Смерть знает, где тебя искать (fb2)

- Смерть знает, где тебя искать (а.с. Му-Му-8) 626 Кб, 315с. (скачать fb2) - Андрей Воронин - Максим Николаевич Гарин

Настройки текста:



Андрей ВОРОНИН и Максим ГАРИН СМЕРТЬ ЗНАЕТ, ГДЕ ТЕБЯ ИСКАТЬ

Глава 1

Страшное оружие – топор мясника с широким, больше ладони, лезвием, кромка которого никогда не бывает затупленной. Она всегда остра и режет, как тонкая, туго натянутая струна. Люди, имеющие подобный инструмент в своем распоряжении, следят, чтобы он был всегда готов к работе. Любовно подтачивают кромку, доводят мелким бруском, затем непременно пробуют, остра ли, зная результат наперед: проводят лезвием по ногтю – беловатая тонкая стружка сворачивается в трубочку. У таких топоров непременно длинная, отполированная и неизменно грязная ручка в страшных, кроваво-сальных разводах.

Как ни скобли ее, не избавишься от сладковатого запаха разложившейся плоти. Такой топор, занесенный и скользнувший вниз для удара, уже невозможно остановить. Он с легкостью войдет в красноватое мясо, чуть слышно хрустнет раздробленная кость, и лезвие воткнется в измочаленный торец неизменной спутницы топора – деревянной колоды.

Да, страшная вещь – мясницкий топор. Один его вид уже леденит кровь, заставляет слабонервных закрывать веки, задерживать дыхание, затыкать уши, лишь бы только не чувствовать запаха, не слышать звука, не видеть блеклого мерцания на недавно наточенном лезвии.

Именно такой топор лежал на деревянной колоде в большой оранжерее-розарии. Неяркое утреннее солнце крошилось в чисто вымытом стекле, навстречу его лучам раскрывались нежные, похожие на ярко накрашенные губы лепестки роз. Здесь росли цветы всевозможных оттенков: от темно-свекольных, почти черных, до нежно-розовых.

Центральный проход, на котором стояла колода со зловещим топором, был чисто подметен и уже поверх земли засыпан стружками, опилками, чей смолистый запах смешивался с благоуханием цветов. И, несмотря на аромат смолистых стружек, напоминающий о Рождестве и Новом годе, на дурманящий запах роз, напоминающий о свадьбах, днях рождениях и свиданиях, в воздухе розария главенствовал другой запах – тошнотворный, тяжелый, знакомый людям таких малосимпатичных профессий, как патологоанатомы, сторожа морга и нянечки хосписа.

Пронзительно задребезжало стекло, вставленное в металлическую, сваренную из уголка рамку двери розария. В пронизанное светом удушливое пространство ворвался глоток свежего воздуха с улицы. Мужчина приоткрыл стеклянную дверь, шагнул в оранжерею и, словно боясь свежести, тут же торопливо закрыл за собой низкую дверь. Он прикоснулся к высокому, покрытому колючками стеблю розового куста и жадно втянул запах. Хоть роза и благоухала, на лице отразилось неудовольствие.

– Перестояли розы, – пробормотал он, криво улыбаясь. – Ехать пора.

Молодой мужчина в выцветшей, бывшей когда-то синей, майке и линялых джинсах провел ладонью по затылку, взъерошив коротко постриженные русые волосы. Он был крепкого телосложения, высокий, статный. Про таких обычно говорят – славянин-красавец. Но чувствовалось в его красоте что-то отталкивающее, однако что именно, понять было невозможно. Он нагнулся и на пару оборотов открутил вентиль. Зажурчала по трубам теплая вода, тоненькими струйками обдавая корни розовых кустов.

Цветы больше не интересовали мужчину. Он подошел к колоде и ногой приподнял укрытые росой ветви. Под ними на черном тепличном грунте лежал, странный сверток. Толстый непрозрачный полиэтилен, перетянутый бечевкой, скрывал что-то длинное и узкое. Казалось, что в него завернули обрезок деревянного бруска. Мужчина пощупал – так, как это делают люди, желающие проверить, свеж ли батон. Пальцы ощутили под шуршащим полиэтиленом что-то округлое и упругое.

– Разморозилось уже, – глуповатая улыбка появилась на лице мужчины, и глаза его подернулись масленой пленкой удовольствия.

Он заторопился, распаковывая сверток: так торопится человек, желающий узнать, что же за подарок ему преподнесли, что же прячется под праздничными лентами и разноцветной упаковкой. Илья Вырезубов, так звали мужчину, урча от нетерпения, срывал со свертка бечевку зубами. Ловко, словно шкурку с вареной колбасы, он содрал полиэтилен и бросил его прямо в зеленые ветви розовых кустов. Илья сжимал в пальцах отрубленную ниже плеча пухлую женскую руку, на которой чуть выше локтя явственно прорисовывались следы от веревки, а на запястье – черные следы сильных пальцев мучителя.

Улыбка Ильи, лишь только он как следует рассмотрел отрубленную конечность, окончательно стала сумасшедшей. В глазах засветилась неподдельная, искренняя радость. Он поднес ее ко рту, несмело лизнул языком холодную, недавно оттаявшую кожу, ощутив при этом щекочущее прикосновение тонких женских волосков.

– Упитанная была, сучка, – пробормотал Вырезубов, – сала на целый палец.

Он положил руку на колоду ладонью вниз и, склонив голову набок, полюбовался ярко-красным с металлическими блестками лаком, покрывавшим ногти. Затем перевернул руку ладонью вверх и отрывисто засмеялся.

– Врут все хироманты, линия жизни до самого запястья, на сто лет. А было-то ей только двадцать пять.

Он не глядя потянулся к топору, крепко сжал в ладони отполированное многочисленными прикосновениями топорище и поправил отсеченную руку на колоде – так, как это делает человек, желающий отрубить от палки короткую чурку. Илья примерился, и широкое острое лезвие скользнуло вниз, попав точно туда, куда рассчитывал Вырезубов.

Хрустнула тонкая женская кость, и на колоду отвалился тонкий ломоть, темно-красный на срезе. Вырезубов подвинул руку и вновь опустил лезвие топора. В его движениях чувствовалась натренированность, в них не было ни злости, ни страха, лишь умение человека, проделывающего одну и ту же операцию изо дня в день.

Он рассекал руку на нетолстые ломти, морщился, когда лезвие, глубоко вошедшее в раскисшее дерево, клинило. Но даже тогда он не прибегал к помощи второй руки, а одной ловко выдирал топор и заносил для нового удара.

Дойдя до локтевого сустава, Вырезубов замешкался, задумавшись, рассекать его по сочленению или чуть ниже, там, где виднелась большая темно-коричневая родинка с тремя короткими волосками.

Вновь задребезжало стекло. Вырезубов поднял голову. Со стороны дома, опершись на толстое витринное стекло, на задних лапах стояли два огромных пса. Ротвейлеры нервно урчали, то и дело тычась в стекло розовыми, покрытыми белой пеной слюны языками. Вырезубов поднял остаток руки, сжимая его за запястье, и помахал перед мордами псов. Те, если бы ни стекло, тут же бросились бы на страшное угощение, соревнуясь, кто первый, и, не сумев поделить, вцепившись в нежную кожу клыками, затеяли бы возню. Но Вырезубов не любил дразнить собак понапрасну. Он лишь поиграл с ними, дал знать, что угощение скоро будет. Вновь глухо застучал по колоде топор, чавкая и всхлипывая.

Илья даже не поднял голову, когда скрипнула стеклянная дверца и в оранжерею вошла пожилая женщина. Ее седые волосы были аккуратно заплетены в косу и уложены вокруг головы. Мать Ильи была одного роста с сыном.

– Илюша, – нежно сказала она, глядя на то, как ее сын подсовывает на середину колодки короткий обрубок женской руки, – ты уж поосторожнее, топор-то острый, а пальцы – вон как близко.

– Под руку, мама, не говорите, – ответил Илья, опуская топор.

На этот раз сноровка подвела его. Ломоть получился толще других. Илья негромко выругался и тут же испуганно посмотрел на свою мамашу, которую с братом он неизменно называл на “вы”.

Та покачала головой.

– Хорошо, хоть пальцы целы.

После этих слов Илья, виновато поглядывая на мать, разрубил остатки руки, пока на колоде не осталась лежать половина ладони и четыре пальца с ярко накрашенными ногтями.

– Последнее, что осталось, – вздохнул Илья, сбрасывая рубленые куски на поднос из нержавейки, незатейливый, без всяческих узоров.

– Давно вы с Гришей не выезжали. Да и цветы уже поспели, того и смотри, лепестки осыплются.

– Нет, за ними я смотрю, – оправдываясь, проговорил Илья.

И в самом деле, во всем розарии нельзя было найти ни единого опавшего лепестка. Колючие стебли росли хоть и часто, но не слишком густо. Всем цветам хватало и солнца, и воздуха, и воды.

– Мясо-то мороженое, так что все собачкам отдай.

Мать Вырезубова не спеша двинулась к дому. Так способен идти только человек, на душе у которого все спокойно, который считает, что никто к нему никаких претензий предъявить не сможет.

Злющие ротвейлеры уже ждали у входа в розарий. Внутрь соваться они не рисковали, знали, чуть что, хозяин жестоко изобьет их. Псам никогда не позволяли бегать внутри оранжереи по дорожкам, посыпанным свежим речным песком и опилками. Собаки хоть и послушные, дрессированные, но стебли могут ненароком задеть. А цветы – это святое. За средства, вырученные от их продажи, и жила странная семья, состоявшая из пожилой матери и двух молодых сыновей. За деньги, полученные от продажи, был отремонтирован дом и расширена оранжерея.

Поднос с человеческим мясом опустел в мгновение ока. Псы легко разгрызали хрящи, слизывая кровь, раскалывали кости. Друг у друга они куски не вырывали, зная, что каждый кусок не последний. Между собой псы не спорили и никогда не выясняли отношений.

Час времени ушел на то, чтобы срезать и аккуратно упаковать в длинные картонные ящики несколько сот цветов. Ящики были погружены в машину, небольшой грузовой фургон с аляповатыми надписями на синих бортах “Живые цветы”. Затем Григорий взял небольшой пульверизатор, открыл все картонные коробки и принялся опрыскивать цветы. Капельки воды поблескивали на бутонах, на листьях, на колючих стеблях.

Григорий, склонив голову к левому плечу, пару минут любовался этой картиной. Картонные ящики чем-то неуловимо напоминали гробы, а вот цветы были прекрасны.

– Ну хватит, – поторопил брата Илья, – это уже не цветы, – сказал он.

– А что это? – спросил Григорий.

– Это деньги. Можешь умножить двести восемьдесят стеблей на стоимость одного цветка и получишь выручку. Минус, естественно, накладные расходы – бензин и торговцы.

Цветы братья продавали в нескольких точках, причем у них было заведено брать деньги за цветы сразу, продавая розы немного дешевле, чем остальные поставщики. Поэтому с братьями с удовольствием имели дело, считали их людьми основательными и порядочными. Конкуренты же влезать в конфликт с братьями Вырезубовыми не рисковали, слишком уж мрачными, угрюмыми и грозными выглядели близнецы. Да и их мать, Наталья Евдокимовна Вырезубова, тоже слыла женщиной крутой. Как-никак она родилась и выросла в Сибири, в маленьком таежном поселке. И если что, то могла, как говорится, показать зубы, да еще так обложить матом, что любой грузчик позавидовал бы.

В ее комнате на стене висела двустволка, старая, еще довоенная. Наталья Евдокимовна раз в две недели сама чистила ружье, быстро разбирая и умело складывая. Оружие содержалось в идеальном порядке, а” уж пользоваться она им умела. Братья иногда подшучивали, говоря:

– Наша мать и медведя-шатуна в случае чего завалить может.

Стреляла Наталья Евдокимовна отменно. Не многие столичные охотники могли бы с ней потягаться.

Мать вышла на крыльцо, вытерла руки о чистый передник, посмотрела на сыновей.

– Пустыми не возвращайтесь, – жестко и в то же время призывно произнесла она.

– Да, да, мама. Сами понимаем, пора бы уже.

– Вот-вот, пора бы уже. Мяса совсем в доме нет, да и живоглотов кормить нечем, скоро нас за ноги грызть начнут.

– Мама, мы все поняли, – сказал Илья, забираясь в кабину фургона.

Григорий поспешил открыть огромные железные ворота. Те со скрипом распахнулись, звякнула цепь. Собаки выглянули на улицу, но без разрешения хозяев они боялись переступать невидимую черту, отделявшую участок от внешнего мира. Они стояли, выжидательно поглядывая на Григория, который медленно закрывал ворота.

– Что, на волю захотели, ненасытные? Собаки зарычали вполне дружелюбно.

– А ну, пошли отсюда!

Собаки покорно развернулись и побежали одна за другой, как волки по зимнему полю, ступая точно след в след.

– Давай быстрее! – сказал Илья, распахивая дверцу. Григорий забрался в кабину.

– Трогай, – сказал он, опуская стекло. Кабина наполнилась ветром, запахом поля, листвы деревьев, недавно обмытой дождем. Она вся сияла чистотой: никаких лишних наклеек, всяких наворотов, глупых и ненужных, и выглядела абсолютно новой, словно машина недавно сошла с заводского конвейера. На повороте немного тряхнуло.

– Не гони, цветы – товар нежный.

– Знаю, – аккуратно объезжая выбоины и ухабы, говорил Илья.

Он вел машину так, словно в фургоне лежали не цветы, а тонкая хрустальная посуда. Когда фургон выбрался на автостраду, на Волоколамку, машина побежала быстрее.. Стекла пришлось приподнять.

Первую партию цветов братья Вырезубовы отдали торговцам у Белорусского вокзала. Цветы были прекрасны, и торговцы даже не стали привычно спорить о том, чтобы Вырезубовы немного уступили в цене. Деньги были получены, пересчитаны и спрятаны в карман. Следующая точка находилась у Киевского вокзала. Там пришлось немного задержаться, и братья уже начали нервничать. Закурили, ожидая, когда появится хозяин цветочного киоска.

Он появился неожиданно, схватил Григория за плечо.

– Здорово, братья!

Вырезубовы посмотрели на него, смерили взглядом.

– И здоровее видели.

– Ладно…

Торговец был то ли украинец, то ли азербайджанец, то ли молдаванин. В его жилах текла такая гремучая смесь, что сразу определить национальность невозможно. Белая рубаха была расстегнута до пупа, черные с проседью волосы торчали из выреза, как трава на поляне, окруженной тающим снегом, грязным и несвежим. Спина торговца была мокрой от пота, такие же темные пятна расползлись под мышками. Торговец вытирал лоб несвежим платком.

– Вы меня, братья, извините, налоговая инспекция наехала. Такие уроды попались, договориться с ними никак не мог. Я им и то и се, и коньяк, и водку – не хотят брать! Говорят, давай живыми деньгами. Пришлось дать. Поэтому, чтобы с вами рассчитаться, “налички” не хватало, пришлось отскочить домой. Я же знаю, вы в долг не оставите.

– Правильно решил, не оставим. Но за то, что мы ждали, накинешь сто рублей.

– Сто рублей – пожалуйста. После налоговой инспекции, после этих собак мне и тысяча мелочевкой покажется! – он запустил руку в оттопыренный брючный карман и вытащил на свет божий пачку мятых, влажных от пота денег. – Считайте.

Он отдал деньги Григорию, затем сунул пальцы в рот, громко свистнул. Тут же появились две женщины, тоже, как и торговец, неопределенной национальности.

– Ты, Фатима, возьми эту коробку, а ты, Вера – ту. Женщины бережно взяли коробки с розами и понесли к киоску, до которого было метров пятьдесят.

– Куда ты своего прежнего грузчика дел?

– Черт его знает. Бомжара, одним словом. Они подолгу не задерживаются. Пару дней он у меня покрутился и исчез. Небось приглянулся тебе?

– Не у каждого московского торговца негр в услужении.

– Он не негр, а эфиоп.

– Имя еще у него чудное – Абеба.

– Имя это или кликуха, не знаю. Был эфиоп и исчез. Лишь бы деньги не исчезали. Остальное пережить можно.

Григорий пересчитывал купюры. Когда сумма сошлась, остальные деньги он отодвинул на сиденье к торговцу.

– Это что, еще столько осталось?

– Осталось, мы люди честные, – сказал Илья, выдергивая из рук торговца самую хрустящую сотку.

– Это хорошо, – торговец небрежно затолкал деньги в карман. На поясе у него висел кожаный кошелек, в котором позвякивали монеты.

– Чего деньги в карман прячешь, а, Тарас?

– В кармане надежнее. Кошелек срезать могут, а карман не отрежут. Я бабки бедром чувствую, они к ноге прилипают.

– Ты бы помылся, что ли.

– Вечером помоюсь. Запыхался я, как бегемот. Завтра привезете цветы?

– Завтра – нет, – сказал Григорий, – еще бутоны маленькие. А послезавтра – точно.

– Сколько штук?

– Сколько возьмешь?

– Четыреста возьму. Ваши розы лучше голландских, они живые. А те словно из тряпок сделаны. Братья довольно осклабились.

– Розы у нас что надо. На следующий год орхидеи разводить попробуем.

– С ними возни! Хотя берут. Дорогие цветы.

– Вот и я говорю, – пробурчал Григорий, – дорогие. Мы и с колбами договоримся, будем тебе сразу в колбах привозить.

– Э, до следующего года еще дожить надо. Может, путч, может, что, может, кто окочурится…

– Цветы всегда нужны, – сказал Илья, – и на похороны, и на свадьбу, и на день рождения. На кладбище никто без цветов не ходит.

– Это точно! Товар хоть и живой, хоть и скоропортящийся, но ходовой, – Тарас, как медведь, развернулся, махнул на прощание рукой и двинулся к киоску.

– Гнусный тип, – обращаясь к брату, произнес Григорий, – да еще провонял, как рабочая лошадь.

– Что поделаешь, ему же крутиться приходится. Мы ведь тоже крутимся, работаем с утра до вечера.

– Это точно.

Братья заговорщически переглянулись. Впереди было самое важное дело, то, без чего они не могли жить. Как для наркомана приобретение дозы является важнейшей и необходимой частью ритуала, так и для семьи Вырезубовых поиск жертвы и доставка ее домой являлись тем же самым.

– А теперь за дело, – сказал Григорий, скользя взглядом по толпе прохожих.

– За дело, – процедил сквозь зубы Илья и облизнулся.

* * *

Фургончик с яркими аляповатыми надписями на темно-синих бортах вздрогнул, начал медленно сдавать задом. Надписи на бортах – “Живые цветы” медленно скрылись за мутным стеклом оранжереи. Илья, широко расставив ноги, правой рукой подавал сигналы брату, сидевшему за рулем.

– Давай потихоньку! Еще на метр, еще чуть-чуть… Стоп! Стоп! – громко, перекрывая гул двигателя, закричал он.

Фургон послушно замер. Илья принялся снимать навесной замок на задней стенке, затем широко распахнул дверцы. Из машины пахнуло цветочным ароматом, густым, словно вытащили пробку из бутылки с розовым маслом и плеснули содержимым на пол.

Илья втянул цветочный аромат, ноздри хищно затрепетали.

– Давай быстрее! – крикнул он. В ответ хлопнула дверь, и Григорий спрыгнул на землю, подошел к брату и заглянул в фургон.

– Как думаешь, не сдох он там?

– Ты что, живехонек!

– Ну-ну, – сказал Илья и принялся вытаскивать из фургона цветы.

Григорий ему помогал. Когда цветы были убраны, Григорий вытащил из пачки сигарету и предложил брату. Но тот отрицательно затряс головой.

– Некогда!

– Не спеши, куда он с подводной лодки денется, давай покурим.

В машине, у передней стенки, на досках лежал связанный мужчина, руки и ноги его стягивали белые веревки. Рот был наглухо заклеен липкой лентой. Тело вздрогнуло.

– Видишь, я же говорил, что не сдохнет, – сказал Илья Вырезубов.

– Ну и хорошо. Недолго ему кукарекать. Давай вытащим наружу.

Илья забрался в машину, Григорий остался внизу.

– Ну что, в штаны от страха наделал? – спросил Илья, ткнув ногой связанного мужчину в бок. Тот таращил глаза, тряс головой. – Нет, не развязать! – проносилась в мозгу одна и та же мысль. – Если бы руки были передо мной, а рот не закрывала эта вонючая липкая лента, я бы зубами его разгрыз."

Опять послышались смех и гулкие шаги, в железном проеме подземной двери возникли две фигуры. Вернулись братья Вырезубовы. Теперь они были одеты в камуфляж: жилеты с многочисленными карманами, высокие шнурованные ботинки. Пленник не сразу сообразил, что за диковинные приспособления на их головах, то ли фонари, то ли телекамеры, то ли маски для подводного плавания. И лишь через минуту до него дошло, что это приборы ночного видения, в которых пока нет надобности, тускнеющий на глазах вечерний свет все еще лился в подвал сквозь открытый люк.

За открытым проемом большой металлической двери чувствовалось огромное пространство, оно то втягивало в себя воздух, то выдыхало назад. Нос у пленника не был заклеен, и запахи он различал. Когда воздух шел сверху, пахло цветами, пьяно и густо, но к этому благородному запаху роз примешивался еще один – тошнотворный, сладкий, к которому пленник никак не мог подобрать определение. Ему казалось, этот запах он слышит и улавливает впервые в жизни.

– Дыши, дыши, – буркнул Илья, переступая через связанное тело и взбираясь по ступенькам наверх.

Когда же воздух шел из глубин подземелья, пахло сырым бетоном, плесенью и застоявшейся грязной водой. С грохотом люк захлопнулся. Заскрежетал засов, а затем захрустел ключ. Подземелье погрузилось в кромешную тьму, ни единой щели, даже маленькой, как лезвие бритвы, не было видно.

– Зажигай, Гриша, – послышался голос Ильи. Хлопнула металлическая крышечка, щелкнул выключатель. По всему подземелью вспыхнули желтые лампы. Пленник повернул голову. Ему показалось, что перед ним бесконечный тоннель, ряд лампочек, как очередь трассирующих пуль, уходил в бесконечность, и где находится последний из огоньков, понять было решительно невозможно.

Григорий вытащил нож, подышал на лезвие. Затем дважды протер его рукавом камуфляжной куртки и полюбовался зеркальным блеском. Нож был страшный, широкий, с зазубренным лезвием, с широкой двойной канавкой для стока крови.

Тело пленника сжалось, как сжимается пиявка от прикосновения зажженной спички.

– Что, теперь-то уж наделал в штаны? Нагадил небось? Пока тебя никто убивать не станет.

Илья нагнулся и одним движением разрезал связанные ноги. Толстый капроновый шнур распался на короткие обрезки.

– Чего лежишь? Вставай! – Григорий ткнул мужчину ногой под ребра.

Пленник вздрогнул, попытался подняться, но смог лишь сесть. Он ощущал затекшие ноги. От страха они сделались ватными. Коли их сейчас шилом, вилкой, боли он не почувствует.

– У него ноги затекли, туговато ты их, Гриша, стянул, – сказал Илья. – Правильно я говорю?

Мужчина закивал. Его темные волосы растрепались, глаза моргали, их наполняли слезы и страх. Но слезы пока еще держались в глазницах.

– Сдери пластырь.

– Сейчас, – Илья нагнулся, подцепил край липкой ленты и с хрустом, резко рванул. На губах пленника тут же выступила кровь, и он принялся сперва жадно хватать воздух, а затем языком слизнул кровь.

Вид крови на губах мужчины возбудил братьев. Они тоже принялись облизываться, как голодные псы.

– Мужики, ребята, вы что!?

– Ничего, – сказал Илья, – игра у нас такая, забава.

– У вас? – переспросил мужчина.

– У нас: у него, у меня и у нашей мамы, – ответил Григорий.

– Я вам дам денег, я отдам вам машину!

– На хрен она нам нужна, у нас свои есть.

– Я квартиру вам отдам!

– Это ты, брат, брось. Пусть она останется твоим наследникам.

– Вы хотите меня убить?

– Это уж как получится.

– Как у тебя получится, – уточнил Григорий и хлопнул брата по плечу.

Илья расхохотался.

Перепуганный пленник засучил ногами, отодвигаясь к стене.

– Ноги-то у него уже отошли, – рассмеялся Илья, глядя в обезумевшие глаза мужчины. – И вдруг рявкнул:

– Встать, козел!

Мужчина вскочил, как вскакивает новобранец, которого вырвал из сна властным окриком дембель. Мужчина растерянно тряс головой.

– Имя, фамилия! – рявкнул Григорий, поигрывая лезвием широкого ножа. Пленник как завороженный смотрел на сверкающий металл. Острие проносилось так близко у глаз, что еще бы сантиметр, и жало коснулось бы расширенных зрачков.

Мужчина зажмурился.

– Имя! – вновь долетел до него зверский окрик. И в это время Илья ногой ударил пленника в живот, переломив мужчину надвое.

– Если будешь молчать, в следующий раз ударю, а нож убирать не стану, ты сам на него глазом напорешься, понял?

– Да! – зашипел мужчина. – Валентин Горелов меня зовут.

– Год рождения?

– Шестьдесят второй, пятнадцатого ноября.

– А выглядишь моложе. Хорошо сохранился. Тебя мама, наверное, до совершеннолетия в холодильнике держала. Ничего, тут стареют за пару часов. Бегаешь хорошо?

– Да, хорошо!

– Надеюсь, не лучше нас, а, Илья?

– Посмотрим, как он бегает, – в руках Ильи оказался метровый стальной прут, черный, совсем не тронутый ржавчиной. Один конец прута был загнут, как ручка каминной кочерги, второй остро отточен. Еще один такой же прут стоял у стены острием вверх.

– Ты сейчас, Валентин Горелов, пойдешь туда, – Илья острием железного прута указал в глубь бесконечного тоннеля. – Там хватает и поворотов, и коридорчиков, и тупиков. Походи минут пять, сориентируйся, а потом мы тебе объясним, что делать.

Мужчина стоял не шевелясь, испуганно моргая.

– Ребята, мужики, простите меня!

– За что тебя прощать? Ты еще ничего плохого сделать не успел. А вот когда сделаешь, мы тебя простим, правда, Гриша?

– Точно.

– Отпустите! – уже не помышляя о сопротивлении, упал на колени Валентин Горелов.

– Встать, сволочь! – рявкнул Григорий, и конец прута уперся Валентину в щеку.

Мужчина, боясь наткнуться на острый, как жало, прут, неуверенно выпрямил колени.

– Туда, – ласковым голосом проворковал Илья. – Иди, милый человек, иди от греха подальше, – и он приветливо улыбнулся.

Пошатываясь, Валентин Горелов двинулся по тоннелю.

– Что ж ты не попросил, чтобы мы тебе руки развязали? Или тебе со связанными руками удобней убегать от смерти?

– Развяжите руки, – именно попросил Валентин. Он говорил так, как больной обращается к врачу, прося снять повязку.

– Вот это другое дело, наконец-то ты по-человечески заговорил.

Нож, сверкнув лезвием, выпорхнул из пластикового чехла. Пленник испуганно отшатнулся.

– Подойди, – тихо сказал Вырезубов, – и повернись задом.

Валентин выполнил приказ уже чисто автоматически, не думая. Вырезубов ударил ножом, рассекая тугой узел. Обрезки капронового шнура упали на бетон. Валентин почувствовал, как кровь хлынула к затекшим, пережатым пальцам, запульсировала в подушечках. Он поднял руки над головой, тряхнул кистями. Ему почудилось, что мясо отделилось от костей. Он попытался сжать пальцы, но кулаки до конца не сжимались.

– Иди, иди, родной.

– Мужики…

– Пошел, сука! – топнув ногой, крикнул Григорий.

И Валентин побежал. Он смотрел на лампы, расположенные метрах в пяти друг от друга. Те мелькали над ним, как над поездом, несущимся в тоннеле. Шаги, гулким эхом дробясь о стены, разносились по бетонному коридору. Валентину казалось, что за ним бежит взвод солдат, обутых в тяжелые, подкованные сапоги. У него перехватило дыхание, закололо в селезенке, но тоннель все не кончался. А хохот сзади становился громче, настырнее, он настигал, толкал вперед – он гнал, как удары кнута.

Горелов обернулся, увидел две маленькие фигурки в темном проеме. И в этот момент ударился о шершавую бетонную стену, над которой горела не забранная в абажур последняя лампа. Прямо над головой он заметил две металлические ржавые скобы. Ухватился за нижнюю и, скользя подошвами по шершавой мокрой стене, попытался подтянуться, чтобы ухватиться за вторую скобу. Пальцы разжались. Горелов упал, но тут же вскочил и с разбегу бросился на стену.

На этот раз он коснулся второй скобы, мокрой, грязной. На пальцах осталась слизь и ржавчина. Он сходил с ума, понимая, что стоит подняться, вскарабкаться повыше, и на какое-то время окажешься в безопасности. Черный провал колодца над головой манил его, казался более желанным, чем свет, потому что вместе со светом к нему несся хохот братьев, умноженный, усиленный подземными лабиринтами.

В лицо Валентину пахнуло свежим воздухом. Он жадно втянул его, как пловец, вынырнувший на поверхность с большой глубины, пошарил рукой слева, перехватился за перекладину и пошарил справа. Он никак не мог найти опору, и только когда, обессиленный, выпрямил руки, отстранившись от стены, ощутил спиной шершавый липкий бетон – второй край провала. Площадка была где-то рядом, тонула в темноте. Горелов чувствовал, у него не хватит сил перебраться на нее, он повиснет над дном колодца.

До его ушей донеслись неторопливые шаги. Сердце бешено забилось в груди, ударяясь о ребра.

– Как ты думаешь, – спокойно говорил Илья, – этот мудак уже залез на второй ярус?

– Думаю, нет. Висит, как тот толстяк болтался, февральский, помнишь?

– Конечно помню. Печенка у него оказалась знатная, большая и не очень жирная. Раз висит – дернем его за ноги и сковырнем.

Валентин заскрежетал зубами и сделал немыслимое: разжал пальцы и тут же практически перекувырнулся в воздухе. Подобного сальто ему никогда прежде в жизни делать не приходилось. Но жажда жизни придавала силы и ловкости, он ухитрился зацепиться за край бетонной площадки, уперся в нее подбородком. Горелов висел лишь на кончиках пальцев и чувствовал, как опора ускользает из-под них – совсем понемногу, по миллиметрику.

Шаги приближались, и этот звук подстегнул его на отчаянное усилие. Горелов со второй попытки забросил ногу на площадку и выкатился на нее. Замер, отдышался. Братья стояли внизу, задрав головы.

– Я же говорил тебе, вскарабкается, мерзавец!

– Понимаешь, что происходит, от страха в крови всех этих уродов, да и у остальных людей, адреналин распадается – получается сахар. А сахар – это живая энергия, – Вырезубов говорил как по писаному, словно читал лекцию, заученную назубок. – Вот поэтому уроды так кувыркаются, так быстро бегают, прыгают, словно лягушки или блохи. В нормальном состоянии они задницу от кресла не оторвут, а тут, видал, взлетел на второй ярус, словно тушканчик бесхвостый! – Вырезубовы заржали, хищно, но не зло. – Эй, Тушкан, будем так тебя называть для удобства, ты живой? Горелов сопел.

– Молчит, значит, уважает. Или боится, что одно и то же, – констатировал Григорий.

Илья ударил металлическим прутом по бетону, высекая искры. Металл от соприкосновения с бетоном зазвенел на низкой ноте.

– В руку железяка больно отдает. Следующий раз стану бить только по мягкому. А всего-то мягкого в нашем лабиринте – Тушкан, главная задача не промахнуться. Эй, урод, голос подай!

– Я здесь! – заплетающимся языком пролепетал пленник.

– Куда ж ты на хрен, сука, денешься! Отсюда выход один – наверх, через люк возле ступенек. Только до него ты не доберешься, уж поверь. Это мы тебе обещаем, во всяком случае, никто еще живым туда не добирался, хотя все стремились.

– Кто – все?

– Ты что, думаешь, первый к нам в руки попался? – опять послышался хохот.

Щелкнул выключатель, и над головой у Горелова загорелись редкие лампочки. Верхний ярус был мало похож на нижний, коридор шел узкий, вдвоем не разминешься – сантиметров семьдесят шириной и два метра высотой. В основном коридоре виднелись ответвления, темнели провалы, тупики.

Боясь, что свет сейчас погаснет, Валентин на четвереньках быстро-быстро пополз по узкому коридору, в кровь сбивая колени.

А в это время над площадкой второго яруса подземелья уже показалась голова Ильи.

– Ползет, как жаба, зря мы его Тушканом назвали. Он даже бегать ленится.

– Прижги ему задницу.

– Сейчас.

Из карманчика жилета он вытащил картонную трубку в дурацких блестках, дешевый китайский фейерверк. С хлопком и шипением одна за другой из трубки полетели сверкающие шары. Они ударялись об узкие бетонные стены, рикошетили, догоняя Горелова. Тот не смог придумать ничего лучше, как упасть на бетон и прикрыть голову руками. Красный шар перелетел Горелова, исчезнув в одном из ответвлений. Синий не долетел, а зеленый упал рядом с ногой, зашипел, прожигая ткань порванных брюк. Горелов пополз, извиваясь как червь.

– Ползет, – пояснил брату Илья.

– Зайди ему наперед, а я пойду следом. Кстати, время уже кончается, да и свет погасить не забудь, счетчик лишние деньги мотает.

– Понял.

На какое-то время Горелова оставили в покое. Он успел свернуть в одно из ответвлений и осмотреться. Помещение было цилиндрической формы, в бетонной стене там и сям виднелись ржавые ребра арматуры.

«Ни кирпича, ни камня, ничего, чтобы взять в руку и защитить свою жизнь. Даже гвоздя и того не найдешь!»

Горелов сунул руки в карманы, надеясь найти что-нибудь подходящее там. Но ничего, кроме связки ключей, коротких и легких, не обнаружил.

– Раз, два, три, – донесся до него игривый голос Григория, и свет погас.

Валентин замер с разведенными в стороны руками, парализованный страхом. Ему казалось, пройдет несколько минут, глаза привыкнут к темноте и он станет различать контуры прохода. Но прошло десять секунд, пятнадцать, минута, а зрение так и не возвратилось. Тьма тут царила кромешная.

"Тьма египетская”, – вспомнилась Горелову когда-то слышанная фраза. Где, когда он ее услышал или вычитал, вспомнить не мог, и лишь когда раздались тяжелые шаги, вспомнил – Библия. Это в ней говорилось о тьме египетской и геенне огненной. Ему показалось, что исчезли стены, исчез потолок, остался лишь пол.

Валентин присел на корточки и нащупал холодный бетон. Это было единственное, что могло напомнить ему о реальности происходящего. Боясь приподняться, он пополз, но вскоре уткнулся лбом о ледяной бетон. Запаниковал, поняв, что потерял ориентацию, не может вспомнить, где выход.

Он заплакал. Слезы катились по щекам, падали на колени. Горелов уткнулся лицом в колени и плакал навзрыд.

И тут показался свет, слабый, неуверенный, рассеянный. Он скользил по стене коридора, на который выходил карман, где сидел Горелов. Валентин не сразу понял, что фонарик зажгли специально для него, ведь у братьев имелись приборы ночного видения, и свет им был ни к чему. Они прекрасно знали, куда заполз их пленник, и помнили, оттуда есть только один выход – в коридор. Братья могли бы прикончить Валентина на месте, но растягивали удовольствие. Игра есть игра.

Глава 2

Луч фонарика зацепился за острый угол и замер. Валентин сидел, ожидая нападения, но ожидание ничего не дало – луч оставался неподвижным, а тишина сгустилась. Ни шагов, ни дыхания врагов он не слышал и на мгновение даже заподозрил, что оглох. Но стоило ему пошевелиться, как до ушей тут же донесся предательски громкий шорох.

"Надо выползать!” – решил Валентин. Силы понемногу возвратились к нему, возвращалась уверенность в себе.

– Быстрее.., быстрее! – забормотал он, подбираясь к выходу, и выглянул из-за угла.

Коридор был пуст. Но не успел Горелов обернуться, как его тронули за плечо. От неожиданности пленник взвизгнул и бросился вперед.

– Вот так-то лучше будет, Тушкан, – прозвучало у него за спиной.

От этого голоса он рванул еще быстрее, но не пробежал и десяти шагов, как сильная рука, высунувшись из другого кармана, ухватилась за его плечо. Затрещала материя рубашки, и Горелов, ударившись головой о стену, оказался на полу. Он приподнялся и увидел братьев. Григорий светил на него фонариком.

– Ты плохо учил планировку. Ленишься, бегаешь медленно, – бесстрастно говорил Илья, изучающе глядя на пленника. – Да и страху у тебя в глазах что-то маловато… Чем бы его испугать? – Илья повернулся к Григорию.

Тот пожал плечами.

– Ползи, быстро! – Илья несколько раз провернул вокруг указательного пальца тяжелый металлический прут и затем, резко остановив его, воткнул, как шило, в зад Валентину.

Тот судорожно дернулся и вскочил. Прут зазвенел на полу.

– А мог бы и с собой прихватить, – с улыбкой проговорил Илья, неспешно нагибаясь и подбирая оружие с пола.

– Ты думаешь, это бы ему помогло? Я бы ему по рукам как заехал, и пальцы остались бы лежать отдельно от туловища.

Валентин пятился, братья медленно шли к нему.

– Он и спиной вперед ходить умеет. Много чему ты, Тушкан, научишься за сегодняшний день.

Валентин совсем забыл, что коридор кончается колодцем. Он пятился и пятился, следя лишь за одним – чтобы его от братьев отделяло хотя бы два метра, расстояние, предельное для вытянутой руки с металлическим прутом, сжатым в пальцах. Из ягодицы толчками выходила кровь, горячая и липкая. Она пропитала одежду, проникнув в туфли, хлюпала и там.

Братья остановились, а Валентин продолжал пятиться. За ним на бетоне оставался кровавый неровный след. Луч фонарика скользнул по этому следу и уперся в лицо Горелову.

– Он, по-моему, не догоняет, забыл что-то из прежнего опыта, – заметил Илья.

– Все они не догоняли.

И в этот момент Валентин ощутил, что под правой ногой исчез пол. Но сделать уже ничего не успел, взмахнул руками и провалился в колодец. Ему показалось, что полет бесконечно долог, хотя он длился доли секунды. Со всего размаху Валентин спиной упал на бетонный пол и на какое-то время потерял сознание. Когда же очнулся, то увидел бьющий прямо в лицо луч фонаря и две мерзкие рожи, улыбающиеся, довольные.

– Смотри-ка, очухался, даже мочиться ему на лицо не пришлось! А я уже штаны расстегнул.

– Живучий, Тушкан, хоть и без хвоста.

– Это хорошо, значит, забава обещает быть долгой. Эй, ты, Тушкан, ни хрена себе не сломал? А то, если что, мы быстро тебя подлечим.

– Отпустите меня! Отпустите! – молил Валентин, обращаясь к бесстрастному лучу фонарика.

– Это заслужить надо.

– Что мне надо сделать?

– Стараться. Ну хотя бы час побегать. Ты учти, время, которое ты лежишь, в счет не идет. Это как в шахматах, часы с двумя циферблатами – щелк на кнопку, и пошло время для противника.

В конусе света возник металлический прут с острым концом. Он чуть заметно двигался, и Валентин с опозданием сообразил, в него прицеливаются. Он сообразил это, когда пальцы Ильи уже разжались, и прут на мгновение завис в воздухе. Валентин откатился, прут было нырнул, но дернулся и остановился буквально в пятнадцати сантиметрах от бетона. Затем медленно качнулся, как маятник гигантских часов.

Валентин вспомнил, как один из братьев сказал, что он не сообразил вовремя завладеть оружием. Изо всех сил рванулся к раскачивающемуся на веревке пруту, попробовал поймать его. Но прут, словно издеваясь над ним, ушел в сторону, а когда Горелов, казалось, уже сомкнул на нем руки, резко взмыл вверх, и пальцы Горелова схватили пустоту.

– Ха-ха, – донеслось до него сверху, – ловкий ты, да не очень, и на старуху бывает проруха.

И тут прут вновь возник, ударив острием Валентина в плечо. Потекла кровь. Израненный Горелов бросился в темноту, и тут свет погас. Валентин уже немного ориентировался в подвале, он бежал долго, пока не очутился возле металлической двери, и принялся колотить в нее руками, ногами. Дверь вибрировала, но только потом он сообразил, дверь открывается на себя. Горелов никак не мог нашарить ручку, наконец сумел подсунуть пальцы под край полотна и, сдирая кожу, чуть приоткрыл ее.

– Да ты, мудак, дверь не запер! – послышался крик Ильи, явно адресованный брату. Вырезубовы побежали по коридору. Тревога в голосе чувствовалась неподдельная, Вырезубовы испугались.

– Стой, урод! – закричал Григорий, запуская руку в большой карман жилета.

Валентин этого не видел, он чувствовал приближение смерти. Горелов ее стал дожидаться, когда братья добегут до него. Лишь только дверь приоткрылась, он буквально скользнул в узкую щель и, тут же уцепившись за ручку, потянул полотно на себя. Дверь закрывалась медленно, со скрипом. Братья уже были возле нее, но не рисковали сунуть пальцы в узкую щель, их бы непременно отдавило стальным уголком.

Металлический прут острием вошел в щель между дверью и стеной, полотно придавило его. Валентин буквально повис на ручке, упершись ногами в стенку. Он запрокинул голову в надежде увидеть хоть один лучик света, но вокруг него царила темнота, плотная и густая, хоть режь ее – только нечем. Прут скрежетал в щели совсем близко от Валентина. Илья не мог ни просунуть его дальше, ни выдернуть, не мог воспользоваться им и как рычагом – не давала развернуться стена.

– Эй, ты, – крикнул в щель Григорий, – а ну, отпусти ручку, слышишь!

– Не пущу, – хрипел Валентин, – выкусите, сдохнете под землей!

В ответ послышалось ржание.

– Это мы сейчас посмотрим, кто из нас сдохнет первым. Ты не забывай, в подземелье два входа. Мы сейчас к тебе зайдем с другой стороны.

– Врете, нету другого выхода! Вы бы тогда меня вперед себя не пустили!

Возня по другую сторону двери прекратилась. А Валентин все еще упирался, вися на ручке, готовый к отчаянному сопротивлению. За дверью вспыхнул слабый огонек, потянуло сигаретным дымом. И Горелову нестерпимо захотелось закурить, хотя он уже не курил два года, оберегая здоровье. Он не видел, как Илья спокойно достал из нагрудного кармана толстую петарду и, затянувшись сигаретой, поджег от нее фитиль. Затем ловко сунул петарду в щель точно напротив дверной ручки.

Братья отступили на два шага, Григорий придерживал ногой металлический прут. Валентин чуть ослабил хватку, но снимать ноги со стены не спешил, ожидая, что в любой момент дверь могут потянуть с обратной стороны. И тут рванула петарда. Яркий огненный сполох обжег руки, клочья разорванной бумаги полетели в лицо, запеклись на коже щек, едкий дым не давал дышать, в ушах стоял звон.

– Ты говорил, твоя фамилия Горелов? – крикнул Илья, выдыхая сигаретный дым. – Сейчас ты станешь Горелым.

Вторая петарда взорвалась в щели, за ней третья, четвертая. Золотые шары, искры метались в маленьком бетонном пространстве, обжигая тело, одежду.

Запахло паленым мясом. Горелов принялся гасить вспыхнувшую синим огнем лодыжку. Огненный шар прикипел к его ноге. Валентин заскрежетал зубами, громко застонал. А дверь со скрипом отворилась, железный прут звякнул о бетон. И тогда Валентин бросился по ступенькам вверх. Он перебирал руками по холодному металлу.

Наконец его голова уперлась в люк, и он попытался его поднять, даже не вспомнив о том, что тот закрыт на засов и на замок.

– Ах ты, шустрый какой! – зло и надменно крикнул Григорий, втыкая острие прута в ногу Валентину. – Столько петард на тебя попортили! Хватило бы одной, воткнули бы в задницу и зажгли.

– Может, в рот ему вставим?

– Еще успеем, – отозвался Григорий. Боль была нестерпимой, и, скорчившись, Валентин разжал пальцы, покатился вниз по ступенькам. Но тут же страх, ненависть, жажда жить взяли свое. Он вскочил на ноги и бросился на одного из братьев, который стоял к нему ближе. Горелов прыгнул, вытянув перед собой руки со скрюченными пальцами. Он готов был вцепиться в горло, готов был рвать, метать, кусать, грызть.

Но Григорий резко уклонился, и Горелов полетел в коридор. Но он успел сбить с головы Григория прибор ночного видения. При последних сполохах петард Горелов дотянулся до лежащего на полу прибора, схватил его и стремглав помчался по коридору. У него появился шанс спастись, маленький, один из тысячи. Он еще не понял, это специально подстроено братьями или же это Бог даровал ему шанс.

Он бежал, пока не уперся все в ту же стену. Но теперь он знал, вверху две ржавые скобы, а там следующий ярус. Зажав в зубах резиновый ремень прибора ночного видения, Валентин прыгнул и не промахнулся. Ему удалось вцепиться в нижнюю ступеньку, тут же и левая рука нашла ржавый металл. Теперь надо было дотянуться до второй скобы и повторить тот же трюк, который ему удалось проделать раньше.

А за спиной слышались топот и брань.

– Прибор, сука, разобьешь! – кричал Григорий. – Я с тебя живого шкуру сдеру, ублюдок! С живого, слышишь!?

Валентин уже был наверху. Присел на корточки, готовый руками и ногами колотить в голову того, кто попытается подняться к нему. Одной рукой он нацепил прибор на голову и опустил его на глаза. Теперь он видел подземелье в призрачном желто-зеленом цвете.

Внизу появились фигуры братьев. Григорий передвигался ощупью, Илья смотрел наверх. Он помахал рукой Горелову.

– Ну что ж, ты немного продлил свою жизнь, Тушкан горелый. Ты оказался пошустрей и попроворней, чем мы рассчитывали. Но и у нас сейчас методы станут другими, мы применим огнестрельное оружие.

Илья выхватил из-за спины короткий обрез двустволки и выстрелил навскидку. Невероятный грохот наполнил подземелье, у Горелова даже заложило уши. Он отшатнулся. Возможно, это движение его и спасло, лишь несколько картечин впились в плечо, – голова же осталась невредимой.

– Ну как ты там, живой, а, Тушкан?

– Живой! – зарычал Горелов и плюнул вниз.

– Ты еще поживешь, но больно и недолго. Приближаться к краю колодца Горелов опасался, понимая, что в любой момент может громыхнуть выстрел и картечь разворотит голову.

– Дуплетом бил, а он живехонек.

Валентин сообразил, что не слышал, как мучитель перезаряжал двустволку, и рванулся к краю. Громыхнул второй выстрел.

– Шутка, – сказал Вырезубов, – стрелял-то я из одного ствола. А вот в следующий раз пальну в тебя из двух.

– Не надо из ружья, прошлый раз я о картечину чуть зуб не сломал, – сказал Григорий, – лучше мы Тушкана ножиками заколем. Так оно приятнее, да и кровь из тела вытечет.

Горелов быстро передвигался по узкому коридору. Он видел лабиринт, движение воздуха подсказывало, где-то должен быть проход.

«К воле он ведет или в следующий каменный мешок? Какая разница, главное, хоть на время оторваться от преследователей, найти хоть что-нибудь, чем можно защититься, чем можно поразить врага.»

Но, кроме шершавого бетона и мощных железных скоб, торчащих из стен, на глаза и под руки ничего не попадалось.

– Сволочи! Мерзавцы! – хрипел Горелов, судорожно хватая воздух. – Ну же!

Он смотрел под ноги, шарил по липким бетонным стенам руками, пытаясь отыскать и вырвать намертво вмурованные в них скобы. Все усилия были тщетными, а старания оказались напрасными.

И тут Валентин увидел одного из братьев. Тот возник метрах в пятнадцати от него впереди по коридору. Как Илья Вырезубов оказался там, Горелов понять не мог. Естественно, братья лабиринты знали как свои пять пальцев, могли двигаться там в кромешной тьме. В руках Ильи была двустволка, на голове – прибор ночного видения.

Горелов прыгнул за угол, и в это время грохнул выстрел – из двух стволов сразу. Картечь ударила в стены, расплющиваясь о бетон. И тогда Валентин, не теряя времени, выскочил из укрытия и побежал к Илье. Он бежал, низко пригнув голову. Илья Вырезубов лихорадочно перезаряжал обрез, проклиная себя за несдержанность: ну что ему стоило выстрелить из одного ствола, а не из двух сразу! Он лишь успел вставить патроны, но не успел поднять стволы.

Валентин налетел на него, сбив с ног, навалился и принялся душить. Отчаяние сделало его силачом, он был помельче Ильи, но желание жить было настолько мощным, что пальцы, как тиски, сомкнулись вокруг сильной толстой шеи. Горелов не чувствовал боли, хотя Вырезубов изо всех сил давил ему большими пальцами на глаза. Прибор ночного видения уже валялся на полу, а по коридору, светя вдаль фонариком, бежал Григорий.

– Эй, Илюха, – кричал он, – держись! Тонкий луч света выхватывал из темноты то спину Валентина, то рифленые подошвы шнурованных ботинок Ильи. В руках Григория был тот самый массивный нож, которым он разрезал веревку на ногах у Горелова.

Илья уже хрипел, задыхаясь. Его руки ослабевали, а ноги беспомощно дергались. Если бы Григорий опоздал хотя бы на четверть минуты, то Валентин задушил бы Илью окончательно. Но брат подоспел на помощь вовремя. Занеся нож двумя руками, он с силой опустил лезвие. Острие вошло в спину Горелову, хрустнули позвонки, и Валентин, издав протяжный стон, разжал пальцы и завалился на бок.

Илья медленно приходил в себя. Сел, уставился на неподвижно лежавшего Валентина. Луч фонаря бил в мертвое лицо, глаза быстро стекленели. Григорий опустил руку к фонарю, посмотрел на часы.

– Десяти минут ему до часа не хватило.

– Козел! – отозвался брат, зло пнув ногой мертвое тело.

Григорий наклонился, попытался вырвать нож из спины Горелова, но тот плотно застрял между позвонков. Пришлось упереться ногой и несколько раз качнуть рукоятку. Лезвие ножа с хрустом выскочило из спины. Братья стояли возле мертвого Валентина и молчали. Так стоят охотники возле трофея, переживая величие момента.

– Не ахти какая дичь, попадалась и крупнее, – наконец сказал Григорий.

– Я бы так не сказал, – ответил Илья, спускаясь на одно колено и заглядывая в остекленевшие глаза своей жертвы. – В штаны до последнего не наложил. Дичь что надо, долго же он трепыхался, чуть меня не придушил, сука!

– Чуть-чуть в Советском Союзе не считается, – ответил второй брат. – Давай потащим, кровь спустить надо.

Братья взяли труп за ноги и поволокли по узкому коридору. Им приходилось пробираться боком, обтирая стены плечами, но тем не менее на их лицах светилось счастье. Охота – она на то и охота, чтобы испачкаться, утомиться, поцарапаться, получить ушибы, ссадины. Тогда есть о чем вспомнить, а когда вспоминаешь, вновь переживаешь прелести погони, и вновь доза адреналина веселит кровь, а та пульсирует в жилах, стучит в висках. И жизнь воспринимается не так пресно.

Они вспотели, пока дотянули тело до колодца. Григорий легко спрыгнул вниз.

– Взваливай мне па плечи.

Илья осторожно принялся опускать труп вниз, держа его за ноги, стоя над провалом широко расставив ноги. Григорий поудобнее уложил тело на плечах, прихватил его руками и, насвистывая, пригнувшись, двинулся по коридору. Желтый свет лампочек отражался в стеклянных глазах мертвеца.

Там, наверху, уже стояла ночь, прохладная, лунная, с легкими светлыми облаками по звездному небу. Они плыли за стеклянной крышей розария, похожие на обрывки то ли подвенечного платья, то ли больничных бинтов. Запрокинув голову, Григорий долго смотрел на луну, облизывая губы.

Собаки уже рычали, бегая вокруг розария, припадая мордами к стеклу, скаля огромные желтые клыки и сверкая налитыми кровью глазами.

– Не уйдут, пока их не угостим.

– Уйдут.

Илья открыл дверь, собаки бросились к нему, но остановились за два шага. В руках Вырезубова был кнут. Илья, как дрессировщик, щелкнул им над головой, собаки присели на задние лапы и тут же закрыли пасти, словно боялись, что кнут при следующем ударе отсечет их длинные влажные языки.

– А ну, пошли вон! – вполне дружелюбно сказал Вырезубов, похлопывая кнутовищем по высокому шнурованному ботинку.

Для собак это тоже было чем-то вроде игры, правила которой они знали отлично и нарушать их зря не собирались. Хозяин делает вид, что сердится, и если его послушаться, то он наверняка угостит желанным теплым, сочным человеческим мясом.

– Пошли вон! – повторил, глядя в собачьи глаза, Илья.

Псы попятились, затем развернулись и забежали за угол дома. Остались там, дожидаясь, когда позовут.

Григорий не мешкал. Он перекинул длинный резиновый шланг через толстую водопроводную трубу, которая шла под самой крышей, и соорудил петлю. Смазал шланг мылом, чтобы петля быстро затягивалась.

– Эй, Илья, пособи, один не справлюсь. Братья проделывали такое не впервой. Все движения были отработаны до автоматизма, как у работников на скотобойне. Петля обхватила ноги мертвого Горелова, и оба брата, перебирая руками, потянули за шланг. Тело медленно ползло вверх.

– Эй, Илья, придержи, раскачивается, еще кусты поломает!

Илья бережно развел руками высокие стебли розовых кустов, и ноги мертвеца оказались под самым стеклянным скатом крыши. Луна, выглянувшая в это время из-за облаков, осветила голые пятки, нереально белые в ночи. Григорий, негромко матерясь, закрутил шланг вокруг железного крюка возле водопроводного вентиля и перевел дыхание.

– Почему это мертвец всегда тяжелее кажется, чем живой?

– Закон такой, – глубокомысленно заметил Илья, отряхивая руки.

Подвешенное среди розовых кустов мертвое тело медленно вращалось. Картина была дикой; нежные, благоухающие розы и мертвое тело, висящее над ними вверх ногами. Темные редкие волосы Валентина Горелова касались колючих стеблей.

Илья достал короткий, остро отточенный нож и дунул на лезвие. Такая у него была дурная привычка – прежде чем резать, дышать на нож или плевать на него.

– Придержи кусты.

Григорий раздвинул стебли, и Илья одним движением полоснул мертвецу по горлу, а затем перерезал вены на руках. Братья старались держаться подальше от мертвого, потому что кровь полилась ручьем. И без того темная земля стала практически черной, влажный грунт плохо впитывал кровь, серебрились крупные пузыри, как во время сильного дождя.

Когда кровь уже не текла, а лишь капала, Григорий размотал короткий шланг с плоской насадкой и по-деловому принялся обмывать холодной водой тело. Оно стало неестественно белым, почти гипсовым, будто его посыпали мукой. Мокрые волосы слиплись.

Братья присели на бетонный бордюр, придерживающий грунт, и молча курили, любуясь тем, что сотворили. Тело медленно вращалось то в одну сторону, то в другую, и Григорий недовольно морщился, когда видел рваную рану на ягодице. Так смотрит охотник на попорченную шкуру зверя, которого намеревался убить выстрелом в глаз, но не получилось. Еще более страшная рана зияла на спине мертвеца. От воды края ее набухли и подвернулись, обнажив кость позвоночника, голубовато-белую.

В эту лунную ночь было так светло, что различались даже цвета. Лишь темно-бордовые розы казались черными, а бледно-розовые – ослепительно белыми. И только желтые розы оставались желтыми.

Григорий тщательно выпотрошил окурок в грунт, скрутил фильтр в шарик и сунул в карман. По всему чувствовалась хозяйская рука, которая не позволит себе бросать мусор где попало.

Илья потрогал землю возле одного из кустов и недовольно проговорил:

– Э, брат, земля подсыхает, корочкой покрывается, полить надо. Вот-вот бутоны начнут распускаться.

– Успеем, – сказал Григорий, поднимаясь и вытирая влажные руки о цианины. – Я шланг не отсоединял, сейчас заодно и полью.

– Нельзя, вода в трубе холодная, теплую ты уже спустил, – и Илья, зачерпнув лейкой из двухсотлитровой металлической бочки, принялся поливать кусты.

Вода шипела, уходя под корни, и казалось, кусты чувствуют заботу, отвечают на нее. Илья делал это рачительно, с удовольствием, с таким же, с каким убивал людей. Покончив с поливкой, он подвел ладонью один из цветов к самому лицу, понюхал и сладострастно улыбнулся. Затем прикоснулся губами к нежным, налитым влагой "розовым лепесткам.

– Даже жалко продавать красоту такую. У какого-нибудь гада на столе постоят и завянут.

– Почему на столе? – грустно усмехнулся Григорий. – А может, у гроба? – ив глазах его появился нездоровый блеск.

– Мертвецов, что в гробу, что без гроба, завсегда на столах ставят, – отшутился Илья, нюхая ослепительно белую розу.

– Красиво у нас сегодня, – задумчиво глядя на покачивающееся среди кустов роз мертвое тело, проговорил Григорий, – и луна полная… У меня всегда, когда полнолуние, под ложечкой сосет.

Илья шагнул в кусты и придержал мертвое тело. Григорий ослабил шланг, тело мягко, бесшумно опустилось на плечо Илье. На разостланный возле деревянной колоды полиэтилен, чистый, еще ни разу не использованный, братья уложили мертвого Горелова. Илья засучил рукава, поддернул штанины и присел на корточки.

Короткий нож чуть подрагивал в его руках.

– Люблю это дело.

– Давай быстрее, жрать хочется.

– Это не жратва, это праздник.

– Словно после поста разговеемся, – облизнулся Григорий, тоже присаживаясь на корточки.

– Посвети-ка фонариком, чтобы я желчный пузырь не задел, печень жрать нельзя будет.

Очень медленно Илья воткнул нож в солнечное сплетение трупа и, чуть подергивая, с наклоном на себя, потянул лезвие вниз. Иногда он останавливался и, ущипнув двумя пальцами за кожу, оттягивал ее, чтобы разрез получился идеально ровным. Таким он и вышел: лезвие ножа осталось чистым, даже не замутненным.

– Ух! – вздохнул Илья и, глубоко запустив руки в опавший живот трупа, развел края раны. Заглянул туда любопытным взглядом. – Получше свети, луч до позвоночника не доходит.

Если бы в оранжерее было прохладно – осенью или ранней весной, то наверняка бы над вспоротым животом Валентина Горелова заклубился бы легкий пар. Но в оранжерее было жарко, розы любят тепло даже летом.

Григорий вытащил, держа на распростертых ладонях, подрагивающую печень.

– Дрожит, как живая, – облизывая губы, произнес Григорий.

– Смотри не урони, не испачкай.

Затем извлекли сердце, легкие и почки. Внутренности складывали на длинном и узком поддоне из нержавейки.

– Ну вот и все. Кишки доставать пока не будем.

– Нет уж, не ленись, достань.

– Сам доставай.

Братья беззлобно поспорили и сошлись на том, что достанут вместе. Кишки сложили в таз, они подрагивали, поблескивали. Зрелище, в общем, было мерзкое, и человек, впервые это увидевший, наверняка сошел бы с ума. Но кому тошнота, а кому – прилив восторга. Братья испытывали ни с чем не сравнимое счастье.

Через час от Валентина Горелова, который совсем недавно бегал, прыгал, плакал, разговаривал, думал и надеялся, остались шматы плоти, из которых торчали перерубленные кости. Илья, держа в руках несколько кусков розового человеческого мяса, вышел за стеклянную дверь оранжереи. Негромко свистнул.

Собаки появились мгновенно. Они оттесняли друг друга, жалобно скулили, иногда рычали. Илья Вырезубов не спешил.

– Ну что, шакалы бешеные, мяса хотите? Любите человечину?

Собаки урчали, густая вязкая слюна тянулась до земли, словно поводья сорвавшейся с коновязи лошади. Собаки заглядывали то в глаза хозяину, то в глаза друг дружке.

– Ну нате, нате! – Вырезубов подкинул самый маленький кусок.

Ротвейлеры прыгнули одновременно, поэтому кусок мяса не достался никому, он шлепнулся на траву. Тут же полетел в воздух второй, третий, четвертый куски. Их уже псы ловили на лету, мгновенно заглатывая.

– У, живодеры! У, ненасытные!

Григорий тоже вышел из оранжереи полюбоваться тем, как брат кормит верных псов. Прислонясь плечом к дверному косяку, он сладострастно затягивался сигаретой, покусывал фильтр зубами, иногда пальцы сжимались в кулаки. Вся его плоть вздрагивала, мышцы сокращались, как у спортсмена перед ответственным прыжком.

Илья поставил пустой поднос на траву, и собаки принялись слизывать остатки крови. Вскоре поднос стал идеально чистым.

Собаки двигались, как сомнамбулы, их бока раздались, животы тяжело висели. Поняв, что больше угощения не предвидится, они чуть отошли в сторону и буквально рухнули, сытые и обессилевшие, на траву. Они смотрели на хозяина с благодарностью, примерно такими же взглядами отвечали им и оба брата.

И тут хлопнула дверь в доме, вспыхнул свет в окне. На крыльце появилась женщина. В лунном свете блестели седые волосы.

– Ну, скоро вы там? – негромко спросила она.

– Скоро, мама, скоро, – сказал Григорий. – Сейчас идем.

– Сковородка на плите.

– Сейчас, мама.

– Собак, надеюсь, покормили?

– А то… – сказал Илья, – нажрались дальше некуда, чуть двигаются.

– Это хорошо. Но помногу давать не стоит – обленятся.

– Где ж ты удержишься, если просят?

Никому из нормальных людей и в голову не могло прийти, что за высоким, аккуратно покрашенным бетонным забором в двухэтажном деревянном доме, в просторной кухне готовится страшная ночная трапеза. Никто и подумать не мог, что еще несколько часов тому назад в подземных укреплениях, оставшихся тут еще со времен войны неподалеку от Волоколамского шоссе, был жестоко растерзан человек – Валентин Горелов, уроженец города Москвы, тысяча девятьсот шестьдесят второго года рождения.

А Наталья Евдокимовна Вырезубова уже хлопотала в кухне. Она мыла человеческие органы, раскладывала порезанную печень на две большие сковороды, на которых шипело, пузырилось, плавилось золотистое масло. Ее руки по локоть были испачканы розовой человеческой кровью. Сладкий запах поджаренной печени распространялся по кухне, летел в широко открытое окно.

Сыновья, уже успевшие переодеться в черные брюки и белые рубахи, сидели за столом. Перед каждым стояли столовые приборы, они смотрели на мать, хлопотавшую у плиты. Их тонкие ноздри подрагивали, глаза туманились. Мужчины были похожи на наркоманов, наблюдающих за тем, как наркотик из прозрачной ампулы засасывается в шприц.

– Пахнет-то как вкусно!

– Женская печень лучше, – сказал Григорий, отвечая на восторженное восклицание Ильи.

– Может, лучше. Будет и женская.

– Тише, не ссорьтесь, – пробурчала мать. – Этого только не хватало! Такой момент хороший, а вы начинаете выяснять, что лучше. И то, и то хорошо, – женщина через плечо глянула на своих сыновей.

Те сидели, словно гости на свадьбе, в ожидании, когда войдут жених и невеста.

– Мама, скоро? – спросил Илья.

– Скоро, дорогой ты мой, погоди немного… В кухне появился большой рыжий кот. Отважно и торжественно ступал на коротких лапах. Шел неслышно, играл хвостом и смотрел то ласково на хозяйку, то настороженно на двух мужчин.

– Ну, рыжий, тебе тоже немного дадим. Ты что предпочитаешь, сердце или печень?

– Мама, дай коту кусочек сердца.

– Сейчас, – сказала женщина, взяла кусочек сердца, который дрожал на ее ладони, присела и бережно положила в центр блюдечка.

Кот заурчал и принялся жрать человеческую плоть.

– Еще хочет, – пошутил Илья.

– Хочет-то он хочет, – сказала Наталья Вырезубова, – да кто ж ему даст. Гони его с кухни, Гришенька, гони.

Григорий поднялся, взял кота на руки, подошел к двери, приоткрыл. Животное он прижимал к животу. А затем небрежно швырнул кота на улицу. Тот тяжело, мягко и почти бесшумно плюхнулся на крыльцо.

– Пошел отсюда, ненасытный! – сказал Григорий и осклабился.

Луна осветила его лицо, мертвенно бледное, глаза были широко открыты, и взгляд стал стеклянный, непроницаемый, как у зомби. Взгляд был опрокинут, погружен вовнутрь, в черную дремучую душу.

– Я покурю, – сказал Григорий.

– Покури, – ответила женщина, обваливая кусочки печени в муке, – а я сейчас переверну, – и она принялась деревянной лопаткой переворачивать содержимое большой сковородки.

Затем прикрыла ее стеклянной крышкой, которая мгновенно затуманилась, и присела на табуретку возле плиты. Она смотрела на маленький голубоватый огонек, прислушиваясь к шипению масла.

Илья сидел, прижавшись затылком к лакированной вагонке, которой была обшита дверь кухонной стены, положив руки на стол. Его пальцы немного подрагивали. Острый кадык на небритой шее время от времени судорожно дергался. Илья сглатывал слюну, и тогда кадык напоминал мышь в холщовом грязном мешке, которая никак не может выбраться наружу.

Григорий меланхолично курил. Пепел собирался в серебристый столбик, а затем под собственной тяжестью осыпался на крашенные суриком доски. Григорий смотрел на огромный диск луны, медленно сползающий к темному лесу, смотрел, как волк.

– Почему-то всегда в полнолуние мне немного не по себе и хочется.., хочется.., крови, – словно стихи или молитву произнес он.

– И мне тоже, – выдохнул Илья.

Мать перевела взгляд с Григория на Илью.

– Детки, скоро все будет готово, и мы отпразднуем полнолуние вкусным ужином.

– Скорее, мама!

– Спешка в еде на пользу не идет, – нравоучительно произнесла женщина и тыльной стороной ладони вытерла немного вспотевший, высокий лоб.

Лицо Натальи Евдокимовны было вполне благородное и чем-то отдаленно напоминало римские мраморные скульптуры. Губы тонкие, нитеобразные, зубы белые, широкие, удивительно ровные. Она за свои пятьдесят шесть лет еще ни разу не обращалась к дантисту. Зубы являлись ее гордостью, и она любила подшучивать над братьями, произнося одну и ту же фразу, застрявшую в памяти когда-то давным-давно, когда она была худенькой девчонкой, жившей в ста километрах от Томска в глухом таежном поселке:

– Ну как это зуб может болеть? Зуб – это же кость, а кость болеть не может.

А вот сыновьям с зубами не повезло. Наверное, в их крови проявились отцовские гены, и братья мучились от зубной боли очень часто. Что только они ни делали, как тщательно ни чистили их дважды: утром и вечером, – зубы болели, разрушаемые кариесом.

– Гриша, сынок, – сказала женщина, поглядывая на сковородку, – сходи принеси цветов, десять желтых роз. Надо украсить стол, все-таки не каждый день такой праздник случается, такой ужин готовится!

– Да-да, мама, сейчас, – как послушный ребенок, произнес широкоплечий Григорий, гася сигарету в пепельнице, стоящей на крыльце. – А ты набери воды в вазу, – обратился он к брату, – а то сидишь, кайф ловишь.

– Будет сделано, – сказал Илья, выбираясь из-за стола.

Он направился в одну из комнат, Григорий же пошел к оранжерее, взял ножницы, зажег в розарии свет и принялся выбирать едва распустившиеся розы. Он принюхивался к ним, осматривал со всех сторон, прежде чем срезать, а затем аккуратно и бережно, одним щелчком срезал прекрасный цветок на длинном колючем стебле. Он обрывал ненужные листочки, собирая стебли с твердыми, упругими, едва-едва раскрывающимися бутонами в большой букет. Делал он все это умело, с безграничной любовью.

Две страсти связали родственников: цветы и кровь, прекрасные розы и теплая человеческая кровь. И двум этим страстям все трое служили беззаветно, как монахи-отшельники служат Богу, как фанатично преданный воин служит присяге.

Огромный букет пьяно пахнущих роз был установлен в центре стола. Наталья Евдокимовна посмотрела на сыновей и принялась раскладывать ужин по тарелкам. Жареная печень дымилась, источая приторно-сладкий аромат, который тут же смешивался с запахом цветов.

– Ну, мама, давай, давай, – бормотал Григорий, давясь слюной.

Мать уселась во главе стола. Перед каждым из троих стояла большая тарелка с дымящимся яством. Водка была разлита в высокие рюмки на тонких граненых ножках. Мать первой прикоснулась к рюмке, подняла, посмотрела на детей. Со стороны происходящее выглядело, празднично, торжественно, словно семья празднует какую-то важную дату, известную троим сидящим за столом, а все остальные смертные остаются непосвященными в великую тайну.

Женщина пригубила водку и жадно, не вилкой, а ложкой, принялась есть. Братья Вырезубовы тоже, словно сорвавшиеся с цепи, набросились на еду. Минут семь слышалось хищное чавканье. И если бы можно было отрешиться от интерьера, погасить свет и ничего не видеть, то вполне могло бы показаться, что едят не люди, а жуткие твари, ненасытные монстры, наконец дорвавшиеся до мяса. Все трое урчали, тяжело вздыхали, сопели, вожделенно причмокивали, облизывали перепачканные жареной человеческой печенью губы, самозабвенно охали, вздыхали, постанывали.

Григорий кусочком хлеба вытер тарелку и посмотрел на мать.

– Что, добавки? – благодушно и нежно спросила женщина, глядя на любимого сына.

– Да, еще немного.

– И мне, – тут же выкрикнул Илья, подвигая тарелку к матери.

Женщина выполнила просьбу детей. Теперь уже братья ели неспешно – так, как едят гурманы в дорогом ресторане, так, словно бы они пробовали некое экзотическое блюдо, о котором раньше лишь слышали, но никогда не доводилось есть. И вот сейчас этот торжественный момент наступил. Братья ели не спеша, пользуясь ножом и вилкой. Водку больше не пили.

Наконец Илья отодвинул тарелку, промокнул салфеткой губы и потянулся к пачке сигарет.

– Не надо, здесь не кури, – строго предупредила Наталья Евдокимовна.

– Хорошо, мама, я выйду на крыльцо.

– Кстати, Григорий, – так же строго, с нравоучительными нотками в голосе произнесла женщина, – там все в порядке? Мясо в холодильнике?

– Да, мама.

– Кровь смыли?

– Все сделали, как всегда, чистота идеальная, о мухах не может быть и речи.

– Ну тогда молодцы. Пойду спать. Я за сегодняшний день устала. Кстати, как его авали?

– Кого? – стоя в двери, осведомился Илья.

– Этого, нашего… – мать взглядом указала на сковороду.

– Тушканом мы его назвали, – расхохотался Илья. Засмеялся и Григорий.

– Нет, я спрашиваю о настоящем имени, а не о ваших дурацких кличках. Все у вас то суслики, то крокодилы, то тушканы.

– Горелов Валентин, шестьдесят второго года рождения.

– Староват, – сказала мать.

– Не очень, мама, и старый, всего лишь на семь лет старше нас.

– Это много. В следующий раз найдите помоложе.

– Хорошо, мама.

О страшном, жутком, кошмарном трое говорили так буднично и легкомысленно, словно рассуждали о чем-то совершенно заурядном.

– Женщину, женщину хочу, – сыто пробормотал или даже проворковал Григорий, когда мать покинула кухню. – Очень хочу женщину.

– А я не хочу, – протяжно произнес Илья.

– А я хочу, так хочу! Я бы ее сейчас помыл…

– Блондинку или брюнетку?

– Конечно, блондинку! Блондинку, такую светленькую, мягкую.., можно даже рыжую, с веснушками на теле…

– Что бы ты с ней делал?

– Как это что, а то ты не знаешь. Я бы ее трахнул, затем перерезал горло. Она бы даже опомниться не успела, я бы сделал это быстро.

– Неинтересно, – сказал Григорий.

– Это тебе неинтересно, а мне нравится. Братья стояли на крыльце, смотрели на бледно-золотой диск луны в темных оспинах своих морей. Их лица были залиты лунным светом. Походили эти двуногие с сигаретами в руках на восковые изваяния.

– Спать, что ли, лечь? – меланхолично произнес в ночь Илья.

– На сытый желудок не уснешь, надо пройтись, протрястись немного. Да и нельзя форму терять, а то растолстеешь и нового Тушкана не догонишь.

– Это точно, – сказал Григорий. – Ты возьмешь Барона, я Графа, пойдем погуляем в окрестностях. Луна сегодня отменная.

Через пять минут, накинув камуфляжные куртки, даже не надевая на собак намордники, они вышли за железные ворота и огляделись. Псы были настолько сытые, что даже не рвались с поводков, и, появись перед этими страшными собаками-людоедами бродячий кот, они бы даже, как говорится, и бровью не повели. Конечно, если бы хозяева не приказали. Но если бы прозвучал короткий приказ “фас!”, они набросились бы даже на слона, так их выдрессировали Вырезубовы.

Собаки плелись рядом с сытыми хозяевами. Время от времени Григорий приостанавливался, оглядывая окрестности. До деревни было километра полтора, столько же и до кладбища. А вот трасса Волоколамского шоссе пролегала ближе, всего в каком-то полукилометре. Сквозь деревья время от времени пробивались огни фар машин, мчащихся в сторону Москвы на большой скорости.

– Пошли к дороге, – предложил Григорий, – там веселее, движение.

Они добрели до дороги, предаваясь воспоминаниям, жутким и страшным, о том, как по весне, когда уже сходил снег, затравили полупьяного бомжа собаками. Псы обгрызли лицо бедолаге до такой степени, что, если бы кому-то и пришла в голову шальная мысль выставить человека на опознание, сделать это ни за что не удалось бы. От трупа братья избавились, избавились с брезгливостью, как-никак этот бомж не был боевым трофеем.

Когда подходили к дороге, у перекрестка услышали сперва веселую возню, девичий хохот, потом мужскую ругань, а затем исступленные крики.

– Это что такое, как ты думаешь?

– Наверное, кто-то с бабой развлекается, – предположил Григорий.

– Непорядок, – сказал Илья, – на нашей территории… – он говорил это так, как мог говорить хозяин, поймавший в своем саду под яблоней воришку, чьи карманы набиты опавшими яблоками.

Псы уже насторожились, почувствовав перемену в настроении хозяев. Они уже натянули поводки, но вели себя бесшумно, даже не рычали. К жертве, как знали эти два людоеда, лучше подкрасться поближе, причем бесшумно. Они тащили хозяев, те покорно следовали за огромными ротвейлерами, радуясь предстоящему развлечению.

Крик повторился, зацокали по асфальту каблуки. Затем затрещали кусты.

– Ты куда! Я тебя, сволочь, поил и кормил, а ты в рот брать не хочешь? Братья переглянулись.

– Извращенец, – сказал Илья.

Приключение им начинало нравиться. Они крались по высокой траве. Девушка в черной юбке и белом свитере бежала от перекрестка к шоссе. Пьяновато пошатываясь, за ней гнались двое мужчин, выкрикивая ругательства.

Братья надели металлические намордники на ротвейлеров и заторопились. Преследователи уже настигали свою жертву. Девушка еще раз обернулась, сбросила туфли на высоких каблуках и из последних сил побежала к шоссе. Слышалось гудение приближающейся машины, и она хотела успеть выскочить на дорогу, надеясь, что ей хоть кто-нибудь поможет.

– Спускай Графа, пусть жир растрясет.

– Погоди, – сказал Илья, – пусть у них все толком закрутится.

– Спускай, спускай!

Григорий уже отстегнул карабин и крикнул:

– Взять!

Ротвейлеру не надо было говорить, кого взять, он понимал, надо брать двоих мужиков, преследующих женщину в белом. Второй пес вначале как бы лениво, а затем все быстрее бросился вдогонку.

Девушка выскочила на асфальт, замахала руками. Послышался визг тормозов, белый “фольксваген” развернуло на шоссе. Водитель обругал девушку и, сильно дав газ, с выключенными фарами рванул с места. Девушка чуть успела выдернуть пальцы из-под дверной ручки.

Мужчины на дорогу взбежать не успели. Два огромных пса, сильных, как медведи, настигли их на подъеме. Они сшибли мужчин с ног и, рыча, брызгая слюной, безуспешно пытались добраться зубами до шей, вцепиться в кадыки. Мужчины истошно завопили, а Вырезубовы громко захохотали.

– Что, взяли? – издевательски кричали они, подходя к собакам, но не торопились их оттащить.

Мужчины абсолютно не могли понять, что же произошло, откуда взялись страшные псы. Мужчины дрожали, прикрывая лица и шеи руками.

Девушка поняла, она спасена.

– Спасибо! Спасибо! – кричала она, стоя на краю откоса.

– Иди сюда, не бойся, тебя они не укусят. Девушка подошла.

– У, какие здоровенные! Илья подал ей белые туфли.

– Больше не теряй, – сказал он.

Та улыбнулась и принялась благодарить.

– Погоди.., они тебя изнасиловать хотели, что ли?

– Может быть, – стесняясь, произнесла девушка. – Я их почти не знаю. Обещали до дома подвезти, а потом приставать начали.

– Ты с ними пила?

– Нет, хотя заставляли.

– И то хорошо, – сказал Григорий.

– Мужики, уберите собак! – взмолился мужчина с рубахой, разодранной собачьей лапой прямо напротив сердца.

– Это я еще подумаю. Ей решать.

– Ты, Настя, или как там тебя, скажи, чтобы псов убрали! Они же нас съедят!

Псы рычали. Сними намордник, и псы растерзали бы людей в мгновение ока, только куски плоти да окровавленные тряпки летели бы в разные стороны.

– Если скажу, чтобы они тебе член отгрызли, они и отгрызут, – смеялся Григорий.

– А если он скажет – нос или ухо, то все равно член откусят, – уточнил Григорий, – любят они это дело.

Девушку перспектива с откусыванием “конечностей” изрядно напугала, и, если бы не приветливые улыбки своих спасителей, она бросилась бы бежать снова. И тут ей повезло: микроавтобус, мчавшийся по шоссе, резко затормозил.

В окошке показалось лицо военного.

– Что тут у вас, девушка?

– Может, подвезете меня?

– Куда?

– Вперед, километров пять.

– Они чего? – спросил военный с двумя звездами на погонах.

– Они сами разберутся.

Военному не хотелось вмешиваться в разборки.

– Садись, – он открыл дверцу. Девушка юркнула в микроавтобус, прижимая руку к сердцу. Григорий поднял руку и помахал.

– Телефон оставила бы хоть, как-никак спасли тебя от насильников.

Микроавтобус уже мчался по шоссе.

– А может, ей этого и хотелось? – Григорий подмигнул. – Илья, по-моему, она напоследок что-то сказала насчет члена.

– Мне тоже показалось.

– Ничего, ничего она не говорила! – в один голос закричали мужики, распростертые на асфальте.

– Пошли домой, прогулка окончена.

Братья, а за ними и псы растворились в темноте.

Глава 3

Прошлое всегда настигает человека неожиданно. Казалось бы, вычеркнул из жизни какие-то годы, дни, спрятал их в тайники памяти за толстые стены, за крепкие двери с мудреными замками и даже смотреть в ту сторону не желаешь, а оно вдруг возникнет, причем в самый неожиданный момент – тогда, когда его не ждешь, когда настроение веселое, радужное, спокойное. Так случилось и с Сергеем Дорогиным, человеком, в силу обстоятельств получившим кличку Муму.

Он приехал в гости к своей старой знакомой, собственному корреспонденту небезызвестной бульварной газеты “Свободные новости плюс” Варваре Белкиной. Та встретила Сергея с распростертыми объятиями. Да и приехал он не с пустыми руками, а с огромным букетом цветов, дорогих, пьяно пахнущих роз на длинных колючих стеблях. На бутонах роз еще поблескивали капельки воды, сверкали и осыпались, а иногда скатывались между бархатистыми лепестками, туда, в пьянящую темноту.

– Ба, какие люди! – Варвара обняла мужчину, крепко прижала к своей высокой упругой груди, заглянула в глаза и по-дружески чмокнула в щеку влажными, ненакрашенными губами.

Варвара вся сияла, словно бы у нее случился внеплановый день рождения. И в квартире было убрано, словно Варвара ждала гостей.

– Что это у тебя? – оглядываясь по сторонам, улыбнувшись, пробурчал Дорогин.

– Как что, не видишь, это я с понедельника начала новую жизнь.

– Надеюсь, пить не бросила, курить тоже, а тем более писать?

– Сергей, разве я могу отказаться от прелестей жизни? Проходи, садись.

– Ты на этот раз никуда не спешишь?

– Нет, времени у меня хоть отбавляй. Хотя, если быть откровенной, его-то как раз в обрез.

– Ты намекаешь на то, чтобы я покинул твои убранные апартаменты?

– Нет, это я так, цену себе набиваю. Времени у меня никогда нет.

Варвара подошла к компьютеру, за которым сидела, прежде, чем появился Дорогин. В пепельнице рядом с клавиатурой дымился окурок сигареты. Она его раздавила, аккуратно сгребла окурком серо-серебристый пепел, построив холмик.

– Представляешь, Сергей, не могу одного человека найти. Пропал – и все, на связь не выходит. А я ему, бродяге, деньги посулила, я уже с главным договорилась о материале на разворот.

Сергей Дорогин удобно сидел в мягком кресле, забросив ногу на ногу, смотрел на Варвару, слушал белкинскую болтовню.

– Сейчас все газеты, телевидение, радио, все эти многочисленные маленькие FM станции, словно сбесились, только и делают, что цитируют, цитируют Пушкина. Актеры с цепи сорвались, каждый норовит прочесть отрывок из какого-нибудь произведения классика. Даже реклама в ящике и та на Пушкине завернулась.

– Все-таки светоч русской поэзии, – саркастично произнес Дорогин.

– Светоч-то он светоч, – рассмеялась Белкина. – Я к чему клоню.., все газеты к юбилею всерьез отнеслись, а я придумала сенсационный материал.

– Уж в чем, в чем, а вот в этом я ни одной секунды, Варвара, не сомневался: уж если ты что-нибудь придумываешь, то это обязательно будет скандал.

– Ну, на этот раз не скандал, – скромно замялась Белкина, – а так, шум, да и все. Но любопытная идейка. Знаешь памятник Пушкину?

– Конечно, – улыбнулся Дорогин.

– Так вот, возле этого памятника…

– Ну-ну, давай говори, не тяни, – Сергей понял, что сейчас Варвара начнет делиться своими творческими планами, и это будет любопытно.

– Так вот, там иногда появляется человек, негр. Вернее, не негр, а эфиоп, настоящее его имя Абеба. Сам он – вылитый Александр Сергеевич!

– Как, ты говоришь, его зовут? – подался вперед Дорогин.

– Эфиоп Абеба. На самом деле он бомж, ходит в тряпье, вонючий, возле него стоять невозможно. Так вот, этот Абеба, или, так сказать, Александр Сергеевич Пушкин, как он себя называет и на которого он чертовски смахивает, читает стихи типа: “Я памятник себе воздвиг нерукотворный…” – Варвара выспренне взмахнула рукой. – Или: “Я помню чудное мгновенье…”. Короче, всю попсу из Александра Сергеевича выучил, этот чертов эфиоп. А жизнь у него, я тебе скажу, не подарок.

– Знаю я его, – тихо, почти шепотом выдавил из себя Дорогин.

– Знаешь? – Варвара подалась вперед, почти столкнувшись с Дорогиным нос в нос.

– Знаю, Варвара. Я с ним в лагере сидел, – произнеся слово “лагерь”, Дорогин помрачнел. – Он со мной, твой Абеба, полгода на соседних нарах спал.

– Я это знаю, – произнесла Белкина.

– Что ты знаешь. Варвара?

– Знаю, что он в тюрьме сидел, но не знала, что и ты там был.

– От тюрьмы и от сумы не следует зарекаться даже эфиопу, похожему на Пушкина, – изрек банальную истину Дорогин.

– Да-да, я это знаю, но к себе никогда не примеряю народную мудрость, – Белкина вытащила сигарету. Разговор начинал принимать любопытный оборот. – Так вот, я хотела о нем сделать материал, о его мытарствах, о том, как мальчишечка дошел до жизни такой, запустить, как бы, в параллель с жизнью настоящего Александра Сергеевича. Мол, вот как сложилась жизнь эфиопа в России в восемнадцатом веке и как складывается теперь.

– Классический вариант сравнения современности с 1913 годом.

– Не ерничай. Представляешь, какой занятный материал? С фотографиями, с портретами, бомж в виде Пушкина и сам Александр Сергеевич?

– Представляю, – грустно сказал Дорогин. – Неплохой мужик – Абеба, только в голове у него тараканы. Я думал, он уже исчез, пропал, а, оказывается жив пока что курилка.

– Пушкин бессмертен, – воскликнула Белкина, – и ты, Дорогин, должен это знать.

– Я знаю, Пушкин действительно бессмертен. А вот эфиоп Абеба даже при моей памяти мог раз пятьдесят сдохнуть или быть убитым.

– Ну-ну, рассказывай о нем, рассказывай, Дорогин, не тяни.

– Что рассказывать, Варвара? Я об этом даже не хочу вспоминать. Абебу я бы и сам с удовольствием увидел, как-никак столько лет прошло. Есть о чем вспомнить. Есть о чем поговорить.

Варвара уже самодовольно потирала ладонь о ладонь, складывала замком пальцы, с хрустом вытягивала вперед ладони и, улыбаясь, смотрела на Дорогина.

– Значит, есть еще живой свидетель жизни Александра Сергеевича Пушкина. Мнимого, правда, но для газетной статьи – это то, что надо. Неприятно вспоминать? – глядя на Сергея, спросила Белкина.

– Да уж, приятного мало. Хотелось бы эти годы из жизни вычеркнуть напрочь.

– Мне ничего вычеркивать не хочется. О тюрьмах писала часто, но дальше ворот в остроги не заходила. И знаешь, Сергей, честно говоря, не хочется.

– Я тебе, Варвара, пожалуй, помогу. Мне и самому хотелось бы эфиопа повидать.

– Он что-нибудь тебе должен? – насторожилась Белкина.

– Нет, не должен, если, конечно, не считать того, что его схожесть с Пушкиным первым заметил надзиратель в тюрьме, а потом я Абебу убедил, что он действительно смахивает на Александра Сергеевича. Он тогда еще по-русски с трудом говорил. А сейчас, видишь, даже стихи цитирует.

– Как ты думаешь, Сергей, где он может сейчас быть?

– Где угодно. Мужик он забавный, я же тебе говорю, тараканы у него в голове бегают. Сегодня одно на уме, завтра другое…

– За что сидел Абеба? – задала вопрос Белкина, нервно гася сигарету в пепельнице.

– За причинение тяжелых телесных повреждений.

– Не может быть! – удивилась Белкина. – Он же совсем щупленький, да и негры, насколько я знаю, никогда первыми в драку не лезут.

– Он не негр, он эфиоп. К тому же нервный, горячий, реакция у него хорошая. Противник только хотел его ударить, а Абеба успел нож из кармана вытащить и сунуть тому в ляжку – попал в артерию. Вот и получилось, что он первый драку начал. Были конечно же свидетели, но ты же знаешь, Варвара, кавказцев и негров русский народ не жалует.

– Можно подумать, русский народ сам себя жалует! – мудро заметила Белкина.

– Вот и оказался он вначале в Матросской тишине, а затем на зоне. Там мы с ним и познакомились. Там много сидело людей занятных: и вьетнамцы, и китайцы. Даже француз затесался.

– Француз-то за что?

– Он не совсем чтобы француз, он на нашей женщине был женат, французом себя только называл, а сам был из Алжира – наполовину араб, наполовину немец.

– Понятно.., и все-таки, Сергей, где он может быть?

– Надо по вокзалам поездить… Человек он приметный, его всюду запомнят. Можешь у милиции поинтересоваться, связи-то у тебя там хорошие?

– Я уже пробовала через милицию. Видели его неделю назад на Белорусском вокзале, а потом как сквозь землю провалился. Я ему свой телефон дала и еще сто рублей, на купюре и телефон написала. Обещал позвонить.

– Долго у него деньги не задерживаются, так что скорее всего по твоему телефону какой-нибудь лотошник может звякнуть. Ради интереса, от нечего делать.

– Ты мне поможешь, Сергей? Мне очень надо, а я в долгу не останусь. Хочешь, возьму в соавторы?

– Вот этого как раз делать и не надо.

– Я понимаю, что отнимаю у тебя время.

– У меня, в отличие от тебя, свободного времени больше, чем хотелось бы. Не знаю, куда его деть. Тамара уходит с утра на работу, а возвращается поздно вечером, так что я полностью предоставлен сам себе.

– Как она?

– Нормально, если не считать, что на работу устроилась. Не сиделось ей дома. Говорит, мол, квалификацию потеряю.

– Я бы тоже без работы не смогла.

– И я не могу. Так что попробую отыскать Абебу, хоть какая-то от меня польза будет.

– Что-то ты, Сергей, совсем погасший.

– Какой?

– Как в воду опущенный, словно из тебя весь воздух выкачали, а вместо крови минералка течет. Дорогин усмехнулся.

– Хорошо, что не водопроводная вода. – Давай пить кофе?

– Вот это всегда пожалуйста!

Белкина принялась хлопотать, время от времени выкрикивая ругательства и насылая проклятия то на газовую плиту, то на ложечку, то на кофеварку.

Сергей сидел и грустно улыбался. Ему нравилась Белкина, он любил людей, одержимых бредовыми идеями. И ради дурацких идей люди готовы на все, голодают и бедствуют, ночами не спят, напрягают полгорода. А ради чего? Ради того, чтобы отыскать в десятимиллионном городе сорокалетнего эфиопа, который присвоил себе звание прямого наследника Александра Сергеевича, классика и светоча русской поэзии.

– Попробую тебя отыскать, Абеба, – глядя на погасший экран монитора, пробурчал Сергей. Варвара появилась неожиданно.

– У меня есть его фотография.

– С автографом? – съязвил Сергей.

– Нет, в фотоаппарате оставался последний кадр, я его и запечатлела. Сейчас покажу, – и Варвара принялась нажимать клавиши компьютера.

На экране появилось изображение потрепанного бомжа с ужасающе нечесаными бакенбардами. Бомж стоял на ступеньке памятника в картинной позе. Чем-то его фигура напоминала чайник: одна рука уперта в бок, а другая вскинута, словно носик. Единственное, чего не хватало, так это голубей на плечах, на голове или на руке.

– Ему бы цилиндр не помешал, – сказал Дорогин.

– Цилиндр у него, кстати, был, но он сказал, что менты забрали, потому что, когда он в цилиндре, ему иностранцы много денег жертвуют.

– Он, наверное, был единственным, кто в Москве носил цилиндр.

– Нет, – сказала Белкина, – я еще одного знаю чудака из кукольного театра, тот тоже в цилиндре щеголяет. Правда, на Пушкина совсем не похож, этакий русский парень с рыжей пушистой бородой, веснушчатый, голубоглазый и в черном цилиндре. Представляешь, Дорогин?

– Не представляю.

– Я тебе его когда-нибудь покажу. Актер он никудышный, но это в театре, на сцене. А в жизни настоящий артист.

Немного помолчали. Дорогин попытался представить себе странного субъекта, за которым, наверное, бежит пол-улицы любопытного народу, да еще три-четыре шавки норовят цапнуть за ляжки, а актер отбивается от них тростью с набалдашником из слоновой кости.

Белкина, по редакционной привычке, быстро выпила кофе, а Сергей все еще смаковал.

– Не умею я этого делать медленно, – сказала журналистка.

– Ты, вообще, умеешь что-нибудь делать не спеша? – реплика прозвучала двусмысленно, и Белкина, как человек, имеющий отношение к литературе, сразу же уловила двусмысленность.

– Если ты имеешь в виду “это самое”, то тут я не спешу, в постели я черепаха, к удовольствию подбираюсь медленно-медленно.

«А в самом деле? – задумался Дорогин, – черепахи быстро “это” делают или медленно?»

– Ты не о том думаешь, – напомнила журналистка, – ты лучше представь себе, где мы можем отыскать Александра Сергеевича Пушкина.

– Ты с тачкой?

– Моя машина, – Белкина презрительно скривила губы, – совсем перестала меня слушаться.

– За ней ухаживать надо.

– У меня, думаешь, время на это есть? Я езжу, пока колеса не отвалятся, вот неделю назад это и случилось.

Дорогин вздохнул. Его машина стояла под окном, и скрыть это было никак невозможно. Ему порядком надоело в последние дни мотаться за рулем. Он уже практически не замечал дороги от Клина до Москвы, что называется, отключался на шоссе. Вроде только выехал с проселка на шоссе – и вот, на тебе, вокруг дома, светофоры, нетерпеливые сигналы лихачей.

– Любишь ты брать быка за рога.

– Женщина всегда мужчину уговорит.

– Собирайся, поехали.

– Я готова, только сумку возьму, и фотографию Абебы прихватим. Будем, как частные детективы, шнырять по барам, закусочным, вокзалам, показывать людям, не видели ли они негра в цилиндре.

– По каким барам, по каким закусочным? Ты видела когда-нибудь бомжа в баре? Его на помойке искать надо, а самая лучшая приманка – поставить пустую бутылку. Это как мотыль на рыбалке…

Белкина удивленно приподняла брови.

– Захватить пустые бутылки?

– Ты что, с ума сошла? Поехали, есть и другие способы.

До Белорусского вокзала добрались быстро, зато искали, где бы поставить машину, долго. Припарковались со стороны Грузинской возле киосков, торгующих цветами.

– Почему пахнет такой гадостью? – произнесла Белкина, нюхая городской воздух. – Когда один цветок, то от него исходит аромат, а когда их много, вонь стоит, словно канализацию прорвало.

– Один из парадоксов природы, – шепнул ей Дорогин, взяв под руку. Вместе они перебежали улицу.

– Нет, я знаю другое объяснение. У продавцов не цветы в вазах, а трупы цветов. Тут царят запахи тлена и разложения.

– Прибереги красноречие для статьи.

И Дорогин, и Белкина были людьми видными, но тем не менее рядом не смотрелись. Сразу было видно, что это не муж и жена, не любовник и любовница и даже не брат и сестра. Они словно пришли в Москву из разных миров и случайно встретились на привокзальной площади, где может встретиться кто угодно – араб с евреем, русский с кавказцем, цыган с американцем. И эта национальная мешанина существует там довольно мирно – во всяком случае, на первый поверхностный взгляд. Внутри же самой вокзальной тусовки, поглубже, всегда существуют подводные течения, свои трения. Просто постояльцы привокзального здания и прилегающих территорий стараются не выносить их на всеобщее обозрение: того и гляди, людей распугаешь и внимание милиции привлечешь.

И у Белкиной, и у Дорогина глаз был наметан. Они без колебаний определяли, случайный человек на вокзале попался им на дороге или постоялец, которого держат здесь судьба или деньги. И тут неважно, как человек одет, есть при нем сумка или нет.

Сергей остановил свой взгляд на лысом татарине в майке-борцовке и белых джинсах. В пальцах татарин перебирал янтарные четки. Толстая золотая цепь на шее, такой же толстый золотой браслет на запястье руки и массивный перстень-печатка с полумесяцем говорили о том, что он человек состоятельный и состояния своего не стыдится.

– Как тебе он? – спросил Сергей шепотом, глазами указывая на татарина.

– Сейчас, – Белкина приложила указательный палец к губам и с минуту разглядывала татарина. – Наверное, носильщик. А цепь, браслет и перстень – это три четверти его состояния, “все свое ношу с собой”.

– Если он и носильщик, то лишь потому, что носит с вокзала деньги.

– Ты ошибаешься, Сергей, люди, переносящие деньги чемоданами, не демонстрируют золото на шее, запястье и на пальцах.

– Может, я и ошибаюсь, но для нашего дела он вполне подойдет.

– Я с тобой, – Белкина рванулась было за Дорогиным, но тот остановил ее взглядом и покачал головой.

– Мусульманин, женщина для разговора с ним не годится. На женщин они смотрят только под одним углом зрения.

Белкина ухмыльнулась, потому что татарин и впрямь рассматривал ее с желанием, то и дело облизывая тонкие губы пухлым белесоватым языком. Дорогина он не замечал в упор или, скорее, старался делать вид, что того не существует в природе. Ведь женщина, заинтересовавшая татарина, должна быть одна, без провожатого.

– Салям алейкум, – сказал Дорогин, становясь рядом с татарином.

Тот, даже не поворачивая головы, продолжая созерцать пышногрудую Белкину, недовольно ответил:

– Чего тебе?

– Прежде чем женщину так разглядывать, нужно разрешение спросить, – уже более строго, но в то же время еще шутя, посоветовал Муму.

– Она твоя, что ли?

– А то ты этого не заметил!

– Смотреть – не трогать, – неторопливо рассуждал татарин, внешне оставаясь спокойным. Но Дорогин уже заметил, как вздулись вены на голове, как пульсирует жилка над левым ухом. – Некогда мне разговоры разговаривать. Есть дело – выкладывай. Нет – проваливай.

– Я понимаю, ты тут не гуляешь, не отдыхать тебя на вокзал поставили.

– За порядком смотрю, – не стал скрывать род своих занятий татарин, – а ты мне мешаешь. Отвлекаешь.

Дорогин широко улыбнулся и подвинулся ближе к татарину. Запустил руку в сумку и вытащил сложенную вдвое фотографию Абебы, отпечатанную на принтере Белкиной.

– Человека одного ищу, говорили, он тут обитает. Татарин, не поворачивая головы, скосил глаза и посмотрел на снимок. По выражению глаз Дорогин понял, тот его видел, возможно, даже знает, где сейчас эфиоп находится.

– Почему я должен тебе помогать? – глаза татарина вновь принялись шарить по залу ожидания, в котором царил идеальный порядок.

– Я его друг.

– Плохая рекомендация, – отозвался татарин, – он никто, последний человек. Мустафа такими не занимается.

– Я с ним вместе на зоне сидел, – абсолютно пресно, не кичась этим, сообщил Дорогин. – Нужен он мне по делу, а не лясы поточить.

– Деньги, что ли, должен? – впервые за время разговора усмехнулся татарин. – Так у него их не было и никогда не будет. Самое большое, что я у него в руках видел, так это сто рублей.

– Мне нужны не деньги, он кое-что знает, чего не знаю я, – Дорогин специально темнил.

– И что же твой эфиоп может знать такого, чего даже мы, белые, не знаем? – на этот раз татарин позволил себе хохотнуть, но губы его не разошлись в улыбке. Он все так же облизывал их выпуклым языком, когда касался взглядом Белкиной. Та чувствовала себя неуютно, стоя посреди зала ожидания. Ее задевали, просили посторониться, и ощущала она себя при этом последней дурой.

Мустафа запрокинул голову, прикрыл глаза. Дорогин сообразил, мусульманин думает, стоит помогать или послать подальше. Четки – шарик за шариком плыли в пальцах, янтарный конус, разделявший четки, подбирался к рукам.

Татарин же просто считал шары: “если четный окажется последним – помогу, если нечетный – пошлю на хрен”.

Выпал четный. Мустафа вскинул руку и тихо щелкнул пальцами. Так тихо, что даже Дорогин еле расслышал щелчок. Но щелчок Мустафы дорогого стоил. Он был услышан мгновенно. Словно из-под земли, как добрые молодцы из табакерки, появились два поджарых молодых татарина, короткостриженых, в таких же борцовках, как и на Мустафе. Они тоже в упор не видели Дорогина, их взгляды были устремлены на Мустафу.

– Давно эфиоп здесь был? – негромко произнес Мустафа.

И Дорогину показалось, что сейчас оба молодца достанут записные книжки и примутся их листать. Но эти парни вряд ли умели даже писать, памятью же обладали феноменальной, потому и стояли на вокзале.

– Неделю тому назад с утра появился, но после обеда никто его не видал, – выдал один.

– Крутился возле цветочных киосков, – тут же сообщил второй, – помогал цветы выгружать.

Мустафа продолжал смотреть на своих людей Это значило: все, что касается Абебы, ему должны сейчас же выложить на тарелочке.

– Ему не заплатили. Ему редко платят Дорогин почувствовал, скажи сейчас Мустафа найти эфиопа, и двое ввинтятся в бетонный пол, рассыплются бисером, и Абеба, если он только здесь, в пределах вокзальной площади и железнодорожных путей, будет найден, пусть даже мертвецки пьяным дрыхнет на дне водопроводного колодца или в каком-нибудь вагоне, стоящем на запасном пути.

Но Мустафе не имело смысла помогать Дорогину, излишне напрягая своих людей. Он и так делал то, что делал редко, – доброе дело, оказывая помощь незнакомому человеку.

– Где его можно найти? – спросил Дорогин. Татары не слышали его вопроса, они смотрели на Мустафу. Тот чуть заметно кивнул, мол, если хотите, скажите, если нет, вы не обязаны.

– Он бывает в тупике, бомжи там кашу на угольях варят. Украдут уголь у шашлычников и кашу варят.

– Где тупик? – спросил Дорогин.

– Проведи, – сказал Мустафа.

Он, простоявший не один год на вокзале, умел чувствовать людей и понимал, что Дорогин пришел сюда не со злом, не с корыстным интересом.

Муму махнул Белкиной рукой.

– Можно идти? – спросила она, проходя так близко от татарина, что чуть не коснулась его плечом, но именно “чуть”. Варвара знала, как следует дразнить мужчин, уже раскатавших на нее губу.

Татарин поцокал языком.

– Какая ты мягкая!

– Губозакаточную машинку себе купи, Мустафа, – сказала журналистка и скрутила нижнюю пухлую губу в трубочку.

Мустафа не обиделся на выходки Белкиной, он был выше этого. Его нельзя было ни обидеть, ни спровоцировать на драку. Он был поставлен следить за порядком, и чувство долга для него было превыше всего. К тому же к красивым женщинам он испытывал слабость.

– Хороша, – проговорил Мустафа, и четки в его руках заскользили энергичнее.

«Колоритный тип, – подумала журналистка, – его можно в кадре показывать минуту, и скучно не будет, несмотря на каменное выражение лица. Есть все-таки в восточных людях особый шарм, недоступный европейцам. Не у всех, но если уж есть, то есть. Ни красота, ни сила, а именно шарм, такой же запоминающийся, как запах экзотических цветов.»

Теперь Белкина всецело полагалась на Дорогина. Раз тот взялся разыскать Абебу, значит, будет искать, пока не отыщет. Татарин, который вел их к тупику, ни разу не оглянулся, не поинтересовался, идут следом его подопечные или нет. Он выполнял приказ Мустафы, а все остальное его не интересовало. Жизнь приучила его действовать только так.

– Варвара, мне кажется, мы на правильном пути, – шептал Дорогин.

– Так не бывает, – шепотом отвечала Белкина, – с самого начала всегда не получается, а успех приходит тогда, когда его не ждешь.

– Я везучий, – Дорогин сжал ее локоть, – ты же знаешь.

– Именно это меня и беспокоит, – отвечала Варвара. – Если человеку часто везет, тем больше шансов, что ему не повезет в дальнейшем. В конце концов ты из везунчика должен превратиться в неудачника.

– Я не из тех мужчин.

– Хотелось бы в это верить.

Перрон кончился, и татарин, не останавливаясь ни на секунду, соскочил на рельсы, зашагал рядом со стоявшим поездом. Дорогин тоже спрыгнул. Белкина никак не решалась спуститься с высокой платформы. Сегодня она надела юбку, не предполагая, что придется преодолевать такие высокие препятствия.

– Прыгай, – предложил Муму.

– По-моему, ты меня недооцениваешь, Сергей. Если ты носишь на руках Тамару, то это не значит, что сумеешь удержать и меня.

Дорогин лишь снисходительно улыбнулся.

– Ты не знаешь, какая во мне сила.

– Я тебя, мужик, за язык не тянула.

Белкина стала на самом краю платформы и, слегка качнулась вперед, понимая, если Дорогин ее не удержит, то они вдвоем разобьются о рельсы. Дорогину с трудом удалось удержать падающую Белкину. Веса в ней было никак не меньше девяноста килограммов. Мягкая, вместе с тем упругая грудь, буквально обволокла его голову, соски оказались где-то в районе затылка.

Задержав дыхание, Муму поставил Белкину на рельсы.

– Да, правду говорят, хорошего человека должно быть много.

– А очень хорошего – очень много. Я не дрезина и не локомотив, чтобы по рельсам ездить. Мама меня не для этого рожала. Смотри, мы сейчас провожатого потеряем.

Татарин уже подбирался к концу состава. Пришлось припустить. Белкиной сделалось по-настоящему страшно. Рельсы перекрещивались, виднелись переводные стрелки. Понять, куда идет какая колея, было сложно. А с вокзала и на вокзал шли поезда. Попробуй пойми, куда несется эта стальная громадина! Поэтому журналистка инстинктивно схватила Дорогина за руку, будто он мог уберечь ее от напасти.

Татарина-провожатого они увидели, когда тот сворачивал за угол невысокого желтого строения. Еще секунд пять, и они не знали бы, куда идти.

– За ним! – Дорогин потащил Белкину за собой.

Он тоже с трудом ориентировался, куда какой состав движется.

Между бетонным забором и глухой стеной здания, в каких-то ста метрах от привокзальной площади, существовал иной, нежели привычный московский, мир. Белкина тут же придумала ему определение – антимир.

На темно-красных пластиковых ящиках из-под “Пепси-колы” кружком сидели бомжи. Костер они развели в металлическом диске от колеса грузовика. Открытым огнем не пользовались, жгли древесный уголь.

Один из бомжей, пригнувшись к самой земле, стоя на четвереньках, дул изо всех сил, поддерживая процесс горения. Дорогин не успел осмотреться, как провожатый исчез, и они вместе с Белкиной остались в компании бомжей. Встретили их тут нельзя сказать чтобы приветливо, но и подальше пока не посылали, смотрели настороженно. В глазах голодных, еще не успевших напиться с утра людей читался лишь один вопрос: денег дадите?

– Вот тут бы нам и пригодились мои пустые бутылки, – прошептала Белкина на ухо Дорогину.

Журналистка тут же ощутила перемену, которая произошла с Сергеем. Если раньше рядом с ней был галантный мужчина, то теперь – настоящий зек. Глаза словно остановились, пальцы гнулись сами собой в разные фигуры, приличные или нет, Варвара не знала.

– Здорово, – Дорогин присел на корточки возле импровизированного очага и взглянул в кастрюлю. Там булькало малоаппетитное месиво, и, если бы Дорогина с Белкиной предварительно не предупредили, что это каша, сами об этом они не догадались бы.

– Здорово, – пробурчал один из бомжей. Только сейчас Белкина разобрала, что среди грязных, не столько оборванных, сколько перепачканных в побелку и пыль, личностей затерялись две женщины. Их выдавало даже не отсутствие растительности на лице, а то, что они были в юбках. Обе бомжички сортировали то, что мужики притащили с привокзальных помоек. Из большого черного полиэтиленового пакета, украденного неподалеку от закусочной с “хот-догами”, они выбирали то, что могло быть съедено, и каждый раз радовались, если им удавалось обнаружить хотя бы небольшой кусок сосиски, перепачканный кетчупом.

– Мужика одного ищу, – глядя на дышащие жаром угли, сказал Дорогин.

– Каждый кого-нибудь ищет, – философски заметил бомж интеллигентного вида.

Другие предпочитали молчать. Мало ли кто к ним наведался: может, следователь, может, бандит, а может, человек из ФСБ. Бомжи – народ такой, торчат на одном месте, многое запоминают, на них не обращают внимания. Вот они и становятся свидетелями преступлений. Бомж в городе – то же самое, что солдат, замаскировавшийся в лесу.

– Его ищу, – Муму развернул бумагу с портретом Абебы.

Несколько грязных рук сразу же потянулись к цветной распечатке. Но завладеть ею Дорогин бомжам не дал, честно говоря, побрезговал. Раздались шепотки, но бомж интеллигентного вида тут же вскинул руку. С его мнением здесь считались, все-таки он был кандидатом наук и его перу принадлежали два вузовских учебника по русской истории.

– Ты, мужик, чего народ смущаешь? – сказал кандидат наук, потирая нечесаную бороду. – Ты лучше сразу скажи, зачем ищешь, иначе тебе никто про эфиопа не скажет.

Послышалось одобрительное хмыканье.

– Я не просто спрашиваю, – пожал плечами Дорогин, – я могу заплатить тому, кто первый найдет Абебу.

Тут уж авторитет интеллигента не мог помочь. Сразу же Дорогину наперебой принялись предлагать всякие варианты. Кто-то говорил, что хоть сейчас готов повести его к Абебе, кто-то убеждал, что эфиопа нужно искать совсем не на Белорусском, а на Киевском вокзале. Женщины же убеждали Дорогина, что Абеба спит сейчас в водопроводном люке.

Муму по очереди заглядывал в мутные глаза бомжей, предлагающих ему помощь, и каждый раз убеждался, что эти люди не знают, где Абеба, им лишь хочется завладеть деньгами, которых он еще даже не показал. И понял, что начнется настоящая свалка, если он достанет купюру.

– По-моему, тут что-то не в порядке, – зашептала Белкина, – еще немного, и они нас съедят, растерзают.

– Погоди, – прошипел Муму, – в любой структуре следует говорить с главным, – он подмигнул кандидату исторических наук и кивнул: мол, если толк выйдет, деньги дам тебе.

– Тихо! – гаркнул бомж, поднялся и вытер руки о довольно чистые штаны. – Зачем тебе Абеба?

– Он не мне нужен, его эта женщина ищет. В глазах кандидата появилось озорное выражение. Он готов был расхохотаться, представив себе хоть на секунду, что Абебу может разыскивать такая шикарная женщина, как Белкина.

– Тогда почему она с тобой, а не одна? – строго спросил он Дорогина.

– Боязно такую красоту далеко от себя отпускать. Бомж готов был поцеловать Белкиной руку, но жизнь уже научила его, что не все радуются его прикосновениям. К тому же поцелуй журналистка могла рассматривать как аванс, ему же нужны были только деньги.

– Никто не подскажет, куда Абеба подевался, – доверительно сказал бомж и, когда заметил угасающий интерес в глазах Дорогина, тут же добавил:

– Но я кое-что знаю.

– Что? – поинтересовался Муму, не привыкший выбрасывать деньги на ветер.

– Это зависит… – замялся кандидат наук.

– Сколько ты хочешь?

– Я мало чем могу помочь, но это дорого стоит.

– Дорого – это сколько?

Бомж, выпавший из реальной жизни и не представлявший, сколько может заплатить человек, одетый как Дорогин, смело назвал:

– Сто баксов.

Такого нахальства не ожидала даже Белкина. Она присвистнула.

– Ты же упьешься до смерти.

– Тридцать рублей, – спокойно, без всяких ухмылок предложил Дорогин.

Бомж, естественно, понимал, что сто долларов и тридцать российских рублей – “это две большие разницы”, как говаривают в Одессе, но в его кармане не было и тридцати копеек.

– Хорошо, я согласен на тридцать баксов, – замирая от собственной наглости, сказал он. Ему не хотелось терять авторитет в глазах собратьев, сгрудившихся возле кастрюли с пригорающей кашей. О том, что ее нужно помешивать, все напрочь забыли.

– Двадцать пять рублей, – Дорогин сказал это тоном ведущего аукцион. – Если еще раз услышу нереальную цену, то поднимусь и уйду.

Кандидат наук на то и был интеллигентным, образованным человеком, чтобы уметь находить выход из неприятных ситуаций. Учеба в университете и в аспирантуре позволяла ему и лица не потерять перед другими бомжами, и не превысить лимит, установленной Дорогиным.

– Бутылка водки, – не моргнув глазом, сказал историк.

– Я даже бутерброд готов купить тебе за находчивость, – рассмеялся Муму.

Рассмеялась и Белкина. Напряжение спало. И журналистка, и бомжи почувствовали, что, несмотря на разное социальное положение, все они человеки, способные ценить находчивость, чувствовать шутку. А торговались они просто так, для порядка. В общем-то, никто не прочь был помочь другому бесплатно.

Кандидат исторических наук заговорщически подмигнул Дорогину и чуть кивнул головой в сторону: мол, нужно отойти, тогда я смогу сказать правду. Совсем недалеко по соседнему пути прогрохотал поезд, который заглушал все слова. Ветер, поднятый им, раздул угли. Но местные обитатели были настолько приучены к подобному, что никто из них даже бровью не повел.

Нервничала лишь Белкина. Ее платье уже покрывал слой черной пыли," словно здесь ездили не тепловозы и электровозы, а доисторические паровозы, в топках которых сгорал каменный уголь. Как любил говорить кандидат исторических наук, те паровозы, в топки которых подбрасывал уголек сам Владимир Ильич Ленин.

За своим предводителем бомжи не пошли, они ему доверяли, если что и вытрясет с пришельца, то с ними поделится. Белкина вопросительно посмотрела на Дорогина, мол, мне тоже идти? Тот отрицательно покачал головой.

– Я боюсь, – прошептала журналистка так, чтобы ее услышал только Сергей.

– Ничего они тебе не сделают, у них другие интересы, не эротические.

– Но я все-таки женщина.

– У них свои женщины есть, – и Сергей взглядом указал на двух бомжичек.

Кандидат исторических наук завернул за угол и тут же остановился. Он имел дурную привычку во время разговора крутить пуговицу собеседника. Но на Дорогине он не увидел ни одной пуговицы, все сплошь застежки молний, единственную железную пуговицу на джинсах прикрывала пряжка ремня. Поэтому бомж корявыми пальцами взялся за пряжку, но тут же опомнился и спрятал руки за спину.

– Извините, привычка идиотская, еще с университета осталась.

– Я сразу понял, вы человек интеллигентный. Бомж приосанился, выпятил грудь колесом и уже хотел было пуститься в пространные рассуждения об исторической миссии России, как тут же вспомнил, что ему не за это бутылка водки светит.

– Я знаю, где Абеба, – шепотом, с придыханием, боясь собственного голоса, проговорил доцент. – Его негром заделали.

– Как так? – не понял Дорогин. Доцент тут же понял двойственность своего выражения: Абеба был эфиопом, а негр на жаргоне означало раб.

– Рабом сделали.

– В каком смысле?

– Заставляют на себя работать и все деньги отбирают. Тут у нас в связи с грядущими торжествами по поводу двухсотлетия Александра Сергеевича Пушкина, которое состоится десятого июля, через… Вы, надеюсь, в курсе?

– Да-да, в курсе, – резко сказал Сергей, – только я не в курсе, где Абеба.

– Вернемся к нашим неграм. У него дела пошли шибко в гору. На Пушкиных сейчас спрос, и он начал поднимать неплохие бабки, – историк временами переходил на блатной жаргон, а иногда вставлял мудреные фразы из учебника истории, который зафиксировался в его голове до последнего слова, как библейские заповеди, выбитые на каменных скрижалях. – Его два галичанина взяли в оборот. Приметили, что Абеба в своем пушкинском прикиде неплохие бабки косить начал, они его напоили, расписку с него взяли, что он у них кучу денег одолжил, причем в долларах, и должен немедленно отдать. Абеба, дурень эфиопский, взял да и подписал по пьяни. С тех пор он на них и ишачит. Выставляют его в людных местах, он и пашет, стихи читает за булку хлеба и за стакан вина.

– Где? – спросил Дорогин.

– Кто ж его знает! Но у этих хохлов еще инвалиды безногие работают, на колясках возле метро…

– На какой станции?

– – Когда как, – передернул плечами доцент, – у них график скользящий. С одного места прогонят, они на другое переезжают. И так день за днем, с утра до вечера. Я им не завидую, хоть и накормленные, хоть и не под дождем спят, но настоящей свободы не видят, держат их как на привязи, как на цепи собак.

– Где они сегодня работают?

– Кто? – спросил доцент.

– Хохлы ваши.

– Не хохлы, а галичане, – уточнил историк. – Сегодня они должны быть у Киевского. Там инвалид сидит, безногий, в коляске, обычно прохожим кричит:

"Подайте, Христа ради, бывшему защитнику отечества, герою афганского конфликта, воину-интернационалисту”. А вот его имя и фамилию я, к сожалению, не помню. Вы уж извините меня.

– Ясно, – сказал Дорогин.

Сергей понял, больше из историка ничего интересного не вытрясти. Он запустил руку в задний карман джинсов. Доцент затаил дыхание и заморгал бесцветными глазами. Рука из кармана возникла неожиданно, очень резко. На ладони лежал полтинник, сложенный надвое.

– Повезло тебе, первую попавшуюся бумажку вы тащил. Назад класть не стану, держи. Думаю, этого тебе хватит?

– Думаю, да.

Дорогин поймал себя на мысли, что даже не знает, сколько сейчас стоит бутылка дешевой водки. Бумажка исчезла в заскорузлом кулаке бывшего работника умственного труда.

– Честь имею, – кивнув, историк попятился и тут же нырнул за угол.

Когда Дорогин вернулся к бомжам, историк тут же засмущался. Бывший доцент демонстрировал всего лишь четыре пятирублевые купюры. Бомжи смотрели на деньги так, как могут смотреть алкоголики на бутылку, ни во что другое дензнаки в их сознании превратиться не могли. Двое тотчас отправились к ближайшему киоску.

– Чем могу, – сказал доцент. Дорогин уже не обращал на него внимания. Подхватив Варвару под руку, он потащил ее через пути.

Глава 4

Ученица парикмахера, восемнадцатилетняя Катя Королева, еще с утра не собиралась ехать домой в Ржев к родителям, думала всю неделю провести в Москве. Дел у нее было много, но в полдень все планы рухнули. Позвонил отец и сказал, что мать заболела. Он не просил приехать, но по тону Катя поняла, мать смертельно обидится, если дочь не появится в больнице. Пришлось собираться.

Катя уже отработала метод, как лучше и быстрее всего добираться до Ржева. Это раньше она ездила рейсовыми автобусами, но подруга научила ее, что попутка всегда быстрее, а главное, намного дешевле, иногда даже бесплатно. Всех-то трат – нарисовать на куске плотного картона фломастером или губной помадой слово “Ржев”, да и стать с ним на выезде из города. На молодую девушку всякий водитель обратит внимание. Больше пяти минут ей стоять на Волоколамском шоссе не приходилось.

Мужчины подвозили охотно, если, конечно, в салоне уже не было другой женщины. Если шофер ехал с женой, то проносился мимо, и по его удрученному лицу было легко понять: он с удовольствием бы поменял немолодую жену на длинноногую юную Катю Королеву с модно выбеленными волосами.

Катя с картонкой, завернутой в газету, доехала до конечной остановки троллейбуса и заспешила к шоссе, где уже виднелось несколько таких же, как она, любительниц езды “автостопом”. Катя прикинула, что она самая молодая и самая красивая из всех женщин, которые ждут на обочине попутную машину. Правда, имелись и конкурентки – две женщины с маленькими детьми, таких, как правило, тоже подбирают быстро.

Катя не стала стоять вместе со всеми. Будешь в толпе, тебя и не заметят.

"Я – товар штучный”, – подумала она, сорвала с картонки газету и, скомкав, спрятала ее в сумку. Затем посмотрела на трассу.

Приближалась тихоходная фура. Катя нутром чуяла, та остановится, стоит только махнуть. Но ей хотелось остановить что-нибудь более быстроходное и комфортабельное, на такой фуре будешь тащиться до Ржева до посинения. Да и пропахнешь соляркой так, что потом никакие дезодоранты и духи не помогут.

Шофер чуть не отвернул себе голову, разглядывая девушку в коротких шортах. Катя отрицательно мотнула головой, а затем махнула рукой, мол, проезжай. Шофер зло добавил газу, из выхлопной трубы вырвались облака черного дыма, и серебристый рефрижератор тяжело набрал скорость.

Катя ругнулась вслед и чуть отступила, чтобы облокотиться на ограждение. Пронеслось несколько легковых машин, но, как назло, в каждой уже находилось по пассажирке.

«Черт бы вас побрал, разъездились! Я вот домой еду, мама заболела, а вы все куда? Правда, заболела она так, что можно было бы и не ехать. Выдумки, – уговаривала себя Катя, – просто хочет, чтобы я почаще бывала дома.»

Катя подалась вперед: на шоссе появилась новенькая белая “вольво” с косой никелированной полосой на радиаторе. Машина ехала медленно, водитель явно собирался кого-нибудь подобрать. Катя в вытянутой руке подняла табличку с короткой броской надписью “Ржев”. Автомобиль остановился прямо напротив девушки. Когда дверца открылась, то Катя увидела кавказца в шортах и в майке. Приторная улыбка обнажала крепкие белые зубы.

– Садись, красавица, подвезу, – с акцентом произнес мужчина.

Кате не улыбалась перспектива ехать до Ржева с подозрительным типом. Кавказец ей сразу не понравился, такой и километра не проедет, а уже попытается облапать, приставать начнет. Она покосилась на крупные капли пота, выступившие на лбу у водителя.

– Чего стоишь?

– Я с тобой не поеду. Проезжай. Брови кавказца поднялись, он явно не привык, чтобы ему отказывали, да еще в такой форме.

– Я и денег с тебя не возьму.

– Ты мне даже приплати, я с тобой все равно не поеду. Катя Королева держалась вызывающе, но знала, сейчас ей опасаться нечего, неподалеку люди. А если и возникает на улице какой-нибудь спор, где участвуют славяне и кавказцы, то симпатии посторонних всегда на стороне соотечественников. Не любят в Москве кавказцев, а спроси почему, никто толком и не ответит.

Катя невзлюбила именно этого за потное тело и за наглую улыбку. Она прямо-таки чувствовала, как мужчина раздевает ее глазами. После резких слов девушки улыбка исчезла с лица водителя, и он отделался коротким словом “билят!”, а затем громко хлопнул дверью и газанул.

– Вали, вали, – Катя помахала ладонью вслед, – козел горный! Сам ты “билят” нерусская!

Скрипнули тормоза, и Катя тут же повернула голову. Возле нее на обочине стоял синий грузовой микроавтобус “мерседес”. В кабине сидели двое мужчин, которых тяжело было заподозрить в кавказском происхождении – истинные славянские лица, голубоглазые.

– Тебе куда? – высунувшись из кабины, спросил Григорий.

Катя показала ему табличку.

– В Ржев, – усмехнулся Вырезубов. – Места знакомые, можно сказать, родные. Садись, подвезем.

– Куда садиться? – удивилась Катя, став на подножку и увидев, что в кабине три кресла, одно из которых занято картонной коробкой.

Илья перебросил картонный ящик в грузовой отсек и подвинулся к брату. Катя устроилась поудобнее, чуть слышно заскрипели амортизаторы сиденья.

– Нравится тебе у нас?

– Уютно, – девушка деликатно, боясь сильно хлопнуть, закрыла дверцу и тут же забросила ногу за ногу.

Машина тронулась с места. Катя заметила в зеркальце заднего вида, как оставшиеся на дороге женщины провожают ее завистливыми, недовольными взглядами: как же, пришла самой последней, а уезжает первой!

– Вы сами куда едете?

– Тебя везем, – братья переглянулись и обменялись улыбками.

Катю вполне устраивало то, что мужчин двое. Обычно в таких случаях мужики не пристают, лишь начинают соревноваться в ухаживаниях, подкалывают друг друга, а до серьезного дела, как правило, не доходит. Мужчины были удивительно похожи друг на друга.

– Вы братья?

– Да, родные. Я Григорий, он – Илья. Катя немного подумала, стоит ли представляться настоящим именем или придумать себе какое-нибудь звучное, типа Анжелики. Но мужчины располагали к откровенности.

– Катя.

– Очень приятно, – сказал Григорий и подвинулся чуть поближе к спутнице. Катя ощутила у своего бока его локоть.

– Курить у вас можно?

– Кури на здоровье.

Обычно в таких случаях мужчины предлагают свои сигареты. Так и случилось. Григорий открыл ящичек на панели, где лежали четыре пачки разных сортов, от самых крепких до сверхлегких.

– Тебе какую?

– Что-нибудь средненькое.

Катя уже понимала, денег за проезд с нее никто требовать не станет. Платой за дорогу будет несколько улыбок, пара дежурных, заученных шуток и легкий флирт. Она сидела, курила, посматривала на бегущую под колеса дорогу.

– Чем вы занимаетесь? Запах у вас странный стоит в машине.

– Вкусно пахнет? – улыбнувшись, спросил Григорий.

– Хорошо. Но несъедобно, словно розовое масло разлили.

Мужчины переглянулись.

– Почти угадала, – сказал Григорий, – мы выращиваем цветы.

– Цветы? – изумилась девушка. Вид крепко сбитых мужчин абсолютно не вязался в ее представлении с нежными розами. – На этом можно хорошо заработать?

– Вполне, – сказал Григорий. Он был более словоохотлив. – А ты чем занимаешься?

Девушка махнула рукой, столбик пепла сорвался с сигареты.

– Лишь бы чем. Сейчас учусь на парикмахера, раньше на массажистку училась, а потом поняла, парикмахер – это профессия.

– Парикмахер? Интересная работа. И наверное, клиенты с глупостями не пристают?

– Ой, всякое бывает… Я – дамский мастер, вообще-то, а женщинам угодить почти невозможно, ни одна из них своим внешним видом не удовлетворена.

– А ты? – Григорий резко повернул голову. Взгляды девушки и мужчины столкнулись. Что-то недоброе почувствовалось Кате во взгляде Григория. У нее даже голова вошла в плечи, а сама она подалась в сторону, прижавшись плечом к стеклу.

Но тут же улыбка Григория развеяла ее сомнение.

– Прическа у тебя отличная! Сама делала?

– Подруга на мне тренировалась. А я – на ней. Так куда вы все-таки едете? – неясность ситуации уже начинала волновать Катю.

– Пока по дороге. Тебе в Ржев надо? А Ржев – вот по этой трассе. Ты одна на шоссе стояла, без подруг?

– Одна, Тут, знаете, все так получилось… – чертыхнувшись, Катя выбросила окурок в окошко. – Отец позвонил утром, сказал, что мать в больницу положили. Я не собиралась сегодня домой, а тут пришлось. Чуть отпросилась!

Братья вновь переглянулись. Григорий кивнул. Такой расклад мужчин устраивал. На шоссе она стояла немного в стороне, вряд ли кто запомнил ее лицо. Да и те, что стояли, наверняка разъедутся, место бойкое, машин идет по Волоколамскому шоссе – туча. А искать ее никто не хватится. Ну позвонят родители, там им скажут, что Катя уехала домой. В общем, по всему выходило, что убийцам повезло, причем удача пришла к ним с первого раза.

Илья почувствовал, что ладони вспотели, что руки скользят по рулю.

– Подай-ка салфетку, – обратился он к брату.

Григорий вытащил из ящичка чистое белое полотенце. Тот старательно протер руки. Катя заметила, что в ящике, кроме сигарет, каких-то бумаг в пластиковой папке, лежит новенький моток толстого капронового бельевого шнура и рулон широкой самоклеящейся ленты, какой заклеивают ящики. Но ящик, который Григорий забросил в грузовой отсек, был заклеен другим скотчем – блестящим, коричневым.

Пока девушка замеченным деталям не придала никакого значения. Ну лежит веревка, мало ли для чего может понадобиться? А скотч, если люди возят ящики с цветами, всегда необходим. Где-то ящик расклеился, где-то что-то разошлось. О другом применении этих нехитрых вещей Катя не подумала. Да и Григорий принялся ее расспрашивать о житье-бытье, о том, есть ли у нее жених, сколько ей платят, где живет…

Вопросы он задавал нехитрые, почти безразличным тоном, так что заподозрить недоброе у Кати Королевой оснований не было. Говорят в машине о чем угодно, о любых пустяках, лишь бы скоротать время и дорогу.

Завел Григорий разговор и о юбилее Александра Сергеевича Пушкина, на что Катя тут же ответила, сколько дней осталось до торжества – телевидение свое дело сделало, всем вдолбило в головы знаменательную дату. Правда, коронного разговора о превратностях погоды не заводил никто, и так было ясно, что жара, продержавшаяся почти месяц, спадать не собирается.

Илья время от времени бросал косые взгляды на оцарапанное колено Кати и при этом сглатывал слюну. Катя словила этот взгляд, поменяла ногу, прикрыв ссадину.

– Где это ты так?

– Царапина? Бежала на каблуках и споткнулась прямо на крыльце.

– Бежала? – засмеялся Григорий. – Мы с братом тоже побегать любим. – – Вы женаты? – стараясь сменить тему разговора, спросила девушка.

Братья переглянулись.

– Мы что, по-твоему, похожи на женатых мужчин?

– Ну не такие уж вы и молодые, а женихи завидные, дело свое у вас есть, не пьяницы…

– Откуда видно, что мы не пьяницы?

– По лицам видно. Чистые лица у вас. Мужчины рассмеялись одновременно и дружно. Они уже проехали больше половины дороги, и Катя успокоилась окончательно. Обычно если что и начиналось, то почти сразу, стоило отъехать от Москвы километров на десять. Мужчины – народ нетерпеливый, сразу же начинались намеки на то, что следует заехать в лес, перекусить или к какому-нибудь озерцу подкатить, помыть машину, а заодно искупаться. Подобных предложений пока не поступило, и значит – все нормально.

"Повезло мне сегодня. Хорошо, что их двое.” И Катя посмотрела на братьев. Они ей нравились. Почти одинаковые профили, почти одинаковые повадки.

"Странно… Неженатые… Таких женихов днем с огнем поискать. Все-таки что-то в них не то. Но какое мне до этого дело? Еще с часок, и распрощаемся”.

Машина несколько раз дернулась. Илья пробормотал:

– Черт! – и лицо его приняло озабоченное выражение.

Катя пока молчала. Машину дернуло еще два раза, и Илья съехал на обочину, включил аварийную сигнализацию. Выбравшись, поднял капот, покачал головой.

– Что-нибудь серьезное?

– Нет, минут пятнадцать поковыряться придется, а там, бог даст, дальше поедем.

Катя тоже решила выбраться из микроавтобуса, размять затекшие ноги. Сидеть в кабине, когда автомобиль стоит, было невыносимо жарко. Тонкий металл мгновенно прогревался солнцем, исчезал спасительный ветерок, майка прилипла к телу. Откос был довольно высокий и крутой. Под ним росли сочная трава, кусты, чуть дальше невысокий лесок.

– Если хочешь, – предложил Григорий, – помогу спуститься.

Кате Королевой хоть было и неудобно идти в сопровождении мужчин, но выбора у нее не оставалось, сама бы она на таком крутом откосе не удержалась. Григорий помогал ей спускаться, придерживая за руку, бережно и нежно. Но Катя чувствовала, что ничего сексуального в этом нет, он прикасался к ней так, как прикасаются к сестре или ребенку.

– Дальше я сама.

Катя высвободила руку. Говорила она это, избегая глядеть в глаза.

– Конечно, конечно.” – он тут же повернулся к Кате спиной и легко взбежал на почти отвесный откос.

Катя зашла за кусты. Дороги из-за них не было видно.

«Значит, не видно и меня.»

Она не слышала, о чем говорят братья, ведь ветер дул в их сторону. Да и говорили они почти шепотом. Если человек хочет, чтобы его не услышали, значит, так оно и будет.

Илья опустил крышку капота. В машине ничего не ломалось, он сделал эту остановку из своих соображений, ведь до их дома оставалось по шоссе пять километров, и нужно было точно решить, нужна им эта девушка или нет.

– Как, по-твоему, стоит рискнуть?

– Нормально. Конечно, хотелось бы кого-нибудь более упитанного…

– Да нет, я ее локтем немножко пощупал, не одни на ней кости, а грудь какая!

Мужчины говорили о девушке так, как разговаривают две пенсионерки, выбирая в магазине курицу, синюю и обмороженную. Но других-то в холодильнике за стеклом нет, и хочешь не хочешь, покупай, иначе останешься без ужина.

– Мать ругаться будет, если мы ее выпустим, – в глазах Ильи мелькнул мимолетный страх.

Матери они боялись, потому что крепко уважали.

– Да и собак кормить нечем, – Григорий покосился на кусты.

От них до леска оставалось метров десять, и девушка не могла проскочить незамеченной, да и сумка ее осталась в машине.

– Она ничего не заподозрила?

– Я думаю, она заподозрила, будто мы педики, – рассмеялся Григорий. – Чего, думаешь, она спрашивала, женаты мы или нет?

– Скоро она убедится в обратном, и, самое смешное, для нее было бы лучше, если бы мы с тобой были практикующими педиками.

– На самом деле…

Как действовать дальше, они знали. Катя вышла из-за кустов и в нерешительности остановилась под откосом. Снизу он казался еще более крутым, чем сверху, и она понимала, самой ей взобраться не по силам. А Григорий не спешил на помощь, стоял наверху, поглядывая на девушку. А Катя, как назло, забыла, как его зовут, не могла вспомнить, Илья или Григорий перед ней. Да и немудрено было перепутать, братья были чертовски похожи.

– Можете помочь? – тихо произнесла она.

– Отчего ж нет?

Григорий спустился. На этот раз он взял девушку за руку довольно сильно и потащил за собой, помогая ей взбираться. Катя, оказавшись наверху, тут же высвободила руку. Ей не понравилась та грубость и сила, с которой мужчина сжимал ее: на запястье остались красные следы от пальцев.

Григорий не спешил садиться, предоставляя Кате забраться первой.

– Нет, я лучше с краю, – сказала она.

– Продует.

– Я привычная.

– Залезай, – в голосе Григория появились металлические нотки.

Катя поспешила себя успокоить, что скорее всего тот зол из-за того, что машина сломалась.

– Починили? – неуверенно поинтересовалась девушка, прикасаясь ладонью к нагретому металлу капота. Капот весь был в липких мелких точках от насекомых, разбившихся от него.

– Ерунда, все починили. Забирайся, – торопил Григорий.

– Где Илья?

– Сейчас, сейчас подойдет, сейчас вернется. Григорий подступился к Кате и подтолкнул ее к подножке. Девушка залезла и почувствовала себя неуютно на центральном сиденье, к боковому-то она привыкла. Черная кожа обивки была обжигающе горячей, ей показалось, это не солнце нагрело ее, а Григорий – своим телом.

– Где Илья? – она смотрела на дорогу.

– Сейчас увидишь, – хохотнул Григорий. В этот момент ладонь Ильи зажала девушке рот, и он резко потянул ее на себя. Мелькнули лишь ноги, девушка мгновенно исчезла в темном грузовом отсеке. Григорий тут же встал на сиденье коленями и спросил:

– Порядок?

Слышалась возня. Но разве могла слабая Катя противостоять крепкому мужчине?

– Пособить? – Григорий перекинул ногу через спинку и тоже оказался в грузовом отсеке.

Илья прижал Катю коленом к покрытому деревянной решеткой полу и держал за руки. Он даже не затыкал девушке рот, та молчала от ужаса.

– Только пискни, мигом голову отверну! И Катя поняла, это не простая угроза, он так и сделает. Заскрипел, затрещал моток клейкой ленты, и Григорий с гнусной ухмылкой на лице залепил пленнице рот. Илья придерживал Катю за волосы.

– Ноги стяни.

Лишь когда мужчина стал обворачивать ее лодыжки веревкой, Катя с отчаянием принялась вырываться. Ей удалось высвободить одну ногу, и девушка каблуком заехала Григорию в лоб. Но это была ее первая и единственная победа. Тут же Илья ударил ее наотмашь по лицу. Из рассеченной брови потекла кровь, залила глаз, и девушка обмякла.

Григорий завязывал узел долго и старательно. Он так сильно затянул веревку, что узел стал твердым, как камень.

– Руки теперь – за спиной? – поинтересовался Григорий.

– Спереди не стоит, зубами перегрызет.

– Мы же ей рот залепили.

– Вот-вот…

Катю посадили, руки связали быстро, больно. Повалили на деревянную решетку и прикрыли куском брезента. Девушка беззвучно плакала. Если бы она даже захотела встать, то не смогла бы. Ноги ей связали, начиная с колен, а руки – до локтя.

Машина качнулась и покатилась по шоссе. Мужчины несколько минут молчали, лишь переглядываясь, подмигивали друг другу. На лбу у Григория появилась шишка, он все искал, что бы такое приложить. Но ничего холодного в автомобиле не находилось, даже бутылка с минеральной водой была горячей, будто ее наполнили из только что вскипевшего чайника.

– Сучка! – сказал Григорий. – Будто это ей помогло! Могла бы быть и повежливее. Мы-то ей пока ничего плохого не сделали. А теперь придется, я ей не прощу.

Сзади послышалось сдавленное мычание. Катя слышала их разговор, но что к чему, понять пока не могла.

В голове проносились страшные мысли, но сконцентрироваться хоть на какой-нибудь из них, довести до логического завершения девушка не могла. Ей хотелось кричать, истошно вопить, звать на помощь. Но как закричишь, если рот заклеен, а руки связаны?

Ей показалось, что она задыхается и теряет сознание. От слез заложило нос, дышать было неимоверно тяжело. Да еще этот пыльный брезент, сквозь который почти не проходил воздух. Она повернулась на живот, уткнулась лицом в решетку.

От металлического пола поднималась пыль. Пол был горячий, и пыль – горячая, словно под машиной развели костер. Запах роз смешивался с запахом бензина. Прежняя жизнь в одно мгновение улетела куда-то далеко в прошлое, как улетает бумажка, выброшенная в окно мчащегося автомобиля.

«Господи, Господи! – мысленно произносила Катя. – Помоги мне! Помоги!»

– Глянь, не сдохла она там? – сказал Илья, обращаясь к брату.

Григорий перегнулся, поднял край брезента. Катя лежала, уткнувшись лицом в решетку.

– Эй, ты живая?

Катя судорожно дернулась.

– Живая, живая.., это хорошо. Представляешь, привезти домой труп? Мама обиделась бы.

«Господи, – опять подумала Катя, – при чем здесь мама? И что они со мной собираются делать? Если бы они меня хотели изнасиловать, то сделали бы это прямо в машине. Лучше бы они меня изнасиловали сразу! Я бы даже не сопротивлялась, я готова на все! Только бы они меня не убили, только бы оставили живой!»

Машина сбавила ход, свернула направо и начала подрагивать, подскакивать на ухабах. Сейчас уже Илья не ехал так осторожно, как с цветами, сейчас он гнал. За машиной поднималась серая, густая пыль. Слева тянулась деревня, за ней на поле паслось стадо. Пастух курил, голубоватый дымок его папиросы был очень хорошо виден из машины. Микроавтобус промчался, затем свернул еще раз вправо, понесся к дому, огороженному высоким бетонным забором.

У коричневых железных ворот, на деревянной скамейке сидела Наталья Евдокимовна Вырезубова. Она уже все глаза проглядела, ожидая сыновей.

"Раз так быстро мчатся, значит, не с пустыми руками”, – женщина поднялась и стала настежь отворять ворота.

Автомобиль, немного сбросив скорость, влетел в ворота и резко замер. Женщина аккуратно свела створки и задвинула засов и, вытирая руки о фартук, подошла к автомобилю.

– Ну? – глядя на Григория, спросила она, а затем всплеснула руками. – Что это с тобой, Гриша?

– А, бывает. Ты же знаешь, иногда случаются производственные травмы.

– Ой, покажи!

Она осмотрела лоб Григория, делала это так, словно Григорию было лет пять или шесть. Затем подула на его шишку, послюнявила указательный палец и провела по нему, нарисовав на шишке крест.

– Все пройдет. Как говорится, до свадьбы заживет. Григорий осклабился, Илья хихикнул.

– Мам, а может, мы его сегодня и женим, а? Мы как раз девчонку притащили.

– Сейчас посмотрю, – Наталья Евдокимовна сама открыла заднюю дверь микроавтобуса, заглянула.

– Сейчас, мама, покажем.

Григорий сбросил кусок брезента и, схватив Катю под мышки, легко приподнял. Девушка обезумевшими от страха глазами смотрела на седовласую женщину с аккуратно уложенной вокруг головы косой.

– Худая, – сказала Наталья Евдокимовна. У Кати хлынули слезы, как у фокусника, хлынули ручьями, побежали по щекам. Эти слезы вызвали у людоедов прилив веселья. Даже на тонких, похожих на щель, губах Вырезубовой появилась улыбка.

– Ты что, обиделась на моих мальчиков? Напрасно, напрасно, голубушка. Ничего плохого они тебе не сделают.

– Пока не сделаем… – пробурчал Григорий.

– Ты это брось, брось, – принялась увещевать сына Наталья Евдокимовна. – Поверни-ка ее спиной! – Наталья Евдокимовна оглядывала девушку, как мясник оглядывает овцу, которую надо освежевать, подвесив за ноги. Даже пощупала. – Ничего, бывали и хуже, – удовлетворенно произнесла она.

– Ну что, мама, мы ее сразу туда?

– Это уж как водится…

Катю вытащили из машины. Она сидела возле заднего колеса, испуганно и затравленно озираясь.

«Что делать? Что делать? – билась в голове, как птица в клетке, одна и та же мысль. – Руки связаны, ноги связаны, рот заклеен, даже на колени встать, пожалуй, не смогу.»

Но она попыталась это сделать и тут же упала на бок – веревки впились в тело. Девушка издала стон и попыталась втянуть в себя воздух так, чтобы пленка попала между зубов. Это ей не удалось. Рот был заклеен мастерски.

– Сейчас переоденемся, мама, и спустим вниз. А вы посидите, посторожите, мало ли чего, вдруг собаки погрызут?

Псы уже крутились рядом. Они ходили вокруг машины, к девушке не приближались: как-никак хозяева рядом. Но издалека нюхали и облизывались.

Минут через десять появились мужчины в спецовках. На них были оранжевые комбинезоны, а на ногах – кроссовки. Если бы им еще бейсбольные шапочки на головы, то они походили бы на мойщиков автомобилей с дорогой автозаправки.

– Ну давай, брат, бери.

– Пошли вон, живоглоты!

Собаки хотели приблизиться к Кате, но, услышав приказ, попятились.

Псы показались девушке абсолютно не страшными, а вот люди – вся троица – вызывали у Королевой немой ужас, немой в прямом и в переносном смысле. Все, что она видела и слышала, не поддавалось никакому определению, и словами ее чувства выразить было невозможно.

Григорий наклонился, взял девушку за ноги. Илья подхватил под мышки, и вдвоем они понесли Катю к большой стеклянной оранжерее. Мать уже открывала дверь. Она же сдвинула поддоны с землей и уже хотела наклониться, чтобы поднять крышку, но Илья заботливо остановил.

– Мамочка, вам нельзя поднимать тяжелое. Мы сами. Он небрежно сбросил свою ношу и легко поднял тяжелую крышку люка. Из подземелья потянуло холодом и запахом плесени.

– Ты лезь вниз, – сказал Григорий, – а я подам ее тебе в руки – сбрасывать не стоит.

Мать стояла и смотрела, как управляются сыновья. Она любовалась ими – высокие, сильные, а самое главное, послушные. Не пьют, не хулиганят, не то что деревенские парни, которых никогда не увидишь трезвыми, которые родителей в грош не ставят.

«Хорошо я их воспитала все-таки! Не жалела на них ни сил, ни времени. Теперь есть опора. Такие и в старости позаботятся, чтобы от голода не умерла, да и сейчас от работы не бегают. Сказала привезти – привезли.»

Пока с Катей обращались достаточно осторожно. Так обращаются с покупкой, только что доставленной из магазина. Уложили на бетонный пол, и Григорий вместе с Ильей перевели дыхание.

– Можно и пластырь оторвать, – сказал Илья.

– Не надо, еще укусит за ногу. Лучше матери помоги спуститься.

Наталья Евдокимовна уже шарила ногой, нащупывая первую ступеньку крутой, как на корабле, лестницы.

– Мама, осторожнее, тут ступеньки скользкие! – Илья, прыгая через ступеньки, бежал сломя голову наверх, чтобы, не дай бог, мать не поскользнулась.

Наталья Евдокимовна оперлась на плечо сына и, высоко держа голову, даже не опускаясь до того, чтобы смотреть под ноги, стала спускаться.

Илья гордился матерью. Стройная, высокая, совсем не похожая на обыкновенных деревенских старух, сгорбленных и замученных жизнью. К ней вполне подходили некрасовские слова: “Коня на скаку остановит, в горящую избу войдет”.

– Вот вам стул, мама, – Григорий рукавом протирал дерматиновое сиденье старого стула без спинки.

Женщина опустилась и замерла, сложив на коленях руки.

– Свет бы зажгли, темно здесь.

– Сейчас, мама.

Щелкнул выключатель, зажглись довольно яркие лампочки. Но и достаточно мощный свет не мог целиком заполнить просторные подземелья. Даже находившаяся в таком ужасном положении Катя изумилась, откуда здесь такие казематы. Явно было видно, что не сами братья их строили. О том, что полвека тому назад была война, Катя знала, но для нее это было где-то слишком далеко, терялось в тумане истории: что война восемьсот двенадцатого года, что Великая Отечественная. Что здесь находился “укрепрайон”, она не подозревала.

– Илюша, дверь закрой. А ты, Гриша, пластырь сними. Хочу поговорить с ней. Я ж никого не вижу.

Лишь после того, как захлопнули люк, после того, как исчез последний солнечный луч, пробивающийся в подземелье, Григорий снял пластырь. Он снимал его бережно, боясь повредить девушке рот. Насчет того, что кто-нибудь может забраться в незапертый дом, пока все Вырезубовы находятся в подземелье, они не беспокоились. Наверху оставались псы, страшные ротвейлеры – Граф и Барон. Об их существовании в деревне знали все и помнили: стоит перелезть через забор, считай, ты покойник, загрызут. Этих псов деревенские так и называли – людоеды.

Но, несмотря на это, Вырезубовых в деревне уважали, хотя и побаивались. Если кому-то нужно было перехватить денег до пенсии или до получки, то Вырезубовы всегда выручали, правда, обставляли это довольно торжественно. Ни Григорий, ни Илья сами денег не одалживали, говорили, что нужно посоветоваться с матерью. Вели гостя в дом, угощали чаем, вареньем, а Наталья Евдокимовна наконец выходила в соседнюю комнату и возвращалась с деньгами. Но и отдавали местные в срок.

Все помнили об одном случае. Когда фельдшер вовремя не отдал долг, двое братьев пришли к его дому в деревню вместе с собаками. После разговора с братьями фельдшер имел бледный вид, деньги отдал через полчаса – обежал половину деревни, выпрашивая, вымаливая у кого сколько было. Как и чем напугали его братья, фельдшер не рассказывал, – даже когда напивался в стельку. И никто больше судьбу испытывать не хотел.

Катя истошно закричала, лишь только ей освободили рот. Но этот пронзительный, страшный крик никого из мучителей не пронял. Даже выражение их лиц не изменилось. Она кричала долго, минут пять, пока вконец не охрипла. И поняла, тут кричи, не кричи – ничего не изменится, в отношении ее существует страшный, зловещий план, который осуществится независимо от того, будет она сопротивляться или нет, будет кричать или молчать. Она всецело находится во власти странных людей.

– Успокоилась? – мягко произнесла Наталья Евдокимовна и повернулась к Илье. – Илюша, ты бы ей водички дал, а то небось горло у девчонки пересохло. Ишь как закашлялась!

– Обойдется, – сказал Григорий.

– У меня мама больна, – чисто инстинктивно нащупав слабую струнку в душе братьев и в самой Наталье Евдокимовне, произнесла Катя. – У нее язва открылась, в больницу положили… Я к ней ехала, спешила.

Мать строго посмотрела на сыновей. Этот взгляд Катю обнадежил.

– Я все сделаю, все, о чем попросите, – взмолилась Катя, – только отпустите потом! Я к матери спешу. Ей очень плохо, она видеть меня хотела… Мама очень расстроится, если я не приеду.., она меня ждет…

Наталья Евдокимовна подалась вперед, пристально посмотрела ей в глаза.

– Врешь, – спокойно сказала она, – я по глазам вижу, что врешь.

– Правду говорю.

– Мать ты не любишь, иначе сидела бы с ней дома. Какого черта в Москву потащилась? Легких денег захотелось, легкой жизни, чтобы мужики тебя трахали?

Слово “трахали” в устах этой женщины звучало страшным ругательством.

– Нет! – закричала Катя.

– Именно этого тебе хотелось! Хотелось, хотелось! Все вы, сучки, этого хотите, по твоим накрашенным глазам это видно! Да и в трусах ты ходишь.

– Это шорты.

– Нет, трусы, – резко сказала Наталья Евдокимовна тоном человека, абсолютно уверенного, что земля плоская и покоится на трех китах.

Мужчины в разговор не вмешивались, они стояли у стены и смотрели: то на мать любящими взглядами, то на девушку взглядами враждебными.

– Таких, как ты, учить надо. Вот мои сыновья тебя и выучат. Правда, паршивого кобеля не отмоешь добела. Ты знаешь, что мы с тобой сделаем?

– Не знаю!

– Мы тебе пока и не скажем. Мальчики тобой, сучка, займутся, а я на тебя смотреть не могу, – женщина поднялась так, как поднимается императрица со своего трона. И, отстранив попытавшегося помочь ей Григория, гордо направилась к крутой металлической лестнице.

– Не уходите! – выкрикнула Катя.

На просьбу девушки женщина даже не отреагировала, Катя перестала для нее существовать.

Тяжело хлопнул люк. Девушка осталась наедине с мужчинами в оранжевых комбинезонах.

– Давай пальцы выбросим, кому первому?

– Зачем? – ответил Григорий, – мне не хочется.

– Думаешь, мне хочется?

– Но мама же сказала, что эту сучку для начала проучить надо. Давай: три, четыре…

– Если вам не хочется, то скажите ей, что вы все сделали, – прошептала девушка.

– Дура ты! Во-первых, маму обманывать – грех, а во-вторых, тебе же лучше, сама пока не понимаешь своей выгоды.

– Нет, не хочу!

Две правые руки взлетели в воздух и замерли между мужчинами.

– Восемь, – сказал Григорий.

– Точно, восемь. Считай с нее по часовой стрелке.

– Придется мне, – переступил с ноги на ногу Григорий и осклабился.

– Что тебе? – воскликнула Катя.

– Мне тебя первому придется трахать.

– Нет, не хочу!

– Это никого не волнует. Твои желания не учитываются. Тебе не хочется, мне не хочется, ему не хочется, но надо, так мама сказала.

– К черту! Нет, я вам не верю! Вы что, сумасшедшие, маньяки? Отпустите меня, отпустите! Мне к маме надо, она больна!

Мужчины угрюмо молчали.

– Все, повыла? – бесстрастным голосом осведомился Григорий.

Прижавшись спиной к шершавому бетону, Катя не знала, что сказать, как повлиять на двух страшных мужчин, которые невесть что задумали. В общем, то, что ее могли изнасиловать, девушку пугало, но не смертельно. Она прекрасно понимала, вернее, чувствовала, что изнасилованием дело не закончится. И тут до нее дошло, что спасти ее может только чудо, какие-то слова, какая-то волшебная фраза, невзначай оброненная.

Она принялась бормотать, вспоминая Бога, ангела и все то, что приходит в голову насмерть перепуганному человеку.

– Ладно, хватит. Давай, Гриша, начинай. Я, если хочешь, постою, посмотрю.

– Как знаешь, брат, – сказал Григорий, распуская лямки комбинезона.

Гриша полностью снял комбинезон, аккуратно сложив, стоял, держа его в руках.

– Ну а теперь иди. Минут через тридцать можешь возвращаться.

– Ты все сделаешь? – уточнил Илья.

– Ага, сделаю, если, конечно, она себя станет вести осмотрительно и вежливо.

– Ну а если не станет, – взглянув через плечо на вжавшуюся в угол Катю Королеву, – шваркни ее пару раз головой об стену, чтобы мозги через нос потекли, тогда, думаю, она сговорчивее станет.

Григорий заржал. От этого смеха Катя похолодела, мурашки побежали по спине, из глаз брызнули слезы. Гаражная дверь медленно, со скрипом затворилась.

– Ну, что мы будем делать?

– Не знаю.., не надо, – прошептала Катя, – А вот я знаю, – Григорий снял трусы и остался в голубой майке, длинной и выстиранной. – Я думаю, ты вначале сделаешь, чтобы мне было хорошо. А потом я сделаю, чтобы и тебе стало хорошо. Только смотри, без шуток и фокусов, а то, слышала, брат наказывал шваркнуть тебя головой о стенку, и твой череп разлетится, как грецкий орех, на куски.

– Не надо меня бить, я все сделаю, я на все согласна!

– Вот это хороший разговор, вот это я люблю. Видишь, какой у меня член? – Григорий приподнял подол майки, демонстрируя мужское достоинство.

Кате казалось, что она прилипла к стене, что все происходящее – абсолютно нереальное действие, что это либо ей снится, либо просто мерещится. Но перед глазами был не сон.

– Видишь, какой у меня член? Мама говорит, что он очень хороший, – Григорий медленно приближался к девушке. – Если ты откроешь рот и не будешь дергаться, то, возможно, все обойдется. Вначале я тебя трахну, а потом придет Илья, и он тебя тоже трахнет.

– А потом? – с робкой надеждой в голосе спросила Катя.

– Потом суп с котом, – хихикнул Григорий Вырезубов, поскреб небритую щеку и несколько раз дернул задницей. Член качнулся. – Видишь, какой он вялый, как шланг без воды? А я хочу, чтобы он стал твердым.

– Нет… – бормотала Катя.

– Ну, ты скажешь, сучка!

– Нет, нет…

– Это значит, да, да! Вставай! Катя поднялась.

– Я для начала тебя раздену, посмотрю на тебя, а потом ты начнешь сосать. И будешь сосать столько…

– Сколько? – выкрикнула Катя.

– Не знаю.., пока я три раза не кончу. Идет? Катя поняла, сопротивляться бесполезно, ведь одно ее неверное движение, и этот псих может размозжить ей голову. Она видела руки, сильные, волосатые, видела глаза, в которых не было ни нежности, ни жалости, но в которых не было и вожделения. Это был взгляд рыбы, холодной и спокойной, в нем не присутствовало никаких мыслей, ни низменных, ни возвышенных. Григорий был орудием, он выполнял приказ, исходивший от седовласой высокой женщины с тонким, почти беззубым ртом.

– Открывай рот.

Катя затрясла головой. Григорий наотмашь ударил, резко и молниеносно. Катя дернулась, из рассеченной губы потекла кровь, горячая и яркая. Это возбудило мужчину, в его глазах появилось желание, хотя член все еще продолжал висеть.

– Рот открывай! – рявкнул Григорий, занося для удара левую руку, а правой приподнимая член.

Затем он вдруг отступил на несколько шагов, посмотрел на Катю, которая вся сжалась, и бросился на нее, как ротвейлер на кусок сырого мяса. Он сдирая с нее одежду, и через минуту Катя осталась абсолютно голая. Ее крики и вопли неслись по подземелью, дробились о стены на отдельные звуки. Но звуки сливались в страшный вой, к которому примешивался жуткий хохот Вырезубова. То ли безудержный плач, крик, то ли обнаженное тело возбудили Григория, и он приступил к своему гнусному делу.

Он насиловал Катю долго, при этом гнусно истязал, бил, царапал, кусал. Он стонал и ревел.

Наконец поднялся, вытер вспотевшее лицо, осмотрел оцарапанные руки.

– Ну ты и стерва! Сейчас тобой займется…

– Не надо! Не хочу! Хватит!

– Это ты решила, что хватит? Ты здесь ничего не решаешь, здесь решаем мы с братом. Так что лежи, приходи в себя, – Григорий взял черный шланг и принялся обмывать холодной водой обнаженную, истерзанную девушку.

Он направлял упругую ледяную струю то в лицо, то в живот, то в пах и при этом смеялся. Катя закрывалась, сжималась в комок, но спрятаться от холодной воды не было никакой возможности. Она сидела на цементном полу в луже и мелко-мелко дрожала.

Наконец Григорий аккуратно свернул шланг и направился к двери. Он держал в руках мокрые трусы, улыбка не сходила с губ.

Через десять минут появился Илья. И все повторилось в таких же жутких и извращенных формах. Катя вконец обессилела. Братья бросили ее прямо на полу, даже не связывая.

– Никуда не денется, – сказал Илья, через плечо бросая взгляд на истерзанную, изнасилованную девушку.

Катя уже не могла и плакать. Она лежала в луже, обессиленная.

Братья отправились наверх, в дом, и принялись жрать, переглядываясь и пересказывая друг другу свои бесчинства. Они смаковали подробности, хихикали. Затем, наевшись и отдохнув, вновь бросили пальцы, кому спускаться первым в подвал.

И на этот раз выпало, что первым пойдет Григорий. Он вернулся на удивление быстро. В подвал двинулся Илья. За ночь они спускались к пленнице дважды.

Мать хорошо слышала и прекрасно знала, чем занимаются ее любимые сыночки, но ничего не предпринимала. Она, как всякая мать, жалела своих детей и желала им добра.

«Пусть потешатся, пусть, – думала женщина, время от времени открывая глаза и приподнимая голову от подушки. – Это ничего, ничего, мужчины без этого не могут. А ей, сучке, поделом! Экая мерзавка!»

Двое суток, сорок восемь часов, в холодном подвале, поливая ледяной водой, били, мучили, истязали, насиловали Королеву братья Вырезубовы. Возможно, это все продолжалось бы еще несколько дней, но Наталья Евдокимовна ночью, войдя в спальню и посмотрев на своих уставших, разметавшихся на постелях сыновей, решила: “С этим пора кончать. Эта сучка все силы из мальчиков вытянет. И так два дня уже ничего по дому не делают, цветы не подрезают, поливают лишь бы как. Да и мальчики исхудали, стали бледные, и в глазах что у Ильи, что у Гриши появился нехороший блеск”.

Пока ее сыновья спали, Наталья Евдокимовна в длинной, до пят, ночной рубашке направилась в оранжерею. Она легко сдвинула два здоровенных поддона с черной землей, подняла крышку люка, зажгла свет и неторопливо, величаво спустилась в подземелье.

Катя сидела, зажав в руках кусок черного хлеба, размокшего и грязного. Наталья Евдокимовна держала руки за спиной. Она посмотрела на девушку строго – так, как участковый смотрит на бомжа, которого застал на лестничной площадке под радиатором.

– Отпустите! – пробормотала девушка каким-то загробным голосом.

– Куда тебя отпустить, сучка? Понравилась ты моим мальчикам, ходят к тебе, поспать им некогда, работу забросили.

– Вот и отпустите меня, отпустите! Вы же женщина… Я не виновата…

– Да, я женщина, – сказала Наталья Евдокимовна, – и мать.

– Вот и сжальтесь надо мной! Я никому ничего не скажу, только отпустите!

Наталья Евдокимовна сделала два шага к сидящей на полу девушке.

– Нет, я тебя не отпущу, отсюда живыми не выходят, – Вырезубова произнесла эти слова буднично и спокойно. Холод пронзил уже все видавшую и все пережившую Королеву. – Никто отсюда живым не выходит, никто!

Из-за спины Вырезубовой появился топор с широким, остро отточенным лезвием. Катя вскинула руки, пытаясь защититься.

Наталья Евдокимовна нанесла первый удар. Сильный удар пришелся по рукам и по плечу. Хрустнула перерубленная, разломанная ключица. Девушка отшатнулась к стене, а Наталья Евдокимовна принялась рубить, нанося удар за ударом. Она искромсала тело так, словно хотела уничтожить саму память о Королевой. Ее ночная рубаха, руки, лицо были забрызганы кровью. Кровь заливала даже стены, потолок. Королева уже давным-давно была мертва, а Вырезубова все еще продолжала рубить искромсанное тело.

Наконец остановилась, держа топор в правой руке. Вытерла вспотевшее лицо, поправила волосы и неторопливо, торжественно, с топором в руках направилась по лестнице вверх. Она вошла в спальню своих сыновей, зажгла свет. За окном уже брезжил рассвет.

– Вставайте, – сказала женщина. Братья тут же открыли глаза, оторвали головы от подушек. Такой свою мать они еще не видели.

– Мама, что с вами? – выкрикнул Григорий.

– Сиди, – строго прикрикнула на него женщина, – я эту сучку зарубила.

– Правильно сделали, – сказал Илья.

– Сама знаю, что правильно. Пойдете и все уберете, а завтра с утра за работу. Оранжерею запустили, мерзавцы! Не могу же я одна за всем смотреть, по дому управляться, все в чистоте содержать, еду вам готовить, кормить живоглотов, за цветами ухаживать. Кусты скоро совсем товарный вид потеряют.

– Мама, мы все исправим, исправим, – испуганно заговорил Григорий, – Вот и исправляйте. А я посмотрю. Кстати, мясо сложите в холодильник и аккуратно, чтобы нигде ни капельки крови не осталось и чтобы все было чисто. Проказники, – уже ласково произнесла Вырезубова и с окровавленным топором в руке пошла в столовую.

Братья переглянулись.

– Пошли, – сказал Григорий, – Давай наденем фартуки, думаю, работы там часа на два.

Но то, что братья увидели в подвале, потрясло даже их, безжалостных садистов. Но приказ матери – это приказ, который не обсуждают, а беспрекословно выполняют. И братья, хоть им и хотелось спать, принялись за работу.

Повезло этим утром и ротвейлерам, которые нажрались человечины до отвала. Так наелись, что не могли двигаться. Они смотрели на братьев с благодарностью – псы-людоеды на своих хозяев-людоедов.

В восемь утра Вырезубовы уже работали в оранжерее. Илья подрезал кусты, а Григорий ходил с большой железной лейкой и поливал цветы, охая и восхищаясь красотой распускающихся бутонов.

– Завтра надо везти в город.

– Да-да, завтра. Встанем на рассвете, срежем все, которые созрели, и повезем. Думаю, штук триста наберется, а может, и больше. Посчитай, – сказал Илья, обращаясь к брату.

– Не хочу. Настроения нету. Посчитаем, когда срежем. А ничего была девчонка.

– Ничего, – ответил Григорий, – только укусила меня, стерва, видишь? – Григорий закатал рукав, показывая синяк на предплечье.

– Ого! – удивился брат. – Надо смазать, а то как бы чего плохого не вышло.

– Не надо, мать увидит, заругает.

– Правильно, лучше ей не показывай, а то разволнуется, бранить нас начнет. Слушай, а ты кольцо снял? – спросил Илья.

– Нет, не снимал, так с кольцом и положил руку в холодильник.

– Это не страшно, мать сама снимет. Будет разделывать, снимет.

Глава 5

– Как я взберусь на платформу? – причитала Варвара, прекрасно понимая, что Дорогин ее поднимет. Ей хотелось почувствовать сильные мужские руки. Немного могло найтись мужчин, способных оторвать Белкину от земли.

Муму лицом в грязь не ударил. Он легко вскочил на платформу сам, затем наклонился, взял Варвару под мышки и, даже не охнув, с первого раза сумел ее поднять. Бережно поставил на асфальт.

– Можно еще? – засмеялась Белкина.

– Можно. Но в другой раз, Варвара.

– Буду ждать этого раза, как ждут гонорара. Куда сейчас?

– К Киевскому.

– Кого ищем?

– Героя афганской войны.

– А что герой?

– Герой должен знать, где найти двух галичан.

– Кого?

– Галичан – западных хохлов.

– Я уже ничего не понимаю и всецело доверяюсь тебе. У меня голова идет кругом: эфиопы, галичане… Не хватает только индейцев в уборах из разноцветных перьев. Москва все-таки страшный город, настоящий Вавилон.

– В Вавилоне не был, – ответил Муму, раздвигая толпу, чтобы дать дорогу Белкиной.

Особо усердствовать не приходилось: при виде крепко сложенного мужчины, провожающего шикарную женщину, люди расступались сами. Белкина вошла во вкус. Делать ей что-либо самой не требовалось, она была лишь сторонним наблюдателем, ну, в крайнем случае, участницей. Муму делал работу – ту, за которую платили ей.

– Киевский так Киевский. Почему-то вся мразь собирается именно на вокзалах, словно это отстойники какие-то, – рассуждала Белкина, уже сидя в машине. Она курила длинную черную сигарету и поэтому немного смахивала на валютную проститутку, которая катит на точку вместе с сутенером. Но слишком дешевой смотрелась машина для такой парочки.

До Киевского добрались быстро. Теперь следовало наведаться в подземный переход. Герой афганской войны оказался человеком приметным и шумным. О том, что он на рабочем месте, Дорогин и Белкина поняли уже на первых ступеньках, даже не увидев инвалидной коляски. Они услышали хорошо поставленный бас, который перекрывал шум толпы:

– Вот, отец, смотри, мое удостоверение, боевой орден…

– А где же сам орден? – послышался писклявый голос ветерана Великой Отечественной.

– Как где – пропил, – без тени смущения ответил афганец.

– Боевую награду?

– Не продал, а пропил, отец. Замачивали, в стакан положил и вместе с водкой проглотил.

– По-моему, это наш клиент, – сказал Муму. Белкина согласно кивнула.

В переходе находились и другие попрошайки, бомжи, но по сравнению с героем они выглядели бледно, люди не обращали на них внимания. Возле же инвалидной коляски столпилось человек пятнадцать.

Белкина рванулась было прорваться поближе, но Дорогин остановил ее:

– Давай присмотримся.

– Ясно.

Варвара тут же поняла, что Дорогин прав. Нужно присмотреться к человеку, понять слабости, наклонности, и тогда он станет более покладист, если станешь говорить с ним на близком и понятном ему языке.

Участник Великой Отечественной отвалил, так ничего и не дав участнику афганской войны.

– Мои-то ордена до сих пор со мной.

– Какие у тебя ордена? Одни юбилейные, – вдогонку басил “афганец”. – Небось при кухне или штабе отсиживался, а настоящие герои… Уж я-то, дед, знаю. Они или без рук без ног, или в сырой земле свой покой нашли.

По выражению лица участника Великой Отечественной стало ясно: афганец попал в точку, но признать это старик не мог.

– Эх ты, пьянь, позоришь Советскую армию!

– Вали, вали отсюда, дед!

Публика, как ни странно, заняла сторону афганца, " и после этой фразы мелочь посыпалась в донельзя засаленную, грязную ушанку, на которой поблескивала кокарда с красной звездой. “Афганец” времени зря не терял, ощупал взглядом людей, выбирая очередную жертву. Его расчет был прост: затеять легкий скандал или спор, тогда люди собираются вокруг. А если есть слушатели или зрители, значит, с ними придут и деньги.

"Афганец” выгреб из шапки содержимое, оставив лишь пару пятирублевых монет, засыпал купюры за пазуху и взглядом мгновенно зацепил женщину лет тридцати пяти, явно провинциалку, с тяжелой хозяйственной сумкой.

– Красавица, – воскликнул он, – я бы тебе сумку поднес, да видишь, ноги в Кандагаре потерял. В окружение мы попали, “духи” нас гранатами забросали. У меня гангрена началась…

– Вы мне?

– Тебе. Ты одна тут красавица.

Женщина засмущалась, заморгала, но не могла себя заставить двинуться дальше, из вежливости нужно было дослушать исповедь афганца до конца.

– Я бы мог твоим мужем стать, я же сильный мужчина.

Женщина застопорила проход, и быстро начала собираться толпа. “Афганец” стал говорить еще громче и прочувствованнее:

– Я бы стал твоим мужем, ты была бы моей женой, мы с тобой танцевали бы… – и он похлопал рукой по сиденью, затем крутанул колеса, совершив несколько головокружительных па, опять похлопал ладонью по сиденью. – Кто знает, как судьба сложилась бы, не будь войны проклятой… В тебе сколько росту, красавица?

– Метр семьдесят, – растерялась провинциалка. – А что?

– Мы были бы хорошей парой. У меня рост метр восемьдесят четыре.., был.., с ногами… – грустно добавил он с мастерской театральной паузой, голос у него дрогнул. – А сейчас, видишь, – желваки заходили у него на щеках, и зрителям показалось, что сейчас из голубых бесхитростных глаз брызнут чистые горячие слезы.

Но “афганец” сдержал себя, он лишь рукавом прикрыл глаза. Расплакиваться в десятый раз за день было “в лом”, особенно с “бодуна”.

Женщина уже лезла в кошелек.

– Мне не на пропой, красавица, мне на протезы деньги нужны. Только немцы такие делают. Куплю протезы, вот тогда мы с тобой и станцуем.

Женщина бросила в шапку двадцать рублей. Еще несколько бумажек легло в грязное нутро ушанки, сыпанулась мелочь, и публика начала рассасываться.

Женщина с тяжелой сумкой заспешила прочь. Лицо у нее было грустное, слова “афганца” тронули ее до глубины души. Но и двадцатки было жалко, как-никак почти что доллар.

"Афганец” проделал ту же операцию с содержимым ушанки, затем погладил живот, где шуршали и позвякивали деньги, на губах мелькнула улыбка. Он лихо сунул в рот сигарету и заметил Дорогина.

– Эй, браток, – поманил он Сергея, – огонька, может, дашь?

– Варвара, есть зажигалка?

Варвара подала Сергею модную дамскую зажигалку. Сергей поднес огонек к дорогой сигарете. “Афганец” затянулся, катнул колеса, отъезжая к стене.

– Что ты на меня так смотришь? Вроде мы с тобой не знакомы, не служили вместе. А дорогие сигареты мне добрые люди подарили, сам-то я “Приму” или “Беломор” курю.

– Слушай, ты Абебу давно видел? – глядя прямо в глаза, спросил Дорогин. “Афганец” насторожился.

– Какого Абебу?

– Который Пушкин.

– А, Пушкина! Как же, как же, на прошлой неделе видел. Меня по Тверской катили, видел, стоит себе на постаменте, голуби на голове пасутся.

– Я не про памятник у тебя спрашиваю, а про эфиопа Абебу.

– На кой хрен, браток, он тебе нужен? – “афганец” нервничал, и это было заметно, но пока в руках себя инвалид сдерживал. – Люди, люди, – вдруг закричал он густым басом и рванул на груди рубашку, но несильно – так, чтобы не высыпались деньги. Рубашка была крепкая, вместо пуговиц заклепки. – Люди, люди, посмотрите на меня, перед вами герой, о котором забыла родина! Вспомните хоть вы, хоть частичку своей доброты пожертвуйте мне на пропитание!

На такой громогласный возглас люди начали оборачиваться, но никто не подошел. “Афганец” снова уставился на Сергея.

– Мужик, отвали, работать мешаешь!

– У меня дело. Сколько твое время стоит?

– Ты что, хочешь дать денег герою бесчеловечного конфликта?

– Я подумаю. Может, и дам, если, конечно, ты скажешь, где эфиоп.

– Эфиоп его мать знает, – шепотом произнес “афганец” и громко завопил:

– Вот так страна обращается с героями. А я за Россию кровь проливал, две ноги потерял, восемь операций и полная ампутация. По частям отрезали, пятьдесят осколков в ногах застряло и в груди… Смотрите, смотрите! – тыкал себя в грудь бывший гвардии сержант десантно-штурмового батальона Игорь Морозов.

Этот возглас разбудил у многих совесть, и деньги опять полетели в ушанку. “Афганец” запел:


У незнакомого аула, на безымянной высоте…

Хотят ли русские войны…

Спросите вы у тех ребят,

Что под утесами лежат…


Песня о Великой Отечественной была удачно переделана под колорит афганского конфликта. Голос у попрошайки был густой, мясистый, как докторская колбаса, ночь пролежавшая в воде. Да и акустика подземного перехода была под стать сцене Большого театра.

После второго куплета “афганец” оборвал песнопение и вновь выгреб деньги из шапки.

– Ты долго еще здесь сидеть собрался, герой Игорь Морозов?

– Меня друзья заберут.

– Знаю я о твоих дружках, галичанах.

– А тебе дело? Они меня кормят, поят, кров дали.

– Ради кого стараешься? Ради уродов, которые все твои деньги забирают?

– Зачем они мне, деньги. Мне стакан водки и крыша над головой дороже любых денег. Тут посидишь, с народом пообщаешься, и на душе легче, раны не так болят. Сижу и вижу, щедрый русский народ, последнюю рубашку снимет, а калеке поможет. Без галичан мне этого места не видать как своих.., ног.

Галичане появились неожиданно. Они были в кожанках, спортивных штанах с лампасами, в дорогих кроссовках, черноволосые, небритые, длинноносые, высокие и широкоплечие.

Белкина даже отступила на пару шагов и зашептала:

– Сергей, пошли! Иначе до юбилея Пушкина, точно, не доживем.

– Погоди, – через плечо бросил Сергей.” Галичане привыкли, что стоит им лишь бросить на кого-то недружелюбный взгляд, и человек тут же испаряется, как будто его и не было. А этот стоит себе, и выражение лица спокойное, и взгляд не прячет.

– Ты чего к инвалиду прицепился?

– За жизнь разговариваю.

– Дал ему денег и проваливай. Исполнил гражданский долг и ступай с богом.

Разговаривать более резко бандиты побаивались, черт знает кто перед ними, может, мент переодетый, может, опер какой, а может, дружок афганца, ветеран отмороженный, спецназовец, которому человека убить – как за угол сходить. И справка у него из “дурки” вполне может оказаться в кармане.

– Чего тебе надо? Иди отсюда.

Сергей посмотрел на галичан, один из которых, запустив руку за пазуху “афганцу”, выгребал деньги, перекладывал их в спортивную сумку с адидасовским трилистником. Сергей почувствовал: с ними разговор не сложится, во всяком случае сейчас.

Когда все деньги перекочевали в спортивную сумку, один из галичан достал початую бутылку водки и отдал “афганцу”.

– Горло промочи.

Тот закрутил бутылку винтом и, картинно подняв ее над широко раскрытым ртом, вылил содержимое в глотку. Водка исчезла даже без бульканья. Спиртное помогло, голос “афганца” тут же окреп и с новой силой зазвучал под бетонными перекрытиями подземелья.

– Проваливай, проваливай, – один из галичан уже наступал на Дорогина и оттеснял его поближе к входу в метро.

– Полегче, – сказал Сергей.

Взгляд галичанина остановился на Белкиной.

– Забирай свою бабу, и оба катитесь отсюда. Не ищи приключений на свою задницу. Баба у тебя хорошая, не охота ее портить.

Если бы Дорогин был один, он, возможно, ввязался бы в драку прямо сейчас. Но то, что вместе с ним пришла сюда и Варвара, делало его более осторожным. Да и народу вокруг собралось много, а во время драки могло произойти непредвиденное: мог появиться нож, кастет, пистолет.

Сергей заприметил, что карман спортивных штанов галичанина оттопыривался: рисковать чужими жизнями не хотелось.

– Мы еще поговорим, – процедил Муму сквозь зубы.

– Сомневаюсь, – услышал он.

Когда Дорогин и Белкина уже двинулись к выходу, то Сергей заприметил двух омоновцев, стоявших на площадке. Рослые парни, вооруженные дубинками, баллончиками со слезоточивьм газом, нагло улыбались, даже не думая прятать улыбки. Сразу было понятно, омоновцы куплены, и если начнется драка, то они окажутся на стороне галичан. А потом, очутившись в участке, ничего не докажешь, протокол составят не в твою пользу.

Дорогин с Белкиной поднялись на ступеньки, и Сергей оглянулся. Один из галичан уже стоял рядом с омоновцами и здоровался с каждым персонально за руку. После приветствия рука омоновца тут же исчезла в сумке. Так деньги сердобольных москвичей и гостей столицы сначала перекочевывали в грязную шапку, оттуда – за пазуху потному герою афганской войны, из-за пазухи – в спортивную сумку, из сумки – в кулак галичанина, а из кулака галичанина – в карман омоновца.

– Круговорот финансов в природе, – усмехнулся Дорогин. – Тоже благодатная для газеты тема.

– Никого этим не удивишь, все и так это знают, видят, но почему-то продолжают подавать инвалидам. Что сделаешь, – усмехнулась Варвара, – люди не ему помочь хотят, а от судьбы откупаются. Мол, дам пятерку, десятку, Бог меня и помилует, останусь с ногами.

Когда Муму и Белкина садились в машину, омоновцы лениво выгоняли из перехода бомжей и попрошаек – всех, кто с ними не делился, и всех, кто составлял конкуренцию герою афганской войны, отсасывая деньги у прохожих. Этот процесс омоновцы между собой цинично называли “зачисткой вверенной территории”.

Игорь Морозов остался один, и народ к нему потянулся вновь.

– Мы через час тебя навестим. Сиди здесь, и чтобы никуда. – – услышал он жесткое предупреждение, которое не сулило ничего хорошего тому, кто его ослушается.

Галичане сели в новенькую “хонду” и уехали на Савеловский вокзал, где работал еще один герой афганской войны, однорукий и одноногий. За ним нужен был глаз да глаз, он в запале грубил прохожим, оскорблял их, называя трусами и предателями родины, отсиживавшимся в тылу, когда он сам “живот за родину отдавал”. А потом в расстроенных чувствах цеплял кого-нибудь из сердобольных прохожих костылем за ногу, совал горсть смятых денег и просил:

– Отец, отец, уважь инвалида, принеси бутылочку водки, я за твое здоровье выпью и друзей помяну заодно. Сегодня день у меня важный, в этот день мы в окружение попали…

Судя по рассказам ветерана, в окружение его рота попадала два раза в день почитай круглый год. А если перечислить друзей, которых он поминал, как пономарь, читающий заупокойные записки, набиралась не рота, а целый полк. Он перечислял тех, с кем учился в школе, даже не смущаясь тем, что выкрикивает женские фамилии. А затем в ход шел список однокурсников профтехучилища, которое он не успел закончить и из которого за неуспеваемость и прогулы был позорно изгнан.

После второго списка шли фамилии сокамерников и тюремных надзирателей и лишь после них тех солдат, с кем на самом деле довелось служить на афганском аэродроме, на котором моджахедов никто не видел от начала войны до самого ее конца. Руку же и ногу “афганец” потерял по собственной дурости, пьяным раскручивая боевую гранату.

Морозов же в присмотре не нуждался. Лишнего не пил, он ловил кайф от общения с людьми, упиваясь тем, что может раскрутить их на деньги и сочувствие. Второе Морозов ценил больше.

– Варвара, теперь ты будешь только мешать. Белкина обиделась и надула губы.

– До этого я тебе не мешала, почему же вдруг стала обузой?

– Варвара, скажи честно, ты драться умеешь? Ты сможешь заломить руку одному из галичан, если они бросятся на нас с ножами?

Белкиной хотелось сказать “да”, но это прозвучало бы смешно.

– Они не станут бросаться на женщину. Дорогин хихикнул.

– Конечно, рыцари плаща и кинжала, робины гуды долбаные! Им тебя прирезать ничего не стоит!

– По-моему, ты прав, – пришлось согласиться Белкиной.

– Так что я тебя сейчас завезу домой, и занимайся своими делами.

– Конечно, женщине ты предлагаешь заниматься только кухней, церковью и детьми. “Киндер, кирхе, кюхе”, – как говаривал, не помню уже кто, Бисмарк или Геринг.., один черт.

– Не знаю, как насчет кухни в комплексном понятии, а кофе ты варить умеешь. Но в церковь ты уж точно не пойдешь, если тебе не дадут в редакции задание. И детей у тебя, насколько я знаю, нет.

– В церковь не хожу, это верно. Исповедуюсь в своих грехах сугубо публично, через газету. Черт с тобой, Сергей, отдохну сегодня вечером. Поехали хоть кофе попьем. Как я понимаю, до вечера у тебя время есть?

– Мне этот “афганец” чем-то симпатичен, – сказал Дорогин, выезжая на улицу.

– Мне тоже. Артист, ему бы в кино сниматься.

– Нет, перед камерой он так не сможет. У него от сердца идет, от души, не лицедействует, а живет. Он себя всего выплескивает в криках, в песнях. Я так не умею. Я немногословен, ибо человек действия.

– Самородок, – отозвалась Белкина.

– Ты, Варвара, мне его чем-то напоминаешь. Любишь на людей страх нагонять и слезу из них вышибаешь на ровном месте. За это и ты, и он деньги получаете.

– Каждый живет, как может. Главное, не воровать, – усмехнулась Белкина, закуривая очередную сигарету.

– Это уж точно, кто на что учился, – сказал Сергей.

– А ты на кого учился?

– Тому, что я умею, нигде не учат.

– Не хотелось бы мне тебя одного отпускать.

– Ты-то мне чем поможешь?

– Может, с милицией связаться? У меня знакомых пруд пруди, они с удовольствием помогут.

– Видел я уже твою милицию в переходе, двух дуболомов-взяточников.

– Кстати, если хочешь, я позвоню, и их возьмут за задницу.

– Зачем? Эти двое – прикормленные, придут другие, зверствовать начнут, ставки увеличат.

– Ты прав, – вздохнула Белкина, – звонком жизнь не изменишь, по знакомству порядок не наведешь. Порядок или есть в стране, или его нет.

Кофе они попили в маленьком барчике. Белкиной не хотелось дома разводить грязную посуду.

– Я уж сама дойду, – Белкина с ходу отклонила предложение Дорогина отвезти ее домой. – В машине неинтересно кататься, скоро пешком ходить отучусь. Да и забуду, как город с тротуара выглядит.

Дорогин некоторое время ехал рядом, пока наконец Варвара не махнула ему рукой.

– Выбери кого-нибудь помоложе и попокладистей, – крикнула журналистка, – а то мне всех мужиков распугаешь.

Сергей махнул на прощание ей ладонью и подумал, что у него еще есть время прокатиться там, где мог побираться Абеба. Первое – конечно Тверская, где у памятника Пушкину мог и лицедействовать эфиоп, собирая дань с любителей классической русской поэзии. Также Абеба мог оказаться на любом из московских вокзалов или у Большого театра.

Но у памятника Пушкину тусовалась лишь стая гомиков, к которым Дорогин относился прохладно, не то чтобы ненавидел, но старался держаться подальше, словно о них можно испачкаться. Даже подходить и расспрашивать, не видели ли те эфиопа, изображающего из себя Пушкина, не хотелось. Муму несколько раз прошелся вдоль скамеек, разглядывая людей.

Гомики его взгляды восприняли на свой счет. Они почувствовали в прохожем настоящего мужчину и потому начали строить глазки, подмигивать, вертеть задницами, улыбаться, демонстрировать достоинства и недостатки. Дорогина чуть не стошнило, когда к нему подошел молодой парень с выбеленными волосами в обтягивающих по-женски стройные бедра джинсах и в свободной шелковой рубашке. Несколько раз взмахнув накрашенными ресницами, парень игриво вскинул руку, оттопырил мизинец, качнул бедрами и вкрадчиво поинтересовался:

– Мужчина, вы не меня ищите?

"Мужчина” в устах этого гомика прозвучало так чувственно, что Дорогин, не удержавшись, плюнул себе под ноги.

– К счастью, не тебя.

– Зря, – гомик вертел узкие очки на пальцах, его ногти были отполированы до блеска, а на руках не виднелось ни единого волоска.

"Быть можно дельным человеком и думать о красе ногтей…” – вспомнилась Дорогину пушкинская фраза. – Но к этому пидору она не имеет никакого отношения”, – тут же решил Муму.

Гомик, почувствовав враждебность, отступив на шаг, проговорил:

– Если не нравится, ты в наш садик не ходи.

– Я не к тебе пришел, а к Пушкину.

– Он тоже из наших, голубых кровей, между прочим. Замечание про голубую кровь спутало мысли Дорогину, и он сразу не нашелся что ответить.

Глава 6

Наверное, после смерти – уже в загробной жизни, – для того чтобы определить, повезло человеку или нет, существуют свои критерии. Но в этой жизни везение встречается лишь двух видов – абсолютное и относительное. Абсолютное везение – это когда человек родился в состоятельной семье, всю жизнь прожил в центре большого города, без особых усилий со своей стороны получил отличное образование. Его ни разу не избили хулиганы в темной подворотне, прожил он в любви с женой и детьми, а умер своей смертью.

Относительное же везение – если человек родился в семье родителей-алкоголиков в рабочем районе захолустного провинциального городка, настолько отдаленного от очагов цивилизации, что иногда по целому году в школе, где он учился, не могли подыскать учителя иностранного языка. Если половина тех ребят, с кем он учился, закончив школу, угодила в тюрьму, половина спилась и погибла в пьяных драках, а ему все-таки удалось выжить, – вот что такое относительное везение. Это когда знаешь, что сейчас тебе плохо, но могло быть еще хуже.

Рита Кижеватова считала, что в этой жизни ей все-таки повезло. Она не любила абстрактных рассуждений и поэтому не задумывалась, абсолютное выпало на ее долю везение или же относительное. Наверное, все-таки относительное, потому что завидовать ей никто не собирался.

Ни матери, ни отца она не помнила, хотя и смутно подозревала, что без их участия на свет не появилась бы. Вся ее жизнь до двух лет была покрыта завесой тайны. Но наверное, ничего хорошего в ней не было. Это только в романтических романах да в индийских фильмах выясняется, что сирота, на поверку, принадлежит к графскому роду или, на худой конец, родилась в семье богатых коммерсантов, а потом ее выкрали цыгане. В сегодняшней же России о ребенке, очутившемся в детском доме, можно с уверенностью сказать, что ему повезло. Почему? Да потому, что могло оказаться и хуже.

Риту нашли на вокзале в небольшом городе Серпухове. Двухлетний ребенок не плакал, не искал маму, сидел прямо на бетонном полу и сосредоточенно грыз зажатую в кулачке сырую немытую свеклу. Сколько она там просидела, неизвестно. То ли мать специально оставила, то ли просто-напросто забыла о существовании чада, выяснить так и не удалось. Никто не заявил в милицию о пропаже ребенка, никто не стал разыскивать ни через год, ни через два после той ночи, когда девочку на вокзале обнаружил патруль милиции.

Ни документов, ни даже записки при девочке не нашлось. Единственное, что она внятно смогла объяснить, так это то, что зовут ее Рита.

Рита так Рита, – решили в отделении милиции, составляя протокол. Вот так, с одним лишь именем, даже без фамилии и отчества Рита попала в детский дом, директор которого, отставной полковник, особой фантазией не отличался. Любитель военных мемуаров и книг о героях Великой Отечественной войны, он присвоил Рите первую попавшуюся фамилию, которая всплыла в памяти. А поскольку накануне он читал книгу о Брестской крепости, то фамилия Кижеватова – героя защитника цитадели над Бугом – оказалась вписанной в свидетельство о рождении девочки-найденыша. Отчество директор детского дома произвел ей от своего собственного имени – Петровна.

Так и росла, училась, перебиваясь с двойки на тройку, Рита Кижеватова. Правда, так ее называли редко, лишь в официальных документах. Для подруг, для друзей по несчастью и для учителей она всегда оставалась Лисой. Кличку Рита получила за ярко-рыжие, словно они были сделаны из тонкой медной проволоки, густые волосы да острый, любопытный носик.

Детдомовские привычки и законы она усвоила с легкостью и следовала им неукоснительно. Эти привычки и правила поведения мало чем отличались от тюремных: не верь, не бойся, не проси – вот все, что нужно запомнить для жизни.

Трудность заключается в том, чтобы следовать этим неписаным законам. Не верь, если тебе пообещают что-то хорошее, не бойся, если тебя пугают, не проси, если тебе что-то понадобилось. Сильный в любом случае даст, лишь если этого захочет, у слабого всегда можно забрать. Бояться – глупо: сильнейший в любом случае тебя обидит, а слабый и не подумает нападать первым. Верить тоже нельзя: язык придуман для того, чтобы обманывать, а слова – чтобы скрывать мысли. Только так и можно выжить в этом мире, поняв, что ты совсем одна и рассчитывать тебе не на кого. Все остальное – иллюзии и заблуждения, за которые рано или поздно приходится дорого платить – слезами, кровью, а может, самой жизнью.

Рита, смирившаяся с кличкой Лиса и привыкшая к ней с самых ранних лет, выросла реалисткой. Она не мечтала о том, что, окончив школу, станет актрисой или певицей, знаменитым врачом или писательницей. Свое место в жизни она знала. Да, можно рваться наверх, карабкаться по вертикальной стене, срывая ногти, но мало кому удается добраться наверх. Даже если и удастся вскарабкаться, то не следует забывать, что чем выше залез, тем больнее падать. Вылез с самого дна – туда же и упадешь, лучше с этого дна и не подниматься.

Цену себе Рита знала. Красивой не назовешь, но смазливая; умной – тоже, но за словом в карман не полезет. Уже начиная лет с девяти она чувствовала на себе похотливые взгляды мужчин, словно те раздевали ее на ходу. И ей это нравилось.

Первым ее наставником в сексе был сантехник, работавший в детском доме, молчаливый, угрюмый парень в вечно грязной спецовке. От него Рита научилась самому главному – делать не то, что приятно ей самой, а то, что приятно партнеру. Она абсолютно не расстроилась, когда директор, заподозрив сантехника в связи с воспитанницей, уволил того с формулировкой “по собственному желанию”. К кому относилось слово “собственное”, к сантехнику или к директору, было не понять.

Пятнадцать лет – возраст такой, что девушка, познавшая секс, уже не станет останавливаться, чтобы сделать перерыв. Она уже знает притягательную силу собственного тела, власть томного взгляда. Еще троим мужчинам, сотрудникам детского дома, пришлось расстаться с работой, предварительно научив кое-чему Риту.

Директор вздохнул с облегчением, когда Рита наконец закончила школу и с паспортом в кармане перебралась в общежитие небольшой фабрики, занимавшейся пошивом нижнего женского белья. Рита недолго сидела за швейной машинкой. Работа понадобилась ей лишь для того, чтобы оформить заграничный паспорт.

Зарабатывать проституцией в небольшом городке она не собиралась: там людей с большими деньгами, способных заплатить за ночь хотя бы полсотни долларов, было не так уж много. В Москву соваться опасно, там, чтобы работать без прикрытия, нечего и думать. Вначале изобьют, а не поумнеешь, так лицо бритвой изрежут или кислотой плеснут. А то и прикончат в каком-нибудь лесопарке.

Рита Кижеватова прекрасно понимала, на что шла, когда отдавала документы в фирму, занимающуюся якобы устройством русских девушек на работу за границей. Она не верила рекламному проспекту, обещавшему работу в русскоязычных семьях по уходу за детьми. Если бы отбирали нянь, то человеку без диплома о получении педагогического образования дали бы от ворот поворот. А у нее даже не поинтересовались, имеет ли она аттестат о среднем образовании. Двое крепких парней, представившихся менеджерами, интересовались лишь формами ее тела и справкой из кожновене-рического диспансера.

Рита обладала редким здоровьем, такое иногда случается с людьми, выжившими в экстремальных условиях. К ней не приставала никакая зараза – ни грипп, ни простуда, ни гонорея, ни даже сифилис. В группе, которую сформировала фирма, не нашлось ни одной дуры, которая поверила бы в то, что в Турции есть русскоговорящие семьи, которым необходим уход за ребенком. Поэтому никто из девушек и не возражал, когда по приезде в Стамбул их определили в подпольный публичный дом. Возражения начались позднее, когда стало ясно, что заработанных денег не видать как своих ушей.

Деньги начислялись, но тут же списывались в счет погашения уплаты за еду и проживание. Паспорта хозяин публичного дома предусмотрительно у девушек изъял. Выходить из дому им тоже не разрешалось, охранники дежурили на выходе днем и ночью. Тех, кто пытался увиливать от работы, жестоко избивали, но так, чтобы не оставлять следов на теле: ведь портить товар для торговца – дело последнее. Девушек избивали чулками, наполненными песком. Били по почкам, по животу.

Даже времени на нормальный сон практически не оставалось. Клиенты приходили круглосуточно. Любой из них мог выбрать себе девушку по вкусу по каталогу с цветными фотографиями. Попытки сбежать из публичного дома предпринимались и до Риты, но ни одна не увенчалась успехом.

Пробовали умилостивить охранников, предоставляя им бесплатные услуги, но это не помогало. Пробовали резать себе вены, травиться таблетками, в надежде на то, что на “Скорой помощи” их завезут в больницу, а оттуда они уж сумеют вырваться. Но у владельца публичного дома имелся свой врач, и тем, кто занимался членовредительством, позже приходилось об этом жалеть: их переводили на месяц на обслуживание сексуальных извращенцев и садистов. А это такое дело, что после него удары чулками, наполненными песком, покажутся милыми и безобидными шалостями.

Проститутки пытались договориться с клиентами публичного дома, передавали с ними письма в российское консульство, но ни одно из них до адресата не дошло. К чему человеку, платящему за удовольствие деньги, наживать себе лишние неприятности? Лучше отдать письмо владельцу публичного дома и получить за это небольшую скидку на будущее. За каждую подобную услугу владелец предоставлял клиенту право одного бесплатного посещения своего заведения раз в два месяца.

Рита умудрялась работать так, что ее даже ни разу не избили. Пригодились законы, усвоенные в детском доме: не верь, не бойся, не проси. Рита по кличке Лиса не собиралась рисковать, по мелочам выпрашивая поблажки у охранников и мелкие послабления режима у владельца. К роли рабыни ей было не привыкать, но с клиентами она быстро нашла общий язык. Она предлагала в обход кассы экзотические услуги за треть от цены, которую запрашивал владелец публичного дома. Когда интерес обоюдный, клиенту не к чему выдавать проститутку.

Так она тайком собрала немного денег. Умение прятать недозволенное, приобретенное в детском доме, пригодилось ей и тут. Теперь оставалось лишь выждать удобный случай. Он и подвернулся в лице худосочного турка, носившего строгий европейский костюм, галстук, очки с сильными линзами и малиновую феску с золотой кисточкой на витом шнурке. В публичном доме он появлялся раз в неделю, после службы. Ставил на столик черный кожаный портфель с внешним кармашком для мобильного телефона и заказывал выпивку.

Рита сделала все, чтобы этот турок стал ее постоянным клиентом. Он обожал оральный секс без резинки, но не любил за него много платить. В один из его визитов Рита обмолвилась, что через неделю у нее день рождения, а она соскучилась по русской водке и хотела бы отпраздновать его как полагается. В глазах турка тут же появилась настороженность, но, когда Рита дала ему денег на бутылку сорокаградусной, да еще с запасом, он согласился. Рита рисковала, но не сильно.

Турок не выдал ее, в следующий четверг пришел, как обычно, с неизменным портфелем. Но на этот раз не поставил его на столик, а положил, отбросил крышку. Рядом с папками, наполненными документами, лежала простецкая бутылка водки украинского производства. Но что с него возьмешь, турок – он и есть турок, откуда ему знать славянские нюансы, если на этикетке по-английски написано “Russian vodka”? Подобную отраву в Москве рискнет пить не всякий бомж, у всех на слуху истории, растиражированные газетами и телевидением. Купил человек в киоске бутылку, да тут же за углом с приятелем и распил, на месте оба и окочурились. Левая водка – вещь коварная, никогда не скажешь с уверенностью, из чего она сделана.

Рита пила мало, а турку подливала и подливала. Тот еще с четверть часа держался, а потом за пять минут сдал окончательно. Сперва что-то мычал, сидя на кровати голым, но в малиновой феске, а затем и мычать перестал, таращил невидящие глаза на Риту. Ни секса, ни женских ласк ему уже не хотелось, турка мутило, и он изо всех сил старался сдержать рвоту.

– Выпей еще, – предложила Рита, подавая клиенту остатки водки: набралось на треть стакана. – Да пей же, пей! – Рита чуть ли не насильно влила спиртное в турка.

Тот долго не мог проглотить жидкость, девушка зажимала ему рот рукой. А затем произошло чудо: турок наконец-то сглотнул согретое во рту спиртное и тут же отрубился, будто бы тумблер в нем выключили. Он поджал под себя ноги, сунул под голову руку, сжатую в кулак, и тихо засвистел носом. Худосочный мужчина лежал в позе эмбриона, абсолютно безопасный и беспомощный.

– Ишак мусульманский, – негромко произнесла Рита, оглядывая турка, который ей порядком надоел. Несмотря на внешнюю физическую слабость, в сексуальном плане он был ненасытен. Возможно, дело было в том, что зря тратить энергию турок не любил, во время секса сам оставался неподвижным, зато вовсю гонял партнершу.

– Ну вот ты и угомонился.

Рита подождала на всякий случай пару минут. Турок не просыпался. Впервые за все время их встреч Рита прикоснулась к кожаному портфелю. Тот показался ей липким, словно натертым растительным маслом. Она отстегнула кармашек и завладела трубкой мобильного телефона.

«Да, – подумала она, – если у меня сорвется, то мне не жить. Но и в этой дыре с такими клиентами долго не протянешь. С их кормежками и временем, отведенным на сон, через год потеряешь товарный вид.»

Трубка осталась лежать на столике, а Рита собрала в комнате все, что нашлось бумажного – газеты, документы из портфеля турка. Она торопливо мяла газетные листы, бумажные страницы и складывала их в кучу под окном. Рядом высилась вторая куча – из постельного белья. Дверь изнутри запиралась на ключ, но этому замку Рита не доверяла, знала, что снаружи, даже если ключ вставлен в замочную скважину, замок можно открыть вторым ключом. Поэтому она затолкала в замочную скважину косметический карандаш и обломала его у основания. Теперь попасть в комнату можно было, лишь высадив дверь.

– Ну, с богом! – прошептала Рита, усаживаясь на пол у окна.

В одной руке она держала телефонную трубку, в другой – газовую зажигалку, заимствованную из кармана костюма, принадлежавшего турку. Первым делом она позвонила в пожарную службу. Она почти на сто процентов использовала тот скудный запас английских слов, который ей предоставила школа в детском доме, и с десяток турецких слов, выпытанных у турка.

– Огонь! В доме огонь! – прикрывая микрофон рукой, хриплым голосом говорила Рита.

Адреса публичного дома она, естественно, не знала, но зато из ее окна можно было рассмотреть табличку на доме, стоявшем на другой стороне площади, где располагался отель.

– Огонь в доме напротив! – и Рита назвала адрес отеля.

Она рассчитала правильно. Английский язык и то, что был назван адрес отеля человеком, скорее всего плохо знающим город, сработало. Дежурный принял вызов. Теперь оставалось только ждать и молить Бога о том, чтобы диспетчер пожарников не перезвонил владельцу публичного дома, а тот в свою очередь не успокоил бы его, сказав, что никакого пожара нет.

На счастье Риты, владельца не оказалось на месте, а пожарники не стали утруждать себя поисками других номеров. Минут через пять Рита услышала вдалеке завывание сирены пожарной машины.

Зажигалка щелкнула, язычок пламени лизнул скомканную газету, и бумага занялась практически мгновенно. Детдомовская Лиса бросала в костер одну за другой простыни, а когда машина показалась на площади, зажгла и занавески. Снаружи картинка выглядела вполне убедительно: окно, за ним яркие языки пламени. Стулом Рита выбила окно, горящие шторы ветром вытащило на улицу.

Внизу уже начиналась паника. Рита успела заметить охранника публичного дома, который выбежал навстречу машинам – бросил взгляд на фасад дома и, определив, в какой комнате горит, побежал назад.

Тщедушный турок на поверку оказался не таким уж легким. Рита с трудом сумела поднять его с кровати, перекинув руку мужчины себе через плечо. Она не могла понять, проснулся ее требовательный клиент или нет, он сопел, что-то бормотал, голова его моталась, словно бы в шее были не позвонки, а одни расслабленные мышцы, а черепе пересыпался сухой песок. Но феска крепко держалась на макушке – словно гвоздиками прибита.

Рита подволокла турка к окну и закричала. Как раз в этот самый момент в дверь принялись стучать, сперва кулаками, затем ногами, а уже после сильно ударили плечом. Петли хрустнули, и дверной косяк ощерился желтыми острыми щепками.

Наконец турок раскрыл глаза и посмотрел на Риту. Он был настолько пьян, что даже не чувствовал запаха дыма, не ощущал, что стоит босыми ногами на все еще тлеющих обрывках бумаги. Горели простыни и одеяла, дым, подхваченный сквозняком, тут же уносился в окно.

Рита усадила турка на подоконник, и тот послушно поджал ноги. Внизу уже слышались крики, пожарные разматывали брезентовый рукав, подсоединяли его к гидранту. Малиновая феска сделала свое дело; признав в голом человеке, появившемся в окне, соотечественника, пожарные бросились растягивать брезент возле самого дома. Высота была не очень большая, второй этаж, метров пять, но даже и турку хватило бы, чтобы разбиться насмерть: он норовил соскользнуть с подоконника головой вниз. Левая водка затуманила ему мозги и глаза до такой степени, что он ничего не соображал, лишь мычал и ощущал, что ему плохо. Единственным желанием его было выбраться на свежий воздух, хоть в окно, хоть в дверь.

Рита, одетая в джинсы, в рубашку, с деньгами, засунутыми в нагрудный карман, вскочила на подоконник и обхватила турка за плечи. В этот момент двери сорвались с петель, и она успела увидеть охранников со злыми, перекошенными от ярости лицами. Ей ничего не оставалось делать, как оттолкнуться от подоконника и полететь вниз, увлекая за собой голого, тщедушного турка. А трубка мобильного телефона так и осталась лежать на полу, возле черных угольных лохмотьев сгоревших газет и документов.

С такой высоты Лисе приходилось прыгать впервые. От испуга она так и не сумела разжать руки, которыми вцепилась в своего друга. Брезент мягко принял и мужчину, и женщину. Рита даже не сразу поверила, что счастливо приземлилась. Поначалу пожарные подумали, что турок угорел, а поскольку женщина была жива и здорова, ее в первые секунды после падения оставили в покое. Пьяного же владельца фески уложили на траву и принялись приводить в чувство.

Когда же охранники высунулись из разбитого окна, то Риты уже не увидели. За те десять секунд, которые ею никто не интересовался, она успела добежать до переулка и нырнуть в него, как в омут. Сразу же перешла на шаг. Бегущего человека всегда запоминают, а если идешь спокойно, никто на тебя не обратит внимания.

Город она себе представляла плохо, расспрашивать встречных не рисковала. Но кое-какой план у нее был. Главное, следовало выбраться на людную улицу, где движение не прекращается ни днем, ни ночью, и перекантоваться там до утра. А потом попытаться отыскать соотечественников, людей, с которыми можно договориться и кое-что объяснить им.

Рите повезло. Ее всю ночь искали охранники публичного дома, но так и не обнаружили. В восемь утра она наткнулась на туристический автобус, забиравший русских челноков из гостиницы. Тем предстояло пробыть в Турции еще три дня. Руководителем группы оказался все понимающий молодой человек, который не стал вдаваться в подробности, они его мало интересовали. Он сделал вид, что поверил в то, будто Рита потеряла паспорт, отстала от группы. А поскольку она пробыла в Турции недолго, не более трех месяцев, то и особых проблем с выездом не должно было возникнуть.

Этот парень завел Риту в российское консульство, где без особых проволочек Лисе выдали временный документ, свидетельствующий о том, что она потеряла паспорт. Конечно, служащие понимали, в чем дело, но их устраивало, что Лиса ни на что не жалуется, не требует поднимать на ноги всю полицию в городе, а всего лишь просит позволить ей доехать до России. Деньги у нее имелись, полиция ее не разыскивала.

Вот так, с временной бумажкой, Рита и вернулась в Россию, решив для себя раз и навсегда ради заработков не покидать пределов родного отечества.

С туристического автобуса она сошла на самом въезде в Москву. Вполне могло оказаться, что владелец публичного дома, выложивший за нее владельцу лжетуристической фирмы крупную сумму и понесший урон в результате пожара, уже сообщил русским партнерам, где нужно встречать Риту Кижеватову. А отрабатывать деньги, затраченные на нее турками, у Кижеватовой желания не было.

Первое время отсутствие паспорта тяготило ее, но потом в этом обстоятельстве появилась и своя прелесть. Человека с паспортом легко занести в милицейский компьютер, и потом, стоит только попасться, тебе припомнят прошлые грехи. Рита же, выросшая в детском доме, прекрасно умела перевоплощаться в скромницу, не привлекающую внимания. А поскольку она абсолютно не походила на чеченку, столичная милиция ее не трогала.

Жила она в Москве на самой окраине, снимая угол у полусумасшедшей старухи. Пока были деньги, Рита-Лиса присматривалась, чем можно заработать на жизнь девятнадцатилетней девушке, не имеющей паспорта. Ответ был однозначный – проституцией. Стоило лишь найти форму привлечения клиентов.

О том, чтобы заиметь крышу, Рита и не помышляла, хватило ей и турецкого плена. Способ снимать клиентов она нашла довольно быстрый, а главное, надежный, не требовалось иметь и собственное помещение для встреч. Полусумасшедшая старуха, у которой Кижеватова снимала угол, жила на самом выезде из Москвы, на Волоколамском шоссе, и Рите не раз приходилось наблюдать, как люди ловят машины неподалеку от кольцевой. Транспорт тут ходил всякий – и шикарные “мерседесы”, и скромные “фольксвагены”, и громадные фуры “дальнобойщиков”. Шоферы – народ неприхотливый, апартаменты и угощения им ни к чему. Свернул с дороги, сделал свое дело – и оставил девушку на обочине.

Так и повелось. Несколько раз в неделю Рита выходила на Волоколамское шоссе и голосовала. Далеко не перед каждой машиной она выбрасывала руку – те, в которых ехали женщины, ее не интересовали вовсе. Опасалась она и подсаживаться в машину, где ехало несколько мужчин сразу. Больше всех ее прельщали “дальнобойщики”, с ними все происходило быстро. Правда, имелось и неудобство – они не останавливались: пока один вел машину, второй забавлялся с Ритой на спальном месте, затем менялись местами. И в результате получалось, что Рита покидала машину километров за сто от Москвы.

С водителями же легковых машин хватало и пятнадцати-двадцати километров. Первый удобный съезд, машина заезжает в лес, и все теперь зависит от фантазии шофера. Деньги на трассе она зарабатывала не ахти какие, но и жаловаться было грех. Все, что зарабатывала, было ее, ни с кем не делилась, никому не отстегивала. Милиция и бандиты не трогали. Рита одевалась достаточно строго, не вызывающе. Ну и что с того, что она стоит на выезде почти каждый день? Может, на работу и с работы ездит, экономя деньги на транспорте.

Ни за руку, ни за ногу ее никто не поймал. До поры до времени все шло гладко, но однажды Рита немного отступила от правил…

День не заладился с самого начала. Пытался ее подобрать какой-то пенсионер в стареньких “Жигулях”, для которого и тридцать рублей – огромные деньги. Остановился и служебный автобус, развозящий дорожных рабочих. А “дальнобойщики” словно сговорились, перли на полном газу, никто даже голову не повернул в сторону Риты.

Обычно она никогда не ездила с кавказцами, но возвращаться домой без денег не хотелось. И так уже жила впроголодь два дня, а тут еще и полусумасшедшая хозяйка заладила, чтобы заплатила за угол за месяц вперед, мол, нужны деньги, чтобы телевизор отремонтировать.

Поэтому Рита лишь тяжело вздохнула, когда возле нее остановился ярко-красный “опель омега” с двумя кавказцами. Грузины они, чеченцы или армяне, Риту не интересовало, в таких тонкостях она не разбиралась. “Чернозадые”, – называла она про себя тех мужчин, у которых были черные волосы и маслянисто-карие глаза. Типчики оказались классическими: черные брюки, туфли начищены так старательно, что, казалось, их покрыли лаком. Довольные, сытые лица, волосатые до неприличия руки, семь золотых зубов и пять золотых перстней на двоих.

Номера у машины были московские, на это Рита всегда обращала внимание. С заезжими кавказцами вообще дел иметь было нельзя, а среди московских попадались иногда более или менее сносные экземпляры. Мужикам было лет по сорок, частые удовольствия и безбедная жизнь немного подпортили им фигуры – у каждого на коленях покоился солидный животик. Но из-за этого комплексом неполноценности они не страдали: мордами и фигурой не вышли, зато кошельками свое нагоним, будут деньги, будут и бабы.

– Далеко собралась? – в трех передних золотых зубах отразилось яркое вечернее солнце.

– Как получится, – превозмогая отвращение, сказала Рита.

– Ты, мать, другую машину подожди, – сказал кавказец сельской женщине, только еще собравшейся поинтересоваться, сколько с нее возьмут за сто километров пути, если она поедет вместе с Ритой.

– Сучек тут развелось, – абсолютно беззлобно сказала крестьянка с тяжеленной сумкой на плече, – развозят вас, развозят и никак всех не развезут.

Кавказец тоже беззлобно рассмеялся.

– Ну раз ты все понимаешь, мать, так и иди машины ловить. С нами у тебя пролет. Садись, – обратился он к Рите, открывая заднюю дверцу.

Рита уже научилась по взглядам понимать, стоит объясняться или нет. Мужчины на ее счет не заблуждались, сразу поняли, перед ними проститутка, достаточно дешевая, умеющая делать практически все, для которой обслужить двоих мужчин по цене одного – не проблема.

– Я пока сзади сяду, – сказал один кавказец, – а ты машину веди.

Он уселся рядом с Ритой и захлопнул дверцу.

– Только учти, мы назад сегодня не возвращаемся.

– А мне и не обязательно, – отвечала Лиса. Кавказец даже не поинтересовался, как ее зовут, не назвался сам. Километров пять проехали, присматриваясь друг к другу.

– Чего время тянуть? – сказал кавказец. – Начинай, – и принялся расстегивать брюки.

Его то ли брат, то ли друг, сидевший за рулем, сразу же напряг шею. Чувствовалось, ему хочется обернуться, но когда ведешь машину, следует смотреть на дорогу.

– Я дорого стою, – предупредила Рита.

– И я человек не бедный, – кавказец спустил штаны до колен и заерзал, чтобы поудобнее пристроиться.

Рита знала, если сразу не договоришься о твердой таксе, потом черта с два получишь деньги, в лучшем случае сунут тебе какую-нибудь пятерку, а то и вовсе выставят из машины, не расплатившись.

– Двадцать, – твердо сказала она, – двадцать зеленых.

– Не вопрос.

– Деньги покажи.

Кавказец улыбнулся, засунул руку в карман спущенных брюк и извлек на свет скомканную, потертую двадцатку. Рита уже хотела взять ее, как кавказец отдернул руку.

– Э нет, так не пойдет! Сперва удовольствие, а потом деньги.

От мужчины едко пахло потом: наверное, с позавчерашнего вечера не принимал душ. Но таковы издержки профессии, хочешь заработать – терпи. Рита почти смертельно устала, у нее онемели язык и губы, когда наконец машина приостановилась. За окном уже сгущались сумерки.

– Ну вот знай, какие мы, южане: не то, что ваши русские, мы – парни горячие, – сказал кавказец, выходя из машины и долго мочился, стоя прямо у открытой дверцы автомобиля. – А теперь ты садись, а я поведу.

– Деньги давай, – обессиленно ворочая языком, сказала Рита.

– Вот они, никуда от тебя не уйдут. Но получишь ты их после того, как всю работу сделаешь, – двадцатка оказалась прижатой к панели автомобиля небольшим круглым магнитом.

Рита попыталась дотянуться до нее, но второй кавказец, уже забравшийся на заднее сиденье, схватил ее за руку.

– Погоди, красавица, сначала работа, потом деньги.

– Это будет стоить еще двадцать.

– Кто спорит? Или ты сомневаешься, что у нас есть деньги?

Этих мужчин можно было заподозрить во многом, но только не в отсутствии денег. Удовлетворенный кавказец уже не любопытствовал. В отличие от своего приятеля, он со скучающим видом сидел за рулем и лишь морщился, когда с заднего сиденья доносилось довольное похрюкиванье. Темнота уже накрыла трассу, машины ехали с включенными фарами.

Рита уже вся покрылась потом, а ее клиент лишь довольно хрюкал.

«Чернозадый! – зло ругалась про себя девушка. – Наверное, таблеток каких-то нажрались. Не может мужик так долго торчать!»

Она уже потеряла счет времени. Единственной мечтой было поскорее выбраться из автомобиля на свежий воздух, но при этом непременно сжимать в кулаке две бумажки по двадцать долларов. Тогда можно будет пару дней и не работать.

"Если повезет, может, на обратной дороге в Москву тоже что-нибудь заработаю”, – попыталась придумать себе утешение Рита.

– Все, стоим, – сказала она, вытирая лоб, щеки и губы кружевным, густо пахнущим мылом от частой неумелой стирки носовым платком.

– Ты что, выйти собралась?

– А ты думал, я с вами дальше поеду?

– Выходи, – сказал кавказец, сидевший за рулем, но при этом даже не сбавил скорость.

– Деньги давайте!

– Если попросишь хорошенько, может, и дадим. Рита с досадой выругалась про себя, чувствуя, что сейчас ее прокинут.

– Мы в Ржев едем, – наконец, отдышавшись, сообщил кавказец, не спешивший застегивать брюки, – у нас там друзья есть, земляки живут. Вот когда и их обслужишь, тогда мы тебе деньги дадим.

– Уроды, – закричала Рита, – отдавайте мои деньги и останавливайте машину!

– Что-нибудь одно, красавица, или деньги, или машину остановить. Двух удовольствий сразу не бывает.

Рита хотела ударить сидевшего рядом с ней мужчину по лицу, но тот схватил ее за руки.

– Едешь с нами. И пока всех моих земляков не обслужишь, денег тебе не видать.

Сзади в салон “опеля” ударил яркий свет.

– Что за мудак там сзади едет? – крикнул кавказец, сидевший за рулем.

– Хрен его знает! Микроавтобус какой-то…

– Эх, жаль, сзади фары нет, чтобы его ослепить. Рита вздохнула, поняв, что придется смириться с потерей денег. Но следовало хотя бы напоследок испортить настроение самодовольным кавказцам. Удовольствие они получили даром, значит, надо напакостить им ровно на сорок баксов.

– Черт с вами, – притворно улыбнувшись, сказала Рита, – едем к вашим землякам. Даром я не работаю, – и она откинулась на спинку сиденья.

Ее сосед разжал пальцы.

– Так бы сразу и сказала.

Лиса притворялась умело, у кавказцев никаких подозрений не возникло. Микроавтобус, следовавший сзади, уже включил поворот для обгона. И в этот момент Рита, что было силы впилась ногтями в шею водителю. Она почувствовала, как длинные ногти протыкают кожу, ощутила под пальцами кучерявые упругие волосы. Кавказец взвыл, будто сзади в него всадили раскаленное шило. Самостоятельно высвободиться он не мог, Рита вцепилась в него намертво, а руль отпустить он на ночной дороге не рисковал. От боли он уже ничего не видел перед собой, и поэтому резко нажал на тормоза.

Как живые, завизжали протекторы, в пыль стираемые о шершавый асфальт. Машину занесло, и она замерла. Чудом сумевший вывернуть влево микроавтобус проехал немного вперед. Затем сдал задом и остановился вплотную к капоту “опеля” – так, чтобы тот никуда не мог выехать. Рита убрала руки и принялась лихорадочно рвать ручку дверцы, совсем забыв о том, что опущен блокиратор.

Водитель стонал, держась за кровоточащую шею, а его приятель тряс Риту, словно пытался вытрясти ее не только из одежды, но и из кожи. Фары “опеля” выхватывали из темноты заднюю дверцу микроавтобуса.

– Пусти, урод! Пусти! – кричала Рита, шаря рукой по дверке.

Наконец фишка блокиратора попала между ее пальцев, и она распахнула дверцу, принялась лягаться, лишь бы поскорее выскочить на улицу.

Двое рослых светловолосых мужчин в комбинезонах вылезли из кабины грузового микроавтобуса на дорогу. Один держал в руках монтировку, второй что-то прятал в обширном рукаве куртки. Лица их не предвещали для кавказцев ничего хорошего. Если бы не умелый маневр водителя микроавтобуса, аварии было бы не избежать.

– Ты, мудак, что, вчера за руль только сел? – Илья Вырезубов распахнул дверцу “опеля” и схватил водителя за плечо. И только сейчас увидел кровь между его пальцев.

– Они меня изнасиловать хотели, чернозадые! – кричала Рита, лягая соседа.

– Ребята, это все она, сучка! Вцепилась ему в шею на полной скорости, проститутка долбаная! Все ей денег мало! Сказала, если сотню еще не заплатим, то заявит, будто мы ее изнасиловали.

– Ишаки мусульманские! – вспомнила Рита одно из своих любимых выражений. – Бандиты! Насильники, кровопийцы!

Ей таки удалось вырваться и выскочить на дорогу. Короткая облегающая юбка задралась так, что белели трусики.

– Так вот оно, в чем дело! – проговорил Григорий Вырезубов. – Насильники! Вы наших девушек трахаете, да еще и не платите за это!?

Водитель “опеля” протянул руку к ящичку на панели, где у него лежал газовый пистолет, но монтировка Ильи уже обрушилась на лобовое стекло. По панели запрыгали микроскопические стеклянные кубики, гибкая пленка, закрепленная между стекол, обвалилась в салон. Второй удар пришелся прямо по руке водителя. Он взвыл от боли и скорчился, пытаясь засунуть голову под панель. И правильно сделал, потому что следующий удар пришелся прямо по щитку с приборами.

– Вы вы… – заикаясь, начал кавказец, сидевший сзади, но тут же сообразил, что объясняться с крутыми мужиками не имеет смысла, слова не помогут. Будут бить – и бить больно.

Илья поудобнее перехватил монтировку и опустил ее на левую фару “опеля”. Стало чуть потемнее.

– Ну что, хватит? – поинтересовался он у Риты. Двадцатка все еще оставалась приклеенной магнитом к приборной панели, грязная и мятая. Рита ловко, двумя пальцами выдернула ее и тут же зажала в кулаке.

– Они тебе еще что-то должны?

– Еще два червонца.

– Ну-ка, раскошеливайся!

Без лишних споров кавказец достал из кармана деньги. От страха он не мог сообразить, какую из бумажек нужно отдать девушке, потому как в руке у Григория Вырезубова появился короткий обрез, до времени прятавшийся в широком рукаве.

– Вот.., да, мы заплатим.

В другой ситуации Рита, может быть, и взяла бы все деньги, но ее настолько поразило то, как хладнокровно было разбито лобовое стекло автомобиля, что она уцепилась за утолок двадцатидолларовой бумажки и завладела лишь ею одной.

– Теперь в расчете? – поинтересовался Илья.

– Да.

– Ну что ж, счастливо оставаться, – пробасил Григорий.

– Как это оставаться? – запричитала Рита. – Вы уедете, они меня прикончат! Нет уж, нет! – она, боясь, что ее оставят на дороге, опрометью бросилась к микроавтобусу и вскочила в кабину.

– Деньги надо отдавать вовремя, – глубокомысленно бросил Илья, взвешивая в руке монтировку и присматриваясь к сверкающему капоту машины.

– Нет! – закричал один из кавказцев, но слегка согнутый тяжелый металлический прут опустился на капот машины, сделав глубокую вмятину и в двух местах отколов краску.

– Скупой платит дважды, – резюмировал Григорий. Братья Вырезубовы почувствовали: противник деморализован настолько, что даже если в “опеле” есть припрятанная ручная граната, кавказцы ее не бросят.

– Если вы такие идиоты, что пойдете в милицию, – сказал Илья, – то учтите, сядете в тюрьму, потому что мы сами видели, как вы бабу насиловали.

– Нет-нет, все в порядке.

– Слышишь, они говорят, что все нормально, хотя мне показалось, что у них фара разбита, стекло и капот попорчены.

– Хозяевам видней, – пожал плечами Григорий.

– Ну что ж, пусть отдыхают, – и братья рядом, плечо к плечу, медленно двинулись в темноту.

У “опеля” горела только правая фара. Кавказцы затаили дыхание. Сидевший за рулем даже забыл о кровоточащих на шее ранах, они думали лишь о том, как бы поскорее отсюда смотались странные мужики. В подобных передрягах кавказцам приходилось бывать не однажды. Иногда пугали их, иногда они сами кого-нибудь запугивали, но впервые они столкнулись с тем, чтобы человек хладнокровно, без видимых на то причин ломал стекло машины, а затем так же хладнокровно разбивал фару. Чувствовалось в этой паре светловолосых мужчин что-то грозное. Наверное, такое же чувство возникает в маленькой душе кролика, когда на него спокойным, немигающим взглядом смотрит удав.

Микроавтобус плавно двинулся с места, и вскоре оранжевые огоньки исчезли за поворотом. Кавказцы переглянулись.

– Сумасшедшие какие-то!

– Не сказал бы. Вот сучка!

– Сами виноваты, – вздохнул тот, который сидел за рулем, – заплатили бы ей сорок баксов и высадили бы на дороге. А теперь хрен знает что делать! – и кавказец зло ударил кулаком по сиденью, засыпанному стеклянными осколками.

– Ничего, мы эту сучку найдем. Я ее еще на прошлой неделе заприметил, наверное, часто на Волоколамке пасется"

– Я бы ее лучше не трогал, – кавказец зло открыл ящичек и вынул газовый пистолет. Сунул его в карман брюк. – Если встречу их еще, убью на хрен!

– Никого ты не убьешь.

– Почему?

– Они сделают вид, что тебя не знают, а ты – тем более. Притворишься, что видишь их впервые. Давай трогай потихоньку. До Ржева как-нибудь дотянем, а там у меня мужик знакомый есть, гараж у него свой, он что хочешь тебе отремонтирует. За два дня машина сиять будет, как игрушка.

– Легко тебе говорить. Машина-то моя!

– Ну, знаешь ли, за удовольствие надо платить.

– И черт тебя дернул с этой стервой связаться! Заплатили бы – и без проблем.

– Сам не знаю, как получилось… Подурачиться захотелось.

– Вот так, век живи, век учись, – вспомнил русскую пословицу человек с иссиня-черными волосами и маслеными глазами. Другой, похожий на него, как родной брат, кивнул.

– Что уж после драки кулаками махать!

Глава 7

У Сергея Дорогина на все дела ушло три часа. Москва хоть и большой город, но пушкинских мест в городе не так уж и много: в начале девятнадцатого века Москва была куда как меньше, чем сейчас.

Абебу Муму нигде не нашел, хотя следы эфиопа попадались повсюду. В одном месте говорили, что видели его месяц тому назад, из другого прогнали на прошлой недели, в третьем сказали, что вроде видели Абебу спящим на лавке, а рядом валялась пустая бутылка из-под водки и стоял цилиндр, в котором лежали пять рублей.

Время подходило к девяти. Музеи уже закрылись, экскурсии исчезли. На Тверской появились проститутки, вернее, проявились, стали заметнее. Они уже переоделись в боевые одежды и заняли наступательные позиции. Одна из жриц любви чуть не бросилась под колеса машины Дорогина. Он затормозил.

Девушка отпрянула, затем, заискивающе улыбаясь, просунула голову в окошко.

– Я тебя со своим приятелем спутала, у него точна такая же машина, – соврала она. – Кстати, не хочешь за сто баксов без презерватива на всю ночь, раз уж друг не приехал, раз уж я обозналась? – девушка облизывала пухлые губы. – Ну, так как? Решайся, такое тебе не каждая предложит.

– Стремно, – сказал Дорогин.

– Что стремно?

– СПИД гуляет по России.

– СПИД? – проститутка передернула плечами, словно отмахивалась от пчелы.

– Первый раз слышишь?

– Телевизор смотрю, так что знаю о СПИДе не меньше, чем о том, что до юбилея Пушкина осталось на один день меньше. Но без резинки я рискую не меньше тебя.

– Зато ты за свой риск получаешь сто баксов, а я их теряю.

– Ты получаешь удовольствие. Здесь все девушки, которые стоят, только с презервативами соглашаются, я одна такая бесстрашная.

– Вот поэтому с тобой и не буду.

– Ну, как хочешь, мое дело предложить, твое дело согласиться или отказаться.

Сергей медленно тронул автомобиль. Девушка убрала голову из машины и послала воздушный поцелуй. А затем сделала шаг назад и прислонилась к фонарному столбу. Она приняла картинную позу, выставив вперед колено и подбоченясь.

К Киевскому Сергей добрался к девяти. Он припарковал машину и спустился в подземный переход, причем стал так, чтобы видеть инвалида, а тот его – не мог. “Афганец” уже заметно устал, голос его стал не таким басистым и насыщенным интонациями. Иногда ветеран конфликта срывался на свист, тогда грязно ругался и стучал кулаком по своей ушанке.

Сергей прикинул, если того и будут забирать, то по дальней лестницы – там, где есть пандус. Но он ошибся. Появился только один из галичан, но зато он привел с собой троих помощников. Те без долгих слов, потрепав по плечам инвалида войны, легко подняли коляску и понесли ее в руках.

Галичанин чуть отстал, он двигался так, словно не имел к “афганцу” никакого отношения. Плотно набитая спортивная сумка висела на плече, и время от времени он прижимал ее рукой к боку, словно хотел удостовериться, что сумка при нем и что она полна.

Сергей едва успел опередить его и заметить, куда покатили инвалидную коляску. “Афганца” поджидал микроавтобус с большой скользящей дверью. Пассажиры в микроавтобусе были как на подбор, таких бы и близко не подпустили к маршрутному такси – грязные, оборванные, полупьяные. Сергей рискнул, перебежал дорогу прямо по проезжей части, лавируя между машинами, иначе можно было не успеть. Помощники галичан действовали быстро. Они с ходу затолкали инвалидную коляску вовнутрь микроавтобуса.

– Потише, – кричал “афганец”, – не дрова грузите, человека!

Ответом ему были смех и грязные ругательства. Галичанин уже занял место рядом с водителем, и Дорогин вновь вынужден был нарушить правила, пересекая сплошную линию. Он успел вовремя, микроавтобус подъезжал к светофору. Их разделяли всего два автомобиля.

– По-моему, меня не заметили, – решил Дорогин, – иначе уже давно кто-нибудь вышел бы разобраться.

Пару раз приходилось останавливаться, подбирали нищих.

«Сколько же их туда набилось? Наверное, пятнадцать, хотя мест там не больше десяти.»

Но шторки на окнах, которые никто из пассажиров не рисковал отодвигать, скрывали нутро микроавтобуса от глаз дорожной милиции. Двигались в сторону Ленинградского шоссе. Сергей старался держаться в отдалении, не попадаясь галичанину на глаза. Но тот особо и не волновался, процедура для него была привычной, повторяющейся изо дня в день. Сидя на переднем сиденье, он не терял времени даром, а сортировал деньги, выискивая в сумке самые крупные купюры.

Грязной, помятой мелочью он не интересовался, а крупные купюры сортировал в три пачки, которые перетянул аптечной резинкой. К долларам было особое отношение, набралось их не так уж много. Галичанин каждую купюру тщательно разгладил у себя на колене, сложил стопочкой и отправил во внутренний карман куртки. Затянул молнию, будто боялся, что те выпорхнут из кармана.

Все меньше становилось света на улицах, больше попадалось разбитых и перегоревших фонарей, совсем исчезли огни рекламы. В этом месте Москва за последнее десятилетие практически не изменилась.

– Марьина роща, – отметил про себя Дорогин.

Теперь приходилось держаться настороже. Машин стало меньше, и Дорогина вполне могли приметить. Но блуждания оказались недолгими, микроавтобус свернул в тупик и скрылся за воротами частного дома. Дорогин оставил машину и дальше двинулся пешком.

"Ну и халупа! – подумал он, разглядывая покосившийся дом, который непонятно каким образом еще не развалился. – Наверное, ветра сильного сюда не залетало, да и старый сад хорошо защищает от стихии эти руины. Хорошая натура для фильма о довоенной Москве, – усмехнулся Дорогин, но тут же себя поправил:

– Нет, о послевоенной – такая тут царит разруха."

Попрошайки выбирались из микроавтобуса, точно пленные немцы; кто сам мог идти, помогал выбираться товарищу. Галичанин стоял в стороне, брезгливо наблюдая за процедурой разгрузки, будто надсмотрщик, который считает, не сбежал ли кто из заключенных. Две инвалидные коляски закатили в дом, остальные повалили следом.

Галичанин скрылся в полуразвалившемся сарае, и вдруг тот вспыхнул ярким светом. И него выкатился новехонький “линкольн” с галогеновыми фарами. Задень машина дом – тот бы развалился на глазах.

"Жаль, что мне не с тобой сегодня придется разобраться”, – подумал Дорогин, прижимаясь к стволу старой яблони и пропуская машину.

В доме горел неяркий свет, окна были завешены пожелтевшими, старыми газетами. В одной из фрамуг стекла не было, и вместо него виднелась скомканная телогрейка, из которой торчали клочья ваты. Перелезть через невысокий забор оказалось сложно: ни опереться на него, ни вскочить – того и гляди, завалится.

Подобравшись к окну, Сергей затаился. Из дома слышался мат-перемат, звон посуды. Понять по звукам о том, что именно там происходит, было сложно и в то же время легко – гуляют ребята.

Один из надсмотрщиков вышел на крыльцо и, не смущаясь тем, что его видно с улицы, с удовольствием помочился в траву. Не успел он застегнуть ширинку, как Дорогин схватил его за горло и потащил в кусты смородины.

Дорогин прошептал:

– Пикнешь, идиот, голову откручу!

Охранник и не думал сопротивляться, сразу почувствовав силу и решимость противника. Повалив надсмотрщика в траву и уткнув лицом в землю, Дорогин склонился над ним и, держа одну руку на шее, прошептал на ухо:

– Меня интересует эфиоп Абеба. Где он? Затем разжал пальцы, ослабив хватку, давая возможность надсмотрщику глотнуть воздуха, ведь, не глотнув, не произнесешь ни звука.

– Не знаю, в доме его нет.

– Я у тебя спрашиваю, где он есть, идиот Левая рука надсмотрщика в это время скользнула в брючный карман, и только феноменальная реакция помогла Дорогину увернуться от сверкающего короткого лезвия, которое пронеслось в миллиметре от горла. Пришлось выпустить шею противника и резко броситься в сторону. Сергей больно ударился головой о ствол яблони. То, что произошло дальше, Сергею не могло понравиться. Нерасторопный, неразворотливый охранник оказался на удивление прытким. Нападать на Дорогина он не стал, а, проломив кусты, опрометью бросился к дому.

Шум и гам внутри дома мгновенно стихли. Еще секунду, и на крыльцо выскочили все трое надсмотрщиков, за ними появились любопытные бомжи и попрошайки.

– Он там, там, блин! – лезвие ножа указывало на кусты, туда же нацелились и два ствола. Не стреляли лишь потому, что пока не видели Дорогина. Ребята с оружием попались такие, что не задумались бы перед тем, как нажать на курок.

Но Дорогина в кустах смородины уже не было. Он стоял за углом, прижавшись к стене дома, в руках удерживая, как канатоходец балансир, здоровенную палку, размером с оглоблю. Резко развернувшись, он ударил палкой сверху вниз, точно рассчитав направление. Удар пришелся по рукам.

И стволы, и нож оказались на земле. Сергей еще раз развернулся, на этот раз целясь по ногам. Удар был такой силы, что длинная палка переломилась, и Сергей остался с коротким обломком в руках. Ногой он откинул ближайший пистолет в сторону, завладел вторым.

– Ни хрена себе! – сказал “афганец”, выкатившись на коляске в дверь. – Во, блин, дает! Во, клоун, мать его так!

А Сергей наносил удар за ударом, не давая надсмотрщикам подняться.

Наконец те затихли, понимая, что лучше не двигаться, только таким способом они могут остановить яростные удары незнакомца.

– Где Абеба? – кричал Муму, тыча стволом пистолета в затылки.

– Он смылся! Смылся, долбаный эфиоп, негритос сраный! Смылся от нас! Петро с Павло нас били за то, что мы его, суку, упустили.

– Куда смылся? – выкрикнул Сергей, надавливая стволом на короткостриженый затылок одного из надсмотрщиков.

– Смылся три дня назад. Мы двое суток его повсюду искали…

– Плохо искали, – Сергей наклонился, поднял второй пистолет. Затем взял нож с коротким широким лезвием и левой рукой швырнул его в стену дома. Нож воткнулся над дверью метрах в трех от земли.

Затем Муму повел стволом пистолета из стороны в сторону. Все боялись даже вздохнуть, не то что проронить слово. С охранниками было покончено, все трое лежали на земле, стараясь не подавать признаков жизни. Было невдомек, на кого может обернуться гнев этого странного мужика, ведь как-никак у него два заряженных пистолета. А умирать даже бродягам не хочется.

Все сжались, настороженно ожидая развязки. Дорогин толком и сам не знал, что предпринять. То ли согласиться с охранниками, что Абеба от них убежал, но в это верилось с трудом. То ли продолжать пугать надсмотрщиков в надежде, что они кое-что припомнят.

Насколько Муму знал Абебу, тот был достаточно труслив, да и чувствовал бы себя эфиоп в Москве как убежавший из советского плена немецкий солдат в Подмосковье. Больно уж он приметный, говорит с акцентом. Такого человека, если кто хоть раз видел, запоминал надолго.

– Ну что, ублюдки, – Дорогин пнул ногой ближайшего к себе охранника.

Тот даже не подумал закрываться от слабого удара, чувствовал, что Муму не из тех, кто станет всерьез бить лежачего. И еще надсмотрщикам было ясно, что в случае сопротивления Муму церемониться не станет, это они испытали на собственных шкурах, изрядно попорченных.

– Ну, ребята, я смотрю, вы экипированы не хуже, чем омоновцы, даже те не всегда с заряженными пистолетами ходят. А наручники у вас – классные, – он ловко вытащил пару наручников из кожаного футляра, укрепленного на ремне надсмотрщика, и так же быстро защелкнул их бандиту на запястьях, заведя руки за спину.

Ту же самую процедуру он проделал с двумя остальными. Теперь те стали совсем не опасными, во всяком случае для Дорогина, бродяги-то их побаивались: сейчас на надсмотрщиках наручники, но рано или поздно они их снимут и тогда припомнят тем, кто посмеивался, кто давал Муму советы, кто злорадно шипел ругательства.

– Лежать и не двигаться! – приказал Муму. Руки у Дорогина были ловкие. Он умел хорошо показывать карточные фокусы, передергивая карты. Поэтому никто и не заметил, как он выщелкнул обойму и, как горошины из стручка, извлек патроны, высыпал их из ладони в карман.

– Держи пистолет, – протянул он оружие сидевшему в инвалидной коляске “афганцу”. – Ты-то небось, в отличие от этих оборванцев, пользоваться им умеешь?

– Я больше из автомата люблю, – недовольно ответил Морозов, принимая оружие.

– Целься в головы и, если только дернется один из них, стреляй без предупреждения, а не так, как устав велит.

– Не хотелось бы, – ответил Морозов, но по его глазам Муму понял, тот с превеликим удовольствием разрядил бы обойму в мерзавцев, которые изощренно издевались над рабами, ни в грош не ставя их жизни.

По глазам Морозова Дорогин понял:, тот желает получить индульгенцию на расправу.

– Если не пристрелишь, я тебя самого пристрелю. Понял?

– Как не понять, – радостно отвечал ветеран афганской войны.

Дорогин рванулся в дом. Ему даже не пришлось расчищать себе дорогу, бомжи в ужасе расступились, забившись во все углы. Дом состоял из трех комнат и кухни. В кухне, где жили надсмотрщики, стояли три раскладушки с подушками и серыми одеялами. На столе – телефонный аппарат, дорогой, абсолютно не вяжущийся с обстановкой, три чашки и электрочайник. В остальных комнатах царила страшная грязь. По углам, у стен, лежали рваные, грязные матрасы, какое-то тряпье, газеты с объедками.

Дорогина поразило полное отсутствие пустых бутылок, тара здесь не застаивалась, сдавалась мгновенно. Полные же и недопитые бутылки бомжи попрятали, как прячут самое дорогое – документы и фотографии детей, лишь только началась заваруха. Эти действия были отработаны до автоматизма. У кого тюремными привычками, а у кого годами скитаний. Ведь с бутылкой не пропадешь: она тебе и друзей найдет, и накормит, и согреет, и сойдет вместо рекомендательного письма. С бутылкой ты человек, везде желанный и почти родной, а без бутылки ты грязная, придавленная вошь, от которой даже давние знакомые отвернутся.

Спрятаться в этом доме было негде. Сергея поразил ударивший в нос густой, застоявшийся смрад. Помои и объедки, немытые тела – все это рождало вонь, которая скапливалась в доме уже не один месяц. Сергей чуть не задохнулся.

Когда же он возвращался через кухню, то увидел около дверного косяка глянцевый лист с оборванным левым краем. Календарь с портретом работы Кипренского, на котором был изображен Александр Сергеевич с гордо вскинутой головой. “Абеба” – гласила надпись, сделанная жирным черным фломастером.

"Однако эфиоп нескромен”, – подумал Муму, напоследок осматривая помещение.

Ясно, что никаких вещей после эфиопа не осталось. Если и имел он драное одеяло, то его наверняка прибрали к рукам менее удачливые собратья по цеху бомжей. Даже спрашивать об этом не имело смысла, никто не признается.

«Значит, точно, сбежал, – вздохнул Дорогин, – зря только старался, ни на шаг не приблизился к Абебе. Хотя как знать, один сектор поиска я уже отсек.»

Он вышел на крыльцо и застал “афганца” в той же позе, как и оставил его, с пистолетом, направленным на лежащих на земле бандитов. По лицу Морозова он сразу догадался, что тот уже сообразил или проверил – оружие не заряжено.

– Давай сюда, пистолет не игрушка. Дергались?

– Нет.

– Врешь, – сказал Дорогин.

– Я после войны никого больше убивать не хочу. Дорогин поднял второй пистолет и, отойдя метров десять в сторону, утопил его в дощатой уборной, из которой были сорваны двери.

Потом подумал: “Не правильно. Заставят бомжей доставать. Это не те ребята, которые сами привыкли работать”.

"Афганец” усиленно подмигивал Дорогину и корчил гримасы.

«Ясно, тут разговаривать он не станет. Бомжи – народ такой, что полагаться на их совесть не стоит. Заложат за стакан водки или за обещание ста граммов.»

– Райончик у вас хреновый, темно, хоть глаз выколи, провожатый нужен, – Дорогин взял коляску за ручки и покатил Морозова перед собой.

– Куда ты меня катишь? – кричал Морозов.

– Вернешься. Если не на колесах, так по-пластунски доползешь, – Дорогин вышел на улицу. Инвалид тут же зашептал:

– Подальше откати!

Предусмотрительность “афганца” была совсем не лишней. Муму заметил несколько теней: бомжи шастали по кустам, чтобы подслушать разговор или хотя бы посмотреть, что произойдет дальше. Но забор кончился, и никто из рабов не рискнул покинуть территорию. В конце улицы, возле машины, Дорогин остановился, развернул коляску, а сам сел на капот.

– Кури, – он предложил пачку. “Афганец” с удовольствием отсыпал себе половину сигарет. Он спрятал в ушанку и ловко – так, что не успело выпасть ни одной сигареты, надел головной убор.

– Понравился ты мне, мужик. Сперва думал, что гнилой, когда в переходе тебя увидел, но теперь смотрю, правильный.

– Чего ж правильного, – усмехнулся Дорогин, – что троих идиотов на землю уложил? Так это и последний подонок может сделать, если, конечно, силенок хватит.

– Ты же не просто так их отмудохал, ты своего друга ищешь.

– Не сказал бы, что он мне друг, но сидели мы вместе. Можно сказать, он мой хороший знакомый по несчастью.

– Если он тебе деньги должен, то зря стараешься, у него их нет. Все, что он заработал, у него забрали. Теперь прячется.

– Мне не деньги его нужны, мне увидеть его требуется.

"Афганец” все еще мялся. Он не знал, стоит ли доверять Дорогину до конца или правильнее будет расстаться с ним прямо сейчас, без объяснений. “Афганец” вздохнул, ему не хотелось нарушать данное Абебе слово: эфиопу он обещал, что никому ничего не скажет. Тот сам просил:

"Кто бы ни был, кем бы ни представлялся, ты про меня не говори”.

И Дорогин понял, что мучит инвалида.

– Абеба же не знал, что он мне понадобится.

– Эх, была не была! – махнул рукой Морозов. – Где он точно прячется, я тебе сказать не могу, да и сам Абеба вряд ли знает, где будет ночевать, он словно Саддам Хусейн во время “Бури в пустыни”: что ни ночь, то на новом месте – то на чердаке, то в подвале, то в канализации. Мест много, но есть одно, где он появится обязательно.

– Где же?

– Я ему деньги изредка даю, чтобы с голоду не сдох, вот он и обещался подойти днями в переход, где я сижу.

– У Киевского?

– Именно там. Вчера, кстати, он утром приходил, я потому и забеспокоился, что ты о нем расспрашивать начал. Подумал, натворил чего эфиоп, может, ты прищучить его хотел.

– О точном времени не договаривались?

– Люди, у которых часов нет, о точном времени никогда не договариваются, – усмехнулся “афганец”. – Он осторожным стал, просто так ко мне не сунется, больно приметный.

– Ты ему скажи, что его каскадер ищет.

– Кличка у тебя чудная – Каскадер.

– Это не кличка, а профессия.

– В самом деле? Ты в кино снимаешься?

– Снимался когда-то.

– Хорошо, скажу.

– Телефончик записать или запомнишь?

– Запомню.

– Захочет встретиться, пусть скажет, как его найти. Дорогим специально право выбора оставлял за Абебой, чтобы тот мог проверить все свои подозрения. Мало ли кто мог назваться каскадером, зная об их знакомстве? Морозов крепко пожал руку Дорогину и катнул колеса.

– Эй, погоди, – крикнул Муму, – своим хозяевам скажи, что я до них доберусь.

– Я у них тоже долго задерживаться не собираюсь, – ответил “афганец”. – Надоело. Не люблю, когда мной помыкают.

Дорогин сел в машину и, обгоняя катившего на инвалидной коляске Морозова, коротко посигналил. Пистолет Муму спрятал под сиденье.

Белкина ждала его звонка, и Сергей с удовольствием отметил, что она ждала именно его звонка.

– Сергей, это ты? – крикнула Варвара в трубку, лишь только сняла ее.

– Я.

– Когда с эфиопом встречаемся?

– Придется тебя огорчить. Встреча переносится на неопределенное время, но думаю, отыскать его смогу.

– Вот так всегда: только придумаешь хорошую идею, – обиженно проговорила журналистка, – так сразу выясняется, что героя репортажа в городе нет. У меня всегда так выходит. Однажды сценарий документального фильма написала, а главный герой возьми и помри за день до съемок.

– Аванс хоть получила?

– Конечно получила, но аванс – это только половина денег, на которые рассчитывала.

– Если что узнаю, тебя найду. Думаю, через пару дней Абеба сам всплывет.

Глава 8

Илья отвел брата в сторону, чтобы их разговор не услышала Рита Кижеватова, нагнулся к уху Григория и прошептал:

– Она же проститутка.

Тот сделал неопределенное движение плечами, дескать, что уж теперь думать, раз так случилось.

– Куда ты с кавказцами ехала? – поинтересовался Илья у девчонки, когда та устроилась на среднем сиденье микроавтобуса, нагло закинув ногу за ногу.

Наглость была в крови у этой девчонки. Если она чувствовала, что хоть немного нравится мужчинам, то сразу принималась испытывать их на прочность. Вела себя все более и более вызывающе, стараясь определить тот предел, до которого будут терпеть.

– Никуда не ехала, – развязно ответила она, – козлы черные меня с собой потащили.

– По-моему, ты их называла “мусульманскими ишаками”, а не козлами.

– Это одно и то же, – Рита махнула рукой, в которой уже сжимала сигарету. – Огонька не найдется?

– Ты еще не спросила, можно ли у нас в машине курить.

– А что, я не чувствую, в кабине табаком пахнет и нет над ветровым стеклом мерзкого кожаного листочка с дезодорантом. Настоящие мужики всегда курят. Братья переглянулись.

– Я бы на твоем месте сигарету спрятал, рано тебе еще курить. Небось, если бы твоя мамаша узнала, что ты куришь, по головке бы не погладила?

– Вы еще скажите, что отец снимет ремень и отхлещет меня по заднице.

– Насчет отца не уверен, – абсолютно серьезно сказал Григорий, – а вот мать – она всегда мать.

– Не знаю, – покачала головой Рита, – нет у меня ни отца, ни матери. Детдомовская я. Всего в жизни, – ей хотелось сказать “своими руками добилась”, но поняла, что это прозвучит глупо и двусмысленно, и добавила, – сама достигла.

– Вижу, чего ты в жизни достигла, – Илья подался вперед, чтобы лучше видеть дорогу, забиравшую влево.

И Рита почувствовала, что сморозила какую-то глупость. Терпение мужчин не безгранично, она, сама того не подозревая, затронула душетрепещущую для них тему.

«То ли мать им так дорога, то ли без отца выросли, – подумала она. – Но лучше с ними в любом случае не заедаться.»

– Раз ты никуда не ехала, – сказал Григорий, обменявшись взглядом с Ильей, – то, может, тут прямо и выйдешь?

– Где? – возмутилась Рита. – Тут же чистое поле, ни единого огонька не видно!

– Ты ехала в никуда, никуда и приехала, – Илья сбросил скорость.

– Мужики, конечно, спасибо вам, что от кавказцев вызволили, но как-то не принято девушку ночью посреди дороги высаживать.

– Мы спросили, ты ответила, никто за язык не тянул. И если ты думаешь, что нам такие, как ты, нужны, то ошибаешься.

– Я вам ничего еще не предлагала. Но если не хотите, то ходите голодные.

– Пошла ты.

Рите стало обидно. Давно ее так нагло не посылали. Обычно она первая успевала просчитать ситуацию и первая посылала мужчину, пока тот еще не успел наговорить гадостей.

Вновь состоялся короткий безмолвный разговор между братьями. Общались они при помощи взглядов. Илья словно спрашивал:

– Ну, что будем делать?

– Что ж сделаешь, – отвечал ему Григорий, – едем домой. Если что, переночует у нас и утром снова выйдет на трассу. Не бросать же беднягу на дороге?

Братьям Вырезубовым особо не было нужды тащить сегодня домой девушку. Псов чем кормить имелось, большой холодильник был полон.

– Значит, так, – твердо произнес Илья, – с нами никаких глупостей, мы мужики серьезные.

– Все мужики серьезные, – не без злости, сквозь зубы ответила Рита.

Это Илье понравилось, он уважал тех, кто готов был постоять за свою честь, пусть даже и чести той было с накрашенный ноготь на мизинце.

– Сегодня так уж получилось, что мы за тебя в ответе и высаживать тебя не станем. Переночуешь у нас, а утром убирайся куда хочешь.

– Только учти, – вставил Григорий, – мать у нас строгих нравов. На тебе бутылку с водой и салфетку, смой косметику да волосья свои прибери. А то ходишь, как лахудра!

– Лахудра – это кто? – зло осведомилась Рита, поглядывая в зеркальце.

– Лахудра – это ты, нечесаная и простоволосая. “Баптисты, что ли? – подумала проститутка. – Не трахаются, не пьют, про мать свою говорят так, будто она дева Мария. Странные ребята мне на дороге попались. Но это к лучшему. Забулдыги и бабники вряд ли бы бросились меня вызволять."

Девушка старательно смывала косметику, затем достала деревянный гребень и аккуратно зачесала волосы за уши. Теперь она выглядела вполне скромно, если, конечно, не принимать во внимание короткую юбку и полупрозрачную блузку. Но тут уж ничего не поделаешь, запасной одежды она с собой не прихватила.

– Как я смотрюсь? Понравлюсь вашей маме?

– Ей мало кто нравится. Но если уж кто не понравился, то держись!

Девушка засмеялась.

– Она, наверное, уже спать легла. А утром я рано поднимусь – ив дорогу. Она меня не увидит.

– Не дождавшись нас, она спать не ложится, – в голосе Ильи было столько убежденности, что у Риты даже мурашки побежали по спине.

Ей сразу же представилась мать немногословных братьев, суровая, как дождливый октябрьский вечер, с седыми, как серые гранитные скалы, волосами и со взглядом, твердым, как оплавленное стекло.

Машина повернула на узкую дорогу.

– Тут близко? – спросила Рита, и у нее немного похолодела спина, задрожали худые ноги. Чтобы хоть как-, то унять дрожь, Рита сунула ладони между колен.

– При матери так не делай, – строго и назидательно сказал Илья.

– Я волнуюсь, – произнесла девушка.

– А чего волноваться? Веди себя пристойно, и ничего с тобой не случится. Накормим, напоим, можешь даже душ принять…

– Спасибо вам, – произнесла девушка. Но колени дрожали так сильно, что пришлось сжать ноги с боков. Дрожь не унималась.

– Да что ты? – взглянув на насмерть перепуганную девушку, сказал Илья. – Кавказцев не боялась, а тут – на тебе, разволновалась, как школьница перед медосмотром! – мужчины рассмеялись. Но хохот был не пошлым, а веселым.

И это девушку успокоило.

– Я почти и есть школьница.

– Сколько классов закончила?

– В аттестате написано – одиннадцать.

– Тройки были?

– Двоек – нет, а тройки были.

– Четверки? – спросил Григорий.

– Тоже попадались.

– Наверное, по физкультуре?

– Ага, по физкультуре.

– Наверное, с физкультурником трахалась? – Илья пошло хихикнул.

А Рита не призналась, что трахалась не только с физкультурником, но и со всеми желающими, начиная с восьмиклассников и кончая завучем.

Микроавтобус совершил еще один поворот, и свет фар выхватил высокий забор. Возле него, на лавочке, Рита увидела женщину, похожую на восковую фигуру. Лицо, руки, ноги оставались неподвижными, лишь ветер немного шевелил фартук и несколько седых волосков, которые выбились из аккуратно заплетенной косы.

– Мама, – растроганно и нежно проговорил Илья.

– Да, это наша мама, – вторил ему Григорий, словно соревновался с братом, кто же из них больше любит маму, кто больше нежности вложит в эти четыре буквы.

Появление машины совершило чудо: старшая Вырезубова ожила, она моргнула и спешно поднялась. Приложила руки к голове, убирая со лба несколько седых волосков.

– Где вас носило? – строго спросила она. – Я уже десять минут вас жду! Вся извелась!

– Мама, извините, так уж получилось…

– Да вы не одни? – женщина возвысила голос, строго глядя на Риту, которая, как могла, обтягивала короткую юбчонку, но та все равно оставалась слишком короткой для того, чтобы оставить равнодушной седовласую женщину.

– Мама, мы вам сейчас все расскажем.

– Это из-за нее вы опоздали?

«Ой, невзлюбит! – подумала Рита. – Уже невзлюбила. Ведьма настоящая! Теперь понятно, почему они о ней даже в ее отсутствие слова плохого не скажут, как о деве Марии говорят.»

– Ее кавказцы изнасиловать хотели, мы их, конечно, проучили.

– Кавказцы? – переспросила женщина, и на ее губах появилась презрительная улыбка. – Вы, мои сыночки, им хорошо врезали?

– Ой, мама, хорошо! Мы и стекло им в машине разбили, она может подтвердить.

– Это правда? – голос женщины дрогнул, в нем появилась неожиданная мягкость.

– Они меня спасли. Если бы не ваши сыновья, мне бы – крышка.

– Мы же не могли бросить ее на дороге?

– Не люблю кавказцев, проституток и наркоманов. Девушке показалось, что она слышит скрежет зубов, хотя тонкие губы Вырезубовой оставались абсолютно неподвижные.

– Ну что ж, раз ты оказалась у нас, то будешь гостьей. Мальчики, пускай она помоется. Только не в доме, а в душе возле оранжереи.

– Идем покажу, – Илья подвел Риту Кижеватову к дощатой кабинке, над которой возвышалась двухсотлитровая, выкрашенная черной краской бочка. – Разберешься.

– Но здесь темно.

– Сейчас включу, – раздался щелчок, и на деревянном столбе вспыхнул яркий прожектор. Он был направлен точно на оранжерею. За стеклом тут же засияли тысячи алых, розовых, пунцовых, бордовых и даже, как показалось девушке, черных роз.

– Ух, красота-то какая! – воскликнула она. Вырезубова старшая услышала этот восторженный возглас, и ее губы тронула улыбка, которую с большой натяжкой можно было назвать ласковой. Но на большее женщина не была способна.

– У вас тут как в раю. Никогда раньше такой красоты не видела.

Сравнение с раем почему-то позабавило всех Вырезубовых. Они переглядывались, подмигивали друг другу, разве что языки не высовывали и не показывали пальцами на Риту. Та немного испугалась и посчитала за лучшее закрыться в дощатой кабинке. Тут было вполне просторно, имелся отдельный шкафчик с вешалкой для одежды. Нашлось и мыло. Мылась она недолго, все в жизни привыкла делать быстро, но основательно.

Свежая, с мокрыми волосами, пахнущая мылом, она вышла из кабинки. Яркий прожектор тут же погас, электричество в этом доме привыкли экономить.

– Иди сюда, – услышала она голос Ильи, он стоял на крыльце.

Не успела девушка сделать и двух шагов, как вдруг ей под ноги бросились два страшных пса. Они не были особо велики, но их пасти показались ей огромными, как печные жерла, в которых бушует пламя. Самым страшным было то, что псы набросились на нее абсолютно бесшумно.

– Назад! – крикнул Илья. – Фу!

Этот крик был таким страшным, что Рита заскочила в душевую кабину и закрыла дверцу. Следила за происходящим лишь через щелочку между досками. Псы замерли, а затем побежали к хозяину.

– Не бойся, выходи, теперь они тебя не тронут. Это гостья, своя, – сказал Илья, указывая коротким указательным пальцем на девушку.

Псы послушно обнюхали нового человека, а затем то ли в знак признательности, то ли извиняясь, лизнули ей колени. Прикосновение шершавых влажных языков было неприятным. Даже к прилипчивым кавказцам проститутка испытывала меньшее отвращение, чем к этим ужасным собакам.

– Заходи в дом.

– А они? – обернулась Рита.

– Собакам у нас в доме делать нечего. Даже зимой на улице живут, так они – злее.

– Да уж, злости им не занимать!

На веранде уже был накрыт стол. Стояли приборы – три одинаковые большие тарелки, мельхиоровые хорошо начищенные ножи и вилки. А вот четвертая тарелка – Рита сразу это поняла, для гостьи – была поменьше и приборы подешевле – вилка и нож из нержавейки. Тарелку украшала ровненькая голубая каемочка, очень скромная.

Мать из кухни торжественно внесла кастрюлю Все уже сидели на своих местах с просветленными лицами, словно перед молитвой, словно все собрались воздать хвалу Господу за то, что он дал хлеб насущный.

«Баптисты, – подумала Рита. – Всяких я видала, со всякими пила и спала, но с баптистами за столом сижу впервые.»

Спиртного на столе не было ни капли. Мать торжественно подняла крышку, и сразу же аромат заполнил веранду. Пахло вкусно и аппетитно, может, слегка сладковато. И Илья, и Григорий жадно втягивали запах, их пальцы подрагивали. Девушке это показалось странным.

«Неужели они такие голодные? Хотя все может быть, наездились мужчины, наработались за день, вот и проголодались.»

Появилась и картошка. Мать аккуратно ее раскладывала: вначале Григорию, потом Илье, потом гостье и последней себе. Куски мяса из первой кастрюли были крупно, за раз в рот не засунешь, порезаны.

Рита запротестовала:

– Хватит, я столько не съем!

– Съешь все до последней капли, до последней крошки. У нас в доме все тарелки после еды должны быть чистые.

– Хорошо, как скажете… – на строгий голос женщины ответила Рита.

– Вот зелень, – на столе появилась тарелка с огурцами, помидорами и с красным перцем.

Братья ели быстро, но в то же время еду смаковали. Пища поглощалась аккуратно. Рита тоже старалась.

Мясо казалось ей немного странным, слишком уж нежным. Вроде крольчатина, но где ты найдешь у кролика такой большой кусок мякоти?

– Вкусно?

– Что это? – спросила она.

– Вкусно? – подняв глаза на девушку, переспросила женщина.

– Конечно вкусно! Очень! Но что это?

Ее вопрос никто словно бы и не услышал. Звякали вилки, ножи, иногда слышался хруст разгрызаемого хрящика. Илья обсосал кость и аккуратно положил на отдельную тарелку.

– Вот уж Граф с Бароном порадуются! Они такие косточки любят, нежные, молоденькие, разгрызают их в два счета, как семечки. А я сколько ни пытался, никогда не удавалось разгрызть.

– Зубы попортишь, – строго и назидательно произнесла Вырезубова.

– Мама, я больше не буду, – сказал сын, вымакивая хлебом все, что осталось на тарелке. После этого он сытно икнул и тут же прикрыл рот рукой.

Мать строго взглянула на сына.

– Сколько тебя можно учить?

– Извините, мама, нечаянно…

– Понятно, что не нарочно. На первый раз прощаю. Григорий был рад. Недовольство матери на него не распространялось.

– Давайте я посуду помою. Спасибо вам большое, все очень вкусно!

Рита не могла понять, то ли это оттого, что съела чересчур много, то ли оттого, что пища слишком сытная и жирная, тошнота подкатывала к горлу и она чуть сдерживалась, чтобы ее не вырвало.

Мужчины и женщина весело смотрели на Риту.

– Не надо, я сама помою. Ты иди ложись, я тебе постелила там.

– А водички попить?

– Сейчас будет чай.

– Нет, я водички хочу.

Илья подошел к холодильнику, чуть-чуть приоткрыл дверцу, так приоткрывают дверцу сейфа при посторонних, когда хотят вытащить немного денег, а сейф доверху забит упаковками банкнот.

Бутылка минералки оказалась на столе. Сами же Вырезубовы пили чай на травах, душистый и ароматный. К чаю подали еще и мед, который стекал с ложечки, постепенно истончаясь до толщины волоса, а затем Вырезубовы быстро отправляли мед в рот и долго облизывали мельхиоровые ложечки длинными розовыми языками.

От этого зрелища Рите стало совсем плохо. Она, извинившись, спросила:

– Можно, я пойду лягу?

– Спокойной ночи.

– И вам спокойной ночи и добрых снов. Григорий с Ильей переглянулись. “Она что, издевается?” – в их взглядах читался вопрос.

– Покажи, Илья, гостье ее место.

Илья провел Риту в небольшую, аккуратно обшитую темной лакированной вагонкой комнату с низким косым потолком.

– Вот твоя кровать.

Постель была застлана идеально белой простыней. Белье накрахмалено, очень чистое, даже хрустело от прикосновения. Маленькое окно прикрывала решетка.

«От кого эта решетка? Зачем она на окне?»

Рита подобных вопросов не задавала. Она скользнула под одеяло, прижалась к холодной подушке и прикусила губу. Тошнота подкатывала к горлу, девушка боялась пошевелиться, потому что любое неосторожное движение могло вызвать рвоту. Но постепенно, минуту за минутой ей становилось лучше, хотя в желудке еще происходили странные процессы.

«Неужели от голода? Нельзя сразу столько есть. И отказаться я не могла. Вон как здесь строго, мамаша – настоящий мент, похуже участкового. Ей бы только воспитательницей в детском доме работать, там бы все по шнурку ходили, в затылок друг другу дышали, рот боялись открыть и спали по стойке „смирно“, как шпалы под рельсами. Все бы по ее приказу сны одинаковые видели. Сволочь! Таких парней в кулаке держит! Теперь понятно, почему они неженатые, для нее любая девушка – проститутка, хоть ты ей двадцать справок принеси, что девственница и даже не целовалась. Хотя ко мне это не относится. Завтра соберу манатки и гуд бай! Рано утречком, даже чай пить не стану, соберусь и тю-тю! Да, соберусь… Выйди еще отсюда попробуй, псы ноги откусят. Пока до ворот добежишь, до самой задницы ноги обгрызут, как наждачкой спилят!»

Подобная перспектива Риту развеселила. Сон же накатывал, наваливался. Ведь как-никак она устала, переволновалась.

"Только бы водички еще попить ледяной, из холодильника! "

Звуки в доме постепенно затихли, свет погас.

«Думаю, они на меня не обидятся, если я минеральной воды попью.»

Рита сбросила ноги на холодный, гладенький пол – ни соринки, ни пылинки – и, шлепая босыми ногами, направилась к двери. Приоткрыла ее, прислушалась. Дверь даже не скрипнула. Затем по длинному коридору торопливо, словно воровка, вышла на веранду, где стоял большой старый холодильник “ЗИЛ” обтекаемой аэродинамической формы, чем-то отдаленно смахивающий на старую “Волгу”.

Лишь только она протянула руку, как холодильник вздрогнул и заурчал, даже зарычал. Рита отпрянула.

«У, черт! Сволочь какая-то, гудит, как трактор. Наверное, полный.»

Она потянула на себя ручку. Внутри вспыхнул свет. Дверца открывалась уже без участия девушки. И тут Рита окаменела, ей показалось, что ноги приклеились к полу, примерзли, приросли, вцементировались, как ножки парковых скамеек, залитые бетоном. От страха даже пальцы отказывались шевелиться. Сердце остановилось.

На уровне ее груди, на полке, лежали две человеческие руки, женские, с ярко накрашенными длинными ногтями. На безымянном пальце поблескивал золотой перстенек, дешевый, а потому трогательный.

– Господи! – вырвалось у девушки, и взгляд ее скользнул ниже.

Завернутые в прозрачный, слегка покрытый инеем целлофан, покоились куски мяса, в которых с трудом узнавались части женского тела.

– Господи! – еще раз произнесла Рита, увидев начатую бутылку с минералкой, которая лежала рядом с отрезанными руками.

Она с трудом удержала порыв рвоты и медленно, как крышку гроба, стала прикрывать дверку. Но голова у нее закружилась, и Кижеватова, теряя сознание, стала оседать, а затем грохнулась рядом с холодильником, опрокинув табурет, на котором стояла трехлитровая банка с малосольными огурцами, ярко-зелеными, неестественно яркими. Банка с шумом и хрустом, но без звона раскололась.

Мать братьев Вырезубовых уже стояла в длинной ночной рубахе в двери кухни. В правой руке у нее был топор с широким, остро отточенным лезвием. Маленький огурчик покатился по полу, еще раз подпрыгнул, остановился в сантиметре от заскорузлого плоского большого пальца, словно испугавшись страшного, почерневшего слоистого ногтя.

– Эка тебя, – сказала женщина.

Тут же, словно из-под земли, возникли братья в одинаковых, застиранных голубых майках-соколках и в длинных, до колен, темно-синих трусах, сатиновых, какие уже давно нигде не продают. Оба виновато поглядывали на мать.

– Ну что, по-вашему, я ее должна сразу прибить?

– Нет, я, мама!

– Или, может, я?

– А куда мясо складывать? Холодильники битком забиты, морозилка полная.

В морозильной камере лежали две головы, заиндевевшие, со спутанными волосами. Женщина закрыла морозильную камеру, затем и сам холодильник.

– А огурцы выбросить придется, стекла в них полно. Еще попадет в желудок, кровотечение начнется.

– Это точно. Я, мама, уберу.

– Нет, я, – сказал Григорий.

– Молчать! Я сама решу, кто и что станет делать. А эту стерву – в подвал, пусть пока там посидит. Да привяжите хорошенько, чтобы не бегала и не паскудила.

Рита пришла в себя, и тут же ее вырвало. Она стояла на четвереньках у холодильника, длинные рыжие волосы касались пола, ее сотрясало от приступов рвоты. Братья и мамаша смотрели на все это безучастно, они уже смирились с тем, что придется делать уборку.

– Нет, – сказала мать, – она насвинячила, вот пусть и убирает. Пусть языком все стекло вылизывает.

Рита подняла голову. Абсолютно сумасшедшая улыбка блуждала на ее губах, а глаза стали стеклянными, неподвижными, мутными, как два замерзших на железных перилах плевка.

Григорий, чтобы хоть как-то сымитировать действие, подошел к девушке, взял ее за волосы, приподнял голову, заглянул в глаза. Девушка повиновалась, словно была резиновая.

– Да она чокнулась!

– Прикидывается, – сказала Вырезубова. – Что она такого увидела? – ее недоумение повисло в воздухе.

Было понятно, что веранду нужно убирать и убирать капитально. Мать, волоча ноги, пошла в спальню, на ходу бросив:

– Чтобы к утру здесь было чисто, как на кухонном столе!

Хлопнула дверь.

Братья посмотрели друг на друга.

– Это ты сказал, что ее нужно притащить домой? Вот и притащили.

– А что оставалось делать? Ладно, сделанного не воротишь. Эй, ты, сучка, – Илья говорил шепотом, боясь, чтобы мать не услышала ругательных слов, – быстро прибраться, чтобы все сияло!

Рита продолжала стоять на коленях и, как собака, дышала, широко раскрыв рот и высунув язык, длинный, розовый.

– К ноге! – хохотнул Илья.

– Ты смотри, точно, собакой стала!

– Сучкой была, сучкой и осталась, – уточнил Григорий.

Рита на коленях поползла от холодильника к братьям. Ногой она попала на кусок стекла от банки, который глубоко распорол кожу. Но проститутка, не обращая внимания на рану, на то, что за ней тянется кровавый след, продолжала ползти.

Глядя на кровь, Григорий облизнул губы и уже хотел было двинуться вперед, как Илья остановил его:

– Ты что, вампир? Может, она СПИДом больна, проститутка все-таки, трахается с всякими чернозадыми! И ты туда же следом за ними.

Григорий испуганно отшатнулся и плюнул Рите на голову. Плевок, вязкий и густой, застрял в рыжих волосах. Но этот плевок остановил девушку.

Братья перевели дыхание.

– Еще бы за ногу цапнула, сучка! – шепотом говорил Илья. – С ней надо поосторожнее, – он наклонился и быстро, как ребенок, принялся шептать на ухо Рите Кижеватовой:

– Тут убраться надо, быстро-быстро и чисто-чисто!

Илья наготове держал руку, сжатую в кулак, был готов в любой момент ударить пленницу по голове, если той вдруг взбредет в голову укусить его. Мысль о СПИДе засела в его мозгах так же крепко, как и то, что скоро наступит юбилей Пушкина.

Рита захохотала весело и беззаботно, села на пол, прямо на стекло, на огурцы и, указывая скрюченным пальцем на холодильник, радостно сообщила:

– Там колечко золотое, колечко! Блестит, золото, на пальчике…

– Глазастая, – сказал Илья.

– Может, она – йог? На стекле задницей сидит – и ничего?

Но тут же тонкая струйка крови двинулась по полу.

– Она чокнутая, затянем ее в подвал, пока холодильник не освободится. Сами уберем, а то еще разобьет чего, мама нам не простит. И так банку огурцов хлопнула, мы их даже не попробовали.

Григорий наклонился, подхватил тремя пальцами маленький огурчик за хвостик, старательно осмотрел его со всех сторон, нет ли стекла и капель крови, а затем аппетитно захрустел.

– Такие огурцы испортила, сучка! Если бы их к печени – милое дело!

– А к отбивной, что, плохо? – взяв второй огурец, отозвался Илья. – Представляешь, от бедра ломоть отвалить, хорошенько отстучать – большой, как блин, на всю тарелку, прожарить, да с кровью?

– С кровью, с кровью, – забормотала Рита, размазывая кровь по полу.

– Вот от твоей задницы я себе ломоть и отрежу. А теперь вставай!

– Не буду, – капризно сказала девушка и тут же подсунула руки под себя, поджала ноги.

– Сама не пойдет, – с видом знатока сообщил Григорий.

– С кровью, с кровью… – это были последние слова, сказанные Ритой этой ночью.

Илья нанес ей короткий удар кулаком в голову. Девушка потеряла сознание.

– Потащили.

Два кухонных полотенца братья пропустили ей под мышки и поволокли по полу. Они даже не оборачивались, чтобы поинтересоваться, как там Рита. Бесчувственную, ее затащили в оранжерею и, отвалив крышку люка, сволокли в подземелье. Там Кижеватову братья веревками привязали к толстой ржавой трубе и заспешили наверх.

До рассвета все следовало убрать и проветрить. Братья Вырезубовы умели делать любую работу – всякую мужскую и даже женскую. Никто в деревне лучше них не умел сделать опалубку, залить в нее бетон. Никто лучше них не мог обходиться сварочным аппаратом, и ни одна женщина в деревне не могла так чисто убрать дом – ни пылинки, ни соринки.

Делали это братья Вырезубовы не по-мужски, а по-женски обстоятельно. Надели тонкие резиновые перчатки, повязали фартуки. Собрали битое стекло, выбросили за забор. Огурцы складывали в небольшое пластиковое ведерко, туда же побросали укроп и вишневые листья. Все это Илья занес в дальний угол участка – туда, где была компостная яма. В хозяйстве ничего не пропадало зря.

Григорий тем временем помыл пол с хлоркой, четырежды сменив воду. Затем уже вместе братья вытерли насухо пол огромной тряпкой, которой можно было накрыть машину, прополоскали ее и повесили сушиться на алюминиевую проволоку, натянутую за оранжереей, у душевой кабины.

Небо уже светлело, но до восхода еще оставалось время. Илья похлопал себя по животу растопыренной пятерней.

– Жрать захотелось.

– Тес! – Григорий приложил палец к губам. – Кушать, а не жрать! Забыл? Мама тебя всю жизнь правильно и культурно говорить учила! Пойдем.

Братья направились в кухню. Уже остывшая кастрюля с рагу из человеческого мяса стояла на газовой плите. Братья Вырезубовы крупно порезали хлеб, взяли ложки и, став рядом с плитой, дружно принялись жрать, черпая съестное прямо из кастрюли. Они насыщались до тех пор, пока ложки не заскребли об эмалированное дно. Хлебом вымакали остатки, кастрюлю поставили в умывальник, залили водой. Затем, довольные жизнью и собой, сели на табуретки.

– От пуза нажрались.

– Наелись, – уточнил Григорий, ковыряясь остро отточенной спичкой между частыми зубами. – Вот мерзость! – проговорил он, вытаскивая изо рта черный волос. – Это не мой, не твой и не мамин, видишь, какой кучерявый? – Григорий демонстрировал короткий волос брату.

Тот, сытый, смотрел на волос абсолютно равнодушно и время от времени срыгивал, не забывая при этом прикрывать рот ладонью, как учила мама.

– Маме не говори, что волос в рагу нашел, а то расстроится.

– Да, она у нас чистюля. Как он сюда попал, не понимаю? Наверное, в воздухе носился…

– Ага, точно, в воздухе, сквозняком принесло. Полуобнявшись, братья пьяновато щурились, смотрели друг на друга.

– Спать пора. Ну, сучка, задала нам работу. Как подумаешь, что у нее СПИД может оказаться, так и аппетит пропадает.

– Я думаю.

Глава 9

Уже давно проснулись птицы. Солнце поднялось почти в самый зенит, свежий ветер раскачивал ветки, шевелил траву, начавшую наливаться рожь. Только свет, но не ветер могли проникнуть в оранжерею-розарий, где навстречу солнцу раскрывались все новые и новые бутоны роз. Лепестки были такими мясистыми и плотными, что, казалось, они не выросли на земле, а созданы умелой рукой из тонких ломтиков свежего, кровоточащего мяса.

Люк, ведущий в подвал, был прикрыт деревянным ящиком с компостом, поверх которого лежал аккуратно свернутый кольцом толстый резиновый шланг. Шланг – вещь в хозяйстве нужная, если он длинный и целый. Рядом на деревянной скамеечке лежали два странных изделия: короткие обрезки резинового шланга, надетые на куски водопроводной трубы. Ни один звук, ни один вздох, ни даже крик смертельно перепуганной жертвы не мог проникнуть сквозь толстый люк из подземелья в розарий. Тут, наверху, всегда царило спокойствие, воздух, казалось, был наполнен умиротворением, конечно в те дни, когда сюда не приходили братья Вырезубовы, таща за собой очередную жертву.

Рита сидела в кромешной тьме, глаза ее оставались широко открытыми. Она абсолютно не обращала внимания на то, что сидит на голом холодном бетоне, на то, что руки связаны за спиной и прикручены к ржавой трубе. Она, наверное, даже не понимала, что еще жива. Темнота ее не пугала, да и что могло испугать после виденного в холодильнике? Даже привыкшая к стрессам и жестокости психика девушки, получившей детдомовское воспитание, не выдержала. Сработала защитная реакция организма – все забыть, не думать ни о чем, только о том, как выжить.

Рита не обращала внимания и на крыс, которые бегали по бетонному подземелью. Грызуны сперва прятались по углам, но когда поняли, что девушка одна и никто не может прийти ей на помощь, обнаглели. Выбрались из закоулков, из нор. Сытые и любопытные, усаживались на бетоне рядом и прислушивались, принюхивались. Голодные же и злые испытывали ее на твердость. Но каждый раз, когда какая-нибудь крыса пыталась цапнуть Риту за ногу, девушка вскрикивала тонко и протяжно. Этот пронзительный крик пугал грызунов, но ненадолго, и каждый раз их отступление было более кратковременным.

Рита уже переставала реагировать на прикосновения, на наглые укусы крыс. Она не знала, как ее зовут, не помнила того, что с ней произошло. Странные вещи творились сейчас у нее в голове. Ей казалось, будто она всю жизнь провела в сыром подземелье. Не было ни света, ни ветра, ни бега дороги навстречу машине.., словно с самого рождения ее окружала влажная темнота, а крысы были единственными живыми существами, с кем ей доводилось встречаться.

Это мироощущение девушки странным образом передалось крысам. Они понемногу затихали, одна из них даже устроилась на коленях у Кижеватовой. Так занимает место домашняя кошка, не спит, а лишь дремлет, наслаждаясь теплом человека. Нереальная идиллия воцарилась в бывшем бункере.

Рита не испытывала ни голода, ни жажды. Наверное, если бы ее не трогали, она просидела бы так с неделю, пока жизнь незаметно не покинула бы бренную оболочку.

Но вот заскрипел, заскрежетал на петлях тяжелый люк, и косой, белый, словно выпиленный из мрамора, сноп света упал на бетонный пол. Рита даже не повернула голову, она лишь чисто инстинктивно зажмурила глаза. Кижеватова не помнила, что такое свет, но смутное, неосознанное удивление возникло в мозгу. Оказывается, кроме запахов и звуков, существовали еще и цвета, формы. Крысы, зная нравы хозяев дома и подземелья, тут же попрятались по углам.

А затем в столбе пыльного света появилась тень. Илья сунул голову в люк.

– Сидит, сучка, ты смотри, даже не пошевелилась!

– Быть того не может, – отозвался Григорий, и братья загрохотали грубыми подошвами ботинок по железной лестнице.

Рита так и не повернула голову, ее глаза оставались стеклянными, лишь изменчивые отражения, которые появились в них благодаря свету, сделали их немного осмысленными. Братья стояли, глядя на пленницу.

– Проститутка все-таки, – сказал Григорий, – из-за нее нам пришлось полночи работать. Но мама будет довольна, все убрали.

– То, что она проститутка, мне не нравится.

Вырезубовы вздохнули, вспомнив, как они развлекались предыдущей жертвой.

Они уже вошли во вкус и с удовольствием занялись бы тем же самым и с этой девушкой, к тому же она походила фигурой на предыдущую, а лица жертв братьев почти не интересовали.

– Заразная, может статься, – с брезгливостью произнес Григорий.

– Почти наверняка. Справку-то у нее не попросишь на предмет СПИДа или сифилиса.

СПИДа и сифилис в семействе Вырезубовых боялись панически, как и любой другой заразы. Все программы по телевидению, связанные с наркоманией, СПИДом, венерическими заболеваниями, семейка Вырезубовых смотрела в полном составе. И если бы кто-то из братьев вздумал разговаривать во время передачи, то мать врезала бы сыну ладонью по затылку.

– Смотрите и слушайте, – говорила она, – и, не дай бог, кто-нибудь из вас притащит домой эту заразу! Я сама голову отрежу, ни в больницу, никуда не поведу, отрежу – и все.

О том, что будет дальше с телом, никто из братьев, естественно, не спрашивал. Но то, что мамаша есть не станет, подразумевалось. И не из-за того, что нельзя есть родственников, а нельзя есть больных родственников. Расчленит и закопает в розарии, чтобы цветочки росли красивые.

На измельченных человеческих останках розы вырастали фантастически красивые, с мясистыми, огромными лепестками. Да и стояли они очень долго. Сохранность роз, которые могли стоять в вазе по две недели, была коммерческой тайной семьи. Эту тайну пытались разгадать конкуренты, другие цветоводы, но что они ни пробовали применить, ничего не помогало. Розы Вырезубовых всегда выигрывали состязание. Другие становились чахлыми, лепестки сворачивались в трубочки, а пунцовые розы, привезенные Григорием и Ильей, оставались свежими, словно их только что срезали с куста.

Но две недели являлось порогом для этих роз. В одну ночь они изменялись до неузнаваемости, живые цветные лепестки превращались в мертво-черные, но не сохли, а становились влажно-гнилыми, источали из себя неприятное зловоние. Усни с таким букетом на тумбочке возле кровати, и на утро проснешься с нестерпимой головной болью. Настроение будет испорчено на неделю вперед. Запах пропитывал комнаты, и никакие дезодоранты не помогали. Но две недели – срок солидный, за который не жалко заплатить деньги.

Потому фирмы, занимающиеся оформлением свадеб, похорон, с огромным удовольствием работали с продукцией Вырезубовых. Их цветы котировались высоко, цена на них неизменно держалась раза в полтора-два выше, чем на остальные цветы, хотя семья специально цены не накручивала, а на рынок свои замечательные розы продавали даже иногда дешевле, чем другие. Держались за счет оборота.

– Здоровая вроде, – Илья взял девушку за подбородок и осмотрел ее щеки, губы, а затем сжал пальцами скулы и приоткрыл рот. – И зубы все целые. Хотя нет… – он склонил голову набок и присел, чтобы получше заглянуть в рот проститутки, – один с гнильцой.

– Покажи, покажи, – братья рассматривали девушку, как мумию в музее, восхищаясь ее сохранностью.

– Да, вроде бы здоровая, но может оказаться, как с тем зубом – сверху чистая, а внутри с гнильцой.

– Хочется? – поглядывая на брата, спросил Григорий, не уточняя, чего именно.

Но Илья понял без лишних слов.

– Конечно хочется! Но страшно.

– Так.., подожди, брат, – на губах Григория появилась глуповатая ухмылка, – можно ее проверить. Давай завезем бабу в больницу, пусть посмотрят.

– Ага, завезем! Тут нас и повинтят. У нее ж ни документов, ни хрена нет! Да и не в себе она, черт ее знает что ей в голову стрельнет. Пока сидит тихо, а потом вдруг что-то в мозгах щелкнет, начнет рассказывать или кусаться бросится. Зачем лишние неприятности?

– Да, дела… Ни сожрать ее, ни трахнуть, только кормить надо. А она ничего не жрет.

– Попоить хотя бы надо, а то загнется. Илья попробовал сунуть девушке кружку с водой, но та даже не пошевелила рукой, чтобы взять.

– Сожми ей челюсти, вольем.

– Еще захлебнется. Ну ее на хрен!

– Ты попробуй.

Братья попытались напоить Риту, но та дергалась, вода из кружки выливалась.

– Придумал! – хлопнул себя по лбу Григорий. – Помнишь, собака у нас занемогла, есть и пить отказывалась? Так ветеринар посоветовал через шприц ее поить, сунуть кончик между зубов – ив рот лить.

Илья вернулся с большим пластиковым шприцем, и дело пошло. Григорий держал девушку, а Илья загонял ей в рот воду. Рита оттого, что двигалась, а может, и от воды, немного ожила. На щеках появился румянец, и от этого она стала еще более привлекательной.

– Есть идея, – оживился Григорий. – Зачем ее в больницу везти, ведь анализ по крови делают. Наберем в шприц крови и завезем. Скажем, будто наша родственница из деревни стесняется в больницу идти, категорически отказывается обследоваться даже анонимно. Ты же немного знаешь Федора Ивановича из больницы в Клину? Мы ему еще цветы на похороны тещи бесплатно давали. Он нам должен, пусть и отрабатывает.

– Он в лаборатории работает, – глаза братьев засветились радостью, то, что раньше казалось им сложным, на поверку выходило простым.

– Да и мать справке поверит. Пару дней повеселимся, а потом, если все в порядке, сожрем ее, – Григорий хлопнул в ладоши, словно ребенок, радующийся новой игрушке.

Для братьев Вырезубовых девушка была тем же самым, что и курица для крестьянских детей: немного побалуются, а потом в суп – и ничуть не жалко. Мать отрубит голову, ощиплет, а потом вся семья соберется за обеденным столом, и никто даже не вспомнит, как она квохтала, как несла яйца. Разве что все позабавятся рассказу о том, как курица с отрубленной головой еще пару кругов пробежала по двору, а затем замертво упала в пыль, обагряя ее кровью.

Резиновый жгут перехватил руку выше локтя, и Илья занес шприц. И тут девушка испуганно вскрикнула. Это был первый звук, изданный ею сегодня. Раньше Рита панически боялась наркотиков – инстинкт самосохранения сработал. Она попыталась вырваться, но ее тут же грубо ударили в лицо. Из рассеченной губы потекла кровь, а под глазом тут же вздулся бугор.

– Ты поосторожнее, шкуру испортишь! Игла скользнула под кожу, хрустнула вена.

– Держи, держи, а то иглу обломает! Темная кровь медленно наполняла шприц.

– Ну вот и порядок, – выдергивая иглу, произнес Григорий. Шприц он держал двумя пальцами на отдалении, боясь, что кровь попадет на руки. – Прямо сейчас и завезем. Зачем тянуть? Завтра, может, результат узнаем. Главное, чтобы Федор Иванович справку написал, матери показать. Срежь штук семь роз, завезем, пусть девчонкам из лаборатории раздаст, а они уж постараются.

Братья на всякий случай, памятуя о происшедшем ранее, поставили на люк не только небольшой ящик, засыпанный землей, но и тяжелую деревянную колоду с топором.

– Думаешь, мать зарубить ее сможет?

– Кто ж ее знает! Если невзлюбила, то зарубит.

– Обидится мама, когда колоду увидит. Нельзя ее сердить, оттаскивай назад.

Колодку нехотя, кряхтя и охая, откатили.

– И ящик убери, пусть не думает, что мы от нее что-то скрываем.

Григорий Вырезубов держал в правой руке шприц и важно шел от оранжереи к дому. Брат следовал за ним. Собаки смотрели на хозяев немигающими взглядами.

Мать мыла посуду на кухне.

– Мама, – сказал Григорий, переступая порог. Женщина вытерла руки белым вафельным полотенцем и присела на табурет.

– Что это у тебя? – глядя на шприц с кровью, спросила женщина.

– Это, мама, – за брата начал говорить Илья, – мы у нашей сучки немного крови отсосали. Понимаешь, мы тут подумали…

– Здесь думаю я, а не вы.

– Если скажете, что не надо, мы и не поедем.

– Куда?

– В больницу.

– Разве кто-нибудь заболел? Ты, Гриша, себя плохо чувствуешь?

– Нет, мама, что вы, у меня все в порядке, здоровье железное. Мы с братом в вас пошли.

– Тогда что это?

– У стервы крови отсосали, хотим проверить, не больна ли она какой дрянью.

– А дальше?

– Если не больна, то съесть ее можно. Мать улыбнулась, сообразительность сыновей порадовала.

– А что вы скажете, когда кровь в больницу привезете?

– Скажем, что она наша сестра…

– Что вы, какие еще сестры! – быстро и решительно мать вскочила с табурета. – Скажете, что это наша родственница, приехала из Сибири, и мы волнуемся, не больна ли она какой-нибудь гадостью.

Разговор был глупый. Но среди этих троих никто большим умом не отличался, они были хитры, как хищные звери, но так же глупы и по-своему наивны.

– Только долго там не торчите.

– Мы семь цветочков срежем, можно, мама? – спросил Илья.

– Для кого?

– Мы не девушкам, мы Федору Ивановичу.

– Он и так нам должен, – мгновенно вспомнила Наталья Евдокимовна.

– Вот и отработает. А это – чтобы он вас вспомнил.

– И не семь, а пять, – сказала Вырезубова.

– Хорошо, мама, как скажете.

– И не самых хороших. Берите кремовые, в правом углу оранжереи.

– Хорошо, мама, как скажете, так и сделаем.

Через тридцать минут микроавтобус уже мчался к близкому Клину.

Федор Иванович оказался на месте, в маленьком кабинете, с микроскопом на столе. Стол был завален разнообразными стеклышками с фиолетовыми, черными и розовыми мазками. Все стеклышки были подписаны. Федор Иванович курил, стряхивая пепел прямо на пол.

Братья с букетом наперевес вошли в кабинет. Шприц с кровью находился в спортивной сумке на плече Григория. Складывалось впечатление, что мужчины появились в этом кабинете лишь для того, чтобы поздравить старого знакомого с какой-то праздничной датой.

Федор Иванович немного опешил, он-то опасался, что Вырезубовы появились в лаборатории, чтобы потребовать деньги, как-никак сорок роз взял он на похороны тещи. А строгой договоренности, бесплатно берет или за деньги, не существовало. Тогда Федор Иванович спешил, и времени для разговоров не оставалось. Приезда Вырезубовых он ждал и боялся. Знал, те рано или поздно появятся.

Букет в руке Ильи привел Федора Ивановича в недоумение.

– Это вам, Федор Иванович, от нашей мамы.

– Как она там? – мгновенно вспомнив угрюмую женщину, пробормотал Федор Иванович.

– Она, как всегда, ни на что не жалуется. Много работает, – бодро принялся рапортовать Илья, отдавая цветы Федору Ивановичу.

Тот мгновенно почувствовал, братьям от него что-то надо, значит, разговор о деньгах не состоится. И это заведующего лабораторией порадовало. Денег у него не было, похороны съели все, что накопили с женой. Похороны всегда неожиданны, даже если это похороны тещи, которая долго болела.

– У нас к вам просьба.

– Слушаю.

Григорий запустил руку в спортивную сумку и вытащил шприц, завернутый в полиэтиленовый пакет, перетянутый аптечной резинкой. Он, как взятку чиновнику, поискав чистое место на столе, аккуратно положил, а затем пальцем, как конверт с деньгами, подвинул доктору.

– Что это такое? – строго спросил заведующий лабораторией.

– Кровь, – сладострастно произнес Илья тихим шепотом. – Тут у нас такая история… Приехала родственница черт знает откуда, мы ее лет двадцать не видели, у мамы возникло подозрение, не больна ли она. Вот мы тайно и хотим проверить ее кровь.

Федор Иванович не стал вникать в суть этой глупой истории, он даже не поинтересовался, как братья без желания родственницы смогли взять у нее из вены кровь. Ему было все равно.

– На что проверить? – спросил он. – Надеюсь, не на сахар?

– На болезни всякие. Мама боится, что она больна гадостью.

– Значит, на СПИД?

– И на сифилис, – отводя взгляд в сторону, прошептал Илья.

В это время дверь в маленькую комнату открылась, вошла очень красивая, статная женщина в белом накрахмаленном халате.

– Ну что, Федор Иванович? – вежливо кивнув незнакомцам, произнесла Тамара Солодкина.

Федор Иванович все еще никак не мог привыкнуть к тому, что Тамара опять работает в больнице в той же должности ассистентки хирурга, с которой ушла. Он никак не мог взять в толк, какого черта такая красивая женщина, судя по всему не бедная, таскается на работу. Если бы он получил наследство от доктора Рычагова, то бросил бы работу в тот же день.

– Готовы результаты? – строго спросила Тамара.

– Еще пара минут. Присядьте, я вот с товарищами договорюсь…

– Ох, какие цветы! Впервые такие красивые вижу. Вырезубовы улыбнулись. Они любили, когда их цветы хвалили.

– Я сколько ни пытаюсь хорошие розы вырастить, ничего не получается. Разные кусты пробовала. Что за сорт у вас такой интересный?

И тут она увидела странный пакетик на столе. Федор Иванович накрыл шприц ладонью и тихонько, словно подросток, которого родители застали с сигаретой за домом, быстро и аккуратно, при этом краснея, спрятал шприц в верхний ящик стола. Это действие Федора Ивановича не ускользнуло от цепкого взгляда Солодкиной. Но она понимала, что лишних вопросов при посторонних лучше не задавать.

– Сейчас, – Федор Иванович открыл сейф, вытащил папку, в которой было три листочка, и принялся верхний лист заполнять.

– Когда нам зайти? – спросил Григорий.

– Завтра к вечеру.

Братья покинули кабинет Федора Ивановича.

– Странные посетители, – заметила Солодкина. – У вас что, день рождения?

– Нет, они цветоводы, мои старые знакомые. Люди неплохие, помешанные на цветах. Проведать приехали, давно не виделись.

О шприце с кровью Федор Иванович не говорил, и именно поэтому Тамара запомнила странный сверток, суетливость завлаба и двух братьев, удивительно похожих друг на друга.

Закончив писать, завлаб дунул на листок, словно писал чернильной ручкой, а не шариковой, захлопнул папку и протянул Солодкиной.

– Еще что-нибудь надо? Заходите, не стесняйтесь, для вас, Тамара, я совершу все, что угодно, кроме самоубийства Тамара поднялась. И тут Федор Иванович схватил букет из пышных роз.

– Погодите, Тамара, это вам, – и немолодой завлаб великодушным жестом преподнес шикарный букет не менее шикарной женщине.

Отказываться было глупо, цветы смотрелись великолепно. Да и какая женщина, знающая себе цену, сможет отказаться от прекрасных роз! Поблагодарив Федора Ивановича, с папкой в руках и с шикарным букетом, под восхищенными взглядами больных и коллег-врачей Солодкина шла по коридору.

Тяжело было понять, что прекраснее – женщина или цветы в ее руках. Но скорее всего и то, и другое было великолепно, а вместе они составляли гремучую смесь, устоять перед которой просто невозможно. И тем большее возникало искушение, когда разомлевшие представители сильной половины человечества вспоминали, что у нее есть мужчина – Сергей Дорогин, которому она предана душой и телом.

Тамара вернулась в свой маленький кабинетик, отгороженный от коридора стеклянной дверью. Большие стекла двустворчатых дверей прикрывали белые, собранные в гармошку занавески.

"Красивые цветы”, – подумала женщина.

Многое из того, что она оставила на работе, когда ушла из больницы, пропало. Не нашлось и вазы для цветов – пришлось делать импровизированную. Из большой двухлитровой пластиковой бутылки для минералки. Острый скальпель срезал верх бутылки, и получилась ваза, очень похожая на стеклянную. Тамара пристроила ее на подоконник так, чтобы цветы были заметны с улицы.

"Красивые, очень красивые!” – еще раз подумала она, прикасаясь пальцами к розам.

И тут же отдернула руку. Лепестки показались ей скользкими. Она приблизила лицо к цветам и понюхала.

«Запах у них странный… Розы бывают или благоухающими, или не пахнут вовсе. А эти… – Тамара задумалась. – У них такой запах, словно нюхаешь застоявшуюся на солнце воду, в которую набросали травы.»

В лепестках угадывались тонкие прожилки, очень похожие на вены.

«Федор Иванович странный человек. Никогда бы не подумала, что у него могут быть друзья, подобные братьям, которых я застала в кабинете. Абсолютно разные люди, и непонятно, что их объединяет. Первый раз вижу, чтобы кровь привозили на анализ люди, не имеющие никакого отношения к медицине, прямо в шприце, завернутом в полиэтилен. Да, после того как доктор Рычагов погиб, многое изменилось в нашей больнице. И все же я счастлива, что вернулась. Нельзя жить без дела.»

На Вырезубовых Солодкина тоже произвела неотразимое впечатление, но своеобразное. На всех людей они смотрели под определенным углом зрения, оценивая не только красоту, но и вкусовые качества.

– Ух, классная баба! Бедра какие! – облизывая губы, произнес Григорий, топчась у машины. – Хотя я люблю больше молоденьких, с худыми коленками.

– Извращенец, – сказал Илья, глупо хмыкнув, но тоже облизал губы, на которых появился белый налет, словно их обсыпали мукой или сахарной пудрой.

– Пухлые бабы лучше, но коленки у них должны быть худые, – тоном знатока произнес Григорий, похлопывая себя по плотной ляжке.

– Кому что нравится. На вкус и цвет товарища нет. Я, брат, думаю, что мы с тобой в одну дуду дудим.

– Конечно в одну, когда мама рядом. А когда ее нет, ты – в свою дуду, я – в свою. Мы бы с тобой, не будь мамы, вдвоем не ужились бы.

Братья любили друг друга безумно, но и ссорились поэтому. Они, как все любящие, были словно две одинаково заряженные частицы, которые отталкивают друг друга.

– Знаешь, что я думаю? – ковыряясь в носу, произнес Илья.

– И что же ты думаешь?

– Хорошо было бы эту бабу завалить. Поиздеваться над ней как следует… А вообще, брат, – Илья запрокинул голову, его кадык судорожно дернулся, – медики, они все проверенные. Там уж точно никакой заразы нет. А вообще, я хочу…

– Знаю я, чего ты хочешь. Печеночки небось хочешь?

– Представляешь, какая печенка у этой бабы?

– Нет, не представляю, – сказал Илья.

– Ты научись дослушивать до конца.

– Я только маму до конца могу выслушивать, а тебя не люблю слушать, потому что ты вечно какую-нибудь околесицу городишь. Так что ты хотел сказать? – смилостивившись, произнес Григорий.

– Я бы негра завалил.

– Кого?

– Негра какого-нибудь.

– Да, черных мы с тобой, брат, еще никогда не пробовали. Но говорят, они вонючие.

– Кто говорит?

– Все говорят.

– Не верю, пока сам не попробую.

– Они все грязные.

– Грязного помыть можно, – сказал Илья, – можно даже с мылом и мочалкой. А вообще, какая разница? Все равно же кожу сдирать и обжаривать.

– Это точно.

К больнице подъехал “фольксваген гольф”. Пришлые люди машин здесь не ставили, стоял запрещающий знак с табличкой: “Только для служебного транспорта”. Из машины вышел мужчина, он был примерно такого же роста, как и Вырезубовы, но одет намного элегантнее. Хотя вроде бы ничего особого на нем не было: джинсы, рубашка, добротные туфли. Его облик абсолютно не вязался с обликом небольшой машины. Такому бы на джипе ездить, на “кадиллаке” – обстоятельный мужик, одним словом. Каждое движение его было выверенным, а во взгляде читалось осознание собственного достоинства. Такому палец в рот не клади, вмиг оттяпает руку до локтя.

Братья поморщились, оглядывая этого человека.

– Чую я, – произнес Григорий, переминаясь с ноги на ногу, неспешно отворяя дверь микроавтобуса, – это не врач. Мент, наверное.

– Не мент, он с бородой. Менты с бородами не ходят. На артиста похож, – сказал Илья.

– Много ты артистов знаешь?

– Много не много, но кое-кого видел. Этот из их племени.

Сергей Дорогин покосился на микроавтобус с броской надписью “Живые цветы”, которого никогда здесь раньше не видел, затем глянул на братьев Вырезубовых. Владельцев остальных машин он хорошо знал, а вот микроавтобус видел впервые. Таким же взглядом он удостоил и самих братьев Вырезубовых. Те не растерялись, не замешкались и ответили на взгляд Сергея Дорогина такими же оценивающими взглядами, словно предлагали померяться силой, но с одним условием – он один, а их двое.

Сергей Дорогин пружинистым шагом пересек площадку, подойдя к служебному входу. Легко взбежал на крыльцо, посмотрел на окна, словно оттуда за ним кто-то мог наблюдать. Братья тоже взглянули на окна больницы. За стеклом на втором этаже они увидели свои розы и женщину, о которой только что говорили, – Тамару Солодкину. Она махала рукой и улыбалась.

– Она ему улыбается, сука, – сказал Григорий.

– Да, ему, – подтвердил догадку брата Илья, – уж не нам с тобой, – Илья зло ударил ногой в колесо машины, микроавтобус даже качнулся. – Мы что, хуже?

– Мы лучше, – сказал Григорий, легко запрыгивая в кабину автобуса.

Илья сел за руль. Женщина все еще стояла у окна. Илья не спешил запускать двигатель. Братья молча сидели в кабине, Григорий нервно барабанил пальцами по панели и смотрел на окно. Он увидел то, что и ожидал: в кабинете появился Дорогин, женщина обняла его.

– Фу, гадость какая! – приоткрыв дверцу, сплюнул на площадку Григорий.

Илья резко повернул ключ в замке зажигания, чуть не согнув его в штопор, и мотор загудел. Микроавтобус пронесся буквально в сантиметре от “фольксвагена”.

– Тише, а то зацепишь, потом разбирайся. Мы сюда, сам знаешь, по какому делу приехали.

– Мне уже все равно, – сказал Илья, – больная она или здоровая. Вот сейчас приедем, и я ее трахну.

– Ну, это еще как сказать. Наверное, мама сейчас в оранжерее работает, завтра цветы в город повезем. Небось уже намечает, какие срезать, какие оставить до следующего раза.

– А давай, когда она уснет, спустимся в подвал и трахнем ее?

– Я без справки не буду, мне здоровье дороже сомнительного удовольствия. Да и мама, если узнает, что мы без ее ведома вот так… Не простит.

– Вечно ты мамы боишься.

– Можно подумать, ты не боишься!

– Тоже боюсь, – признался Илья. – А баба в больнице классная! Я бы ее даже не трахал, я бы ее медленно убивал. А она бы выла, плакала, просилась… – мечтательно и сладко проговорил Илья.

– Не по Сеньке шапка, – уже во второй раз сплюнул Григорий.

– Это почему же не по Сеньке?

– Потому что не по Сеньке. Потому что ты Илья, а не Сенька.

– Пошел ты, брат!

Братья немного повздорили, но быстро помирились. Разговор опять вернулся к неграм.

– Как ты думаешь, Гриша, почему негров черножопыми называют? У них же не только жопа черная.

– Жопа чернее всего.

– Надо будет посмотреть. Давай изловим негра, притащим в подвал и отведем душу по полной программе? Погоняем его, как обезьяну по джунглям. Будем на него с копьями охотиться, а?

– Дело говоришь, брат, – Григорий воодушевился. – Я одного вспомнил, он цветы помогал носить у хохла, что у Киевского вокзала торгует. И другого вспомнил. Каждый день на Белорусском большой букет роз покупает, но тот солидный, в костюме и с портфелем. Может, у него ресторан какой-нибудь?

– Ага, ресторан… Бордель у него какой-нибудь. Ты видел, чтобы негры в ресторане хозяевами были? Братва не подпустит, – рассудительно сказал Илья и тут же добавил:

– А вот официантами негры бывают.

– В Америке, – расхохотался Григорий.

– Нет, я одного в “Макдональдсе” видел, хотя, может, он и мулат. Представляешь, проститутки нарожали русских негров.

– Нет, не негров.

– От негров же дети.

– Так эти же дети – не негры, а мулаты.

– А мне по хрену, – сказал Илья, – задница черная, губы пухлые, значит, негр.

– Да-да, ты хорошо придумал, на негра поохотиться. У меня теперь эта идея из головы не выходит.

– Знаешь, что плохо? – сказал Илья.

– Что?

– В темноте негра не увидишь, – Илья задумался, наморщил лоб.

– Точно, не увидишь. Но это если он голый. Хотя в прибор ночного видения и негр, и китаец – все едино, лишь бы теплый был.

Братья домой не спешили, потому что мысли о возможных новых гастрономических впечатлениях всецело заняли их сознание. Они мечтали так, как ребенок мечтает о новой игрушке, а охотник – о новой, невиданной дотоле, экзотической добыче. Их фантазии, казалось, нет границ. Братья изощрялись, пытаясь обойти друг друга в изобретательности.

Микроавтобус еле тащился по шоссе, и водители машин, следовавших за ними, теряли терпение, сигналили, чтобы им уступили дорогу. Но братья ни на кого не обращали внимания, они привыкли, что в жизни никто, кроме матери, не имеет права им приказывать, только они да она решают, что можно делать, а что – нет. Временами Илья даже забывал, что сидит за рулем, отпускал руки, жестикулировал.

Глава 10

Наталья Евдокимовна Вырезубова ни на секунду не забывала, что у нее есть сыновья, она вечно боялась, как бы мальчишек не испортили. Пожилая женщина строго посмотрела на часы и посчитала, что братья должны уже вернуться. А то, что у них могли появиться какие-то свои дела, она даже мысли не допускала.

«Вконец бабы их испортили. Нужно строго-настрого приказать, чтобы только мужиков в дом таскали. Правду люди говорят, женщины до добра не доводят.»

Себя, как ни странно, Наталья Евдокимовна к женщинам не относила. Она себя считала лишь матерью, всю свою жизнь положившую на детей.

– Пойду-ка посмотрю, как сучка себя ведет. А то мои сыновья такие несмышленые – могли люк плохо закрыть или веревки слабо завязать. Того и смотри выберется, а потом бегай, лови.

Женщина уменьшила огонь под большой кастрюлей, из-под которой валил густой пар, и уже через минуту с топором в руке неторопливо прошла к оранжерее. Сытые собаки проводили хозяйку ленивыми, осоловелыми взглядами. Есть им не хотелось, нажрались на сутки вперед. Им в этой жизни уже вообще ничего не хотелось, лишь бы полежать в теньке да переварить человеческое мясо. Время от времени псы сыто вздрагивали.

Хлопнула металлическая окантовка стеклянной двери, и Наталья Евдокимовна показалась среди роз. Женщина окинула придирчивым взглядом розарий, но не нашла к чему придраться. Все кусты досмотрены, подрезаны, политы, ни один цветок не перестоял. Она проверила землю под кустами, растирая грунт в пальцах. Тот немного пачкал подушечки – значит, влажный.

«Скажу мальчикам, чтобы еще на ночь полили. Вода-то в бочке уже согрелась.»

Наталья Евдокимовна остановилась возле люка, сдвинула деревянные поддоны, взялась за кольцо. Она легко подняла тяжелую крышку и глянула вниз. Но глаза после яркого солнечного света не могли различить, что же делается внизу. Уже после четвертой ступеньки лестница тонула во мраке, ни одного звука снизу не доносилось.

– Эй, сучка, ты там живая?

Подземелье ответило гулким эхом. Свет включался внизу. За свою жизнь Наталья Евдокимовна не опасалась. Она привыкла к тому, что жертвы запуганы и даже не помышляют о спасении и сопротивлении. Да и выросла Вырезубова в тайге, в Сибири, не боялась ни медведей, ни другого дикого зверя, а уж безоружного человека и подавно.

Она даже не подумала вернуться в дом за ружьем, топор в руке был гарантом ее неуязвимости. Если бы пришлось, женщина спокойно, с первого удара раскроила бы череп и здоровому мужику. Выигрывает тот, кто не боится нанести первый удар, а большинство людей первый удар наносят нерешительно.

– Молчишь? – хмыкнула женщина. – Может, ты уже сдохла?

Ступеньки заскрежетали под уверенной поступью. Она спускалась по лестнице быстро, правой рукой придерживалась за перила, левой рукой сжимала топор, чуть приподняв его, держа лезвие на уровне груди. Перед собой она видела метра на два. Появись кто, тут же получил бы топором в лоб.

До пола оставалось пять ступенек.

– Эй, ты где? А ну, подай голос! – как к собаке обратилась женщина к пленнице и, прищурившись, огляделась в темноте.

Ей почудилось, что в углу, возле толстой трубы, что-то белеет. Полумрак всегда обманчив. Правая нога уже была занесена для того, чтобы сделать шаг.

Рита Кижеватова сидела на корточках под ступеньками. Человек в здравом рассудке никогда не сумел бы освободиться от веревок, завязанных братьями Вырезубовыми. Узлы они затягивали намертво, только острый нож мог избавить пленника от пут. Но Рита была не в себе. Она практически не чувствовала боли. Битых два часа девушка как заведенная перетирала капроновый шнур о шершавый сварной шов. Веревка уже давно прорезала кожу, из-под нее сочилась кровь, но девушка не обращала на это внимания. И если бы веревка в конце концов не развалилась, то она бы даже не заметила, как перетерла себе кость.

За два часа она сумела избавиться от веревок на руках и на ногах, даже не задумавшись о том, что получает шанс спастись. Она действовала как автомат. Какие-то смутные образы появлялись в ее мозгу. Наверное, такие же расплывчатые образы возникают в голове бешеного пса, посаженного на цепь или в клетку, когда он грызет железные прутья, крошит клыки о звенья каленой цепи. И только бешеному псу дано освободиться от оков.

Девушка даже не пошевелилась, когда вверху открылся люк, не вздрогнула, когда услышала голос Натальи Евдокимовны. Она сидела под лестницей неподвижно, сжатая, как пружина, выставив перед собой руки. Она выжидала, как выжидает зверь, сидящий в засаде.

Когда ноги в теплых домашних тапках возникли на ступеньке перед ней, Рита схватила Вырезубову за щиколотки и изо всех сил дернула на себя. Сумасшедшие люди всегда сильны, невероятно сильны. Наталья Евдокимовна не ожидала нападения, ногу ей сжали, словно тисками. Она качнулась вперед и рухнула на металлическую лестницу. Рита не сразу разжала пальцы.

Топор со звоном отскочил от бетонной стены и резанул упавшую женщину по предплечью. Но Наталья Евдокимовна уже не почувствовала этого, она при падении сильно ударилась головой о железную ступеньку и потеряла сознание. Рита разжала пальцы так же резко, как и свела их на щиколотке. Мать братьев Вырезубовых осталась лежать головой вниз на крутой металлической лестнице, топор поблескивал возле ее плеча, на котором ширилось кровавое пятно.

Девушка в изодранной рубашке на четвереньках быстро взбежала к самому люку и замерла, зажмурившись от яркого света. Солнце девушку парализовало, она совсем забыла о том, что где-то есть солнце, что существуют цветы с пьяным сладким ароматом. Она сидела как изваяние и абсолютно не думала о том, что внизу лежит женщина, которая шла к ней с топором в руке, возможно для того, чтобы лишить жизни, солнца, цветов и всего остального. На какое-то мгновение в мозгу Риты Кижеватовой наступило некоторое просветление, и она осознала, что происходит.

– Я была пленницей, – громко сказала она, испугавшись собственного голоса. – Цветочки, цветочки, я была пленницей, а теперь я свободна, могу идти, куда мне захочется.

Она оглушительно расхохоталась, так оглушительно, что даже задребезжали стекла в розарии. А два ротвейлера вскочили, завертев головами. Им еще никогда не приходилось слышать такого странного смеха, в нем абсолютно отсутствовал страх.

Сквозняк подхватил стеклянную дверь, и она отворилась. Словно увлекаемая ветром, как подхваченная им пушинка, Рита двинулась к выходу. Она шла легко, шла, словно не касаясь земли, словно на нее не распространялось земное тяготение.

Псы зарычали, когда девушка появилась во дворе. Она взглянула на собак с радостной улыбкой.

– Песики, песики! – пробормотала она и двинулась прямо на них.

Псы, уже готовые броситься на нее, сбить с ног, перегрызть горло, замерли в недоумении. Они привыкли, что их все боятся, от них убегают, а это существо двигалось прямо на них, ласково приговаривая:

– Песики, песики…

По небу пролетела птица. Рита остановилась, запрокинула голову и проводила птицу взглядом. Взмахнула рукой, словно хотела ее поймать, прикоснуться к мягким перьям. А затем присела на корточки и поманила псов. Те стояли в нерешительности, а затем легли на траву и заурчали, как котята. Рита погладила вначале Графа, затем Барона. А потом встала и, даже не оборачиваясь, двинулась к воротам. Она долго возилась с засовом, который не хотел слушаться ее слабых пальцев. Кровь сочилась из запястий, капала с локтей, но Рита на это не обращала никакого внимания.

Ворота распахнулись, и она вышла во двор. Рита ни секунды не мешкала, не рассуждала о том, в какую сторону пойти, была дорога, и она шла по ней. Ветер развевал расстегнутую рубашку. Затем она увидела цветок на обочине, свернула к нему, сорвала, спустилась с откоса и пошла прямо через поле, раздвигая руками колосящуюся рожь. Она двигалась к кладбищу. У кладбищенской ограды остановилась, потрогала ее рукой.

– Теплая, – сказала девушка, прикоснувшись к нагретым солнцем кирпичам, и пошла по узкой тропинке вдоль ограды.

Тропинка вывела ее на проселочную дорогу. Сколько она шла, Рита не помнила. Кижеватова видела, как по шоссе мчатся автомобили, и ей захотелось посмотреть на яркие и блестящие автомобили вблизи.

Рита заспешила к шоссе. Солнце уже садилось, когда Кижеватова взобралась на крутой откос. Вышла на середину асфальта и долго стояла там. Машины сигналили ей, водители вертели пальцами возле висков. А девушка стояла на месте, лизала окровавленную руку и улыбалась. Затем села на теплый, согретый солнцем асфальт, по-турецки сложила ноги и принялась махать руками.

Рита поднялась так же внезапно, как села, взялась за края рубашки и, подняв ее над головой, словно парус, пошла, стараясь ступать точно по осевой линии. Водитель легковой машины, увидев на дороге голую до пояса девушку, резко нажал на тормоза.

Высунулся в окно.

. – Эй, – окликнул он ее, но только лишь встретился с Ритой взглядом, сразу понял, что перед ним сумасшедшая. – Ты что, из “дурки” сбежала?

– Да, – простодушно отозвалась Кижеватова и, напевая что-то веселое и незнакомое водителю, спокойно прошла мимо машины.

У мужчины мурашки побежали по спине. Впервые ему приходилось так близко встречаться с сумасшедшей. Он нерешительно тронул автомобиль с места и раз пять бросил взгляд в зеркальце заднего вида.

"Наркоманка, наверное. Накурятся, наширяются, а потом ходят, чисто зомби. Еще под колеса сунется, а потом кого-то посадят. Надо бы на посту ГАИ о ней сказать. Хотя нет… Скажешь, приедут, а она уже с дороги ушла. А потом объяснительные пиши.” Милицию водитель не любил.

А кто ее любит?

Но водитель как в воду глядел, его слова сбылись скоро. Милицейский “уазик” несся по шоссе. Сержант, сидевший за рулем, не обращал внимание на знаки. Его не интересовала та скорость, которая тут была разрешена, он ездил лишь по собственному разумению. “Уазик” на полной скорости вылетел на бугор, и сержант с удивлением обнаружил метрах в трехстах впереди полуголую девушку, которая, пошатываясь, шла по осевой.

– Ни хрена себе, дожили! – сказал сержант напарнику, дремавшему рядом с ним, и толкнул товарища локтем в бок. – Посмотри, баба голая ходит. Небось пьяная. Во дает! – и он тут же нажал на сигнал.

Рита словно не слышала сигналящей машины, словно не видела мчащийся прямо на нее “уазик”. Она все так же сосредоточенно ставила ступни на белую полосу.

Сержант нажал на тормоза и остановился метрах в десяти от Риты Кижеватовой. Та лишь обернулась, подняла голову, мило улыбнулась сержантам и как призрак прошла мимо автомобиля. От удивления сержант даже забыл, что умеет разговаривать.

– Разворачивайся, догоним, – “уазик” резко развернулся.

А девушка озорно оглянулась и, махнув рукой, побежала по дороге, словно приглашала играть в догонялки.

– Пьяная или дурная, я не понял.

Сержант уже гнал не так быстро, боясь сбить девушку. И не зря, потому что Кижеватова была непредсказуема. Когда машина почти настигла ее, она побежала быстрее, на ходу сбрасывая рубашку. Сержант еще раз посигналил.

Его товарищ уже окончательно проснулся и шептал:

– Ну и дает, баба!

И тут Рита внезапно развернулась и побежала прямо на машину. Сержант оторопел и лишь в последний момент успел нажать на тормоза, вывернул баранку вправо. Послышался глухой удар, “уазик” зацепил Кижеватову бампером. Девушка упала.

Сержант сидел за рулем, руки его тряслись. Он не видел со своего места, чем кончилось столкновение, успел он наехать на сумасшедшую или нет. То, что она сумасшедшая, сержант уже не сомневался.

– Выйди посмотри, – дрожащим голосом говорил он, обращаясь к напарнику.

Тому тоже не хотелось выбираться, но что поделаешь. Он открыл дверцу, ступил на асфальт и присел перед “уазиком”. Жива девушка или нет, понять было трудно. Рита неподвижно лежала под самым колесом. Из носа текла кровь, руки и ноги тоже были в крови, но там кровь уже успела запечься. Возле раны чернели синяки.

– Ни хрена себе! – пробормотал сержант, прикасаясь к шее девушки. Сонная артерия слабо пульсировала. – Жива! – крикнул он, но не очень уверенно. – Выбирайся, Ваня!

Весть о том, что девушка жива, немного приободрила сержанта. Он мигом выскочил на шоссе и склонился над лежащей.

– В больницу ее надо, хрен знает что такое! Раны вроде старые… По всему получается, что мы ее сбили. Попробуй объясни потом, что она сама под колеса бросилась! – сержант быстро ощупал девушку. – Переломов вроде нет, считай, ей повезло, если, конечно, дотянет до больницы.

Вдвоем милиционеры загрузили девушку на заднее сиденье “уазика” и уже с включенной мигалкой помчались в сторону Клина. По дороге сержант по рации передал на пост, чтобы позвонили в больницу, чтобы там готовились принять тяжелую в реанимацию.

Милицейский “уазик” разминулся на подъезде к Клину с микроавтобусом, в кабине которого сидели братья Вырезубовы.

– Вишь, менты с мигалкой понеслись. Небось за водкой едут, – зло сказал Илья.

– Конечно за водкой, они теперь каждый день приближающийся юбилей Пушкина празднуют, – отозвался Григорий, – на происшествие они так не спешили бы.

И тут же братья вновь принялись обсуждать достоинства и недостатки нового предприятия – поимки негра.

* * *

Тамара Солодкина и Сергей Дорогин уже выходили из кабинета, когда медсестра подбежала к ассистентке хирурга.

– Тома, надо остаться.

– В чем дело?

Солодкина подумала, что, наверное, зря вернулась в больницу. Первые дни работы, а вот уже начинаются сюрпризы.

– Операционную готовят.

– Извини, Сергей.

Дорогин больно сжал Тамаре локоть, но все-таки промолчал, хотя взгляд сделался жестким, словно говорил: я же предупреждал, Тома, недоступное всегда кажется привлекательным, а достигнешь его – и тут же понимаешь, что каждая радость таит в себе неприятность.

– Извини”.

– Тебя подождать?

– Я не знаю, сколько продлится операция.

– Мне все равно, без тебя не уеду.

Солодкина заспешила по коридору, а Дорогин остался один.

Вскоре во дворе послышалось завывание сирены. С больничного пандуса скатывали каталку. Пара милиционеров выносили из машины окровавленную девушку. Один из них торопливо прикрыл обнаженную грудь изорванной рубашкой.

"Наверное, авария”, – подумал Дорогин. Он сразу же почувствовал себя неловко, чисто подсознательно задержав взгляд на белой незагорелой груди.

Загудел старенький грузовой лифт, и вознес до сих пор не пришедшую в сознание Риту Кижеватову на высокий третий этаж, где располагалась реанимация.

Медсестра расспрашивала милиционеров, что и как произошло.

– По-моему, она ненормальная, – говорил сержант, – бросилась прямо на машину, я еле затормозить успел.

– По-моему, не очень успели, – надменно отозвалась медсестра.

– Она норовила попасть под колеса.

– Хорошо. Вы подождете?

– Я оставлю сведения внизу, в приемном покое, потом вместе с коллегами мы подъедем. Нужно будет составить протокол.

Тамара была взволнована. Она давно уже не ассистировала при операциях и опасалась сделать ошибку. Но стоило ей увидеть кровь и окинуть взглядом тело пациентки, как почувствовала: сможет помочь, рука ее не дрогнет. Слышались короткие команды хирурга, такие же короткие ответы. И Солодкина уже перестала видеть перед собой девушку, способную чувствовать. Как профессионал, она знала: наркоз сделал свое дело. Мозг отключен от чувств, от ощущений, и теперь все зависит от профессионализма врачей, от того, как быстро они поймут, что именно надо делать.

Искать при Кижеватовой документы никто не стал, сразу было видно, их нет.

– Придет в себя, расспросим, – пообещала медсестра, дежурившая в приемном покое.

Милиция уехала. Дорогин в наброшенном на плечи белом халате стоял в конце коридора, у окна, ожидал, пока освободится Тамара. Над стеклянной дверью горела лаконичная табличка: “Идет операция”.

«Как в киностудии, – усмехнулся Дорогин, – „Микрофон включен. Съемка“. Есть что-то общее в работе кинематографиста и хирурга.»

В дверях операционной появилась усталая медсестра. Руки ее были свободны от резиновых перчаток, и Дорогин, не один день проведший в больнице, знал, что операция близится к концу, раз отпустили человека. Перчатки выброшены, медсестра возвращаться туда не собирается.

– Ну как? – спросил он.

Обычно с таким вопросом обращаются родственники, но Сергей Дорогин был единственным, кто ожидал в коридоре.

– Травма не очень серьезная. Крови много потеряла. Но то, что будет жить, – это точно.

– Что с ней? – Сергей интересовался просто так, лишь бы скоротать время. Он и медсестра словно исполняли ритуал, заведенный в больнице: кто-то же должен интересоваться состоянием пациентки?

– Странно как-то, – покачала головой медсестра, – девушку, наверное, до этого держали связанной. Но я впервые видела, чтобы веревки так глубоко впивались в тело, практически до самой кости.

Дорогин вопросительно смотрел на медсестру.

– Нет, ее не изнасиловали, – поняв вопрос во взгляде, ответила девушка.

– Может, ее похитили, требовали выкуп, а она сбежала?

– Вряд ли. У нее дешевые серьги, дешевый перстенек. Я и не припомню, чтобы в Клину случалось подобное.

Дорогин подумал: “Наверняка кто-то сейчас ищет, куда подевалась девушка, беспокоится, обзванивает милицию, морги. Хотя… – задумался он, – почему я так считаю? Никто же не искал меня, когда я валялся в реанимации в этой самой больнице. Кому до меня было дело? Может, она так же одинока, как я? Хотя… Брось думать об этом, – сказал себе Сергей. – Я становлюсь сентиментальным, а это плохо. Сентиментальный человек всегда слаб, силен тот, у кого нет никого близкого. Скоро Тома освободится, и мы поедем домой”.

– У вас сигареты не найдется? – застенчиво попросила медсестра.

Дорогин машинально сунул руку в карман и замер. Ему хотелось спросить: “А не рановато ли тебе курить?”.

Но какое может быть “рановато”, если человек сам себе зарабатывает на жизнь?

– Конечно. На, держи, – он угостил медсестру сигаретой, и та, радостная, уставшая после операции, пошла курить на лестничную площадку.

Тамара Солодкина вышла из операционной с гордо поднятой головой. Она сумела сегодня доказать другим и себе, что ничего не забыла из того, что умела раньше. Хирург остался доволен ассистенткой, жизнь пациентки вне опасности.

– Ты выглядишь счастливой, – сказал Дорогин.

– Я и в самом деле счастлива.

– Но вместе с тем усталой. Тамара усмехнулась:

– Счастье всегда приходит вместе с усталостью.

– Как во время секса, – пошутил Дорогин.

– Поехали домой, я проголодалась.

– Я рад слышать, что наконец тебе хочется побыть со мной наедине.

– Мне всегда этого хочется, но счастье не может быть вечным. Иногда необходимо сделать перерыв, чтобы острее его почувствовать.

Дорогин ощутил, что Тамара, несмотря на усталость, полна жизни. Он взял ее под руку, и они вдвоем побежали по лестнице.

– Смотри не топочи так, – говорила Тамара, – больница все-таки, пациенты уже спят.

– Не думай об этом, – смеясь, отвечал ей Сергей. Когда до конца лестницы осталось два марша, он резко нагнулся и взял Тамару на руки. Она ойкнула и обхватила Дорогина руками за шею.

– Ты давно не носил меня на руках.

– Тебе так кажется. В последний раз я брал тебя точно так…

– Две недели тому назад, – опередила Дорогина Солодкина.

– Разве это срок?

– Опусти, неудобно, люди видят.

– Боишься, что тебе станут завидовать?

– Мне и так завидуют.

Плечом Дорогин открыл дверь на улицу. Запахи лета были упоительны. Пахло цветущим шиповником.

– Куда ты? – Солодкина попыталась соскочить с рук, но Сергей не позволил ей сделать это. – Хотя бы халаты белые снимем, их в больнице оставить надо.

– Какого черта? Ты думаешь совсем не о том, о чем следует.

Возле машины Дорогин поставил Тамару на асфальт, тут же обнял и поцеловал.

– Видишь, я была права, – переведя дыхание после поцелуя, произнесла Тамара.

– Ты о чем?

– Иногда тебе полезно не видеть меня целый день. Тогда ты становишься ласковым и галантным. Тебе, Сергей, не хватает элегантности.

– Я ее компенсирую природным обаянием.

– Ты самоуверен.

– Какая разница, Тома, чего мне не хватает, если ты все равно любишь меня?

– Я могла бы любить тебя больше.

– Это уже опасно.

Мужчина и женщина сидели в машине. Тамара, задрав голову, смотрела на горевшее призрачным синим светом окно операционной. Внезапно она ощутила страх. Вздрогнула, зябко повела плечами.

– Что с тобой? – спросил Дорогин.

– Я словно почувствовала прикосновение смерти.

– Это неудивительно для медика, да еще в больнице. Вы, хирурги, только и делаете, что отгоняете смерть.

– Я вспомнила руки этой девушки, страшные следы от веревок, кровоподтеки.

– Неужели ты не привыкла к виду ран?

– Одно дело, когда человек разбивает голову, падая на кучу кирпичей, и совсем другое, когда его пытают.

– Не думай об этом, – Дорогин выехал со стоянки. – Мы приедем домой, достанем бутылку хорошего бренди и выпьем совсем понемногу, для поднятия тонуса.

* * *

Федор Иванович тем временем взялся за исследование привезенной братьями Вырезубовыми крови. Нужно было передать ее для анализа девушкам из лаборатории, но завлаб чувствовал неловкость. Одно дело, когда приводишь человека и говоришь: сделайте, девоньки, ему, пожалуйста, анализ без очереди, и совсем другое, когда притаскиваешь шприц с кровью. А вдруг в крови окажется зараза? Потом ходи объясняй, что человека, у которого брали кровь, ты не знаешь, никогда в глаза не видел. Медики – народ не брезгливый, но вряд ли потом кто-нибудь из мужчин станет здороваться с тобой за руку, а женщины не позволят целовать в щеку.

«Небось решат, что я у любовницы кровь отсосал.»

Лаборатория работала часов с семи утра до четырех вечера. Вернее, работали девушки, а Федор Иванович обычно приходил попозже, часам к девяти, и уходил не раньше восьми. Он приучил себя к такому графику, пока была жива теща и, честно говоря, надеялся, что, когда та умрет, станет приходить домой пораньше. Но вскоре понял, основная “достача” исходила не от старой женщины, а от жены, та лишь умело втравливала свою мать в споры с мужем.

Федор Иванович работал умело. Он был из тех начальников, которые все, что делают подчиненные, умеют делать своими руками, а потому их любят и уважают. Оттягивать исполнение чьей-либо просьбы было не в его привычках, тем более если имелось свободное время. Даже исполняя левые заказы, Федор Иванович поступал так, как предписывала инструкция.

Взял чистый бланк карточки, задумался, какую же фамилию, имя поставить. Он даже толком не помнил фамилию братьев.

"Что-то с зубами связанное”, – подумал заведующий лабораторией.

А рука его тем временем уже ставила прочерки. Дальше же все пошло как по маслу. В графе “Пол” он уверенно поставил “жен.”, разговор-то шел о родственнице, а не о родственнике. Вначале заглянул в саму лабораторию. Единственную из своих сотрудниц он ласково приобнял за плечи и, взглянув ей в глаза, сказал:

– Тебя дома муж ждет.

– Он на работе.

– Значит, дети ждут.

– Они в школе.

– Ну так сходи, приготовь им чего-нибудь поесть.

Они придут голодные… Сытый муж – ласковый муж.

– Я должна уйти или вы меня отпускаете?

– Отпускаю, отпускаю, – ласково улыбался Федор Иванович.

Женщина и сама бы с радостью направилась домой, но чисто женская логика подсказывала ей другую схему поведения, которую можно сформулировать примерно так: если предлагают, даже то, что тебе жизненно необходимо, сделай вид, будто тебе этого не хочется. Пусть будут должны тебе, а не ты.

– У меня еще дела есть…

– Нина, больше ты мне сегодня не нужна, – все еще с милой улыбкой сказал заведующий лабораторией; – Знаю я твои дела.

Ему хотелось сказать: ни любовника у тебя, ни желания делать карьеру, но все-таки промолчал. Женщину, даже самую безобидную, злить попусту не стоит.

– До свидания, – белый халат исчез в шкафчике, и Нина, всем своим видом продемонстрировав, что рушатся ее жизненные планы, покинула лабораторию.

Начальник запер дверь на задвижку и принялся колдовать. Шприц с кровью девушки служил заведующему лабораторией вместо волшебной палочки. Стеклышки, реактивы, микроскоп… Если бы кто-то посмотрел на мужчину со стороны, то ему могло показаться, что тот не наигрался в детстве. Любовь к профессии сквозила в каждом его движении.

– Так, так, так… – приговаривал он и каждый раз огорчался.

Ему, как профессионалу, хотелось обнаружить болезнь. Есть такая нехорошая черта у докторов – здоровый человек им малоинтересен, подавай больного. И чем страшнее болезнь, тем лучше, желательно найти совсем неизлечимую. Тогда он и испробует все свое умение. Но Федора Ивановича ждало разочарование, никаких признаков заболевания он не обнаружил. Мифическая родственница братьев Вырезубовых не страдала ни одной из известных науке болезнью.

«Прямо беда какая-то, – посетовал сам себе заведующий лабораторией и сел заполнять карточку. – Здорова как корова, а туда же, к больным метит. Симулянтка чертова! Зря работал.»

Занятый своими делами, Федор Иванович не слышал, как к больнице подкатила милицейская машина с включенной сиреной и мигалками. Больница на то и больница, чтобы в ней в любое время оперировали потерпевших, чтобы суетились врачи.

Сам Федор Иванович никогда не реагировал на чужую суматоху. Он твердо усвоил правило, что каждый человек должен заниматься своим делом, и тогда порядок будет царить и в больнице, и в стране, и в доме. Правда, последнее Федор Иванович вслух не говорил, дома за порядком следила жена, она же и определяла границы этого порядка. Если Федор Иванович приходил навеселе, то это уже был непорядок, хотя сам заведующий лабораторией имел другое объяснение: он не пил, попросту снимал стресс. Но разве объяснишь это несмышленой женщине, для которой понятие “порядок” не идет дальше уборки полок в платяном шкафу да мытья посуды? Никакой философии, одна заземленность и полное отсутствие абстрактного и комплексного мышления.

Заведующий лабораторией ликвидировал следы своих исследований. Свалил стеклышки и пробирки в емкости из нержавеющей стали, где уже ждала мытья и стерилизации прочая лабораторная посуда. Шприц с остатками крови сполоснул под краном и лишь после этого выкинул в мусорное ведро. Карточку же, перевернув тыльной стороной вверх, засунул под стекло на своем письменном столе.

Ручка двери, ведущей из лаборатории в коридор, несколько раз дернулась. Федор Иванович бросил взгляд на часы: он задержался сверх рабочего времени, вполне могло оказаться, что в лаборатории никого уже нет, вот только свет горел предательски ярко.

Затем дверь подергали.

– Федор Иванович, вы тут? – раздался приятный женский голос.

Открыть тут же было бы немного глупо. Какого черта до этого сидел и прятался?

– Я знаю, вы здесь, откройте, пожалуйста.

– Черт! – выругался заведующий лабораторией и распахнул дверь.

Хотя никто его и не просил давать объяснения, он тут же принялся оправдываться:

– Сел перекусить, дверь запер, как-то неудобно, если войдет чужой.

Медсестра из реанимационного отделения спокойно выслушала эту бестолковую болтовню и, убедившись, что Федор Иванович израсходовал все свои аргументы, сообщила:

– Солодкина просила вас сделать анализ крови новенькой в нашем отделении.

По инструкции следовало, что анализ должны сделать до операции, ну в крайнем случае, если промедление смерти подобно, то во время операции.

– Да, но… – начал Федор Иванович.

– Я заходила к вам, но никого не застала. Заведующий лабораторией вспомнил, как кто-то не очень настойчиво подергал дверь, но тогда он был занят изучением крови и даже бровью не повел.

– Я выходил. А зачем, наверное, сейчас и не вспомню.

– Какая разница? – медсестра подала Федору Ивановичу историю болезни новой пациентки – простую амбарную книгу в картонной обложке. – Сделайте, Тамара очень просила.

– Просила, просила, – пробурчал заведующий лабораторией, – а мне что, одному работать? Какая уже разница, если операция закончена?

– Это ваши проблемы. Меня попросили передать, я и передаю, – по лицу медсестры было видно, что карточку назад она не возьмет ни за что.

– Всем надо, одному мне не надо, – бубнил Федор Иванович, отыскивая в лаборатории стерильный шприц и другой инструмент.

«Тамара Солодкина сказала… Кто она такая?»

По рангу выходило, что Федор Иванович, как заведующий лабораторией, выше ассистентки хирурга. Но, с другой стороны, Тамара была красивой женщиной, а красота – страшная сила, часто покруче должностной инструкции будет. Как большинство мужчин, Федор Иванович пасовал перед этим аргументом.

Он, зная наперед, что жена примется ругать его за позднее возвращение домой, все-таки отправился выполнять просьбу. Единственным оправданием в глазах супруги могло служить то, что Федор Иванович вернется трезвым. Хотя кто знает? Еще не вечер, а напиться можно и за пять секунд, выпив залпом стакан водки.

"Эх черт, – продолжая поминать нечистого, заведующий лабораторией топал по лестнице. – Цветы Тамаре подарил, теперь и о левом анализе жене не скажешь. А так, пришел бы домой, букет перед собой выставил, а она, злая, дверь открыла бы, розы увидела бы, и злость у нее как рукой сняло. Чего уж теперь думать?” – махнул он рукой, толкая плечом хлипкую дверь, ведущую в реанимационное отделение.

Стены тут, как и во всей больнице, были облезлые, давно не крашенные. Но зато чистота царила идеальная. Краска могла быть протерта на дверях до дыр, но грязи не должно быть и следа. Даже привычный к больничным запахам нос Федора Ивановича уловил ароматы реанимации: тут пахло йодом, хлоркой, спиртом и смертью.

То, что смерть имеет запах, знает каждый медик. Человек еще жив, а от него уже исходит тонкий аромат. Спасай не спасай такого пациента, уже не поможешь. В отличие от других этажей больницы, в реанимации не пахло съестным.

– Где тут наша новенькая? – доковыляв до стола дежурной медсестры, поинтересовался Федор Иванович. В левой руке он держал небольшой ящичек из нержавеющей стали, в правой – историю болезни. – Новенькая – это кто? – заведующий лабораторией бросил взгляд на обложку и был неприятно удивлен: вместо имени и фамилии там красовались чистые строчки, точь-в-точь как на карточке результатов анализа, которая лежала под стеклом на его письменном столе. – Солодкина не написала, черт бы ее подрал!

– Тамаре и сам черт не страшен, – отозвалась медсестра, – ее Муму хоть у кого из лап вырвет.

– Муму, Муму… – прогнусавил Федор Иванович. – У человека имя есть и фамилия, а вы его кличкой собачьей называете, – из чисто мужской солидарности вступился он за Сергея Дорогина, хотя сам его недолюбливал.

– Это не мы, он сам себя так назвал, – по глазам медсестры чувствовалось, что Дорогин ей симпатичен. – Вы вот сказали, что у каждого человека имя и фамилия есть, а по карточке другое выходит. Девушка в сознание еще не пришла, откуда мы можем знать, как ее зовут? Придет в себя, расскажет. Я вас сейчас провожу.

В палате, рассчитанной на двух человек, лишь одна кровать была занята. Вторую сегодня так и не успели привести в порядок, лишь забрали простыню. Свернутый в трубочку матрац лежал возле спинки.

Федор Иванович заметил истоптанные шлепанцы, стоявшие под панцирной сеткой.

– Ну вот, был человек и нету, – вспомнил он о старите, умершем сегодня утром.

Но тут же забыл о нем, лишь только увидел Риту Кижеватову. Девушка показалась ему удивительно красивой. Красоту редко встретишь в больнице, обычные гости тут – старость, уродство, безобразие. Даже такой опытный медик, как Федор Иванович, не сразу сообразил, спит девушка или еще не пришла в себя, бледность лица после операции лишь подчеркивала красоту.

– Что с ней?

Медсестра пожала плечами, и Федор Иванович развернул карточку: “Черепно-мозговая травма средней тяжести. Потеря крови…”. Он пробежал глазами бесстрастные строки диагноза.

"Можно сказать, повезло”, – подумал он.

Была проломлена лишь верхняя костная поверхность в затылочной части. Сразу понятно, что готовили ее к операции женщины – волосы выбрили лишь вокруг самой раны, а то лежала бы сейчас лысая, как бильярдный шар. Особого значения тому, что девушка попала в реанимацию без документов, Федор Иванович не придал. Так уже случалось не раз, но безымянным пока еще никто не умер. И не выжил, если не считать Сергея Дорогина, покинувшего больницу под кличкой Муму. Обычно родственники находились быстро.

Заведующий лабораторией присел на край кровати. Пальцем оттянул нижнее веко девушки. В сосудиках уже слабо просматривалась кровь.

«Ага, значит, возвращается к жизни. Давление поднимается, и можно будет попасть иголкой в вену.»

– Еще наркоз действует, – пояснила сестра.

– Это я и без тебя вижу.

Он откинул одеяло и высвободил руку девушки. Кижеватова лежала обнаженная – такая, какой ее сюда доставили с операционного стола. Федор Иванович, если бы был в палате наедине с не пришедшей в себя пациенткой, не почувствовал бы ни желания, ни стыда. Но присутствие медсестры смутило его, и он, слегка покраснев, прикрыл простыней грудь девушки.

Федор Иванович протер локтевой изгиб спиртом и, взяв в руки иглу, на несколько секунд замер. У девушки явственно просматривался след от укола в вену.

– Ей уже кровь на анализ брали, – сказал он.

– Нет.

– Я же вижу.

Медсестра пожала плечами.

– Мне об этом никто ничего не говорил. Да и вы об этом должны были бы знать.

«Точно, – подумал Федор Иванович, – раз не приносили, значит, не брали. Наркоманка она, что ли? Наширялась какой-нибудь дряни и пошла вышивать по шоссе, под машины бросаться. Хотя не похоже. У наркоманки весь локтевой изгиб должен быть исколот, а тут одна только дырочка. Ну да мне-то что, может, неудачно капельницу ставили.»

И, чтобы больше не мучиться сомнениями, он вновь взял девушку за руку. На этот раз в нем говорил уже не мужичина, а профессионал. Он даже не обратил особого внимания на следы от веревок. Это его не касалось. Взгляд заведующего лабораторией искал вену, в которую можно всадить иглу. Хрустнула тонкая оболочка кровеносного сосуда, и на пластиковом переходнике иголки появилась сперва большая капля, а затем кровь уже потекла ручейком в подставленную пробирку.

Набрав столько, сколько требовалось для анализа, Федор Иванович вытащил иголку и вышел из палаты.

«Эх черт, – думал он, – как день бездарно пропадает. Жена мне скандал устроит. А за что? Не пил, не гулял, делом занимался. Все равно не поверит. Женщины – они такие, считают, стоит мужику полчаса свободного времени дать, так он или в пьянку бросится, или по бабам.»

Заведующему лабораторией стало жаль себя. Стало жаль цветов, подаренных Тамаре. Вот тут-то он и ощутил свою вину. Не подари сдуру букет, сидел бы себе спокойно вечером рядом с женой на диванчике и смотрел бы телевизор. А теперь придется не только ужин готовить, но и посуду мыть, чего он не выносил патологически.

Лишняя суета в больнице утихала, на этаже, где располагалась лаборатория, и вовсе тишина стояла такая, как на кладбище. Федору Ивановичу даже не по себе сделалось. Не любил он длинных гулких коридоров, в которых горит лишь дежурное освещение. Не любил с детства. Ему всегда казалось, что в дверной нише или за углом притаился… А кто притаился? Этого Федор Иванович не мог сформулировать ни в детстве, ни сейчас. Ну скажите, ради бога, кому понадобится покушаться на жизнь или тощие финансы провинциального медика?

Но страх неистребим. Даже инструменты стали позвякивать в металлической коробочке, зажатой под мышкой у Федора Ивановича. Он опасался вполне реальных вещей. Как человек, ежедневно работающий с кровью, вампиров, вурдалаков и прочей нечисти он не боялся. Но отнюдь не от храбрости, а потому, что в их существование не верил. А потому спокойно поминал имя черта, даже идя по темному коридору.

И вновь началось самое настоящее колдовство. Заведующий лабораторией выглядел как заправский алхимик. Жене звонить не стал, бесполезно. Еще час тому назад можно было бы с ней договориться, а теперь… Федор Иванович наперед знал, что она ему скажет. “Я уже выезжаю, скоро буду”, – произнесет он в телефонную трубку. – “Можешь вообще не приезжать!” – услышит он в ответ.

Стеклышки, пробирки, синее пламя спиртовки, микроскоп, реактивы – то, чем обычно занималось человека три, скопилось в руках Федора Ивановича. Он спешил, но не настолько, чтобы наделать ошибок.

Первые результаты его обескуражили. Он отодвинул препаратные стеклышки и сел, уставившись в белую кафельную стену.

– Такого быть не может! – проговорил он.

Федор Иванович готов был скорее поверить в ошибку, чем в полученные им цифры. Двух абсолютно одинаковых анализов крови в природе практически не существует, как не бывает двух одинаковых отпечатков пальцев. Он мог не заглядывать в бланк, покоившийся в его письменном столе под стеклом, цифры помнил наизусть. Ведь прошло совсем немного времени с момента, когда он заполнял графы собственной рукой. Цифры сходились во всем.

"Этого не может быть, потому что не может быть никогда!” – Федор Иванович тряхнул головой, сбрасывая наваждения, и с удвоенной энергией взялся за работу.

Но сошлись и остальные показатели. Сошлись до мелочи, до последней циферки после запятой. По всему выходило, что девушка, лежащая в палате реанимации, и есть родственница братьев Вырезубовых.

Открытие Федора Ивановича – то, что новая пациентка с черепно-мозговой травмой является родственницей братьев Вырезубовых, назвать приятным было трудно. Невеселое занятие сообщать родственникам о болезни или гибели близких. То, что девушка вернется к нормальной жизни, никто не мог гарантировать, ни в этот день, ни на следующий.

«Я бы мог этого совпадения и не заметить, – подумал Федор Иванович. – Делала бы анализ одна из моих сотрудниц, я и знать ничего не знал. Вот же дернул меня черт самому заняться работой! Правильно в книжках пишут по психологии: хороший начальник тот, который сам ничего не делает, а организует подчиненных. Я же плохой начальник, потому как все люблю делать своими руками.»

Но, как многие медики, Федор Иванович, на свою беду, был человеком совестливым, хотя не всегда об этом помнил. Так уж случается, идешь по улице, думаешь, что наплевать тебе на всех в этом мире, но заметишь торчащие из придорожных кустов ноги в грязных ботинках, и мелькнет в голове мысль: может, не пьяный лежит, а у человека сердце прихватило? Подойдешь, посмотришь – пьяный, с разбитой головой. Бросишь – помрет к утру. А солнце уже садится, и скоро торчащих ног никто с дороги не увидит. Можно оставить, пойти дальше по своим делам, никто об этом не узнает. Но совесть просыпается внезапно, и идешь вызывать “Скорую”, а там интересуются фамилией, адресом. Потом приезжает милиция… Забот больше, чем с оформлением заграничного паспорта, а толку никакого. Но зато совесть чиста и спишь крепче.

Лицо заведующего лабораторией приобрело страдальческое выражение, словно у него ужасно разболелся зуб. Одна рука потянулась за трубкой телефона, вторая листала справочник.

«Черт бы побрал этих братьев, как их фамилия.., что-то с зубами связанное.., то ли “вырви зуб”, то ли “врежь по зубам…»

Федор Иванович чувствовал, что его предположения близки к правде, но правдой не являются.

«На какую букву я их записал?»

Поиски на страницах с фамилиями, начинающимися на “В”, оказались безуспешными.

Наконец и Григорий, и Илья отыскались на странице под буквой “Ц” – цветы. Да и то случайно. Федор Иванович устал настолько, что с уверенностью не мог сказать, через “Ц” или “Т” пишется слово “цветок”. Указательный палец с коротко остриженным, загрубевшим ногтем, с пересушенной от частого мытья хозяйственным мылом кожей скользнул в дырочку телефонного диска.

"Должны были уже домой приехать”, – вслушиваясь в телефонные гудки, думал Федор Иванович.

Глава 11

Григорий забеспокоился первым. Его удивило то, что мать, вопреки обыкновению, не поджидает появления микроавтобуса у ворот.

– Илюша, что-то не так…

– Ты о чем?

– Мама не вышла нас встречать. Илья ощутил, как сердце резко холодеет и сжимается в груди.

– Обиделась, наверное.

– Мы же с тобой ничего такого не сделали?

– Да, – пробурчал Григорий. – Слишком часто мы эту девку трахали. Любая бы мать на такое обиделась, тем более наша.

И тут братья подумали об одном и том же. Их мать вбила в головы мальчиков с самого детства опасную мысль: все мужики – сволочи, у них только одно на уме. И хотя, если верить самой Вырезубовой, эта аксиома не распространялась на ее чудесных сыновей, все же она вошла в подсознание братьев.

«Надо было самим ее зарубить, а не ждать, когда это мама сделает. Тогда бы и проблем не возникло.»

– Плохо, что мы цветы разводим.

– Почему?

– Если бы не разводили, то мы бы маме букет роз подарили. Она бы вмиг обиды забыла.

Двор собственного дома поразил братьев безжизненностью. Распахнутая дверь на веранду, поскрипывавшая под ветром стеклянная калитка, ведущая в розарий. А между тем ночной холод уже набирал силу, того и смотри, цветы завянут.

– Псы где? – спросил Григорий и, не дожидаясь ответа, негромко свистнул.

Появились ротвейлеры. Они радовались приезду хозяев, но свой восторг выражали осторожно. Так делают набедокурившие дети, встречая родителей, вернувшихся с работы, зная, что через пару минут им влетит по первое число.

– Мама! – позвал Григорий. И розарий, и дом, и двор ответили ему гулким молчанием. Даже эхо не повторило его крика. – Мама! – уже с отчаянием в голосе закричал Вырезубов.

На этот раз звоном отозвалось стекло в оранжерее – тихим тревожным звоном.

– Чего кричишь? Криком делу не поможешь, – рассудительно сказал Илья, заглядывая в окно гостиной.

Газета с телевизионной программой на неделю лежала на столе. Рядом с ней замер маркер. Мать обычно подчеркивала в программе все мелодрамы на неделю вперед. Теперь же подчеркнутыми оставались только фильмы понедельника и вторника.

– Мама… – растерянно произнес Григорий. – Куда же вы подевались?

Даже сама мысль о том, что мать могла покинуть двор, не приходила братьям в голову. За покупками, продавать цветы неизменно отправлялись лишь Григорий с Ильей. Мать покидала дом чрезвычайно редко, и то исключительно в сопровождении сыновей.

– Может, опять? – прошептал Илья.

– Думаешь, в подвал пошла?

– Топор где?

– На веранде нет, я уже смотрел, сам об этом подумал. Мы же эту бабу не трахали.

– Думаешь, мама не видела, какими глазами ты на девчонку смотрел?

Страх перед родительницей заставлял братьев говорить шепотом и посекундно оглядываться.

– Пошли посмотрим.

Братья крались по двору, словно воры, забравшиеся в чужую усадьбу.

– Мама, мама!..

Розарий, в котором гулял сквозняк, встретил их шелестом плотных листьев розовых кустов. Приторный, сладковатый запах почти целиком выветрился, в розарии было непривычно прохладно и свежо.

Григорий прикрыл дверцу. Уже с самого порога братья заметили, что люк открыт настежь.

– Точно, там! – проговорил Илья, приложив палец к губам.

Братья прислушались. Они замерли в позах школьников, забравшихся в чужой сад и заслышавших шаги сторожа. Лишь только ветер чуть позванивал стеклами, да журчала вода из неплотно прикрытого крана.

Илья первым набрался смелости заглянуть в подземелье. Но свет внизу был погашен, и что там делается, понять было невозможно. Что-то неподвижное белело внизу. Когда глаза немного привыкли к темноте, он понял, что это женское тело.

"Зарубила-таки!” – подумал Илья, но вслух высказывать свою догадку побоялся.

Илья с Григорием спустились вниз, на этот раз ступая, вопреки обыкновению, тихо. А когда зажгли свет, то ойкнули в один голос и бросились к распростертой на бетонном полу матери.

– Жива, жива… – бормотал Илья, прикладывая пальцы к сонной артерии.

Пульс был вполне сносным, женщина дышала, хотя поверхностно и неровно.

– Сейчас, мама, мы сейчас… – суетился Григорий в поисках холодной воды.

– За нашатырем дуй, – закричал Илья.

– Где я его возьму?

– В аптечке, в микроавтобусе.

Григорий бросился наверх. Вернулся ок быстро, словно выскочил в розарий, развернулся на каблуке и снова нырнул в люк. Между указательным и средним пальцем он сжимал стеклянную ампулу. Григорий не утруждал себя поисками носового платка, раздавил стеклянный цилиндрик прямо в пальцах, порезав кожу. Нашатырь смешивался с кровью, резкий запах распространился в подземелье.

Вырезубова неровно вздохнула, дернулась и открыла глаза. Сперва она не замечала своих сыновей, видела лишь светлеющий прямоугольник люка и лестницу, уходящую в звездное небо. В первый момент женщина подумала, что умерла и теперь ей предстоит путь в замогильный мир. Две капли нашатыря, смешанного с кровью, сорвались с пальцев Григория и упали ей на шею.

Женщина медленно подняла голову и посмотрела на сыновей. Вспомнила, что произошло, сообразила, что земная жизнь продолжается.

– Кто вас так, мама? – поправляя на лбу матери седую прядь, сочувственно поинтересовался Илья. Вырезубова зло оттолкнула заботливую руку.

– Она.., сучка, которую вы в дом притащили. Все она, – скрюченный палец дрожал от негодования.

Илья сжал в руках короткие обрывки веревки, перепачканные кровью.

– Вот сучара! – шипел он.

– Ты при матери не выражайся.

Вырезубова хоть и чувствовала себя неважно – кружилась голова, но положение обязывало ее держаться с достоинством.

Она отстранила от себя Илью.

– Руку-то перевяжи. И запомни, никогда больше не давай мне нашатырь нюхать. Не люблю.

– Почему?

– Он туалетом воняет.

– Хорошо, мама, не буду.

Вырезубова стояла держась за тонкие металлические перила лестницы, и холод стали возвращал ее к жизни.

– Вы эту сучку притащили, вам с ней и разбираться.

– Как это случилось, мама?

– Не знаю.

– Куда она делась?

Григорий вспомнил, что калитка в воротах оставалась приоткрытой.

– Убежала?

– Как пить дать, убежала. Это ты ее привязывал!

– Нет, ты! – братья готовы были наброситься друг на друга с кулаками, лишь бы оправдаться перед матерью.

– Тихо, дети! – цыкнула на них Вырезубова. – Теперь уже неважно, кто ее привязывал, важно то, что она видела и знает. Найдите ее и прикончите.

– Она же того, сумасшедшая, – робко вставил Григорий, – рассказать ничего толком не сможет.

– Сумасшедшая, ты сказал? А если в себя придет? И помогите же мне, наконец, подняться!

Братья, бережно поддерживая мать под локти, подвели ее к свету. Вырезубова морщилась, каждый шаг отдавался болью в ушибленной голове, в порезанном плече.

– Все вы, – приговаривала она, – трахаться им захотелось! Поотрываю вам пиписки, чтобы неповадно было! Вы что, мужика словить не могли? На баб их потянуло…

– Мы как лучше хотели, мама.

Все втроем Вырезубовы выбрались из оранжереи и тут же наткнулись на жалобно скуливших собак. Псы жались к земле, демонстрируя полную покорность.

– Вы, кобели проклятые, – закричала Вырезубова, – где были? Куда смотрели? Почему ее не загрызли?! – и зло, изо всей силы ударила под ребра ближайшего пса.

Тот заскулил, свернулся калачиком и закрутился волчком. Второй же пес не рискнул отползти, хотя знал, что его ждет та же участь. Но он знал и другое: наказание нужно получить сполна, только тогда можно надеяться на прощение.

На этот раз удар ногой нанес Григорий. Пес завизжал как поросенок, ужаленный в пятачок пчелой.

– Кормишь их, кормишь, а толку никакого!

– Не в коня корм, – вставил Григорий.

– Коней мясом не кормят, – отозвалась Вырезубова. – Вы хоть и мои сыновья, но уроды, – проговорила мать, – такие же, как и эти два, – она указала рукой на визжащих от боли собак. – Уроды, и пользы от вас никакой, ни молока, ни мяса.

– Мама, вам лечь надо.

Илья, как умел, промывал рану на плече матери. Та лишь беззвучно стонала, но, когда боль становилась невыносимо сильной, пинала сына ногой. Тот же с радостью принимал удары, понимая, что их цена – искупление.

– Мама, вам не больно? – переспрашивал он, хотя больно было ему самому.

Псы, уже отойдя от побоев, вертелись на крыльце веранды, поглядывая в плавящееся от яркого света нутро дома, где их хозяева зализывали раны.

– Мы в больницу ездили, – бестолково оправдывался Илья, – анализ отдали… Хотя, – он махнул рукой, – какая теперь в нем надобность? Давно это случилось?

– На часы не смотрела, не знаю, сколько минут пролежала. Где вас носило?

– Я же говорил.., в больницу… Вырезубова не дала договорить сыну.

– Уроды, прочь отсюда! Искать девку, ногтями землю рыть! Или хотите неприятностей?

– Нет, что вы, мама! – братья пятились к двери, каждому из них хотелось выскочить на крыльцо первому.

Они столкнулись перед самым порогом и, исподтишка раздавая друг другу тумаки, выбрались на улицу.

– Что делать будем? – спросил Григорий.

– Искать. Слышал, что мама сказала?

– Искать-то искать, оно ясно… Но как?

– Да, – призадумался Илья, – она вольтанутая, ее куда хочешь могло понести.

И тут Илья увидел туфли девушки, брезгливо выброшенные матерью в мусорное ведро.

– Собаки! – сказал он.

– Что? – не понял брат.

– Собаки, говорю, они нас по следу выведут. Времени немного прошло, час, два… След свежий, машины тут не ездят.

– Понял! – загорелся Илья.

Братья бросились к ведру. Каждый из них схватил по туфле и принялись подзывать собак. Те помнили о недавнем избиении и старательно делали вид, что не понимают, чего от них хотят. Заискивающе скулили, терлись мордами о землю.

– А ну, ко мне!

– Ко мне, я сказал!

Илья и Григорий тыкали туфлями в морды псам, заставляя нюхать ношеную, пропитанную потом обувь.

– Нюхать, я сказал! – Собаки вдоволь нанюхались. – След, – закричал Илья, – след!

Братья даже не успели взять псов на поводки и теперь бежали за ними изо всех сил. Ротвейлеры мчались вдоль проселочной дороги, припадая к земле, вынюхивая знакомые запахи.

– Взяли! Взяли! – торжествовал Илья. Псы стелились над землей, и братья, размахивая руками, мчались за ними, оглашая окрестности нечленораздельными криками. Григорий, как более сообразительный, догадался прихватить из дому фонарь. Сноп света то плясал по траве, то упирался в кусты, то взмывал к небесам, словно хотел осветить ущербную луну.

– Молодцы, – собачки, так держать! Сейчас мы ее догоним!

Псы было пронеслись по дороге до места, где Рита Кижеватова свернула, и тут же замерли, поняв, что сбились со следа. Луч фонаря скользнул по траве, ясно виднелся примятый след.

– Сюда! – кричал Илья. – Она сюда свернула! Теперь уже братья бежали впереди, а псы за ними.

– Сумасшедшая! Точно сумасшедшая! Только псих сюда пойдет, когда дорога рядом.

– Верно.

Примятая трава вывела преследователей Кижеватовой к дорожному откосу. След просматривался настолько четко, будто девушка прошла здесь каких-нибудь пять минут тому назад. Сердца братьев надрывно бились под ребрами, Вырезубовы почуяли азарт погони. Гравий сыпался из-под ботинок, летела вырванная с корнем трава, когда они наперегонки взбирались к шоссе.

Илья и Григорий оказались на обочине и тут же остановились. Теперь они не могли с уверенностью сказать, в какую сторону направилась Рита, то ли к Клину, то ли от него.

И на этот раз помогли псы. Они понюхали след, траву, побегали по обочине, чуть ли не полизали асфальт и прямо по осевой линии шоссе заспешили в сторону Клина. Братья бежали за ними довольно долго, с полкилометра. Собаки уселись на теплый асфальт и задрали морды, в ожидании похвалы.

След здесь кончался, собаки свою работу выполнили. Григорий посветил: на белом штрихе разметки явственно виднелся след окровавленной руки. Вырезубов присел, примерил к кровавому отпечатку собственную ладонь. Сразу стало понятно, ладошка маленькая, женская, мужик с такой ладонью имел бы, наверное, метр сорок сантиметров роста, не больше.

Минут через пять поисков обнаружили и мелкие капли крови на асфальте, и черный след от резко затормозившей машины.

– Автомобилем сбило, – догадался Григорий.

– Может, убило? – в голосе Ильи чувствовалась надежда.

– Если бы! Она сама поднималась, иначе бы след от руки не остался. Жива она, сучка, таких мерзавок мало что возьмет, разве что топор.

– Надо было сразу зарубить. А ты – анализ возьмем, анализ…

– Это ты с анализом авантюру предложил. Погоня, начавшаяся так удачно, обернулась бессмысленной тратой времени. Если девушку сбила машина, то теперь она могла оказаться где угодно.

– Что делать будем? – советовались братья, стоя на обочине и нервно куря. Редкие машины проносились по шоссе.

– Искать надо.

– Где?

– В ближайшей больнице.

– В ближайшей? – Илья почесал за ухом. – Ближайшая, наверное, в Клину.

– Может быть. Но пешком мы туда сейчас не дойдем.

– Возвращаемся. Матери скажем о том, что нашли, сядем в микроавтобус и поедем.

– А если к ней.., того…

– Что?

– От удара память вернулась? Тогда что-то в мозгах заскочило, а теперь, от столкновения, раз – и выскочило.

– Ты про такое лучше и не думай.

Теперь уже братья не спешили. Им не улыбалось показаться на глаза матери, порадовать ее они ничем не могли. Собаки чувствовали неуверенность в поведении хозяев и не спешили обгонять братьев. Чем ближе Вырезубовы подбирались к родным воротам, тем сильнее они замедляли шаг.

Мать еще не настолько отошла, чтобы выйти встречать детей. Она сидела на веранде, с тряпкой, смоченной холодной водой. Шишка на голове выросла до неприличных размеров, и даже довольно густые седые волосы не могли ее скрыть.

– Ну? – спросила Вырезубова таким тоном, что сразу стало понятно: на меньшее, чем девка, притащенная за волосы и брошенная к ее ногам, она не согласна. Ну разве что смирится, если сыновья принесут ей одну лишь отрезанную голову.

– Мы по проселку, по траве, а там дорога…

– На машине удрала?

– Ее автомобиль, наверное, сбил, там кровь…

– Много?

– Нет, пара капель и отпечаток руки.

– Так, – строгий взгляд женщины остановился на Григории, – почему вы ее не нашли?

– Собаки потеряли след девчонки, дальше ее на машине повезли.

– Найти – и без нее не возвращаться!

– Мы все сделаем, мама.

Наступила зловещая тишина, которую нарушали лишь старомодные ходики с гирями в виде еловых шишек, тикавшие в углу веранды.

И тут тишину буквально разорвало телефонным звонком. Даже камнеподобная Вырезубова вздрогнула. Все трое посмотрели на телефонный аппарат, притаившийся на старомодном холодильнике. Заработал компрессор, и пожелтевшее, как слоновая кость, сооружение завибрировало.

– Может, кто-нибудь из вас возьмет трубку? – ледяным голосом произнесла женщина. Илья опередил брата.

– Алло, слушаю!

В пылу погони, от расстройства, что девушка улизнула, Илья не сразу понял, с кем разговаривает, в то время как Федор Иванович считал, что на другом конце трубки сидят и ждут его звонка.

– Ваша родственница нашлась, – он говорил осторожно, боясь сразу же выдать неприятную новость.

– Родственница?

– Да.

– А кто это?

– Федор Иванович, звоню из больницы.

– А, Федор Иванович! – воскликнул Илья и хлопнул себя по лбу. – Как там анализ?

– Анализ в полном порядке, никаких болезней. Я бы сам хотел иметь такую кровь в венах.

– Спасибо вам, Федор Иванович, как-нибудь еще цветами отблагодарим.

– Родственница ваша, говорю, нашлась. Илья не знал, что и ответить. Он зажал микрофон ладонью и зашептал:

– Говорит, родственница наша отыскалась. Гриша, что гово…

Брат лишь развел руками.

– Может, я ошибаюсь, и родственница ваша дома. Или ее нет? – заранее зная ответ, спросил Федор Иванович.

– Нету ее дома… – растерянно ответил Илья. – Она.., она гулять пошла.

– Боюсь, дела обстоят не лучшим образом, ее к нам в больницу привезли.

– Она так и говорит, что наша родственница? – с дрожью в голосе поинтересовался Илья.

– Нет, знаете ли, тут такое произошло… Ее машиной немного ударило, лежит теперь без сознания, в реанимации, так что разговаривать не может. Ее даже не знали, как записать. А потом я анализ сделал, смотрю, те же самые результаты. Вот и подумал, что она ваша родственница, – Федор Иванович с тревогой вслушивался в тишину, наступившую на другом конце провода. – Алло, вы меня слышите?

– Да-да.

– Я анализ сделал и сразу вам позвонил. Думал, волнуетесь, ищите. Видите, как бывает? – в душе заведующий лабораторией был рад, что не слышит криков, причитаний, радовался, что разговаривать выпало с мужиком, а не с женщиной. С бабами в подобном случае хлопот не оберешься. Когда ты рядом, еще можно как-нибудь успокоить, дать понюхать нашатырь, а по телефону что ты сделаешь, если женщина в обморок грохнет?

– Вы с врачами говорили?

– Нет, куда там, сейчас только дежурный хирург есть, я не успел.

– Знаете что, Федор Иванович, давайте не будем зря панику поднимать. Может, это и не она.

– Молодая, наверное, ей и двадцати нет, блондинка крашеная, красивая, – принялся описывать Федор Иванович.

– Похожа, но посмотреть надо, а то боюсь, матери скажу, она расстроится. Пока мы сами не убедимся, лучше волну не гнать. Вы нас подождите, если не трудно.

– Я уже и так домой опоздал часов на пять.

– Мы приедем, проверим и мигом вас домой завезем. Федор Иванович, набравшись наглости, попросил:

– Если у вас есть, то с десяток роз прихватите для супруги моей. Я ей обещал пораньше вернуться…

– Не вопрос. Только не десять, Федор Иванович, четное только покойникам дарят, мы вам одиннадцать привезем или тринадцать. Ждите, не уходите из лаборатории.

На лице Ильи читался испуг и в то же время радость. Он трясущейся рукой положил трубку на рычаги аппарата.

– В Клину она, в больнице. Все сходится. Только одно плохо, этот дурак догадался, что мы с ней связаны. Хотя не бывает худа без добра, иначе бы не позвонил.

Григорий слышал весь разговор и поэтому понимал, в чем дело. Вырезубова же в тонкости не вникла, но знала, если она приказала сыновьям отыскать девку, те ее отыщут. А расспрашивать, требовать объяснений – лишь авторитет терять.

– Она нашлась, мама. Мы сейчас в Клин, в больницу поедем.

– Давно бы так, – сказала женщина таким тоном, будто с самого начала знала, что беглянка находится именно в Клину, в больнице.

Загудел мотор микроавтобуса, и тревожный свет фар заплясал по двору.

– Цветы для козла срежь, – зло крикнул Илья брату, когда тот хотел сесть рядом с ним.

– Сколько?

– Тринадцать ему, козлу, чертову дюжину.

Чертыхаясь, брат Ильи побежал в розарий, особо не считая, срезал цветы.

Григорий на ходу рванул дверку и прыгнул в машину с огромным букетом в руках. Он был настолько возбужден, что даже не чувствовал боли, хотя шипы роз впились ему в ладони.

– Гони! Быстрее гони!

– Если ошибка произошла?

– Посмотрим на девку и сразу узнаем, наша она или чужая.

– Вот уж не повезло! Уж лучше бы ее машиной переехало!

– Ты уверен, что этот козел никому о нас не рассказывал?

– Козел – это Федор Иванович? Думаю, нет. Какого черта ему языком трепаться, если он левую работу делал?

При подъезде к больнице Илья сбросил скорость и вопросительно посмотрел на брата.

– На стоянку не езжай, лучше фургон в переулок загоним, за склады, там его никто не увидит. Не хрен глаза мозолить!

– Ты лучше продумай, что с козлом делать станем. Григорий ненадолго задумался, затем провел ребром ладони по шее.

– Может, не стоит?

– Проболтается, – и тут же добавил, чтобы успокоить брата:

– На месте посмотрим, может, это и не она.

– Лучше бы она, – уточнил Илья, – нету мочи дольше искать.

Они подогнали микроавтобус так близко к стене, что Илье из-за руля пришлось выбираться через правую дверку. Зато фургона не было видно не то что с улицы, а даже с переулка, он прямо-таки сливался с кирпичной стеной огромного приземистого склада.

– Вот что бывает, когда о последствиях не думаешь, – назидательно произнес Илья, и братья, помогая друг другу, принялись перелезать через невысокий сетчатый забор, огораживавший больницу.

До центрального входа, единственного, открытого в такое позднее время, идти было далековато. Найти окна лаборатории труда не составило, только они и горели во всем нижнем этаже, где располагались службы больницы. Операционные и палаты занимали второй и третий этажи.

Илья приподнялся на цыпочки и глянул в окно. Он увидел Федора Ивановича, сидевшего за столом и читавшего газету.

– Один? – поинтересовался Григорий.

– Один сидит, как сыч, нас дожидается.

– Недолго ему встречи ждать осталось, – хохотнул Григорий.

И братья, пригнувшись, двинулись к служебному входу, который, как они знали, не запирают ни днем ни ночью после того, как в больнице случился пожар. Никто не видел, как они пришли в больничный двор, никто не видел, как они вошли в здание.

Больничный коридор встретил братьев Вырезубовых запахом хлорки, влажным, спертым воздухом. В такой атмосфере жить невозможно, в ней можно или болеть, или работать.

– Мерзкое место! – заметил Илья, прижимая к груди огромный букет роз.

– И не говори.

В темноте, да еще войдя с незнакомого входа, трудно было сориентироваться.

– Где он сидит? – шептал Илья.

– Хрен его знает!

Наконец братья обнаружили, что из-под одной двери пробивается тонкий лучик света. Он выхватывал из темноты стертые кафельные плитки пола.

– Сюда! – Илья негромко постучал костяшками пальцев о старую деревянную дверь. И тут же толкнул плечом.

Федор Иванович, обернувшись, увидел не братьев, те пока еще находились в полумраке, а целую охапку шикарных роз. Он сам забыл о своей просьбе, и цветы у него тут же вызвали ассоциацию с похоронами. Такие же розы украшали комнату в день тещиных похорон.

– Ой!

Холодок прошелся по душе заведующего лабораторией, и только потом он с облегчением перевел дыхание, обрадовался, увидев хитро усмехающегося Илью Вырезубова.

– Свое слово держим, – басил Илья, передавая цветы Федору Ивановичу.

Странная натянутость чувствовалась в отношении братьев к старому знакомому, будто бы они пришли, не надеясь застать того живым. Но Федор Иванович все списывал на волнение. Каждый разволнуется, если ему сказать, что близкая родственница угодила в реанимацию.

– Как она? – поинтересовался Григорий.

– В себя пока не приходила, – осторожно ответил Федор Иванович, – хотя кто ее знает? Времени прошло достаточно… Если хотите, я вас сведу с дежурной медсестрой, она должна знать больше моего.

– Нет, что вы, не надо ее беспокоить. Погодите минутку, разговор с ней уже ничего не изменит, – Федор Иванович принялся пристраивать цветы в трехлитровую банку. Чисто машинально сосчитал розы, получилось двенадцать. Заведующий лабораторией считал вслух, и поэтому последняя произнесенная им цифра обескуражила Илью.

– Не может быть, мы же тринадцать везли!

– Четное получается, – развел руками Федор Иванович, – как на похоронах.

– Не могли мы ошибиться, – вставил Григорий, – уж мы-то толк в цветах знаем, никогда бы такой ошибки не допустили, – и вдвоем братья пересчитали цветы.

– Точно, двенадцать, – растерянно сказал Илья, – первый раз со мной такое.

– Ничего страшного, я в приметы не верю.

– Вы же не себе цветы оставляете, подарите, а женщины подобные мелочи чувствуют.

Федор Иванович быстро нашел выход из создавшейся ситуации, вынул один цветок и поставил его в высокий стеклянный мерный цилиндр.

– Теперь все правильно – в одном букете одиннадцать, а в другом – один. Формальности соблюдены.

Братья переглянулись. Им не надо было много говорить друг другу, взаимопонимание наступало, стоило лишь встретиться глазами.

– Вы про анализ говорили.

Федор Иванович, гордый тем, что сумел совершить открытие, достал карточку с результатами анализа.

– Я каждую цифру, которую определил, в памяти по несколько дней держу – привычка такая. А вдруг понадобится? Один анализ, второй.., цифры совпали, вот я и понял, что девушка и есть ваша родственница.

– Ошибки быть не может?

– Никогда, – убежденно сказал Федор Иванович. Он уже сообразил, братья не так уж сильно любят свою родственницу, иначе бросились бы в палату, чтобы увидеть пострадавшую собственными глазами.

Григорий вчетверо сложил листок и сунул в карман.

– Спасибо. Нам бы ее посмотреть.

Федора Ивановича немного покоробило, что братья не называют родственницу по имени, но потом он нашел этому объяснение.

«Стесняются, думали инкогнито анализ сделать, но не получилось.»

– Хотелось бы посмотреть хоть одним глазком, – мечтательно произнес Илья.

– Я вас проведу. Только в реанимации порядки строгие, без белых халатов туда нельзя.

– Разве нас кто-нибудь увидит?

– Увидит, не увидит, какая разница? – улыбнулся Федор Иванович. – Бактерии и вирусы спрашивать разрешения не станут.

Белых халатов в лаборатории хватало. Отыскали два самых больших, и братья Вырезубовы облачились в них. На головы надели белые хирургические колпаки и выглядели теперь как заправские хирурги-мясники.

– Вам не влетит, что вы нас провели?

– В больнице все свои. Я вас и показывать никому не стану. Палата в конце коридора, дежурная не увидит, я ей что-нибудь совру.

Мужчины вышли из лаборатории, и Григорий внимательно проследил взглядом, куда спрячет ключи Федор Иванович после того, как закроет двери. Они исчезли в кармане брюк.

Время было позднее – после отбоя, и больные из других отделений уже давно спали. Лишь запах табачного дыма еще не до конца выветрился с лестничных площадок.

"Реанимация”, – известила табличка над перегородкой из стеклоблоков.

– Я первым пойду, – Федор Иванович шагнул за дверь.

Дежурившая медсестра, заслышав шаги в коридоре, тут же выглянула из своей ниши. Завидев Федора Ивановича, удивилась: тот, как заведующий лабораторией, работал в одну смену, днем.

"С женой поругался, наверное, вот и задерживается”, – подумала девушка.

– Федор Иванович, – негромко позвала она, – что это вам не спится, не отдыхается?

– Сама знаешь, припахали меня. Тут родственники приехали к нашей больной, я их заведу, все аккуратно будет.

В полумраке коридора трудно было рассмотреть двух мужчин в белоснежных халатах и колпаках. Удостоверившись, что заразу по реанимации разносить никто не собирается, девушка вернулась и села за стол. Вся ответственность теперь лежала на Федоре Ивановиче. Понятно, не юридическая, а моральная.

Негромко скрипел старый, разболтанный паркет.

– Здесь, – Федор Иванович приоткрыл дверь в палату с двумя кроватями.

Братья Вырезубовы скользнули следом за ним. Григорий тут же оценил обстановку: вторая кровать пуста.

Он подошел к Рите Кижеватовой и удовлетворенно хмыкнул. Ошибки не произошло, перед ним находилась беспомощная беглянка. Даже если бы ее лицо было обезображено швами и бинтами, перевязанные запястья красноречиво напоминали о веревках, которыми связывали проститутку по кличке Лиса.

– Она, – сказал Илья и тронул девушку за плечо. Та застонала, но глаз не открыла.

– Она в себя никак прийти не может, – стараясь подпустить в свой голос побольше сочувствия, отвечал заведующий лабораторией.

– Ее машиной сбило?

Федор Иванович абсолютно органично воспринимал то, что братья говорят шепотом, хотя, как медик, понимал, девушка не отреагирует, даже если у нее над ухом станут кричать. Другое же объяснение тихому разговору ему и в голову не приходило.

– Да, я узнал. Ее милицейская машина подбила. Она шла по дороге, а потом под колеса бросилась. Но точно я вам сказать не могу. Может, позвать медсестру, она в курсе?

– Не стоит.

В темной комнате практически терялись из вида лица, руки, были различимы лишь белые халаты и колпаки. От этого братья казались Федору Ивановичу какими-то фантастическими существами, лишенными ног, кистей рук и голов. Лишь иногда ярко-белые зубы вспыхивали в полумраке.

– Мы с братом немного пошепчемся, а вы возле нее побудьте.

Илья с Григорием отошли к окну и тихо-тихо принялись объясняться. Даже если бы Федор Иванович и напрягал бы слух, ему бы не удалось расслышать ни единого слова. А он, в общем-то, особо и не стремился к этому. Мало ли существует на свете семейных тайн? Он уже подозревал, что девушка была давно сумасшедшей, и братья лишь стеснялись признаться в этом, потому и не привели на анализ. Федор Иванович даже придумал подходящую версию, что родственница убежала из дома, а через пару дней ее отыскали, вот и хотели выяснить, не подхватила ли она за время странствий венерическую болезнь.

– Кончать его надо, – вынес приговор Григорий.

– Не хочется, но придется, – согласился с ним Илья. – И бабу кончим.

– Ты уверен, что нас никто не засек?

– Медсестра нас хрен разглядела, вот только баба днем нас видела у него в кабинете.

– Так то днем… – братья пожали друг другу руки, таким образом скрепляя желание покончить и с Федором Ивановичем, и с девушкой. Затем ладонь Ильи скользнула в карман джинсов, и он сжал в пальцах узкую шелковую удавку – черную ленту, один конец которой кончался скользкой петлей.

Григорий подошел к кровати, склонился над Ритой. Затем позвал:

– Федор Иванович, а это что такое?

Заведующий лабораторией, не догадываясь о своей дальнейшей судьбе, тоже нагнулся, что бы рассмотреть, что же так заинтересовало Гришу. Илья в этот момент оказался у него за спиной, и петля захлестнулась на шее. Григорий ловко закрыл медику рот рукой. Удавка затянулась с неимоверной силой, впившись в горло, мгновенно исчезла в складках горла. Еще бы немного, и перерезала бы не только мышцы, но и пищевод с трахеей.

Несколько раз Федор Иванович дернулся, его глаза, наполнившиеся ужасом, видели уже начинавшее расплываться довольное лицо Григория. Федор Иванович тяжелел в руках Ильи, но тот продолжал держать даже тогда, когда колени подогнулись и заведующий лабораторией готов был рухнуть на пол.

– Готов, наверное, – Григорий приложил пальцы к сонной артерии.

– Ты хоть удавку распусти. До пульса никак не доберусь.

Пульс не прощупывался. Федор Иванович был мертв.

При желании его еще можно было откачать, запустив сердце, сделав искусственное дыхание, но такого желания у братьев Вырезубовых, естественно, не появлялось.

– Сдох доктор, – спокойно сказал Илья, вытаскивая из кармана Федора Ивановича связку ключей, – теперь сучку прикончить следует.

– Не бросать же его посреди палаты?

Илья по-деловому принялся запихивать мертвое тело под пустую кровать, лишь ноги в черных ботинках остались торчать из-под никелированной спинки.

В коридоре послышались шаги.

– Tec! – сказал Григорий, прикладывая палец к губам, и выглянул в узкую щель, предостерегающе поднял руку. Он увидел мужчину, идущего по коридору. Еще несколько секунд оставалась надежда, что тот направляется к лестнице, но затем стало ясно, его интересует та самая палата.

– Назад! – прошипел Григорий, и братья спинами прижались к стене, стали так, чтобы открывшаяся дверь скрыла их от глаз визитера.

Глава 12

– Ты еще не успела раскаяться, что вернулась на работу? – сказал Муму, когда въехал на машине во двор дома.

Тамара посмотрела на него с недоумением.

– По-моему, раскаялся в этом ты, а не я.

– Я тебе никогда не советовал возвращаться.

– Вопрос закрыт, – сказала женщина, захлопывая дверцу машины.

Она понимала, Дорогину не очень приятно, что она строит свою жизнь, почти не обращая внимания на его желания.

"Но ведь он сам поступает точно так же”, – тут же нашла себе оправдание Тамара.

И пока Дорогин загонял автомобиль в гараж, вошла в дом. И тут Солодкиной пришлось вспомнить, что она все-таки женщина и хозяйка. Следовало бы что-нибудь соорудить на ужин, а, как она помнила, в холодильнике не осталось ничего, кроме консервов. Дорогин же их не любил, хотя во всем остальном был непривередлив.

И, словно надеясь на чудо, Тамара открыла дверцу холодильника.

«Ну конечно же, как я забыла. Пантелеич, молодец, постарался!»

На полке лежал большой кусок домашнего сыра, два десятка цветных яиц и стояли две банки – одна с молоком, вторая со сметаной.

«Будто чувствовал Пантелеич! Я же его не просила, а он все наперед предвидит. Жизнь научила.»

Дорогин уже помыл руки и сел к столу.

– Слушай, может, поможешь мне приготовить, Сергей?

– Тогда уходи, – Дорогин поднялся, отстраняя Тамару.

Он умел делать все. Если бы он открыл ресторан, то наверняка его дело процветало бы. Он быстро порезал сыр, намазал хлеб маслом. Разложил на тарелке, тщательно вымыв, огурцы и помидоры, которые предусмотрительно купил, прежде чем заезжать за Тамарой в больницу. Разлил по стаканам молоко и поставил в центр стола начатую бутылку коньяку.

Затем громко хлопнул в ладони.

– Можешь заходить, аттракцион закончен. Тамаре оставалось лишь ахнуть и поцеловать Дорогина в щеку, нежно и быстро. Ничего особенного, но смотрелось все аппетитно и великолепно, как на глянцевой странице дорогого журнала.

– Ты мастер, Сергей! Я подозревала конечно в тебе кулинарные способности, но чтобы так быстро…

– Когда есть сырье, все остальное – дело техники. К тому же я побаивался раскрывать свои таланты, иначе бы ты меня, как говорится, запрягла и я не отходил бы от плиты.

– А теперь почему не побоялся?

– Мне тебя жаль, ты устала, я это вижу.

– Брось. Сейчас поужинаем, затем послушаем хорошую музыку…

– А потом что?

– Сам знаешь, – рассмеялась Тамара. В радостном настроении они сели за стол.

– Сперва поедим, а потом выпьем, или наоборот? – спросил Сергей.

– Как хочешь.

Но ни выпить, ни поесть они не успели. Зазвонил телефон. Тамара досадливо поморщилась. Сергей бросился к аппарату и вернулся с трубкой, недовольно подал ее Солодкиной.

– Когда-нибудь я обрежу телефонный шнур. Опять твоя больница, не успели уехать, как они звонят.

– Во-первых: у радиотелефона трубку обрезать сложно. Во-вторых: ..Погоди, погоди, Сергей… – Тамара прижала трубку к уху, ее глаза немного расширилось, а выражение лица стало озабоченным.

– Да, да, конечно. Я уже добралась, мы уже поужинали. Я успела отдохнуть, сейчас еду.

Дорогин отставил налитую рюмку и вытащил из кармана связку ключей, подбросил их на ладони. Тамара попробовала схватить их.

– Нет уж, повезу тебя я. Ты собирайся, а я заверну бутерброды, поужинаешь в больнице.

– Я еще не сказала, что еду.

– Ты не сказала этого мне, а им уже пообещала.

– Точно, – ответила женщина, отключая телефон. Сборы были быстрыми, на все ушло минут восемь, и машина уже мчалась по ночной дороге в сторону Клина. Дорогину даже не дали толком попрощаться.

– Ты подожди меня здесь, – моя руки, бросила Тома через плечо.

Сергей даже не понял, сколько предстоит ждать. Может, она задержится на час, может, на два, а может – до утра. Сергей знал, Тамара не обидится, если он сей час уедет. Надо будет – позвонит, и он за ней вернется, дорога не длинная. Он понял, произошло что-то серьезное – внеплановая операция. Тут уж спорить не выходило, как-никак она врач – клятва Гиппократа обязывает. Как говорили на зоне, никто за язык не тянул, а за базар ответить придется.

"Вот и приходится отвечать, кто на что учился” – вспомнил расхожую истину Сергей, опускаясь в кресло.

Он увидел на столе в кабинете у Тамары шикарный букет цветов и почему-то подумал, что это, наверное, какой-нибудь выздоровевший больной постарался. О том, что у него мог появиться конкурент, думать не хотелось, Тамара не давала к этому никакого повода. Цветы были красивые, они выглядели так, словно их десять минут тому назад срезали, они хранили первозданную свежесть. В кабинете распространялся сладковатый, пьянящий запах.

Ароматов вокруг было слишком много, от них привыкшего к свежему воздуху Муму начинало поташнивать, кружилась голова.

Сергей подошел к окну, где была открыта лишь форточка, и распахнул настежь две фрамуги. Занавеска мгновенно улетела на улицу, подхваченная сквозняком. Слетели бумаги со стола.

– Черт подери! – пробурчал Дорогин, прикрыл одну створку окна и принялся складывать разлетевшиеся листки. Покончив с этим, сел в кресло и замер.

Сквозь окно виднелось другое крыло больницы.

"Реанимация… То самое место, то окно, через которое я выпрыгивал на улицу, спасая свою жизнь. Да, да, там лежал Резаный, от которого я узнал, где спрятан воровской «общак». Именно с этого все и началось. Могла ли моя жизнь пойти по-другому? Наверное, нет. Человек не выбирает судьбу, судьба выбирает человека.

Мы лишь думаем, что выбираем дорогу, что можем пойти направо, налево, назад или вперед. Все предначертано свыше. Если ты поворачиваешь вправо, а тебя тянет повернуть влево, это значит, судьба тобой играет и очень тонко тебя обманывает."

Сергей поднялся. Сигареты остались в машине. Он подошел к столу Тамары, выдвинул верхний ящик, увидел пачку дорогих сигарет, тонких, дамских. Он сам покупал их в Москве несколько дней тому назад.

Сергей поднял сигарету. Она выглядела в его сильных руках легковесной и немного смешной. Муму даже не стал ее прикуривать, приложил к носу и втянул аромат табака, который показался намного приятнее, чем пьяный запах пышных роз.

"Ведь она мне даже не сказала, в какой операционной сейчас работает. Может, в реанимации”? – и Дорогин поймал себя на мысли, что почти забыл планировку больницы.

Прикрыл глаза, крепко стиснул зубы, напряг память и мысленно прошелся по коридору. Картинки возникали одна ярче другой. Он даже вспомнил оконный переплет с отслоившейся краской, маленькую трещинку на тонком стекле, потек краски, похожий на птичье перо.

И он медленно пошел по коридору, прислушиваясь к собственным шагам.

«Куда я иду? – подумал мужчина, сворачивая в соседнее крыло. – Зачем мне это надо? Прошлое не вернуть, лучше к нему не прикасаться. Но ведь всплыл же Абеба, и я вспомнил тюрьму, вспомнил нары, маленькое зарешеченное окошко. Вспомнил лица сокамерников, вспомнил все, о чем запрещал себе думать и вспоминать. И вот теперь я опять здесь, в Клину, в больнице, в том же самом коридоре… Меня влечет к прошлому. Я не должен был здесь появляться, я собирался провести вечер дома с книжкой в руках или в кресле у телевизора. А я здесь, против своей воли. Но, если я оказался здесь в это время и в этом месте, значит, это судьба, значит, она привела меня сюда, а значит, в этом есть некий смысл, который я пока не понимаю, который пока от меня ускользает.»

И Муму, прикасаясь рукой к стене, выкрашенной бледно-зеленой краской, так же, как делал, когда только выкарабкивался из реанимации, шел и шел в полумраке длинного больничного коридора. Ему уже казалось, что он в самом деле вернулся в прошлое. Запах тот же, прежний, вечный запах больницы – хлорка, лекарства.

За поворотом показалась слабо освещенная ниша, стол дежурной медсестры. Он не помнил, как зовут девушку, но помнил ее лицо, широкое и веснушчатое. Как-то раз видел вместе с Тамарой.

Девушка испуганно вскинула голову, но, увидев перед собой Сергея, приветливо улыбнулась. Она тоже не помнила его имя, но знала в лицо. Он был ей настолько симпатичен, что она даже не напомнила ему, что в реанимацию входить без белого халата не полагается.

– Добрый вечер, – Дорогин оперся о письменный стол. – Тамара там?

– Нет, – качнула головой медсестра, – она в хирургическом отделении. Хотите чаю?

– Нет, не надо, я только что поужинал, – Сергей усмехнулся и хотел уже развернуться.

– Тут дорога короче, – напомнила ему медсестра, – можете пройти через реанимацию, я дверь от черной лестницы на ключ не закрывала. Жарко сейчас, оставила открытой.

– Знаю. Я эту больницу изучил хорошо, имел счастье в ней полежать.

«Повезло же Тамаре, – подумала девушка, – а я, сколько к пациентам ни присматриваюсь, ни одного стоящего не встретила.»

Дорогин, осматриваясь, не спеша пошел по коридору.

"Вот та палата, в которой мы лежали с Резаным, – он остановился у двери, чуть приоткрытой. Прикоснулся к ручке, прислушался к ощущениям. Холод металлической ручки был приятен. – Интересно, кто там сейчас лежит на моем месте – мужчина или женщина, старый человек или молодой? Из этой палаты редко кто выходил живым, сюда помещали полуобреченных. Я ведь тоже тогда находился в шаге от смерти”, – он толкнул дверь и вошел в палату.

Там царил полумрак. Одна кровать была пуста, а на второй, на той самой, на которой в свое время лежал Муму, он увидел девушку. Вернее, догадался, что это девушка, ее длинные волосы хорошо читались на фоне белой подушки.

Девушка чуть слышно постанывала. Муму машинально поднял дамскую сигарету и сунул в губы, ими же примериваясь к очень тонкой сигарете. Это и спасло его. Илья Вырезубов бросился на Сергея, натянув в руках черную шелковую удавку, а Григорий схватил Сергея за ноги, бросившись на него, как пес. Удавка захлестнулась, прихватив к шее и руку Сергея. Тонкая дамская сигарета сломалась.

Все происходило молча, слышалось лишь натужное сопение Ильи, который изо всех сил тянул на себя шелковый шнурок.

– Души, души шакала! – шипел Григорий. Все трое уже лежали на полу, и Сергей понял, просто так ему не вырваться, нападавшие сильны, причем сильны чрезвычайно. Так бывают сильны дикие звери, уже схватившие добычу и уже осознавшие, что она в их когтях, цепких и безжалостных, а гибель жертвы – это вопрос лишь времени, нескольких секунд или нескольких минут судорожных конвульсий, сдавленных стонов.

Сергей пошел на хитрость. Он на долю секунды расслабил, затем резко протолкнул руку вперед, и шелковая удавка оказалась у него под мышкой. Теперь она уже была не страшна. Он локтем изо всей силы ударил одного из нападавших в лицо. Послышался стон и хруст, похожий на звук ломаемой сухой ветки.

– Ах, ты так! – Сергея укусили за ногу, словно хотели отгрызть от нее кусок плоти.

И тогда каблуком Сергей нанес удар. Он все делал механически, инстинктивно, спасая свою жизнь. Муму заметил лишь то, что напавшие одеты в белые халаты и в дурацких, какие носят хирурги, белых колпаках на головах.

Сергей зацепил ногой штатив от капельницы и поймал его, когда тот уже падал. Сил подняться на ноги не было, голова кружилась, но пальцы уже сжались на холодном металле штатива. Сергей видел, как к нему метнулись силуэты, словно два белых медведя в голодную полярную ночь Он ударил штативом наотмашь. Бить было крайне неудобно, и удар получился не очень сильным. Штатив скользнул по плечу Ильи и со звоном врезался в спинку кровати. Второй раз взмахнуть штативом у Дорогина уже не было сил, и он подумал, что, возможно, проиграл.

– Что там такое? – послышался крик медсестры и торопливый цокот каблучков по поскрипывавшему, рассохшемуся паркету.

Странное дело, именно девичий крик и цокот каблучков сделали то, чего не смог сделать Дорогин. Нападавшие бросились к двери, столкнулись и, чуть не выломав створку, вылетели в коридор. Здесь они сшибли с ног медсестру. Девушка, ударившись головой о стену, потеряла сознание. И вот уже только топот ног по бетонной лестнице затихал вдали.

Дорогин поднялся. Его пошатывало, но он все же побежал. Остановился, чуть не споткнувшись о распростертую на стертом паркете медсестру. Ее лицо заливала кровь.

– Урод! – шипел Григорий, тяжело дыша в затылок Илье.

– Это ты урод!

Братья сбежали на первый этаж. Илья торопливо вытащил из кармана ключи, похищенные у Федора Ивановича. Они влетели в лабораторию, и Илья тут же закрыл дверь на ключ.

– В окно! В окно! – хрипел Илья.

Григорий, уже стоя на подоконнике, вспомнил о цветах, которые они привезли заведующему лабораторией. Держась за раму, нагнулся и выхватил букет из трехлитровой банки. Братья прыгнули в темноту и побежали, треща кустами.

Лишь только к медсестре подоспели дежурившие в реанимации врачи, Дорогин тут же бросился к лестнице. Головокружение уже прошло, лишь кровь стучала в висках да нестерпимо болела укушенная нога – кровь уже хлюпала в ботинке.

Сергей даже не задумывался, на какой этаж сбежали нападавшие, он, как охотничий пес, полагался лишь на свое чутье. Муму не ошибся ни на шаг, не сделал ни одного лишнего поворота и с разбегу ударился в закрытую дверь лаборатории, из-под которой лился свет. Дверь была заперта. Несколько раз Дорогин ударил в нее плечом. С той стороны лишь жалобным звоном отозвались ключи, выпавшие из замочной скважины.

– Ушли! – выдохнул Сергей и, почувствовав, что нет больше сил стоять, опустился на корточки возле стены.

Вниз уже бежали люди, звенели ключи. Сергей сидел не поднимая головы. Кто-то его спрашивал:

– С вами все в порядке?

– Да, – глухо отвечал Муму.

Но лишь только распахнулась дверь, лишь свет упал на пол, Дорогин поднялся и заглянул в лабораторию. Первое, что он увидел, это одинокая роза, стоящая в высоком мерном стакане, точно такая, какие те, которые он видел в кабинете у Тамары Солодкиной, та самая роза, о которой забыл Григорий Вырезубов, выхватывая букет из трехлитровой банки.

Распахнутое окно, ветер, колышущий занавески, окровавленная медсестра, дежурившая в реанимации… Дорогин не мог понять, что произошло, кто на него набросился, откуда взялись посторонние, одетые в белые халаты и колпаки.

Он тряхнул головой и осмотрелся. Тамары рядом не было.

«И немудрено, она же в операционной, и никто не бросит операцию, случись даже пожар.»

И тут он вспомнил, как зовут девушку-медсестру – Лиля. Имя совсем не подходило к ее внешности. Типичное русское, веснушчатое лицо, русые волосы, голубые глаза, пухлые губы. А имя Лиля предполагало нечто другое, во всяком случае в воображении Дорогина: жгучая брюнетка, карие глаза, смуглое лицо, осиная талия. И никакого платья, черные брюки и облегающий свитер.

– Лиля, – сказал Дорогин, беря сидевшую в кресле медсестру за руку.

Девушка одной рукой прижимала ко лбу грелку со льдом, обернутую в марлю.

– Двое, в белых халатах…

– Я это и сам видел, но лиц было не рассмотреть. Откуда они взялись?

Девушка непонимающе смотрела на Дорогина.

– Они неслись по коридору быстро, как… – медсестра запнулась, – как бешеные кони.

– Ты видела, как они пришли в реанимацию?

– Конечно видела, их привел Федор Иванович. Они втроем зашли в палату. Я еще хотела вас окликнуть, когда вы подошли к двери…

– Какой Федор Иванович? – спросил Муму. Кто-то за его спиной подсказал:

– Завлаб, мы сидим в его кабинете.

И тут установившийся было покой в больнице разорвал истошный женский крик. Такое в больнице случается нечасто, медики – народ тертый, и даже самую хрупкую медсестру не испугаешь ни видом крови, ни открытым переломом, когда из мяса торчат разведенные обломки костей.

Крик повторился, на этот раз еще более громко.

«Я так и знал, – подумал Дорогин, – это проклятое место!»

– Господи, сюда, скорее!

Дорогин последним поднялся по лестнице. Уже никто не обращал на него внимания, кровь из прокушенной лодыжки пропитала джинсы.

– Милицию вызывайте!

Сергей остановился в двери. Свет в палате уже горел, и он увидел мертвого мужчину, лежавшего под кроватью, с которой был убран матрас. Сквозь панцирную сетку Дорогин увидел тощую шею с темно-красной, почти черной полосой, выпучившиеся, остановившиеся глаза, вываленный синеватый язык.

"Это и есть Федор Иванович”, – подумал Дорогин о человеке, которого увидел впервые.

В больнице пришлось задержаться до утра, отвечать на вопросы, подписывать протокол, объяснять, почему он, Сергей Дорогин, оказался ночью в реанимации, какого черта его понесло в палату. Но сколько ни допытывался следователь, он так и не смог уяснить, что же было нужно убийцам от Сергея, почему они хотели его задушить. Так же было неясно, почему им понадобилось убивать заведующего лабораторией Федора Ивановича, да еще не у него в кабинете, а наверху, в реанимации. Вопросов было куда больше, чем ответов.

– Я знаю теперь ровно столько, сколько знаете вы, – сказал Дорогин следователю. – И поверьте, мне тоже не хотелось бы, чтобы эта ночь повторилась.

По глазам следователя Дорогин понял, его не подозревают. Ведь он сам чуть не погиб, а допрашивают его лишь потому, что следователю больше не за кого зацепиться, никто, кроме него и Лилии, не видел убийц. Но что толку, если и он, и медсестра запомнили лишь белые халаты и белые колпаки. Тут, в больнице, весь персонал так ходит.

Время для завтрака еще не наступило, а по коридорам вовсю сновали больные, забывшие о своих недугах, и наперебой обсуждали ночное происшествие. С каждой минутой оно обрастало все новыми и новыми выдуманными подробностями, становясь от этого более запутанным.

От услуг хирургов Сергей отказался наотрез, сколько ему ни предлагали зашить прокушенную ногу. А Тамаре было достаточно лишь двух слов:

– Сиди молчи.

Дорогин не проронил ни звука, когда игла впивалась в кожу.

– Ты уверен, что тебе не нужна заморозка?

– Делай свое дело. Взялась за работу – действуй.

– Тебе на самом деле очень больно?

– Нет, не очень, – превозмогая боль, произнес Дорогин, – ведь это делаешь ты, у тебя рука легкая. А на мне, как тебе известно, все заживает как на собаке.

Тамара горько усмехнулась, аккуратно и быстро продергивая иглу, делая последний стежок. Она сама же перевязала рану.

– А если он бешеный? – пошутил Сергей.

– Тогда тебе, Сергей, предстоит очень неприятная процедура: каждый день я буду делать тебе укол в живот.

– Ты хорошо шьешь кожу, но совсем не умеешь шить одежду. Почему?

– Потому что ленивая. И твое тело – лучший материал, с которым мне доводилось работать.

Тамара и Сергей понимали, что все их шутки натянутые, вымученные, вынужденные, ведь ночью был убит человек и чуть не убили самого Дорогина.

– Послушай, – вдруг вспомнил Сергей, – кто тебе подарил цветы?

– Какие?

– Те, что стоят у тебя в кабинете.

Тамара замолчала, а затем тихо-тихо произнесла:

– Федор Иванович. Еще днем… Он мертвый, а его цветы стоят в моем кабинете, живые цветы.

– Я у него на столе видел, по-моему, точно такую же розу.

– Да-да… – подтвердила наблюдение Дорогина Тамара, – ты что, ревнуешь меня?

– К мертвецу ревновать, к сожалению, бессмысленно, – ответил Сергей.

И они тотчас оставили эту тему, почувствовав неловкость, словно подобными разговорами оскорбляли память покойного.

«Может, рассказать об этом следователю? – подумал Дорогин. – Нет – это только мое больное воображение, запоздалая ревность.»

Из больницы Сергей и Тамара сумели вырваться уже к полудню. Нестерпимо хотелось спать, хотя мужчина и женщина понимали, коснись головы подушек: они долго не смогут заснуть, будут ворочаться, думать, вспоминать, сопоставлять факты, анализировать, пытаясь добраться до истины.

– Придется ужинать в обед, – сказал Сергей, доставая из сумки бутерброды, которые съездили в больницу и благополучно нетронутыми вернулись в дом.

Возможно, именно полбутылки коньку сделали свое дело. Нервы немного успокоились, напряжение спало, и Тамара улыбнулась Сергею, впервые за всю ночь и утро.

– А теперь ты мне скажешь правду, – сказала она строго.

– Какую? – брови Дорогина удивленно поползли вверх.

– Почему они хотели тебя убить?

– Не знаю.

– Хорошо. Давай начнем с другого конца: кто эти двое?

– Я тебе честно говорю, – Сергей приложил руку к сердцу, – я знаю ровно столько, сколько и ты, может, даже меньше, потому что ты умеешь фантазировать, а я исхожу из фактов.

Тамара подозрительно смотрела на Муму.

– Ты, наверное, мне врешь.

– Я тебе много давал поводов для таких предположений?

– Ты, Сергей, не то чтобы врешь мне. Ты не говоришь всей правды, щадишь меня. Наверное, вновь появились твои враги?

– Тамара, этого не может быть. Я сам не знал, что окажусь этой ночью в палате, где когда-то лежал вместе с Резаным. Я не знал, куда шагну через десять секунд. Я просто шел по коридору, и мне захотелось посмотреть, кто лежит в палате, где когда-то лежал я: мужчина или женщина.

– Рассказывай, – зло произнесла Тамара и тут же остановилась. – Сергей, но вышло так, что там лежали и мужчина, и женщина?

– Точно, – Дорогин подался вперед, – это дурацкое совпадение мыслей и реальности.

– Простых совпадений не бывает, – строго произнесла Тамара. Ей хотелось верить, что Дорогин не обманывает, но она знала, Сергей всегда щадит ее и рассказывает правду в самый последний момент, и то выдает такими маленькими дозами, когда отвертеться просто невозможно. А начни его расспрашивать, все сведет к дурацким шуткам.

– Как твоя нога, не болит?

– Я уже забыл о ней.

– Снова врешь, она должна болеть. Как-никак три шва.

– Ты разве почувствовала, что у меня ранена нога, когда я вел машину? – усмехнулся Дорогин.

– Почувствовала, но не сказала. Ты не лихачил, как обычно.

– Настроение не то…

– И все же, – Тамара пыталась доискаться до правды, – почему они набросились на тебя? Зачем им понадобилось убивать Федора Ивановича?

– Я ни разу в жизни не видел его живым.

– Он безобидный человек, у него не было врагов, не было больших денег, – рассуждала Тамара. – Почему его убили наверху, а не в кабинете? Ему оставалось до пенсии три года.

– Может, знал что-то лишнее? – предположил Дорогин. – За такие вещи тоже убивают. По-моему, кое-что вырисовывается, – Муму хлопнул ладонью по столу.

– Что именно?

– Кто эта девушка в реанимационной палате?

– Никто не знает. Поступила вчера без документов, родственники ее до сих пор не отыскались, в сознание не приходит. Сумасшедшая, бросилась под милицейскую машину, так говорят гаишники, была не в себе, полуголой бежала по осевой. А когда ее попытались остановить, прыгнула под колеса.

– Ничего себе экземплярчик! – вздохнул Дорогин. – Хреново с ней все начиналось и хреново закончилось, правда не для нее, а для Федора Ивановича.

– Он-то здесь при чем? – изумилась Тамара.

– Он привел убийц в ее палату.

– Да, теперь у него не спросишь, зачем он это сделал.

– Ее кто-нибудь разыскивал?

– Нет, никто, я уже об этом говорила.

– Хотел удостовериться.

– Ты допрашиваешь меня, как следователь.

– И ты меня, кстати, тоже.

– Мы просто пытаемся разобраться.

– Ты ассистировала на ее операции? Тамара сидела и терла виски.

– Я, конечно, могу ошибаться, но мне кажется, она проститутка. Ее где-то держали связанной. Наверное, убежала, на руках остались следы от веревок. И вот еще что, – вспомнила Тамара, – мне показалось, что совсем недавно она пережила страшный испуг.

– С чего ты решила?

– Так, показалось. Лицо у человека меняется, гримаса ужаса на нем застывает. Такое впечатление, что человек замерз. Ее или пытались убить, или она увидела что-то страшное. А может, ее хотели изнасиловать, и она чудом убежала?

– Тонкую материю ты задела, Тамара. Все это домыслы.

– Нет. Ты представь, где-нибудь в лесу ее привязали к дереву и пытались изнасиловать, а она чудом вырвалась и пыталась бежать. Выскочила на трассу, тут ее и сбила машина. На дороге вполне могла оказаться любая другая машина, не обязательно милицейская.

– Все, хватит! – воскликнул Сергей, поднимаясь из-за стола. – Я чувствую, наступил тот самый момент, когда смогу заснуть.

Тамара почувствовала, что ее веки тоже слипаются. Но едва она закрывала глаза, как видела ужасную картинку: панцирная сетка, а под ней лежит мертвый Федор Иванович со страшной полосой на шее. Такая же полоса, только куда более светлая, виднелась и на шее Дорогина. На запястье уже успел налиться синевой след от удавки.

– Пойдем, к черту все. Мы-то живы, и ладно.

– Почти живы.

– Мне всегда везет, порода такая.

– Не зарекайся, все так говорят до поры до времени. Тебе, Сергей, нужно быть поосторожнее. У тебя нечеловеческий талант попадать во всевозможные передряги, словно нюхом чуешь, куда пойти, чтобы случилась неприятность. Тебе, наверное, это приносит удовольствие?

– Тамара, сегодняшней ночью, когда шел по больнице, я думал примерно то же самое. Ведь ты скорее всего хочешь мне посоветовать, что если меня тянет свернуть направо, то, мол, сворачивай налево? Ничего из этого не получится, слева тоже западня. Это игра судьбы, а не мое желание. Наверное, так уж написано у меня на роду.

– У тебя на лбу это написано, – женщина подошла к Дорогину, взяла голову в свои руки и поцеловала в затылок. – У тебя на голове шишка, – она принялась ощупывать руками гематому. – Погоди, это не сейчас случилось, ты получил ее раньше-.

Сергей тяжело вздохнул.

– От тебя ничего не скроешь. Да, случилось, да, было.

– Почему ты мне ничего не сказал? А вдруг это связано?

– Абсолютно не связано, Тамара. Я не маленький мальчик, чтобы жаловаться на ссадины и ушибы. Кстати, тебе привет от Варвары Белкиной.

– Это она заехала тебе по голове хрустальной пепельницей?

– Если бы заехала Белкина, я бы с тобой не разговаривал. Да и с какой стати колотить меня хрустальной пепельницей? Приставать бы начал, так она не отказала бы.

– Может, она тебя совращала, соблазняла, а ты не поддавался, вот она разозлилась и стукнула?

– Я бы перед ней не устоял, – перевел все в шутку Дорогин.

В спальне задвинулись шторы, и днем наступила ночь. Рука Тамары скользнула под шею Дорогину. Женщина шепнула ему на ухо:

– Не дергайся, просто лежи. Нам и так хорошо отдыхать вместе.

Глава 13

Наталья Евдокимовна Вырезубова ни минуты не сомневалась в том, что ее сыновья не ударят лицом в грязь. Ведь это она велела им убить девку и теперь с нетерпением ждала возвращения детей. Она приготовила им сытный ужин, благо, холодильник полон. У нее имелись свои рецепты, ведь ни в одной поваренной книге не прочтешь, как нужно готовить человечину. Возможно, опытом могут поделиться какие-нибудь американские или африканские каннибалы, но у них другие специи, которых в Москве днем с огнем не найдешь. И готовят там на открытом огне, а у Натальи Евдокимовны имелась в распоряжении газовая плита с электродуховкой да микроволновка, которой она пользовалась лишь для того, чтобы разогреть готовое блюдо. Новшествам женщина не доверяла.

Она хлопотала на кухне, заглядывая то в одну, то в другую кастрюльку. Вырезубова прекрасно знала вкусы каждого из сыновей. Плюша любил пожирнее, Григорий предпочитал, чтобы жира было поменьше, он любил мучные соусы, обильно сдобренные специями.

«Ну вот, приедут, соберу на стол, накормлю. А потом они мне все расскажут, ничего не утаивая, как в церкви священнику, в мельчайших подробностях.»

То, что осталось – обрезки кожи, сухожилия, куски человечьего жира, – она собрала на разделочную доску. Образовалась довольно высокая горка. С разделочной доской в руках Наталья Евдокимовна вышла во двор и по-мужски свистнула, тонко и протяжно. Граф и Барон наперегонки бросились к хозяйке, едва не сшибив друг дружку. Они нежно рычали, заглядывали женщине в глаза, приседали на задние лапы.

Наталье Евдокимовне показалось, что еще пару мгновений – и псы, как в цирке, встанут на задние лапы, а потоми их еще пару минут, так и заговорят человеческими голосами. Зря, что ли, человечину жрут? Она даже представляла, что каждый из псов скажет:

"Я лучший!” – прорычит густым басом Барон. “Нет, я лучший! Я всегда прибегаю первым!”.

– Ну ладно вам, – с немного деланной злостью произнесла Наталья Евдокимовна.

И собак, и сыновей она держала в строгости, каждый должен знать свое место и заниматься своим делом.

Она взяла кусок мяса, из которого свисали сухожилия, и бросила между собаками. Те наклонили морды, ударившись лбами, но драться при хозяйке не стали, хотя готовы были разорвать друг друга на части.

– Правильно, – произнесла Наталья Евдокимовна назидательно, – со своими ссориться нельзя. Мы сила, когда все вместе, как пальцы на руке: нас пятеро, и каждый должен делать свою работу. Я – указательный палец, – и она щедро вознаградила псов за выдержку.

Когда псы расправились с остатками человечины, когда вылизали траву – а сделали они это с молниеносной быстротой: ведь каждому хотелось урвать побольше, – Наталья Евдокимовна сходила на кухню и взяла два больших куска вареного мяса, из которых торчали голубоватые, раскрошенные топором кости. Она знала, постоянно кормить собак сырым мясом нельзя, пробуждается дикая злость. Сырое мясо – это угощение, деликатес, а набивать желудок надо мясом приготовленным.

"Где же мои дети?” – думала она, глядя на псов.

Огонь под кастрюлями был погашен, кастрюлька с соусом укутана в полотенце. Хозяйка вымыла руки, расставила на столе приборы и прислушалась. Ее тонкий слух уловил рокот мотора. Псы тоже поняли, что едут хозяева, и подались к воротам.

"Свои своих чуют”, – с блаженной гримасой на лице подумала Наталья Евдокимовна, направляясь к воротам, чтобы отпереть их и встретить детей, как положено.

Но встречи героев не получилось. Уже сразу по лицу Ильи она догадалась: стряслось неладное. Братья избегали смотреть матери в глаза и пытались спрятаться друг за друга.

– Ну, что? – односложно спросила женщина, и черные короткие брови сошлись над переносицей, а жесткие седые волосы прямо-таки засверкали, словно их густо намазали жиром.

– Мама, мы хотели, – первым заговорил Илья, – но ты знаешь…

– Вы убили ее или нет?

– Мы не успели, нам помешал какой-то урод. Мы все сделали как следует, прошли в палату… Заведующего лабораторией, Федора Ивановича, мы порешить успели…

– Меня он не интересует. Вы меня ослушались, я сказала убить сучку поганую, а она жива?

– Мама, вы знаете, она сошла с ума, – быстро заговорил Илья, – Федор Иванович нам сказал, что она…

Женщина шагнула к сыну и наотмашь ударила ладонью по щеке. Удар был сильный, голова Ильи дернулась в сторону. Он знал, что прятаться от матери – делать себе хуже. Он стоял и молчал, как солдат, сбежавший с поля боя, перед судьями трибунала.

Наталья Евдокимовна подула на раскрасневшуюся ладонь правой руки, а потом левой заехала по щеке второму сыну.

– Почему мать не уважили? Если я сказала, должно быть сделано!

– Мы вернемся, мама, мы сучку прикончим, на куски порвем, только надо хорошо обдумать!

– Вам туда соваться больше нельзя. Вас кто-нибудь видел?

– Нет, никто! Медсестра выскочила в коридор, но она не успела, мы ее с ног сбили. Но за нами гнался мужик. Мы его почти придушили, но он хитрый, сволочь, сильный, как медведь. Мы вдвоем, а он один…

– Слабаки! Останетесь без ужина, все псам отдам! Братья поняли, что они виноваты и защиты искать не у кого.

У них на глазах мать вынесла две большие кастрюли с человечиной и выплеснула их в два алюминиевых таза. Затем разделила соус, обильно полив горячее мясо.

– Смотрите, как они будут жрать вашу пайку. Они ее заслужили, а вы ляжете спать голодными. Быстро мыть посуду, а потом в оранжерею, цветы поливать.

Пока сыновья усердствовали на кухне, выполняя поручение матери, выслуживаясь перед ней, Наталья Евдокимовна, словно каменное изваяние, сидела на скамейке и не мигая смотрела на восходившую луну. Чем выше поднималось ночное светило, тем сильнее загорался в ее глазах недобрый огонек.

Наконец камень дрогнул, губы ожили, растянувшись в отвратительной улыбке. Женщина сцепила пальцы и хрустнула суставами. Она не спешила отрывать сыновей от работы, дождалась, пока они сами не пришли и не стали перед ней понурив головы.

– Что еще надо сделать, мама?

– Посуду помыли? Цветы полили? Где лежит сучка?

– В реанимации, на третьем этаже.

– Завтра один из вас завезет меня в больницу, а второй останется дома.

– Вам плохо, мама? – спросил Григорий, но тут же встретился глазами с матерью и замолчал, потому что в глазах ее читалось: ты полный идиот!

– Мне может быть плохо только оттого, что вы такие болваны, и к тому же непослушные.

Больше в этот вечер мать не проронила ни слова. Братья недоумевали. Они сидели в одном белье на кроватях и шепотом беседовали.

– Что она задумала? – шептал Григорий.

– Мама умная, она всегда что-нибудь придумает. Помнишь, когда нас в армию хотели забрать, а ты собрался закосить под сумасшедшего, так она тебе не дала. Закоси ты тогда под сумасшедшего, не получил бы теперь прав и не ездил бы на машине, ходил бы пешком.

– Да, она умная, – согласился второй брат, вспомнив, как изощренно их мать, деревенская женщина, провела медкомиссию.

Им не терпелось расспросить мать, узнать, что же такое она придумала. Но братья боялись сами спрашивать ее об этом. Тайна не давала им покоя. Они ворочались, не могли заснуть.

Они слышали, как на рассвете скрипнула дверь в комнате матери, слышали, как та отворила ворота, и лишь после этого бросились смотреть, куда же она направилась. Вырезубова с пластмассовым ведерком шла к ближайшей роще. На ногах у нее были резиновые сапоги, мокрые от утренней росы.

– Ты что-нибудь понимаешь? – спросил Илья.

– Ни хрена я не понимаю, но знаю, что мать никогда не ошибается.

Наталья Евдокимовна вернулась через час. Братья уже были одеты и старательно подметали двор, хотя там не виднелось ни соринки, ни пылинки. Пластмассовое ведерко было накрыто лопухом, мать прошествовала с ним на кухню, а затем с пластмассовым тазиком села и принялась перебирать грибы, раскладывая их на две кучки.

От удивления Илья выпустил метлу из рук и стал как соляной столб. Григорий осторожно, мелкими шажками подошел к матери и тронул ее за плечо.

– Мама, что вы, это же ядовитые грибы!

– Думаешь, я не знаю? – не оборачиваясь, ответила женщина, продолжая сортировку.

– Их надо выбросить.

– Нет, их надо съесть. Вот эти съедите вы, – она показала на кучку подберезовиков и сыроежек, – а эти съем я.

– Мама, как можно, вы же умрете! – братья уже готовы были схватить мать за руки, чтобы остановить безумство.

Но она лишь звонко расхохоталась, запрокинув голову, демонстрируя белые, без единой дырочки зубы. Затем Наталья Евдокимовна принялась за стряпню. Она готовила грибы в двух кастрюлях, старательно следя за тем, чтобы не мешать ядовитые и съедобные одной и той же ложкой. Она старательно сбрасывала пену в умывальник и тут же смывала ее тугой струей. Зачерпнула ложкой бурый отвар, подула, попробовала и сказала:

– Немного недосолены.

Взяла на кончик ножа соль и сбросила в кастрюлю. Тщательно размешала. Опять продегустировала и довольно улыбнулась.

У братьев от страха дрожали руки. А потом, оставив хорошие грибы вариться, мать принялась за еду. Она ела ядовитые грибы, тщательно их разжевывая. Когда тарелка опустела, женщина тяжело вздохнула и приложила руку к животу.

– Мама, может, не надо?

– Поздно, – ответила женщина, – готовь машину, сейчас едем. Пока доберемся до Клина, мне станет плохо. Надеюсь, не надо учить тебя, Гриша, что следует говорить?

– Что я должен сказать?

– Скажешь, мать наелась супа из грибов, которые собрала сама. А мать видит неважно, и скорее всего ей попался ядовитый гриб. Ты же не видел, как я их чистила и варила.

– Хорошо, хорошо, мама.

– Вам уже плохо? – с состраданием в голосе спросил Илья.

– Пока еще нет. Плохо будет сучке, мой желудок все это переварит.

Женщина забралась в машину, со страдальческим лицом сложила руки на животе. Уже в дороге Григорий заметил, мать невероятно бледна, на лбу высыпал крупный пот. Только взгляд оставался таким же твердым и жестким, как прежде.

– Можно было, мама, грибы и не есть, я бы соврал.

– Нельзя, ты дурак, врать не умеешь. А так ты испугался, я же вижу.

– Мама, мама, я очень за вас боюсь, – Григорий гнал машину нещадно.

– Это все из-за вас, идиоты! Вы оба в отца, лучше бы я девчонок родила, они куда смышленее, – Наталья Евдокимовна говорила эти слова, корчась от сильной рези в животе.

Григорий не возражал. Стрелка спидометра подрагивала между сотней и ста двадцатью. Микроавтобус с аляповатой надписью “Живые цветы” влетел во двор больницы на бешеной скорости и завизжал тормозами так истошно, что врачи и больные бросились к окнам посмотреть, что там случилось.

Григорий бежал к двери, размахивая руками и громко вопя:

– Скорее, на помощь! Там моя мама умирает, ей плохо! – он влетел в приемный покой и чуть не сбил с ног врача, оттолкнулся от одного из санитаров, схватил носилки. – Скорее, она умирает! Что вы медлите, это же мама, самый дорогой человек! Или вы своих матерей не любите? – прочувственно выкрикивал мужчина.

Врачи уже спешили к микроавтобусу, помогая женщине выбраться из машины. Наталье Евдокимовне не надо было притворяться, ей на самом деле было плохо. Прямо у носилок началась рвота.

Врач потрогал пульс и выкрикнул:

– Сердцебиение слабое, пульс нитевидный! Вырезубову сразу же отправили в реанимацию, а Григорий как заведенный рассказывал врачу то, о чем условился с матерью: про ядовитый гриб, про суп и про слабое зрение пожилой женщины и еще о том, какая она добрая.

Неподдельные слезы текли по его щекам, даже видавшие виды врачи расчувствовались и принялись успокаивать рыдающего, отчаявшегося мужчину. Кончилось тем, что ему сделали укол успокоительного, но он продолжал плакать, правда уже не навзрыд, а молча.

Женщине сделали промывание желудка, поставили капельницу. Температура была высокой, но, как понимал дежурный врач, состояние пациентки хоть и тяжелое, но большой угрозы для жизни нет. Редко случается, когда так быстро привозят человека, отравившегося грибами. Суп обычно едят в обед, а человека привозят либо ночью, либо утром следующего дня, когда уже произошла полная интоксикация организма и пациента приходится выводить из состояния клинической смерти.

Григорий сидел закрыв голову руками. Доктор подошел, стал в шаге от него, тронул за плечо.

Григорий вскинул голову.

– Доктор, она будет жить? – с мольбой в голосе прозвучал вопрос.

– Вы женаты? – задал вопрос доктор.

– Нет, еще не успел.

– Тогда можете быть уверены, она еще будет стол накрывать на вашей свадьбе, будет танцевать. Только попросите, чтобы грибы гостям не готовила.

– Я прослежу, доктор– и только сейчас до Григория дошло, что врач над ним подшучивает. – Как она сейчас?

– Бывало и похуже. Вовремя вы ее привезли.

– Ей в машине стало плохо, – импровизировал Гриша. – Мы в город ехали, и тут, на тебе, мама за живот схватилась, побледнела, говорит, грибы ела. Меня как током ударило, сразу же в больницу. Вот оно как бывает-случается.

– Правильно поступили. Вам еще за руль садиться нельзя, можете уснуть: вам укол успокоительного сделали. Кстати, как ее фамилия? Формуляр надо заполнить, а то у нас одна пациентка третий день без фамилии лежит.

Григорий уже успокоился. Он понял, все сложилось именно так, как задумывала мать.

– Ее в реанимацию положили? – допытывался он.

– А куда же. Вы же сами такой переполох подняли, что мать умирает.

– Это хорошо, – абсолютно искренне сказал Вырезубов.

С одной стороны, ему хотелось оставаться здесь, быть поближе к матери, но с другой – он был напуган.

– Чего ей покушать привезти? – допытывался он у женщины в белом халате.

– Она сейчас под капельницей, ничего ей не надо. Ей еще пару раз желудок промоют, и, думаю, скоро вы сможете ее забрать.

– К ней можно?

– Нет, в реанимацию у нас посетителей не пускают. Если вы слышали, у нас несчастье случилось, так что теперь порядки стали строже.

– Какое несчастье? – тут же принялся разыгрывать из себя неосведомленного Григорий.

Медсестра осмотрелась по сторонам, нет ли поблизости кого из начальства, и шепотом рассказала Григорию об убийстве Федора Ивановича и о том, как муж одной из сотрудниц, бывший каскадер, дрался с двумя злодеями. Григорий, хоть был и глуп, труслив, но не до такой степени, чтобы не расспросить, кто эта сотрудница и что за каскадер, который в одиночку вступил в схватку с двумя злодеями, сильными, по выражению сестры, как медведи. Девушка с удовольствием рассказывала, радуясь тому, что трагедия пойдет на пользу, хоть как-то отвлечет сердобольного сына от беды, которая постигла его мать.

– У вашей мамы острое отравление, – сказал врач, входя в приемный покой. – Но самое страшное позади, теперь ей нужен только покой. Если бы вы ее привезли после обеда, даже не знаю, смогли бы мы ей помочь или же нет.

Григорий в уме восхитился сообразительностью матери, принялся благодарить врачей. Когда он вышел на улицу и обернулся, то увидел на окне лаборатории высокую розу в мерном стакане.

"Вот же черт, – выругался он про себя, – про нее-то мы с Ильей забыли! Правильно все же мы завлабу цветы привезли, четное количество, а он еще спорил.

Пойду порадую братца, а то извелся весь – по двору бегает, как Барон, когда того блохи кусают."

Ощущение того, что он посвящен в происходящее, а брат – нет, придавало Грише уверенность в себе. Братья всегда соперничали друг с другом во всем, особенно в том, что касалось матери. Каждому хотелось показаться в ее глазах умнее, выше, сильнее, лучше, каждому хотелось быть более ласковым и нежным, ведь мать отдала им всю себя.

– Женаты ли вы… – бурчал Григорий, устраиваясь за рулем. – А зачем мне жена, если мама так хорошо готовит? Приведи в дом чужого человека… – и Григорий вспомнил о грибном супчике, который ждал его на плите.

Но тут же к горлу подкатил ком, в животе забурчало. Ему вспомнилась кастрюлька с коричневым варевом, поверх которого плавала обильная пена, будто в супчик сыпанули стирального порошка.

Глава 14

По факту убийства заведующего лабораторией больницы города Клина было возбуждено уголовное дело. То, что это убийство, следователь не сомневался ни минуты. Судебно-медицинская экспертиза подтвердила, что завлаб был задушен удавкой.

Следователь Сергеев, а именно ему было поручено это дело, опрашивал всех знакомых погибшего завлаба. Естественно, как и всякий следователь, он искал мотивы убийства и недоброжелателей. Но по всему выходило, что у завлаба, проработавшего на одном месте двадцать один год, явных врагов не имелось, как не было и явных недоброжелателей. Тогда почему так жестоко расправились с пятидесятивосьмилетним мужчиной? Причины должны были найтись, просто до них следовало докопаться.

Но за какую ниточку следователь Сергеев ни пытался потянуть, все они ни к чему не вели, обрывались прямо в руках. С женой погибшего следователь Сергеев как ни пробовал поговорить, это ему не удавалось: женщина пребывала в безутешном горе. И дети завлаба тоже ничего не могли сказать. Все их воспоминания, рассуждения не только не проясняли ситуацию, а запутывали ее еще больше.

Во второй половине дня Сергеев появился в больнице. Он сразу же направился в кабинет главврача; Разговор был долгим, главврач явно нервничал, тер виски, теребил мочку правого уха, постоянно прятал руки под стол.

– Нет, нет, что вы! У него был один строгий выговор, и то, если мне не изменяет память… – глядя в сторону от следователя, говорил главврач, – это случилось лет шесть тому назад.” В лаборатории были утеряны результаты важного анализа. А так, скажу вам откровенно, Федор Иванович был человеком незаменимым, крайне дисциплинированным и очень обязательным. Если требовалось его присутствие на работе, то я даже об этом не просил. И никто не просил. Федор Иванович появлялся в своей лаборатории еще до начала рабочего дня, а если требовалось, то и в выходные. Случалось, он выходил на работу во время отпуска.

«Если он такой хороший, – подумал следователь Сергеев, – то почему он такой мертвый? И с какой стати его задушили?»

– А как вы думаете, – следователь оттолкнулся от пола, и кресло на колесиках проехало полметра к другому краю стола, – может, Федор Иванович имел доступ к наркотическим веществам? Все-таки завлаб, лекарства в его руках”.

– Какие наркотики? О чем вы, уважаемый? Спирт у него в лаборатории был, это точно, это вам все могут подтвердить. За прошлый год по моему распоряжению дважды проводились неплановые проверки, спирт был весь, до одного грамма, на месте. Нет, что вы, Федор Иванович был честнейшим человеком.

– Что за люди к нему наведывались? Круг его знакомых?

– Знакомые как знакомые, как у вас или у меня, – благодушно сказал главврач.

– Погодите, – одернул его следователь, – мы-то с вами, Иван Кузьмин, живы, а Федор Иванович – мертв. Значит, были у него знакомые, были и не очень хорошие.

– Ну, знаете ли, уважаемый, это всего лишь предположения, их еще доказать надо.

– Убегали же двое, убегали, – настойчиво заметил следователь.

– Вот их и ищите, – парировал замечание сотрудника милиции умудренный опытом главврач.

– Вот и пытаемся, – пробурчал следователь и, поддавшись магии, тоже принялся теребить мочку уха.

Главврач заметил это движение следователя и улыбнулся.

Улыбнулся и Сергеев, отдергивая руку.

– Эта девушка, которая дежурила у входа в реанимацию, где она сейчас?

– Если хотите, я ее вызову. Она живет в общежитии, здесь, в Клину. Но она, по-моему, ничего не помнит.

– Это по-вашему, – следователь начинал злиться. – А кстати, что это за странная больная в реанимации, в той палате, где все произошло?

Главврач передернул плечами.

– Если бы я знал! Ваши коллеги, кстати, привезли, вот все бумаги. Лучше их расспросите. Не наше дело, врачей, выпытывать у милиции, где они взяли пострадавшую. Но, насколько мне известно, она сама бросилась под колеса, была не в себе.

– Насколько сильно она пострадала?

– Сильно, – сказал главврач, подвигая к себе высокую стопку историй болезни и быстро по корешкам пробежал пальцами. Он ловко вытащил из стопки тонкую историю болезни, где в графе “Ф. И. О.” не было вписано ни слова. – Вот, можете ознакомиться, – он подал папку следователю Сергееву.

Тот принялся читать. Следователь и сам не знал, почему ему показалось, что смерть Федора Ивановича напрямую связана с этой девушкой. Да и, собственно говоря, другие версии не вытанцовывались, а эта лежала на поверхности.

– Вы нас извините, я оставлю в реанимации своего человека, – передавая историю болезни главврачу, сказал следователь, – на входе в реанимацию, пусть дежурит, пусть охраняет.

– Кого и от кого? – вскинул седые брови главврач.

– Охраняет вашу реанимацию и палату с вашей незнакомкой. Объясните мне, пожалуйста, что это? – он указал на строку в истории болезни.

– Это обозначает, что пациент пока не приходит в себя. Мы сделали снимок, вот он, – главврач хотел показать снимок следователю, но тот движением руки дал понять, что все равно ничего не понимает. – Мы диагностировали черепно-мозговую травму.

– Когда она придет в себя?

– Кто ж его знает… – глубокомысленно произнес главврач. – Лучше поговорите с хирургом, который ее оперировал.

– Еще успею.

Через час сержант в форме и с оружием сидел возле стола дежурной медсестры у входа в реанимацию. Дело это было невеселое, да и медсестра, дежурившая днем, оказалась немногословной, не молода, и сержанту двадцати семи лет от роду она была абсолютно не интересна. Толстая, обрюзгшая, выглядевшая лет на десять старше своих сорока. Она то и дело снимала трубку, прижимала ее к уху, а затем бормотала, чертыхаясь:

– Опять показалось! Вот уж телефон, будь он неладен, звонит так тихо, что не услышишь.

– Да он и не звонил, – сказал сержант.

– Как это не звонил? Вы мне будете рассказывать! Я через двое суток здесь дежурю.

– И что, скажите, все время он вот так?

– Кто он?

– Ваш телефон.

– Постоянно. Я уже говорила заведующему реанимацией, чтобы новый аппарат дали. Он все обещает, обещает, а толку с обещаний – как с козла молока.

Сержант покивал головой. Ему все это было неинтересно. Сегодня он должен был идти в отпуск, надеялся, что поедет на рыбалку с друзьями, выпьет там водки, отдохнет как человек. Все-таки ехали без жен, чисто мужской компанией: два прапорщика из милиции и шофер.

Компания, в общем-то, подобралась хорошая. Но уехала компания без сержанта, и теперь он злился на то, что судьба забрала у него отпуск и забросила в пропахший хлоркой, полутемный больничный коридор.

– Девушка, которая здесь до вас дежурила, жива, здорова?

– Жива. Куда она денется, стерва? Выпьет ночью с врачами спирта, а наутро хоть бы что. А я вот… – и немолодая женщина горько поморщилась, – выпью пятьдесят граммов, а голова потом как чугунная, раскалывается, шевельнуть не могу.

– Это бывает, – тоном знатока произнес сержант. Понемногу между молодым мужчиной и немолодой женщиной начинали налаживаться отношения, тем более что дежурить им предстояло до следующего утра.

– Может, чайку выпьем? – сказала женщина, ногой выдвигая из-под стола алюминиевый электрочайник.

– Чайку можно.” Правда, я бы лучше по этой жаре пивка холодненького пару бокалов кувыркнул.

– Что-что? – спросила женщина.

– Пива, говорю, литр с удовольствием влил бы себе вовнутрь.

– Пива?

– Губит людей не пиво, – хмыкнул сержант, – губит людей вода.

– Если не хотите, мое дело предложить…

– Почему же, выпьем стаканчик.

Уже через пятнадцать минут сержант с дежурной медсестрой пили слабо заваренный чай и ели батон с вареньем.

Естественно, ни сестра, ни сержант не слышали, как пациентка, поступившая утром с острым отравлением грибами, лежавшая под капельницей, тихо, стараясь не скрипнуть кроватью, приподнялась и внимательно осмотрелась. Дверь в палату была наполовину приоткрыта. Наталья Евдокимовна смотрела на девушку, лежащую в углу под капельницей. В бутылке было еще до половины раствора, он медленно тек девушке в вену. “Стерва! Стерва! Я до тебя добралась!” Врачи появились в два часа. Температура у Натальи Евдокимовны была чуть выше нормы – тридцать семь и два, давление немного повышенное, а пульс отчетливый.

– Ну что, – сказал врач, – наверное, мы вас переведем на второй этаж. Как вы на это смотрите? Поправляетесь вы быстро, вам еще раз промоют желудок, сделают пару уколов, дадут таблеток, и думаю, завтра вы уже окажетесь дома.

– Нет, доктор, мне плохо, – произнесла, глядя не мигая, как питон, в глаза врачу, Наталья Евдокимовна Вырезубова.

– Что вас беспокоит?

– Я то и дело теряю сознание.

– Что же вы хотели – интоксикация, – ввернул красивое слово врач.

У Натальи Евдокимовны закатились глаза, на лбу высыпал пот, и она откинулась на подушку. Врач опять померил давление, пощупал пульс, пожал плечами. Наталья Евдокимовна была бледна, как ткань подушки. Он взглянул на медсестру, сделал назначение, но тут же узнал, что этих лекарств в больнице нет уже две недели.

– Ладно, тогда уколы, – сказал он, переходя к девушке.

Наталья Евдокимовна прислушивалась, скосив глаза, наблюдала за врачом и медсестрой. Но ничего нового для себя она не узнала.

– Почаще надо к ней подходить, почаще. Пульс у нее уже достаточно отчетливый, температура невысокая, с минуты на минуту может в себя прийти, – сказал он второму врачу. – Так что за ней надо поглядывать.

– Хорошо, Пал Палыч, как скажете, так и сделаем. И главврач мне сказал, чтобы эту пациентку мы держали на контроле.

А затем Пал Палыч шепотом спросил:

– Это здесь, что ли, Федора Ивановича нашего?

– Здесь, а то где же! Вон под той кроватью лежал, – второй врач кивнул на кровать Натальи Евдокимовны.

Та застонала сквозь зубы, изображая из себя совсем слабую и больную.

– Ладно, пусть полежит до утра здесь. Кто знает, каких грибочков эта женщина откушать изволила?

Пал Палыч Кругляков сделал назначения для девушки и покинул палату реанимации.

Когда шаги стихли, Наталья Евдокимовна вновь поднялась. На щеках уже появился румянец, от прежней слабости не осталось и следа.

«Ну вот, кажись, я своего добилась, останусь здесь до утра. А ночью все дела решу.»

Серые “Жигули” с милицейским номером ждали следователя Сергеева у служебного входа в больницу. И он вышел с кожаной папкой под мышкой, посмотрел по сторонам, отыскивая своего водителя. Машина стояла на месте, а салон был пуст.

«Черт бы тебя подрал, говорил же находиться на месте! Вечно эти новенькие делают что им в голову взбредет, будто таксистом работает, а не в милиции, будто мы не бандитов ловим, а проституток возим, – и тут же следователь себя одернул, – тот, кто возит проституток, наверное, и на минуту в туалет не отскочит, помочится в ближайших кустах.»

И тут он увидел своего водителя. Молодой парень с редкими черными усами сидел в беседке под деревом и, оживленно жестикулируя руками, рассказывал что то молоденькой медсестре. Та хохотала и время от времени хлопала в ладоши.

«Небось рассказывает, как бандитов ловит, как под пулями ходит, жизнью рискует!»

В руке следователя появился свисток на черном шнурке для ботинка. Он сунул свисток в рот так же привычно, как курильщик вставляет очередную сигарету, и звонко свистнул. Парень подскочил на месте.

– Водитель, ко мне! – словно отдавал команду собаке, крикнул следователь.

Парень даже не успел ничего сказать девушке и стремглав, через кусты, бросился к машине. Сергеев уже занял свое место. Водитель вскочил в “Жигули” и, еще не зная, куда ехать, сорвался с места, резко развернул автомобиль, взвизгнули тормоза, и лишь потом спросил:

– Куда едем, что случилось?

Съездить следователь решил в дом доктора Рычагова, где жили Тамара Солодкина и Сергей Дорогин. Можно было, конечно, вызвать Дорогина звонком или даже повесткой, но тогда могло бы не получиться откровенного разговора. Сергеев понимал, Дорогин отмотал изрядный срок за колючей проволокой, мужик битый, Уголовный кодекс знает не хуже прокурора. Так что к нему с пустыми руками не подъедешь. А если по-дружески подойти, то вполне может быть, что Дорогин сможет рассказать что-нибудь любопытное, если, конечно, захочет.

Первую фразу Сергеев знал: “Вам, Сергей, привет от полковника Терехова”. Он был уверен, что фамилия Терехов сделает Дорогина разговорчивым, хотя и не знал почему.

Просто Терехов ему сказал:

– Ты, капитан, передай от меня Сергею привет, скажи, что я его люблю и помню.

– А еще что передать, товарищ полковник?

– Этого хватит. Если хочешь с ним хорошо поговорить, не дави. Он не гнется и не ломается, в огне не горит и в воде не тонет.

Последнюю фразу полковник Терехов сказал с внутренней улыбкой, которую следователь Сергеев не видел, но почувствовал по интонации в голосе. Сергеева интересовал лишь один вопрос: почему Дорогин этой ночью оказался в реанимации, что он там делал? Его хотели убрать как случайного свидетеля или за ним охотились?

Через пятнадцать минут “Жигули” уже стояли у ворот двухэтажного дома. Ворота открыл старик с огромной метлой на длинной палке. Сразу понятно, это не хозяин. Сергеев показал удостоверение, Пантелеич при этом глубоко вздохнул и покачал головой. Он уже привык, что в дом наведываются важные люди, и следователь из Клина показался ему мелковат, да и машина у него была не шибко представительная: без антенн, без черных стекол, с проржавевшими порогами и треснутой фарой.

– Въезжайте, коль уж приехали, – Пантелеич распахнул ворота безо всякого уважения к милицейскому чину.

"Жигули” въехали во двор, и тут же на крыльце появился Сергей Дорогин. На шее у него виднелась узкая полоска бинта.

– Ну вот и я, – сказал следователь, протягивая руку. И тут же вспомнил фразу, которую хотел сказать первой, но запамятовал. – Вам привет от полковника Терехова.

Глаза Дорогина прояснились, из холодных стали теплыми, а на губах мелькнула улыбка.

– Тогда проходите, – словно, если бы ему не передали привет, он оставил бы капитана во дворе. – Присаживайтесь. Кофе хотите?

– Здравствуйте, – сказала Солодкина, ничуть не удивившись появлению капитана в своем доме.

– Мы можем здесь поговорить?

– Можем, – сказал Дорогин. Следователь посмотрел на Тамару, та повернулась к нему и, глядя в глаза, тотчас спросила:

– Поймали?

– Пока нет, ведутся розыскные мероприятия.

Это прозвучало так, будто вообще ничего не делалось – дежурная, обтекаемая фраза.

Дорогин хмыкнул. Если уж он не смог их задержать, то следователь Сергеев навряд ли сумеет.

– Скажите, вы не вспомнили лица?

– Напавших я не видел.

– Расскажите еще раз, как вы оказались в реанимации, потому что, читая протокол, я этого не понял.

– Ваше дело, капитан, верить мне или нет, но другого я не расскажу, потому что другого не было.

И Сергей абсолютно честно рассказал то, как он оказался в палате реанимации, на этот раз добавив, что сам когда-то лежал в той же палате. Объяснение показалось убедительным, да и показания дежурной медсестры не расходились с рассказом Дорогина.

– Я думаю, эти двое приходили, чтобы убить девушку.

– Почему же они тогда убили не ее, а врача?

– Я им помешал. Если бы я не оказался в тот момент там, девушка была бы мертва.

– Кстати, как она? – спросила Солодкина.

– По-прежнему не приходит в сознание. А насчет ее судьбы не беспокойтесь, я выставил пост, вход на служебную лестницу перекрыт, и никто чужой в реанимацию не попадет.

Следователю и в голову не могло прийти, что враг находится не за стенами больницы, а притаился и ждет удобного момента в палате, на соседней кровати.

Следователь морщил лоб.

– Как вы думаете, за что хотели убить девушку?

– Думаю, не за деньги, на богатую не похожа. Тамара считает, что она была проституткой.

– Мне тоже так кажется, – вставил Сергеев.

– – Может, ее насиловали, – предположил Сергей, – а она сумела убежать? Вот насильники и попытались ее убить.

– Ее никто не насиловал, – сказала Тамара.

– Может, пытались изнасиловать… В любом случае, ее хотели убить, как свидетеля.

– Понимаете, в чем дело, – следователь сцепил пальцы и вытянул руки перед собой, – дело-то возбуждено по факту смерти заведующего лабораторией. С девушкой ничего не случилось, она имеет к убийству такое же отношение, как кровать или капельница. Если двое убийц пришли с доктором в реанимацию, значит, они были знакомы.

– Не обязательно. Они могли его подкупить, могли показать какие-нибудь удостоверения, вроде вашего. Вы же спокойно входите в реанимацию?

– Не совсем спокойно, – усмехнулся Сергеев, – меня заставляют надевать белый халат.

– Те двое тоже были в белых халатах и белых колпаках. Если бы в палате горел свет, я бы, естественно, увидел больше. Но все произошло слишком быстро и неожиданно.

– Вы уверены, что нападавшие были без перчаток? – спросил следователь.

– Я вообще не вспоминал об этом. Меня никто не спрашивал, – пожал плечами Муму. – Но то, что они были с голыми руками, – это точно.

– Больница – такое место, где людей проворачивается тьма, так что я с уверенностью не могу сказать, чьи отпечатки мы обнаружили. Из всех отпечатков в милицейской картотеке есть только ваши.

– Не сомневаюсь.

– Я еще много интересного узнал о вас, – прищурившись, сообщил следователь, – но, поразмыслив, решил, что все уже в прошлом, иначе не стали бы вы возвращаться из Германии в Россию.

– Иногда я уже жалею об этом. А ты, Тамара, не жалеешь? – спросил Дорогин.

– Сейчас жалею, а буду ли жалеть завтра – не знаю. Следователь поднялся и напоследок положил на стол свою визитку.

– Если к вам заедет кто-нибудь подозрительный или вы что-то вспомните, то звоните, не стесняйтесь, в любое время дня и ночи.

Визитка так и осталась лежать на столе рядом с пустой чашкой.

Серые “Жигули” с проржавевшим днищем уехали в Клин. Дорогин с Тамарой остались одни.

– Слава Богу, не надо идти сегодня на работу.

– Наконец-то до тебя дошло, что в этом есть своя прелесть.

– У меня такое чувство, – сказала женщина, – что снова все произошло из-за тебя.

– Нет уж, – Дорогин мотнул головой, – все произошло из-за тебя. Во-первых, ты вновь устроилась на работу, а во-вторых, я повез тебя в больницу. Так что потихоньку мы меняемся ролями: неприятности из-за тебя, а расплачиваюсь за них я, – Муму сказал это шутливо, чтобы не обидеть Тамару.

И она это почувствовала.

– Поедем сегодня в Москву, я обещал проведать Белкину?

– Поехали. Все равно делать нечего. Но только не ври, Белкина – не тот человек, к которому можно приехать, чтобы просто проведать. У нее нет свободного времени, значит, у вас с ней какие-то дела.

– Ты лишней не будешь. К тому же это скорее мои дела, которые случайно пересеклись с ее делами.

И Дорогин рассказал Солодкиной забавную историю, связанную с эфиопом Абебой. Конечно, он умолчал о драке в бандитском притоне, в его подаче поиски эфиопа выглядели увеселительной прогулкой, скорее занимательной, нежели опасной.

– Как-никак по пушкинским местам пришлось проехаться, без фантазий Белкиной я бы туда носа не показал, – закончил Дорогин.

* * *

Наталья Евдокимовна обладала удивительным слухом. Она слышала, что происходит в соседней палате, о чем ведут разговор медсестра и сержант, охраняющий вход в реанимацию. Ей казалось, что она даже слышит, как бьется сердце у девушки на соседней кровати, как, шелестя, проносится целлофановый пакет по асфальтированной дорожке больничной аллеи.

Она ждала. Она умела это делать, в отличие от сыновей. Она ждала, прислушиваясь, принюхиваясь, приглядываясь.

Она поднялась с кровати так тихо и осторожно, что не скрипнула ни одна пружинка, не зашуршали даже перья в подушке. Она медленно подобралась к окну по покрытому светлым линолеумом полу и посмотрела вниз. Она еще не решила, как прикончит девушку.

Можно было прикрыть лицо девушки подушкой, крепко прижать и так подержать несколько минут. А затем проверить, что она мертва, вернуться на свою кровать и спокойно проспать до утра.

Но еще один вариант она придумала сегодня вечером, когда втайне от всех поднялась и выглянула в окно. Прямо под ним лежала широкая асфальтированная от мостка, на которой виднелось три канализационных люка, похожих на черепашьи панцири.

– Да-да, только так, – прошептала Наталья Евдокимовна, приближаясь к девушке.

Лицо той было бледным, губы время от времени вздрагивали. И Наталья Евдокимовна даже склонилась, прислушиваясь к невнятному лепету.

– Что ты там шепчешь, стерва? Жить тебе осталось совсем мало, совсем чуть-чуть. Жаль, что не доведется попробовать твоей печени. Ну ничего, надо спасать мальчиков. Ты же, стерва, можешь очухаться и тогда все расскажешь. Надо же, умудрилась провести меня, ушлую женщину, которую даже сыновья обманывать боятся! А я попалась на твою тупую уловку… За это и поплатишься!

Наталья Евдокимовна сдернула тонкое одеяло, посмотрела на девушку с нескрываемым отвращением. Затем подсунула под нее руки.

Рита в этот момент открыла глаза. Она мгновенно увидела и узнала женщину, но сил что-либо выкрикнуть у нее не было.

– Нет! – прошептала она, не понимая, сон это или явь. – Где я? Уйдите, уйдите, оставьте…

Эти слова Наталья Евдокимовна расслышала прекрасно. И тогда, просунув руку под шею девушки, она ладонью зажала ей рот. Игла капельницы выскользнула из вены, и с кончика иглы мерно, медленно, как слезы, закапали на белый линолеум крупные капли раствора.

Легко, как ребенка, Наталья Евдокимовна подняла Риту, которая несколько раз дернулась, пытаясь вырваться, и понесла ее на руках.

– Я пойду покурю, – сказал сержант, – если что, позовете меня.

– Если что, – засмеялась медсестра. – Место для службы у вас тут спокойное.

– Ничего себе, спокойное, – несколько зло сказал милиционер” – человека убили, причем хорошего человека!

Медсестре стало стыдно за свои слова, ведь Федор Иванович всегда одолжал ей деньги до получки.

– И я не прочь покурить, – призналась медсестра. Но милиционеру не улыбалась перспектива делить те десять минут, пока тлеет сигарета, с некрасивой, полной женщиной. Он хотел не только курить, но и сходить в туалет, а сообщать об этом медсестре стеснялся, все-таки был моложе ее лет на пятнадцать.

– Давайте уж по очереди. Я схожу, потом вы.

– Что ж, как хотите, – обиженно произнесла женщина и задвинула ящик письменного стола, в котором держала дешевые сигареты. У милиционера же были подороже, и она рассчитывала, что тот ее угостит.

"Что ж, сорвалось так сорвалось”, – подумала она, вслушиваясь в неторопливые шаги сержанта.

Тот тянул время, как мог, даже к туалету он шел медленно, словно на расстрел.

Наталья Евдокимовна, застывшая возле окна с Ритой Кижеватовой на руках, слышала этот разговор.

– Ну иди, иди, покури. Мне сподручнее будет, – прошептала она.

Рита все еще была очень слаба и не до конца понимала, что происходит. Ладонь, прикрывавшая ей рот, мешала ей дышать, и она укусила Вырезубову за палец. Но пожилая женщина не вздрогнула, не отняла руку, словно это был укус комара.

Она подумала: “Ах ты, стерва, еще кусаешься!”.

И после этого резко, словно забрасывала мешок картошки в кузов машины, швырнула девушку в окно. И тут же отскочила назад, чтобы не пораниться брызнувшими осколками стекла.

Ужасный звон, грохот разнесся по реанимации. Затем раздался глухой удар, и все затихло.

– Где, что там случилось? – послышался сдавленный крик медсестры. Она вскочила, зацепившись карманом об угол стола, и бросилась по коридору, но не к палате, а туда, куда пошел милиционер. – Там… – кричала медсестра.

Сержант уже бежал по коридору, на ходу застегивая ширинку. Он еще надеялся, что звон стекла и крик медсестры не имеют отношения к его подопечной. Но жизнь его научила: неприятность, если она может случиться, случается обязательно, как ни страхуйся.

Теперь в коридоре реанимации царило зловещее молчание, жуткое. Произойди такое на других этажах больницы, непременно повыскакивали бы больные, поднялась бы паника.

Внизу хлопнуло окно и раздался сдавленный женский крик. С тяжелым сердцем сержант открыл дверь палаты. Первое, что он увидел, была пустая кровать девушки, имени и фамилии которой никто не знал. В лицо милиционеру тут же ударил холодный ночной воздух. Занавески, подхваченные сквозняком, сперва рванулись в комнату, а затем, когда направление ветра переменилось, их вытянуло в закрытое окно.

Свет полной луны залил пол, на нем заблестели стеклянные осколки. Один из них, длинный и тонкий, словно лезвие ножа, лежал у подножия капельницы. – Осторожно! – сержант остановил медсестру, которая хотела пройти в палату, и, аккуратно ступая между осколков, приблизился к окну.

Он увидел то, чего опасался: раскинув руки в форме креста, лицом вниз, головой на чугунном люке лежала девушка. В лунном свете поблескивала небольшая лужа крови. На глазах у сержанта лужа становилась все больше и больше, и вот уже тоненький ручеек потек на свежий асфальт.

Сержант негромко, забористо выругался, понимая, что на ближайшие полгода ему спокойной жизни не видать, командир поставит его на самые отвратные места во всем городе. Второй мыслью у сержанта было: “Кто ее выбросил?”.

О самоубийстве девушки он и не помышлял.

Из задумчивости его вывел негромкий звук – поскрипывали пружины кровати.

"Она же была не одна в палате!” – сержант подбежал к Наталье Евдокимовне.

Та лежала, накрытая простыней до самого подбородка, и смотрела на милиционера холодными стеклянными глазами.

– Что случилось? – спросила она скрипучим голосом, опередив вопрос сержанта. – Окно закройте, холодно… – зубы женщины выбивали частую дробь.

– Успокойтесь, Наталья Евдокимовна, – приговаривала медсестра, присаживаясь у кровати на корточки.

Женщина медленно села, спустила ноги на пол и поднялась. Но тут же ее качнуло, она приложила ладонь ко лбу.

– Голова кружится, – и Вырезубова очень умело разыграла удивление. – Стекло разбилось? Сквозняк, что ли? – и тут ее взгляд упал на пустую кровать. – А ее куда увезли?

– Вы побудьте с ней и ничего не трогайте, – сказал милиционер и выбежал в коридор.

Подергал дверь на черную лестницу. Та, как и положено, была закрыта. Длинные гвозди никто не вытаскивал из косяка, их шляпки оставались утопленными в дерево.

«Нет, что это я… Сюда никто не мог пройти. А туда? – сержант глянул вдоль длинного коридора, заканчивающегося открытой дверью. – Но там сидел я, сидела сестра. Неужели она кого-нибудь пустила, пока меня не было?»

Он понимал, рассуждения ни к чему не приведут, происшедшее было странно и необъяснимо. С тяжелым сердцем сержант подошел к столу медсестры и снял телефонную трубку. Она, как ему показалось, весила килограмма три, не меньше. Глухим, замогильным голосом сержант сообщил следователю Сергееву о том, что произошло в больнице.

– Никого не выпускать из здания! – зло прокричал в трубку Сергеев. – Сейчас приеду!

– Я здесь один, вызовите следственную бригаду, – попросил милиционер.

Здание больницы, в которой имелась дюжина входных дверей, один сержант конечно же охватить не мог. Но он сориентировался быстро, попросил медсестру обзвонить своих коллег на других этажах, чтобы следили за передвигавшимися по зданию людьми. Сам же выбежал на улицу.

Возле лежавшей на чугунных люках девушки он обнаружил доктора, заспанного, от которого явственно попахивало спиртом.

– Мертва?

– Мертвее не бывает. Второй раз в жизни с таким сталкиваюсь, – вздохнул врач. – С виду голова целая, а взялся ощупывать, так оказалось, что вся черепная кость ходит под пальцами – одни осколки.

Из окон выглядывали любопытные. Сержант удивился: в основном попадались женские лица. Среди них он отыскал и медсестру, та пыталась увести от окна Наталью Евдокимовну.

"Вот же люди, – в сердцах подумал сержант, – чего пялятся? Наверное, радуются, что кому-то сейчас хуже, чем им. Они живы, а она мертва. Прямо-таки заколдованная палата!” – думал сержант, неодобрительно поглядывая на врача, с интересом изучавшего голову мертвой девушки.

Милиционер сперва посмеивался, когда коллеги напутствовали его перед дежурством: “Нехорошее там место, палата дурная, вечно в ней что-нибудь случается”.

«Сбылось, потому что я в это не верил. Скорей бы уж пережить официальную часть допроса и распекание начальства. Но что я мог сделать? Сидеть возле нее на кровати? Так врачи сами запретили…»

Сержант окинул взглядом большое здание больницы.

«Где-то внутри вполне может притаиться убийца. А может, он уже успел выбежать? Но куда? Как?»

Милиционер вспомнил рассказ напарника о том, как какой-то мужик выпрыгнул с третьего этажа и убежал прямо из этой самой палаты.

«Может, убийца сделал точно так же? Выбросил девушку и выпрыгнул следом?»

Он осмотрелся. После такого прыжка на земле газона наверняка должны были остаться глубоко вдавленные следы. Но трава оставалась ровной, нигде не примятой, на ней серебрилась роса. Сержант, выросший в деревне, знал, что невозможно пройти по скошенному лугу, чтобы не оставить за собой темные следы – смазанную ночную росу.

К приезду следователя у сержанта уже твердо сложилось мнение, что никакое это не убийство, а несчастный случай или, в крайнем случае, – самоубийство. Но каждый мужчина смог бы поднять девушку и швырнуть в окно. Это он и выложил следователю Сергееву, приехавшему все на тех же неприглядных “Жигулях”.

Слова сержанта походили на правду. Следов возле тела не нашлось, допрос Вырезубовой мало что прояснил. Как утверждала женщина, она даже не слышала звона разбитого стекла, проснулась от холода, когда сержант уже находился у кровати. Пожилая женщина была настолько слаба, что без посторонней помощи даже не могла подняться со стула. Стоило ей встать, как ноги тут же подгибались, и Сергеев после допроса сам проводил ее до кровати.

Вырезубову конечно же перевели в соседнюю палату. В той же, где раньше лежала Рита Кижеватова, орудовали эксперты. Сергеев с нетерпением дожидался результатов их работы.

Уже на рассвете, сидя в холле больницы на старых, продавленных диванах напротив выключенного телевизора, попивая кофе из термоса, Сергеев и эксперт обменивались соображениями.

– Черт знает что такое! – говорил эксперт. – На подоконнике никаких следов не осталось, будто ее подняли и швырнули в окно. Но патологоанатом говорит, что скорее всего перед гибелью она пришла в сознание.

– В том-то и дело, что скорее всего. А это значит, могла и не прийти.

– Сумасшедшая, что с нее возьмешь? Они временами такие штуки вытворяют…

– Следов, конечно, могло и не остаться, ноги у нее чистые, сухие, шла босиком. Но не может же быть, чтобы она стала перед окном, а затем подпрыгнула и рыбкой вылетела сквозь стекло…

– Полная ерунда получается, – вздохнул Сергеев, – какой факт ни возьми, получается – самоубийство. Но не верю я в такие совпадения. Если ее хотели убить, значит, ее убили. Не сама она в окно выпрыгнула.

Эксперт пожал плечами.

– Меня домыслы и мотивы интересовать не могут по определению. Посмотрим еще, что патологоанатом скажет.

– Меня, – , вздохнул следователь Сергеев, – его отчет мало интересует. Какая разница, на сколько частей раскололся череп девушки? Вот если бы он мог при помощи вскрытия узнать ее имя…

Труп уже забрали, сделали фотографию и место под окном обследовали.

Мимо Сергеева и эксперта прошла уборщица и неодобрительно посмотрела на мужчин, которые позволяли себе курить в холле больницы.

– Извините, больше не будем, – улыбнулся уборщице Сергеев и спрятал дымящуюся сигарету в кулак.

– Поедем, – предложил эксперт, – чего здесь время зря тратить? Теперь слово за патологоанатомами.

Мало веря в то, что узнает что-то новое, Сергеев отправился в морг. Вскрытие уже было закончено, и патологоанатом сидел за письменным столом, примостившимся напротив окна. От помещения, где стояли каталки с мертвецами, стол отделяла лишь полотняная медицинская ширмочка.

Врач правой рукой писал отчет, а в левой руке сжимал домашний бутерброд. Еще одно такое же изделие, состоявшее из двух ломтей батона и колечек сухой колбасы, лежало на тарелке.

– Угощайтесь, – не отрывая глаз от кончика ручки, предложил патологоанатом.

– Спасибо, я позавтракал, – сдерживая тошноту, подкатившую к горлу, ответил Сергеев.

Патологоанатом, не раз таким образом проверявший людей на брезгливость, отложил ручку. Ему не терпелось поделиться своим открытием. Редко случается, когда вдобавок к перечислению переломов, повреждений мягких тканей и внутренних органов можно добавить что-нибудь экзотическое – то, что укрылось от взглядов других экспертов.

Патологоанатом понимал, девяносто девять процентов писанины, содержавшейся в его заключении, это никому не нужная информация, в вот один процент, считал он, дорогого стоил.

Медик напустил на себя важный вид. Полез в письменный стол и извлек из него небольшой прозрачный полиэтиленовый пакетик, в котором, как сперва показалось Сергееву, ничего и не было.

– Что это?

– Вы повнимательнее посмотрите. Как говаривают, мал золотник, да дорог.

Сергеев расположил пакетик на листе белой бумаги, зажег настольную лампу. Теперь он вполне отчетливо рассмотрел то, чем так гордился патологоанатом, – небольшой лоскуток ссохшейся кожи и два толстых, иссиня-черных кучерявых волоска.

– Что это такое?

– Обнаружил у нее под ногтем большого пальца, – усмехнулся медик.

– Они принадлежат ей?

– Что вы! – улыбка не сходила с губ патологоанатома. – Во-первых, такие волосы на женском теле растут только в двух местах – под мышками и на лобке. Под мышками она, как большинство молодых женщин, регулярно брила, а на лобке волосы у нее другого цвета – абсолютно рыжие. – Поймав недоверчивый взгляд Сергеева, патологоанатом предложил:

– Желаете убедиться?

Следователь чуть заметно мотнул головой, мол, это лишнее.

– Кого-то она ногтем большого пальца ковырнула основательно. Тут не только кожа и волоски, но и кусок мяса. Себя так даже по неосторожности не ковырнешь. На мой взгляд, это волоски с другого места – с груди, со спины, с шеи. Только у мужиков на этих местах растут густые волосы. И чутье мне подсказывает, такая растительность на теле может быть только у кавказцев. Не посчитайте меня, ради бога, расистом, я всего лишь озвучил общеизвестный факт.

Патологоанатом славился своей настырностью и дотошностью.

– Значит, это кусок плоти убийцы? Она защищалась?

– Вот и нет, – улыбка медика стала еще шире, ему доставляло удовольствие разочаровывать следователя. – У нее под ногтями этот кусок плоти пролежал, как минимум, три дня. Так что оказался он там раньше, чем девушка попала в больницу.

«Наверное, медик прав, – подумал следователь. – Ему-то не известно о том, где подобрали девушку, значит, ее точно собирались насиловать, а она защищалась и впилась насильнику в шею, в грудь, в спину.»

Теперь вырисовывалась более или менее стройная картина преступления.

– Спасибо, – следователь пожал руку медику и напомнил ему:

– Не забудьте описать этот факт в своем отчете.

– Надеюсь, что я помог вам, – патологоанатом откусил солидный кусок бутерброда и, усердно жуя, принялся писать дальше.

«Ее заметили на шоссе, – рассуждал Сергеев, шагая по утреннему городу, – значит, изнасиловать ее пытались тоже где-то рядом. Может, в лесу, может, прямо в автомобиле. Непонятно как, но ей удалось вырваться. Судя по тому, как девушка была одета, судя по симптомам, умопомрачение у нее было временное, сумасшедшей до этого она не являлась. Да-да, скорее всего – проститутка. Остановила машину, договорилась о цене, но просчиталась. Вряд ли она работала с сутенером, тот наверняка бы записал номер машины, устроил бы подстраховку. Ее уже искали бы. Одиночка работала сама на себя. Значит, – Сергеев остановился, – она не могла снимать клиентов прямо на трассе или на заправке, ее бы быстро вычислили бандиты. Тогда, где же?»

И тут Сергееву вспомнилось место на въезде в Москву, где ему часто приходилось видеть голосующих, желающих автостопом добраться до Волоколамска, до Клина.

«Довольно безопасное место для проститутки, которая боится засветиться. Шансы, конечно, невелики, но стоит попробовать. Она занималась этим не раз и не два, значит, ее кто-нибудь мог запомнить. Это, конечно, в том случае, если она жила в Москве…»

И тут же, чтобы не тянуть, чтобы не полагаться на бюрократическую машину, Сергеев решил позвонить полковнику Терехову, чтобы тот помог ему организовать опрос на выездах из Москвы.

* * *

Дорогин ехал в Москву не просто повидать Варвару Белкину. Для нее у него имелась приятная новость: Абеба объявился. Сам позвонил Сергею, тот сразу же узнал голос своего тюремного приятеля.

Акцент у Абебы никуда не подевался.

– Мне “афганец” на Киевском сказал, что ты меня ищешь?

Дорогин решил не сразу выкладывать, зачем ему понадобился эфиоп, похожий на Пушкина, того и гляди, спугнешь. Бомжи боятся милиции и журналистов. А если же поговорить, заинтересовать деньгами или выпивкой, то непременно согласится.

– Ты где прячешься?

– Есть еще в Москве места, где можно отсидеться, – уклончиво ответил Абеба. – Если бы не ты меня искал, хрен бы я позвонил. Меня теперь, если поймают, порешить могут, – не без гордости добавил эфиоп.

– Где встретимся?

– Приезжай на Киевский. “Афганец” нас свел, возле него и увидимся. Днем, когда народу там побольше.

Выбор места удивил Дорогина. Появляться в подземном переходе, куда могут наведаться галичане, было далеко не лучшим вариантом.

– Не боишься? Абеба засмеялся.

– Все, конец связи. Увидимся.

Тамара пока не была посвящена в детали. Она просто радовалась тому, что едет вместе с Сергеем в Москву, что увидит Варвару, приобщится к столичной жизни.

Белкину отыскали в редакции газеты “Свободные новости плюс”, но не сразу, пришлось подождать возле двери главного редактора. Голоса начальника вообще не было слышно, он лишь оборонялся от лучшей своей журналистки.

– Если вы мне не дадите редакционную машину на три дня, то считайте, материала в пятничный номер не получите.

– Варвара, – обреченным шепотом возражал главный редактор, – машина у нас одна на всю редакцию. Я уж не говорю, что мне надо по судам да по редакциям ездить. Три дня – это слишком большой срок. У тебя же, Белкина, своя есть. Ты потом мне счет на бензин принеси, я оплачу. Честное слово!

– У моей машины колесо отвалилось.

Главный редактор смерил Белкину взглядом и понял, эту женщину ничто не угробит – ни оторвавшееся на полном ходу колесо, ни лобовое столкновение с карьерным самосвалом.

– Я подумаю.

Единственным-желанием главного редактора было выдворить ее из кабинета, а потом спрятаться, исчезнуть на те злосчастные три дня, когда требовалась машина. Белкина сумеет выкрутиться, в этом редактор не сомневался.

"Но пусть выкручивается не за мой счет!” – твердо решил он.

– Если вы задумали убежать, – напрямик заявила Белкина, – то вы не мужчина.

– Варвара, ты мила, красива, талантлива и настойчива, – убеждал скорее себя, чем журналистку, главный редактор.

Варвара хоть и слышала то, в чем была абсолютно убеждена, главному не верила. Она знала, начальники просто так подчиненных не хвалят.

– Но и мне, – закончил мысль главный, – предоставь право считать себя мужчиной. Никуда я не убегу.

– Слово коммуниста? – ухмыльнулась Белкина.

– Не напоминай о тяжелом прошлом. Хочешь, перекрещусь?

– Разве евреи крестятся? – удивилась Белкина. За главным редактором водилось множество грехов: и коммунистом раньше был, и выпить любил, и с молоденькими девушками жена его постоянно ловила, но евреем он никогда не был.

– Белкина, я не знаю, хорошо это или плохо, но и мама моя, и папа – из российской глубинки, где ни единого живого еврея в глаза не видели.

– Жалко мне вас, – ухмыльнулась Белкина. – Есть две вещи, от обвинения в которых никогда не оправдывайтесь: первая – если скажут, что вы еврей, и вторая – если про вас пустят слух, будто вы гомосексуалист. Чем больше оправдываться станете, тем меньше вам будут верить.

– Кто говорит, что я гомосексуалист? – к щекам главного редактора, любителя молоденьких девушек, прилил румянец.

– Так и это за вами водится? – Белкина покачала головой.

– Я не… – начал главный редактор, уже забыв о том, почему в его кабинете сидит Белкина, о том, что она просительница и подчиненная, и тут же осекся, вспомнив совет журналистки: если про тебя пустили слух, что ты гомосексуалист, никогда не оправдывайся, только хуже будет.

– Мой урок, смотрю, вы усвоили. А за хорошие советы надо платить – машина на три дня в мое полное распоряжение.

– Черт с тобой, – выдавил из себя главный редактор “Свободных новостей плюс”.

– Вы чем-то расстроены?

– С тобой, Белкина, поговоришь и через полчаса понимаешь, ты даже негра можешь убедить в том, что он еврей и гомосексуалист.

– Профессия такая, – будто извиняясь, Белкина сделала безобразный реверанс, потому как другим реверанс в джинсах получиться не может. – И смотрите, не подведите меня.

– Белкина, ты невозможна!

– Сама знаю, тем и пользуюсь.

Одержав над главным редактором моральную победу, Варвара выплыла в коридор, даже не удосужившись закрыть за собой дверь. Если бы ее начальник был просто мужчиной, а не главным редактором газеты, Белкина ни за что не вела бы себя с ним так. Но ей доставляло удовольствие показывать, кто главный в доме, на ком держится газета. Саму ее заманить в начальническое кресло было невозможно, не та порода. Варвара любила поспать с утра, работала только тогда, когда ей этого хотелось, и панически боялась отвечать за других людей. Она и за себя не всегда могла ответить.

– Дорогин! – низким, чувственным голосом воскликнула Белкина, раскрывая объятия и делая шаг навстречу Муму. Затем покосилась, увидав Солодкину. – Вот так всегда, – она игриво изобразила разочарование, – только соберусь обнять мужчину, руки раскину, а потом подумаю, вдруг жена рядом? Надо сперва осматриваться и уж потом раскрывать объятия.

Белкина, насколько могла, нежно поцеловала Солодкину в щеку, а затем уже чисто по-мужски пожала руку Сергею Дорогину.

– Муму, наверное, ты хочешь сказать, нас ждут великие дела?

– Абеба нашелся.

– Поздравляю.

– Меня или себя?

– Обоих.

Солодкина вообще не понимала, о чем идет разговор.

– Сам позвонил, сегодня с ним встречаюсь.

– Где? Когда?

Пришлось Дорогину выложить все. Варвара умела вытаскивать из людей тайны.

– Я, наверное, кажусь тебе, Сергей, занудой, расспрашиваю тебя, как на допросе?

– Временами бывает.

– Зануда знаешь кто? Тот, кому легче отдаться, чем объяснить, что тебе этого не хочется.

В последнее время Белкина не только писала газетные статьи, но и сотрудничала с телевидением. Там платили больше. Каждый материал она умудрялась продавать дважды – ив газеты, и, как любила говорить, “в ящик”. Главный редактор “Свободных новостей плюс” был не против: лишняя реклама его журналистке и его газете. Все, что касалось увеличения тиража, являлось для него святым.

Но тележурналист – создание еще более коварное, чем журналист газетный. Ему не только нужно расспросить человека, залезть в душу, он еще и любитель подсматривать. Каждый телевизионщик знает, что позирующие перед камерой люди неубедительны. Зритель же любит, когда ему позволяют заглядывать туда, куда другим заглядывать непозволительно.

– Значит, в подземном переходе на Киевском?

– Да, – сказал ничего не подозревающий Муму.

Варвара в душе прокляла себя за то, что она прежде всего журналист, а уже потом приятельница Муму. Как приятельница, она обязана была предупредить его, что, возможно, сегодня появится в переходе с оператором и камерой, но как тележурналист знала, сцена встречи сидевших на одной зоне эфиопа, как две капли воды похожего на Пушкина, и русского каскадера – это слезоточивый материал для телезрителя.

"Как-нибудь потом с Дорогиным объяснюсь. Он мне простит”, – решила Белкина.

Муму, ничего не подозревая, строил дальнейшие планы:

– Я с ним договорюсь, он согласится. Только скажи, Варвара, сколько ему смогут заплатить за съемку? Даром он тебе вряд ли и пальцем пошевелит.

Все, что касалось денег, которые приходилось тратить на съемки из собственного кармана, Белкина строго лимитировала.

– Двадцати баксов хватит?

– Думаю, хватило бы и бутылки, – вставила Солодкина, уже разобравшись, о ком идет речь.

– Нет, бутылка водки – это мало, как и двадцать баксов, впрочем… – очередной приступ совести замучил Белкину. – Я же не просто бомжа снимать стану, а человека в образе, можно сказать, уникального актера. Творца одного образа. Он исполнит роль не кого-нибудь, а всенародно любимого классика. Сейчас спрос на Пушкиных не меньше, чем на дедов морозов перед Рождеством.

– Значит, так, Белкина, будь сегодня в три часа дня поближе к телефонной трубке. Я с Абебой в переходе встречусь, и мы сразу тебе позвоним, лишь только договоримся. Я еще один сюжетец для тебя припас.

– Денежный?

– Сама решай. Я знаю, где находится притон для бомжей. Там настоящих рабов держат, которые двум бандитам милостыню собирают. Дело поставлено широко. Их автобусом по рабочим местам развозят. Бомжи колоритные, всяких хватает – и инвалиды, и герои конфликтов, всякой твари по паре наберется.

– Идет. Я с трубкой сегодня расставаться не буду. Дорогин посмотрел на часы.

– Можно пойти где-нибудь позавтракать или пообедать. Вы же с Тамарой давно не виделись, не болтали по-женски?

Белкина была не прочь отправиться в кафе, но тогда она потеряла бы время. Ей еще предстояло до трех часов дня найти камеру и оператора, а это, между прочим, дорогое удовольствие. Лишь под честное слово Белкиной, что получится кусок неплохого репортажа, владелец частной студии мог позволить подобную оперативность.

– Я побежала, – фальшиво улыбаясь, бросила Белкина и, чувствуя себя сволочью, расщедрилась:

– В другой раз пообедаем, я все оплачу.

– Не в деньгах счастье, Варвара, – напутствовал Дорогин.

– К черту! – невпопад ответила журналистка, посылая воздушный поцелуй.

«И почему они до сих пор со мной якшаются? – думала Белкина, устраиваясь за рабочим столом. – Наверное, человек я хороший, – не без удовольствия подумала она, – и сволочной конечно. Но что поделаешь, профессия у меня такая!»

Этой фразой Белкина всегда объясняла свои поступки, и хорошие, и плохие.

– Машина, камера, оператор… – несколько раз про себя повторила Белкина, поигрывая клавишами телефонного аппарата, но пока еще не нажимая их. – Дадут? Не дадут? – если бы у нее в руках была ромашка, она бы принялась обрывать лепестки. – Пусть только не дадут! – усмехнулась журналистка, вдавливая кнопки в телефонный аппарат так, будто выщелкивала таблетки из упаковки. – Телестудия? – проворковала она в микрофон. – Игоря, пожалуйста.

– Белкина? – послышался обрадованный, но в то же время настороженный голос.

– Конечно я!

– И конечно, тебе нужны машина, камера, оператор.., и не через неделю, и не завтра, а прямо сейчас?

– Ты угадал.

– Это несложно было сделать. Неужели ты думаешь, что я держу съемочную бригаду в боевой готовности круглые сутки и только жду не дождусь твоего звонка?

– Новости, Игорь, имеют обыкновение случаться в самое неподходящее время. Не могу же я спрогнозировать ураган, цунами или пожар?

– Ты сама, Варвара, и ураган, и цунами, и пожар в одном лице.

– Ты дашь технику?

– Если я скажу нет, ты позвонишь моим конкурентам?

– Конечно. Мне разницы нет, на чьей технике снимать, деньги и у тебя, и у них те же самые.

– Что ты собралась снимать? Насколько мне известно, в Москве катаклизмы в ближайшие пару часов не предвидятся.

– – Тебе нужен отвальный материал к юбилею Пушкина?

– “Отвальный” и Пушкин у меня в голове плохо сочетаются. Если ты заинтересовалась поэзией, то лучше позвони на канал “Культура”. Технику тебе дадут, но они нищие, заплатят три копейки.

– Неужели, Игорь, я способна делать то, что не понравится зрителю? Я работаю на массовую аудиторию, а не на филологов и любителей поэзии. Пушкина знают все, хотя мало кто его читал, если не считать выброшенных из жизни школьных лет. – На другом конце провода раздумывали молча. – Игорь, ты даже не заметил, что я еще не завела разговор о деньгах?

– Ты, Варвара, своего не упустишь, заведешь его обязательно.

– Даешь технику?

– На сколько?

– До восьми вечера, – Белкина прикинула, что успеет снять еще один сюжет на чужой технике. Ей запало предложение Муму наведаться в притон для бомжей-рабов: чернуху зритель любит.

– Ты меня убиваешь.

– Даешь, или я обращусь к твоим конкурентам? Но тогда уж учти, в кадре я обязательно скажу людям, что это ты не дал мне техники.

– Ты не скажешь. Я человек добрый, не могу отказать шикарной женщине. Жди, группа выезжает к тебе. Мне только осталось найти оператора, все на съемках.

– Ты найдешь, Игорь, я не сомневаюсь.

– Найду.., для тебя.

– Для общего дела. Для Пушкина.

* * *

У Белкиной была хорошая память на лица, но имена, фамилии она забывала. К зданию, где располагалась редакция газеты “Свободные новости плюс”, подкатил миниатюрный автобусик, причем такой маленький, что, казалось, попади он в пробку, его можно будет поднять двум здоровым мужикам и вынести на свободную улицу по тротуару в руках. На лобовом стекле красовалась броская надпись: “Пресса”.

– Привет, – сказала Белкина, мучительно вспоминая, как же зовут шофера.

На заднем сиденье дрых оператор, руками, даже во сне, он прижимал к животу камеру. Телеоператоры такой народ, что дорожат камерой больше, чем солдат автоматом.

– Добрый день, Варвара, – с уважением отозвался шофер. Белкиной польстило, что хотя бы ее имя помнят.

В салоне явственно пахло спиртным.

– Э, – Варвара тронула за плечо оператора, тот от прикосновения сильнее вцепился в камеру и пробурчал что-то невнятное, но наверняка обидное. – Он пьяный, что ли? – изумилась Варвара.

Оператор сбросил с лица рукав куртки, которым прикрывал глаза от света, и, сев, пробурчал, недовольно глядя на журналистку:

– Не пьян, а выпивши.

– Не вижу разницы.

– Пьяный – работать не может. А ежели человек выпивший, он работоспособен. Вот я и есть – выпивший человек.

– Это в рабочее время?

– Белкина, еще одно слово, и я выйду из машины, потому как меня вытащили из-за праздничного стола как раз в тот момент, когда сказочно красивая женщина готова была сказать мне “да”.

– “Да” – это насчет чего же? – полюбопытствовала Варвара.

Оператор посмотрел на журналистку с легким превосходством, мол, какие могут быть вопросы? Какая женщина сможет отказать классному телеоператору лечь с ним в постель.

– Естественно, вопрос касался секса.

– Приличные люди днем этим не занимаются. Кстати, как и выпивкой.

– Еще как занимаются, я например, – зевнул оператор. – Мне сказали, что у тебя срочная работа, и я, дурак, поверил. Оказывается, ты, Варвара, из журналисток переквалифицировалась в лектора общества анонимных алкоголиков и старых дев. Можно подумать, сама не пьешь и мужчин к себе не подпускаешь!

– Пьяных – нет.

Варваре хотелось выругаться матом и прогнать полупьяного оператора. Но положение дел это не исправит. Где сейчас найдешь замену?

"Вот в каких условиях приходится работать, прямо-таки в приближенных к боевым”.

– Поезжай на Киевский вокзал.

Микроавтобусик качнулся и покатил по улице. Оператор забросил в рот сразу три подушечки жевательной резинки и мерно задвигал челюстями.

– Выпивки – море, компания – классная, женщины – предел мечтаний. И я, вместо того чтобы сидеть за столом и обнимать блондинку, качу черт знает куда!

– Заткнись! – незлобно бросила Белкина, достала зеркальце и принялась накрашивать губы.

– Заткнуться можно, но лучше мне от этого не станет. Женщина ждать не станет. Я ее завел, а теперь она с другим удовлетворится, – нечестно.

– Ты лучше проверь камеру, а то, знаю я вашего брата, потом выяснится, что аккумулятор сел, а на кассете всего пять свободных минут под запись осталось.

Оператор покачал головой.

– Со мной такого не случается. Один раз я такой пьяный был, что ничего не помнил. Сам назавтра удивлялся, когда запись смотрел. Хоть бы камера дрогнула, хоть бы один кадр запорол! Идеально было снято. А я, между прочим, такой нулевой был, что если бы за камеру не держался, то упал бы. Это мне потом рассказывали…

– Что снимал?

– Ночную службу в кафедральном соборе.

– Святотатство. Нашел чем хвастать!

– Это, Варвара, называется профессионализм, – продолжал хвастаться оператор, любитель спиртного. – Меня за пьянку с государственного телевидения выгнали. Теперь жалеют, когда встречают, говорят: “Ты, Николай, пьяный снимаешь лучше, чем некоторые трезвенники”.

Уже на стоянке, возле вокзала, Варвара предупредила оператора, собравшегося было вынести из машины камеру и штатив к ней.

– Камеру открыто не неси, мы засаду устроим, – так и не вспомнив, как зовут шофера, Белкина добавила:

– Подожди тут, я сейчас, разведаю.

Она спустилась в подземный переход. Тут же ей на глаза попались двое дюжих омоновцев. Они стояли на пути людей, спускавшихся в переход, и даже не думали посторониться, хотя мешали движению.

«Уроды! – подумала Белкина. – У обоих написано на лицах, что они тут хозяева, а все остальные – незваные гости!»

Варвара, проходя мимо, специально толкнула одного из них плечом и даже не извинилась. Возле входа в метро, в инвалидной коляске сидел парень без ног, в камуфляже, с военной ушанкой на коленях. Ветеран афганской войны следил за омоновцами. Улучив момент, когда они оба не смотрели на него, Морозов выхватил из шапки три самых крупных купюры и ловко, одним движением, свернул их в три тонкие трубочки. Когда омоновцы вновь посмотрели на него, инвалид уже вытаскивал из пачки сигарету, поправляя в пачке мизинцем тонкие трубочки, свернутые из крупных банкнот.

"Ловкий парень!” – подумала Белкина, проходя мимо Морозова.

В подземном переходе торговали всем, что только может понадобиться человеку, пробегающему по городу. Средства против тараканов соседствовало рядом с гигиеническими прокладками, сигареты – с упаковками мужских трусов, жевательная резинка – с презервативами.

Белкина присмотрела нишу между встроенными киосками.

"То, что надо для засады”, – подумала тертая жизнью журналистка.

Взгляд споткнулся о надпись на пачке презервативов. Надпись была сделана по-польски, а худо-бедно, Белкина этот язык знала. Производители резиновых изделий сообщали, что их продукция имеет “банановый вкус”.

«Извращенцы проклятые! – усмехнулась Белкина. – Нет, чтобы написать „Банановый аромат“ или „запах“!»

Второй киоск торговал женским бельем и колготками. Тут Варвару ждало следующее открытие: среди лифчиков и кружевных трусиков выставленными на продажу вновь оказались презервативы в нежно-розовых и голубых упаковках. В общем-то, ничего странного не было в том, что средства контрацепции продаются вместе с женским бельем, они хоть и предмет чисто мужского гардероба, но к женщинам отношение имеют самое непосредственное. Но надпись, сделанная на них на чистом русском языке, настораживала: презервативы предназначались для анального секса.

«Презик, вообще-то, – чисто мужская штучка. А уж если дело касается анального секса, траханья в задницу; то это уже исключительно мужские забавы. Логичнее было бы продавать их в киоске, торгующем мужским бельем. Но у бизнеса свои правила, – рассудила Белкина, – и случайного товара среди женского белья оказаться не может. Раз продают, значит, покупают.»

Предположение, что такую гадость могут покупать женщины, отпало у Белкиной сразу же. Затем она улыбнулась, парадокс нашел объяснение:

"Ну конечно же все правильно, – рассудила журналистка, – посмотрела бы я на гомика, который в отделе, где полно мужиков, попросил презерватив для педерастов. Его бы, не отходя от кассы, отмудохали так, что на месяц охоту трахаться отшибло б. А женщины в этом смысле – народ мирный, к педикам равнодушный и даже сочувствующий – общность судьбы”.

И тут же, в подтверждение догадки Белкиной, у киоска появился молодой парень с выбеленными волосами, не очень высокий, но стройный, чрезвычайно опрятный. От него густо пахло хорошим одеколоном, длинные ресницы слегка подкрашены тушью. За спиной у него висел маленький рюкзачок в виде плюшевого Мишки.

– Мне вот это, – парень быстро ткнул пальцем в презерватив и тут же отдернул руку, словно укололся или обжегся.

– Если берете сразу три пачки, то обойдется дешевле, – предупредила продавщица.

– Дайте шесть.

Отливающие нежной голубизной пачечки гомик сжал в кулаке, снял рюкзак и устроил своего плюшевого Мишку на мраморный подоконник киоска. Расстегнул молнию, которая стягивала рот медвежонку.

«Трогательная сцена!»

Белкина с легким отвращением наблюдала за тем, как гомик засовывает плюшевому медвежонку в рот пачки презервативов.

«С одной стороны, они трогательные ребята, но то, чем они занимаются, у меня энтузиазма не вызывает. Наверное, наши чувства взаимны, им так же противны женщины, как мне гомики. Не в смысле, конечно, разговоров или работы, среди них дураки попадаются реже, чем среди нормальных мужиков. Каждому свое.»

Варвара выбралась из подземного перехода. Водитель с оператором поджидали ее возле микроавтобуса. Тренога штатива пряталась в футляре, на камеру оператор набросил куртку.

Белкина вытащила из багажного отделения большой кусок легкой плащевой ткани, на которой под трафарет белой краской было набито: “Строительные работы”. Этот занавес она использовала каждый раз, когда приходилось снимать из засады.

Варвара знала: главное – действовать уверенно и не выказывать волнения, тогда никто тобой не заинтересуется. Вместе с шофером она спустилась в подземный переход и клейкой лентой закрепила в нише между киосками занавес с надписью “Строительные работы”.

Белкина махнула рукой оператору, стоявшему на площадке, где бабушки торговали цветами, и Николай, несмотря на то что был пьян, легко сбежал вниз. Белкина отвела в сторону занавеску, и оператор, согнувшись, юркнул в нишу. Это произошло так быстро, что никто даже не обратил внимания на камеру, слегка прикрытую курткой, на треногу штатива в чехле.

Белкина размотала яркую желтую ленту и перегородила ею вход в нишу, затем и сама нырнула под занавеску. Прикрытие получилось довольно уютным. Мягкий свет пробивался сквозь витрину, уставленную товарами. Николай уже развернул треногу и закреплял камеру. Белкиной, с ее крупной комплекцией, пришлось забиться в угол, чтобы оператор смог встать за камерой.

– Что снимать будем? – шепотом поинтересовался Николай.

Варвара чуть раздвинула посередине занавеску.

– Видишь инвалида в коляске?

– Колоритный мужик.

Морозов в это время показывал публике свой коронный номер – вальсирование в инвалидной коляске. Очередная оторопевшая провинциалка с кошельком в руках стояла на всеобщее обозрение, а возле нее, мелькая спицами, крутилась коляска Морозова.

– Красавица, ты моей женой могла бы быть, а я – твоим мужем! – причитал Морозов. – Мы с тобой на нашей свадьбе так танцевали бы! Дай мне руку хотя бы на минуту, милая!

И в этот трогательный момент деньги посыпались в потертую ушанку.

– Его снимай, но не очень долго. А через часик сюда должны подойти двое – эфиоп, похожий на Пушкина, и… – Белкина задумалась, как бы получше описать Дорогина, – видный такой мужчина со стильной бородой. Так что ты, Коля, не пропусти момент их встречи – эфиопа и бородатого. Ради него мы сюда и приехали.

– Нам, татарам, все равно, что снимать, – отозвался оператор.

– Я через полчасика вернусь, – предупредила Белкина.

– Варвара, пива принеси.

– Я подумаю, достоин ли ты такой снисходительности, – журналистка нырнула под занавеску.

Оператор принялся изучать те самые надписи на презервативах, которые до него изучала Варвара.

– Тьфу, гадость-то какая! – прочитав про анальный секс, сплюнул мужчина.

Скучать ему не пришлось. “Афганец” вовсю веселил публику, деньги сыпались в ушанку обильно, как желтая листва в старом, заброшенном парке. И вскоре оператор, к своему удивлению, обнаружил, что инвалид с незамысловатыми, повторяющимися шуточками зарабатывает раза в три больше него, телеоператора с именем, работающего в преуспевающей частной телекомпании.

"Нет уж, – решил Николай, – лучше быть с ногами и зарабатывать меньше, чем богачом разъезжать в инвалидной коляске!”

Глава 15

Эфиоп Абеба проснулся с первыми лучами солнца. Ни телевизора, ни радио у него не было, поэтому и приходилось рано ложиться спать. На чердаке старого дома уже вовсю ворковали голуби. Бомж открыл глаза. Прямо над ним виднелось полуциркульное световое окно с грязным, словно натертым мыльным раствором, стеклом.

Бомж сел, потер глаза, поднял с земли бутылку зеленого стекла. С сожалением поцокал языком:

– Так я и знал, всю вчера выпили.

Удостоверившись, что вина больше не осталось, он рискнул растолкать приятеля, спавшего на горизонтальном колене дымохода. Вместо одеял и простыней бомжи пользовались старыми газетами.

– Вася, вставать надо!

– Какого черта?

– Кто рано встает, тому Бог подает, – вспомнил эфиоп пословицу.

Вася был бомжом колоритным. Он носил огромную седую бороду. Седые же, тонкие, как паутина, волосы росли лишь над ушами и на затылке. От этого лоб бомжа казался философски высоким. Лет ему было не много, чуть больше пятидесяти, но его полная приключений, алкоголя и лишений жизнь наложила на лицо отпечаток в виде глубоких морщин.

Вася сел, почесал задницу и тут же вспомнил о бутылке. Сжал ее горлышко и попытался выжать из зеленого стекла несколько капель.

– Эх, пивка бы! – вздохнул Вася, поднимаясь в полный рост.

Встревоженный голубь вспорхнул с балки и, поднимая крыльями вековую пыль, пролетел между бомжами. Вася, охая, крякая, добрался до лесенки, подставленной к слуховому окну, вскарабкался, посмотрел на утренний город.

– Эх, Абеба, как только подумаю, сколько в этом городе припасено пива, вина, водки, сразу мысли в голове начинают вертеться, как бы получить от этого количества хоть маленькую толику. Жить хочется, когда об этом думаю.

Вася, произнося прочувствованную речь, расстегнул штаны и принялся мочиться, стараясь попасть струей в оцинкованный дождевой желоб. Он проследил взглядом за тем, как жидкость стекла в водосточную трубу, и глубокомысленно изрек:

– Вот так и жизнь наша проходит, Абеба!

– Ты говоришь так каждое утро.

– Так с каждым утром и день жизни уходит. Абеба тем временем мочился в другое слуховое окно. Вася приютил эфиопа на чердаке аварийного дома в тот момент, когда эфиоп бежал от галичан. По своей природе Бася обладал скверным характером, он не хотел ни с кем делить свое убежище, но случай с Абебой был исключительным. Вася почувствовал себя кем-то вроде американского президента, подписывающего бумаги на предоставление политического убежища пострадавшему от тоталитарного режима зарубежному диссиденту, чудом вырвавшемуся из лап диктатуры. Еще Васино самолюбие грело то, что Абеба – бомж особый. Мало того, что иностранец, так еще вылитый Пушкин.

– Голубей сегодня половим?

– Жалко божьих птичек жрать, – вздохнул Абеба.

– Что ж сделаешь, если кушать хочется.

– Может, рыбы сегодня поймаем?

– Ага! А на что ты ее ловить станешь? Перловку-то мы всю уже сварили.

Растрепанные, заспанные, немытые бомжи спускались по старой, скрипучей, деревянной лестнице, которая в любой момент могла обвалиться. Абеба нес в руках потертый, старорежимный саквояж, в таком раньше акушеры носили инструменты. Улицу только-только позолотило утреннее солнце. Васе хотелось петь. Но он знал одно золотое правило: там, где живешь, не рисуйся, тебя не должно быть ни видно, ни слышно.

Когда Василий шел один, он просто был колоритным седым мужиком. А вот когда рядом с ним шел Абеба, как две капли воды похожий на Пушкина, то и Васька тут же приобретал литературную окраску. Седые волосы, борода, высокий лоб с залысинами в сочетании с типично русским лицом приводили на память графа Льва Николаевича Толстого в те годы, когда он на старости лет сам взялся пахать поле и тачать скверные сапоги.

Бомжи спустились к Москве-реке и уселись на гранитных ступеньках, уходящих в воду. В саквояже нашелся небольшой кусок хозяйственного мыла, украденный из вокзального туалета, старый, с растрескавшейся деревянной ручкой, до половины стершийся помазок и одноразовый станок для бритья, подобранный на помойке.

Абеба макнул помазок в реку и принялся тереть его о кусок мыла.

– Дураки те, кто кремами для бритья пользуются, – говорил при этом Эфиоп, – хозяйственное мыло – оно бактерии убивает, поэтому и одеколона после бритья не требуется.

– Да, – согласился Вася, – одеколон на спирту, лучше выпить.

Абеба смолчал, хотя не совсем это имел в виду. Эфиоп, заглядывая в осколок зеркала, принялся наносить пену на щеки и подбородок, старательно обходя черные, курчавые бакенбарды.

Василий в это время тем самым куском хозяйственного мыла тер грязные носки, разложив на гранитной ступеньке.

– Да, хозяйственное мыло – это вещь. Никакой тебе “Сейфгард” не докажет.

Свернув намыленные носки в валик, Вася принялся бить по ним каблуком ботинка. Грязные мыльные брызги летели во все стороны.

– Ты чего это сегодня решил марафет навести? Деньгу, что ли, зашибать пойдешь?

– Встреча у меня.

– Свидание? – хохотнул Вася.

– Нет, с другом встречаюсь, вместе с ним в тюрьме сидели, – важно добавил Абеба.

Вася не мог похвастаться таким красочным эпизодом , из своей биографии.

– А-а, – протянул он.

– Большой человек теперь мой друг, – важно сказал Абеба, правой рукой оттягивая кожу, а левой медленно водя тупым лезвием.

– И мы с тобой, Абеба, люди не последние. Вася прополоскал носки в реке, отжал, сперва просто перекрутив, затем завернул в газету и посидел на них. Влажные носки надел на ноги и пошевелил большим пальцем, вылезшим из дырки.

Мимо по реке лениво проплывала бутылка, из воды торчало лишь зеленое горлышко, криво заткнутое пластиковой пробкой.

– Импортная или наша? – близоруко прищурился бомж Вася.

– Вроде ваша, – ответил эфиоп. Слово “ваша” неприятно резануло слух Василия. Он не любил, когда Абеба подчеркивал свое иностранное происхождение.

– Выловить надо и сдать. Одна бутылочка, вторая, третья.., смотришь – и на пиво насобирали.

– Вода холодная, – спокойно ответил Абеба, любуясь отражением в осколке зеркала, и добавил:

– Сплавай за бутылкой, Вася.

– Эфиоп твою мать! – разозлился бомж. – Для него, Нигера, понимаешь ли, вода холодная, а для меня, значит, теплая? Ты, конечно, в Африке своей к теплой водичке привык, папуас долбаный, а я, между прочим, белый человек! – злясь оттого, что бутылка уплывает все дальше и дальше, кричал Василий на пустынной набережной. – Негритос ты вонючий!

На слово “негр” Абеба никогда не обижался, потому что, в отличие от многих русских, знал абсолютно точно: эфиопы к неграм не относятся. Двойник Александра Сергеевича Пушкина тщательно прополоскал помазок в зеленоватой речной воде.

– Вы там, в своих джунглях, по пальмам лазаете, уроды хвостатые, за кокосами и за бананами, а как в речку нырнуть, бутылку достать, так тебе гордость не позволяет! Конечно, ты в своем племени самый сообразительный, первым догадался с пальмы слезть. Небось половина твоих родственников еще до сих пор на деревьях сидит!

Бутылка, покачиваясь на речной ряби, медленно скрылась за поворотом гранитного парапета.

– Обезьяна неграмотная! – в сердцах выпалил Василий. – Небось не в джунглях своих ходишь, а к нам, в Россию, в цивилизацию приехал! Ты паразитируешь, черномазый, на великой русской культуре! Лучше подумай, чем после юбилея Пушкина жить станешь, Гоголя из тебя не получится!

Пока Василий говорил о неграх, эфиоп Абеба пропускал замечания мимо ушей, так как сам считал чернокожих африканцев существами низшего порядка по отношению к эфиопам. Но, когда ему пришлось услышать о том, что русская культура древнее эфиопской, с Абебой случился приступ смеха.

– Ты чего, вольтанулся, что ли? – озабоченно поинтересовался Вася.

– Ой, не могу! – хохотал Абеба. Он хоть и был бомжом, но имел неоконченное высшее образование, которое недополучил в бывшем Советском Союзе. – Во-первых, Вася, запомни, что эфиоп и негр – это две большие разницы. Бог, когда делал человека из глины, слепил первую фигурку и слишком слабо обжег ее в печи. Так получился белый человек, недопеченный. Затем слепил вторую и передержал ее в огне, получилась головешка – негр. А вот потом он уже сделал правильную фигурку, обжигал ее ровно столько, сколько следует. И получился у него эфиоп.

Васе от такого нахальства стало не по себе. Мало того, что Абеба упустил бутылку, так еще и называет его, белого человека, русского, – недопеченным.

Абеба продолжал:

– Эфиопия уже существовала во времена Древнего Египта. Ее ни разу никто не завоевывал, понял ты? У нас монгольского ига не было, как у некоторых.

Вася готов был наброситься на Абебу, но ждал одного: когда Абеба назовет его козлом. Просто так морду бить он не мог.

– Мы уже читали и писали, когда вас, русских, еще и в проекте не было, когда твои предки с дубинами за мамонтами бегали.

– Чего ж вы такие бедные? – оскалил желтые, давно не чищенные зубы Василий. – Чего ж ты тогда Пушкиным прикидываешься, а не каким-нибудь вашим поэтом?

– Потому что Пушкин эфиопом был, – добавил убийственный аргумент Абеба, – русские такими умными не бывают.

– Козел ты черномазый! – не дождавшись оскорбления в свой адрес, спровоцировал конфликт Василий и на всякий случай сжал в руке ботинок, чтобы было чем защищаться.

Абеба тяжело вздохнул, поняв, что бить Василия у него не поднимется рука. Одно дело – обзывать, ругаться, а другое дело – поднять руку на человека, приютившего тебя в трудную годину.

– Плохо ты историю знаешь, – сказал Абеба, – или ее у вас плохо в школе преподают.

В снисходительном тоне бомж Вася почувствовал превосходство и сразу нашел этому объяснение.

«Небось дружок ему деньжат сегодня подкинет. Если не загуляет Абеба, то можно будет сегодня с ним выпить.»

– Извини, друг, – после мучительных раздумий сказал Василий, протягивая руку эфиопу, – извини, что черномазым тебя называл, ты не виноват. Ты – почти белый. Но вот с тем, что эфиопы древнее русских, я никогда не соглашусь. Русские – самый древний народ в мире.

Когда Василий произносил эти слова, когда ветер трепал его седую бороду, он окончательно сделался похож на Льва Николаевича Толстого, хоть в кино снимай. Будто покойный граф встал из могилы, приехал в Москву и, забыв исчезнуть с третьими петухами, сел на набережной постирать носки и поспорить о древности русского народа с Александром Сергеевичем.

– Мир, дружба, – напыщенно произнес Вася, пожимая руку Абебе.

В глазах читалась одна просьба: не забыть о русском друге, когда появятся деньги.

– Хочешь, я бутылку поймаю? – сочувственно предложил эфиоп.

– Нет, не надо, вода холодная. Вы, африканцы, к холоду не привыкшие.

Бомжи собрали нехитрые пожитки и побрели вдоль парапета, высматривая на тротуаре бычок подлиннее.

– Раньше лучше было, – говорил Василий, – наши, отечественные, сигареты сами по себе не тлели. Бросит человек бычок, он и погас. Во-первых, пожара не случится, а во-вторых, докурить можно. А эти, американские, одно расстройство, до фильтра сгорают.

– Они селитрой табак пропитывают, – с видом знатока сообщил Абеба.

Наконец удалось отыскать два довольно больших бычка, которые не сотлели лишь потому, что их загасили о парапет. Фильтры были перепачканы губной помадой.

– Словно бабу целуешь, – блаженно прикрыв глаза и выпуская дым колечками, сообщил Василий.

– Баба бабе рознь, – сообщил Абеба. – Кто знает, до меня бычок курила молодая телка или старая корова?

– Молодая, – расчувствовался Василий. – Ты, Абеба, когда последний раз с бабой спал?

– Сегодня во сне, – ответил эфиоп.

– А мне даже не снятся, – глухо сообщил Васька. – Белая она у тебя была или черная?

– Шоколадная. Белая женщина интересна лишь вначале, пока в новинку. Свою иметь – оно всегда лучше.

– А вот мне, когда молодой был, всегда хотелось негритянку Трахнуть. Но тогда в Советском Союзе одни мужики-негры попадались.

Бычки докурили до самых фильтров, и на губах бомжей осталось немного помады.

– Пойдем, я знаю, где харчи достать можно, – Василий хлопнул Абебу по плечу и подмигнул.

Друзья по несчастью обошли девятиэтажный довоенный дом и оказались у сетчатой ограды, укрывавшей короб вытяжного вентилятора. Воздуховод сквозь стену уходил в гастроном, рядом с сеткой стояла стопка ящиков – картонных, деревянных, с пестрыми надписями. Бомжи быстро перебрали их, наковыряв раздавленных и приклеившихся к стенкам фруктов. Набралось три с половиной помидора, с десяток слив и даже одна наполовину сгнившая груша.

– Фрукты, они, конечно, не мясо, но, наверное, ты в своих джунглях только ими и питался?

Абеба понял, что Васе бессмысленно что-либо объяснять про реальную эфиопскую жизнь.

«Для Васи все, что в Африке, – это джунгли, обезьяны и негры.»

– Да, привык, – решил поддержать приятеля Абеба.

– А бабы у вас как, с голыми сиськами ходят и только зад повязками прикрывают?

– Ходят, – соврал Абеба.

– Хорошо у вас… А главное, зимы не бывает. Если бы не зима, все люди бомжами бы заделались.

– Заделались бы, – соглашался Абеба. Василий тут же сделал собственный вывод:

– Вот почему вы, негры, так плохо живете: все у вас бомжи, никто работать не хочет. Я вот, сколько живу, ни разу не видел, чтобы негр на заводе работал.

Аргумент был убийственный, и Абеба понял, если он еще с часок поговорит с Васей, то ссоры опять не миновать. Не станешь же сдерживать себя каждую секунду!

– Пойду я, – сказал эфиоп.

– К вечеру тебя ждать? – с надеждой в голосе поинтересовался Василий.

– Думаю, что к ночи приду. Мне еще один приятель, инвалид, деньжат подкинет, погудим, – и тут же Абеба не удержался, чтобы не подколоть Василия:

– Девочку тебе привести?

– Лучше бутылку. А еще лучше – бутылку и девочку.

Абеба отошел совсем недалеко, лишь только бы потерять из виду Василия. А затем залез в кусты, где, как знал, стоит парковая лавка. Днем она всегда была свободна, а по вечерам на ней сидели компании подростков. Вся земля вокруг лавки была усыпана пивными пробками и короткими, даже не сделаешь затяжки, окурками. Отсюда, с лавки, виднелось электронное табло часов, укрепленных на торце заводского корпуса.

Абеба смахнул с лавки грязь и песок, принесенные рэперскими подошвами, улегся на скамейку, прикрыл глаза и стал вспоминать родину, казавшуюся нереально далекой как в пространстве, так и во времени. Иногда он уже начинал забывать, как что выглядело. Хуже всего вспоминались эфиопские женщины, вместо них почему-то всплывали странные образы, навеянные фантазией Василия: негритянки в набедренных повязках с голыми сиськами.

"Надо будет найти себе женщину”, – с тоской подумал Абеба.

И понял, что сейчас ему уже все равно, какого цвета будет женская кожа. Для него нет разницы: эфиопка, негритянка, белая. Сам он перестал быть прежним Абебой, он уже не африканец и не русский – получилась странная смесь.

"Дорогин объявился, – Абебе не давала покоя предстоящая встреча. – Интересный мужик. Всего пару слов сказал мне насчет Пушкина, а эти слова так круто мою жизнь повернули. Это благодаря ему я стал не только бомжом, а еще одним памятником поэту в Москве – живым, ходячим памятником”, – Абеба обрадовался, что нашел для себя определение.

Он лежал с закрытыми глазами, вслушивался в шелест листвы кустов, грелся на солнце и пытался обмануть себя, пытался вообразить, что стоит открыть глаза, как увидишь над собой пальмы, платаны, магнолии. Увидишь не синеватое русское небо, а чуть голубое, словно выгоревшее на жарком солнце, небо родины.

«Никогда я уже не вернусь домой, – подумал Абеба. – Там я никто, один из многих, а здесь я большой человек, я – Александр Сергеевич Пушкин!»

Люди, отвыкшие от телевизоров, умеют занять свой ум. Они ведут неторопливый разговор сами с собой.

Абеба поднялся со скамейки в половине третьего. У него в кармане штанов имелся неприкосновенный запас, неприкосновенный в том смысле, что никогда не использовался для пропоя: четыре жетона на метро. Абеба опасался открыто ходить по городу, рабы галичан стояли во многих людных местах.

Лучшим способом бегства было метро, это Абеба уже не раз испытал. Народу много, переходы, станции, эскалаторы… Однажды братья его чуть не поймали, но спас заветный жетон, которого у галичан, разъезжавших на машине, в кармане не оказалось. Юркнул эфиоп сквозь турникет и затерялся в толпе.

На встречу с Дорогиным Абеба отправился на электричке подземки. Он ехал в странном одеянии, нечто вроде плаща без рукавов. Отыскал его Абеба полгода тому назад возле мусорного контейнера – кто-то из сердобольных жильцов выставил ненужные шмотки в черном полиэтиленовом мешке. Надевал Абеба плащ лишь по торжественным случаям, когда появлялся в пушкинских местах просить милостыню. Тогда его наряд дополняли черный высокий цилиндр, который он собственноручно склеил из картона и глянцевой бумаги, и пара белых дамских перчаток. Белизну постоянно приходилось подновлять, вытирая побелку со стен подъездов. Цилиндр, тулья которого складывалась благодаря пружине из вязальной проволоки, Абеба держал в руке под плащом. Перчатки решил сегодня не надевать, хотя ему и хотелось предстать перед Дорогиным во всем своем великолепии.

На станции “Киевская” он покинул вагон, распрямил плечи и посмотрелся в большое зеркало, укрепленное перед въездом в тоннель.

– Ай да Пушкин, ай да сукин сын! – проговорил эфиоп и распушил кончиками пальцев бакенбарды. Публика косилась на него, слышался шепот:

– Пушкин!

– Сумасшедший…

– Конечно, тут свихнешься, столько раз за день по телевизору долдонить, что да юбилея осталось…

– Интересно, он морду ваксой намазал или в самом деле черный?

К таким разговорам Абеба привык, и они его не смущали.

Он дождался, когда эскалатор заберет толпу, приехавшую на поезде, и в гордом одиночестве вознесся к выходу из метро. Абеба встал возле стеклянной двери и принялся жестами привлекать внимание “афганца”. Тот заметил эфиопа не сразу: охмурял очередную жертву. Абеба рискнул высунуть голову наружу, на всякий случай в кулаке сжимал жетон для турникета.

– Абеба! – радостно воскликнул “афганец”, хватаясь за ободья колес.

– Тут тихо, спокойно? – Абеба испуганно оглядывался. Дорогина он пока не видел.

– Я тебе деньжат припас, – “афганец” полез за сигаретной пачкой.

Наконец Абеба убедился, что ему пока ничего не угрожает. Омоновцы маячили в другом конце перехода, хорошо различимые благодаря униформе. Из нововведений в переходе имелась лишь занавеска с надписью “Строительные работы”.

Оператор припал к окуляру. Белкина придерживала край занавески, чтобы тот не закрывал обзор. Сама она наблюдала за встречей “афганца” и эфиопа сквозь щель.

– Николай, если ты мне испортишь эти кадры, то я тебя убью! Снимай, снимай, нам нельзя пропустить момент, когда появится Муму.

– Какой еще Муму? – переспросил оператор, не отрываясь от окуляра.

– Мужик, с которым они встретиться должны.., кличка у него такая. Бородач.

– Ни фига себе, зверинец ты тут развела! Эфиоп под Пушкина косит, инвалид провинциалок охмуряет, а тут еще тургеневский Муму появится, хотя, по-моему, его звали Герасимом.

– Твое дело снимать, за все остальное я отвечаю. Дорогин возник неожиданно, даже Белкина не успела заметить, откуда он пришел. Сперва увидела Тамару, та стояла к ней спиной, закрывая оператору сектор обзора, и потом уж Сергея. Николай не растерялся, выпрямился, поставил камеру на плечо и продолжал съемки.

– Муму – который с бородой? – коротко спрашивал Николай.

– Он самый. Ты его и эфиопа снимай.

Абеба, уже получивший от Морозова деньги, сделался сентиментальным. Он бросился навстречу Дорогину и принялся трясти руку, не рискуя обнять. Абеба никогда не забывал, что он бомж, а значит, его объятия приятны далеко не каждому.

Абеба выхватил из-под плаща цилиндр, расправил и стал в картинную позу. Любопытного народу прибывало. Тут, у входа в метро, достаточно было остановиться десятку человек, чтобы перекрыть движение.

Инвалид Морозов мгновенно из главного действующего персонажа превратился во второстепенного.

– Кто хочет сфотографироваться на память с Александром Сергеевичем? – басил “афганец”, подкатывая к Абебе. – Мужик, у тебя фотоаппарат, сними нас!

Вспыхнул блиц.

– Фотку не забудь принести, – крикнул “афганец”, – в двух экземплярах.

Омоновцы, заметив, что возле входа происходит странное движение, направились туда.

– Гляди-ка, эфиоп появился, – удивился омоновец.

– И не боится же, сука! – сказал второй милиционер. – Сейчас его повяжу и галичанам сдам.

– Не суйся, – предупредил напарник, – народу сейчас много, толпу он завел, симпатии не на нашей стороне.

– Хрен с ним! Но галичанам сообщить надо, это их проблемы, пусть и расхлебывают, – омоновец направился к телефонному аппарату.

– Абеба, тобой телевидение интересуется, хотят в передаче снять, – говорил Дорогин.

– Кто? – насторожился эфиоп.

– Журналистка одна, Варвара Белкина, если знаешь такую.

– Она, что ли, Белкина? – эфиоп уставился на Тамару, с которой Дорогин забыл его познакомить.

– Нет, не она. Я договориться с тобой хотел, заплатят тебе что-то, опять же, реклама… После того как передачу по телевидению покажут, тебе деньги посыплются в цилиндр, только успевай выгребать…

– Думаю…

Галичане приехали быстро.

– Ну, Петро, мы сейчас этого урода уроем, если только не убежал!

– Убежал – догоним!

Прыгая через две ступеньки, галичане сбежали в подземный переход. Следом за ними торопились трое надсмотрщиков, которые готовы были растерзать Абебу за те унижения, которые им пришлось из-за него пережить.

– Это тот самый мужик, – прошептал галичанину на ухо надсмотрщик, – который нас положил!

– Тем лучше для вас и тем хуже для него, – процедил сквозь зубы галичанин.

Глава 16

Первым угрозу заметил “афганец” Морозов. Но было уже поздно. Надсмотрщик стоял у него за спиной и тянулся рукой, чтобы схватить за плечо юродствующего Абебу. Все, что смог сделать в этой ситуации Морозов, он сделал: крутанул ободья колес назад, свалив надсмотрщика на землю. Абеба было рванулся к стеклянным дверям, но ничего из этой затеи не получилось, сам виноват: собрал толпу, об нее же и ударился.

Галичане уже сбили Абебу с ног и, подхватив под мышки, хотели пробиться к лестнице.

– Снимай, снимай! – шипела Варвара. Николай, как мог, тянулся вверх. Головы любопытных мешали обзору.

– Ах вы, уроды! – крикнул Дорогин, но ударить галичанина не успел, сзади на него набросились двое надсмотрщиков. В давке опрокинули инвалидную коляску вместе с Морозовым.

И, чтобы дезориентировать толпу, один из надсмотрщиков кричал:

– Так их! Так их! Будут знать, как инвалида обижать, как у него деньги отбирать!

Абеба понимал, что пощады ждать не приходится, единственный шанс – попытаться вырваться и тут же юркнуть в метро. Пытаясь выдраться из рук галичан, он не разжимал кулак, в котором хранил жетон.

– А ну, пусти его, подонок! – Дорогин изловчился и, хотя его держали за руки, ударил-таки ногой старшего галичанина в пах.

– По шее его, по шее! – завопил надсмотрщик, занося руку.

Тамара, не помня себя от злости, толкнула бандита в плечо.

– Пустите его!

Но тот лишь отмахнулся, походя ударив женщину по лицу. Вот этого ему не следовало делать. В момент озверевший Дорогин вырвался из рук державших его, сбил с ног одного противника и уже дрался со вторым. Эфиоп извивался, норовя укусить галичанина за шею.

Оператор, уже забыв об осторожности, выбрался из укрытия и, завладев стулом одной из цветочниц, у которой дерущиеся рассыпали и потоптали весь товар, снимал сверху.

Самой здравомыслящий из всех оказалась Белкина. Она, пробыв в подземном коридоре около часа, уже понимала: омоновцы ни Дорогину, ни эфиопу не помогут, следовало притащить сюда милицию с вокзала, которая не в курсе дел, творящихся в переходе.

– Слышь, придется нам вмешиваться, – сказал один омоновец второму, – потому что потом нас в бездействии обвинят.

– Кого спасать будем?

– Ты же сам видел, – усмехнулся омоновец, – они инвалида обидели, хотели деньги забрать! Вот мы сейчас нигера и завалим!

– Осторожнее, – предупредил второй омоновец, – симпатии толпы не на нашей стороне.

– Мне чхать на толпу, милицию нигде не любят! И тут омоновец увидел телеоператора, который балансировал на стуле, захваченном у торговки цветами. Он изо всех сил тянулся вверх, чтобы запечатлеть то, что происходило в гуще толпы.

– Вот урод! Останови его!

Оператор хоть и смотрел в окуляр, но был он парень стреляный – сразу почувствовал приближение милиции. И тут же объектив нацелился на омоновца. Классический кадр – страшное, искаженное оптикой, приближенное к зрителю лицо милиционера, похожее на звериную морду. И затем всепоглощающая рука – словно тень луны, находящая на солнце в день полного солнечного затмения. Микрофон работал и записал не вполне корректную фразу омоновца. Оператор качнулся, но камеру из рук не выпустил. Он оказался на земле, на коленях, прижимая камеру к груди. И тут же, ловко юркнув среди людских ног, оказался по другую сторону толпы. И снова омоновец увидел ненавистный огонек камеры, извещавший о том, что запись идет. Оператор, пьяновато улыбаясь, снимал, подняв камеру на вытянутых руках, отщелкнув экранчик и развернув его к себе.

А драка тем временем набирала обороты. Один омоновец сумел-таки пробиться сквозь толпу и выхватил баллончик со слезоточивым газом. Он понимал: первые секунды решат все, если ему удастся обезвредить человека три, то тогда победа на его стороне. К тому же галичане и надсмотрщики являлись союзниками.

Второй милиционер уже не рисковал приближаться к оператору. Омоновец был плечистый, крупный, и ему было не так легко пробираться сквозь людей. Оператор же прыгал, как кузнечик.

Омоновец принялся по рации вызывать подкрепление.

Абеба вырывался, как мог, и стражу порядка никак не удавалось направить баллончик ему в лицо. Несколько раз он все-таки нажал на головку, но досталось галичанам.

Дорогин не рисковал нападать на милиционера, все-таки это статья, он лишь отпихивал его плечом.

Оставив баллончик, милиционер взялся за дубинку. Он махал ей, как рыцарь машет мечом, уже не обращая внимания, куда пришелся удар. Вот этого ему и не надо было делать. Толпа озверела. Его напарник понял, что дела плохи, и поэтому отошел к киоскам. Стараясь не попадаться людям на глаза, прикрывая рацию, он вызывал подкрепление, в душе чертыхаясь и проклиная сегодняшний день, Дорогина, “афганца” и телевидение.

Омоновцу удалось схватить Абебу за плечо и рвануть на себя. Но милиционер не рассчитал: в его руках остался лишь странный плащ без рукавов. Сам же эфиоп рванулся к стеклянной двери метро, памятуя о спасительном жетоне, с которым он не расставался вот уже полдня. Но и транспортная милиция не дремала, двери оказались перекрыты. Дежурные опасались, что свалка и давка могут перекинуться на станцию.

Омоновец подкрепление вызвал, но первой все-таки успела Белкина. Топоча, в подземный переход вбежали пять милиционеров, которых журналистка подняла на ноги на вокзале. Долго не разбирались, главное было остановить драку, а там уже смотреть, кто прав, а кто виноват.

Замелькали дубинки. Варвара с ужасом смотрела, что происходит.

– Лишь бы камеру не разбили! – причитала она, то и дело выхватывая взглядом среди толпы огонек камеры. Оператор продолжал вести съемку.

Народ, разбегался, но до центра свалки милиционерам еще оставалось метров пять.

Один из галичан, сбитый с ног, поднялся на колени и вытащил из кармана нож с выкидным лезвием. Нажимать на кнопку он не спешил, выжидал удобный момент. Не поднимаясь с колен, он, расталкивая людей, подбирался поближе к Муму. Пару раз его бросало на землю, но он был очень силен, вновь поднимался. Он уже наметил цель, двигался к ней, и его уже не интересовало, рядом милиция или нет.

«До этой падлы я доберусь и зарежу! А потом все спишут на толпу. Главное, что ножа никто не видел. Ударить снизу, в толчее, и сразу же назад. Упадет, затопчут, а там будет видно.»

Дорогин почувствовал неладное. Он резко развернулся и встретился взглядом с галичанином. Щелкнула кнопка, сверкнуло лезвие. Это были всего лишь доли секунды, рука галичанина уже была занесена для удара. Дорогин ударил первым – ботинком в" лицо. Нож просвистел мимо, лишь порезав рукав куртки случайного прохожего. Дорогин и галичанин сцепились. Они катались по бетонному полу, люди цеплялись за них, падали. Кто-то наступил Дорогину на спину, потом Сергей почувствовал, что его придавливает к земле – на нем лежало трое человек.

Невероятным усилием он выскользнул из-под тел, и галичанина тут же придавило к земле – так, что он не мог пошевелиться. Лицо его было в крови, два зуба раскрошились.

– Назад! – кричали милиционеры. – Разойдись! Они растаскивали, разбрасывали людей. Наконец площадка очистилась. На ней оставались лежать галичанин и трое надсмотрщиков. Дорогин стоял, потирая ушибленный кулак. Инвалидная коляска была перевернута, колеса медленно и меланхолично вращались. А под ней, как рыбак прячется под лодкой, прятался от толпы ветеран афганской войны. Шапку-ушанку истоптали, но, как ни странно, деньги в ней остались целы, кокарда сияла первозданной желтизной.

Лицо у Морозова было такое, словно он надеялся, что его не заметят.

Абеба распластался на стеклянной двери, бежать ему не удалось. И справа, и слева от него появились милиционеры. Эфиоп был самой колоритной фигурой из всей толпы, и стражи порядка решили, что непорядки начались из-за него. Если есть драка и рядом негр, значит, драка произошла из-за него.

Двое омоновцев не рисковали сейчас объяснять коллегам ситуацию. Наручники защелкнулись на запястьях эфиопа. Дорогин сам протянул руки, понимая, что ему не отвертеться. Тамара что-то пыталась втолковать милиционерам, но те лишь отмахивались от нее, мол, разберемся.

Белкина пересилила страх и стала рядом с телеоператором.

– Камеру только не разбейте. Она, между прочим, больших денег стоит.

Кассета уже перекочевала к ней в сумку, в камеру была всунута новая.

Омоновец сообразил, что оператор снял его, и сразу же рванулся к камере.

– Я тебе сейчас пленку засвечу! Оператор только улыбнулся.

– Это магнитная лента, возьми, засвети ее.

– Открывай камеру!

Оператор сообразил, что омоновец полный идиот, может и разбить камеру. Лучше самому отдать кассету, а потом как-нибудь из милиции ее выцарапать. А не выцарапаешь – и потеря небольшая. Он знал, за этот сюжет, покоящийся в сумке Белкиной, заплатят хорошо.

– Молодец ты, Белкина, – сказал он. – Откуда ты знаешь за день наперед, где начнется землетрясение?

– Профессия такая, – дежурной фразой ответила Белкина. – Не журналисты охотятся за новостями, журналисты их сами создают. Секрет лишь в том, как нужно свести нужных людей в нужном месте – и все произойдет само собой.

Она сказала это, когда милиция уже вела всех к зданию вокзала. Варвара бережно поглаживала сумку, в которой покоилась кассета.

– Все снял? – шепотом спросила Варвара.

– В лучшем виде! А ты боялась.

– Еще бы мне не бояться! Разбили бы камеру, мне бы потом никогда техники больше не дали!

– Тебе ее и так не дадут, когда увидят такую шикарную драку!

Шофер микроавтобуса дремал, положив голову на руль, и не заметил, что его приятеля-оператора потащили в участок.

– Сергей, я не исчезаю, – крикнула Белкина перед дверью участка, – вызываю подкрепление!

Омоновец нервно дернулся, услышав эту фразу, но Белкиной уже и след простыл.

– Кого ненавижу, так это журналистов, – сказал он милиционеру с вокзала.

– Кто ж их любит? Лезут, куда не просят. Небось и драки бы не случилось, не появись камера.

– Это точно, – усмехнулся оператор. Галичанин скалился, изрыгая нечленораздельный мат. Двух передних зубов не хватало, и слова смешивались со слюной. Один из милиционеров нес подобранный нож с выкидным лезвием.

Пока шло составление протокола, Белкина вызвонила-таки по мобильному телефону полковника Терехова и доходчиво изложила ему суть происшедшего в подземном переходе. О том, как она сама оказалась там, и то, что с ней был оператор, журналистка умолчала. Полковник же, хоть и был умным человеком, но, как каждый милиционер, не любил журналистов больше, чем свое начальство. Исключение составляла только Белкина, и то не благодаря профессии, а благодаря тому, что была обаятельной женщиной. Мечтой полковника Терехова, которой не суждено было осуществиться, о которой он никогда не говорил вслух и боялся формулировать ее мысленно в присутствии жены, было переспать с Белкиной.

И журналистка это чувствовала, а потому и эксплуатировала полковника по полной программе, ничего не обещая взамен.

– По гроб доски буду вам обязана, если приедете и поможете, – с придыханием произнесла Белкина в трубку. – Все, что хотите, к вашим услугам.

– Хочу… – ответил Терехов с чувством, – сейчас приеду.

И действительно, еще не все протоколы были составлены, еще шел разговор на повышенных тонах, а к вокзалу уже подкатила черная “Волга”, зарулила прямо под знак. Белкина опрометью бросилась от микроавтобуса к машине полковника. Она знала, в участок надо войти вместе с ним, тогда и ее слова будут стоить не меньше, чем слово полковника.

Терехов поступил мудро, приехал не один, а с непосредственным начальником милиции, расположенной на вокзале. Полковник Терехов был человеком умным и сообразил: единственное, чем можно козырнуть и вызволить друзей Белкиной, так это обещание. И он пообещал, похлопывая по плечу второго полковника.

– Знаешь, Василий Никитич, я тебе могу сказать одно: никто об этой драке, кроме участников и нас с тобой, знать не будет. В эфире сюжет пройдет, но без едких комментариев в адрес милиции. Понимаешь, если мы сейчас, вернее, не мы, а ты со своими ребятами начнешь сажать, у тебя будут неприятности. Я эту Белкину знаю, такая стерва, такая стерва…

– Это что, та самая Белкина, из-за которой прокурор повесился?

– Она самая.

– Ничего себе! – и полковник уже с нескрываемым восхищением и уважением посмотрел вначале на Терехова, а потом на Белкину, которая перебралась поближе к оператору, предусмотрительно оставив кассету в машине.

– Ты ее хорошо знаешь?

– У меня к ней свой подход.

– А нельзя ли сделать так, что бы сюжет вообще не появился на экране?

– Тут даже я бессилен.

– Ладно, сейчас разберемся.

Через десять минут дело было закончено. Оставили лишь галичан и надсмотрщиков, отпустили даже “афганца”, колесо в его коляске было погнуто, катилось с ужасным визгом и скрипом.

– Как это я раньше не додумался на ломаной коляске побираться, больше подадут. Скрип у людей нервы выматывает. Правда, Пушкин?

– Правда.

Вся одежда на эфиопе была изорвана. Плаща, который прикрывал рвань, он лишился, цилиндр истоптали, также отсутствовал один башмак. Но в глаза это не сильно бросалось – босая нога и без носка черная, как-никак эфиоп.

Когда все оказались на улице у микроавтобуса, Абеба потер ладонь о ладонь и сказал:

– Выпить бы сейчас за победу.

– Кого мы победили?

– Свой страх.

– Не знаю, как ты, Абеба, а я с самого начала не боялся, – сказал ветеран афганской войны. – В горах хуже приходилось. Особенно ночью. Ничего не видно, только грохот и вспышки.

– Думаешь, я сегодня много чего видел? Меня как схватили, а я ногой как дал! Видишь, ботинок даже прочь улетел?

Про ноги “афганцу” слушать не хотелось, и он отвернулся.

Дорогин понял, что надо сменить тему.

– Обсуждать драку – последнее дело. Правильно говорят: что после драки кулаками размахивать? А не выпить ли нам, друзья? – вновь поймав взгляд Тамары, которая после драки еще не проронила ни слова, он сказал:

– Всем женщинам, участницам конфликта и нашим боевым подругам, – цветы.

– Я! – выкрикнул Абеба.

– Что ты?

– Я знаю, где можно купить самые хорошие и дешевые цветы.

– Про дешевые мог бы и помолчать, – Дорогин взял его под руку, отвел в сторону, вручил деньги.

– Десять минут, – ответил Абеба, – и я вернусь.

Ждите.

Часов у Абебы не водилось уже лет десять. Но на вокзале этого добра хватает, и никто из прохожих не откажет подсказать, если эфиоп поинтересуется, который сейчас час. Даже забавно – эфиоп не просто грязный и вонючий бомж, а изображает из себя Пушкина, светоча русской поэзии.

В районе, прилегающем к Киевскому вокзалу, народу много. Каждый из этих тысяч людей чем-то занят. Кто-то ожидает поезда, кто-то спешит, кто-то курит, а некоторые просто бездельничают, наблюдая за суетой. Эфиоп торопился. Он двигался настолько быстро, насколько мог. Люди расступались, едва завидев грязного, оборванного человека выдающейся внешности.

– Вон, смотри, негр идет, – показывали пальцами колхозники, приехавшие из глухой провинции, откуда-нибудь из Кривого Рога в столицу России.

– Точно, негр!

– Пушкин идет! – хохотали другие.

– Фу, какой вонючий, мерзкий бомж! – брезгливо отворачивали носы и старались не смотреть в сторону Абебы интеллигентного вида женщины.

С Абебой никто не хотел столкнуться, отскакивали в стороны, наступали друг другу на ноги, иногда извинялись, а иногда ругались матом.

– Куда прешь, как на буфет!

– Да вот, извините, тут этот.., видели, вон чернокожий побежал?

– Где?

А шевелюра Абебы уже плыла шагах в десяти, выныривая, как куча травы, на течении реки. Абеба спешил к цветочным киоскам. Он мог там купить самые лучшие и самые недорогие цветы, благо, был знаком почти со всеми торговцами. А с кем не был знаком лично, то был уверен, что его все равно знают, больно уж он приметный персонаж вокзальной жизни.

– Абеба! Абеба! – услышал он надтреснутый голос и увидел бомжа в пальто неопределенного цвета и в белых туфлях с черными лакированными носами.

Абеба замер.

– Жук, ты что ли! – бомжи поздоровались, как старые приятели.

– Я слышал, тебя менты замели, говорили, что ты попал под замес?

– Кто говорил?

– У нас тут все говорили, что тебя взяли и даже браслеты защелкнули на лапах.

– Было дело…

– Слушай, Абеба, тут у меня, – бомж отвел полу драного пальто, из внутреннего кармана торчало горлышко бутылки. – Смотри, какая штука “Черноголовка”.

Спрашивать, где бомж взял дорогую бутылку, смысла не было. Захочет, сам расскажет, а если не захочет, то из него и клещами информацию не вытащишь, будет держаться, как комсомолец на допросе. Жуку было лет сорок пять, а выглядел он на все семьдесят. Пальто он носил поверх грязной, засаленной черной майки с потускневшим и запачканным изображением черепа и двух молний. Такие майки носят металлисты и байкеры.

На шее у Жука поблескивала толстая цепь из нержавеющей стали.

– Чего тебе рассказать, Жучара? – поинтересовался Абеба.

– Хочу спросить, кто тебя вытянул из кутузки?

– Я в кутузке и не был. В обезьяннике подержали полчаса, а потом за меня заступились.

– Кто это за тебя заступился? – Жук с недоверием посмотрел на Абебу, а тот постучал себя кулаком в грудь.

– Есть у меня друзья, есть!

– Так, может, выпьем? – глядя в глаза эфиопу, сказал Жук.

– Оно, конечно, можно, но я спешу по делам.

– Какие у тебя еще дела? Давай зайдем за киоск или в сторонку отскочим и по-быструхе шарахнем?

Выпить Абебе хотелось так, как может хотеться лишь страждущему в пустыне. У него с утра макового зернышка во рту не было, а похмелиться он так и не успел, да и не за что было. А тут – блестящая возможность поправить ситуацию и решить насущные вопросы. Голова болеть перестанет, в глазах вспыхнут веселые искры.

– Давай, – рубанул рукой воздух эфиоп. И только тут вспомнил, что еще полминуты назад спешил, что он выполняет поручение – купить цветы. – Ну, давай понемногу, а потом я вернусь, и у меня к тому же деньги будут.

– У тебя деньги? Откуда?

– Будут, будут, – сказал Абеба и прошипел:

– Я памятник воздвиг себе нерукотворный…

– Хватит тебе, козел, надоел уже! Дергаешься, как обезьяна, а толку никакого! – и два бомжа заспешили в укромное местечко, известное лишь сотрудникам милиции да таким же убогим попрошайкам, как они сами.

До вокзала было рукой подать, слышались голоса, крики, сигналы машин, грохот поездов, а вокруг не было никого.

– Ну, давай, – свинтив пробку, Жук откупорил бутылку и принялся вливать спиртное себе в рот, скосив глаза к переносице, чтобы не отхлебать больше половины, но и себя не обделить.

У Абебы обильно текла слюна, и он едва успевал ее сглатывать.

– Стоп, машина! – сказал Жук, подавая остатки водки корешу.

Абеба повторил трюк собутыльника, жидкость без остановок перелилась в горло. Жук подал Абебе окурок, они присели на бетонные плиты, затянулись и почувствовали, как блаженство растекается по телу. Минут через пятнадцать Жук напомнил:

– Ты, Абеба, спешил куда-то, говорил, бабки у тебя будут. Хорошо бы добавить, а? Пивком полирнуть или винчиком.

– Точно! – Абеба вскочил, как ужаленный пчелой. – Эх ты, гад, Жучара, чего раньше не сказал? – и Абеба помчался в сторону вокзала.

Братья Вырезубовы уже решили все свои дела. Коробки со свежесрезанными розами отдали Тарасу, учтиво называя его “дядя Тарас” и на “вы”. Хохол же поинтересовался, как поживает Наталья Евдокимовна, и когда узнал, что женщина в больнице, посочувствовал братьям, попросил, чтобы те передали поклон матери.

– С удовольствием передадим, дядя Тарас, – сказал Григорий.

– Минут через пятнадцать подскочите за деньгами, мне как раз подвезут.

– Хорошо.

Хохол направился к киоску, а братья Вырезубовы прошлись по цветочным рядам, брезгливо морщась, – они всегда так смотрели на цветы, выращенные другими, – и направились к своему автомобилю.

С Абебой Вырезубовы столкнулись лоб в лоб.

– Здорово, братья! – крикнул эфиоп, заглядывая в глаза то Григорию, то Илье.

– Здорово, – сказал Илья.

Григорий посмотрел в сторону и сплюнул под ноги, – “друзья, прекрасен наш союз!” – выкрикнул Абеба знаменитую фразу из Александра Сергеевича. – Мне цветы нужны, – позарез нужны, женщинам нужны цветы! У меня и деньги есть. Ну, конечно, если недорого…

– Тебе нужны цветы? – братья переглянулись, и этот взгляд все решил.

– Ты знаешь, как обрадуется мама? – почти шепотом, с придыханием, произнес Григорий.

– Мама?

– Да-да, обрадуется! Это для нее будет такой подарок, просто закачаешься! А?

– Точно, брат, – Илья потер руку об руку. – Ладно, нужны цветы, так пойдем. Сколько тебе?

– Штук пятнадцать, два букета.

Абеба абсолютно не ориентировался ни в стоимости цветов, ни в их качестве. Единственное, что он знал, так это то, что братья Вырезубовы привозили к вокзалу самые хорошие и дешевые розы.

– Иди за нами, только не так близко, – наморщив лоб и скривив губы, зло буркнул на эфиопа Григорий. – Иди за нами шагах в десяти. А ты, Илья, сбегай к хохлу, деньги возьми.

– Деньги завтра возьмем!

– И то верно, – сказал брат.

Они направились к машине, оглядываясь по сторонам. За ними никто не наблюдал, кроме пьяноватого бомжа, приятеля эфиопа.

– Знаете что, друзья, я не покупал цветы уже лет десять.

Братья опять переглянулись, и каждый из них подумал примерно одно и то же: “Ну, чертов эфиоп, больше ты их уже никогда покупать не станешь, мы постараемся”.

– Да, мама будет рада. Завтра заберем ее из больницы и приготовим подарок.

– Что-что? Какой подарок? – эфиоп забежал наперед и посмотрел на Григория. – – Я тебе сказал, где идти! – как на собаку, рыкнул Илья. – На десять шагов позади нас!

Когда троица добралась до фургона, братья опять переглянулись. Илья залез в кабину, а Григорий, поигрывая связкой ключей, подошел и открыл заднюю дверь микроавтобуса.

– Залезай, бери в коробке, в длинной. Эфиоп на четвереньках пополз по днищу, микроавтобус немного качнулся.

– В какой коробке? Здесь же ничего нет! – эфиоп открыл одну, вторую, обе были пусты.

– Сюда, сюда ползи, – позвал его Илья Вырезубов, сидевший на водительском месте. – Вот, нагнись, загляни в эту.

Последняя коробка лежала у стенки. Эфиоп потянулся к ней грязными черными руками. Илья вытащил из-под сиденья монтировку, и, когда Абеба поднял картонную крышку и в его глазах возник недоуменный вопрос, дескать, последняя коробка пуста, как новенький гроб без покойника, коротко взмахнул ею. Илья нанес удар, резкий и точный, но не очень сильный, все-таки он боялся проломить эфиопу череп. Ойкнув, Абеба осел, а затем распластался.

Григорий уже был в салоне.

– Веревку давай и скотч! Скорее! – подгонял он Илью.

Тот вытащил из ящика белый бельевой шнур и широкую ленту. Вначале Григорий связал эфиопу руки и ноги, затем заклеил рот. Аккуратно уложил добычу вдоль борта, прикрыл длинными картонными ящиками, а затем перемахнул на сиденье.

– Ну, порядок, – потирая руки, сладострастно улыбаясь, шептал он. – Вот мать будет довольна. Ведь она не ожидает, что мы с тобой так расстараемся. Вот и отметим юбилей Александра Сергеевича Пушкина, сожрем его на праздник, сколько там до него дней осталось?

– Телевизор скажет! Сожрем со всеми потрохами, – сказал Вырезубов, взял чистую тряпку и протер стекло с внутренней стороны.

– А за деньгами?

– Потом заберем.

– Непорядок, надо сходить за деньгами. Мама этого не любит.

– Она не вспомнит, завтра заберем деньги. Никуда хохол не денется. Он без нас пропадет. Мы ему привозим самые хорошие цветы. Мы их выращиваем, срезаем и доставляем в Москву. Так что деньги он отдаст. А если нет, то пошлем его на фиг, к нам и так очередь, желающих работать с Вырезубовыми хоть отбавляй!

– Мама сказала работать с Тарасом.

– Поехали, брат!

Мотор загудел, и фургон медленно, соблюдая все правила, поехал по кольцу.

Илья включил приемник, поймал какую-то радиостанцию и услышал: “До юбилея Александра Сергеевича Пушкина осталось пять дней”.

– Пять дней! Гриша, ты слышишь, всего лишь пять дней! – он ударил кулаком по приборной панели. – Через пять дней мы Пушкина сожрем.

– Может, приготовим его на вертеле?

– Мама сама решит, как его лучше оприходовать. Вымоем его, вычистим… – мечтательно говорил Григорий, глядя на небо, по которому летели похожие на пушечные взрывы облака.

– Худоватый он какой-то, – заметил Илья.

– Ничего, это не самое страшное, это даже хорошо. Разговор братьев Вырезубовых со стороны выглядел полностью идиотским, и если бы кто-нибудь его слушал, то наверняка подумал, что братья Вырезубовы впали в детство или играют в какую-то игру, правила которой известны им и никому более.

Сергей Дорогин уже в третий раз посмотрел на часы. Прошло не десять и не пятнадцать минут, а полчаса. Абебы все еще не было.

– Чертовщина какая-то! – сказал он, обращаясь к Белкиной.

Та перед этим о чем-то оживленно разговаривала с Тамарой.

– Что ты говоришь, Сергей?

– Говорю, чертовщина какая-то! Ушел наш Абеба.

– Ты, наверное, ему денег дал? – с завидной прозорливостью заметила Белкина.

Дорогин на замечание Варвары ничего не ответил.

– Так дал или нет, Сергей? – проявляя женскую солидарность, задала вопрос Тамара.

– Ну дал, дал. – И что из того?

– Зачем ты ему деньги давал?

– Чтобы он вам цветы купил по поводу окончания этого гнусного инцидента.

– Зачем нам цветы? Поехали, чего мы его будем ждать? Пропил твои деньги Пушкин.

– Надо дождаться, – Дорогин начинал нервничать. Он закурил, поглядывал в ту сторону, откуда должен был, по его разумению, появиться эфиоп.

– Да, материал сняли сегодня блестящий.

К съемочной группе подошел полковник Терехов.

– Вы конечно молодцы, – сказал он безо всяких предисловий. – Что ты там наснимала, Варвара?

– Материал сняли о бесчинствах ОМОНа.

– Знаешь что, Варвара, – Терехов смотрел ей в глаза, – ты этот материал лучше никому в глаза не показывай и никуда не отдавай. Думаю, неприятности тебе не нужны.

– Мне не нужны неприятности? Вы меня удивляете, товарищ полковник. Единственное, по-моему, чего в жизни не хватает, так это неприятностей. Каждая чужая неприятность – это мой шаг к бессмертию.

– Варвара, перестань! – взялся увещевать расходившуюся Белкину полковник Терехов. – Не надо шум поднимать. Я обо всем договорился, пообещал, что вы никаких шагов, не согласовав со мной, не предпримете.

– Так можно считать, мы уже все согласовали? Да, полковник?

– Ладно, Белкина, мы об этом потом поговорим, – впервые за сегодняшний день полковник Терехов назвал Варвару по фамилии, что могло означать, он начинает сердиться.

– Ладно, пока ничего не буду предпринимать, как договорились. Ну и гнусные же эти омоновцы, так народ разгонять! Думаю, теперь за мной со всех каналов новостей будут ходить и клянчить: “Варя, продай! Дай показать!”.

– Послушай, Варвара, может, ты эту кассетку мне отдашь, а? Тогда я буду спокоен.

– У меня нет этой кассеты, – очень серьезно сказала Варвара.

– Я пойду гляну, где эфиоп, – и Сергей направился в ту сторону, где располагались цветочные ряды.

Он приглядывался, но нигде Абебы не увидел. И тогда он решил, что надо поинтересоваться, не покупал ли тот цветы. Сергей подошел к двум девушкам, торгующим букетами.

– Добрый день, – сказал он, оглядывая цветы.

– Вам что, мужчина, – розы, гладиолусы, гвоздики? Вот свеженькие лилии, час назад привезли. Смотрите, какая прелесть! А вот орхидея, купите любимой женщине.

– Девчонки, – сказал Дорогин, – я бы у вас купил и, наверное, куплю. Но я ищу одного человека, негра, бомжа. Грязный такой, кучерявый, с бакенбардами, на Пушкина похож…

– Абебу, что ли? – девчонки эфиопа знали. – Он здесь пробегал, туда куда-то пошел, – и девчонки указали по направлению к центру цветочных киосков.

– Давно дело было?

– Минут двадцать назад. Нет, не двадцать.” у нас тогда еще старик розу покупал, желтую, на длинном стебле, минут двенадцать тому назад.

– Спасибо, девушки.

Эфиопа видели и другие торговцы цветами, но куда он исчез, никто сказать не мог. Сергей вернулся к началу рядов, купил у девушек цветы и уже с ними в руках пришел к друзьям.

Женщины получили цветы. Полковника Терехова уже не было.

– Сергей, не хотите с Тамарой поехать ко мне?

– Нет, Варвара, спасибо, – немного ревниво произнесла Тамара, – нам надо к себе. У нас еще кое-какие дела.

Что за дела у Тамары, Сергей не знал. Но если Солодкиной не хочется ехать в гости, значит, так оно и будет. Простившись с Белкиной и договорившись о звонке, Сергей с Тамарой направились к своей машине.

– Дурацкий день сегодня, – садясь на переднее сиденье, произнесла Тамара. – Не нравится мне все это.

– Что – “это” и почему все?

– Драка не нравится, и Белкина мне не нравится. У нее одно на уме…

– А у тебя?

– Мне, Сергей, слава не нужна, мне надо, чтобы все было спокойно, стабильно. А мы опять в какие-то истории влезаем. Зачем тебе эфиоп сдался?

– Я с ним сидел в тюрьме, – резко поворачивая “ руль влево, произнес Дорогин. – Мы с ним два года были вместе. Я освободился, а он еще мотал срок.

– Сергей, – Тамара взяла его за локоть, – я хочу, чтобы ты забыл.

– Что забыл?

– О прошлой жизни. Ужасной жизни, как я понимаю.

– Да, жизнь была не сахар.

– Вот и не вспоминай.

По лицу Сергея Тамара поняла, как ему тяжело и больно вспоминать прошлое, которое никак не отпускает, держит цепко, как неизлечимая болезнь. Вроде бы все нормально, но болезнь не побеждена, недуг живет своей жизнью, отдельной от жизни жертвы.

– Послушай, Сергей, может, уедем отсюда?

– Уезжали уже. Легче от этого не становится. От себя не спрячешься. Просто я, Тамара, такой человек, это моя судьба, наверное. А от судьбы, ты же знаешь, не убежишь.

– Сергей, ты – моя судьба, и я хочу, чтобы она у нас была хорошей. Ты меня слышишь, Сергей?

– Слышу, дорогая.

* * *

Абеба дернулся, попытался встать. Но руки и ноги были связаны, и ему встать, естественно, не удалось.

– “Где я? Что со мной? – абсолютно не понимая происходящего, подумал эфиоп. Он попытался открыть рот, о появилось болезненное ощущение. Он пошевелил пальцами рук, те затекли и плохо слушались. – Где же я? Что со мной?"

Машину качнуло, и Абеба больно ударился головой о рифленый борт, ударился так сильно, что Илья перегнулся через спинку сиденья, поглядел на свою жертву. Абеба поджал ноги и еще раз дернулся. Картонные коробки посыпались.

– Вот сволочь! – сказал Илья. Григорий смотрел в зеркальце. Что происходит в салоне, он не видел.

– Езжай, я сейчас сам с ним разберусь. Глаза эфиопа были вытаращены, он со страхом смотрел на Вырезубовых, словно глазами пытался спросить: что вы со мной делаете? Зачем бедного эфиопа обижаете? Чем-то он в этот момент был похож на Акакия Акакиевича Башмачкина.

Но естественно, братья Гоголя не читали и о существовании бессмертного Акакия Акакиевича не подозревали.

– Лежи, урод! – громко, чтобы перекричать шум двигателя, обратился к эфиопу Вырезубов. – А то как шарахну по башке! – и он показал монтировку, которой потряс прямо над головой Абебы.

Тот затрясся от страха, зажмурился, и если бы была у него такая чудесная возможность, то от страха провалился бы сквозь днище микроавтобуса и, наверное, даже сквозь бетонное покрытие шоссе.

– Если будешь шевелиться, жаба чернозадая, я тебе череп размозжу. А так поживешь еще.

Глаза эфиопа спрашивали: “Куда вы меня, злые люди, везете? Что я вам плохого сделал? Я же вас не трогал, я у вас ничего не украл, даже бранного слова в ваш адрес никогда не произнес. За что ж вы меня так, нелюди?”.

– Повернись мордой в пол, жаба чернозадая! – Григорий улыбался, и выражение его лица было жутким. На нем прописалась улыбка смерти. Крепкие белые зубы, время от времени проглядывающие в узкую и длинную щель рта, читались оскалом смерти. – Не гони, брат, а то еще ублюдки менты остановят. Вон там, за поворотом, они всегда на скорость вырезают.

– Да знаю я, – сбрасывая скорость, произнес водитель.

– Включи музыку.

Покрутив ручку настройки, Илья нашел классическую музыку.

– Не надо мне туфтень эту, лучше чего-нибудь повеселее. От скрипок понос может случиться, как от сырого мяса. – Скрипки сменились синтезатором. – Вот, пускай лучше это будет, пускай Пугачиха орет.

– Ты бы ее хотел трахнуть?

– Нет, слишком она жирная, свинья какая-то. А я к свинине равнодушен, меня от нее почему-то поташнивает.

– Мы с тобой, как евреи, свинину не едим. И мама свинину не любит.

– Лучше уж говядину.

– Говядина лучше.

Абеба слышал этот разговор. Он понимал все слова, но смысл разговора был ему еще непонятен.

«О чем говорят эти люди? Куда они меня везут? Зачем?»

Хмель от выпитой водки улетучился мгновенно. Абеба лежал, надеясь, что все скоро закончится, как страшный сон, как непонятное наваждение, и он опять станет самим собой, будет шататься по Москве, съездит в гости к своему корешу Сергею Дорогину. Тот его сытно накормит, хорошо оденет и, наверное, даст денег. Судя по всему, Дорогин сейчас богат, дела у него идут хорошо.

От этих простых мыслей Абебе стало немного легче. Ему показалось, что веревки уже не так сильно сжимают запястья рук и лодыжки ног, а жить с пластырем, хоть и противно, но можно. Единственное, что досаждало, так это грохот камешков о днище автобуса и колдобины, стыки плит, на которых микроавтобус подскакивал, и Абеба больно бился головой о днище.

Он попытался устроиться удобнее, перевернулся на спину, одна из картонных коробок смялась, голова оказалась на ней. Теперь он уже не бился головой об пол, картон был упругий, еще не успел окончательно примяться и немного пружинил. В общем, можно было жить и все, по его разумению, складывалось не так уж и плохо. Ведь случались с эфиопом переделки и похуже, а сегодняшний день пока напоминал приключение.

«Может, они хотят меня кому-нибудь продать? Что еще со мной можно сделать? Работник из меня никудышный… Наверное, хотят продать. Ну и хрен с ними! Выродки, нелюди, я им ничего плохого, а они меня…»

Абеба уже понимал, что его оглушили чем-то тяжелым, потому что голова болела.

"Наверное, заехали бутылкой” – пару раз Абебу били по голове бутылкой, однажды пустой, а однажды полной, чуть череп не раскроили.

Абеба тряхнул головой, и словно металлические шарики зашуршали под черепной коробкой, стуча друг о Друга, вызывая болезненные ощущения. От этой боли даже слезы навернулись на глаза. Абеба повернул голову лабок, слезы из глаз вытекли.

Григорий взглянул на жертву.

– Ну что, эфиоп?

Абеба дважды моргнул, показывая взглядом, что пока жив.

– Лежи тихо, скоро приедем.

«Куда приедем? – подумал эфиоп и вспомнил, что Сергей Дорогин послал его за цветами. – Да, да, за цветами для женщин. И деньги дал.»

Бумажки лежали в кармане рваных коротковатых брюк – три купюры. Абеба еще помнил ощущение денег в кончиках пальцев, помнил хруст и шорох купюр. В машине пахло цветами – нестерпимо сладко. Казалось, даже металл пропитался розовым маслом, и синяя краска, которой выкрашен салон изнутри, тоже.

– Надо будет машину потом помыть, – услышал он голос Ильи, – а то от бомжа вонь идет, словно его из канализации вытащили.

– Мы его отмоем. И горячей водой помоем, и холодной. Будет чистенький, будет, как лакированный, – сказал Григорий.

– Маме его покажем уже чистеньким, чтобы был как игрушечный. Здорово мы придумали!

– Еще бы! Она такого не ожидает. Я за ней завтра съезжу.

– Нет, я, – сказал Григорий.

– Поедем вместе.

– Давай.

Братья уже предвкушали увидеть радость на суровом лице матери. Даже в уголках ее глаз будет светиться ласка, а губы тронет нежная, признательная улыбка. Ведь дети приготовили для нее подарок.

– Наша мама молодец!

– Еще бы! – сказал Илья и опять взглянул на Абебу. Тот моргал, пытаясь сбить слезы. – Он плачет, – мечтательно произнес Илья, обращаясь к Григорию.

– Главное, чтобы в штаны не наделал, а то вони не оберешься.

– Слышишь, ты, эфиоп, брат беспокоится, чтобы ты свои штаны не обгадил. Не обгадишь? Моргни!

Абеба покорно моргнул, понимая, что лучше делать то, что говорят эти странные мужчины.

Глава 17

В больницу города Клина за последнюю неделю поступили два трупа, один из которых вдобавок не был идентифицирован. Дело приобретало серьезный оборот, местные власти взяли его под жесткий контроль. И от следователя Сергеева, которому поручили ведение дела, вышестоящее начальство требовало чуть ли не ежедневного отчета. У следователя голова шла кругом, он не знал, за что схватиться, в каком направлении вести поиски. Из всех многочисленных версий, которые он разрабатывал, представляла интерес лишь одна – убийство заведующего лабораторией и пациентки реанимационной палаты связаны между собой. Но выяснить эту связь, как ни пытался следователь, он не мог.

Полковник Терехов, с которым следователь Сергеев контактировал, предложил вариант, на первый взгляд банальный и простой.

Сергеев лишь передернул плечами, а в душе подумал:

"Тебе, полковник, хорошо. Живешь в Москве, этим делом не занимаешься, потому и даешь такие советы”.

Совет полковника Терехова на самом деле был прост: дать объявление по московскому и областному телевидению, показать портрет пациентки реанимации, трагически погибшей или, возможно, преднамеренно убитой, и попытаться таким способом узнать фамилию и имя девушки. Как могли, работники судмедэкспертизы, можно сказать, отреставрировали лицо Риты Кижеватовой, сделали дюжину снимков, один ужаснее другого. Сергеев выбрал лучший, на его взгляд, и шесть раз на протяжении двух дней фотография Риты Кижеватовой появлялась на экранах телевизоров.

Пошли звонки. Девушку узнали. Пришлось съездить в Москву и провести опознание.

– Да, это она, она, Риточка! Наша Риточка Кижеватова!

При жизни ее мало кто любил, но после смерти никто кроме как “нашей” и “дорогой” не называл.

На телефон райотдела пришло сообщение от Марины Николаевны Бахметьевой, жительницы Москвы, которая видела Риту Кижеватову на трассе, видела, как та садилась в машину к кавказцам.

Сергеев помчался в Москву. Он встретился с Бахметьевой, та рассказала все, что видела.

– Скажите, – спросил Сергеев, – Марина Николаевна, а почему вы все это запомнили? Даже номер записали.

– Ну, знаете ли, товарищ следователь, у меня зоркий глаз и цепкий ум. Слишком уж она была хорошенькая, чтобы с ней что-нибудь не случилось. И потом опасаюсь я, кавказцев.

– Не понял… – принялся уточнять Сергеев.

– Бывают такие люди, смотришь на них на улице или в метро и почему-то понимаешь, с ними обязательно что-нибудь произойдет, и обязательно плохое. Или под машину попадут, или ногу сломают…

Следователю стало немного не по себе.

– А скажем, взглянув на меня, Марина Николаевна, что вы можете сказать?

– Могу сказать, что у вас все в порядке.

– Ну спасибо, – обрадовался следователь.

– Но знаете что… – взяла за руку следователя Бахметьева.

– Что? – настороженно взглянул в глаза женщины следователь.

– Что-то и у вас на лице такое… Во всяком случае, будьте осторожны. При вашей профессии всегда надо быть настороже, наготове, так сказать. Держите порох сухим, товарищ следователь.

От этого разговора Сергееву стало немного не по себе. “Ведьма какая-то!” – выходя от Бахметьевой, подумал следователь.

В областном ГАИ он тотчас получил справку о том, кому принадлежит автомобиль. Отыскали кавказцев. Те долго не препирались и рассказали все, как было. Номер микроавтобуса они запомнили на всю жизнь, как и внешность братьев.

Микроавтобус был зарегистрирован на имя Ильи Вырезубова. Эта фамилия резанула следователя, словно бритва по горлу.

"Вырезубова.., как же, как же, это та женщина, которая лежала в палате вместе с Ритой Кижеватовой.

Вот оно как! Но тогда-, причем здесь врач – заведующий лабораторией? Он-то какое мог иметь ко всем происшедшему отношение? Но ничего, ничего, кольцо сжимается."

Кроме фамилии владельца микроавтобуса “мерседес”, следователь получил и адресок, по которому проживает Илья Вырезубов. Так же быстро и оперативно по каналам МВД он навел справки и выяснил, что Наталья Вырезубова, попавшая в реанимацию с острым отравлением грибами, является матерью Ильи и Григория Вырезубовых – двух братьев, частных предпринимателей, зарабатывающих продажей цветов. В налоговой инспекции на Вырезубовых ничего не было. Налоги платили исправно, и претензий к ним не имелось.

"Такие честные и хорошие, да на свободе”, – горько подумал Сергеев.

За день до того, как фотография Риты Кижеватовой появилась на экранах телевизоров, Дорогин тоже пришел к мысли, что смерть доктора, заведующего лабораторией, смерть девушки в реанимационной палате связаны между собой. А натолкнула его на эту мысль Тамара, она вспомнила о цветах. Вспомнила странную пару, после визита которых в кабинете заведующего лабораторией появился шикарный букет, который завлаб вручил ей, вспомнила взгляды – жадные и похотливые – тех, кто принес цветы завлабу.

Всем этим она поделилась с Сергеем. Он попросил Тамару узнать адрес Натальи Евдокимовны Вырезубовой. Адрес, естественно, имелся в истории болезни, никто его не скрывал, и Тамара Солодкина без труда смогла его заполучить.

Теперь у Дорогина был адрес. Он расспросил Тамару о том, как старуха попала в реанимацию. Та рассказала все, что знала. Также сообщила, что у Натальи Евдокимовны есть два очень любящих сына.

Все совпадало: на Сергея напали двое, значит, это сыновья, которые пробрались в палату и которым он помешал убить девушку. А затем, когда реанимацию взяли под охрану, убийцы применили другую тактику: под видом отравленной грибами Наталья Евдокимовна Вырезубова смогла-таки, не вызвав ни у кого подозрений, попасть в реанимацию. И можно было охранять окна, двери, все равно это не принесло бы никаких результатов, ведь враг уже находился в реанимации и ждал удобного момента, чтобы уничтожить девушку.

Сергей не понимал и не знал лишь одного – за что и почему девушку приговорили к смерти. Так же он не до конца понимал, почему убили завлаба, какой смысл в его убийстве. Скорее всего девушка что-то знала. Судя по рассказам Тамары, она была очень сильно избита, на запястье имелись следы, явственно свидетельствующие, что девушку связывали. Такие же следы веревок были и на ногах.

"Мерзавцы! Подонки!” – думал Сергей.

* * *

Микроавтобус смог благополучно добраться до дома и въехать во двор. Илья закрыл ворота. Псы-людоеды бросились к машине, виляя обрубками хвостов и заглядывая хозяину в глаза, вымаливая очередную порцию человечьего мяса.

Эфиопа вытащили из фургона, отклеили пластырь, но ни рук, ни ног не развязывали.

– Эй, за что вы меня? Простите, что я вам плохого сделал? – ныл тонким голосом Абеба.

– Ничего ты нам не сделал, мил человек, басурман ты эдакий, – подшучивал Григорий.

– А если бы сделал, – сказал Илья, – то, наверное, уже был бы мертв. Мы тебя привезли в гости, ты будешь подарком для нашей мамы.

– Для какой еще мамы? – воскликнул Абеба.

– Для нашей мамочки, для Натальи Евдокимовны. Сейчас Гриша съездит за ней в больницу, привезет. То-то она обрадуется, увидев настоящего эфиопа! Мы давно мечтали, чтобы в нашем доме пожил такой басурман, как ты, Абеба.

– Отпустите меня! – клянчил эфиоп.

– Мы тебя не отпустим, – твердо сказал Илья Вырезубов, – ты будешь жить с нами до десятого июля. А потом останешься жить в наших сердцах.

Почему было названо именно такое число, Абеба не сразу понял.

Догадка пришла потом.

– А сегодня – какое? – воскликнул он.

– Сегодня шестое. Так что поживешь с нами четыре дня и четыре ночи.

С эфиопом за его жизнь случалось множество приключений, большинство из которых были крайне неприятными. И это приключение сулило стать одним из самых неприятных. Но он не отчаивался, не терял присутствия духа.

"Как-нибудь образуется. Не станут же они меня убивать, смысла никакого!” – это Абеба понимал твердо.

Но что-то тем не менее точило, как червь, душу, подсказывая, что все гораздо хуже, чем представляется на первый взгляд.

В руках Григория появился нож, острый, с длинным сверкающим лезвием. Григорий подошел к эфиопу и принялся разрезать не веревки, а одежду на теле Абебы. От прикосновения острого лезвия, а может, от холодного металла по телу пленника бежали мурашки. Когда всю одежду срезали, Григорий брезгливо оттолкнул ее ногой, сгреб вместе с ботинками в кучу и крикнул брату:

– Илья, возьми-ка все это и сожги, а то он нам разведет паразитов, блох да вшей. Как-никак бомж.

Затем перерезал веревки на ногах и потащил Абебу под душ. Он самолично вымыл Абебу, как мясник вымывает тушу убитой свиньи, долго тер черное тело эфиопа шершавой мочалкой, обильно мылил, тщательно смывал пену. Единственное, что он не сделал, так это то, что не почистил эфиопу зубы.

Затем принес полотенце, тщательно, насухо вытер Абебу и оглядел его с ног до головы.

– А ты ничего, правда, худоватый. Небось килограммов пятьдесят пять весишь?

– Не знаю, – воскликнул Абеба, уже дрожа от холода.

Илья принес свою старую одежду. Эфиопа нарядили, и он мгновенно изменился. Все-таки одежда была чистая и приличная, такой Абеба не носил уже много лет. На ноги ему принесли кроссовки, ношеные, но удобные… Затем эфиоп услышал, как от пристройки, гремя цепью, подходит Илья. Цепь была с металлическим ошейником. Ошейник Григорий защелкнул на шее Абебы и, дернув за цепь, потащил за собой. Руки у Абебы на этот раз связали не за спиной, а перед грудью.

Абеба и шага боялся ступить в сторону, боялся даже глянуть, ведь рядом, зло рыча, двигались огромные псы. Если бы эфиоп мог прочесть то, что было написано в глазах ротвейлеров, он бы, наверное, потерял сознание и умер от разрыва сердца прямо во дворе, возле оранжереи. В оранжерее открыли люк, заставили эфиопа спуститься вниз, зажгли свет, принесли старый тюфяк, положили внизу. Цепь примкнули к металлической скобе, торчащей из бетона.

– Здесь будешь жить, – сказал Григорий. – Я принес еды.

Даже двое здоровых мужчин вряд ли могли съесть за раз столько еды. Принесли и ведро с водой, и одно пустое.

– Чтобы по углам не гадил, понял? Чтобы потребности справлял в ведро, понял, Абеба? – строго-настрого приказал Григорий.

– Да-да, все понял. Абеба умный, Абеба хороший, Абеба добрый, – без остановок твердил эфиоп, словно эти слова могли спасти от неминуемой гибели.

Крышка захлопнулась, и эфиоп Абеба оказался в подземелье, посаженный на стальную цепь.

* * *

Наталью Евдокимовну Вырезубову Григорий привез домой в три часа дня. Она гордо выбралась из машины. Собаки сразу же бросились к ней, но тут же Граф отпрянул, столкнувшись с хозяйкиным взглядом. Барон же оказался посмелее и понял, ему ничего не угрожает. Он заискивающе посмотрел на женщину, тряхнул массивной головой. Наталья Евдокимовна опустила руку, и пес несколько раз нежно провел шершавой рукой по ладони.

Наталья Евдокимовна тут же отдернула руку.

– Мама, что с вашей рукой? – изумленно воскликнул Илья, глядя на руку матери.

Та тоже осмотрела ладонь, затем недовольно поморщилась.

– А это, сынок, все потому, что мне довелось разгребать дерьмо за вами. Когда я эту сучку выбрасывала в окно, она очухалась и прокусила мне руку.

– Боже мой, мама! – Илья хотел сказать, “а что, если у этой сучки какая-нибудь заразная болезнь”, но тут же вспомнил, что, по словам завлаба, никаких заразных болезней типа СПИ Да у девушки не обнаружено. – Нет, мама, она здорова.

– Может, она и была здорова, царство ей небесное, земля пухом, да вот руку мне прогрызла. А сейчас ладонь гноится, надо лечиться.

– Мама, у нас есть мазь. Помнишь, Гриша поранил ногу, она у него гноилась? Баночку я оставил, не выбросил, хоть ты и говорила.

– Правильно сделал.

Григорий, закрыв ворота, захлопнув дверцу машины, обратился к матери:

– Мама, вы никуда не уходите, мы вам подарок приготовили.

Наталья Евдокимовна искоса взглянула на сына. Она немного вымученно улыбнулась, показав ряд крепких белых зубов. Григорий же заторопился в оранжерею.

Наталья Евдокимовна видела, как он наклонился, слышала, как с грохотом были отодвинуты ящики с почвой. Затем хлопнул и громыхнул люк, Григорий исчез в подземелье. А минут через пять появился, держа в правой рукой цепь, та уходила вниз, в подземелье.

– Мама, отвернитесь, пожалуйста, и закройте глаза.

– Что еще за самодеятельность?

– Сейчас все увидите.

Женщина отвернулась, прикрыла глаза. Григорий дернул цепь, та зазвенела, словно сын был кораблем, поднимающим якорь. Вначале из люка показалась курчавая голова эфиопа. Он жмурился от яркого света, выпячивал полные губы, моргал и пытался связанными руками протереть глаза.

– Пошли, пошли, басурман! – пробурчал на него Григорий, дергая цепь.

Абеба, чуть пошатываясь, двинулся следом за хозяином. Он был и в прямом, и в переносном смысле похож на цепного пса. Когда эфиоп оказался во дворе, шагах в пяти от женщины, стоящей со скрещенными на груди руками, Григорий, сказал:

– Мама, посмотрите сюда! Как вам это? – голос у Григория был полон нежности к родительнице.

Наталья Евдокимовна обернулась. Перед ней стоял негр в одежде одного из сыновей. Негр улыбался вымученно, испуганно. Вернее, это была даже не улыбка, а гримаса, изображающая улыбку, попытка улыбнуться.

– Кто это?

– Пушкин, мама, Пушкин, – воскликнул Илья, – Александр Сергеевич Пушкин, самый настоящий эфиоп. Наталья Евдокимовна все уже поняла. “Вот какой подарок приготовили сыновья!” Она вспомнила разговоры за столом, что неплохо было бы отметить со всей Россией и со всем миром юбилей великого поэта. Также вспомнила и то, что ее сыновья, да и она сама, давно хотели попробовать мясо человека другой крови, другой расы.

– Точно, Пушкин! – сказала Наталья Евдокимовна, подошла к Абебе и приказала, глядя в глаза:

– А ну, открой рот, басурман!

Она, как и сыновья, почему-то сразу начала называть эфиопа басурманом. Ей и в голову не могло прийти, что жители далекой Эфиопии в большинстве своем такие же христиане, как и жители России. Эфиоп переминался с ноги на ногу, затем оскалил зубы.

Наталья Евдокимовна заглянул эфиопу в рот, на его лиловый, как у чао-чао, язык, ткнула для чего-то пальцем в живот, потрогала мышцы на плечах и предплечьях. Затем приказала повернуться. Эфиоп выполнил просьбу женщины.

– Ну ничего.., такой… – уже немного смягчившись, сказала Наталья Евдокимовна. – А где вы, детки, этого черномазого взяли? Надеюсь, все аккуратно, никто вас не видел?

– Нет, мама, что ты! Мы с Гришей его тщательно вымыли, а одежду, грязную и вонючую, сожгли. Я лично облил бензином и сжег.

Собаки рычали, но к негру приближаться опасались, причем опасались по одной причине: рядом стояли хозяева и приказа сожрать покорно стоящего посреди двора негра людоеды не получали. Но если бы такой приказ поступил, то в мгновение ока они бы растерзали на куски этого странного темного человека.

– Хорошее дело придумали. А что, у нас уже мясо кончилось?

– Да, мама, все кончилось, – сказал Григорий, – холодильник пуст, собак даже кормить нечем. – Ну ладно тебе, Гриша, – перебил, не дав ему договорить, брат. – Есть еще немного, мама, на пару дней хватит. А там как раз и юбилей. Так что будем жрать мясо с черной шкуркой. Женщина хмыкнула:

– Ладно, ведите его в оранжерею.

– Может, пусть немного воздухом подышит?

– Я уже сказала, – привычным властным тоном произнесла Наталья Евдокимовна, – значит, веди.

– А ну, пошли, басурман, пошевеливайся! Стоишь как вкопанный, словно на выставке или в парке культуры. Давай пошевеливайся! Слышал, что мама сказала?

Эфиоп не мог взять в толк, о чем эти трое упырей разговаривали.

«Наверное, они что-то напутали, шутят так. Если бы хотели сожрать, то уже наверняка убили бы.»

Мысль о том, что, если человека хотят съесть, его надо убить заранее, успокоила эфиопа, разуверила в том, что его кто-то хочет съесть. Каким уже конченым не был Абеба, но и он не мог себе представить, что в самом конце двадцатого столетия в России, в каких-то ста с небольшим километрах от Москвы, кто-то будет есть человечье мясо.

– Я не понял, – гремя цепью, спросил Абеба, – кого вы собираетесь съесть, какого Пушкина?

– Тебя, басурман, тебя. Иди, иди быстрее, еще время не пришло.

"Глупость какая-то, херня, в общем”, – глядя себе под ноги и тут же споткнувшись, произнес Абеба.

Он дернулся, собаки бросились на него, но Григорий крикнул:

– Назад! Назад, Граф! Назад, Барон!

И псы замерли как изваяния, лишь языки шевелились да глаза поблескивали и вращались.

Наталья Евдокимовна направилась в дом, где, к ее удивлению, все сияло идеальной чистотой. Братья навели порядок, ни пылинки, ни соринки. Но Наталья Евдокимовна нашла к чему придраться. Она потерла указательным пальцем по краю буфета, увидела на пальце едва заметную серую пыль.

– Почему буфет не вытер?

– Мама, это Григорий, – сказал Илья. Григорий вскоре вернулся, и мать заставила его вначале влажной тряпочкой, а затем сухой чисто-начисто вытереть буфет. Григорий быстро с этим делом справился.

– Мама, мы и обед приготовили.

– Не хочу есть, аппетита нет. К нам никто не наведывался?

– Нет, никто. Почтальон заходил, принес журнал “Цветоводство ”.

– Ага, это хорошо, я почитаю. Как там цветы? – она из дома направилась в оранжерею, оглядывая дом придирчиво и внимательно.

В оранжерее тоже царил порядок. Наталья Евдокимовна потрогала землю, нежно прикоснулась к колючим стеблям роз, осмотрела бутоны, нет ли какой дряни или насекомых, портящих цветы. Розы дышали чистотой и источали сладчайший аромат. Этот запах Наталья Евдокимовна любила, он казался ей родным, домашним. Для каждого человека существует запах, который связывает его с домом, с родным очагом и родным кровом. Таким запахом для Натальи Евдокимовны Вырезубовой являлся аромат цветов, не каких-нибудь абстрактных, а конкретных – роз. С этим запахом у женщины, да и у всей семьи Вырезубовых было связано очень много, как страшного, так и прекрасного.

После оранжереи Наталья Евдокимовна отправилась в дом и принялась обрабатывать рану на руке. Рана начинала гноиться, и рука болела, хотя женщина к боли " относилась стоически и старалась ее не замечать. Но она понимала, для того чтобы исполнять домашнюю работу, руки и ноги должны быть целы.

Она приготовила отвар, в котором промыла, предварительно вскрыв, раны на ладони. А затем из своего шкафа, где хранилось самое дорогое, принесла скляночку в черном бархатном мешочке. Она вытащила банку, погладила ее, словно баночка была живым существом, прошептала какие-то слова, и палочкой от мороженого принялась намазывать темно-бурой, по консистенции похожей на деготь, мазью свою рану. Затем плотно перевязала и, помогая зубами, перетянула крепкий узелок на повязке.

– Ну вот, теперь порядок, – пошевелив пальцами, произнесла Наталья Евдокимовна. – Это ценная мазь, от нее все пройдет, и заражения не будет. Этой мазью пользовались мои предки, и, если покусает дикий зверь – лиса или енот, или подерет медведь, или доведется вступить в схватку с бешеным волком или псом, эта мазь – первое дело. Она от всего, от всех кожных недугов.

Секрет этой черной, страшно вонючей мази передавался в семье Вырезубовых по наследству, и Наталья Евдокимовна знала, что она передаст секрет мази старшей невестке, вернее, той невестке, которая будет первая в их доме. Мужчина