..

Неясный шум, вдруг раздавшийся у входа, прервал юродивого.

Вбежал, расталкивая собравшуюся толпу, один из патриарших телохранителей.

— Патриарх!.. — закричал он, упав на пол почти без чувств, — варяги…

Патриарх побледнел и едва нашел в себе силы спросить:

— Где?

— Там, в заливе…

— Как они могли попасть туда… Залив загражден цепями, доступ в него невозможен…

— Они перетаскивают свои лодки по суше, к вечеру они будут здесь…

Крик ужаса вырвался у всех.

В эту минуту в патриаршие палаты донесся протяжный звон набата. Это подавали тревожный сигнал с церквей, где были колокола.

Все молчали в патриарших покоях, только один Андрей все повторял:

— Чудо! Чудо! — хрипел он, потрясая своею высохшею рукой.

Фотий подошел к окну и растворил его.

Едва брезжил рассвет. Слабый блеск зари уже заметен был на горизонте. Утро обещало быть прекрасным. Последнее утро Византии!

Вдруг Фотий задрожал, лицо его озарилось радостью: он что-то увидел на горизонте. Он обернулся к собравшейся уже бежать из палат толпе.

— Слушайте вы все, — заговорил он, — нет опасности для града Константина!.. Свершится дивное чудо! Святая Дева спасет его от варваров и посрамит их ради славы Своего Предвечного Сына.

— Аминь! — воскликнул в экстазе Андрей.

— Идите все и возвестите народу, что сказал вам патриарх ваш и этот человек Божий… Византия спасена!..

Мало кто спал в эту ночь в Константинополе.

С быстротой молнии весть обо всем, случившемся в палатах патриарха, распространилась по форуму.

Всюду слышен был хриплый голос Андрея:

— Чудо, чудо! Спасение городу Константина! Во Влахерн, во Влахерн!

Патриарх со всем своим клиром, правители со всеми придворными и народом отправились во Влахерн, где хранилась святая риза Небесной Владычицы.

Разом вселилась в народ уверенность в том, что против земного врага на защиту Византии стали сами силы небесные…

Звон колоколов — уже не набат, а торжественный византийский звон — призывал всех верующих в храмы, откуда они могли присоединиться к торжественному шествию во Влахерн.

Еще в далекие времена во Влахерне, на берегу залива, построен был монастырь. При Льве Великом здесь сооружена была церковь во имя Пресвятой Богородицы, куда и положена была риза Пречистой Девы.

По преданию, эта местность названа была по имени Влахерна, княжившего недалеко от Византии еще до Константина Великого. В царствование Льва Македонянина два брата, Гильвий и Кандид, похитили в доме одной старой галилейской еврейки ризу Богоматери и положили ее с особой торжественностью в специально выстроенной для этого императором церкви.

Теперь в эту церковь и направлялся крестный ход во главе с патриархом.

Торжественное шествие вышло из храма святой Софии.

Впереди, в полном патриаршем облачении, шел Фотий с крестом в руках. За ним следовали придворные с эпархом во главе.

Фотий, высоко подняв голову, не спускал глаз с далеких небес.

Всем казалось, что патриарх что-то видит на небе.

Фотий был наблюдателен. Когда, рассеянно слушая юродивого, он подошел к окну, ему показалось, что на безоблачном горизонте видно какое-то чуть заметное пятнышко. Это сказало ему все… Ведь была осень… Над беспокойным Черным морем наступало время бурь… Всякий опытный мореход, увидев это пятнышко на горизонте, поспешил бы укрыться в удобную гавань… Буря, ужасная буря, которая бывает в это время года в этих местах, должна была разразиться с мгновения на мгновение…

Крестный ход с громкими песнопениями шел к Влахерну…

VI

У загражденного цепями входа в бухту Золотого Рога шла оживленная работа.

Аскольд и Дир вспомнили походы викингов на Лютецию[8], когда норманнские воины, поставив на колеса свои драхи и распустив паруса, шли по суше, как по морю.

На колеса, по расчетам князей, струги не стоило ставить, и они решили перетащить их вокруг заграждений волоком.

Но Аскольд, несмотря на то, что торопил приготовления и сам распоряжался волоком судов, чувствовал себя смущенным.

Вчерашнее видение не выходило у него из головы.

Этот старик, вдруг появившийся перед ним и заговоривший с ним, его уверенность в чудесной помощи осажденному варягами городу, наконец, самое видение смущали и лишали обычного присутствия духа киевского князя.

Он рассказал про него Диру, но тот в ответ только пожал плечами.

— Ты слишком тоскуешь по своей Зое, — сказал он ему. — Тебе просто померещилось, вот и все!

— Но уверяю тебя, что я видел это своими глазами…

— Тебе померещилось. Что может спасти Византию! Ничто! Никакая сила! Прежде чем наступит закат, она будет в наших руках…

— Но что означает этот заунывный звон? — спросил Аскольд.

— Это христиане, — засмеялся Руар, — по своему обычаю готовятся к смерти, молясь своему Богу.

— Чувствуют, что никто не спасет их!..

— А их Бог?

— Бог христиан не спасал от нас ни франков, ни саксов, ни пиктов… Он отвернулся от них…

— Все-таки Он велик и могуществен…

— Пусть Он докажет нам это!

— Как?

— А вот пусть спасет Византию! — надменно сказал Руар.

В это время с моря задул шквалистый ветер. Все взглянули на небо. Оно совершенно изменило свой цвет. Прежней синевы как не бывало. Горизонт грозно потемнел. Мрачная, грозная туча, со свинцовым отливом, надвигалась на Византию.

— Пожалуй, будет буря, — спокойно проговорил Руар, — хорошо, что она застает нас здесь, а не в море…

— Да, — согласился с ним Дир, — жаль, что мы не переволокли всех наших стругов, здесь бы им было совсем спокойно…

— Все равно: буря теперь нам не страшна, — сказал Руар.

— Ты думаешь?

— Уверен! Разве мы не в гавани… Посмотри, как усердно работают наши…

Варяги, не обращая внимания на надвигавшуюся бурю, продолжали свое дело… Струг за стругом вытаскивали они на берег и тащили по укатанной дороге к спуску по другую сторону заграждений… Число судов в заливе все увеличивалось..

Варяги так были уверены в своей удаче, что не обращали внимания на то, что делается в осажденном городе.

А между тем во Влахерне весь Константинополь от млада до велика молился пред вратами Богородичной церкви.

Патриарх на глазах всего собравшегося народа, с подобающими песнопениями, вынул из сокровищницы святую ризу. Возложив на голову, патриарх вышел из храма при громком пении хвалебного гимна.

Весь народ, как один человек, пал на колени, лишь только из дверей храма показалось патриаршее шествие.

— Владычица Пресвятая, заступи, спаси и помилуй нас! — взывал народ, с надеждой и умилением обращая взор свой к ветхой одежде, лежавшей на главе патриарха.

А тот твердыми шагами шёл к берегу Золотого Рога. Лицо его, обыкновенно бесстрастное, теперь сияло вдохновенным восторгом. Фотий уверенно шел к воде.

Вот он и все духовенство уже на берегу.

Народ замер в томительном ожидании. Слышны были только отдаленный свист ветра да клокотание воли…

Патриарх снял со своей головы драгоценную одежду, осенил себя крестным знамением и поцеловал край ее.

— Владычица небесная! — громко, во весь голос, произнес он, так что его далеко было слышно среди наступившей тишины. — Владычица небесная! Ты — наше убежище, Ты — наша сила, на Тебя уповаем мы!.. Пречистая, покровом своим огради, спаси и помилуй нас!

— Помилуй нас! — как эхо, повторил за патриархом весь народ.

Раздалось торжественное пение хвалебного гимна Богородице.

Настало мгновение, когда всё на берегу замерли…

Все видели, как Фотий опустил драгоценную одежду на волны Пропондиты.

И как раз в это время совсем близко на волнах залива забелели косые паруса варяжских стругов…

Неужели город святого Константина погибнет?..

Патриарх еще раз опустил святую одежду, и вдруг все в ужасе заметили, как померк дневной свет. Грозная туча покрыла все. Небо потемнело. Среди дня наступила ночь.

Вдруг все стихло. Это была зловещая тишина, длившаяся не дольше мгновения. Налетел с ужасающей силой шквал, другой, третий, залив заревел, засверкала молния… Началась буря, какой не помнили даже старожилы… Легкие варяжские струги, как щепки, подхватывал ветер, кружил в воздухе, бросал на волны, выбрасывал их затем на прибрежные скалы. Среди воя бури, рева ветра слышен был треск разбивавшегося о камни дерева, крики погибающих и торжественное пение ликовавшего народа: — Тебе, Военоначальнице славной, — победная песнь: Ты избавляешь нас от ужасного врага…

Часть пятая Затихшая гроза

I

Страшная, небывалая по силе буря грохотала, круша и разметывая все, что попадалось на ее пути.

Среди внезапно наступившей тьмы сверкали зигзагами, как огненные змеи, бесчисленные молнии. Раскаты грома оглушали людей.

Было нечто ужасное, несокрушимое в этом, подавлявшем своим величием, страшном явлении природы. Весь Константинополь видел в нем чудо Пресвятой Девы и, хотя буря ревела и бесновалась, все застыли на берегу. Никто не уходил, несмотря на то, что опасность грозила, как константинопольцам, так и несчастным варягам.

Об опасности никто не думал, только восторг наполнял сердца…

То, что творилось в проливе, трудно описать. Когда началась буря, большинство людей было на судах. Славяне, которых среди варягов было большинство, мало были знакомы с морем. Для них эта маленькая тучка на горизонте ничего не значила. Норманны тоже не обратили на нее никакого внимания. Они были так беспечны, что не позаботились даже укрыть свои легкие струги у берега, и налетевший шторм застал их совершенно врасплох. Буря разразилась совершенно неожиданно для варягов. Они слышали рев, видели громадные надвигавшиеся на них валы, чувствовали, что какая-то страшная, неведомая, непреодолимая сила поднимает струги, кидает на прибрежные камни…

Крики отчаяния, проклятия, стоны смешивались с ревом бури.

Константинополь торжествовал.

Всё чувствовали, что опасность теперь миновала…

Патриарх с драгоценной одеждой Пресвятой Девы, духовенство и двор поспешили удалиться во Влахернский храм в самом начале бури.

Во Влахернском храме пережидал бурю Фотий. Эпарх и Василий Македонянин были с ним.

— Святейший! — с восторгом воскликнул Македонянин, обращаясь к Фотию, — это чудо!

— Ты сам это видишь, Василий! — отвечал, кротко улыбаясь, патриарх.

Богослужение длилось до тех пор, пока не начала утихать буря. Снова прояснился небосвод, засияло солнце, залив успокаивался…

— Василий! — сказал Фотий Македонянину, когда рев бури стих, — наша радость безмерна, мы спасены, но не забудем и о друзьях наших, переживающих ужасные мгновения…

— О ком ты говоришь, святейший? — спросил Василий.

— Вспомни Вардаса, он ничего еще не знает о чудесном событии…

— Прости, великий! В волнении я действительно позабыл о нем…

— Так поспеши же к нему и принеси ему это радостное известие…

Вардас действительно ничего не знал о происходившем в эти часы. Он жалобно звал своих людей, врача — никто не откликался на зов больного. Старик прислушивался к реву бури, к грохоту рушившихся построек и приписывал весь этот шум неистовству ворвавшихся в город варягов, ожидая с минуты на минуту их появления.

Мучительные страшные мгновения переживал этот человек. Вардас удивлялся только тому, что окна его палаты не озарены пламенем. Он знал, что варвары при нападении поджигают занятые ими города.

Вдруг раздался шум поспешных шагов.

«Варяги… конец!..» — подумал он и закрыл глаза.

Но вместо страшных варваров в покой старого правителя вбежал Василий, только что вернувшийся из Влахернского храма.

Македонянин был бледен и взволнован.

— Вардас, Вардас! — громко кричал он, — слышишь ли ты меня? Чудо! Чудо!

Услышав знакомый голос, старик открыл глаза.

— Это ты, Василий! — произнес он, — мне казалось, что я уже умер. О каком чуде ты сообщаешь мне?

— Пресвятая Дева спасла Константинополь: страшной бурей, рев которой ты слышишь, суда варваров разбиты, опасности более нет.

— Слава Владычице! — прошептал Вардас. — Но расскажи мне, Василий, все подробно. Я ведь ничего не знаю…

Македонянин рассказал все, что ему было известно.

II

Аскольд и Дир только чудом спаслись от гибели во время постигшего их войско несчастья.

Они находились на суше в то время, когда началась буря. Это их и спасло. Аскольд внезапным порывом ветра был так брошен о землю, что лишился чувств. Заметив это, Дир кинулся ему на помощь, но новый шквал сбил и его. В это время несколько дружинников, забывая об опасности, кинулись на помощь к своим князьям и оттащили их с открытого берега в более защищенное место.

Когда буря стала стихать, едва пришедшие в себя варяги с удивлением увидали странного, одетого в лохмотья человека, бегавшего среди них без всякого страха.

Те из них, которые знали византийское наречие, разобрали слова:

— Велик Бог во святой Троице! Разумейте, грешники! Нет конца Его силе, могуществу, крепости! В морских пучинах потопил Он сонмище нечестивых и теперь на варварах, явившихся ко святому городу, Он доказал свою силу… Слава Ему Единому, Великому, Предвечному…

Этот бесстрашный человек, был юродивый Андрей.

— Слава Тебе, показавшему нам свет! — выкрикивал он, захлебываясь словами. — Слава отныне и во веки веков! Только слепой не увидит совершенного Тобою чуда, только немой не возвестит о нем, только глухой не услышит про него. Слава, слава Тебе, Предвечному! Смотрите, язычники, изумляйтесь и трепещите: Божье видение, божественное чудо свершилось пред вами. Бог явился вам в реве бури, в вихре, в громе, в молнии… Изумляйтесь, и да озарит вас и сердца ваши свет христианской истины…

Прославляя Бога, Андрей остановился пред князьями и восторженно заговорил:

— Вот вождь, чье сердце уже озарено вечным светом!

Божественная Дева явилась ему. Она удостоила его счастья лицезреть Ее и милость Ее над ним.

Дир, заподозривший, что старик задумал недоброе, замахнулся на него мечом.

— Пошел, безумный старик, прочь! — гневно закричал он.

Андрей дико засмеялся в ответ.

— Мечом грозишь? Мечом? — исступленно заговорил он. — А что твой меч! Вот — меч! — поднял он перед Диром крест, который держал в руке. — Он поражает без боли. Это — меч христиан! Им мы победили тьму!

Аскольд в это время пришел в себя и открыл глаза. Взгляд его упал на юродивого. Князь узнал его.

— Этот старик! Этот ужасный вещий старик! — закричал он.

— Успокойся! — Дир помог ему сесть. — О каком старике ты говоришь?

— Вчера… Видение!..

— Ах, да! Ты говорил… Нас постигла беда… Какая буря!

— Это Бог христиан послал на нас.

— Все благоприятствовало нашему походу, и вот теперь, когда мы уже в самой Византии, все рухнуло…

Аскольд с трудом поднялся на ноги.

Братья, поддерживая друг друга, побрели вдоль берега. Везде видны были следы бури.

Лежали разбитые струги и обезображенные ударами о скалы тела.

Увидев своих князей, сходились к ним шатавшиеся от усталости измученные люди.

— Все пропало, княже! — говорили они. — Все погибло! Будь проклята эта буря!

— Немедленно собрать всех наших! — приказал Аскольд. — Где Руар, где Ингвар?

— Увы, княже, на наших глазах они были унесены вместе со стругами…

Аскольд в глубокой печали опустил голову.

— Это Бог христиан!.. — в третий раз прошептал он. — Руар, Ингвар, Стемид, Ингелот больше других настаивали на этом походе!

Звуки княжьего рога созывали оставшихся в живых к князю.

С великой грустью увидали Аскольд и Дир, что от их десятитысячной дружины уцелели лишь жалкие остатки… Из двухсот стругов, ушедших из Киева, осталось не более полусотни…

— Велик Бог христиан! — раздался за их спинами чей-то голос.

Они быстро обернулись. Там стоял Андрей.

— Велик Бог христиан! — повторил он.

Уныние и ужас овладели киевскими князьями. Аскольд и Дир были так поражены всем случившимся, что оставили теперь всякие помышления о нападении на чудесно спасенный Константинополь.

Аскольд даже о клятве своей, данной Всеславу, забыл.

Душа его была смятена. Ведь он и раньше слышал о могуществе Бога христиан, а тут на его глазах этот Бог совершил явное чудо…

В чудесной помощи, оказанной Византии свыше, ни Аскольд, ни Дир не сомневались…

Сердца их были полны благоговейного трепета.

Ко всему этому сумасшедший старик — так называли юродивого Андрея князья — ни на шаг не отступал от Аскольда.

— Видел ты чудо? — кричал он, следуя за ним по пятам. — Убедился ли ты, что велик наш Бог?

— Да, видел и убедился…

— Обратись к нему, уверуй в Него!..

— Он не примет меня: я шел против Него…

— Милостив Он! Нет грешника, который бы по истинному раскаянию прощен Им не был.

Сам не сознавая почему, Аскольд жадно прислушивался к этим словам. В сердце его как будто что-то перевернулось. Он был уже не прежним суровым норманном. Это был совсем другой человек, с другим новым чувством, с другим сердцем, с другой новой верой, с другими совершенно новыми воззрениями…

Прислушивался к словам Андрея и Дир. Он был так же впечатлителен, как и Аскольд, только моложе его и потому меньше вникал в сущность вещей и событий. Но явное чудо небес, спасшее Константинополь, произвело на него неизгладимое впечатление.

К тому же князья узнали, что предшествовало началу бури, что буря началась, лишь только опущена была на воды залива христианская святыня — одежда Святой Матери христианского Бога. Услышав рассказ о погружении ризы Пресвятой Богородицы, они верили в совершившееся чудо.

— Сами небеса за Византию! Нам ли бороться с ней? — говорил Аскольд.

— Да, ты прав, брат! — соглашался Дир. — Мы храбры с людьми, но борьба с незримыми силами не для нас.

— Мы видели, что Бог христиан всесилен: не людям бороться с Ним!

И опять перед ними появился Андрей.

— Обратитесь к Богу невидимому! Просветите сердца ваши! — говорил он.

— Что нужно сделать для этого? — спрашивал Аскольд.

— Креститесь от воды.

— Это значит мы должны навсегда отказаться от всего прежнего?

— Вы тогда перемените кромешную тьму на вечный свет!

— Но мы прежде всего должны познать веру твоего народа.

— Она проста!

— Но чего она требует от людей?

Только того, чтобы они Бога и своего ближнего любили, как самих себя.

— И только?

— Разве этого мало! Прощение врагу, любовь к брату, кто бы он ни был, правда во всем — это такие великие победы над собой, что не всякий способен на них.

Такие разговоры велись часто, и под влиянием их все более и более смягчались сердца норманнов.

— Знаешь ли, брат? — сказал однажды своему другу Аскольд. — Чувствуется мне, что судьба не даром привела нас сюда. Судьба хотела показать нам все величие христианства… Помнишь ли, мы еще с Рюриком слышали про Него в плену от Его жреца, после того как наш Рюрик был побежден видом креста… Да и там невидимый Бог христиан победил нас… Победил Он и здесь… Явно победил…

— Ты прав!.. Его победа очевидна…

— Под Византией теперь нам делать нечего… Если Бог христиан оградил этот город от тьмы храбрецов, то неужели Он не спасет его и во второй раз от остатков нашей дружины?

— Ты прав, брат!

— Я думаю, так неужели мы уйдем, не узнав, что это за Всемогущее Существо, повелевающее стихиями? Нет! Мы непременно должны узнать это учение и, кто знает, может быть, мы и сами обратимся к Богу византийцев, познав Его.

— Но как это сделать?..

— Мы пошлем послов в Византию, объявим, что не хотим войны, а просим мира. Мы осмотрим их храмы и потом позовем жрецов христианского Бога к себе на Днепр: пусть и нам, как византийцам, помогает Этот Всемогущий Бог!

Братья решили отправить к императору послов с мирными предложениями.

III

Хотя в Константинополе все ликовали победу, Вардас, Фотий и Василий понимали, что дело еще не подошло к концу.

— Невозможно быть спокойным, пока варвары остаются здесь! — говорил Вардас. — Кто знает, что будет завтра? Варвары напуганы бурей, а позабудут о ней и нападут на нас…

Вардас был прав.

Варягов Все-Таки оставалось довольно, чтобы попытаться захватить беззащитный город. К тому же уже прошло несколько дней после того, как буря разметала их суда, а они, как будто бы чего-то Дожидаясь, не думали уходить от стен Константинополя.

В это время вернулся в Византию с частью войск, бывших на границе Персии, сам Порфирогенет.

Впрочем, возвращение императора не меняло положения дел. Варяго-россы по-прежнему были страшны Византии.

В становище варягов посланы были разведчики, которые, вернувшись в Константинополь, рассказали, что киевские князья собираются послать посольство к императору Михаилу.

— Они чувствуют себя достаточно сильными! — воскликнул Вардас, когда узнал об этом. — Чудо не произвело на них впечатления.

— Так что же мы должны предпринять по твоему мнению? — спросил у больного правителя Василий Македонянин.

— Прежде всего обезопасить Константинополь от нового нападения, потому что нового чуда вряд ли можно ожидать, даже со стороны так очевидно милостивых к нам небес, — заметил Вардас.

— Ты прав! — воскликнул Василий. — Теперь варяги будут осторожнее и, заметив приближение новой бури, постараются укрыться сами и укрыть свои суда. Но что же нам делать с этими варварами?

— Прежде всего попробовать откупиться от них.

— Но это позор для Византии…

— Э! Что там позор! Лучше дать им немного золота добровольно, чем они сами придут и возьмут его силой…

— Но все-таки, по моему мнению, следует узнать, что они хотят передать нам через своих послов.

Василий Македонянин вскоре узнал это.

Однажды при посещении форума внимание Василия было привлечено громкими радостными восклицаниями толпы, слушавшей кого-то.

Македонянин поспешил, как и всегда, пробраться поближе к рассказчику и сразу узнал в нем хорошо ему теперь известного юродивого Андрея.

— Что говорит Беалос? — спросил Василий у своего соседа.

— Беалос рассказывает о новом чуде, совершенном Пресвятой Богородицей.

— О каком чуде?

— Он часто бывает в становище варваров и вот теперь рассказывает, что сердца их вождей смягчились после той ужасной бури и оба они готовы воспринять свет истины.

— Вот как! — удивился Македонянин.

Он стал внимательно прислушиваться к словам юродивого Андрея.

— Спасение града святого Константина, — хрипло выкрикивал юродивый, — Всемогущий Господь избрал средством, чтобы просвятить сердца, погрязшие во мраке невежества. Аскольд и Дир поражены были этой чудесной бурей. Они чувствуют Бога и посылают к императору своих людей за разрешением познать тайну Всемогущего Божества. Разве это не новое чудо Пресвятой Богородицы?

— Откуда ты это знаешь, Андрей? — спросил Василий Македонянин.

— Это ты, Македонянин? — воскликнул юродивый, обрадованный появлением правителя. — Пойди и возвести императору и патриарху о том, что ты здесь слышал. Сам Бог привел тебя сюда… Сердца варваров смягчились… Если они просветятся светом истины, то и вся их страна примет христианскую веру… а это будет третьим чудом Пресвятой Владычицы Небесной!

Когда в толпе узнали Василия, раздались радостные крики. Все почтительно расступались перед ним, когда он, взяв под руку юродивого старика и приветливо отвечая на поклоны и приветствия, отправился вместе с ним к императорскому дворцу.

— Вот, великолепный, — вводя Андрея в покои Вардаса, проговорил он, — этот уже известный тебе человек говорит чудные вещи. Он рассказывает, что варяги, придя на Византию врагами, уйдут от нее покорными ей детьми.

— Я этого ждал, — с просветлевшей улыбкой отозвался Вардас, — это для их простых детских сердец должно быть прямым последствием совершившегося чуда. Бог хранит нас! Расскажи мне, Божий человек, что ты видел и слышал во вражеском стане?

Андрей рассказал Вардасу обо всем, чему он был свидетелем в стане пришельцев.

В это время в палаты Вардаса прибыл и Фотий.

Андрей приветствовал его земным поклоном и принял его благословение.

Фотий с не меньшим вниманием, чем Вардас, выслушал рассказ юродивого.

— Да, милость Божия над нами! — произнес он, когда Андрей умолк. — Через этих князей и все жители этой страны соединятся с нами.

— И тогда уже над Византией не будет грозы с берегов Днепра!

— Напротив, ее имя будет славно среди варварского народа, — поддержал Василий, — кто знает, может быть, все эти страны признают власть нашего императора…

— Вряд ли! — перебил его Вардас. — Они этого не сделают, но с нас довольно и того, что, став нам единоверными, они прекратят свои нападения на нас. Нам следует не отталкивать их, а встретить с лаской и почетом, поразить их нашим великолепием, показать им наши храмы и еще раз убедить, что сами силы небесные за Византию и народ византийский…

Между тем Аскольд и Дир старались приготовить свои дружины к предстоящему появлению в Константинополе.

Пока они еще не посылали к правителям Византии предложения начать мирные переговоры. День за днем они откладывали свое решение.

Так было до тех пор, пока к ним не явился Андрей.

— Чего вы медлите! — заговорил он. — Или сердца ваши черствы так, что не воспринимают истины?

— Как мы можем идти? — воскликнул Дир. — Нас будут считать врагами!

— Не бойтесь этого! Бог христиан повелевает любить врагов… Идите с миром и просветитесь истиною…

— Хоть бы позвали нас, а то идти незваным непрошеным! — сказал Дир.

— Суета мира влечет вас! Когда вы голодны, дожидаетесь ли вы зова? Теперь голодна душа ваша… Утолите голод ее». Поспешите познать истину… Смиритесь духом и поспешите в храм Бога живого.

— Что же, — сказал Дир, — мы пошлем просьбу пустить нас не как врагов… Может быть, нас и допустят…

— Скорее сделайте это, — убеждал их Андрей, — время идет… Торопитесь!

Аскольд и Дир наконец приняли решение.

Когда киевские князья прислали спросить, будут ли они допущены в Константинополь, их посланные были обласканы, щедро одарены и отпущены не только с разрешением, но с приглашением к киевским князьям посетить столицу Византии…

Совсем не так, как предполагали, вступали Аскольд и Дир в царственный город.

Путь их не освещался заревом пожаров, не слышно было ни стонов, ни криков умирающих, дружинники сопровождали их. Вместо победного их шествие походило на покаянное.

Правители Константинополя, как бы то ни было, все еще побаивались своих полудиких гостей, так еще недавно бывших врагами. Всего только один струг был впущен в Золотой Рог. Кроме того, по условию, все гости должны были явиться без вооружения. Струг их со всех сторон окружали суда с воинами императорской гвардии. Впрочем, Аскольда и Дира убедили, что со стороны императора это является знаком Особенного к ним почета.

Когда струг прибыл к роскошно убранной пристани, князья были встречены Василием Македонянином и духовенством дворцовой церкви святых Апостолов.

— Добро пожаловать, дорогие гости, — приветствовал их Василий, — шли вы на нас с мечом и смертью, но Заступник наш всесильный помог нам, и вот мы, не питая к вам зла, готовимся принять вас, как добрых друзей.

Он поклонился князьям. Те, в свою очередь, отвечали ему низким поклоном.

— Ратное счастье изменчиво, — отвечал Василию Аскольд, — сегодня победил ваш Бог, завтра победим мы.

— Не говори так, вождь! Когда ты в наших храмах увидишь все величие нашего Бога, ты поймешь все безумие твоих слов… Не вам бороться с Ним! Но не будем теперь говорить об этом, пойдем! Наш всемилостивейший император Михаил желает видеть вас.

Он стал между назваными братьями и пошел ко входу в императорский дворец.

С нескрываемым любопытством смотрели варяги на все вокруг. Великолепные, богато украшенные дворцы, сверкающие позолотой куполов храмы, великолепие одежды на встречавших их придворных — все это поражало их.

Но вот они во дворце…

Михаил Порфирогенет встретил киевских князей сидя на высоком троне. Он весь сверкал золотом и драгоценными каменьями.

Когда Василий ввел князей, их поразила вся эта никогда не виданная ими роскошь. Поразила до того, что оба эти простодушные сыны угрюмых фиордов растерялись, как малые дети. Они забыли даже о своем достоинстве.

Оба князя, не отдавая себе отчета, что они делают, в немом изумлении упали перед императором на колени.

При византийском дворе только ослепляли послов блеском императорской особы, но дать возможность приглядеться к императору не входило в планы византийских хитрецов… Они рассчитывали только на первое впечатление, и в отношении тех народов, которые считались варварскими, этот расчет оправдывался…

Трон с императором был мгновенно скрыт от Аскольда и Дира. Василий, наклонясь к Аскольду, прошептал:

— Вы, вожди, удостоились зрить царя земного, теперь удостоитесь видеть храмы Царя небесного.

Варяги с не меньшей торжественностью были уведены из императорского дворца в храм святой Софии.

То, что они увидели там, навсегда осталось потом в их памяти.

— Велик Бог христианский! — воскликнул Аскольд, пораженный всем увиденным.

— Велик! — как эхо, повторили за ним варяги.

А когда откуда-то с выси храма запел незримый хор, не удержался и Дир…

— Так поют только в Валгалле! — в сладком восторге проговорил он.

Потрясенные вышли князья и их спутники из храма святой Софии. Благоговейный восторг овладел всеми.

— Теперь, славные витязи, — услышали они вкрадчивый голос Василия, — после того как вы вкусили пищу духовную, прошу вас в покои императора, где вы найдете пищу для вашего тела.

— Можно ли думать о пире после всего виденного нами здесь! — воскликнул Аскольд.

— Что ты хочешь сказать, витязь?

— Но я боюсь осуждения вашего… Мы, норманны, умеем говорить только то, что думаем!

— Наш Бог запрещает нам осуждение… Он заповедовал нам любовь даже ко врагу.

— Даже ко врагу? — задумчиво проговорил князь. — В наш Один и славянский Перун всегда говорят только о суровой мести.

— Они не боги… Но что ты хотел сказать?

— Я скажу только, что я понял теперь причину этой страшной бури, сокрушившей нас. Нет сомнения, Бог, Которому вы служите, заступился за вас. До сих пор я в этом сомневался, но теперь я верую этому.

— И веруй! Благо тебе будет! После я дам тебе возможность беседовать с первосвященником нашего Бога, и ты из его уст услышишь то, чего жаждет душа твоя.

Князей снова повели во дворец.

Там в одном из самых больших покоев был приготовлен для угощения уставленный самыми утонченными яствами стол.

Перед тем как с таким торжеством и пышностью принять варягов, во дворце состоялось тайное совещание.

На нем некоторыми из придворных был поднят вопрос о том, не лучше ли разом избавиться от варяжских вождей, прибегнуть к излюбленному византийскому средству — яду.

Против этого горячо восстал Вардас, патриарх Фотий и Василий Македонянин.

— Эти люди и так нам не страшны, — говорили они, — а возвратясь на родину, они принесут весть о чуде, и Византия приобретет в них верных слуг, а не врагов, какими они были нам досель.

Мнение это восторжествовало, и князья не были отравлены.

Когда обед был закончен, Василий пригласил князей к себе в палаты.

— Вы встретитесь там кое с кем, и эта встреча доставит вам большую радость, — сказал он.

Проведя князей к себе, Василий оставил их, а сам удалился. Потом в дверях показался Изок.

Князья кинулись к вошедшему.

— Мы думали, что ты погиб! — говорили они, обнимая юношу.

— Нет, византийцы пощадили меня… Этим я обязан Василию.

— Какому?

— Вы его видели… Василий, это тот, который привел вас сюда.

— Не мне ты обязан, юноша, — послышался голос Македонянина, — а самому себе, своему честному сердцу. Зная, что тебя здесь ждет смерть, ты все-таки не решился изменить своей клятве и возвратился, как обещал, обратно… А вы, князья, примите его теперь в свои объятья… Во всем этом действительно виден перст Божий… Смиритесь же перед Ним и уверуйте в Него… Он будет помогать, как помогает Византии…

— Верую! — прошептал чуть слышно Аскольд.

VI

Тотчас же весь этот разговор стал известен Вардасу и патриарху.

— Да, судьбы Божьи неисповедимы! — сказал патриарх Фотий. — Но я вижу еще дальше. Вам известно, что образовались два славянских государства: одно на севере, на озере, которое называется Ильмень, другое — на Днепре. Северные варяго-россы грубы, нрав их неукротим и борьба с ними очень трудна. Их и чудо, подобное совершившемуся на наших глазах, не устрашило бы… Но теперь и они для нас безопасны. Если между Византией и киевскими варягами установится прочная связь, то нам нечего бояться северных. Киевские варяго-россы не допустят своих ильменских соплеменников до нас.

— Ты прав, блаженный! — воскликнул Василий. — Киев прочно будет связан с нами.

— Если только они примут крещение по обрядам нашей церкви.

— Они примут!

— Тем лучше для них.

Патриарх с минуту помолчал, потом заговорил снова:

— Тогда ты действуй в этом направлении, но прежде всего я хочу видеть обоих вождей варваров. Я хочу знать насколько их сердца приготовлены для принятия света и истины…

Свидание с патриархом было подготовлено вскоре Василием.

Когда князья введены были к Фотию, то патриарх был окружен такой пышностью и великолепием, что простодушные норманны поверглись перед ним ниц.

— Встаньте, — сказал им Фотий, — поклоняйтесь Единому Богу, я же недостойный и смиренный служитель Его на земле… Призвал я вас, чтобы говорить с вами. Слышал я уже от многих теперь, что смягчились сердца ваши и желаете вы познать истинную веру в Бога живого… Отвечайте, правда ли это?

— Правда! — твердо отвечал Аскольд.

— Вы радуете меня, и на небесах радость… Посмотрите на небо, которое вело вас к истине: ты, витязь, — обратился патриарх к Аскольду, — был в горе, тоске и отчаянии, ты поддался им и поднял меч на святой город, но небо показало вам свою силу, разметав вас по морским пучинам. Не затем ли оно привело вас сюда к святому городу, чтобы просветить и вразумить вас? И не свершилось ли это? Правду ли я говорю? Отвечайте!

Оба князя ответили утвердительно.

— Я рад тому, что вы сами сознаете это! — продолжал патриарх. — Но если вы познаете истину, то должны утвердиться в ней крещением… Вместе с этим вы должны забыть все ваше прошлое, вы должны вновь родиться и стать другими людьми. Вы должны возлюбить другого, как самого себя, забыть про битвы, про войны и быть готовыми лучше самим умереть, чем пролить кровь брата вашего.

Голос Фотия звучал с необыкновенной торжественностью.

— Отвечайте! Готовы ли креститься вы? — строго спросил патриарх.

— Готовы! — в один голос отвечали князья.

— И не отступите от этого решения?

— Нет!

— Тогда примите мое благословение, и вы будете скоро причтены к Христову стаду, заблудшими овцами которого вы были досель.

Он встал со своего трона и благословил склонившихся перед ним киевских князей.

Но Вардас не намеревался ограничиться одним только крещением киевских князей.

Хотя он видел, что и тот, и другой совершенно изменились под влиянием патриарха, ежедневно наставлявшего их в правилах христианской веры, старый хитрец задумал еще прочнее приковать к Византии обоих ее недавних врагов, приставив к ним преданных людей и людей таких, которые могли бы приобрести на Аскольда и Дира безграничное влияние.

— Когда мне удастся это, я наконец успокоюсь! — говорил он Македонянину.

— Но, несравненный, прости моему неразумию, — недоумевал тот, — я не вижу, как это можно устроить.

Вардас с хитрой улыбкой посмотрел на своего любимца.

— А как бы ты думал, Василий? — спросил он.

— Я уже сказал, что ум мой не находит средства…

— Додумай!

Македонянин пожал плечами.

Право не знаю. Таким человеком мог бы явиться друг, но для того, чтобы завязались узы дружбы, пребывание варваров слишком кратковременно. Кроме же друга, вряд ли кто мог бы иметь на них влияние…

— Так, так! Ты, мой Василий, на верной дороге, — закивал Вардас головой, — ты совершенно справедливо говоришь, что только друг мог бы сдерживать варваров.

— Но где же взять его? Ведь в дружбу войти нельзя насильно или против воли.

— Справедливо, но это касается мужчины, а что ты скажешь о женской дружбе?

Василий улыбнулся.

— Я начинаю понимать тебя, великий! Ты хочешь…

— Женить варваров на наших девушках! — закончил за него Вардас. — Это будут самые прочные цепи, которые прикуют их к престолу нашего Порфирогенета.

— Мудрейший, ты прав, как и всегда, — воскликнул Македонянин, — твой ум всеобъемлющ, и я могу только преклониться перед ним… Ты прав! Ничего прочнее таких цепей не может быть. Но, признаюсь, я опасаюсь одного…

— Чего?

— Будь милостив и выслушай меня, хотя я заранее уверен, что ты найдешь средства избежать затруднений.

— Говори, говори!

— Я боюсь, найдется ли в Византии женщина, которая решилась бы стать женой варвара?

Вардас улыбнулся.

— Ты думаешь, что это будет трудно?

— Да, мудрейший!

— Действительно, это могло бы быть большим для нас затруднением, — заговорил цезарь, — но при желании, я думаю, все возможно… Неужели во всей Византии не найдется девушки, которая решилась бы пожертвовать собой ради пользы своего отечества… Если не найдется женщины, настолько любящей родину, чтобы принести ради этой любви жертву, то Византия может купить ее… Что ты думаешь об этом, Василий?

— Я согласен, что все возможно при желании, но мне приходит в голову еще одно затруднение.

— Какое?

— Как заставить варваров вступить в брак? Ведь насилия тут быть не может. Должна быть любовь, против воли полюбить никого не заставишь… Варвары же не будут рассчитывать, что им выгодно, а что нет. Для них брак по расчету: не существует, они недостаточно просвещены для этого…

Вардас улыбнулся. Очевидно, у него уже был готов ответ.

— Ты как будто бы прав, Василий, — начал он, — в самом деле варвары недостаточно просвещены, чтобы рассчитывать выгоды брачного союза и вступать в него без сердечного влечения, но ты только что подтвердил мои слова, что при желании все возможно. Так?

— Да, я это сказал, мудрейший.

— Так я уверен, что эти слова останутся справедливыми и в этом случае.

— Но как?

— Погоди. Ты говоришь, что у Аскольда была подругой матрона Зоя?

— Да.

— Я ее помню… Помню, как она отправилась в Херсонес и была захвачена варварами. Ты же мне сообщил, что Аскольд очень любил ее?

— Да, ее гибель вызвала этот набег, так счастливо закончившийся для нас благодаря чуду.

— Вот я и думаю: неужели во всей Византии не найдется женщины похожей на эту несчастную Зою?

— Мудрейший! — вскочил со своего места Македонянин. — Тебе нужно только удивляться. Ты велик во всем… Как все теперь ясно, как все складывается хорошо для нас… Ведь я знаю такую девушку, я видал ее здесь, во дворце, и был поражен ее сходством с Зоей.

— Вот видишь! Кто же она?

— Ее зовут Ириной. Это кроткое, милое существо, покорное старшим. Я не думаю, что с ее стороны мы встретим сопротивление нашим планам…

— Ты все-таки узнай и доложи мне… А теперь иди! Недуг телесный ослабил меня, и я должен отдаться покою…

Василий вышел. Он сам прекрасно понимал, что женитьба на византийке свяжет киевских князей гораздо прочнее, чем все договоры, заключенные с ними.

Он немедленно начал приводить план Вардаса в исполнение и прежде всего посетил отца Ирины.

Когда он услышал, с чем явился к нему Василий, то пришел в восторг. Дочь его становилась княгиней могущественной страны, и, кроме того, он мог надеяться, что эта услуга Ирины не будет забыта, пока в силе Вардас и Македонянин и есть надежда на повышение…

Ирина была приглашена к Василию, и тот смог убедиться, что не ошибался: сходство девушки с несчастной Зоей было поразительное.

Он поручил отцу подготовить девушку, а сам с обычною своею находчивостью принялся за Аскольда.

О Дире он не особенно беспокоился, зная, что главным был именно Аскольд!

В течение нескольких дней при каждом свидании хитрый царедворец расспрашивал Аскольда о Зое, об его любви к ней, словом, старался напомнить князю об утрате. Он достиг своего. Его слова разбередили только что успокоившуюся рану. Образ Зои снова появлялся перед Аскольдом, лишь только он закрывал глаза. Но со стороны византийских политиков это была очень опасная игра. Аскольд, припомнив любимую женщину, стал припоминать и свою клятву. Впечатление, произведенное чудесной бурей, сглаживалось. Аскольд начинал хмуриться и даже прервал свои беседы с Фотием.

Но Василий знал, что делать.

В одно из свиданий с князьями он сказал:

— Я достиг высоких почестей, но не чувствую себя счастливым…

— Что так? — спросил Аскольд.

— Увы, у меня нет детей!.. Свои ласки я должен отдавать чужим… Позвольте мне, князья, показать вам ту, которую я предполагал назвать своею дочерью.

Не дожидаясь ответа, он хлопнул в ладоши. Двери распахнулись, и вошла Ирина.

— Вот! — произнес Македонянин и слегка подтолкнул вперед смущенную, зардевшуюся девушку.

Киевский князь был так поражен, что, увидев ее, воскликнул:

— Зоя!

Он отступил назад, с удивлением глядя то на Василия, то на смущенную девушку.

— Зоя, ты воскресла из мертвых и пришла ко мне! — сказал Аскольд.

— Я не Зоя, я — Ирина, — прошептала та в невольном смущении.

— Ее лицо, ее голос, ее движения… Что это? Новое чудо?.. Скажи мне, византиец, скажи, прошу тебя, как понять это?

— Увы, храбрый витязь, — отвечал, улыбаясь, Василий, — это не Зоя… Но она действительно похожа на нее.

Аскольд даже не слушал его, не помня себя от овладевшего всем его существом волнения. Он краснел, бледнел, не зная, что сказать.

Василий заметил, какое впечатление произвело на киевского князя появление девушки и в душе торжествовал. Все расчеты Вардаса исполнялись…

— Отдай мне ее, византиец, отдай! — весь трепеща, говорил Аскольд. — Дир, посмотри, как она похожа на мою несчастную подругу!..

— Да, и я принял бы ее за Зою! — отвечал удивленный Дир.

— Отдай же мне ее, византиец, вы погубили одну, должны отдать мне эту.

Македонянин отрицательно покачал головой.

— Ты очень спешишь… Такие дела так скоро не делаются.

— Но я умоляю тебя!..

— Что я? У меня есть император, который один только может решить это дело.

— Идем к нему!

— И этого нельзя… Невозможно видеть императора, как только пожелаешь… Он не допустит теперь ни меня, ни тебя пред свое лицо.

— Что же мне делать? — прошептал Аскольд.

— Ждать!

Ирина, зная, что в эти мгновения решается ее судьба пришла на помощь Василию.

— О Василий, — заговорила она, — я чувствую, что ваши речи касаются меня, но смутно понимаю их. Скажи мне, что ему нужно…

— Видишь ли, дорогое мое дитя, — не спеша отвечал Василий, — тут говорят действительно о тебе. Если ты ответишь мне на некоторые мои вопросы искренно, правдиво, как подскажет твое сердце, тогда и я помогу тебе поступить по твоему желанию… Будешь ли ты отвечать мне?

— Буду, спрашивай!

— Сейчас, и вы, князья, слушайте и запомните ее слова, а потом решите сами, что делать.

Он обратился к Ирине:

— Дитя мое, скажи мне, ведь ты искренно веруешь во Христа?

— Верую! — был ответ.

— И не отвергнешь его?

— Никогда!

— Даже если бы это лишило тебя всего счастья, которое суждено тебе на этом свете?

— Даже и тогда!.. Что счастье земное, если нас в будущей жизни нашей ждет счастье небесное!

— Я ожидал таких ответов, дитя мое… Благодарю тебя, но теперь я спрошу тебя вот что: любила ли ты кого?

Личико Ирины вспыхнуло. Всего несколько минут назад она смело ответила бы на этот вопрос отрицанием, но теперь она смутилась. Красивый варяг, которого она уже видела и до этого свидания, нравился ей…

Она молчала.

— Хорошо, ты не отвечай! — заметив ее смущение, сказал Василий. — Но вот что, если бы язычник предложил тебе свою любовь и ты сама полюбила бы его, решилась бы ты стать его женой?

— Да, но только в том случае, если бы он принял святое крещение и заключил бы вечный мир с моей родиной…

— А если нет?

— Я бы умерла, но отказалась от него, как тяжело бы мне ни было.

— Слышишь, князь, — обратился. Македонянин к Аскольду, — а тебе, Ирина, спасибо за твои ответы. Теперь я скажу, что речь действительно шла о тебе. Вот этот человек — он вождь храброго славянского народа — выразил желание взять тебя женой. Правда это, Аскольд?

— Да, правда, — глухо подтвердил слова Македонянина киевский князь.

— Я слышал твой ответ. Этот человек, Ирина, язычник; что же ответить ему?

— Пусть он станет христианином и заключит вечный мир с Византией, и я буду верной ему подругой на всю жизнь.

— Слышишь, князь?

— Слышу!..

— Что скажешь на это ты?

Аскольд пожал плечами.

— Мы решили принять вашу веру, — ответил он.

— А мир, вечный мир с Византией?

Оба князя молчали, переглядываясь друг с другом.

Македонянин заметил это.

— Ирина, удались в свой покой или нет, предложи молодому витязю, — Василий указал на Дира, — пройтись по императорскому саду, мы же здесь поговорим с его братом.

Ирина и Дир вышли, Аскольд и Македонянин остались одни.

— Ты все слышал, князь? — спросил Македонянин.

— Все!

— Ведь не наложницей, а женой хочешь ты взять эту дочь византийского народа?

— Да, женой! — пылко воскликнул Аскольд. Вы отняли у меня Зою и должны мне теперь отдать ее назад… Иначе горе вам!

Василий усмехнулся.

— Ты грозишь? — холодно сказал он. — Твои угрозы смешны мне, а для тебя они пагубны…

— Мой меч со мной…

— Но твои дружины погибли!

Позову Рюрика из Приильменья.

Македонянин нахмурился. Этого Византии следовало бояться больше всего.

— Зови! Но тогда ты не получишь Ирины.

Теперь уже испугался Аскольд.

— Что же мне делать?! — воскликнул он.

— Ты сказал, что слышал, что говорила здесь эта девушка.

— Да, слышал!

— Разве не сказала она, что будет твоей женой только тогда, когда ты заключишь вечный мир с Византией? Сделай это, и я буду просить императора, чтобы он отдал тебе Ирину…

Аскольд задумался.

— Хорошо! Пусть будет по твоему! — воскликнул он. — Я согласен. Хитры вы, византийцы! Но помните: если меня не будет на Днепре, для вас настанут тяжелые времена…

Василий улыбался в ответ.

V

В стане варягов скоро узнали, что задумали князья. Там постоянно был Андрей. Он твердил о свершившемся чуде остаткам княжеской дружины и сумел вселить в сердца суеверных людей такое почтение к невидимому Богу византийцев, что варяги не только не роптали на то, что князья их готовились переменить свою веру, но даже одобряли их, рассчитывая, что Бог христиан будет им таким же защитником, как и византийцам.

— Пусть князья меняют свою веру! — говорили дружинники. — Все равно они не нашему Перуну молились…

Дир к принятию христианства относился с таким же пылом, как и Аскольд.

Князья готовились к принятию христианства под руководством назначенных патриархом Фотием епископов.

Их души уже давно готовы были к восприятию нового учения, и они охотно внимали всему, что говорили им наставники. Многое из этого Аскольд и Дир слышали ранее, еще в то время, когда они ходили с викингами на франков и на саксов. Они часто вспоминали тот случай, когда непобедимый Рюрик был побежден крестом.

Когда Фотию сообщили, что князья достаточно подготовились к принятию святого крещения, он назначил день для совершения таинства.

Сам император был воспреемником у новокрещаемых.

Так, Аскольд и Дир, киевские князья, стали христианами.

Константинополь возликовал.

В императорском дворце дан был даже пир, на котором князья присутствовали с такой же непринужденностью, как на пирах в своем Киеве…

После пира Аскольд заговорил с Македонянином о том, что интересовало теперь его больше всего.

— Вот, Василий, — сказал он ему, — я и брат мой стали теперь христианами.

— Я от всей души искренно могу только радоваться за вас, князья, — было ответом хитрого царедворца, сообразившего, уже о чем пойдет разговор.

— Ты, вероятно, помнишь, о чем мы говорили с тобой? — спросил Аскольд.

— О чем?

— Об Ирине!

— Как же, помню! Я уже был с ходатайством за тебя у великого императора.

— И что же?

— Он дал свое согласие! Ты можешь взять Ирину своей женой.

— Но пойдет ли она за меня?

— А об этом спроси ты, храбрый витязь, ее сам, — усмехнулся Македонянин.

— Когда же я увижу ее?..

— Погоди немного!

Василий вышел.

Киевский князь в великом смущении ждал, что будет. Ему казалось, что он слышит биение собственного сердца…

Наконец он услыхал легкие шаги Ирины.

— Ты… наконец! — прошептал он. — Знаешь ли, я — христианин!

— Знаю это, вождь, и искренно обрадована теперь за тебя…

— А за себя? — тихо, тихо спросил Ирину Аскольд, заглядывая в ее глаза.

— И за себя также, Аскольд! — чуть слышно отвечала она.

Но напрасно Аскольд думал, что все закончено. Вардас и Македонянин со дня на день все откладывали и откладывали свадьбу…

Пока князья были в Константинополе, ни разу не удалось им побывать среди своих. Не раз собирались они в свое становище, но Василий Македонянин под разными предлогами удерживал их.

И князья оставались.

А между тем остатки княжьей дружины уже пришли в себя, опомнились от перенесенного потрясения, впечатление бури сгладилось. Число дружинников увеличилось собравшимися с разных сторон товарищами, спасшимися от гибели.

Пришедшие в себя после погрома варяги почувствовали силу.

— Чего это наших князей-то держат? — кричали в становище.

— В гости позвали, а назад не пускают!

— Мы без князей все равно что без головы! Не знаем, уходить нам или здесь оставаться.

— Здесь — так, пожалуй, с голодухи вспухнешь!

— Так пойдем скорее на Днепр — там хлеба вволю.

— Как пойдем? А князья?

— А чего они там сидят!

— Да, может, их не пускают.

— Так пойдем и вызволим! Вернемся без князей — нам позор во веки веков будет.

— Вызволим! Вызволим!

— И в Византии, как хотим, позабавимся! Душеньку отведем!

Подобные крики становились все громче и громче.

В Константинополе всего этого испугались не на шутку. Все сведения из становища приходили туда немедленно, и, как ни мало было варягов, нападение их могло наделать множество бед.

— Чего вы медлите? — говорил Фотий. — Мы добились своего; эти вожди варягов приняли крещение, ну и пусть их идут обратно к себе.

— А Изок?

— Что он?

— Он упорствует, не хочет принять Христову веру.

— И те варяги, которые в становище, тоже продолжают кланяться своему Перуну, что же из этого?! Ну, держите этого юношу заложником!

Если бы только Фотий знал, что накликает он этим на Византию!

Совет патриарха в виду происходившего в варяжском становище был принят, как спасительный…

Василию Македонянину пришлось вести новые переговоры с князьями.

Он повел дело, как всегда, весьма тонко, заботясь только о выгоде своей страны.

— Князья мои дорогие, — говорил он Аскольду и Диру, когда они, по его мнению, были уже достаточно истомлены неопределенностью своего положения, — князья дорогие! Вот, познали вы Теперь веру Христову, что вы теперь думаете делать?

— В Киев бы! — с тоской ответил Дир.

— Я бы так же думал, вы теперь христиане, зачем оставлять народ ваш во мраке язычества? Вы должны поделиться с ним своим счастьем и просветить его великим светом христианского учения.

— Отпустите нас с миром, и мы пойдем, — сказал Дир.

— Мы не держим вас, но теперь поговорим О деле. Ты, Аскольд, видел сам величие Византии, сам дивился ему, видел, что не только земные, но и небесные силы защищают святой город. Так вот, думаешь ли ты бороться с нею и теперь, когда сам стал христианином? Неужели ты решишься идти на этот город как враг и вести на нас полчища варваров, чтобы разорить этот город и воспользоваться жалкими богатствами, которых у тебя и без того много? Я думаю — нет! А если другие варвары осмелятся пойти с такими же целями или городу святош Константина понадобятся храбрые воины, готовые защитить его, разве не дашь ты нам своих? Ведь этим ты прославишь свое имя. А если соплеменники твои с Ильменя осмелятся пойти на нас войной, неужели ты не преградишь им путь и не ляжешь сам на поле брани, защищая святой город? Скажи, готов исполнить ты все это?

— Исполню! — глухо ответил Аскольд.

— И за народ свой ручаешься?

— И за народ… пока жив!

— Так мы запишем все это и заключим навеки нерушимый договор, который вы оба подкрепите клятвами. Согласны?

— А что я получу за это? — спросил Аскольд.

— Ирину, — с улыбкой сказал Македонянин. — Согласен?

— Да! — отвечал князь.

Лишь только договор был заключен, Аскольда и Дира отпустили в становище их дружины.

Дело было сделано, и они должны были успокоить своим появлением волновавшихся варягов.

Византийские политики всегда рассчитывали свои ходы.

Князья успели как раз вовремя. Терпение варягов истощилось, и они уже решили нагрянуть на Константинополь, чтобы «возвысить» своих князей. Их появление в становище встречено было громкими криками.

— Князья, князья! Слава Перуну! — слышалось со всех сторон.

— А мы уже вас выручать хотели идти!

— Разнесли бы мы это гнездо!

— Уж камня на камне не оставим!

— Говорят, вы крестились?

— Что же, на то ваша воля… Их Бог через вас и нам помогать станет. Уж покажем мы им с Его помощью себя. Вот важно-то будет!

Аскольда и Дира обрадовали эти проявления преданности. Они поняли, что связь между ними и их дружинниками не порвалась.

Аскольд первый заговорил со своей дружиной.

— Товарищи и друзья! — громко начал он. — Действительно и я, и брат мой Дир теперь христиане; отчего бы и вам не познать это учение вместе с нами? В этом учении истина.

Аскольд сделал ошибку, заговорив с дружинниками теми же словами, какими его самого наставляли в вере.

— Нет, нет, — раздались в ответ на речь князя крики, — над собой у вас своя воля, а мы стоим за Перуна, за веселого Леля. Они с нашими отцами были, пусть и с нами останутся, не хотим других, желаем быть по старине.

Аскольд понял, что он не так повел речь.

— Я только предложил, а каждый волен поступать, как желает, — сказал князь, — но вот, что я приказываю вам теперь, собирайтесь, мы скоро, как только окончатся сборы, пойдем домой на Днепр, в наш родной Киев.

— В Киев, в Киев! Домой, домой! — раздалось вокруг князей.

— Пора, княже! — сказал один из старейших дружинников. — Пора! Заждались, чай, нас дома…. Туда, поди, и вести уже о нашем горе дошли! Да это не беда, не люди нас победили ведь… Так нам и домой не стыдно вернуться… Только бы поскорее, княже!

— Верю тебе, старик! Заскучали все вы! — проговорил князь. — Собирайтесь в путь-дорогу.

— А вы князья?

— С вами же! Только вернемся мы не надолго в этот город — не все еще дела закончены.

— Твое дело. А что, нам туда нельзя? Там, говорят, и поживиться есть чем!

— И думать не смейте об этом! — закричал Аскольд. — Мало вам беды! Так еще понадобилось? А если осмелитесь только, не считайте меня и князем своим, уйду от вас и Дир со мной! Идите домой одни, как хотите, князей своих бросив…

— Зачем же? Из послушания твоего не выйдем, что приказываешь — все по-твоему будет! Иди с миром, возвращайся только скорее да веди нас домой…

Князья не долго были в Византии и поспешили вернуться обратно.

Византийские правители щедро одарили и наградили их всех.

Аскольд вез с собою добычу, которая более всего была ему по сердцу, — молодую жену.

Прошло еще несколько дней, и варяги оставили берега, где постигло их несчастье. Из ушедших с ними из Киева скандинавов не было почти никого теперь… Ни Руара, ни Ингвара, ни Ингелота, ни Стемида, ни Родерика… Никого из тех, кого Аскольд и Дир привыкли постоянно видеть около себя и на пирах, и в битвах.

Никто не веселил возвращавшихся песнею; не было и скальда Зигфрида.

Зато вместе с возвращавшимися варягами отправлялись на Днепр византийские священники… Аскольд обещал воздвигнуть на киевских высотах храм во имя Бога живого, в которого он так нежданно уверовал!

Не было среди возвращавшихся и Изока…

Византийцы задержали его как заложника и на все просьбы князей отпустить сына Всеслава отвечали отказом.

VI

Остатки флотилии только еще подходили к устью Днепра, а на его берегах уже было известно, что князья возвращаются.

Плач стоял на Днепре. Не было селения, где бы не оплакивали ушедших и не возвратившихся.

Князей, впрочем, никто не обвинял. Всем было известно, при каких обстоятельствах потерпели они ужасное поражение.

О том, что князья переменили веру, никто на Днепре не говорил. Все считали это их личным делом.

Но плач не прекращался: слишком уж многие не вернулись домой.

Узнал обо всем и Всеслав. Узнал и стал думать глубокую думу: «Вихрем так и разметало… Христианский Бог, говорят, против них пошел. Нет, что ни говори, а с Рюриком или с Олегом ничего подобного не случилось бы… А тут — князья!.. Пировать да к бабам ластиться — на это их станет, а воевать да врагов бить — нет их… Шутка ли — и дружина погибла, и струги потеряли, и сами с пустыми руками возвращаются! Где и когда и у кого это видано и слыхано? Дружину потерять — в ратном деле, мало ли что бывает! Сегодня счастье за одних, завтра за других — так то в честном бою, а тут без всякого боя… Подойти, стать и потерять все… Тоже в фиордах родились, с викингами ходили, а бури заметить и остеречься не могли… Бури! Когда ее в Скандинавии каждый мальчишка носом чуять должен! А потом вдруг свою веру бросили и в чужую ударились. Может, эта вера и хорошая, всех вер лучше, да и вернее всего, что так, коли их Бог Сам помогает: бури посылает, а все же на отцовскую менять ее не следует.

И как менять-то! Потихоньку, одному! Уж если князь признал, что чужая вера лучше своей, так и объявил бы он о том народу, собрал бы его, пошел бы с ним, завоевал бы ее, веру эту, да вместе с народом и принял бы, а так, тайно!»

Всеслав глубоко был возмущен поступком Аскольда.

Однако он с нетерпением ожидал возвращения князей, думая, что они привезут ему любимого сына.

И вот киевский народ высыпал на берег Днепра встречать возвращавшихся князей.

Вот наконец показались паруса стругов. Но как их мало! Столько уходило и столько вернулось!..

Всеслав ждет князей, кипит его сердце, волнуется… На корме княжеского струга он видит Аскольда, с ним Дир, «жрецы» христианского Бога, и больше никого…

— Где же Изок, княже? — весь дрожа от волнения, спрашивает Всеслав.

Аскольд потупился, молчит…

— Он остался в Византии! — поспешил ответить за брата Дир.

— Почему?

— Заложником!

Нахмурился, потемнел Всеслав, но ни слова не сказал более.

И князья ничего не сказали.

В палатах князей, когда Аскольд рассказывал все происшедшее, Всеслав тоже молчал, но когда тот кончил говорить, поднял голову и голосом, в котором слышались и мука, и негодование, спросил:

— Княже, а как же твоя клятва?..

Что мог ответить Всеславу на этот вопрос Аскольд?

Византия осталась неприкосновенной, Изок не был возвращен отцу, клятва, страшная клятва, осталась не исполненной!

«Нет, не князья это, не князья! Даже держаться по-княжески не умеют!» — с тоской подумал Всеслав.

Аскольд продолжал далее свой рассказ о неудачах похода и сделал ошибку. Он подробно описал богатство и великолепие Константинополя и даже, что было всего неосторожнее, поведал о его полной беззащитности.

— Когда же ты поднимаешь новый поход, княже? — спросил Всеслав.

— Больше никогда! — горячо воскликнул в ответ ему Аскольд.

— Как никогда?

— Вечный мир будет теперь между Киевом и Византией!

— Вечный? — с изумлением переспросил князя Всеслав.

— Да!

— Почему?

— Я заключил договор об этом.

— Не спросив народа?

— Я — князь, и мне спрашиваться не у кого! — гордо ответил Аскольд.

— Тогда расскажи мне, в чем твой договор с византийцами?

Аскольд подробно передал содержание договора. Всеслав сразу понял, что означает подобный договор.

— Да что же ты наделал, княже! — воскликнул он.

— Как что? Я тебя не понимаю.

— Киев по этому договору стал рабом Византии и сам ничего не выиграл. Мало того, ты не один Киев продал Византии, ты и Ильмень наш отдал ей… А что ты получил взамен того, что сам дал?..

— Вечный мир, вечный покой…

— А что в них, если закабалена родина… И ты будешь держаться этого договора?

— Как же иначе? Я поклялся в этом.

— Ты был слеп!

— Не тебе меня учить! Еще раз тебе говорю: я князь!

Всеслав только тяжело вздохнул в ответ.

«Не князья, не князья это!» — еще раз подумал он.

Когда Всеслав ушел к себе, тяжело было у него на душе… Изок томится в плену, нового похода не будет. Это очевидно. Договор, позорный для славянства договор заключен. Нет и надежды на то, чтобы, помимо князя, поднять новый поход. Из Скандинавии в Киев никого не осталось, а славяне — за князей. Они не послушают его, Всеслава, не пойдут за ним, как шли за князьями. Кто же тогда выручит из византийского плена Изока, кто вызволит славянство из-под позорного ярма Византии?

Тяжело было на душе Всеслава. Припомнилось ему прошлое, и прежде всего Ильмень. Там ведь княжит Рюрик, этот сокол, перед которым все окрест трепещет… Там с Рюриком и Олег, этот храбрец из храбрецов скандинавских, не останавливавшийся ни перед чем, ни перед какой бы то ни было опасностью. Он бы уже не предал своей земли, не испугался бы бури… Вот у кого нужно просить защиты… Вот кто поможет освободить Изока, смыть пятно позорного договора с Киева! Но ведь прежде Византии они должны будут прийти сюда… Тогда Аскольд и Дир погибнут!.. Ну и что же? Погибнут ведь только они, а не весь народ приднепровский. Договор заключен ими — не будет их, и Киев будет свободен от договора…

До утра не сомкнул глаз Всеслав — все думал и чем дольше думал он, тем все более и более укреплялся в своих мыслях.

На следующий день пришел он к князю, все обдумав.

— Княже! Долго мы жили с тобой, вместе хлеб-соль водили, — сказал он Аскольду, — но теперь прости, не слуга я тебе больше.

— Как, что? — встревожился Аскольд.

— Так, ухожу я, прости…

— Куда же ты идешь?

— Куда ветер подует!.. На все четыре стороны! — уклончиво ответил Всеслав.

VII

В Киев редко приходили вести с великого озера славянского.

Но если бы приходили они чаще, то Аскольд и Дир узнали бы о той тяжелой борьбе, которую пришлось выдержать с ильменскими славянами их бывшему другу…

Рюрик, подавив наконец рознь, стал княжить на Ильмене спокойно. В это время появился на Ильмене Всеслав. Его приняли в княжьих хоромах на Рюриковом городище. Сам князь тотчас же поспешил принять его в свои объятия. Да и как было не принять старого товарища — ведь это был Всеслав, не раз и не два деливший с Рюриком опасности и труды походов. Но более всех обрадован был появлением Всеслава Олег. Он принес ему весточку о тех, кого Олег в глубине души считал изменниками их общему делу. Никак он не мог забыть того, что объявили они князю, которым они были посланы покорить под его власть земли приднепровские, после того как осели там: «Ты будешь конунгом на севере, а мы — на юге, — уведомляли ярлы Рюрика, — и друг другу не помешаем мы, если же понадобится помощь тебе наша, можешь на нас рассчитывать. Готовы мы вступить с тобою в союз; изменниками нас не считай, потому что не давали мы тебе клятвы в верности, и ярлы мы свободные, ни от кого не зависимые». Независимые! А разве он, Олег, конунг Урманский, зависим от кого-нибудь? Он зависим только от уз дружбы и не изменил этим узам. Он предлагал Рюрику пойти и наказать виновных, но тот не пустил его.

— Нет, мой брат, нам и здесь еще слишком много своего дела. А Киев рано или поздно от нас не уйдет — все равно будет наш, как и вся земля славянская. Ярлы нам же еще услугу делают, к Киеву дорогу прокладывают. Нам после них легче будет пройти, потому что они такие же варяги, как и мы. Поэтому-то и оставим их в покое до поры до времени, пусть они там забавляются, будто они новое великое княжество на юге основали… все равно их княжество к нам перейдет. Да и сами ярлы наши Аскольд и Дир совсем не ратные люди. Они к тихой, мирной жизни склонны. Это ты знай!

— Ты прав, как всегда, мой Рюрик! Затаю я до времени думы мои, но потом буду просить я у тебя позволения разделаться с изменниками, — отвечал Олег.

— Придет время, пойдешь и ты на юг!

Увы, все время, пока княжил на Ильмене Рюрик, для Олега было столько дела, что и подумать о новых завоеваниях было некогда, но вот теперь пришел с Днепра Всеслав и нечто невероятное рассказал об Аскольде и Дире.

Олег верить отказывался, чтобы скандинавские ярлы могли так перемениться, но Всеслав приводил подтверждения и не верить было невозможно.

Более всего возмутился Олег тем, что Аскольд не сдержал своей клятвы и не обратил в развалины столицу Византии; при рассказе же о тех богатствах, которые были скоплены в Константинополе, глаза норманна загорелись.

— Клянусь Одином! — воскликнул Олег. — Лишь только управится с делами Рюрик, мы пойдем, Всеслав, на Днепр, и беда тогда изменникам!

Он несколько раз пытался заговорить с Рюриком о Киеве, но тот отвечал только одно:

— Не время еще!

Рюрик полагал, что норманны еще недостаточно укрепились на Ильмене, чтобы начать новые походы.

Всеславу приходилось ждать.

Но вот умер Рюрик. Только тогда народ славянский понял, кого он теряет с его смертью. Был могуч князь, но не смертным бороться со смертью…

Рюрик был погребен, и его наследником стал его сын — младенец Игорь, а за него стал править ильменцами его дядя, мудрый Олег. Теперь он был свободен. Он мог бы сразу пойти на Днепр, но некоторые недовольные правлением Рюрика роды приильменские пробовали возмутиться. Нужно было унять их… Когда же это дело было закончено, Олег, собрав грозную рать, вместе со Всеславом пошел в поход на ничего не подозревавших киевских князей.

В Киеве настали другие времена. Не мог нарадоваться народ приднепровский на своих князей-христиан. Больно уж ласковы да добры они стали. И прежде любили их, а теперь еще пуще любить начали.

— Что солнце на небе — то князья наши! — говорили киевляне.

— Приветливее да ласковее их и не найдешь!

— Где уже найти!

— Не то, что в Приильменьи…

— Ну, там князь — другое дело… Там князь по народу — кремень…

Вернувшись с молодой женой в свой стольный город, принялся Аскольд за устроение своего Приднепровья. Дир во всем помогал ему делом, а молодая княгиня Ирина разумным советом.

Недаром супруга киевского князя и детство, и юность свою провела в императорском дворце Византии, недаром постоянно слышала она о делах правления. Все это, как нельзя более, теперь пригодилось ей.

— Войной иди, когда тебя вызывать будут, — говорила она своему супругу, — а дома у себя — добром да ласковым словом куда больше сделаешь!..

И следовал ее советам Аскольд. Никого он не «примучивал», даже древлян, собирая с них положенную дань. Отдадут добром — ладно, не отдадут — Бог с ними.

И такое отношение ценили во всех племенах и родах Приднепровья. Без «примучивания» мало было родов, за которыми бы недоимки считались. Сами несли, не дожидаясь, когда дружина княжеская пойдет. Легко, стало быть, жилось. И в самом деле легко. Киев рос не по дням, а по часам. Мир с Византией был для него благодетельным. Развивалась торговля. «Гости торговые» теперь из Понта Эвксинского, из славных городов, что под рукою Корсуни города были, из Византии самой, из-под вечно-голубого неба Италии не переводились в Киеве. Прежде их много было, а теперь втрое больше стало. Безбоязненно шли они, уверенные в княжей охране. Аскольд и Дир обо всех и обо всем Заботились. Странноприимные дома для путешествующих устроили, хоромы для заболевающих недугами возвели, по близости от торговой пристани, храмы Бога живого соорудили и столь набожны были, что ни одного богослужения не пропускали, чувствуя себя легко и отрадно в храме.

— Эх, счастливы мы, Дир мой! — говорил Аскольд. — Боюсь я даже…

— Чего?

— За будущее боюсь… Не верится мне все, чтобы такое счастье на земле людям надолго дано было…

Дир усмехался.

— И откуда у тебя только мысли такие являются, брат мой! — говорил он.

— Ах, Дир! Вспомни жизнь нашу прежнюю. Что такое мы были с тобой? В фиордах мы не простые люди были — ярлы. Да для чего мы жили! Помнишь песню Рулава: «Нет в мире лучше дел войны». Неужели мы только для кровавых потех на свет Божий родились? Неужели счастье только в одних боях, грабеже и насилии над беззащитными? А ведь в этом только и проходила жизнь викингов. Вот и теперь сравниваю я жизнь, которую мы с тобой здесь ведем, с прежней жизнью нашей. Так теперь хорошо, так теперь легко и привольно. Не слышишь звона мечей, не слышишь воплей несчастных жертв. Никто не проклинает наше имя, никто с ненавистью не смотрит на нас, все только благословляют нас да глядят нам вслед с любовью… Сердце покойно, душа радуется. Вот и думаю я, тоща мы были бедняками, нищими, а теперь полупили богатство великое… Разве не богатство покой душевный? Его-то и боюсь я потерять. Ведь живем мы и не знаем сегодня вечером, что завтра утром будет. Безоблачно небо, светит с него солнышко, так и льет оно свои лучи благодатные, животворные, вдруг откуда ни возьмись набежит туча черная, скроет и небо ясное, и солнце радостное, потемнеет все, как в ту бурю над Византией, затуманится свет далекий и ударит гром с молнией… Так вот и жизнь наша…

— Все в воле Божией, Аскольд, — утешал его Дир.

— Так это, и с христианским смирением готов я принять все ниспосылаемое мне. Только тяжело терять недавнему бедняку только что полученное богатство…

— Да что тебя страшит?

— Народ наш страшит меня…

— Народ, чем?

— А так, чувствуется, что мы не родные с ним…

— Ну, напрасные страхи, разве тебя не любят в народе киевском!

— Любят-то любят, да все не так, как хотелось бы мне!

— Чего же тебе хотелось бы?

— Видишь ли, и за больными я сам хожу, и бедных людей оделяю щедро, и дань не примучиваю, а все чувствуется, что как на чужого смотрят на меня. Вот Рюрик на Ильмене. Тот сумел своим стать.

— Так он и по крови свой.

— Свой-то свой, а когда вернулся на Ильмень с фиордов, совсем чужаком был. Он ли не железной рукой держит приильменцев. Голову поднять опасаются, а случись что, своего князя не оставят, все как один за него пойдут и с радостью великой костьми лягут, а за нас с тобою, не думаю…

— Но почему же?

— Говорю тебе, чужие мы народу.

— Да как это чужие? Мы ли для него не стараемся?

— Все даром идет, все старания наши. Чужие мы славянам.

— Да в чем ты это видишь?

— Если бы народ своих в нас видел, последовал бы за нами во всем. Бросил бы он Перуна своего и уверовал в Бога Истинного, Которому мы с тобой поклоняемся и Которого чтим…

Прав был Аскольд! Чутким сердцем своим понял он, что и в самом деле нет у них прочной связи, которая приковывает неразрывными узами народ к его главе… Любили, что и говорить, в Киеве и на Днепре Аскольда и Дира, да не было у князей единой с народом верь!.. Была любовь, не было единения, князья и в самом деле оставались чужими своему народу…

— Хороши-то, хороши князеньки наши, — поговаривали в народе, — да только просты больно…

— Как просты?

— Да так… Уж если ты князь, так будь, что солнце на небе: сияй, а близко не подходи… Что ты такое, разглядывать не давай… Как разглядят, что ты такой же, как и все, уважать перестанут…

Напрасно старались князья распространить Христову веру в своем народе. Кое-кто из приближенных последовал их примеру, приняли крещение, но все это были единичные случаи.

Как печалились об этом Аскольд, Ирина и Дир!

— Горе, горе нам! — восклицал иногда Аскольд, — могли ли мы думать, что народ киевский не пойдет за нами!..

— Удивительно, что не понимают они всю суету своих верований, всю лживость своих истуканов-богов! — вторил ему Дир.

Ирина также скорбела душой, чувствуя вместе с супругом и свою отчужденность. Не о том мечтала молодая княгиня, когда, покинув родину, последовала за вождем «варваров» в далекую, неведомую страну. Тогда воображению ее рисовались картины будущей просветительной деятельности. Она мечтала о подвиге, она думала, что ей удастся просветить свётом Христовой истины этот народ.

И вдруг разочарование, горькое разочарование… Часто задумывалась молодая княгиня, как помочь горю? Думала-думала и додумалась: нужно показать язычникам бессилие их истуканов, — только и всего.

Она сказала об этом Аскольду.

— Может быть, ты и права, — ответил ей князь, — но разве, не видали они или по крайней мере не слыхали о чудесной буре, разметавшей наши струги? Увы, это явное чудо мало кого убедило из числа моих дружинников и, как я знаю, никого из них не повело на путь истинный…

— Тогда было совсем другое… Откуда было уразуметь твоим воинам, что это чудо? Для них оно являлось самою обыкновенной бурей.

— Пожалуй, что и так…

— Между тем, — продолжала, воодушевляясь, молодая княгиня, — если бы воочию показать им, что бессилен их Перун, может быть, они уверовали бы!

— Но как это сделать?

— Подумай…

После этого разговора прошло несколько дней.

Шумел стольный Киев, набралось в него видимо-невидимо родичей из всего Приднепровья. Около истукана Перуна тысячи людей стояли, каждый молясь ему по-своему. Был среди них старый жрец Богуслав, собиравший приношения.

Вдруг толпа заволновалась, зашумела, раздались крики:

— Князья!

В самом деле, в княжеском облачении, сопровождаемые немногочисленной свитою, показались среди толпы Аскольд и Дир. Народ почтительно расступился, давая князьям дорогу. Те ласково кланялись на все стороны.

Старый Богуслав остановился на возвышении у подножия Перуна и подозрительно смотрел на приближающихся князей. Ему было известно, как и всем в Киеве, что Аскольд и Дир христиане.

— Почто пришли вы сюда! — закричал он, когда князья приблизились, — разве не отшатнулись вы от Перуна? Разве не другому Богу вы поклоняетесь? Идите же прочь и не мешайте нам.

— Старик, ты дерзок! — воскликнул Аскольд, — разве ты забыл кто мы и кто ты? Народ киевский! Ужели дозволишь ты позорить своих князей…

Подавленный ропот прошел по толпе.

— Оно бы действительно полегче нужно! — раздались восклицания, — ведь князья…

— Князья-то князья, да с чем они пришли…

— А вот узнаем… Князь Аскольд говорить хочет!

Аскольд сказал:

— Народ киевский, мужи, людины и смерды, слушайте. До сих пор не мешали мы вам поклоняться богам вашим, но взгляните, что такое Перун ваш! Не сами ли вы его сделали из дерева, не сами ли вы поставили его на этом месте? Этот бездушный идол — создание рук ваших, и вот вы кланяетесь ему и считаете его богом своим. Помраченные! Безрассудные! Откройте глаза ваши, прозрите и убедитесь в ослеплении своем… Бросьте поклонение обрубку дерева и познайте истину!

Снова заволновалась, снова зашумела толпа. Она раздвинулась и вытолкнула вперед двух стариков.

— Пусть они за всех ответ держат! — кричали в толпе.

Старики в пояс, но с достоинством поклонились князьям.

— Невдомек нам, князеньки, о чем вы речь держите! — сказал один из них. — Скажите нам пояснее, чтобы уразуметь могли мы!

— Полно, старик, не хитри, вы слышали, что сказал я вам, — горячо воскликнул Аскольд, — бросьте Перуна, столкните его с этой горы, и вы убедитесь, что он не спасет себя…

— Может, и так будет, — помолчав, сказал старик, — может, и не спасет себя Перун наш, может, и не Бог он вовсе, а истукан просто!..

— Вот видишь, сами вы сознаете это! — обрадованно сказал князь.

— Погоди, не все мы тебе сказали, — остановил его старик, — перебил ты меня. Опять говорю, может, истукан — Перун, да в том дело, что ему, этому истукану, и отцы наши, и деды, и прадеды кланялись, в горе к нему прибегали и счастливы были. Так нам ли, детям их, отступаться от них, забыть, чему они учили нас! Нет, князья, что дальше там будет — другое дело, а покамест оставьте нас, молитесь своему Богу, а мы будем молиться своему. Будем жить, как жили.

— Я докажу вам бессилие вашего Перуна! — закричал Аскольд, хватаясь за меч. — Эй, дружина моя, ко мне…

Но, увы!.. Только двое-трое дружинников откликнулись на этот призыв…

— Видишь, княже, — заговорил старик, — никто за тобой не идет на такое дело, даже дружинники твои. И не пойдет никто… Позови же ты нас на врагов своих — пойдем все от мала до велика. Умрем за тебя, но Перуна не трогай, он нам отцами и дедами завещан…

Аскольд огляделся вокруг. Толпа молчала, но это было грозное молчание.

— Идите, князья, в свои палаты, — продолжал старик, — творите суд над нами, ведите дружины на врагов. Народ любит вас и будет любить, пока вы не пойдете против него…

Едва князья скрылись из виду, как все заволновались:

— Ишь ведь что задумали: Перуна сбросить, — кричали обиженные киевляне.

— Да как же это можно!

— Не бывать никогда по слову их!

— Кто говорит, христианская вера, может быть, лучше и правильнее, — рассуждали более спокойные, — да мы ее не знаем… Вот если бы знали ее, да подумали, так другое дело…

В то время в Киеве были священники, присланные из Византии, но они ограничивались проповедью слова Божьего в христианских храмах. В храмах же бывали только те, кто принял крещение, да еще торговые люди, наезжавшие в Киев из Византии и побережья Черного моря.

— Что же теперь делать? — спрашивал Дир, — призвать дружины из Византии?

— Никогда! — отвечал Аскольд, — разве можно действовать силой? Нет, силой в таких делах не поможешь. Заставить народ насильно просветиться нельзя. Что же из того, что они примут святое крещение, а в душе останутся язычниками… Нет, нужно поучать их примером своим.

Но лучше бы князья и не пытались говорить с народом и грозить ему свержением истукана Перуна, если не могли сделать этого на самом деле. Они своей неудачей убедили народ в своем бессилии и потеряли в глазах дружинников уважение. Все чаще и чаще раздавались и в дружине, и в народе голоса:

— Нет, не князья это, не князья…

Однако князья не теряли надежды на успех. Они строили христианские храмы, учили народ, народ любил их за их кротость, доброту, ласку, однако не хотел следовать за ними в деле веры.

Об угрозе, надвигавшейся с севера, ни князья, ни киевляне ничего не знали.

Однажды князьям пришли сказать, что у берега Днепра остановилась пришедшая с севера ладья с купцами, и эти гости, которые говорили по-славянски, желали бы, чтобы Аскольд и Дир спустились к ним, посмотрели бы их товары и приняли их дары.

Такие посещения не были редкостью в Киеве. Князья обрадовались, когда узнали о прибытии ладьи.

Не подозревая ничего дурного, Аскольд и Дир в сопровождении всего нескольких слуг спустились к ладье.

Ладья была, как ладья — обыкновенная купеческая, ничего в ней подозрительного не было. Одно только казалось странным, что она пристала в некотором отдалении от пристани, в месте глухом и безлюдном.

Однако князья не обратили на это внимания.

Оба они сгорали нетерпением узнать, что делается на Ильмене, как живет их старый друг и соратник Рюрик.

Но если князья были беспечны, то сопровождавшие их вдруг что-то заподозрили.

— Ох, князья, — шептали Аскольду и Диру их дружинники, — необычная эта ладья.

— Как необычная?

— Таких ладей у заезжих гостей не бывает. Варяжская эта ладья — будто в поход собралась.

— И добра на ней не видать…

Но князья только посмеивались над страхом своих спутников.

— Что вы! — удивлялись они, — мало ли гостей приходило и ничего не бывало, а тут перепугались.

— За вас, князья, страшно…

— За нас не страшитесь! Мы никому зла не делаем, и нам его также никто не будет делать…

Аскольд и Дир хотели уже позвать купцов, как вдруг перед ними появился какой-то человек, у которого из-под одежды видна была кольчуга. Аскольд и Дир ужаснулись. Перед ними стоял Олег.

— Вы князьями себя зовете! — сказал он, — нет, не князья вы и не княжеского роду, а вот вам князь — сын Рюрика…

И он высоко поднял над головой мальчика.

Это было знаком, по которому из ладьи выскочили воины и кинулись на беззащитных киевских князей.

Стоявшие в отдалении струги быстро приблизились на веслах к одинокой ладье.

Засвистели стрелы, вооруженные люди один за другим выскакивали на берег.

Аскольд и Дир не успели опомниться от неожиданности и были убиты.

Перебиты были и все сопровождавшие их.

Олег торжествовал… Он отомстил изменникам, какими считал своих бывших соратников.

Весь великий путь «из варяг в греки» оказался в одних руках — руках крепких, которые не выпускали никогда то, что попадало в них. Конунг Урманский, храбрый Олег-Олоф стал по малолетству племянника единовластным господином всей славянщины.

Олег не помыслил, однако, присваивать себе всецело власть. Он назвал себя только правителем, а единым князем был маленький Игорь.

— Взгляни, Всеслав, — говорил Олег, — взгляни… Вот лежат эти люди, недвижимые и бездыханные, — он указал на тела Аскольда и Дира, — а когда-то они были моими друзьями и боевыми товарищами. Мы делили вместе труды походов, опасности битв, и вот они мертвы…

— Ты жалеешь их? — удивился Всеслав.

— Да… С прошлым каждый человек связан неразрывными цепями… А прошлое у нас было общее.

Всеслав отвернулся.

— И я любил их, — тихо сказал он, — но что же делать? Знать, судьба уготовила им такую участь!

— Я похороню их как князей! — сказал Олег. — Они были благородной крови.

— Они были христиане. Пусть похоронят их жрецы невидимого Бога.

— Хорошо…

Весть о гибели князей уже дошла до Киева. Народ киевский сбегался на берег Днепра, где высадилась дружина Олега, потом пришли иереи из храма св. Николая и унесли тела павших князей…

А коварный Олег в тот же день вступил в Киев и объявил его присоединенным к владениям великого князя Рюрика и его сына Игоря.

Киевляне и не думали сопротивляться.

Олег утвердился в днепровской столице и правил Русью от имени Игоря.

Договор киевлян с Византией был разрушен.

Часть шестая Олег — правитель

Глава первая

I

В Киеве, на Днепре, княжил сын славного Рюрика — Игорь, а за его молодостью всем управлял его мудрый дядя — Олег, конунг Урманский, брат его матери Эфанды.

Игорь был уже юношей, но он и не думал спорить с дядей о власти, точно так же, как Олег не думал передавать бразды полновластного правления в неопытные руки юного племянника.

Олег понимал, что рано еще наследнику Рюрика становиться самовластным, что молод он еще, что не пришло еще для него время — управляться с такими делами, как дела государственные…

На Ильмене все было спокойно, но нет-нет, то там, то тут вспыхивало порой несогласие между родами, не совсем еще выветрилось прежнее своеволие, и род все еще восставал на род, как это было на Ильмене до Рюрика.

Теперь же «правда» на Ильмене была единая для всех — не своя, а княжеская. Пожаловаться княжему наместнику в Новгороде на обидчика, так он уж зла не попустит, все разберет, виноватого осудит и накажет, правого защитит и с миром да наградою за бесчестье отпустит! Но каждому хотелось, не дожидаясь княжей правды, по своей действовать… Однако при Олеге не всегда такие дела благополучно с рук сходили. Суров был правитель. Недаром он вместе с мудрым Рюриком на непокойном Ильмене княжью правду, не щадя животов ильменских, насаждал. Знал он, что потачки буянам нельзя давать. Сразу он всякие междоусобицы прервал, и тут порой не только что виноватым, а и правым солоно приходилось.

Правитель хоть куда как суров да грозен был, а все-таки, что солнце, для всех стал.

Ни один славянин, будь он с Ильменя или с Днепра — все равно, пока он правил Русью, пред варягом ни в чем унижен не был, что варяг, что славянин, все одно для мудрого Олега было. В одной гриднице пировали, вместе с врагами бились, вместе в боях свою кровь смешивали, и чем дальше шли годы, тем все ближе и ближе друг другу — что родные братья становились суровые выходцы из Скандинавии и уроженцы земель славянских.

Норманнов, впрочем, все меньше и меньше становилось. Новых из-за Невы не прибывало — разве когда по великому пути «из варяг в греки» проходили, да немного было таких, и сам Олег не особенно их жаловал, предпочитая, чтобы славяне вступали в его дружину, учились у его старых соратников делу войны, с которой слава неразлучна, как пели на пирах скальды. Любил Игоря суровый Олег.

Когда-то побратался он с его отцом, и теперь, когда Рюрик умер, Олег в его сыне любил своего старого боевого товарища и то, что он делал в земле славянской, то делал для Игоря, ради памяти Рюрика.

Для него — для Игоря, сына Рюрика, — и пришел он на Днепровскую землю. Для него, чтобы ему одному завладеть этой благодатной страной, он, Олоф, и перед убийством своих не остановился.

Ведь здесь, на Днепровских высотах, осели его старые друзья ярлы Освальд и Деар, такие же, как и он, и Рюрик, воины, достойные светлой Валгаллы. Зачем ему Днепр? Разве мало ему было Ильменя, но Освальд и Деар, как казалось Олегу, завладели тем, что по праву принадлежало Рюрику, а после него его сыну; вот он и отнял у них наследство. Он показал им их князя, и хотя каждый удар меча, вонзавшийся в тела его старых боевых товарищей, нестерпимой болью отзывался и в его сердце, он жертвовал ими ради своего любимца. Часто вспоминает он, как убиты были на берегу Днепра Аскольд и Дир, как называли киевляне Освальда и Деара, коверкая на свой лад их имена. Забыли они свою прежнюю славу, забыли Одина, Тора, переменили их на другого, византийского Бога. Что-то вот его, Олега, этот Бог не побеждает… Видно, отступился Он от хитрого, двуличного народа, поберегал его сперва, а потом с головой и выдал. С Аскольдом и Диром бороться да напугать их не хитро было, а пусть Он с ним, с викингом Олофом, попробует!

Так думал суровый варяг, кланявшийся Ассам и только понаслышке знавший о Боге христиан.

Олег не препятствовал никому веровать соответственно тому или другому обряду, и, когда после убиения Аскольда и Дира христиане соорудили над их могильным курганом храм, он не стал разрушать святилище христиан, он даже любил разговаривать с ними, хотя никогда не думал изменять верованиям своего народа.

II

В самой глубине дремучего леса, далеко от стольного Киева, приютилась избушечка.

В избушечке этой живет ветхий уже обитатель. Давным-давно уже поселился он в ней. С князьями Аскольдом и Диром на Византию ходил, там был свидетелем великого чуда и заступничества небесного против сил несокрушимых земных; поразило его тогда это чудо, вместе с князьями принял он святое крещение, а когда вернулся на родину, понял он, что не может уже жить прежней жизнью: ушел он из Киева и поселился здесь.

Этот отшельник был славянин по происхождению. Родился он на Днепре, в Киеве, и звали его со дня рождения Велемиром. Когда варяжские князья Освальд и Деар пришли в Киев и повели днепровских славян против Когана, Велемир, уже пожилой человек, один из первых стал в ряды княжеских дружин и скоро своей храбростью успел заслужить себе почет и у родичей, и у пришельцев-варягов.

У княжего любимца и друга верного — Всеслава — Велемир первым человеком был, на пирах рядом с ним сидел, а на охотах всегда за князьями неотступно следовал.

Так и жил он до того самого времени, когда Аскольд и Дир собрали поход на Византию и были побеждены там не людьми, а самим небом.

Сколько лет уже прошло, а сейчас Велемир помнит этот ужасный для славян и варягов день.

Как будто многих лет не минуло, так ясно звучит в ушах старика властный голос Аскольда, когда тот приказал перетащить волоком по берегу их струги…

И вдруг откуда ни возьмись ветер. Потемнело все вокруг, буря заревела, да такая, что и представить себе невозможно, а ветер как стал швырять славянские струги — все разом исчезло; обоих сыновей так вот у Велемира унесло, больше никогда и не видал он их…

Очнулся он в Византии, смотрит и глазам не верит. За ним, как за родным, ухаживают… За ним! Будто не знают, что грабить и убивать пришел он… А после, как услышал, что так поступали с ним по завету христианского Бога, тут впервые в сердце запала искра любви к этому, ему еще неведомому, Богу.

«И грозен, и милостив, — подумал он тогда, — не то что Перун».

Стал он слушать да и расспрашивать сам об этом Боге и узнал такое, что вдруг озарило его сердце, душу чудным светом, пробудило в нем дотоле неведомое чувство любви к ближнему и убедило в том, что самая страшная месть врагам — это расплата добром за зло…

Скоро он узнал, что и его князья в христианского Бога уверовали и креститься хотят.

Князей своих он умнее всех на свете считал и уже по одному этому не желал отстать от них. Долго постигал он истины христианской веры и наконец чрез крещение сам удостоился стать христианином, получив имя Петра.

Когда же возвратился, он почувствовал, что не может вести прежней жизни. Вот он и ушел из Киева, здесь поселился, — слыхал он в Византии, кто хочет душу свою спасти, так поступать должен. И живет здесь, летам и счет потерял он уже. Да что их и считать-то, когда счастлив человек!..

От всего отрешился он. Правда, посещают его изредка из соседнего рода, да и туда из Киева никаких вестей нет. Да и какие вести-то могут быть оттуда? Все там, поди, идет по-старому…

Вдруг отчаянный крик прервал воспоминания старика.

— Господи, Иисусе Христе! — проговорил Велемир, осеняя себя крестным знамением, — ведь это же человек… Что с ним такое?..

Крик раздался снова, на этот раз к нему присоединился рев разъяренного зверя..

— Так и есть, медведь кого-то ломает! — сказал старик и опрометью бросился в ту сторону, откуда доносился крик.

Велемир позабыл даже, что он совершенно безоружен. Он думал только, как бы поскорее поспеть на помощь.

Велемир знал, что недалеко от его избушки есть еще одна прогалина. Сюда собирались к нему люди из соседнего рода, когда им не под силу было разобраться в своих делах: ссорах, спорах, тяжбах, и они обращались к старику, судившему их с таким беспристрастием и мудростью, что обвиненная сторона не решалась выступать против решения старца.

С этой поляны и раздавались призывающие на помощь крики.

Действительно, огромный медведь подмял под себя какого-то богато одетого человека.

— Господи, благослови, все в Твоей святой воле! — прошептал про себя Велемир и, схватив подвернувшийся сук, побежал к зверю, стараясь делать при этом как можно меньше шума. «Ты, Господи, держишь в руке Своей все, — думал он, — если нужен Тебе этот человек, то спасешь его».

Зверь был так занят своей жертвой, что и не почуял приближения нового врага.

Велемир что было сил в легких закричал прямо медведю в короткие уши и ударил зверя суком.

Зверь дернулся назад, бросил свою жертву, задрожал всем телом и с коротким жалобным ревом побежал без оглядки от старца.

— Слава Создателю, — вздохнул с облегчением Велемир.

Старик склонился над несчастным, которого удалось вырвать из когтей страшного зверя.

Теперь он мог разглядеть его, хотя лицо этого человека было окровавлено.

Это был юноша, красивый, хорошо сложенный, но страшно исхудавший. Одежда его вся была в клочках, но Велемир видел, что в этом виноват не столько зверь, сколько долгое скитание по лесу; и богатый кафтан, и исподник — все это было обтрепано и изорвано о сучья. Медведь разорвал только богатую перевязь, и, судя по тому, что меч оставался в ножнах, юноша даже и не пытался противиться своему ужасному врагу.

— Кто бы это мог быть, — разговаривал по привычке сам с собой старик, — никогда я не видел его в этих краях… Он, видно, пришел сюда издалека…

Скоро старик убедился, что он подоспел вовремя. Раны были неглубоки, хотя лицо кое-где было исцарапано, ребра, ноги, руки, как убедился в этом старик, были целы.

Старик, оглядевшись вокруг, нашел траву, которой можно было унять кровь. Сейчас же нарвал он ее и положил на раны, потом из ручья он принес воды.

— Оживет теперь! — решил старик.

Действительно, прошло немного времени, и юноша открыл глаза, и Велемир заметил, какое удивление отразилось в этом устремленном на него взгляде.

— Будь спокоен, друг мой и брат, — ласково заговорил он, — кто бы ты ни был, я все готов сделать для тебя, все согласно великому завету Учителя: любить друг друга.

Юноша как будто не понял этих простых слов. Он продолжал с нескрываемым удивлением смотреть на Велемира.

— Кто ты, старик? — слабым голосом спросил он.

— Брат твой!

— Неправда! У меня никогда не было ни братьев, ни сестер, — возразил юноша, — я единственный сын моего отца…

— Не будем говорить об этом, — кротко ответил ему Велемир, — я вижу, ты не поймешь меня. Но ты не должен говорить много… Возблагодари только Бога, Которому угодно было спасти тебя от неминуемой смерти…

— Слава Перуну! — воскликнул тот, — я принесу ему богатые жертвы, он будет доволен…

— Перуну! — начал было Велемир, но остановился, — скажи мне, друг мой, можешь, ли подняться и с моей помощью пройти недалеко?

— Куда?

— В мое скромное жилище… Там, может быть, ты не найдешь того, к чему ты привык в жизни; я по твоим одеждам вижу, что ты человек богатый… Тебе придется погостить в моей хижине, ты так слаб…

Юноша ничего не отвечал и пристально смотрел на старика.

— Ты христианин? — наконец спросил он.

— Да, милосердный Господь сподобил меня просветиться светом истины… Но оставим это… Скажи, как ты себя чувствуешь?

— Очень плохо… Я заблудился в этом лесу, отбился от своих и умираю с голоду…

— У меня найдешь ты, чем подкрепить свои силы, попробуй же встать, позволь, я помогу тебе.

Он принялся помогать юноше подняться на ноги. Удалось это ему с величайшими усилиями, и, подняв своего гостя, старик почувствовал, что вряд ли он будет в состоянии дойти до его жилища.

Он собрал все свои силы, поднял беднягу на плечи и, кряхтя от тяжести, побрел со своей ношей к себе.

Выйдя на свою поляну, Велемир чуть не вскрикнул от радости. У своего жилища он увидел молоденькую девушку, ожидавшую его.

Увидев приближающегося старика, девушка бросилась к нему навстречу.

— Отец, отец! Откуда ты? Кто это? — спрашивала она.

Старый Велемир только кряхтел и сгибался под тяжестью своей ноши.

— Предслава, — сказал он девушке, — помоги мне, дочь моя, стар я стал, и нет моей прежней мочи… Шатаюсь, видишь, под тяжестью, которая прежде для меня была легче пуха…

— Но кто это?

— Я не знаю… Он страдает, и мы должны помочь ему… Таков наш святой долг, Предслава, помоги же мне…

Предслава, сильная не по годам, схватила юношу под мышки, Велемир же поддержал ноги, и так они быстро донесли своего неожиданного гостя до жилища старика.

— Положим его здесь пока, дочь моя, — сказал Велемир, — на мое ложе, не пышно оно, а он — это видно! — не привык к таким, но что же делать…

Мы постараемся устроить ему сейчас более мягкое ложе… Пойдем, ты наберешь травы, я же поищу таких корней, которые помогут ему скорее встать на ноги.

— А если он очнется?..

— Ну, что же делать, ему придется подождать нас.

Старик и девушка вышли из хижины.

Тут только Велемир рассказал Предславе, при каких обстоятельствах оказался в его хижине этот странный гость.

— И ты с одним суком кинулся на зверя? — спросила она его.

— С чем же было больше?

— Но ведь вместо него медведь мог заломать тебя.

— Все в воле Божьей… Без Божьего соизволения ни один волос не упадет с головы человеческой. Видишь — так и вышло.

— Странный вы народ, христиане! — задумчиво вымолвила Предслава.

Больше она ничего не сказала старику.

Оба они разошлись, спеша до заката солнца выполнить каждый свое дело. Траву Предслава набрала очень скоро и пришла к хижине раньше Велемира. Израненный юноша пришел в себя, но он весь горел, метался из стороны в сторону и тяжело стонал.

— Огневица! — как бы про себя сказала молодая девушка, взглянув на больного гостя Велемира.

И вдруг ей стало жаль его.

Он был молод и красив собой. По плечам его рассыпались длинные русые волосы, глаза молодого человека были голубые, он был статен, широк в плечах.

«Жаль было бы, если его медведь заломал», — подумала она.

Она освежила водой его запекшиеся губы.

Возвратившийся Велемир только головой покачал, посмотрев на незнакомца.

— Ой, как его бьет, — услышала Предслава слова старика.

— А что? — спросила девушка и почувствовала, что сердце ее тревожно забилось.

— Умрет?

— Кто может знать? Да ничего! С нами Бог, Он не без милости… Молод он, такие какую угодно болезнь, как бы лиха она ни была, все легче переносят, чем мы, старики.

— Велемир перевязал раны незнакомца, потом разжал его крепко стиснутые зубы и влил в рот настой лекарственной травы; после этого больной несколько успокоился.

— Если заснет, скоро здоров будет, — сказал Предславе старик, — а не подействует мое снадобье, придется нам повозиться с ним.

— Я не уйду от тебя, отец, — вдруг произнесла Предслава.

Велемир удивленно взглянул на нее.

— Как же это так… ведь тебя уже ждут твои? — сказал он.

— Это ничего! Не в первый раз остаюсь у тебя, когда приношу тебе хлеб и молоко! Мои знают, где я, и беспокоиться не будут, а как ты останешься с ним? Ты стар, устаешь, тебе впору и себя-то носить на руках, а не заботиться еще о другом, вот я и хочу помочь тебе…

— Так ли это, девочка? — недоверчиво глядя на нее, спросил Велемир. — Уж не иное ли заставляет тебя заботиться о больном?

Предслава вспыхнула.

— Не хочешь, так я уйду, — обиженно ответила она.

— Нет, оставайся, оставайся… Я всегда рад видеть тебя, да и в самом деле можешь помочь мне… Что ж, дело молодое…

Глядя, с какой нежностью она ухаживает за больным, Велемир все чаще и чаще покачивал седой головой.

— Ох, молодость, молодость! — тихо шептал он. — Так вот молодое к молодому тянет… И Бог знает, не Его ли воля святая сказывается тут… Парень не здешний, под нашим Плесковом таких нет и в помине, больно богато наряжен. Может быть, тут-то вот и Предславино счастье…

Предславу старик очень любил. Дружба их началась давно. Девушку эту Велемир помнил совсем еще маленьким ребенком. Когда Предслава подросла, Велемир стал говорить ей об истинном Боге, девушка охотно слушала старца, но молодость брала свое, и Предслава, возвращаясь в свою семью, скоро забывала, что говорил ей Велемир. Впрочем, нельзя сказать, чтобы их беседы проходили бесследно. Кое-что западало в сердце молодой девушки из слов старика, но это семя если и обещало дать плоды, то в будущем. Пока же с Предславы нельзя было и требовать, чтобы она слишком много отдавалась размышлениям над отвлеченными предметами.

Предслава была язычницей, Велемир — христианином, но это не мешало им любить друг друга.

Велемир был очень обрадован, когда увидел, что его снадобье произвело желанное действие. В самом деле, больной успокоился, заснув крепким, живительным сном вскоре после того, как Предслава, по совету Велемира, влила ему в рот немного молока, которое она принесла с собой.

— Будет, стало быть, жить, — сказал Велемир и увидел, что глаза молодой девушки загорелись радостным огнем.

Больной проспал, не просыпаясь, всю ночь. Спал он и утром, когда Велемир вышел покормить прирученных им птиц.

Предслава осталась одна с юношей. Она глядела на него, любовалась им, не в силах скрыть своего восторга. Повинуясь какому-то непонятному чувству, она наклонилась к юноше и прикоснулась губами к его высокому лбу.

В это мгновение юноша, разбуженный ее прикосновением, открыл глаза и посмотрел на нее…

— Где я? Кто ты, девушка? — чуть слышно спросил он, не спуская глаз с Предславы.

— Не бойся, господин, — смущенно отвечала она, — ты у друзей.

— Да, да, теперь помню… я отбился от своих… медведь… старик христианин… А дальше…

— Ты был болен…

— Долго?

— Благодаря Богу нет… Отец Велемир знает много снадобий, он и помог тебе…

— Но кто ты, девушка? Я вижу, ты не христианка?

— Нет… На что тебе, кто я?

— Ты первая, кого я увидел, возвратясь к жизни, и может быть, этим я обязан тебе! Тогда прими мою благодарность.

— Нет… нет… Ты мне ничем не обязан… Это все Велемир.

— Зачем скрывать, дочь моя? — раздался голос старика, незаметно вошедшего в хижину. — Правду сказать, сын мой, ты многим, очень многим ей обязан. Как нежная, любящая сестра, она ходила за тобой; я же, как ты видишь, дряхл и слаб, и только ее молодым силам было под силу не сомкнуть в течение ночи глаз…

Молодой человек с благодарностью посмотрел на Предславу, снова опустившую глаза.

— Тогда примите мою благодарность вы оба, и ты, старик, и ты, девушка… — произнес он, — без вас мне пришлось бы плохо, но скажи мне, отец, где я теперь?..

— Ты под Плесковом.

— В земле кривичей, не может быть!

— Когда ты будешь возвращаться от нас, ты сам убедишься в этом, но теперь скажи мне, кто ты?

На лице незнакомца отразилось смущение и нерешительность.

Предслава тотчас заметила это.

— Отец! — сказала она. — Не сам ли ты сказал, что ему нужен покой, лучше утолим его голод… Ты говорил мне, что его недуг приключился более всего от того, что он долго ничего не ел, не так ли?

— Ты права, как всегда, дочь моя! — воскликнул Велемир. — И я преклоняюсь пред твоей мудростью; в самом деле, зачем нам знать, кто он? Ведь нам известно, что он человек — брат нам, и этого довольно. Прости же меня, господин, и прошу тебя принять мою скудную пищу, но не ешь сразу много — это может повредить тебе.

— За это еще раз спасибо, почтенный старец, — весело сказал юноша, — а кто я, ты, может быть, скоро узнаешь, пока же позволь мне умолчать об этом.

— Как тебе угодно! Но позволь спросить нам, как называть тебя. Тебе придется пробыть у нас еще несколько дней, пока не подживут твои раны.

— Хорошо. Зови меня Игорем. Это моё имя.

— Игорь? Ты варяг?

— Почти что варяг… По крайней мере мой отец и мать родились за морем и в земле славянской стали пришельцами.

— Они, родители твои, живы?

— Увы, злая смерть унесла их!

— Ты сирота! — воскликнула Предслава. — Как мне жаль тебя. Оставайся, если хочешь, с нами… Велемир будет тебе за отца, я же стану сестрой.

— Ты сама говорила, — перебил ее Велемир, — что ему надо утолить голод, а теперь сама отвлекаешь его. Прошу тебя, Игорь, покушай, и пусть подкрепляются силы твои.

Он подал молоко, хлеб, с удовольствием смотрел, как его гость уничтожает эту простую пищу. Как ни скуден был этот обед, но все-таки голод был утолен, и Игорем вдруг овладела сонливость. Он быстро заснул на своем ложе из душистой свежей травы.

Когда он проснулся, Пред славы в хижине не было. Она ушла к своим, обещая Велемиру скоро прийти.

Старик только улыбался.

— Знаю, знаю, ты скоро вернешься, — говорил он, нежно гладя ее по голове, — как не вернуться, когда здесь…

— Перестань, отец, — смутилась девушка, а то я не приду совсем.

— Придешь, моя птичка, право, придешь.

— Не приду…

И с этими словами Предслава бегом, пустилась по тропинке, незаметно вившейся в лесной чаще.

Когда Игорь снова проснулся, он долго оглядывался вокруг, отыскивая глазами Предславу.

Спросить о ней у старика ему было неловко.

Велемир дал ему попить воды и заговорил с ним.

Оказалось, что Игорь попал сюда из Киева, каким образом — этого молодой человек не пожелал объяснить; о себе он сказал коротко, что состоит в дружине князя.

— Которого? — поспешил спросить Велемир.

Игорь не понял его.

— Как которого? — с недоумением спросил он.

— Аскольда или Дира?

— Что ты сказал? — теперь уже с нескрываемым удивлением воскликнул Игорь. — Разве ты не знаешь, что их давным давно уже нет в живых и в Киеве княжит мой… — Тут Игорь запнулся, но Велемир не обратил внимания на это. — Что в Киеве правит Олег.

— Олег, какой это? С Ильменя?

— Тот самый!.. Аскольд и Дир — изменники, и Олег покарал их… Они погибли, и Днепр соединился с Ильменем…

— Вот как! Я этого не знал, да и откуда знать мне?.. Редко кто зайдет сюда, а с Днепра за много-много лет я вижу тебя первого… Погибли Аскольд и Дир. — Старик невольно смахнул навернувшуюся на его глаза слезу.

— Ты знал их?

— Да, знал… Они ведь были христиане…

— Говорят так, но не все ли это равно, — пожал плечами Игорь, — я знаю, что они изменили Рюрику, которому должны были подчиняться во всем, как своему законному конунгу, и наказание постигло их…

— Расскажи же мне, прошу тебя, Игорь, — сказал Велемир, — расскажи мне все, что ты знаешь о Киеве, о смерти князей, об Олеге…

Игорь оказался хорошо осведомленным о киевских делах.

Предслава действительно не вытерпела. Рано утром молодая девушка уже стучала в хижину старого Велемира.

Покрасневшая, вошла она под кров старика.

Велемира в хижине не было, и Игорь оставался один.

— Здравствуй! — заговорил он первый. — А я думал, что более уже не увижу тебя…

— А разве ты хотел меня видеть?

— Да, Предслава…

— И я пришла сказать тебе… Я говорила нашим о тебе, и они придут сюда после полудня…

— Зачем они придут? — недовольно спросил он.

— Посмотреть на тебя.

— Чего же они не видали?

— Слух прошел, что скоро сюда воины какие-то придут, за данью, так вот они и думают, что, может быть, ты что знаешь.

— Воины? — обрадовался Игорь, — это хорошо, Предслава, сами боги хранят меня.

— Ты знаешь их?

— Вероятно, это те, от которых я отбился, заблудившись в лесу… Они меня ищут теперь.

Печальный вздох вырвался из груди молодой девушки.

— О чем ты вздыхаешь? — спросил Игорь.

— Они найдут тебя и уведут отсюда!

— А разве ты хотела бы, чтобы я остался?

Предслава вся покраснела, взглянула на Игоря, и сказала:

— Не знаю!

С этими словами она выбежала из хижины. Игорь бросился вслед за ней.

Силы его, однако, еще не восстановились, перешагнув порог хижины, он почувствовал такую слабость, что едва мог удержаться на ногах.

— Предслава, Предслава, — закричал он, останавливаясь и хватаясь рукой за косяк двери. — Предслава, умоляю тебя, подойди ко мне.

— Зачем?

— Я падаю, ноги мои подкашиваются… Неужели ты хочешь, чтобы недуг опять овладел мною?

Девушка подошла к Игорю.

— Тогда дай руку… Вот так, пойдем в хижину, а придет Велемир, даст тебе своего снадобья, и ты будешь здоров опять.

Она взяла Игоря под руку и повела его.

Близость Предславы заставила Игоря забыть все на свете.

— Предслава, слушай меня, — заговорил он, — я богат, я властен, мне повинуются много людей, так много, что ты и представить себе не можешь, — полюби меня. Хочешь, я брошу все и останусь с тобой… Полюби меня.

Предслава на минуту задумалась.

— Вот что, Игорь, — сказала она решительным тоном, — не буду кривить душой, кто ты, что ты за человек — не знаю, худой ты или хороший, неведомо мне, а правду скажу, пришелся ты мне по душе — сам видишь; так вот тебе мое слово: женой твоей я буду, наложницей никогда!

Игорь хотел что-то ответить, но в это время дверь распахнулась и вошли пятеро воинов, вооруженных с ног до головы. Впереди всех был молодой человек, с жесткими чертами лица и злыми глазами.

— Князь, — закричал он, — наконец-то мы нашли тебя, а мы думали, что уже никогда тебя не увидим, и решили было не возвращаться к Олегу!

Он обнял Игоря, и Игорь поцелуем ответил на его поцелуй.

III

Игорь весь так и сиял от радости при виде этого молодого человека.

— Как ты меня нашел, Мал? — спрашивал он.

— Все чащи лесные обшарили, везде были, — ты сгинул… Знали ведь мы, что не помиловал бы нас Олег, если бы мы к нему без тебя пришли… Так и решили в Киев глаз не показывать — подумали бы там, что все погибли мы, да вот забрели сюда, тут поселок есть, а там только и толку, что о каком-то важном госте; медведь, говорили, его поломал, да огневица затрясла, ну, мы и подумали, что это ты, кому же другому еще попасть сюда? Вот и явились…

— Правда, сами боги меня хранили, — задумчиво произнес Игорь, — на волос, почитай, от лютой смерти был…

— Кого же богам и хранить, как не тебя, — усмехнулся Мал.

Он хотел что-то еще сказать, но в это время тихий старческий голос перебил его. Это был Велемир.

— Не боги, не истуканы бездушные, — сказал он, — а единый Бог, Который на небе.

— Это кто такой? — прищурился на него Мал.

— Оставь его, — тихо, чуть слышно сказал Игорь, — это тот старик, у которого я нашел себе приют.

— Все-таки он не смеет так говорить, и его следует проучить! Зазнались эти люди… Вот что значит долго не бывать в этой стороне, — и прежде, чем Игорь что-либо успел сказать, Мал оказался около Велемира.

— Кто ты такой, старая собака, — закричал он, — чтобы так говорить с твоим князем и со мной, его другом! Сейчас же на колени!..

Глаза Велемира вспыхнули гневным огнем.

— Кто ты такой, чтобы говорить со мной так? — в свою очередь спросил он.

— Я уже тебе сказал, кто я и кто он, или ты оглох, негодник! Так я тебе скажу еще раз: это, — указал он на Игоря, — князь Ильменя, Днепра и всей Руси, а я — князь древлянский, Мал, его друг! Теперь ты слышал? На колени, тебе говорят, и моли прощения!.. Или ты хочешь, чтобы я заставил тебя?

Старик вдруг выпрямился во весь свои гигантский рост, глаза его сверкнули, и он спокойным голосом отвечал:

— На колени я становлюсь только перед Богом моим, Которому я кланяюсь и молюсь, а вы — может быть, вы и князья — молоды, чтобы требовать того, что принадлежит одному только Создателю неба и земли.

— Ты смеешь рассуждать! — крикнул Мал и замахнулся, чтобы нанести удар.

Но в это мгновение Предслава закрыла собой Велемира.

— Не смей! — закричала она, сверкая глазами.

Увидев девушку, Мал остановился. Лицо его тотчас же приняло другое выражение. Он даже отступил на шаг и смотрел на Предславу с невольным восхищением. О Велемире он, казалось, забыл.

— Ого, Игорь! — наконец сказал он. — Хотел бы я заблудиться, как и ты, чтобы оказаться поближе к такой красотке! Ну что ж, красавица, ну что ж, не бойся, подойди!

— Я никого не боюсь, — гордо отвечала Предслава.

— Вот какая ты! Я таких люблю… Ну, не упрямься, подойди…

Он схватил было Предславу в свои объятия, но молодая девушка ловко вывернулась из его рук и что было силы оттолкнула его к двери.

Мал пошатнулся, а между воинами раздался сдержанный смех.

— Ты так! — закричал вне себя от ярости древлянский князь, не заметив, что Игорь удалился из хижины, — ты так! Волчица показывает свои зубы… Хорошо же! Эй вы, взять ее и этого старого пса также! — приказал он воинам, указывая на Предславу и Велемира.

Двое из воинов нерешительно сделали шаг к старику, которого девушка по-прежнему закрывала собой.

— Не подходи, убью! — кричала Предслава.

В руках ее каким-то образом оказался нож.

— Послушай, Мал, не лучше ли оставить их в покое? — сказал, обращаясь к древлянскому князю, старый воин, уже по одним своим летам имевший право обращаться к князьям, — подумай, ты разъяришь их, а нас так немного…

— Исполнять, что приказываю, — закричал древлянин, хватаясь за меч, — именем князей Олега и Игоря… Горе ослушникам…

Такого приказа воины не посмели не выполнить, и, как ни защищалась Предслава, им не стоило особого труда связать ее. Велемир же и не думал сопротивляться.

— Теперь ты от меня не отвертишься, — злобно прошипел Мал, подходя к ней, — будешь меня помнить!

Но молодая девушка, собрав последние силы, рванулась вперед и еще раз оттолкнула древлянина. Тот только рассмеялся. Отчаянно кричавшую Предславу вытащили из хижины. Велемир вышел сам.

Только за стенами Велемировой хижины Мал сообразил, какую опасную игру он затеял.

Вся лесная прогалина была полна народом. Это сошлись родичи Предславы, услыхавшие о появлении в хижине Велемира странного гостя. Толпа слышала отчаянные крики девушки и начала волноваться. Увидев же Предславу связанной, из нее раздались крики:

— Что сделала Предслава? За что берут ее эти чужаки? Не отдадим, не отдадим!

У кого были секиры, схватились за них, у кого не было оружия, тот вооружался кольями из изгороди Велемирова огорода.

Положение маленького отряда было очень опасное.

Толпа могла смять его своей численностью, но Мал и не думал сдаваться.

— Если эта стая осмелится приблизиться к нам, убить этих, — приказал он, указывая на Велемира и Предславу.

Вдруг появился Игорь.

— Я, князь русский Игорь, — отчетливо произнес он, — приказываю немедленно освободить этих людей.

Воины отпустили Велемира и Предславу…

— Князь, князь! — загомонили вокруг. — Так вот кто это!

Толпа мгновенно стихла. Все с нетерпением ждали, что скажет тот, кто так смело назвал себя князем.

Но не так отнесся к этому Мал. Он не умел сдерживать своих порывов. Ненависть так же быстро сменялась в его душе любовью, как любовь ненавистью. Но он все же понимал, что не может быть и речи о сопротивлении Игорю.

— Люди кривичские, послушайте меня и успокойтесь, — говорил Игорь, — мой дядя, князь Олег, послал меня объехать все племена рода славянского не с тем, чтобы кто-нибудь при этом был обижен, нет, солнце справедливости сияет с киевского стола для них одинаково. Вот почему я и сужу так. Не прав был древлянский князь, обижая ваших. Старик этот, Велемир, спас меня, вашего князя, от смерти неминуемой, не щадя при этом живота своего и даже не зная, кто я такой. Он оказал мне гостеприимство; девушка же эта ходила за мной, когда я был слаб от болезни моей, так, как родная сестра никогда не ходит за своим братом. Вот почему оба они заслуживают только одного: нашей благодарности, как моей, так и князя Олега, мудрого дяди моего. Итак, за него и за себя кланяюсь вам.

С этими словами Игорь поклонился в пояс в ту сторону, где стояли все еще связанные Велемир и Предслава.

— Слава князеньке нашему, слава! — закричали в толпе.

Мал был мрачнее грозовой тучи.

— Игорь, что ты делаешь? — закричал он. — Если так, я сейчас ухожу от тебя…

Игорь взглянул на него и энергичным жестом приказал всем замолчать:

— Теперь, люди кривичские, благодарил я их, — это вы сами видели, — кланялся я им своим княжеским поклоном, но по справедливости должен я еще и по-другому судить. Я князь ваш, и нет другого князя, кроме меня да Олега, дяди моего, которому, по завету моего отца, я вверил до поры до времени правление. Нет нигде такого человека в земле славянской, который не был бы обязан своему князю почтением и послушанием, потому что какие уж порядки пойдут, если князя не будут уважать и его приказаний ослушиваться! Так ли?

— Вестимо, так, — раздались из толпы голоса.

Все не могли понять, куда клонит Игорь.

— Так вот, люди кривичские, — продолжал Игорь. — Спас мне жизнь Велемир ваш — спасибо ему за это, а вот за то, что он почтить меня, как то каждому славянину, своего князя видя, подобает, не хотел, он наказания заслуживает, и строгого наказания, чтобы’и другим впредь неповадно было. Точно также и Предслава… Ходила она за мной, хорошо ходила, сестра, говорю я, родная так бы ходить не стала, — спасибо ей за это, а за то, что она осмелилась против князя пойти и его приказания ослушаться, за виновного заступаться, она также наказания заслуживает. Так я сужу по правде моей.

Все вокруг были озадачены. Как же это так: сперва миловать да благодарить, а потом казнить вдруг? Но нашлось несколько человек, думавших, что князь судит и в самом деле по справедливости.

— Так, так, князенька, так, справедливо судишь!..

Даже Мал, просветлевший после последних слов Игоря, не понимал, чего хочет Игорь.

Тот продолжал:

— Так вот, люди кривичские, сами вы видите, что должен я наказать виновных, но не знаю я, какому наказанию подвергнуть их.

— Смерть старику! — крикнул Мал, но сейчас же замолчал под строгим взглядом Игоря.

— На смерть осудить не решаюсь я, — говорил Игорь, — добро они мне сделали, и простить их не могу, так вот поступлю я так: возьму я их с собой в стольный Киев и поставлю пред лицом моего дяди Олега, пусть он рассудит, и пусть по его решению и будет… Вот как я решил, люди кривичские… Пока же Велемир и Предслава пусть идут за мной как гости мои, и до Олегова суда я такими их и считать буду… Справедливо ли?

Опять зашумел народ, по сердцу ему пришелся княжеский суд.

Кричит народ «славу» князю своему и не замечает, что князь молодой к Предславе подошел и сам ее развязывает.

— Пойдешь ли со мной, Предслава? — шепчет он молодой девушке.

— Пойду, — тихо отвечает она.

Только один Мал заметил румянец на их лицах, смущение, понял в чем тут дело.

«Он хочет увести ее отсюда, вот и все», — сообразил Мал. Ему было досадно, досадно так, что чувство обиды перешло в зависть, но Мал был хитер, и эта хитрость подсказала ему, что лучше покориться, а при случае воспользоваться обстоятельствами.

Так он и решил.

— Ты сердишься на меня, Мал? — протянул Игорь руку своему другу.

— Чего мне сердиться, — уклончиво ответил Мал, — ты киевский князь.

— Перестань, помиримся!

— Я и не сержусь… Я ведь для тебя старался, чтобы не зазнались эти людишки, да потом тебе от Олега выговора не было.

— Да уж знаю, знаю я тебя, — засмеялся в ответ ему Игорь.

Молодой князь был так счастлив, так доволен всеми событиями этого дня, что ему хотелось, чтобы и все вокруг него были также довольны и счастливы. Слишком добр, не по-варяжски мягок был сын Эфанды и Рюрика.

Пока он говорил с Малом, к нему подступили старики из того рода, к которому принадлежала Предслава.

— Не откажи, князь, в просьбишке нашей, — говорили они, низко кланяясь Игорю.

— Какая у вас просьба будет до меня, — говорите смело, — сказал Игорь.

— Не останешься ты теперь здесь, когда нашла тебя дружина твоя храбрая, так перед отбытием твоим навести род наш и прими столованьице от нас, дабы не было на нас покору, что гостя дорогого, князя нашего, отпустили мы в путь-дорогу дальнюю голодного.

— Благодарность мою примите, — ответил он, — и хотя должен я спешить в Киев, но с радостью пойду к вам и приму дары ваши.

Ради князя постарались Предславины родичи на славу. Ничего не пожалели они, пир вышел такой, что они, по простодушию своему, полагали, что таких и в стольном Киеве не видывали.

И больше всего дивились простосердечные люди, что князь уж больно ласково с Предславой да с Велемиром обращается.

— Милует их князенька за то, что для него постарались, — шепчутся кругом.

А потом в честь князя игры были устроены: парни молодые боролись, девушки хороводы водили да песни пели и в них Игоря прославляли.

Игорь, улучив минутку, Предславу в сторону отозвал.

— Чего тебе, князь? — спросила девушка.

— Давеча сказала, охотою за мной идешь?..

— Чего спрашиваешь! Силой бы не пошла…

— Пошла бы, вот прикажу связать да и поведу.

— А я в первый омут головой вниз…

— Нельзя так, Предслава, мне и теперь за тебя от твоих слов страшно… Полюбил я тебя…

В это время Игоря позвали: в честь его хоровод и песни начались.

Предслава, оставшись одна после ухода Игоря, задумалась. Никогда еще не отлучалась она из своего рода, все ей было здесь милое, родное; знала, что есть здесь кому приласкать ее, приголубить, пожалеть, хотя она и была в роде круглою сиротою. А вот что там-то будет? Кто его знает, этого Игоря? Хорошо еще, что Велемир с ней будет.

Предслава услышала, как кто-то, словно крадучись, подошел к ней. Она обернулась и увидела пред собой Мала.

— Ты!.. ты!.. Зачем ты здесь?

— Предслава, выслушай меня. Я древлянский князь… Ты будешь моей княгиней… Все древлянские роды будут кланяться тебе… Полюби меня!

— Уходи, наскучили мне твои речи… Не буду я твоей княгиней, ничего мне от тебя не надобно.

— Ой ли? Или киевского стола ждешь? Так не бывать этому… Не бывать!.. Лучше я убью тебя!

И прежде чем Предслава успела позвать на помощь, Мал бросился на нее.

Она отчаянно отбивалась, но древлянин успел схватить ее за горло.

Ослепленный яростью, древлянский князь так бы и задушил девушку, если бы не вернулся Игорь. Он схватил Мала за плечи и бросил на землю.

— Ты… Ты… Изменник!.. — кричал Игорь. — Как ты смел?! Эй, дружина, связать его!

Дружинники, не любившие древлянского князя, не мешкали.

Игорь склонился над Предславой.

Девушка была без чувств.

О продолжении веселья нечего было и думать… Сразу смолкли веселые песни, около Предславы собралась пораженная случившимся толпа.

— Ох уж эти древляне, — послышались чьи-то слова, — что звери лютые…

Игорь, стоя перед телом Предславы, был сам не свой от горя. Он проклинал Мала, грозил ему самой ужасной из ужасных казней. Старый Велемир приложил ухо к груди девушки и сказал Игорю:

— Князь, не горюй! Жива она!

— Жива? — переспросил недоверчиво Игорь, — ты говоришь, старик, что она жива?

— Злой этот человек, твой древлянский князь!

— Задушу я его… Живого размечу конями по полю, если только она умрет! Ты, старик, ручаешься, что она будет жить?..

— Я же сказал… Идем, князь, и будь спокоен за эту девушку.

— Старик, — порывисто заговорил Игорь, кладя ему на плечо свою руку, — ты видел мои слезы, но я знаю, что христиане не осуждают за это… Они плачут сами и не смеются над слезами других…

— Слезы — дар небес, — ответил Велемир, — они облегчают душу.

— Может быть… Но ты спас мне жизнь, видел мои слезы и теперь должен знать все… Люба мне Предслава.

— Я знал это.

— Ты знал! Откуда?

— Разве не даны мне глаза, чтобы видеть, сердце, чтобы чувствовать, голова, чтобы понимать?

— Так ты, значит, понял все, что я таил до сих пор на сердце?.. Проницателен ты! Люба мне Предслава, жизнь мне без нее не жизнь… Это вот я сейчас только понял. Люба она мне, как ни одна еще девушка люба не была…

— Что же ты думаешь, князь?

— Что? Свезу я ее и тебя с собой возьму в Киев, покажу Олегу — вместо отца ведь мне он, и если позволит, возьму ее женой своею…

— Умно делаешь, Игорь, что старшего не забываешь… Спросить спросишь у Олега, да пусть Предслава поговорит с ним… Как увидит нашу Предславу, побеседует с нею и поймет, что лучшей княгини для тебя, князь, и искать не нужно… Даром, что молода она, а уж умна так умна, что другой такой и не сыскать…

— Вижу я это и сам… Так молись ты своему Богу за нее, старик. Как придет она в себя, прикажу, чтобы повезли ее осторожно… Завтра, чуть свет, — в путь.

Игорь пошел к раскинувшемуся около селения стану своих дружинников, Велемир остался один.

Была уже ночь, небо было ясно, звезды ярко мерцали в его выси. Старик задумался. И зачем только он покидает свою дубраву? Чего он не видел в Киеве. Не верится Велемиру, что должен он вернуться на Днепр. Кажется ему, что не отпустит его от себя эта дубрава, этот ручей…

Чьи-то шаги слышит старик, но он так ушел в свои думы, что не обратил на них внимания. Но вдруг он почувствовал, как что-то острое вонзилось в его спину. Боль резкая, мучительная заставила его закричать. И старый Велемир со стоном упал на траву.

А ударивший со злобным смехом побежал прочь.

В суматохе Мал был совершенно забыт.

Мал слышал, как проклинал и грозил ему Игорь. Он понимал, что, может быть, угроз-то своих киевский князь и не приведет в исполнение, не размечет его по полю, но уж Олегу, во всяком случае, пожалуется, и тогда горе тебе, земля древлянская! Олег племяннику во всем верил; когда в поход ходил — его за себя оставлял, а теперь пошлет дружины на Искоростень и разорит его дотла.

«Освободиться бы мне только, — думал Мал, — а’затем уже я знаю, что мне делать… Побежал бы в Киев, прежде Игоря, сказал бы, что Игорь против него народ возмущает…»

Так думал Мал, стараясь выпутаться из веревок. Недаром Мал древлянином был, недаром в лесах с дикими зверями вырос: как ни крепко связали, сумел-таки он выпутаться, и никто не заметил, как змеей выполз он из шатра и скрылся в ночном мраке.

Очутившись на свободе, Мал первым делом ощупал пояс. Нож был при нем, коня он где-нибудь достанет. Стало быть, и горевать нечего — раньше Игоря в Киеве он будет.

Мал вдруг увидел кого-то неподвижно стоявшего в поле. Древлянин с первого же взгляда узнал в нем старика Велемира.

Обнажив нож, Мал подкрался к старику и вонзил его в спину несчастного…

Крики раненого всполошили кривичей и киевлян. Велемир истекал кровью. Первый же воин, взглянувший на полученную стариком рану, понял, что она смертельна.

— Это удар Мала! — воскликнул кто-то, — только древляне нападают сзади и бьют так…

— Упустили древлянина, упустили! — шумели дружинники.

— Все равно: далеко не уйдет.

— Далеко не далеко, а беды наделает…

— Один-то?

— Чего один? За ним и все древляне уйдут, его дружина за ним последует.

Игорь, как только узнал, что случилось, немедленно пришел к Велемиру, которому кое-как перевязали рану.

— Князь, послушай меня, — чуть слышно заговорил Велемир, — наклонись ко мне… Вот что, князь, возьми Предславу в жены…

— Решил уже я так, Велемир, так и будет…

— Смотри, не будет тебе счастья, коли обманешь… Вижу я, вижу, — вдруг сказал радостным голосом старик, — свет истины христианской разливается по нашей земле, просвещаются им сердца славянские… покойно умираю я… Благодарю тебя, Господь мой, что Ты сподобил меня перед смертью увидеть славу Твою в земле нашей… А теперь прощайте, прощай и ты, князь, и все, все… Похороните меня, как христиан хоронят, — учил я здесь, как это делать, — и не забудьте крест над моей могилой поставить… Господи, к Тебе иду…

Велемир умер.

Игорь до глубины души был растроган всем происшедшим.

— Похороните этого старика, как он наказывал, — приказал он.

Чуть забрезжился свет, небольшая дружина Игоря отправилась в путь.

Для Предславы, чувствовавшей себя настолько слабой, что не могло быть и речи о путешествии на коне, были приготовлены носилки.

Игорь ехал на коне рядом с носилками, на которых была Предслава. Мал был на свободе, а от этого человека можно было ждать чего угодно. Он смог собрать свои дружины и напасть на Игоря…

Предслава стала поправляться, она уже была настолько сильна, что порой оставляла носилки, садилась на коня и ехала рядом с Игорем.

Молодой князь все больше и больше удивлялся ее недюжинному уму. Когда Игорю приходилось говорить ей о делах правления, она так тонко разбирала всякое дело, что перед ней казался неопытным мальчиком любой из воевод, которым Олег оказывал свое доверие и поручал вершить дела. И эта мудрость соединялась в Предславе с наивностью ребенка, с чистотой девичьей души.

Игорь чувствовал, что с каждым днем он все более и более привязывается к этой девушке.

Когда они останавливались на отдых, она как ребенок резвилась на поляне, срывая цветы.

Однажды Игорь приказал остановиться на берегу одной реки, которую не смогли перейти вброд.

Предслава поспешила воспользоваться этой остановкой и, как только раскинулись станом, ушла на берег речки.

Там она заметила у берега лодку, и ей вдруг захотелось вспомнить то время, когда она в детстве с веслом в руках скользила по родным озерам на вертлявом челноке.

Она села в лодку и оттолкнулась от берега.

Едва она переплыла на другой берег и вышла из лодки, как увидела пожилого воина в белой одежде, с любопытством смотревшего на нее.

IV

Предслава сначала испугалась этого незнакомца. Но когда она рассмотрела его, страх стал мало-помалу проходить.

Незнакомый воин был уже немолод, хотя и стариком его назвать было нельзя. Лицо его казалось суровым и строгим, хотя, приглядевшись, легко было заметить природную доброту. Впрочем, значительной долей суровости его лицо было обязано усам, словно змеи, спускавшимся на грудь. Впрочем, несмотря на видимую суровость, в незнакомце было столько привлекательного, что лишь только Предслава разглядела его поближе, она сразу успокоилась и почувствовала к нему доверие.

Воин ласково заговорил с ней.

— Откуда ты, девушка, и куда путь свой держишь? — спросил он.

— Я из-под Плескова и держу путь на Киев, — отвечала Предслава, — а ты откуда, храбрый воин?

Незнакомец засмеялся.

— А я из-под Киева и держу на Плесков, — отвечал он, — прослышал я, что туда птица совсем не по тем краям залетела да своим карканьем смуту наводит.

— Ой, чтой-то не слыхала я про такую птицу, да если ты намеком говоришь — сам про птицу, а о человеке думаешь, так по правде скажу тебе: ни о чем таком в нашей земле не слышно.

Воин пристально взглянул на девушку.

— Ой, какая ты! Даже на что намекаю сообразила… От кого это ты такая разумная уродилась?

— От отца да от матушки родимых! — засмеялась Предслава, — умный человек ты, вижу я, а о чем спрашивать нашел!

Засмеялась она, и воин тоже усмехнулся.

— Ишь ты какая скорая. Так, говоришь, нет там человека, что смуты бы заводил? — спросил он.

— Нет и слухом не слыхала! — ответила девушка. — Да… постой, постой, ведь прав ты, залетела и к нам такая птица! Ах, как же я позабыла-то!

— Ну-ну, девица, расскажи мне про птицу эту, послушаю я… Охотник-то я удалой, люблю таких птичек вольными стрелами и из поднебесной выси снимать.

Предслава смутилась.

— Чего ты, девушка, — заметил ее смущение собеседник, — говори, не бойся ничего…

— Да вот не знаю, что ты за человек… Встретились среди леса, друг другу неведомы, как и говорить-то…

— А языком говори, я речь всякую понимаю.

— Языком-то не устать стать говорить, а вот попридержать его за зубами не лучше ли?.. Говорят у нас: речь что серебро, а молчание что золото!

— Так вот ты мне твоего серебра и отсыпь, много его у меня и рт других есть, да, знаю я, нечистое оно, всякой грязи в него подмешано, а, может быть, от тебя я чистое получу…

Предслава рассказала подробно о том, чему была свидетельницей в эти дни.

Сначала она говорила о своей жизни в роду, о сиротстве своем, о том, как старик христианин Велемир стал ей что отец родной. Потом перешла к событиям последних дней. Рассказала, как попал к Велемиру Игорь, в котором она и никто другой и подозревать не мог молодого князя киевского. Не умолчала она о том, что Велемир, себя не жалеючи, его, неведомого ему человека, из-под медведя вызволил, к себе в хижину на руках принес и здесь за ним вместе с нею, как за малым ребенком, ходил. Конечно, она промолчала о том, что произошло между нею и Игорем, но зато о появлении Мала с воинами и о тех обидах, которые он нанес сперва старику, спасшему Игоря, а потом и ей, было рассказано подробно.

— Так вот как все это было! — воскликнул воин, — стало быть, налгал древлянин?. А что же князь?

Предслава смущенно замолчала.

Очень уж не хотелось ей рассказывать этому воину, что Игорь в первые мгновения растерялся и убежал из хижины, оставив их с рассвирепевшим древлянином.

— Как он не мог сообразить, что нельзя раздражать людей по-пустому, — как бы про себя сказал собеседник Предславы, — не пришло еще то время, когда нам можно сгибать под свое ярмо все силой, нужно пока еще действовать и лаской… Ну древлянин этого не понимал, да ему и понимать незачем… А что же Игорь?.. Все же и такого пустяка достаточно, чтобы восстали против Киева кривичи, за ними поднялись и весь и меря, а такой смутой не приминул бы воспользоваться и Новгород… Вот и пошло бы опять… Не до Византии Киеву было бы…

— Твоя правда, — сказала Предслава, — большая бы смута могла выйти…

— Так, так! — одобрительно закивал головой старый воин, — ты как будто в мои мысли проникла. Вот тут-то Игорю и надо было бы вступиться и усмирить все.

— Он и вступился, — заметила Предслава и не замедлила рассказать все, что произошло дальше.

Воин слушал ее по-прежнему внимательно.

— И это все так, как ты говоришь, было? — спросил он, когда она кончила свой рассказ.

— Так…

— А мне по-другому совсем передавали!

— Не верь! Кто бы ни говорил, напраслину взводить! — горячо проговорила молодая девушка.

— Вот и мне также после того, что я от тебя услыхал, тоже кажется; сердцем чую я, что ты правду говоришь, ну а скажи мне теперь, зачем это киевский князь тебя с собой взял или мало у него на Днепре своих красавиц, что понадобилось ему чужую вести…

— Я не чужая! — с гордостью произнесла Пред слава. — Что Киев, что Плесков — все одно, на одной родной земле, одним богам молятся, одного князя слушают… Так разве чужие они?

— Верно говоришь! Ну а на вопрос-то мне ответь.

— Хорошо, скажу тебе! Хочет князь Игорь своего дядю, Вещего Олега, просить, чтобы он позволил ему меня в жены взять, и везет, чтобы ему меня показать, и, что он прикажет, выслушать.

— А ты… ты еще женой ему не стала?

— Нет! И пока от Олега Вещего решения не выйдет, согласия он моего не получит, даром что князь… А силой ему меня не взять!..

— Верно, верно… Умно!.. А вот Олег-то, строг он, говорят…

— Что ж, что строг! Строг, да справедлив — это хорошо… Недаром его Вещим зовут… Попусту так тоже и князя славить не стали бы, а если строг, так с нашим братом так и нужно: дай ему воли, а уж он сейчас думать начнет, что другого такого на свете нет, а тут-то и гибель…

— Какова! Девица, а рассуждает как! — воскликнул воин. — Словно княжий советник!..

— Уж прости, что думаю, то и говорю!

— И всегда так говори… Любить тебя будут в Киеве… А что киевские люди далеко станом стали?

— На том берегу.

— Ты меня к ним не проводишь?

— Отчего не проводить!..

— Так пойдем!

Предслава повела за собой воина на берег. Когда он вошел в челн, она сама взялась за весло и погнала лодку к другому берегу с такой легкостью, что старик невольно залюбовался ею.

На другом берегу видны были люди.

Это Игорь, встревоженный долгим отсутствием Предславы, отправился искать ее, и теперь, увидев на реке челнок, остановился, ожидая, когда Предслава причалит к берегу.

Едва только он увидел ее спутника, как на лице появилась улыбка, и он кинулся к старику.

Уж никак не мог Игорь ожидать этой встречи. Киев был еще далеко — не менее, чем в двух днях пути, и чести такой от дяди племянник ожидать не мог.

Он обнимал старого норманна, который заменил ему с малых лет отца. Олег тоже был растроган этой встречей. Мрачные мысли его мгновенно улетучились. Старик понимал, что Игорь не мог бы так искренно радоваться, если бы у него на сердце были какие-то злые умыслы.

Чего-чего только не насказал этот Мал: и что народ-то он, Игорь, возмущает, и что на дядю своего замысел имеет: свергнуть его, а самому на столе киевском сесть.

— Говорит: засиделся ты больно, — передавал Олегу Мал, — пора и честь знать… Так вот и говорил… Поверь, князь, приуйми его, а то силу возьмет, поздно будет… Слышь, рати он теперь сбирает.

Никогда еще такой гнев не пылал в душе Олега. Ему, Олегу, пора честь знать! Ему, который соединил Ильмень с Днепром, укрепил власть за сыном Рюрика, ему, который поседел весь в думах и заботах о том, как бы скрепить все племена и роды в одно, как бы из кусочков составить целое, ему, который себя лишил ради того же Игоря счастья отцовского, говорить: «Пора и честь знать!» Так нет, он покажет обидчику, что его рука еще крепко держит бразды правления, а еще крепче меч, а коль это так, не видать ни Игорю, ни кому другому стола киевского. Там, когда под могильный курган он ляжет, пусть что хотят делают, а до тех пор он не позволит, никому не позволит на его права посягнуть, будь то даже Игорь сам…

Ослепленный гневом, Олег и не заметил, какое удовольствие было на лице Мала. Хитрый древлянин считал свое дело выигранным. Он был уверен, что Олег поверил его наговору и Игорю теперь несдобровать… Теперь эта девчонка уже не уйдет от него… О, как он накажет ее…

Но недаром народ называл своего правителя Олега Вещим. Хорошо знал Олег народ древлянский. Лукавый, хитрый, вероломный и на всякое зло способный. Знал он, что древляне тяготятся главенством над ними Киева и думают, как бы от Киева отбиться. Заведись смута на Днепре, уж они не упустили бы случая воспользоваться этим… Не то тут что-то… Да и Игорь никогда своей строптивости не выказывал, а, напротив, всегда с дядей ласков и почтителен был. Сам-то он по характеру ни в отца, ни в мать вышел: не трус, а нерешителен, не глуп, а быстрой смекалки нет — дальше того, что перед глазами, не увидит, а ведь и не нужно было далеко смотреть, чтобы видеть, что лучше, чем за Олегом, ему и жить никогда не придется… Недалек парень, правда это, а все-таки не слепой он!

Вот задумал Олег поход за море, — так и послал он племянника дружины собирать. Поехал и все исправно делал до сих пор — со всех концов народ в Киев сходился, к походу готовясь, и почему же это, как только дошел он до земли кривичей, сразу на другую сторону повернул: и дяде «пора и честь знать», и самому пришла пора на стол садиться…

«Не то тут… — думал Олег, — так скоро люди не меняются».

Послал Олег соглядатаев разузнать, как Игорь на Киев идет, с добром или лихом.

Те вернулись и донесли, что возвращается молодой князь с той же дружиною, с какою и из Киева вышел. Тогда и решил Олег сам пойти навстречу племяннику…

Когда же увидал Олег слезы радости на глазах племянника, понял, что никогда у Игоря и тени зла против дяди на душе не было… Не притворяются так… Только душой чистые могут радоваться, как Игорь радовался.

— А где же Мал? — спросил у племянника Олег, когда прошла первая радость встречи.

— Ушел от меня!.. — отвечал Игорь.

— Куда?

— Не захотел со мной быть… Обиделся…

— На что?

— Вот ее ему в обиду не дал! — ответил молодой князь, указывая на Предславу.

Девушка, с той самой минуты, как только узнала, с кем это она разоткровенничалась так в лесу, со страхом и смущением смотрела на обоих князей. Уж не наговорила ли она чего лишнего? Не было бы чего худого Игорю. Он, говорят, этот Олег, такой, что никому не спускает, и беда, если кто у него в немилость попадет.

— А это кого же везешь ты с собой, Игорь? — с улыбкой спросил правитель у племянника, — что-то я еще такой красавицы около тебя не видал…

— Прости, Олег, — смущаясь сказал Игорь, — вышло так, что раньше времени Предславу тебе показать должен, да уж коли вышло, так скрывать нечего… Люба она мне, более света белого люба, вот и везу я ее в Киев, чтобы милости твоей просить…

— Какой?

— Дозволь мне ее за себя в жены взять…

— А что же киевские-то: или не милы?..

— То-то, что не милы… А ее возьму, так чувствую я, что счастлив с нею буду, потому что она не только любит, а и словом умным поддержать умеет, и все у ней так хорошо выходит, что, если ты поговоришь с ней подольше, сам на нее подивишься…

— Говорил уж я с нею…

— И что же?

— Хорошо ты сделал, что у Мала ее отнял!

V

В Киеве Олег поместил Предславу у себя в палатах, понимая, что близость к ней Игоря легко может привести к дурным толкам, которых он не желал ни для племянника, ни для молодой девушки, будущей княгини.

Олег скоро убедился, что эта девушка одарена от природы светлым умом и такими способностями, которым позавидовал бы любой из его воевод.

Иногда Предслава, прислушиваясь к тому, что говорил Олег со своими воеводами, делала такие замечания, которые бы сделали честь и самому Олегу. Слыша их, киевский правитель, указывая на Предславу, говорил:

— Что за девица! Вот кому княгиней быть!..

И Олег, приглядевшись к Предславе, заметил, что она может явиться продолжательницей его дела, тогда как Игорь легко мог бы погубить все.

Вот почему он звал к себе Предславу, когда занимался делами со своими воеводами, которых он старался приучить к повиновению этой девушке.

Но воеводы относились к этому по-другому.

— Конунг наш на старости лет на детей глаза пялить стал, — говорили старики норманны.

— Обворожила она его, — говорили воеводы из славян.

Все эти толки доходили и до Игоря, и молодой князь, жестоко мучился. Он думал, что Олег хочет отнять у него Предславу.

Заметил ли Олег сам, как мучается ревностью молодой человек, или слухи дошли и до него, только он решил успокоить племянника и сказать ему, что Предслава может быть ему внучкой, а никак не женой.

В Киеве велись деятельные приготовления к походу. Впрочем, только самые близкие к Олегу люди знали, что этот поход готовится на Византию, с которой Киев тогда был в хороших отношениях. Олег вовсе не желал, чтобы его планы были известны на берегах Босфора, и поэтому распускал слухи, что готовится идти на печенегов, усмирить их и присоединить их земли к своим. Игорь с нетерпением ожидал, когда начнется поход, полагая, что к тому времени, когда Олег уйдет, его судьба будет уже решена.

Но Олег решил все гораздо раньше.

— Игорь, — сказал он, призвав однажды к себе племянника, — ты знаешь, скоро ухожу я с Днепра.

— Знаю это, дядя.

— Может быть, уже не вернусь я… Может быть, сложу буйную голову на чужой стороне, и ты заменишь меня на столе киевском…

— И это я знаю…

— Узнай же ты теперь и то, что, пока я хожу в поход, ты в Киеве остаешься за меня… Правь все дела, верши суд княжеский, скорый, правый и милостивый, и помни, что у всех славян, и ильменцев, и днепровцев, и веси, и мери, и чуди, и кривичей, только и есть солнце на небе да князь на земле…

— Справлюсь ли я?

— И об этом я подумал. Оставлю я после себя тебе помощника, который мне по душе да и тебе не противен…

Олег при этих словах с лукавой улыбкой посмотрел на племянника.

— Невдомек мне что-то, кого ты оставить хочешь.

— Ой ли?

— Правда, невдомек.

— А Предславу-то свою забыл ты разве?

— Ее ты оставляешь?.. Мне ее… — удивился Игорь.

— Что, не по сердцу?

— А ты мне прежде скажи… Сам-то ты… не думаешь отнять ее?

Олег нахмурился.

— Слышал я, что некоторые тебя смущать пустились; не думал я, что ты так неразумен, чтобы поверить им, — отрезал он. — Мыслимое ли дело, чтобы я у тебя невесту отбивать стал?

— Да я… я и не думал, — смутился Игорь.

— То-то, не думал! Эх, ты!.. Князь!.. Не мог ты понять, что не до таких дел мне, старику, не в тех я летах, чтобы семью заводить, и всегда у меня одна только милая была — слава ратная: с нею я на свет родился, с нею и под могильный курган уйду… А если я и держал у себя Предславу, то для того только, чтобы со всеми делами ее познакомить, приучить ее тебе помогать, потому что нет вернее друга у человека, как жена; вот почему я невесту твою при себе держал… Понял ли ты?

— Олег! — воскликнул Игорь, бросаясь к дяде. — Прости меня!

— Перед уходом моим вы уже мужем и женой будете, — говорил Олег, — только одного я хочу…

— Чего, дядя?

— Хочу, чтобы в ней, в княгине твоей, обо мне память осталась навеки, а потому приказываю и тебе, и всему народу славянскому не Предславой звать ее, а, в честь меня, Ольгою… Слышишь ли, Игорь!

— Слышу, Олег, и радуюсь…

— Так поди же и передай Ольге все, о чем мы говорили теперь.

Вскоре после того, как Ольга и Игорь стали мужем и женой, Олег деятельно принялся заканчивать приготовления к походу.

VI

Лишь только основался Олег в Киеве, тотчас же принялся мудрый правитель за дело строения государства. Прежде всего нужно было защищать Приднепровье от набегов половцев и печенегов. Олег принялся по всему Приднепровью рубить города.

Лишь только это дело было завершено, было установлено отношение Киева к Новгороду и вообще ко всем славянским племенам. Эти отношения могли выразиться в виде наложения дани, и вот Олег облагает данью все приильменские племена, кривичей и мерю. Новгородцы, кроме того, должны были платить каждый год по 300 гривен за содержание варяжской дружины, которая должна была охранять Новгород от вторжения врагов из-за Нево.

Устроив города и установив дани на севере, Олег принялся за племена, жившие к востоку и западу от Днепра. Прежде всего он пошел на древлян, у которых давно уже была вражда с полянами. Здесь он встретил со стороны этих обитателей лесов дружный отпор. Но Олег понимал, что во что бы то ни стало он должен покорить их, и в конце концов это удалось ему. Древляне были покорены, признали власть Киева и обложены были данью.

Тотчас же после древлян Олег обратил свое внимание на северян. Это славянское племя в то время не было самостоятельным. Северяне платили дань хозарам. Когда Олег явился к ним со своими дружинами, он прежде всего созвал их старейшин, которым сказал так:

— Я враг хозарам, а не вам!

Этих слов было достаточно, чтобы северяне, тяготившиеся зависимостью от чуждого им, и по происхождению, и по духу, народа, поспешили передаться Олегу. Легкую сравнительно с хозарами дань все северяне платили охотно; хозары же, обессиленные еще при Аскольде и Дире, не посмели спорить с киевским князем.

На следующий год настала очередь покориться и радимичам.

Олег пришел и к ним.

— Кому платите дань? — спросил он.

— Хозарам! — последовал ответ.

— Не платите хозарам, а давайте лучше мне! — ответил киевский князь, и радимичи с той же поры стали платить русскому князю те же два шляга с дыма, которые давали хозарам.

Не так легко было справиться с племенами, которые ни от кого зависимы не были: дулебами, хорватами и тиверцами, а угличей так и не удалось Олегу покорить.

Олег никогда не оставлял мысли о набеге на Царьград и терпеливо выжидал удобного времени.

В 907 году со всех подвластных племен собраны были дружины. На берега Днепра сошлись, кроме варягов, славяне ильменцы, чудь, кривичи, меря, поляне, северяне, древляне, радимичи, хорваты, дулебы и тиверцы.

Когда Олег произвел подсчет своему войску, то всех людей в его дружинах было по 40 человек на каждый из двух тысяч стругов, то есть восемьдесят тысяч человек.

Никогда еще нё собиралось такой огромной рати…

Олег мог оставить Игоря вместо себя, с ним была Ольга, а в молодой киевской княгине старый правитель был вполне уверен.

И вскоре пошел он со своими дружинами на Византию.

Страшный переполох вызвало в Византии известие о выступлении Олега.

Всю свою надежду византийцы полагали в железных цепях, замыкавших вход в гавань, да в городских стенах.

С ужасом осажденные видели из-за стен озарявшие небеса багровым светом зарева пожаров… Это пылали окрестные селения, монастыри, церкви…

Словом, повторялось все то, что уже пережили византийцы при приближении к Царьграду славянских дружин под предводительством Аскольда и Дира.

Но все-таки византийцы чувствовали себя в безопасности за крепкими городскими стенами и думали что тяжелых стругов Олегу не удастся перетащить по берегу волоком, как это сделали Аскольд и Дир.

Суда Олегова флота были действительно тяжелы, так что их в самом деле нечего было и думать перетаскивать волоком, но Олег недаром был норманнский витязь, недаром он ходил под Лютецию… Скоро увидали осажденные византийцы такое, что просто глазам своим не хотели верить: весь славянский флот под полными парусами шел по суху, как по морю!

Олег поставил свои ладьи на колеса и таким образом прошел на ту часть берега, откуда эти ладьи опять могли быть спущены на воду.

Византийцы теперь ясно видели, что их последний час близок.

Гибель была неминуема!

Тогда решили прибегнуть к обычному средству Византии — к яду, решено было отравить грозного врага. Но как это сделать?

Прежде всего нужно было во что бы то ни стало остановить славян, и вот из дворца к Олегу посланы были послы с богатыми дарами.

Киевский князь принял их.

— Не губи наш город! — говорили посланные, — пощади его…

— Чтобы я стал щадить Царьград, когда он уже в моих руках? — возразил Олег, — невозможно это… Сколько труда, сколько людей потеряно…

— Мы не пожалеем ничего! Вознаградим все твои потери! Не губи нас…

— Что же вы дадите?

— Мы беремся давать дань, какую ты пожелаешь!

Такое предложение представляло несомненные выгоды.

Счастье на войне изменчиво — это Олег знал, зачем было испытывать судьбу и не соглашаться на то, что само давалось в руки. И он принял дары.

Для Олега были присланы изысканнейшие яства со стола самого императора.

Олегу вдруг показалась подозрительной эта услужливость недавних врагов. Знал он коварство греков.

Он предложил посланным первыми отведать присланных яств и напитков. Олег заставил их съесть все, что прислал ему император, и убедился, что все было отравлено: отведавшие присланных блюд умерли.

Только одного сохранил он, чтобы тот, придя в Царьград, рассказал, что хитрость не удалась.

— Это вовсе не Олег, — говорили в Царьграде, — это святой Димитрий, посланный Богом наказать нас!

VII

И вот щит Олега прибит к вратам Царьграда. Слава киевскому князю. Олег удовольствовался только данью да тем, что уничтожил договор Аскольда и Дира и заключил новый.

Теперь не славянщина зависела от Византии, а Византия, гордая, недавно еще так пренебрежительно относившаяся к Днепру, склоняется и дрожит при одной только мысли, что славянскому правителю вдруг придет в голову разрушить все свои договоры…

— Слава князю нашему! — не смолкают крики в стане русских воинов. Но соскучилась и дружина по Днепру родному.

— Пора, князь, к домам! — говорили воеводы Олегу, — дружина скучает.

— И я про то ведаю! — отвечал Олег.

И сам Олег тоже по Днепру соскучился. Как там Игорь с княгинею своею молодою? Как они живут, в мире ли, в согласии ли?

Наконец все сборы были закончены. Взглянул Олег в последний раз на свой щит, что теперь на царьградских вратах красовался, и приказал выходить в море.

Только тогда облегченно вздохнула Византия, когда последний парус в море скрылся…

С песнями веселыми возвращались русские из этого похода.

В устье Днепра им встреча была приготовлена. Сам Игорь с молодой княгиней и почтеннейшими из киевлян навстречу Олегу вышел.

Увидал Олег Ольгу, глядит на нее и не верит глазам своим. Такой красавицы княгини и свет белый никогда не видал. Расцвела она, похорошела еще более, а уже насчет важности так и греческая императрица ей позавидовать могла бы: поступь плавная, голову высоко держит, а прикажет что, так каждый так вот и чувствует, что ослушаться нельзя.

Совсем княгиня, да и только.

При Игоре на Днепре, в отсутствие Олега, ничего не случилось серьезного, а что если и было, со всем Ольга управилась, так что на благодатный покой, а не на смуту возвращался в Киев правитель Олег.

Даже Мал о себе слуху не подавал, уселся в своей Искоростени и никуда оттуда не показывался…

Почти под самым Киевом решил Олег в свой стольный город, как подобает князю, с великим торжеством войти.

Перешел он с Игорем и отборною дружиною на берег; подали ему его любимого коня, который его много уже раз из опасностей выносил, сел на него князь и тронулся в недалекий путь. Вдруг увидал Олег на дороге вышедшего из священной дубравы старого Перунова жреца.

Этот старик известен был немало; говорили, что наградили его боги способностью будущее предсказывать. Увидел его Олег — и вдруг пришло ему в голову: дай-ка и я спрошу, что со мной будет, как я жизнь кончу?

Никогда еще старый норманн судьбы не испытывал, а вот тут решил попробовать.

— Старик! — крикнул он ему, — знаешь ты, кто я такой.

— Знаю! Ты Олег Вещий.

— Можешь ты сказать мне, что ждет меня впереди? Когда я умру?

— Боги одарили меня этим даром!

— Так скажи же мне, что будет со мною?

Долго смотрел на Олега, пытливым взором старый жрец и наконец вымолвил:

— Вижу, умрешь ты!

— Вот сказал! — усмехнулся Олег. — Я и сам это знаю!

— И умрешь ты от своего коня, — сказал предсказатель.

Задумался Олег.

«Может быть, и прав старик, — думал он, — но недаром меня зовут Вещим! Перехитрю я судьбу!»

— Эй, гридни!

Сбежалась на зов Олега княжеская прислуга. Князь слез с коня и сказал:

— Возьмите его, хольте, но чтобы никогда, никогда не попадался он мне на глаза!..

Глава вторая

I

Ночь, тихая южная ночь опустилась над Киевом.

Все давно уже смолкло, все заснуло крепким сном. Даже псы в городе приумолкли. Тоже заснули, и неслышно их лая в тишине этой чудной ночи. Только Днепр плещется в своих берегах. Только он один бодрствует, не зная ни покоя, ни устали… Словно ждет он кого-то и в ожидании своем трепетном ни на миг успокоиться не может.

А может быть, есть кого ждать великой славянской реке? Снес он на своих волнах струги в Черное море и вот теперь ждет не дождется, когда возвратятся они.

Уже во второй раз томится Днепр в этом ожидании за то время, когда сменил князь Игорь умершего Вещего Олега. Мудр был Олег, но и он не смог перехитрить богов. Исполнилось предсказание жреца. Погиб от своего коня правитель земли русской, и погиб тогда, когда менее всего мог ожидать гибели.

Ужалила его змея, выползшая из черепа любимого коня. Свершилась высшая воля… Спит Олег под могильным курганом на Щековице, спит и не встанет больше.

На столе киевском его племянник, сын названого брата, первого князя земли русской, Рюрика, — Игорь сидит.

Хорош князь, храбр и справедлив — все это знают, а все-таки не чета он своему предшественнику.

Храбрость храбростью, да это еще не все, что для князя нужно…

Если бы не было у него такой разумной княгини, как Ольга, не удержался бы он на столе киевском. Недаром Вещий Олег ее Ольгою назвал.

Умер Олег, зашевелились было древляне со своим буйным Малом, Игорь медлить было стал, но по ее совету поднял все-таки дружины и «примучил» непокорных…

А то, что сам затевал, все никуда не годилось. Вот хотя бы, когда в первый раз поднял он поход на Царьград. Пришло ему в голову себя прославить и свой щит так же, как и дядин, на ворота Царьграда повесить…

И вернулся ни с чем из похода…

В 941 году Игорь пошел к берегам Византии; болгары дали весть в Царьград, что идет Русь; выслан был против нее протовестиарий Феофан, который пожег Игоревы лодки греческим огнем.

Потерпев поражение на море, руссы пристали к берегам Малой Азии и сильно опустошили их; но здесь они были разбиты патрицием Вардой и доместиком Иоанном, бросились в лодки и пустились к берегам Фракии, по дороге были нагнаны, опять разбиты Феофаном и с малыми остатками возвратились назад, к берегам Днепра.

Дома они оправдывались тем, что у греков какой-то чудесный огонь, точно молния небесная, которую они пускали на русские лодки и жгли их…

В Киеве, когда князь с пустыми руками, дружину свою растеряв, возвратился, долго-долго плач не смолкал. И не столько обижало киевлян, что князь их неудачу потерпел: ратное счастье переменчиво, а обида главная в том была, что сам князь духом упал: от всех прячется, будто совестно ему в глаза добрым людям смотреть.

— Полно горевать да прятаться, — говорила Ольга супругу, когда он засел в Вышгороде, боясь и глаза в Киев показать, — ничего из этого, кроме худа, не выйдет…

— Ох и не поправить беды такой.

— Как не поправить? Стоит умом только раскинуть, и все понятно будет.

— Что делать, скажи?

— На Византию идти!

— Опять?

— Да, опять, подними поход, да не такой, как в этот раз; всю славянщину подыми, как Олег делал, ильменцев потребуй, печенегов найми и иди… Не пойдешь, худо будет, свои поднимутся… Скажут, на что нам такой князь, которого даже и греки бьют… Послушай моего совета, поднимай снова поход.

Второй поход Игоря на Византию был в 944 году. На этот раз Игорь, подобно Олегу, собрал много войска — варягов, полян, славян, кривичей, тиверцев, нанял печенегов, взявши у них заложников, и выступил в поход на ладьях и конях, чтобы отомстить за прежнее поражение.

Корсунцы послали сказать императору Роману:

— Идет Русь с бесчисленным множеством кораблей, покрыла все море кораблями.

Болгары послали также весть:

— Идет Русь, наняла и печенегов.

Тогда, по преданию, император послал к Игорю вельмож своих с просьбой:

— Не ходи, но возьми дань, которую брал Олег, дам и еще к ней.

Император послал и к печенегам дорогие ткани и много золота.

Обо всем этом в Киеве скоро известно стало, но дальнейшие вести не приходили. Не знали киевляне, что с их князем: бьется ли с византийскими дружинами, или взял дань.

А с устьев Днепра, из Корсуня, шли вести, будто князь киевский вновь разбит и вся дружина его уничтожена.

Эти слухи беспокоили Ольгу. Ясно понимала она, что многое зависит от этого похода. Вернется Игорь с честью, никто ни на Днепре, ни на Ильмене и пошевелиться не посмеет. А если и снова неудача? Нет, уж лучше тогда Игорю и не возвращаться совсем. Не любят его и в Киеве, а в племенах и родах и подавно. Вот древляне — они даже и в поход не поднялись, а теперь их князь Мал сам зачем-то в Киев пожаловал, хотя в княжеский терем и не показывается, а все-таки не уходит в свой Искоростень, будто ждет чего…

Наконец, она почувствовала, что дальше не может выносить неизвестности. Она узнала, что у самого Днепра, в заповедной роще, недалеко от Киева, живет варяжская ведунья, о которой все говорили, что она может предсказывать будущее.

К ней-то и решила обратиться княгиня.

Старую колдунью звали Гульдой. Еще с Аскольдом и Диром пришла она на Днепр и поселилась здесь. Здесь она и жила в своей убогой лачуге, на берегу реки.

Из самого Новгорода, с Ильменя, приходили люди, чтобы посоветоваться с нею и узнать свое будущее. Старуха никогда не отказывала никому ни в советах, ни в предсказаниях. Когда какое-либо бедствие угрожало всему народу, выползала она из своей берлоги и появлялась в киевских стенах. Все уже знали: раз Гульда в городе — грозят беды. Она предсказала неудачу похода Аскольда и Дира, потом смерть князей. Во все время правления Олега ее не было в Киеве, но как только Игорь стал поднимать свой первый поход на Византию, она явилась и переполошила весь народ своим мрачным предсказанием. С этих пор слава ее упрочилась еще более. Везде в Киеве и на Днепре были уверены, что все должно исполниться, что только сказала Гульда. Слова ее были святы, и киевляне очень боялись, чтобы старая колдунья не явилась со своими предсказаниями, когда Игорь собрал свой второй поход на греков. Но Гульда на этот раз не выползла из своего убежища, и воины отправились в поход, убежденные в своем успехе.

Ольга никогда не обращалась к Гульде ни за советами, ни с просьбами поворожить о будущем. Киевская княгиня не познала еще Высшего Существа, да никогда и не думала познавать Его, но все-таки относилась к Нему, этому Высшему, Неведомому Существу, с почтением и в душе глубоко презирала и Перуна, и других истуканов, видя в них не могучих властителей таинственных сил природы, а жалкое создание рук человеческих. Кроме того, от обращений к старой Гульде удерживал киевскую княгиню страх. Гульда никому и никогда не предсказывала хорошего. Все ее пророчества были мрачны. Она как будто и знать не хотела того, что в жизни существуют не одно только горе, беды да несчастья, а есть и радость, есть и добро. Все это словно не существовало для старой колдуньи, будто забыла она обо всем этом и сулила всему живущему одну только смерть.

Поэтому-то Ольге и не хотелось идти на поклон к ворожее.

И так тосковала она, и так разрывалось на части ее сердце, чтобы мучить его еще вестями о будущем горе…

Не раз Ольге ее приближенные боярыни напоминали о Гульде.

— Ты бы, княгинюшка наша, — говорили ей, — чем понапрасну сердце томить, наведалась бы к Гульде.

— Боюсь я…

— Чего бояться-то… Не маленькая ты у нас, да и Гульда не кусается…

— Знаю я это, подруженьки милые, да вот я чего боюсь: только одно дурное Гульда предсказывает, а дурного у нас с князем и так видимо-невидимо…

— Ну, это ты, княгинюшка, судишь не так… Гульда дурное да беды всегда предсказываем, а когда хорошо человеку в грядущем, молчит она… Вот поэтому узнать и можно, что человека ждет: напасть или радость.

Она все же решила наведаться к старой колдунье.

Послала Ольга сперва к Гульде свою любимую боярыню Сфандру, жену Улеба, близкого боярина Игорева, чтобы узнала та, как и когда к старой прорицательнице киевская княгиня наведаться может. Та вернулась и сообщила, что будет Гульда ждать Ольгу в первую ночь новолуния, но непременно одну. Должна княгиня, если что узнать от нее хочет, прийти к ней тайно, чтобы никто, даже самые близкие, не знали, когда она пойдет. Но позабыть должна была Ольга при этом, что она всевластная повелительница, должна прийти она, как самая простая смердка приходит, одна-одинешенька, только на этом условии соглашалась старая Гульда приподнять пред княгиней завесу грядущего.

II

Настало новолуние.

С утра дня, предшествовавшего ему, княгиня была точно сама не своя. Она, обыкновенно ласковая, приветливая, покойная, вдруг, казалось, без всякой причины начинала волноваться, сердиться, то вдруг затихала и глубоко задумывалась…

— Чтой-то с княгинюшкой? — беспокоились ее близкие боярыни.

— Грустит о чем-то — туча тучей…

— Как не грустить! О князе ни слуху ни духу…

— Чего он в самом деле! Хоть бы весточку какую ни на есть послал…

— Да, может, княгиня-то что и получила от него…

— Был бы гонец из княжеской дружины — всем бы нам известно было.

— И в самом деле, никого в Вышгороде чужого не видно.

Вышгород был уделом киевской княгини и Ольге был отдан еще Олегом в виде приданого. Впрочем, в Вышгороде княгиня бывала редко. Ее присутствие необходимо было в Киеве. Когда Игорь ушел в поход, Ольга перевезла в Вышгород своего маленького сына Святослава, при котором неотлучно находился его воспитатель воевода Свенельд, В Киеве за князя оставался сподвижник Олега скандинавский ярл Асмут, сумевший привлечь к себе сердца и преданность и буйных варягов, и славянских воинов.

Асмут и Свенельд — варяг и славянин — были очень дружны между собой. Оба они, относясь холодно к Игорю, боготворили маленького Святослава.

Особенно любил мальчика, как своего сына, воевода Свенельд.

— Огонь, а не дитя, наш княжич, — говорил он, любуясь своим питомцем, — он будет истинным русским князем, наследником и достойным преемником Вещего Олега и славного Рюрика.

— Это и теперь видно, — подтверждал слова Свенельд а Асмут, — наш Святослав — настоящий варяг… Он настоящий воин.

В самом деле, маленький Святослав в свои 12 лет был высок не по летам, с сильно развитой мускулатурой, высоким открытым лбом, ясным взглядом серых, выражавших ум и энергию, глаз, отрывистой речью, как бы и теперь уже свидетельствовавшей о привычке повелевать. Этот ребенок невольно привлекал к себе сердца славян, и варягов.

— Вот перед кем будет дрожать Византия, как дрожала она перед Олегом, — говорили варяги, любуясь молодым князем, когда он вместе с Свенельдом проезжал по Киеву.

— Не в отца он у нас!

— Славу для славы, а не ради наживы будет любить!

Конечно, Ольга знала об этой любви к ее сыну, и ее материнское сердце могло только радоваться этому.

Собираясь к Гульде, Ольга намеревалась спросит у нее и о будущем сына.

Как только наступил вечер, из ворот Вышгорода незаметно выскользнули две женские фигуры. Это были княгиня Ольга и Сфандра.

Лачуга Гульды стояла на полпути из Киева до Вышгорода. Там к самой воде спускалась роща вековых деревьев, и среди них стояла лачуга Гульды.

Не доезжая до жилища Гульды, Ольга спрыгнула с коня.

— Теперь я одна пойду, — сказала она Сфандре. — Подожди меня здесь…

Ольга оставила Сфандру и пошла, невольно поддаваясь очарованию тихой лунной ночи.

Вдруг послышались какие-то звуки.

Ольга стояла и слушала. Плавные звуки так и лились в душу. Прямо перед Ольгой возвышался невысокий холм, какие насыпались обыкновенно на месте погребения князей. На вершине этого холма стояло небольшое деревянное строение, осененное восьмиконечным крестом.

Ольга сразу узнала это место.

«Это могильный курган над Аскольдом и Диром, — вспомнила она, — тут христиане; они, вероятно, совершают служение своему Богу, и мне нечего бояться… Эти люди кротки и незлобны. Они неспособны причинить зло. Я в полной безопасности, если бы даже они и увидали меня. Однако я заблудилась! Мне придется довольно далеко возвращаться к Гульде».

Вспомнив о христианах, Ольга в тот же момент вспомнила и о том, кто оставил светлые воспоминания в ее юности, — о старике Велемире. Ведь и он также был христианином! Теперь случай опять приводил Ольгу к этим людям.

Княгиня знала, что в Киеве живут много христиан. Никогда никаких смут и мятежей они не затевали, исправно платили подати, отдавали людей в княжеские дружины, и потому последователей Христа в Киеве не только не стесняли, но даже любили. Были они и при Олеге. Вещий правитель безразлично относился к вопросам религии.

Игорь точно так же относился к христианам, вернее, не обращал на них ни малейшего внимания.

Ольга все это прекрасно знала. У нее давно уже было желание ознакомиться с учением, которому следовали эти люди. Теперь, когда Ольга очутилась так близко от храма христиан, ею овладело непреодолимое желание взглянуть, как они молятся. Ольга пошла к ярко освещенному храму. Она увидела, что он полон молящимися. Совершалась полунощница, и киевские христиане, отличавшиеся всегда богомольностью, никогда не пропускавшие никаких служб в своей единственной в то время церкви, заполнили храм.

Молившихся было так много, что церковь не могла вместить всех.

Княгиня, не боясь, подошла, но никто из молившихся не обратил на нее внимания, все были увлечены службою Тому, Кого они, познав еще недавно, полюбили своими простыми сердцами.

Сперва Ольга хотела войти в храм, но что-то удержало ее от этого.

«Зачем я буду смущать этих людей, — подумала она, — ведь они не идут к нам, когда наши жрецы приносят жертвы Перуну, Волосу… Они, поступая так, доказывают этим, что относятся с уважением к вере других, потому и я, княгиня, так же должна собою являть пример целому народу, отплатить тем же и им и не мешать им молиться, как предписывает им их вера».

Ольга остановилась около окна и заглянула внутрь храма.

Там царил таинственный полумрак, только яркие огоньки свеч, теплились перед ликами святых.

Но вот из алтаря показался священник. Раздался его тихий, в душу проникающий голос, и в тот же момент Ольга услышала стройное пение хора.

Невольно она сравнила богослужение христиан со служением жрецов Перуна, на котором часто ей приходилось присутствовать вместе с Игорем. Жрецы там бесновались пред безжизненными истуканами, грубыми, — имевшими только отдаленное сходство с человеческими телами; там лилась кровь приносимых этим истуканам жертв, корчились в предсмертных муках жертвенные животные, слышались исступленные клики жрецов, здесь не было ни истуканов, ни жертв, но чувствовалось незримое присутствие Высшего Существа, всецело располагающего всем живущим на свете. Здесь этот престарелый служитель христианского Бога говорил тихо, но голос его проникал в сердце. Словом, здесь все в этом храме веяло сердечным миром, покоем, тишиной, здесь — это слышала княгиня — раздавались призывы не к кровавому мщению за обиды, а призыв к добру, к прощению врагов, к любви и молитве за них.

Княгиня почувствовала, как одно лишь присутствие на христианском богослужении вызвало благодарные слезы на ее глазах… Слезы эти увлажнили ее глаза и падали одна за другой с ее ресниц. А вместе с этими слезами легко и отрадно становилось на сердце…

Ольге не хотелось уходить отсюда — так легко она чувствовала себя здесь.

«Завтра же прикажу позвать к себе этого христианского жреца, — подумала княгиня, — он будет говорить мне о Боге христиан и успокоит мое сердце».

III

Старая Гульда хотя и делала пред Сфандрой вид, что она очень мало интересуется посещением княгини Ольги, тем не менее была в сильном волнении.

— Урочное время проходит, — шептала она, — а ее все нет! Между тем она должна прийти, я знаю это, мне это сказали мои духи.

Гульда волновалась — Ольги не было. Старая колдунья не знала, что и подумать.

«Неужели мои духи обманули меня? — с нетерпением думала Гульда, — спросить их разве еще раз?»

Она подошла к очагу, в котором тлел едва заметный огонек.

Колдунья наклонилась к костру, раздувая в нем огонь, но в это мгновение раздались тяжелые шаги, и кто-то вошел в лачугу.

Гульда обернулась.

У входа стоял воин, богато одетый и вооруженный.

— Мал! — воскликнула Гульда, — зачем ты здесь?

Это был действительно древлянский князь.

Не было сомнения, что Мал и скандинавская ведунья не только были знакомы друг с другом, но и это их свидание не было неожиданным для Гульды. Старуха не испугалась его появления.

— Что тебе нужно, Мал?

— Ты обманула меня, колдунья, — хрипло, едва сдерживая дикое бешенство, сказал Мал. — Ее нет…

— Она придет!

— Когда?

— Скоро…

— Я не могу тебе верить…

Гульда усмехнулась.

— Я и не заставляю тебя… Не верь…

Ее хладнокровие отрезвляюще подействовало на древлянского князя.

— Ты говоришь, что она придет? — переспросил еще раз он.

— Да!

— Стало быть, она будет моей?

— Нет…

— Этого не может быть… Я сказал, что она будет моею… Я люблю ее, Гульда… Понимаешь ли ты, что это значит: я ее люблю…

— И все-таки она никогда не будет принадлежать тебе, князь!

— Тогда я ее убью!

— И в этом ты бессилен…

— Нет, нет. Я упрям… Нет той воли, которая не склонилась бы предо мною…

— Есть такая воля…

— Скажи, какая?

— Высшая воля, и против нее не нам, жалким смертным, бороться.

— Я не знаю ее… Я ее не хочу знать…

— А между тем все в мире подчиняется ей, слышишь, Мал, все… И жалкие люди, и звезды на небе, и червяк под камнем — все повинуется этой воле, все зависит от нее… Без нее ничто не свершается ни на земле, ни на небе, и не нам, жалким и ничтожным существам, бороться с нею… Ты хочешь овладеть женой киевского князя, ты говоришь, что любишь ее и что нет ничего, что бы могло тебе помешать… Ошибаешься! Жестоко ошибаешься… Слушай, что говорит тебе старая Гульда, которой свыше дан дар предвидения. Ты никогда не добьешься своего. Ты никогда не получишь этой женщины, но из-за твоего безумного желания много прольется крови в твоей земле… Ты теперь знаешь это и все-таки спешишь к печальному концу, потому что тебе это суждено… Но тихо!.. Она идет сюда…

— И ты увидишь, что вопреки всем твоим предсказаниям будет, как я хочу! Прощай!

Киевская княгиня все-таки решила идти к Гульде.

Как не хотелось идти Ольге из этого радостного света в тьму, олицетворением которой была Гульда! Она бы так вот и осталась здесь, начала бы беседу о том, что теперь ее интересовало, но влечение к земному было все еще сильно в ней. Заботы о супруге, ушедшем в поход, одолевали ее, и она пошла.

«Что может сказать мне эта Гульда? — размышляла княгиня, — говорят, что она предсказывает только дурное, и неужели я иду только для того, чтобы услышать ужасную весть? Если Гульда не скажет ничего дурного, стало быть, все благополучно… Игорь жив и возвращается в Киев со славой. Я узнаю от Гульды по крайней мере это».

Чем ближе подходила она к жилищу ведуньи, тем все более и более страх овладевал ее душой.

У самой лачуги ведуньи Ольге показалось, что мимо нее промелькнула какая-то тень.

— Я пришла к тебе, Гульда, — сказала княгиня, входя в лачугу ведуньи, всего только за несколько мгновений до того оставленную Малом.

— Вижу, милости просим, — отозвалась Гульда, — давненько ты у меня не была.

— Да… Но ты не сердишься на меня за это?

Гульда захохотала.

— Чего мне сердиться! Разве я не знаю, что к Гульде идут только тогда, когда в ней имеют нужду, без этого же никто никогда не заглянет к бедной старухе. Все вы так, и ты не первая и не последняя.

— Если ты сердишься, прости мне и скажи…

— Погоди, — остановила ее Гульда, — ты хочешь знать, вернется ли Игорь…

— Да!

— Я ничего не скажу тебе об этом. Духи отказываются мне служить тут, не их дело вмешиваться в вашу жизнь… Но они будут говорить про тебя…

Сердце Ольги наполнилось радостью. Гульда отказывалась ворожить ей о муже, стало быть, из этого можно заключить, что Игорь вернется и что поход его на этот раз будет счастлив.

Княгиня хотела было отказаться от дальнейшей ворожбы: ведь она и пришла-то сюда, чтобы узнать только это. Она было встала, но Гульда остановила ее.

— Постой, не уходи… Или ты не желаешь знать свою судьбу?

— Зачем мне испытывать богов…

— Княгиня, ты первая у меня отказываешься взглянуть в тайны грядущего, мне открытые, но если ты не хочешь знать этих тайн, я хочу показать тебе их. Помни, здесь не твой вышгородский или киевский терем, здесь я приказываю, и никто не смеет меня ослушаться. Останься!

Голос Гульды звучал так повелительно, и она покорно промолвила:

— Говори!

— А, ты теперь согласна, — засмеялась колдунья, — но не бойся, следи лучше внимательно за тем, что я буду делать.

Она подошла к костру и бросила в огонь какой-то корешок. Мгновенно вспыхнул под котлом ослепительно яркий свет. Ольга невольно закрыла лицо руками и отшатнулась; в то же самое время из котла повалил густой пар. Гульда и в него что-то тоже бросила. Все скрылось в клубах пара. Ольга не видала ни прорицательницы, ни ее лачуги, она только слышала ее голос, ставший вдруг юношески звонким, да видела, как то и дело вспыхивают небольшие ослепительно яркие огоньки, мгновенно гасшие, чтобы через мгновение вспыхнуть в новом месте с прежней силой.

— Духи, подвластные мне, духи земли, — кричала Гульда, — приказываю вам явиться на зов мой! Где бы вы ни были, явитесь! Я желаю знать, что будет с этой робкой и дрожащей женщиной, желающей знать, что ждет ее в грядущем.

Странные свист, рев, вой вдруг раздались в клубах делавшегося все более и более густым пара.

Тотчас снова зазвучал голос колдуньи:

— Вы пришли! Вы покорны мне по-прежнему, так исполните же приказание мое.

Ольга, не смея тронуться с места, перепуганная, вдруг увидела, как пар, только что бывший беловатым, вдруг принял красный оттенок. Ведь это была кровь… море крови… кровь везде — и ей показалось, что в эти мгновения она так и купается в этой крови…

Вне себя от ужаса Ольга вскрикнула:

— Смотри! Смотри! — прозвучал голос Гульды.

Море крови разом исчезло.

Перед Ольгой явилось новое видение.

Она увидала пред собой в клубах дыма что-то очень знакомое. Невероятно яркий свет вдруг прорвал клубы пара, и Ольга увидала перед собой символ спасения христиан — крест… Свет был так ярок, что княгиня не выдержала и пала ниц перед ним, и в то же время до ее слуха откуда-то совсем издалека донеслось стройное пение христиан.

— И здесь ты побеждаешь! — послышалось восклицание Гульды, — что же, Тебе, Бог христиан, суждено победить и Одина, и Перуна, я давно знала это…

— Что это значит? — поднявшись с колен, спросила Ольга, — Гульда, скажи мне, что должно случиться?

— Не знаю…

— Но тебе известно все…

— Ты видела сама… Уходи от меня!

— Гульда! Я награжу тебя. Требуй сама, чего ты хочешь, я тебе отдам все…

— Уходи! Я не знаю ничего!

— Но зачем же ты показала мне мое будущее… Чья кровь, которую я видела?..

— Узнаешь сама… Уйди, уйди! Разве ты не видишь, как мне тяжело… Пожалей меня…

В самом деле, прежней Гульды нельзя было узнать в этой дрожащей старухе.

В изнеможении Гульда упала на связку трав в углу своей лачуги и скорее простонала, чем выговорила прежнюю просьбу:

— Уйди.

— И ты ничего не скажешь мне?

— Нет! Нет!

— И даже потом…

— Я и теперь ничего не помню… Уйди…

Ольга поняла, что ей ничего не удастся добиться от этой старухи.

— Прощай, Гульда! — произнесла она, — я пришлю тебе мои дары.

— Мне от тебя ничего не надо, я ничего не возьму от тебя, — простонала Гульда, — я не могу ничего взять…

Но княгиня уже не слышала этих слов.

С каким наслаждением она вдохнула теперь свежий ночной воздух. Голова ее не болела, только сердце билось, и билось так сильно, что Ольге казалось, будто она слышит его биение.

Рассвет был близок. Она могла дойти до Киева, что же из того, что она уже чувствовала себя усталой? В Киеве у нее есть, где отдохнуть, не блуждать же в самом деле по лесу, дожидаясь, пока взойдет солнце.

Она пошла вперед по той же тропинке, которая привела ее сюда от Аскольдовой могилы. Но не успела княгиня выйти из леса, как какой-то человек вдруг преградил ей дорогу.

— Кто это? — едва нашла она в себе силы выговорить.

— Я! — раздался в ответ ей голос, — я, Мал, древлянский князь!

— Это ты? Отойди, иначе ты жестоко поплатишься! — Ольга оттолкнула его.

Мал, не ожидая этого, не удержался на ногах и упал.

Ольга стрелой помчалась по лесу. Страх придавал ей силы; она слышала, как с проклятиями поднялся Мал и пустился следом за ней.

— Все равно не убежишь! — задыхаясь, кричал он.

Ольга вдруг вспомнила о храме на Аскольдовой могиле.

Собрав последние силы, она кинулась к храму христиан.

Служба в христианском храме заканчивалась, когда ночную тишину нарушили отчаянные крики преследуемой древлянским князем Ольги.

Среди христиан были и воины, оставленные с воеводой Асмутом для охраны киевской земли. Они поспешили на призыв о помощи.

Древлянскому князю оставалось несколько прыжков до своей жертвы; когда Ольга вдруг оказалась окруженная рослыми, сильными мужчинами в воинских доспехах.

Мал заревел, как дикий зверь, и с обнаженным мечом кинулся было на неожиданных защитников своей жертвы. Но вид воинов, принадлежавших киевской дружине, образумил его.

— Эй, вы, — закричал он воинам, — приказываю вам уйти…

— Приказываю вам схватить этого человека, — в свою очередь закричала Ольга, — неужели вы не узнаете меня?

— Княгиня наша! — послышались восклицания.

— Да, я ваша княгиня. Берите же его…

Но, прежде чем воины тронулись исполнять приказание княгини, Мал успел убежать.

— Твоя взяла, — крикнул он издали, грозя Ольге кулаком, — но помни, за это поплатится мне Игорь…

С этими словами он скрылся в лесу.

— Княгиня, как ты очутилась здесь? — заботливо спрашивали Ольгу подоспевшие из храма женщины.

Но Ольга так была потрясена, что не могла даже ответить на эти вопросы.

— Отведем ее в дом нашего пресвитера, — предложил кто-то, — там она успокоится, придет в себя.

Ольга была в полузабытьи, когда ее внесли в дом священника христианского храма на могиле Аскольда и Дира.

Благодаря заботам священника и его домашних она скоро пришла в себя. С удивлением смотрела она на незнакомого старца, с самой любящей заботливостью ухаживавшего за ней.

— Кто ты, старик? — спросила она.

— Недостойный служитель Бога живого, Василий, — было ответом.

— Ты христианин?

— Да, свет истины озарил меня… Но скажи мне, — я знаю, что ты княгиня киевская Ольга, супруга нашего могущественного князя Игоря, — как ты попала в глухую ночную пору сюда и кто обидел тебя?

Ольга вспомнила все случившееся. Кровь прилила к ее голове, вся она так и затрепетала в порыве гнева.

— Ах, этот Мал… — заговорила она, — он, он оскорбил меня… Скажи, старик, как мне отомстить ему?

— Ты говоришь о мести? Ты хочешь мстить?

— Да!

— И просишь меня научить, как отомстить обидчику?

— Да, да… Говори скорее, я жду…

— Прости ему!

Княгиня в недоумении взглянула на старика, потом рассмеялась.

— Или я не понимаю тебя, или ты, старик, сошел с ума, — сказала она, — я спрашиваю, как отомстить врагу, а ты…

— А я указываю тебе на самую ужасную месть, какую только может придумать человек… Прости твоему врагу, и он почувствует себя гораздо более несчастным, чем если бы ты приготовила ему самые ужасные муки… Только одно может быть отмщение — это прощение, это воздаяние добром за зло. Только такое отмщение достигает своей цели… Ты предашь врага своего мукам — это не доставит тебе радости. Может быть, ты и будешь думать, что поступаешь справедливо, но в то же время тайный голос — голос твоего сердца, голос твоей совести — будет говорить тебе до конца твоей жизни: «Не права ты, не права ты, только тело твоего врага чувствовало мгновенные муки, а сам он даже до последнего конца своего чувствовал себя правым, потому что своими муками расплачивался за те, которые причинил тебе, и враг твой умирал с ненавистью к тебе, а если бы он простил тебя в такое время было бы тяжело не ему, а тебе…»

— Вы все так, христиане, толкуете, — перебила его Ольга.

— Мы стараемся и поступать так. Так завещал Спаситель наш, Сам принявший муку и окончивший дни Своей жизни на кресте среди ужасных мучений.

— Да, да… Я знаю про это! — проговорила как бы в забытьи Ольга.

Ей вспомнился Велемир, потом то, что видела она в лачуге Гульды.

— Пожалуй, что и хорошо быть христианином, — со вздохом проговорила она.

— Кто тебе мешает последовать за Христом, княгиня?

— Я не могу… Ты говоришь, что нужно за обиды мстить прощением, а я чувствую, что еще не в силах поступить так. Если попадется мне этот Мал, я прикажу разметать его по полю конями или раздернуть между деревьями, а простить его я не могу… Лгать же и притворяться не могу тоже. Что это было бы, если бы я простила притворно, а в сердце моем оставалась бы прежняя злость?

Старик вздохнул.

— Что делать, не пришло еще твое время; но хочется мне верить, что и ты, сломив свою гордость, падешь перед крестом Господним.

— Что ты сказал? — спросила Ольга, с изумлением взглядывая на служителя христианского Бога.

— Я сказал, что и ты ниц падешь перед крестом, станешь христианкою.

«Неужели это и значит то, что не хотела объяснить мне Гульда. Ведь мне явился крест христиан, и я действительно пала пред ним ниц».

Более она ни о чем не стала спрашивать старика.

IV

Церковь святого Илии, стоявшая над могилой Аскольда и Дира, была не далеко от города. Ольга с первыми лучами солнца появилась в Киеве.

На улицах и площадях толпился народ, все оживленно толковали о чем-то.

Ранний въезд княгини не показался странным. Везде, где показывалась Ольга, ее встречали громкими и дружными криками. «Что это значит?» — думала княгиня.

Она поспешила к великокняжескому терему. На крыльце стояли княжьи бояре, оставшиеся в Киеве, и среди них видна была величественная фигура воеводы Асмута.

Он еще издали увидал Ольгу и, ласково улыбаясь ей, поспешил к ней навстречу.

— Что, матушка княгиня, — спросил он, — и до тебя радостная весточка дойти успела?

— Какая? — спросила Ольга.

Воевода широко улыбнулся.

— Говори, воевода, не, томи! — сказала она, стараясь сохранить твердость, — от Игоря, что ли, вести пришли?

— Да!

— Что он?

— Возвращается… Скоро в Киеве будет!

— С удачей или опять что приключилось?

— С такой удачей, что и думать нельзя было… Покорилась ему Византия… Возвращается Игорь и богатую добычу везет…

V

В самом деле, киевскому князю повезло в этом походе на Византию. Так повезло, как и никто ожидать не мог. Византийцы не подумали даже о сопротивлении и поспешили послать к Игорю послов просить о мире.

Игорь, созвал дружину и начал с нею думать о предложениях императорских; дружина сказала:

«Если так говорит царь, то чего еще нам больше? Не бившись, возьмем золото, серебро и паволоки! Как знать, кто одолеет: мы или они? Ведь с морем нельзя заранее уговориться, не по земле ходим, а в глубине морской одна смерть всем».

Игорь послушался дружины, приказал печенегам воевать Болгарскую землю, взял у греков золото и паволоки на себя и на все войско и пошел назад в Киев.

В следующем, 945 году был заключен договор с греками. Для этого, по обычаю, отправились в Константинополь послы и гости: послы от великого князя и от всех его родственников и родственниц. Они заключили мир «вечный», до тех пор, пока солнце сияет и весь мир стоит.

«Кто помыслит из русских нарушить такую любовь, — сказано в договоре, — то крещеный примет месть от Бога Вседержителя, осуждение на погибель в сей век и в будущий; некрещеные, же не получат помощи ни от Бога, ни от Перуна, не ущитятся щитами своими, будут посечены мечами своими, стрелами и иным орудием, будут рабами в сей век и в будущий…»

Послы Игоревы пришли домой вместе с послами греческими.

Игорь призвал их к себе и спросил:

— Что вам говорил царь?

Те отвечали:

— Царь послал нас к тебе: он рад миру, хочет иметь любовь с князем русским; твои послы водили наших царей к присяге, а цари послали нас привести к присяге тебя и мужей твоих, чтобы вернее было.

Игорь обещал им это.

На другое утро он призвал послов и повел их на холм, где стоял Перун.

Здесь русские положили оружие свое, щиты, золото, и таким образом присягал Игорь и все люди его.

Христиан же приводили к присяге в церкви святого Илии.

Это была соборная церковь, потому что многие варяги уже были христиане.

Игорь отпустил послов, одарив их мехами и воском.

Но как ни был выгоден и удачен этот поход, все-таки в Киеве нашлись недовольные.

Это были старые соратники Рюрика и Олега, любившие воину ради войны, а не ради добычи.

— Эка невидаль: подойти, откуп взять да уйти, — говорили они, — Олег вот щит свой на ворота Царьграда повесил, славу варяго-россов поднял, а этот что!..

— Да ведь Игорь, известно, всегда за добычей гнался…

— Не в Олега и не в Рюрика он…

— Те все дружинам отдавали.

— А он ничего…

В самом деле, Игорь при разделе добычи обошел дружину.

Как только стало известно в Киеве о таком разделе князем добычи между своими воинами, все киевляне стали смеяться над ними.

Те терпели, терпели и, наконец, явились к князю.

— Слушай, князь, — заговорил один из дружинников. — Свенельдовы в поход не ходили, а лучше нас одеты и больше достатков имеют.

Игорь сейчас же сообразил, к чему клонится речь.

— Хорошо, — сказал он, — обождите малость, а я подумаю, как вашу беду поправить.

О том, чтобы поделиться с дружиною византийской добычей, он и не подумал.

VI

Когда Мал, убедился, что Ольга ускользнула от него, ярости его не было предела. Он искал, на чем ему сорвать свою злость, и не находил.

Бродя по лесу, он очутился около избушки старой Гульды. Он вспомнил, что говорила ему прорицательница, предсказывая, что Ольга никогда не будет благоволить к нему, и гнев против Гульды овладел им.

— Это она, она виновата, — вихрем проносились в голове Мала мысли, — она не захотела для меня сделать того, что было в ее силах. Так я покажу ей, как смеяться надо мной, князем древлянским. Она поплатится мне за все…

— А, негодная старуха, — закричал он, врываясь в лачугу, — ты не думала, что я вернусь?

— Напротив, Мал, я знала это…

— Знала?

— Да, и знаю, зачем ты пришел.

— Зачем?

— Убить меня… Так верши же скорее свое дело. Я готова!

Спокойный тон, которым были произнесены эти слова, остановил древлянина.

— Я пощажу тебя, — пробормотал он, — хочешь?..

— Напрасно, я знаю, ты не пощадишь меня!

— Твоя жизнь в моих руках!

— Нет, не в твоих… Я должна сегодня умереть и умру! Так суждено…

— Я не хочу знать, что тебе суждено, это меня не касается. Но Гульда, Гульда, молю тебя, и на коленях готов молить тебя, пощади меня, пожалей, отдай мне ее, ты это можешь, я знаю, ты все можешь…

— Не говори так, Мал! Я все сказала тебе…

— Я забыл, что ты мне сказала…

— Реки крови прольются из-за этой женщины, крови, родной тебе, и сам ты погибнешь из-за нее… — произнесла Гульда.

— Пусть так, мне все равно, только пусть она будет моей.

— Никогда этого не будет…

— Ты мне поможешь!

— Нет!

— Я убью тебя!

— Я уже сказала, что готова умереть…

— Презренная, как мне заставить тебя покориться моей воле?.. Я просил, я молил, ты отказываешь мне…

— Я отказываю тебе потому, что не в моей воле исполнить твое желание… Не проси меня, я ничего не могу сделать своей властью, а теперь я и совсем бессильна. Костер мой потушен, а вместе с ним, с последним его углем, умчится в надзвездную высь и дух мой… А ты и твой меч мне не страшны…

— Умри же! — закричал Мал.

Меч со свистом разрезал воздух и тяжело опустился на голову колдуньи. Обезумевший Мал еще несколько раз ударил им Гульду и с диким хохотом выбежал из лачуги.

Священнослужитель церкви святого Илии, отец Василий после того, как ушла от него киевская княгиня, когда в храме собралось большинство киевских христиан, обратился к своей пастве с пастырским словом.

Он рассказал собравшимся христианам о том, что случилось с их княгиней.

— Господь наш ведет неведомыми путями людей из тьмы к великому свету истины, и мы прежде всего должны возблагодарить Его своей молитвой. То, что совершилось с нашей княгиней Ольгой, достойно славы, как высокое проявление милости Божией к заблудшей овце, ищущей присоединиться к вечному стаду Его.

После богослужения отец Василий, посоветовавшись со своими прихожанами, решил пойти вместе с ними в Киев и принести поздравление княгине по случаю возвращения князя и его победы.

Подняв хоругви, как знамена великой победы Христовой, пошли с пением псалмов эти люди в Киев. К христианам привыкли, их торжественные шествия не были здесь в новинку и не казались чем-то необычайным. Когда они подошли к княжескому терему, вся площадь перед ним и его двор были полны народом.

Когда Ольга узнала, что явились христиане, она вспомнила о событиях прошлой ночи.

— Скоро же! — усмехнулась она, решив, что они явились за благодарностью.

Она приказала позвать троих из них в свой терем.

Явились иерей Василий, воин Симеон и торговый гость Валерий.

Ольга не замедлила выйти к ним.

— Знаю, знаю, зачем явились вы! — заговорила она, не дожидаясь даже того, что они скажут. — Я и сама не забыла бы о вас, и сегодня же мои дары…

— Мы не за дарами пришли, княгиня! — кротко ответил ей Василий.

— Не за дарами? За чем же тогда?

— Нам ничего не нужно от тебя, и если бы ты в самом деле прислала нам дары, мы не могли бы принять их. Нет, мы пришли сюда, чтобы выразить тебе наше чувство радости. Слухи о возвращении супруга твоего, князя нашего Игоря, о победном возвращении его, достигли и до нас… Первым делом нашим было вознести благодарность Богу нашему за прекращение кровопролития и за дарование победы князю Игорю.

— Как! Вы молились за князя? — с изумлением воскликнула Ольга.

— Да, княгиня!

— За того, кого вы считаете язычником?

— Он князь наш, и мы обязаны молиться за него, как приказал нам наш Спаситель…

— Но ведь он воевал с такими же, как и вы, христианами?

— Поэтому-то и молились мы о прекращении кровопролития, как до этого на каждом молитвенном собрании возносили мы мольбы о даровании победы князю нашему.

— Они, княгиня, говорят правду, — вмешался присутствовавший при этом разговоре Асмут, — я знаю этих необычайных людей, они веруют совсем не по-нашему, называют нас язычниками, а между тем, когда собираются на свои служения, молят своего Бога, чтобы он послал здоровья и Игорю, и тебе, и Святославу, и даже меня с Свенельдом поминают; это, княгиня, верно!

— Наш Бог заповедовал нам любить всех без исключения, а в каждом человеке, кто бы он ни был, видеть прежде всего брата своего. «Несть иудей, несть римлянин, несть эллин», — сказано в законе нашем, вот мы и следуем свято словам Распятого. Кроме того, нам поведено чтить всех властей, кто бы ни были они, и мы всегда следуем этому закону.

— Странные, чудные вы люди, — задумчиво произнесла Ольга, — ведь я думала, что вы пришли за наградой.

Княгиня рассказала о произошедшем вечером Асмуту.

— Игорь должен отомстить, — закричал он, — если он не сделает этого, пойду я…

— А они вот, — указала Ольга на христиан, — советуют отомстить прощением.

— Прощением? Да разве это может подействовать на Мала?

— Добро подействует одинаково на всякого, — наставительно сказал отец Василий, — мы говорили уже княгине, что нет того сердца, которое не было бы доступно добру.

— Да, они говорили мне это вчера, — подтвердила Ольга, — но это невозможно…

— И клянусь Перуном, мы должны уничтожить этого древлянина, и не одного его, а всю землю древлянскую… Ибо пока древляне не сольются с нами, они всегда будут нашими врагами.

— Опять польется кровь славянская! — с тревогой в голосе воскликнул Василий.

Мал, утолив жажду крови убийством старухи Гульды, не почувствовал себя легче.

— Напрасно я запачкал свой меч в крови этой презренной колдуньи, — подумал он, — кто знает, может быть, она могла бы еще пригодиться мне! Сегодня она упорствовала, а завтра приворожила бы мне Ольгу…

Мал почувствовал усталость и присел на упавшее дерево.

— Что же мне теперь делать, — бормотал он, — смириться? Разве это возможно? Я должен перестать считать себя мужчиною, если покорюсь женщине… Ольга, Ольга! Я и смирился бы пред тобой, если бы ты кинула мне ласковое слово; я действительно стал бы рабом твоим, но теперь нет! Я должен бороться и победить! Пусть меня зовут диким зверем. Сами они заставляют меня быть таковым, и горе, если я не успею… Я пойду до конца, хотя бы для этого нужно будет взять Киев… Киев, Киев! Почему он так славен, почему стольный он, а не мой Искоростень, отчего бы и мне не жить в Киеве? Разве попытаться теперь? — стал мечтать он. — Мои молодцы со мной, их немного, но они все храбры; в Киеве только дружина Асмута, она ничтожна. Игорь со своей ратью когда еще придет, да, может быть, и не придет совсем, о нем вот нет ни слуху ни духу… Ударить, что ли, на Киев? Может быть, мне и не удастся занять его, но до дворца я доберусь, а если Игорь проиграл поход, то Ольга оставит его, полюбит меня и поможет мне сесть на киевский стол… Я ничего не теряю от этой попытки: если и вернется Игорь, ему будет не до древлянской земли, а там мы с ним еще померяемся… кто кого…

Мал поднялся, быстро спустился к берегу Днепра. Там он нашел скрытый в кустарниках челнок, сел в него и спустился вниз по Днепру к тому месту, где его ждала дружина.

Древляне любили своего князя. Мал был свиреп, лукав, храбр, хитер, а таких только качеств и требовали древляне от своего вождя.

Дружинники, увидав его, радостно воскликнули:

— Будь здоров, князь наш!

— Заждались мы тебя!

— Соскучились мы здесь, как медведи в берлогах сидючи…

— Хотя бы повел нас куда!

— В самом деле, чего нам сидеть так!

— Скоро, скоро, други мои, — поспешил успокоить их Мал, — пойдем мы, нашел я для вас славное дело.

— Какое, какое? — раздалось со всех сторон.

— Говорю, славное…

— Добыча будет?

— Огромная.

— Куда идти? Веди нас!

— Только опасное дело…

— К опасностям нам давно уже не привыкать стать.

— А тут испугаетесь каждый, как я вам скажу.

— Мы? Испугаемся!

— А то что!

— Хоть на Киев сейчас!

— Вот на Киев-то я вас и зову: что скажете мне на это?

— Шутишь ты, князь.

— Ничего не шучу. Чего мне шутить? Сам говорю, не до шуток мне…

— Мало нас, чтобы на Киев идти.

— Да и в Киеве-то тоже теперь почти нет никого.

— А Асмут с дружиной!

— Их меньше, чем нас… Да что там говорить. Вижу я, храбры вы на словах только, а ежели до дела коснется, так, как пуганые вороны, в кусты сейчас… Но вот что вы послушайте, не хотите вы за мной, за князем вашим, пойти — один я на Киев тронусь, без вас я и славу и добычу возьму! Оставайтесь здесь одни, трусы вы, вот и все, а я не князь и воевода вам! — . крикнул Мал и сделал несколько шагов вперед.

Эта выходка задела дружинников.

— Остановись, князь, погоди, и мы, и мы все с тобой.

Они кинулись за своим князем и окружили его.

— Все, все, — галдели они, — умрем с тобой, веди нас!

— Чего вы испугались? — спросил Мал. — Что такое Киев?

— Сказано, мало нас!

— Для чего смотря… Будь в Киеве Игорь с дружинами, я не повел бы вас на него. Теперь же один Асмут встретится с древлянскими храбрецами.

Он повел было своих дружинников на Киев, но узнал, что возвращается победитель Византии Игорь, а вместе с ним идет и многочисленная дружина… О Киеве нечего было и думать.

VII

Ольга не рассказывала мужу о том оскорблении, которому она подверглась со стороны Мала.

Шли празднества по случаю возвращения Игоря из похода на Византию.

Наконец Ольга нашла удобный случай для того, чтобы поговорить с мужем.

Тот выслушал ее внимательно, хотя Ольга видела, что ни малейшего чувства негодования не отразилось на его лице. Когда Ольга, окончив свой рассказ, смолкла, он приподнял на нее свои полуприкрытые низко опущенными веками глаза и лениво спросил:

— Мал, ты говоришь?

— Он, он!

— Подумать, столько лет, а все не укротился…

Ольга с изумлением посмотрела на мужа.

— Ты только и скажешь?

— А что еще?

— Отомстить должен…

Игорь поморщился.

— Опять поход… Отдохнуть не даешь… Да и сама ты виновата: кто тебя нес к этой старой ведунье?..

— Игорь, опомнись, что ты говоришь? Ведь Мал оскорбил весь народ киевский, все славянство в моем лице…

— Ну, уж ты наговоришь, — махнул рукой Игорь, — тебя не переслушать…

— Игорь… Слушай, ты должен отомстить Малу за меня!

— Когда-нибудь при случае…

— Хорошо, я вижу, тебе пиры да охоты дороже, чем я.

— Нужно же и отдохнуть когда-нибудь…

— И отдыхай! А я попрошу отомстить за нанесенное мне оскорбление Асмута и Свенельда!

При упоминании о Свенельде Игорь вспомнил о жалобе своих дружинников, указывавших ему на то, что они, участники похода на Византию, нищие по сравнению с дружинниками Свенельда, в поход не ходившего.

«Вот случай и свою казну сохранить, — подумал он, — и их одарить, пусть они примучат древлян, а что соберут, возьмут себе, да, кстати, я и в самом деле давно в древлянскую землю на полюдье не ходил, то-то Мал и зазнался… Пойду! И Ольгу потешу, и дружину уважу, да и мне достанется что-нибудь от древлянской дани».

— Ну, быть по-твоему, Ольга, — сказал он, — чем Свенельда посылать древлян примучивать, пойду сам.:. Для тебя иду…

Счастливая, довольная, оправляла Ольга в поход своего супруга.

Радовалась этому походу и вся дружина, ожидавшая найти в древлянской земле богатую поживу.

Радовался и Игорь.

Вопреки ожиданиям и Игоря, и его дружины древляне оказались покорными и нигде не отказывали киевскому князю в дани. Скоро Игорь узнал и причину этого. Мал с дружиною ушел из древлянской земли, и не было о нем ни слуху ни духу. Говорили, что он ушел в приморские земли, где были богатые греческие города.

Игорь не горевал о том, что ему не пришлось встретиться с Малом. Кто его там знает — еще пришлось бы биться с ним, а тут дань без всяких хлопот собрана и свезена под охрану дружины.

Отягченный богатой данью, отправился Игорь домой.

Он еще был в пределах земли древлянской, когда дружина потребовала от него, чтобы он исполнил свое обещание и отдал ей собранную с древлян дань, не исключая и своей княжеской доли.

Очень не хотелось Игорю расставаться со своей частью, но дружинники были настойчивы; волей-неволей пришлось удовлетворить их.

Однако Игорь был не из тех людей, которые могли возвратиться домой с пустыми руками.

Видел он, что слова своего обратно не возьмешь, своей княжьей части, добровольно пред походом уступленной, насильно не вернешь. Он и вспомнил об оскорблении, нанесенном его супруге древлянским князем в его отсутствие.

«Чего же я в самом деле, — размышлял он, — сам из своих рук поживу упускаю: обещал я Ольге привести ей обидчика, да вот где его возьмешь-то, не таков хитрый Мал, чтобы дома засиживаться; ищи его, что ветра в поле, а когда другого-то случая дождешься!.. Так если Мала нет, с его народа следует виру за оскорбление взять, пусть древляне узнают, как киевскую княгиню обижать… Вот я их проучу…»

Известно было Игорю, что не оставалось в древлянской земле ратных людей — все они ушли с Малом, — а потому не стоит даже и дружины всей с собой брать.

Вот и обратился он к дружине своей с княжьим словом.

— Известно вам, храбрая дружина моя, пусть будет, — сказал Игорь, — что пошел я в поход не для полюдья одного, а и для того, чтобы наказать древлянского князя Мала, который обидел княгиню нашу, потому и надумал я вернуться опять в древлянскую землю, а так как князя нет, то желаю я наказать за его вину народ древлянский. Пусть знает он, как стольный киевский князь ищет обиды свои. Жаль мне и вас в беспокойство вводить, потому отпускаю я вас всех, возвращайтесь вы в Киев подобру-поздорову; за меня не бойтесь, я в сопровождение себе только отроков возьму, которым к ратному делу приучиться надо.

— Ой, князь, — прервал Игоря один из дружинников, — как бы тебе от древлян худо не было, народ этот — зверь лютый!..

— Не страшны они… Сами видали, каковы они теперь без Мала своего! Тише воды, ниже травы, а как я вам говорю, так и быть должно.

— Твое дело, — согласились дружинники, которым и самим хотелось поскорее вернуться в Киев, — ты князь — тебе виднее.

Игорь был очень доволен, когда остался с отроками да небольшим количеством не пожелавших его оставить воинов.

«Так-то оно и лучше будет, — думал он, — с этими нечего особенно и чиниться. Отрокам в дележе доли не полагается, а остальным можно понемногу дать, так что все, что соберу теперь с древлян, у меня останется…»

Не предвидя угрозы, отправился Игорь вновь в древлянскую землю. Беспечен он был до того, что не послал даже своих разведчиков.

Возвратился в это время в свою родную землю, в леса свои Мал, князь древлян. В ярость пришел он, когда узнал, что его заклятый враг полюдье собрал. Так велика была его ярость, что хотел он помчаться вслед за киевским князем, да только старики его удержали.

А тут к ним весть пришла: возвращается киевский князь в землю древлянскую.

— Зачем это он? — с удивлением спрашивали по городам и весям древлянским.

— Неужто добирать хочет?

Мал без совета со старейшинами собрал свою дружину и помчался навстречу князю.

А тот, ничего не подозревая, шел через леса, торопясь добраться до богатых древлянских городов.

И не заметил Игорь, как наехал на засеку; не успел он еще приказать разобрать ее, как засвистали стрелы, зазвенели мечи, раздались крики древлян. Игорь и сообразить не успел, в чем дело, как оказался уже крепко-накрепко связанным, а дружина его вся на месте полегла.

— Здравствуй, Игорь, — сказал подошедший Мал, — ты опять после полюдья вернулся?

— А ты зачем мою княгиню обидел?

Мал засмеялся…

— Что же, смейся… Только знай: Ольга за меня отомстит…

Древлянский князь опять захохотал.

— Ты так думаешь, Игорь?

— Не думаю, а знаю. А умереть-то я сумею…

— Так я такую тебе смерть придумаю, — закричал Мал, — какой горше и не бывало!..

Часть седьмая Свет истины

Глава первая

I

Игорь был убит.

Совершив злодеяние над князем, которому он был обязан повиновением, древлянский князь Мал понял, что это не может пройти ему даром.

Киев был далеко; туда вести о гибели Игоря могли прийти еще не скоро, а старейшины в родовом городе Мала Искоростене не давали разрешения своему князю на это преступление, а потому прежде всего Малу приходилось уладить дело с ними.

Один, без дружины, примчался он в Искоростень.

Там было уже известно, что натворил князь.

— Ой, лихо, ой, беда нам, беда всей земле древлянской! — раздавалось по всему городу.

В Искоростень сошлись все старейшины древлянских городов. Старейшины были не на шутку встревожены. На искоростеньской площади целыми днями не прерывались совещания. Тревога старейшин передавалась и в народ. Вспоминали «примучивания» Вещего Олега, а про Ольгу давно уже шли слухи, что своим нравом она в воспитателя своего супруга.

— Не помилует Ольга-то за такое дело! — говорили в народе.

— Еще бы помиловать!.. За такое дело кто же милует?

— Биться придется…

— Вестимо, что придется, а нам киевлян не одолеть… Киев силен, у него ратей много…

— Эх, Мал, Мал!.. Такую беду натворил…

— А ведь с Игорем-то в дружбе он был!

— Потом враждовать стали; из-за их вражды и нам, древлянскому народу, плохо приходится…

— На площадь бы Мала позвать, к ответу…

Но Мал не обращал внимания на эти крики; он шел к старейшинам, надеясь повернуть все дело в свою пользу.

— Что ты сделал, княже? — встретили его собравшиеся на искоростеньской площади старшины.

— А что я сделал?

— Погубил ты древлянскую землю! — сказали в отчаянии старейшины.

В ответ им Мал презрительно засмеялся.

— Слушайте, отцы, — сказал он, — если волк повадится овец таскать, то он перетаскает все стадо, если не убить его. Так вот и тут. Игорь — это жадный волк. Он расхитил бы всю нашу землю, и вот, оберегая вас же самих, я убил его… Безопасен он нам теперь.

— Прав князь, прав! — раздались голоса тех, кто был помоложе.

— Собрал одно поморье, зачем было идти опять за другим?

— Сам виноват киевский князь, а не наш…

Однако старики думали совсем по-другому.

— Пусть и поступил Мал справедливо, но зачем он убил Игоря не в честном бою?

— Чего разбирать было?

— Как чего! Если бы бой честным был, никто за князя мстить не стал бы, а теперь жди мести…

— Кому мстить за него?

— У Игоря сын остался…

— Что сын… Сын его Святослав только подрастает, без пестуна ни на шаг…

— А пестун-то кто?

— Свенельд.

— Вот то-то и оно… Свенельд да Асмут десятка Игорей стоят… Да и не одни они в Киеве верховодят…

— А кто же еще?

— Ольга!

— Чего о ней говорить… Бабы в счет идти не могут…

— Да не такие, как киевская княгиня…

— Чем она не такая?

— Она там и Свенельдом, и Асмутом, и всем народом вертит, как хочет… И умна она при этом… Олег мудрый был, а она будто дочь ему… Она одна отомстит, и ее месть горше для нас будет, чем если бы Свенельд с Асмутом за это взялись… С ними сговориться или откупиться можно, на то они и бояре, а Ольгу ничем не купишь.

— Слушайте, отцы земли древлянской, — зазвенел могучий голос Мала, — пусть все это так, пусть Киев месть затевает, да вы подумайте, может ли он подняться на нас; ведь такая смута в Киеве пойдет, как узнают, что князя нет, что не до нас будет Киеву, как бы силен он ни был, а у него и силы-то невеликие. Как Игорь в первый поход на Византию ходил, почти всю дружину он тогда растерял, посчитайте-ка сами, много ли у него осталось-то, а теперь, когда он с полюдья вернулся, все, кого он нашел, уже по домам разошлись, на нас их не подымешь: ни дреговичей, ни радимичей, ни северян, ни тиверцев, об ильменцах и говорить нечего, печенеги сами не пойдут, и поляне не все тронутся. Варяги вот остались, да и тех немного… Вот и думал я, что нечего нам, древлянам, страшиться. С варягами Свенельдовыми управимся.

— Прав он, прав! — раздались голоса.

— В самом деле, нечего бояться… Всех варягов шапками закидаем!

— На них сами пойдем и их же Киев разнесем и разграбим.

Но Мал жестом руки остановил эти крики.

— Постойте, дайте досказать мне, хочу вам и еще поведать о том, что землю древлянскую из всех земель русских должно высоко вознести и над Киевом и Новгородом поставить. Хотите ли выслушать?

— Говори! Слушаем!

— Думаю я, — тихо заговорил он, — зачем нам ссору и распрю вести с Киевом, можем мы все это дело советом да любовью покончить; и легко это будет… Князя там нет, а княгиня осталась. Вот соберите вы послов да ведите их в Киев и просите, чтобы Ольга за меня замуж пошла… Я ее не хуже, я прирожденный князь, а она из бедного рода, что в Ольжичах под Плесковом у кривичей взята, она еще радоваться должна, что ей такое счастье привалило — за древлянского князя замуж выйти. Вот выйдет она за меня, сяду я на киевском столе, а родимая моя древлянская земля первой в славянщине будет… Без бою так и овладеем всей русской землей.

Слова Мала пришлись по душе его слушателям… Даже старики были увлечены ими. В воображении уже рисовалось, как древляне будут первыми людьми в Киеве. Уж они знают, как тогда поступить. Ни одного гостя ни в море, ни из-за моря не пропустят, благо выход в их руках будет, всех будут обирать и разбогатеют так, как никогда от звероловства своего теперешнего не разбогатели бы.

— Слава нашему князю Малу, слава! — раздались восторженные голоса.

— Важно Мал придумал!

— Такой князь да будет в Киеве, со всем управиться сумеет…

— Не Игорю чета!

— Только вот Ольга как?

— Что Ольга?

— Пойдет ли она за Мала?

— Чего ей нейти… Чем не молодец! Князь и собой хорош, и пригож, и умен!

— Медлить нечего, — крикнул Мал, — пока Киев об Игоре ничего не знает, нужно от нас послов собрать да отправить туда…

Дня не прошло, а посольство было уже собрано.

Хороши были речи Мала, что и говорить, хороши и заманчивы; каждому из древлян страстно хотелось, чтобы его земля была первой в славянщине, но хотеть мало.

Долго спорили о том, сколько послать в Киев мужей, и наконец мнение благоразумных взяло верх.

Решено было послать столько, сколько без тесноты могли бы уместиться в одной ладье.

Посольство должно было спуститься по речке Уше, которая впадала в Днепр у Чернобыли, а потом по великой реке до стольного Киева.

Мал уходил с посольством, но брал с собою все-таки свою дружину.

Он уже видел гордую киевскую княгиню своей женой. В самом деле, Ольга могла до сих пор отклонять его любовь, она даже должна была так поступать. Сам Мал отнесся бы с презрением к такой женщине, которая решилась бы на измену своему мужу. Но теперь Ольга была свободна. Порой Малу даже казалось, что и сопротивление Ольги было только женской уловкой, чтобы еще больше распалить его.

День ото дня Мал все более и более уверялся в том, что Ольга, а вместе с нею и киевский великокняжеский стол будут принадлежать ему. Тогда он со злорадством вспоминал о зловещих предсказаниях убитой им Гульды.

«Что, взяла старая ведьма, — думал он, — а? Поверить бы тебе тогда! Что вышло бы из этого… Никогда не будет принадлежать мне Ольга, говорила она, жаль, что она не может увидать, как Ольга станет моей женой… Что бы она тогда сказала!»

Наконец послы были готовы к отправлению в далекий путь.

— Смотрите же, — говорили им на прощание, — дела не изгадьте…

— Да постараемся, чего нам говорите!

— Все княгине скажите, что надо!..

— Скажем!

— А если что, сейчас же гонца пришлите!..

— Князя берегите, он у нас мудрый!

После принесения жертв богам послы сели в одну ладью, Мал и его воины в другую.

Сопровождаемые громкими криками, отплыли ладьи.

Там, где ладьи останавливались на ночлег, любопытные приставали с расспросами.

— Куда вы?

— В Киев!

— В Киев? Вот оно что! А зачем?

— Князь наш и ваш Мал на киевский стол рядится.

— А Игорь-то?

— Игоря нет больше, убил его Мал, за то, что он землю древлянскую без меры грабил.

— Так! Только как же это он, ведь там княгиня есть?

— Княгиня в замужество с Малом вступает.

— Сговорились разве?

— Не сговорились, а так быть должно.

Послам верили. Они были из почтеннейших людей в земле древлянской. С ними же и князь шел. По-пустому в Искоростене такого посольства снаряжать не стали бы… И пошли толки по земле всей древлянской, что князь их Мал скоро киевским стольным князем будет…

Ушу прошли без всяких приключений.

В Чернобыли Мал оставил послов, приказал им дожидаться его возвращения, а сам с частью дружины пошел к Киеву.

Там еще ничего не знали о случившемся с Игорем. Княжеские дружины уже вернулись, и киевлян удивляло, что князь остался в земле древлянской; но ведь на то он и князь, чтобы все по своей воле делать.

Ольга узнала в чем дело и сразу поняла, зная жадность своего супруга, почему он не вернулся вместе с дружиной.

«Как бы не погубили его там, — думала она, — что как Мал вернется, он спуску не даст, а у Игоря совсем никого нет. Долго ли до беды…»

Она передавала свои страхи и Свенельду, и Асмуту.

Те только пожимали плечами.

— Что же нам было делать? Ведь если бы мы ему препятствовать стали, он нас не послушался бы…

— А если он погиб…

— Не посмеют древляне на своего стольного князя руку поднять.

— Кто их знает…

— Вот пождем немного, а потом на розыски пойдем.

Так прошло несколько дней.

Однажды под вечер Ольга только вернулась в свой терем, как ее любимица Сфандра сказала, что, какой-то человек хочет ее непременно видеть.

К Ольге часто приходили по разным делам люди, и она приказала позвать пришедшего.

Незнакомец требовал, чтобы княгиня выслушала его с глазу на глаз.

И это не удивило Ольгу: такие просьбы не были редкостью. К Ольге часто приходили просить то за приговоренных, то в ожидании суда. И теперь она предполагала встретить подобную просьбу.

Но едва она только вступила в горницу, куда приведен был Сфандрой посетитель, как отшатнулась.

— Это ты… Ты… Мал, здесь? — едва нашла она в себе силы выговорить.

Действительно, это был Мал. Оставив послов у Чернобыли, он дошел почти до самого Киева. Древлянский князь укрыл дружину в лесу, где когда-то жила Гульда, а сам решил пробраться в княжеский терем и объясниться с Ольгой.

— Да, Ольга, это я, Мал…

— Зачем ты?

— Выслушай меня…

— Мне нечего тебя слушать!

— Княгиня, я с добром к тебе… Молю тебя, выслушай меня.

— Какие у нас могут быть с тобой дела, Мал?

— Давно они начались… Еще, помнишь, с Ольжичей твоих…

— И когда ты дважды кровно обидел меня?

— Я думал, что ты уже обижена Игорем.

— А потом в лесу около Гульды…

— Ах, Ольга, ты, верно, никогда никого не любила, если рассуждаешь так. Любовь ослепляет человека. Человек, обуреваемый страстью, теряет последний рассудок. Он не может владеть собой, он не разбирает, что худо, что хорошо… Может, после он и раскаивается, но в те мгновения ему нет дела ни до каких размышлений…

— Ты, что же, только это и пришел мне сказать? — перебила его Ольга.

— Нет…

— Что же еще?

— Многое…

— Что именно?

— Я молю тебя по-прежнему…

— Не ново. Я слышала это.

— Полюби меня…

— Ах, князь… Ты начинаешь злоупотреблять моим гостеприимством. У меня есть муж…

— Нет, ты вдова.

Ольга с ужасом и изумлением смотрела на него.

— Как! Что ты сказал? Повтори!

— Вдова ты.

— А Игорь…

— Его уже нет.

— Где же он?

Мал махнул рукой.

Ольга поняла этот жест.

Как в забытье слышала она слова Мала:

— Его погубила жадность. Нельзя с одного вола драть более одной шкуры… Он собрал одну дань с моей земли и сейчас же вернулся за другой… Кто может стерпеть, когда его разоряют…

Ольга слышала его, и в то же время ей казалось, что говорят где-то далеко-далеко, а рядом звенит неведомый голос:

— Вдова, вдова! Его нет!

— Скажи, Мал, прошу тебя, — заговорила она, — правду мне скажи…

— Я готов…

— Он убит?

— Да.

— И его убил ты?

Древлянин чуть слышно ответил:

— Я…

— И ты, убийца Игоря, осмелился явиться сюда? — воскликнула она вне себя от гнева. — Эй, кто там…

— Постой, княгиня, ты успеешь взять меня всегда; ведь я один, дай мне досказать…

«Может быть, Игорь поручил что-то передать мне, и поэтому Мал явился сюда!» — подумала Ольга и сделала знак явившимся на ее зов людям уйти.

— Говори скорее, — сказал она, — у меня нет времени ждать…

— Я не задержу тебя… Я убил Игоря, потому что он шел грабить мою родину. Так поступил бы всякий; но что сделано, того не вернешь, я хочу сказать тебе вот что… Ты свободна теперь, неужели ты не веришь, что я тебя люблю?

— Ты любишь меня и причиняешь мне только одно горе! — тихо сказала Ольга.

— Я ослеплен любовью. Что ты сделаешь, если отомстишь мне сейчас же? Я умру и буду радоваться, что умираю от твоей руки, а Игоря ты этим не воскресишь, да и не любим он был…

— Не твое дело судить об этом!

— Пусть не мое, но ты осудила меня на смерть, и я буду говорить тебе все. Прежде всего скажу вот что: ты теперь свободна, стань моей женой…

— Женой убийцы моего Игоря?

— А мало кого убивал твой Игорь!

— Но он не женился на женах своих врагов, я была у него одна…

— Не будем говорить об этом… Но я думаю, союз наш принесет только пользу всему славянскому народу. Чтобы держать под рукой и Ильмень, и Днепр, и всю славянщину, нужна твердая рука, не Игорева, а моя… Убьешь ты меня, сейчас же поднимутся мои древляне. Трудно тебе будет с ними справиться. Ведь только одни варяги и могут припугивать древлянскую землю ради твоей мести; а если тебе не удастся припугать моих древлян? Радимичи, северяне, дреговичи не умнее ильменских, а видят, как отложиться от Киева, где тебе управиться со всеми. Ты мудра. Тебе Олег передал свою мудрость, но не тебе среди народа первенствовать, ибо ты женщина, а выйдешь за меня замуж, покорны будут и древляне. За мной они с твоими варягами пойдут на кого угодно. Мы все возьмем себе, наше имя будет везде прославлено, а я, ручаюсь тебе, сумею сделать тебя счастливою…

Ольга не отвечала. Наконец Ольга подняла голову.

— Хорошо, Мал, — сказала она, — об этом мы будем говорить, когда ты пришлешь мне своих послов, а до тех пор ничего тебе не скажу. Ты же уходи в свой Искоростень и ожидай там, пока послы не придут и не передадут тебе моего согласия…

Ослепленный надеждой на удачу, древлянский князь понял слова Ольги как согласие на его предложение.

«Моя она, моя будет, — думал он, торопясь к своей дружине, — и как хорошо все выходит. Как я думал, как я предчувствовал, так и есть на самом деле… Ольга любит меня… Без этого она никогда не дала бы своего согласия… Вот и исполнилось то, что я задумал. Скоро я буду стольным киевским князем, и уж тогда я сумею управиться по-своему со всеми, кто осмелится стать не на мою сторону».

Теперь он думал только об одном: поскорее добраться до послов и объявить им об успехе.

Послы с нетерпением ожидали возвращения князя. Ожидание начало даже порождать в них сомнение в успехе задуманного. Очень уж им казалась смелою мысль, чтобы вдова убитого, позабыв о требовавшейся по тем временам кровавой мести за смерть мужа, согласилась не только стать женой его убийцы, но еще возвести его на великокняжеский престол.

Но вот появился Мал, и все сомнения разом рассеялись.

— Прославьте меня, вашего князя, — объявил он, — все выходит так, как говорил я вам еще в Искоростене.

— Что княгиня?

— Согласилась с радостью!

— Нам и делать нечего? — с разочарованием сказали послы, которым хотелось побывать в Киеве.

— Теперь то ваше дело и начинается… Как можно скорее отправляйтесь в Киев и начинайте уговариваться.

— Да ведь ты все уже сделал?

— Я только узнал, что ваше предложение не только не будет отвергнуто, но даже принято с великой радостью, а эти дела с глазу на глаз не делаются. Ведь Ольга не одна, она княгиня, с ней бояре и народ. Тут не только ей, а и им почет нужен. Лучше теперь их уважить, потому что она сама добровольно под древлянскую руку поддается, а потом-то мы уже сумеем управиться, как в Киеве засядем.

— Так что же нам теперь делать?

— В Киев идите!

— Не прогонят?

— Лучше дорогих гостей примут…

Послы верили словам своего князя.

— Ты где ждать-то нас будешь? — спрашивали они Мала. — Здесь, в Чернобыли?

— Нет, я в Искоростень иду…

— А там что?

— Буду ждать, пока не вернетесь, чтобы с великим торжеством, как то подобает князю, отправиться в стольный Киев, только вы-то не торопитесь, почтения требуйте, потому что вы теперь самые большие люди в славянской стороне. Знайте это и гордитесь.

Древлянские послы и в самом деле гордились своим князем. Они видели в нем спасителя и прославителя родины своей и пошли в Киев гордые, важные, в своем успехе не сомневающиеся.

Мал же с дружиною поспешил в Искоростень.

А Ольга в Киеве переживала страшные минуты. Но скоро она взяла себя в руки, отерла следы слез и приказала призвать к ней Свенельда и Асмута.

— Зачем звала нас, княгинюшка? — спросил Свенельд. — Какое дело нашлось у тебя для нас, скажи нам скорее.

— Великое дело, воевода, есть, великое и важное дело, не одной меня касается оно, а и всей земли славянской. Знайте теперь: нет более ни в Киеве, ни в славянщине стольного князя.

— Как нет? — с ужасом воскликнули Свенельд и Асмут. — А Игорь?

— Увы! Погиб он, и тело его где, не знаю, не могу предать его честному погребению, насыпать курган над ним… Нет его…

— Говори, говори, княгиня! Кто осмелился поднять руку на князя нашего?

— Мал, волк проклятый!

— Ох, Игорь, Игорь! — со вздохом вымолвил Асмут, — вот куда привело тебя твое ненасытное корыстолюбие.

— Теперь уже не время говорить об Игоре, — перебил его Свенельд, — нужно думать, как беду поправить.

— Будем думать… Нет у нас князя.

— Нет у нас князя Игоря, — поправил Асмут.

— Ну, что же из этого?

— В этом-то и дело все… Нет Игоря, зато теперь будет князь Святослав.

Асмут посмотрел на друга.

— Не велик он летами, дитя еще!

— А все-таки князь… За его именем мы будем стоять. Вырастет и за отца Малу с древлянами отомстит. А пока только он один и может быть князем. Так и по обычаю: сын всегда должен наследовать отца и за отца мстить.

Когда воеводы, приняв важное решение, обеспечивавшее киевский стол за родом Рюрика, замолчали, заговорила княгиня:

— Спасибо вам, воеводы наши верные, — сказала Ольга страстно, — не покидаете вы нас в такое тяжелое время. И да пошлет вам Бог всякое благополучие за это. Мятется по-прежнему душа моя.

— О чем, княгиня? — спросил Свенельд.

— Остается без отмщения кровь Игоря, супруга моего милого.

— Подрастет Святослав, это его дело…

— Долго ждать… Лиходей наш без расплаты умереть может.

— Что же! Поднимем варягов, — сказал Асмут.

— Но варягов мало… Рассеются древляне по своим дремучим лесам… не по одному же ловить их нам; а чтобы они собрались и на битву вышли — и думать нечего.

— Вот и я так же думаю! — согласилась со своими воеводами Ольга, — да и дело мести это наше личное, родовое, в которое никто не должен впутываться, кроме дружин наших.

— Так как же тогда?

— Сама бы я управилась с проклятыми древлянами. Знаете ли вы, что этот негодный Мал задумал?

— Говори, а мы послушаем…

— Хочет он взять меня в жены и самому стать на киевском столе, чтобы быть над всеми воеводами старшим князем и всем в земле русской верховодить.

Лица Свенельд а и Асмута так и вспыхнули.

— Да как же он смел помыслить об этом, негодник! — закричал Свенельд.

— Откуда ты узнала это, княгиня? — спросил Асмут.

— Сам же Мал об этом мне поведал.

— Он? Когда?

— Здесь он, у меня был, он мне и весть об Игоре принес.

— Где же он теперь, давай нам его! — закричали воеводы.

— Нет его… Ушел он…

— Как же это так? Как он мог уйти!

— Я его сама выпустила; и мало того, даже ему приказала сватов засылать…

Теперь уже на лицах воевод отразилось необычайное изумление.

— Как же так? — удивился Асмут, — шутишь ты с нами, что ли? Так устарели мы для этого… Уволь, пожалуйста.

— Вот так месть придумала… За убийцу мужа замуж идти хочет…

— Этого в славянщине никогда не бывало.

— Было, что вдовы сами себя с мужьями сжигали, это действительно…

Ольга дала возможность высказаться обоим воеводам.

— Вот теперь и вы послушайте меня и уму-разуму научите, если не так я по-своему, по-бабьему рассудила. Малу отомстить легко, раздернуть его, по полю конями разметать — это нехитро, а за него весь древлянский народ стоит. Встанет он за Мала горой. Гоняться за древлянами, сами же вы говорите, чуть не по одиночке их брать приходится… Вот и надумала я за кровь Игоря в мщенье всех древлян принесть, так их примучит, чтобы более никогда уже они Киеву опасны не были; а то теперь живут они у Киева под боком и только смуты да свары разводят.

— Верно это, — подтвердил Свенельд, — беспокойнее никого нет… Новгородцы на Ильмене уж на что буйные, а и те сидят смирно!..

— Давно бы их извести надо.

— Вот и я этого хочу…

— Да как ты сделаешь?

— А вот как!..

И Ольга сообщила свои планы воеводам.

— Ай да княгиня! — воскликнул Свенельд, — недаром тебя Олег мудрой назвал!

— Только вы мне помогите, а древлян мы примучим, — заметила княгиня.

II

Древлянские послы, не сомневавшиеся в успехе, собирались в дорогу.

— В Киев, скорее в Киев! — говорили они между собой, — чего нам себя и нашего батюшку князя томить… Будет он нас дожидаться, какой мы ему ответ принесем, а хуже ожидания ничего быть не может.

— А как же у нас и даров невесте нет никаких?

— Чего дары? Хотя мы и сваты, а все не такие, чтобы дело вершить. Сперва узнаем, как и что, а дары-то никогда не уйдут.

— Все-таки с пустыми руками нельзя…

— Ладно… Повершим дело, все будет…

Они плыли по Днепру, приближаясь с каждым взмахом весел к Киеву. Вот и город показался вдали… Заблестели на солнце купола златоверхого княжеского терема, показался лес мачт стоявших у киевских пристаней ладей, стругов.

Как только подплыли они к Киеву, сейчас же несколько ладей навстречу вышло. Будто ждали древлянских послов в Киеве и почет им готовили.

— Глядите-ка, навстречу это нам, — обрадовались «сваты».

— Вот она, Малова-то правда! Теперь, кто и не так думал, поверить ему должен… Эх, кабы у нас в Искоростене видели, как встречают нас!

Древлянская и киевская ладьи сблизились.

— Кто вы и что за люди? — раздалось с передней ладьи, — откуда, куда и зачем идете?

— Посланы мы из древлянской земли, идем из Искоростеня в ваш Киев, — ответили послы, — и мысли наши добрые…

— Коли так — милости просим!

Древляне почтительно приветствовали Асмута, тот отвечал им благосклонно. Завязались разговоры.

— Наслышаны мы, — говорил Асмут, — что свели вы князя нашего Игоря с белого света.

— Вышло так… не обессудьте…

— Что делать… В животе и смерти боги вольны…

— Сам уж он больно корыстен был, разорить весь народ наш хотел!

— Ведомо нам это.

— А мы вот идем, если зло причинили Киеву, так вот теперь хотим все дело поправить и доброе ему и вам сделать.

— Как же вы это сделать думаете?

— А будем вашу княгиню, что после Игоря осталась, за нашего князя Мала сватать.

— Что же? И в самом деле добро… Пойдет ли она за вас?

— Еще бы не пойти-то…

— Да откуда вы это знаете?

— Мал, князь наш, говорил.

— А ему откуда известно?

— Ему все известно… Он у нас мудрый…

— Ну, идите, идите, мы вас сейчас к ней, княгине нашей, приведем.

— Спасибо вам… Уж мы тебя, Асмут, не забудем, как в Киеве первыми людьми станем, ты не бойся… Мал тебя не обидит… Наградит…

— Так прошу вас, прямо в терем к княгине и пройдем, там вы ей скажете в чем дело, — закончил Асмут.

Ладьи подошли к пристани.

Древляне видели, что весь Киев высыпал к ним навстречу; махали шапками, словом, встречали послов, как самых дорогих гостей.

С почетной дружиной пошли они в гору по дороге, ведшей к княжьему терему.

Все ближние Ольгины боярыни на крыльцо для встречи вышли с низкими поклонами древлян встречать.

— Видишь? — подталкивает один посол другого.

— Вижу!

— Чувствуешь?

— Чувствую!

— А что будет, как князь Мал на стол сядет?

— Не говори!

— Пожалуйте, друзья дорогие, — низко кланяясь, заговорила Сфандра, — ждет вас наша княгинюшка и не дождется.

— Что ж, — ответил старший из послов, — невелика беда, если и пождала малость… Не растаяла небось…

— Так-то так! А все-таки сердце женское бедное скучает, томится…

Послы совсем зачванились.

Такого приема они и ожидать не могли… Головы у них кружились при одной только мысли, что скоро они будут хозяевами в этом великолепном тереме и во всем этом городе…

— Чего же вы к княгине нас не ведете? — спрашивали они, — ждать-то нам надоедает… Мы и уйдем…

— Нет, нет! Как это можно, что вы! — засуетилась Сфандра, — сами знаете, хочется нашей княгинюшке перед вами покрасивей быть…

Ольга слышала как важничали и кичились послы древлян. Она подала знак ввести к себе сватов.

Лицо ее выражало приветливость; она даже улыбалась.

— Здравствуйте, друзья дорогие мои, — заговорила киевская княгиня, — с чем пришли вы ко мне?

— С делом пришли, княгиня, — ответил один из древлян, — да ты, видно, и знать не захотела, какое у нас дело; и то ждали мы тебя, ждали, пока нас к тебе вот пустили…

— Не обессудьте, уж будьте милостивы! Скажите, с чем пришли вы…

Говоривший откашлялся, выступил вперед и начал:

— Ведомо тебе пусть будет, что посланы мы в твой Киев древлянской землей, а зачем посланы, о том сейчас скажем тебе. Мужа твоего мы убили, потому что грабил он нас, как волк. Так вот нет теперь князя у вас, а ты вдовицею осталась. Чтобы тебе не пойти замуж за нашего князя Мала?

Ольга порывисто дышала, слушая эту речь.

— Что же молчишь? Ответствуй!

— Не знаю, что и сказать… Сын ведь у меня… Как поступить…

— И об этом думали мы. С сыном твоим Святославом сделаем мы, что хотим…

У древлянских сватов головы кружились. Они говорили так, как будто и речи не могло быть о чем-либо другом, кроме согласия киевской княгини.

— Боюсь я, — отвечала Ольга, — изведете вы его!

— Да уж сказали, что хотим, то и сделаем… Род Мала должен пойти, а Игорево семя чего беречь…

Не заметили они, что и Ольга с трудом сдерживает себя…

— Что скажешь нам, княгиня киевская? — спросили они.

— Люба мне речь ваша, — заговорила Ольга, — знаю я, что мужа не воскресить мне…

— Знаем это дело… Так, значит, идешь за нашего Мала?

— Ничего я не скажу до завтра…

— Чего еще? Говори…

— Не скажу потому, что хочу вас почтить пред киевским народом, чтобы знал он, какие сваты пришли…

— Что же, это хорошо…

— Так вот, вернитесь вы на ладьи свои и разлягтесь там с важностью, а завтра придут к вам люди мои, которых я пришлю за вами; вы скажите им: не едем на конях, не идем пешком, несите нас в ладье. Довольны вы?..

Древляне очень довольны остались тем почетом.

Проводив послов, Ольга зарыдала…

— Княгиня, княгиня, что с тобой? — кинулись к ней воеводы.

— Слышали ведь, как я могла сносить это, как я вытерпела…

— Скажи только слово… Вот наши варяги…

— Нет… не надо…

— В клочки их размечем… Не останется… — сказал Свенельд.

Он хотел что-то еще прибавить, но Ольга прервала его.

— Простите меня, воеводы.

— Куда ты?

— Слышали, чай, завтра гости дорогие ко мне прибудут. Нужно для их встречи все приготовить… Ведь чести они ждут великой… Изобидятся, пожалуй, если не встречу их…

Ольга направилась к своему загородному терему, находившемуся за Киевом.

Вдруг на дороге она увидала иерея церкви святого Илии.

Она остановилась.

— Ты хочешь что-то сказать мне? — спросила она.

— Обидящим прости, — проговорил тихо он, — ненавидящих возлюби… Любовь — это Бог!

Ольга нахмурилась махнула рукой и еще быстрее помчалась вперед.

— Погрязла во мраке душа ее! — с кротким сожалением вымолвил вслед ей Василий.

Княгиня примчалась на двор своего терема.

— Что прикажешь, княгинюшка? — спросил старый слуга.

— Лопаты сюда скорее! Здесь вот копайте… Глубже и скорее… — произнесла Ольга.

До самого рассвета не отходила от работавших Ольга. И только, убедившись, что вырытая яма настолько глубока, что нет возможности из нее выбраться, удалилась она в свой терем.

А между тем на древлянской ладье шло до рассвета ликование. Но вот и солнышко вышло. Загорелись его лучи, зазолотилась листва на деревьях, птицы защебетали…

— Что же это за нами нейдут? — заволновались сваты.

Они важно развалились в ладье. Все они приоделись ради случая и ждали теперь, когда явятся посланные от киевской княгини.

Наконец на берегу показались люди, направлявшиеся к древлянской ладье.

— Княгиня наша, — заговорили они с низкими поклонами, — просит мужей честных к себе на почетное столованьице…

— Что ж? Не прочь мы, пожалуй… Только мы пешком не пойдем…

— А коней-то и не захватили мы.

— Не хотим мы и на конях!

— Как же добраться-то?

— А вот несите нас в ладье…

Княжеские слуги, казалось, нисколько не были изумлены этим требованием.

— Мы люди невольные, — отвечали они, — князь наш убит, а княгиня наша хочет за вашего князя замуж…

С этими словами они подхватили ладью с древлянскими послами, высоко подняли ее и осторожно понесли…

Все исполнилось так, как ожидали древляне.

Вот и княгинин терем…

Сама Ольга с боярами стоит на крыльце, встречает сватов.

— Ишь какой почет нам в самом деле, — говорят они друг другу.

Вдруг лодка странно наклонилась, и древлянские послы полетели куда-то вниз…

Потом над ямой древляне увидели лицо киевской княгини.

— Довольны ли вы честью? — со смехом спрашивала Ольга.

— Ох, хуже Игоревой смерти! — голосили древляне.

Непрошеных сватов засыпали живыми.

III

А пока это происходило в Киеве, ликовал Искоростень, а с ним и вся древлянская земля. Мал возвратился и принес вести о своем успехе…

— Вот видите, — говорил он древлянам Искоростеня, в который собрались все старейшины этой земли, — все выходит так, как я вам говорил. А вы на меня сердились, когда я с Игорем расправился.

— Неразумные мы были тогда…

— Прости нас, Мал.

— Не серчай…

— Разве только и прощу, и сердиться не буду потому, что и в самом деле неразумные вы были.

— Каемся теперь…

— Ты как в Киеве будешь, нас не забудь…

И у Мала так же, как и у всех других, закружилась голова.

Когда сваты Мала приняты были в день своего прибытия в Киев Ольгой, они, возвратившись обратно в ладью в ожидании обещанной им великой чести, не могли утерпеть, чтобы не похвастаться пред родичами. Тотчас же послали они одного из своих в Искоростень. Тот не сомневался, конечно, что обещанное будет исполнено…

Явился он в Искоростень такой радостный, что уже по одному его виду можно было заключить, что все хорошо.

Собрались древлянские старейшины и весь народ на площади, поднялся посланец и сказал:

— Прежде всего князю нашему, Малу, слава! Великая слава и незыблемая… Нечего и сомневаться, что воссядет он на стол киевский и Ольга-княгиня за него замуж пойдет…

— Говори, говори, что такое, — загалдели все.

Он рассказал им о том приеме, какой был оказан им в день прибытия, и о той «великой чести», которая ждет оставшихся.

— Только я несчастный! — говорил прибывший.

— Почему?

— Да как же… На меня жребий пал к вам идти… вам сообщить… Други мои теперь в великой чести пируют…

Древляне, как могли, утешали его.

— Как наши-то взяли! — рассуждали они.

— Уж подлинно Малу счастье на роду написано…

— Что же теперь будет?

— А подождать надо… Вернутся наши из Киева, там видно будет…

Но скоро стало известно, что вместо их посланных идет в Искоростень посольство из Киева.

Искоростенцы заволновались.

— С чем они идут?

— Коли посольство, так, вестимо, с добром…

— Ответ поди несут!

— А то что ж? Чего медлить-то!..

— И на самом деле, скорее бы вершить дело, да и нам в Киев перебираться.

Наконец киевское посольство прибыло.

Древляне, памятуя, с каким почетом приняты были их послы, и киевлян встретили очень милостиво, сначала угостили их, а потом только разговоры повели.

— С чем пожаловали к нам, добрые люди?

— Княгиней Ольгой и киевским народом присланы, — ответили послы.

— С делом?

— С великим делом.

— А с каким?

— Пришли в Киев сваты ваши и просили, чтобы княгиня Ольга за Мала, вашего князя, пошла. Так ли это?

— Так! Так!

— Оказала княгиня великую честь сватам, а к вам прислала сказать, что если вы в самом деле ее к себе в княгини просите, то за что вы покор на нее положили?

Удивились древлянские старейшины.

— В чем покор-то?

— Да сваты больно неважные! Кто они такие среди вас? Простецы, а не знатные мужи; разве таких сватов к княгине посылать нужно, не покор ли это?

— А ведь и правда так! — сознались в своей оплошности древляне, — Что же осердилась Ольга?

— Не осердилась она, а ответа дать не может никакого вам, пока не придете к ней с великою честью. Не пойдете — себя вините, княгиня-то и рада, да ее сам народ не пускает.

Древляне поверили.

Они собрали всех своих старейшин, кроме Мала, который должен был ждать ответа, и послали их с великою честью в Киев…

После того, как погибли ужасной смертью первые посланцы древлянской земли, ничто не могло теперь заставить ее изменить свои планы.

Даже если бы Свенельд или Асмут попробовали остановить княгиню, то и у них ничего не вышло бы. В их глазах она была права.

Но были в Киеве люди, которых ужаснул поступок Ольги.

В тот же день, как совершена была лютая месть, к княгине пришел священник церкви святого Илии, старец Василий.

Ольга, помнившая встречу накануне, хотя и поняла, зачем он пришел, но решила принять его.

Старец Василий вошел, не благословляя ее, как он делал это прежде и как любила Ольга.

— Прости меня… Позволь мне приветствовать тебя как княгиню, — сказал старец, — но дочерью своею не могу я тебя назвать…

— Почему?

— Сердце мое против тебя… Руки твои обагрены кровью…

Ольга засмеялась.

— Это про что ты?

— Ты знаешь! Разве не тронули тебя стоны несчастных, заживо похороненных тобою, или в груди твоей камень вместо сердца?

— Оставь, старик, — гневно крикнула княгиня, — кто позволяет тебе вмешиваться в это дело? Оставь и уйди, или я отправлю к ним и тебя…

Старец улыбнулся.

— Не страшна мне смерть, но если я пришел к тебе, то потому, что мне жаль тебя… Беспросветен тот мрак, в котором блуждает душа твоя. Ты стремишься за зло платить злом, а между тем мятущаяся душа твоя стремится к одному: к добру, к вечному истинному свету, к свету истины, а этот свет только тогда осияет тебя, когда ты будешь уметь не мстить, а прощать, не ненавидеть, а любить, за зло воздавать добром…

— Где же этот свет?

— Искра его уже теперь…

— Где?

— В сердце твоем…

— Лжешь ты, старик, в моем сердце нет ничего, кроме ненависти к убийцам Игоря… И вот что я тебе скажу… Идет теперь ко мне новое посольство из земли древлянской.

— Опять кровь!

— Да где она, кровь-то, — засмеялась Ольга, — два десятка древлян я со света свела, и ни одной капли крови не было.

— Тяжело тебе будет потом.

— Там что будет, то будет, а вот когда придут древляне, приходи-ка и ты: как они веселиться будут на пиру, который для них я приготовлю.

— Окаменело твое сердце, княгиня, — с грустью проговорил он, — но, может быть, не всегда оно таким будет… А пока мне нечего у тебя делать… Прощай…

— Приходи, — крикнула ему вслед Ольга, — будет на что посмотреть.

Цвет древлянской земли, из которого составлено было второе посольство, спешил к Киеву. Они так спешили, что не взяли с собой даже дружины.

— Чего вам ратных людей с собой таскать, — уговаривали их Ольгины посланцы, — не к врагам идете.

На этот раз посольство шло сухим путем. На этом настояли сопровождавшие древлян киевляне.

Вот наконец скоро и Киев!

— Добром ли примут нас? — заволновались древляне, словно почуяв что-то.

— Чего не добром! — поспешили успокоить их проводники. — Посмотрели бы, как княгиня да воеводы первых ваших сватов приняли.

— Да мы слышали!

— То-то вот… А что они… Так себе, и роду-то неважного…

— Что говорить, ошиблись мы…

— Вот видите, и им честь, а вам вдесятеро…

— Ой ли?

— Чего там!.. Вы ведь не простые сваты-то!..

— Именно… Из князей-то один Мал остался… И отчего бы нам и Мала не взять с собой?

— Тоже скажете! Где это видно, чтобы жених к невесте сам со сватаньем шел. Этого не водится.

— А и впрямь не водится, — согласились древляне.

Так они дошли до Киева и стали на привал.

Утомились они в дороге, запылились, стыдно им стало, что такими к невесте они явятся.

— В баньку бы теперь да попариться!..

А услужливые киевляне тут как тут.

— Отчего бы и в самом деле в бане не попариться? — сказали они. — Бань-то у нас не занимать стать…

Скоро и баня была уже готова.

— Милости просим, — говорили киевляне, — с дорожки-то косточки куда как хорошо пораспарить!

Зашли князья и старейшины в баню, разнежились и опомниться не успели, как вся баня в огне оказалась…

К дверям они было кинулись, да куда тут; снаружи приперты, кричали, молили они — все напрасно.

— Пусть это вам за нашего князя Игоря зачтется, — кричали киевляне.

Ольга тоже была около той бани, она слышала вопли древлян, их стоны, но не слыхала обращенных к ней проклятий и угроз.

— Что, воеводы мои! — обратилась она к следовавшим за ней Асмуту и Свенельду. — Что вы скажете?

— Ох, княгиня! — воскликнул Свенельд. — Не хотел бы я твоим врагом быть.

— Пойдем, княгиня, — предложил Асмут, — ишь как жареным мясом смердит!

— И то пойдемте, мне еще дела делать надо…

— Не кончила разве ты с местью своей?

— Какое! Это только начало… Сказала я вам, так и сдержу свое слово.

IV

В Искоростене чуть не в каждом доме варили меды да браги, припасали запасы.

— Больше варите, больше! — понукали особые пристава.

Вскоре прибыли в Искоростень посланцы от Ольги.

— Сладилось дело? — раздавались вопросы. — Идет ваша княгиня за нашего Мала?

— Мы маленькие люди, — ответили посланные, — ничего сами не знаем, нам ничего не говорят, как и что, а сладилось ли ваше дело, сами посудите…

— По чему судить-то?

— Идет к вам княгиня наша…

— Ну?

— Верно!

— С дружиной?

— Какая там дружина! Отроки одни…

— И скоро будет?

— А это как вы хотите…

— Мы-то при чем?

— А вот послушайте, что княгиня вам сказать велела.

— Что же?

— Послала она нас сюда и так говорить наказывала: «Я уже надумала к вам. Наварите побольше медов в городе, где убили мужа моего, я поплачу над его могилой и тризну справлю…»

— Чего ей вздумалось?

— Как чего! Да ведь если она идет за вашего князя, нужно же ей с мужем проститься и повыть у него на могиле… Это не то что княгиня, а и всякая жена так сделала бы.

— Верно! Что верно, то верно!

— Уж чего вернее…

— Надо пойти Малу сказать.

— Нас проведите… У нас и к нему от княгини нашей слово есть.

Мал узнал о приходе гонцов, что Ольга идет уже к нему и хочет отпраздновать тризну по мужу. Стало быть, скоро он станет мужем киевской княгини…

— Привет тебе, славный князь Мал, краса древлянской земли! — сказал гонец, входя в княжеский покой. — Шлет тебе свой поклон и привет княгиня наша, — продолжал посланный, — и сообщает тебе, что идет она поплакать над могилой мужа своего и отпраздновать тризну…

— Что ж, скорее бы…

— Как ты, князь!

— Я-то что…

— Просит тебя княгиня уйти подальше на тот день, когда тризна будет справляться.

— Это зачем?

— Говорит она, что непригоже тебе смотреть на ее горе. Ведь ты убил Игоря…

Мал задумался.

— А если не пожелаешь ты этой просьбы ее исполнить, то уйдет княгиня Ольга восвояси.

— Так и сказала?

— Так.

— А если я уйду?

— Она сама к себе тебя тогда позовет.

Это обещание сразило Мала.

— Скажи княгине твоей, что, исполняя ее желание, я уйду, пока она будет на могиле Игоря, но горе ей, если она меня обманет!

Тотчас же Мал ушел из Искоростеня, а там начали варить меды да брагу по княгининому слову.

Все-таки древляне на этот раз послали разведчиков в стан Ольги, чтобы узнать, с какими силами она пришла.

Разведчики вернулись и сообщили, что при ней почти что никого не было: ничтожное количество дружинников да княжьи отроки сопровождали ее.

Древляне успокоились.

— А наших не видали там? — спрашивали они у соглядатаев.

— Нет, не видали, — отвечали те.

— Ишь как им в Киеве-то понравилось, уже и домой не затащить!

В назначенный для тризны день толпы древлян потянулись к тому месту, где был убит киевский князь. Все они несли с собой наготовленные хмельные напитки.

Когда они пришли, Ольга приказала своим людям насыпать могильный курган как можно выше.

Лишь только это было исполнено, началась тризна.

— А что же, княгиня, послы наши? — спросили древляне.

— Идут следом с дружиною покойного мужа моего, — спокойно ответила Ольга.

Тризна удалась на славу. Древляне на радостях, что Ольга пришла к ним, начали пить и незаметно для самих себя сильно опьянели. Редкий из них на ногах держаться мог.

— Теперь вы выпейте за их здоровье! — с недоброй усмешкой приказала своим отрокам Ольга.

Это было условным сигналом, по которому началось поголовное истребление древлян.

Все они погибли.

Ольга, глядя на это, с восторгом воскликнула:

— Игорь, отомщен ты!

Древляне были уничтожены. Погибли их лучшие мужи…

Когда узнали правду о «великой чести», оказанной в Киеве первым сватам, потом об участи второго посольства и, наконец, о кровавой тризне, ужас прошел по древлянской земле. Поняли древляне, что нечего им ждать пощады от киевской княгини.

— Умрем, а не поддадимся Киеву! — раздавались везде по древлянской земле отчаянные голоса.

Мал проиграл свое дело, и в