По джунглям Конго (Записки геолога) (fb2)

- По джунглям Конго (Записки геолога) 5.78 Мб, 149с. (скачать fb2) - Василий Иванович Елисеев

Настройки текста:



В.И. Елисеев ПО ДЖУНГЛЯМ КОНГО Записки геолога

ОТ АВТОРА

В Народной Республике Конго я занимался поисками алмазов, а до этого работал в нашей стране: в Сибири и Казахстане.

Конголезское правительство, пришедшее к власти после революции в 1963 году, не знало, богата его страна алмазами или бедна. Нам, советским специалистам, и предстояло решить эту задачу. Правда, контрактом предусматривалось провести исследования только в южной части республики, поэтому и рассказ будет идти именно об этой части Конго. Во время исследований нам предстояло также научить конголезцев вести поиски алмазов самостоятельно.

В Африке я пробыл два с половиной года: с декабря 1965 по сентябрь 1968. Перед отъездом из Москвы начитался всяческих ужасов о джунглях: ядовитые змеи, мухи цеце, разносящие смертельную болезнь; реки, кишащие крокодилами; непроходимые заросли, нашпигованные ползучими тварями; невыносимая жара… Но поиски алмазов — моя профессия…

Мне пришлось провести много дней в джунглях Конго южнее экватора: на плоскогорье Шайю и в горах Майомбе. Я проехал на газике сотни километров по саваннам, раскинувшимся между горами Майомбе и плоскогорьем Шайю, и вдоль побережья Атлантического океана.

Так каково же оно, Конго, в котором мы, из числа советских специалистов, побывали первыми?


В ГОРОДЕ БРАЗЗАВИЛЕ

Мое знакомство со столицей Народной Республики Конго — Браззавилем началось с веселого эпизода. Во время прогулки по зоопарку я остановился у вольера с двумя буйволами. Навожу фотоаппарат на одного из них. Зверь с яростью бросается на меня, со всей силой ударяя рогами по решетке. Непрочная решетка зашаталась, и я, напуганный, отбегаю в сторону. Мои спутники, находясь по соседству, около мирных антилоп, заразительно хохочут. Смотрю, буйвол вроде бы успокоился, мирно щиплет траву. С некоторой робостью снова подхожу к вольеру, осторожно поднимаю фотоаппарат, и буйвол снова бросается, с еще большим остервенением вонзая рога в решетку… В третий раз я не стал испытывать судьбу.

А крокодилы вели себя спокойно. Несколько огромных чудовищ, вылезших из воды, медленно ползали по траве за невысокой бетонной оградой и не обращали на нас никакого внимания. Но вот кто-то из посетителей дотрагивается до чудовища палкой: раскрывается огромная пасть и так лязгает зубами, что по телу пробегают мурашки.

Ряд клеток с обезьянами… Тут и скачущие длиннохвостые мартышки, и мирно сидящие мандрилы, и степенные шимпанзе. Шимпанзе просовывают через решетку передние лапы и ждут подачки, глядя на посетителя по-человечьи грустными глазами. А вот очень трогательная семейная сцена: мать-шимпанзе крепко прижимает к себе детеныша, словно боясь, что его кто-то отнимет.

Из зоопарка идем на берег Конго. Браззавиль расположен на правом берегу реки, около ее озеровидного расширения Стэнли-Пул, напротив Киншасы — столицы Республики Заир. Центральная часть города красива: широкие асфальтированные улицы утопают в зелени. Они обсажены то рядами кокосовых пальм, увешанных могучими плодами, то стройными масличными пальмами, то пышнокронными манго, иногда акациями, сплошь усыпанными ярко-красными цветами. Здесь расположены административно-правительственные и финансовые учреждения, Пастеровский институт, соборы и гостиницы. Одна из гостиниц — отель «Космос» — построена с помощью Советского Союза. Это красивое воздушное здание, сверкающее широкими окнами-витринами. С помощью Советского Союза построена и научно-исследовательская ветеринарная лаборатория. Это первое подобного рода учреждение в Центральной Африке. Его значение для страны огромно: ведь оно позволяет развивать животноводство на научной основе, чего раньше никогда не было.

К центральной части города примыкают перенаселенные кварталы Баконго и Пото-Пото. По имени последнего квартала получила название всемирно известная художественная школа. Ее основатели — выдающиеся конголезские мастера живописи — начинали свою творческую деятельность в Пото-Пото. Живопись этой школы поражает зрителя фантазией, смелостью изображения фигур и необыкновенным сочетанием красок. Картины своеобразны и изумительны по своей красоте. Сейчас художественная школа размещается в стилизованном под африканскую хижину помещении на площади Мира.

Полдень. Нестерпимый зной. Жизнь в городе замерла. Закрылись магазины, не слышно шума автомобилей, почти не видно пешеходов. А мы наконец-то добрались до реки Конго. Стоим на правом берегу, у переправы, и любуемся ее полноводностью[1], ее величаво-спокойным течением. Конго полноводна круглый год, поскольку дважды пересекает экватор (она имеет в плане форму дуги, обращенной выпуклостью к северу). Одна треть бассейна Конго находится в северном полушарии и две трети — в южном. Когда в южном полушарии наступает засушливый период (март — октябрь), в северном льют дожди. Северные притоки Конго, напоенные дождевыми водами, спасают ее от обмеления. Во время засушливого периода в северном полушарии (октябрь — март) Конго питается полноводными притоками южного полушария,

И все же здесь, в Браззавиле, на реке бывает два заметных подъема уровня воды и два спада: первый подъем — в мае, в разгар дождливого сезона в северном полушарии; второй подъем, более высокий, — в декабре, в середине дождливого сезона в южном полушарии, когда в Конго стекают дождевые воды из многочисленных южных притоков.

Ширина реки здесь около трех с половиной километров. По реке плывут «островки» трав, деревья. Вода темно-серая. На левом берегу отчетливо виден город Киншаса, купающийся в золотистых лучах солнца. От причала отходит паром, но идет он не прямо в Киншасу, а вверх по реке. Течение снесет его точно к пристани.

Браззавиль — крупный речной порт. Суда следуют вверх по реке Конго в северные районы республики. Ниже Браззавиля судоходству мешают водопады Ливингстона, протянувшиеся на 350 километров. На этом участке реки около семидесяти порогов и водопадов. Стиснутая скалистыми берегами, река не превышает 200–500 метров ширины. Вода бурлит, пенится, грохочет и, как песчинки, хватает и уносит огромные валуны.

Браззавиль основан на месте селения Нтамо в 1880 году французским моряком Саворньяном де Бразза — исследователем и колонизатором этой части Африки. На юго-западе города, на высоком берегу реки Конго, ему воздвигнут памятник. Отсюда открывается величественная панорама: внизу, под нами, несет свои воды могучая африканская река. Спокойная, ласковая, она вскоре, ниже устья реки Джуе втиснувшись в узкое ущелье, начнет свой стремительный бег к океану.

Раньше Браззавиль был столицей Французской Экваториальной Африки, в которую входили: Габон, Среднее Конго, Чад и Убанги-Шари. В 1958 году они получили статут автономных республик, и Убанги-Шари стала именоваться Центральноафриканской Республикой (в настоящее время — Центральноафриканская империя), а Среднее Конго — Республикой Конго. В 1960 году все республики провозгласили независимость. После революции 1963 года страна, в которой мы находились, пошла по некапиталистическому пути развития и стала называться Народной Республикой Конго.

Изумляясь виденным, не забывал, что я не турист, а приехал в Конго искать алмазы и научить этому конголезцев.


ИЗ ОКНА ВАГОНА (по железной дороге Конго — Океан)

Ранним утром подъезжаем к вокзалу. На платформе около поезда много народу. Через толпу пеших проскальзывают провожающие на велосипедах и даже… мотоциклах. Шумно. Заходим в головной вагон. Это вагон первого класса. В нем мягкие, немного откидывающиеся кресла, есть буфет. В вагоне стоит гул: громко разговаривают взрослые, плачут дети. Душно. Наконец раздается гудок, и поезд трогается. В открытые окна врывается свежий ветер. В вагоне сильно качает, поэтому при ходьбе надо держаться за спинки кресел, чтобы не упасть.

В мыслях уношусь на родную землю, по которой немало пришлось поездить на поездах. Из Москвы они мчали меня в Иркутск и Душанбе, Ленинград и Ташкент, в Актюбинск, Алма-Ату и Фрунзе. И в голову как-то не приходило, что могут быть другие, отличные от наших, поезда. Теперь я ехал именно в таком поезде: четырехвагонном, трясущемся, окрашенном в ярко-оранжевый цвет и… без проводников.

После станции Мадингу, которая находится приблизительно на полпути между Браззавилем и Пуэнт-Нуаром, начинаются рисовые поля. Они зеленеют на склонах по обе стороны от железной дороги. У нас рис вызревает на заливных полях, здесь же он растет без полива. Вскоре рисовые поля сменяются обширными плантациями сахарного тростника.

Станция Долизи. На платформе много народу. Стоит гомон. Воздух пропитан пылью. Привлекают внимание грациозные, разряженные женщины с малышами за спинами. Видны корзины и тазы с бананами и ананасами и большие бутыли с пальмовым вином. Подходит покупатель, поднимает бутыль и делает несколько глотков — хорошо ли вино? Наблюдаю сцену отправления поезда.

От станции бежит мужчина со свистком во рту и громко свистит. Пассажиры спешно поднимаются в вагоны. Затем отправляющий выдергивает стоящую перед вагоном поезда стойку с квадратной дощечкой вверху, и поезд, просигналив, быстро набирает скорость.

Тянется почти идеальная равнина, а впереди синеют горы Майомбе. После станции Тао-Тао поезд как бы «вгрызается» в горы, покрытые джунглями. Дорога сильно петляет, изобилует туннелями, подъемами и спусками. Растительность кое-где вплотную подступает к окнам вагона, высовываться из окон опасно! Вот поезд врывается в дорожную выемку, и джунгли скрываются от взора, уйдя ввысь. Выемка настолько узка, что пешеходу надо прижаться к ее стене, чтобы не быть зацепленным вагоном. Стенки выемки испещрены надписями имен. И здесь, оказывается, есть любители увековечить себя. За выемкой поезд неожиданно выскакивает на мост через ущелье и некоторое время висит над сине-зеленой бездной. На какое-то мгновение показывается серебристая лента реки и исчезает. После ущелья открывается новая долина. Поезд мчится вдоль реки. Здесь джунгли раздвигаются: уходят ввысь бирюзовые холмы, к подножию которых лепятся хижины, прижатые одна к другой. Мальчишки и девчонки криком и помахиванием рук приветствуют проходящий поезд.

Показались огни Пуэнт-Нуара[2], где находится база нашей геологической экспедиции. На перроне нас тепло встречают коллеги-геологи, которые раньше прибыли в город.


ЕДЕМ В ДЖУНГЛИ

Садимся в наш газик… Я встретился с ним как со старым хорошим знакомым. Много месяцев верой и правдой служил он на родной земле во время геологических изысканий. И в стужу, и в зной, по хорошим и плохим дорогам, а нередко по бездорожью безотказно мчался газик! Однажды нестерпимый полуденный зной застал меня и шофера в глубине пустыни Бетпак-Дала. А кочковатое бездорожье сильно измотало. Свернули на ближайший такыр[3], чтобы перекусить и переждать жару. После обеда, состоявшего из рыбных консервов и чая, я засел за дневник, а шофер растянулся на кошме. Через некоторое время он почувствовал себя плохо: появились боли в животе, подступила тошнота. Прошло еще несколько минут, и шофер, стеная, катался по земле. Было ясно, что он отравился рыбными консервами. С минуты на минуту я ждал того же, но, как говорится, пронесло. А шоферу становилось все хуже. С трудом я усадил его в машину, сел за руль и помчался к ближайшему селению, в котором находился медпункт. Часа через два врач оказал больному необходимую помощь. Приехали вовремя. Выручил газик.

Не скрою, было приятно сесть в нашу машину. И встреча с джунглями уже не так пугала. Ведь родные стены, хотя и движущиеся, всегда помогают.

Наш газик не подкачал и на просторах Конго. Там, где хваленые «лендроверы» и «тайоты» застревали в грязи, наш газик их обходил и вытаскивал на сухое место.

…Мчимся на северо-восток. Вокруг расстилается низменная слабо расчлененная приокеанская равнина, покрытая саванной. Густая слоновая трава, высотой в два человеческих роста, подступает к самой дороге. Видны одинокие баобабы, знакомые с детства по картинкам, кокосовые и масличные пальмы. Торчат термитники, похожие на огромные грибы.

Если ехать от Пуэнт-Нуара вдоль берега океана на север, то отчетливо видно, как низменная равнина поднимается и на расстоянии 15–20 километров от города достигает высоты 100–130 метров, в непосредственной близости от океана. Небольшие реки, спускающиеся в этом месте к океану, расчленили ее на глубину 80–100 метров, создав чарующие глаз циркообразные впадины. Их крутые, подчас вертикальные склоны, пестро окрашенные и увенчанные «столбами», «башнями» и другими причудливыми формами, чем-то напоминают стены древних разрушенных замков.

Спуститься на дно цирка довольно сложно. Ноги скользят, подгибаются; приходится все время держаться за выступы пород, чтобы не упасть. К тому же солнце немилосердно палит, пот льется ручьями. Однако жители окрестных деревень, мужчины и женщины, спускаются в цирки легко и непринужденно. Но делается это не по прихоти. Они спускаются в цирки… за водой. На дне цирков струятся небольшие потоки; из них местные жители и набирают для своих нужд воду в большие бутыли или тазы. Затем, водрузив бутыли на головы, преспокойно поднимаются вверх… Не уверен, что жонглер смог бы подняться с бутылью на голове искуснее конголезца.

Чем дальше удаляемся от Пуэнт-Нуара в северо-восточном направлении, тем чаще в саванне встречаются деревья; постепенно она сменяется лесосаваннои, а на расстоянии около 60 километров от города нас плотной стеной окружают джунгли гор Майомбе. Дорога, сильно петляя, то круто спускается, то поднимается. Приходится часто сигналить, чтобы не столкнуться со встречной машиной. От недавних дождей дорога раскисла, машину заносит, ветки деревьев бьют по лобовому стеклу, рвут брезент.

Перевалив через горы, ширина которых достигает 50 километров, въезжаем на необозримые просторы саванны со слабо расчлененным рельефом. Это — впадина рек Ниари и Ньянга шириной до 140 километров, подковообразной формы; в западной части простирается на северо-запад, а в восточной — на северо-восток. Она сложена, как и горы Майомбе, очень древними протерозойскими породами — известняками, доломитами, песчаниками, аргиллитами и конгломератами. Рельеф — грядово-холмистый. Гряды и холмы возвышаются над окружающей равниной на 20–40 метров.

Газик, попав на хорошую дорогу, неожиданно перестал оглушительно реветь и с легкостью антилопы понесся на восток, оставляя за собой столб пыли. Справа от дороги, точно сказочный страж, стоит великан-баобаб де Бразза. Огромнейший полый ствол его испещрен надписями, самые ранние из которых относятся к 1887 году. Голый, без листьев и плодов, он оправдывает свое название дерева, растущего корнями вверх. Сбросив листья, с поверхности которых испаряется много влаги, он приготовился к длительной засухе. Теперь толстая кора баобаба спасет от испарения обильную влагу, скопившуюся в его древесине.

В дождливый сезон зеленая крона баобабов провисает под тяжестью плодов. Плоды баобаба имеют кисловато-освежающий вкус. Их очень любят обезьяны, поэтому баобаб называют «хлебным деревом обезьян». А древесина баобаба, богатая кальцием, — лакомство слонов. Иногда они так увлекаются долблением дерева, что оно падает и погребает их под собой.

У селения Лудима нам путь преградила река Ниари. Это одна из наиболее крупных рек Народной Республики Конго, целиком протекающая в ее пределах. Она тянется на 800 километров и называется в нижней части Квилу, в средней — Ниари и в верхней — Ндуо. Переправляемся через нее на пароме и держим путь на Мосенджо — центр префектуры (области) Ньянга-Луессе.

На другой день к вечеру прибыли в Мосенджо, окрестности которого нам предстояло обследовать. Нас поселили в заезжий дом при жандармерии.

В Мосенджо и его окрестностях много масличных пальм. Масличная пальма кроме масла, получаемого из внешней оболочки плода и ядра, дает сладкий сок, из которого конголезцы приготовляют вкусное кисловато-сладкое вино. С помощью деревянного обруча мужчина забирается под крону пальмы, надрезает соцветия и подвешивает бутыль, в которую стекает сок. Когда она наполнится, ее заменяют другой. Соку надо постоять несколько дней, и вино готово.

Как-то вечером, обрабатывая образцы горных пород, я выглянул в окно и увидел необычную для наших мест картину. Под кронами акаций сидели малыши-школьники и готовили уроки. У них не было ни столов, ни стульев. Они сидели прямо на земле, на дощечке или на циновке, а перед ними стояли скамеечки с тетрадями.

В конце мая 1966 года обследование окрестностей Мосенджо было закончено. Но ни один алмаз не попался. Это нас не огорчило. Нас ждали другие места, где мы надеялись найти алмазы. Теперь нам предстояло направиться на ручей Бикелеле, вглубь джунглей. Мы знали, что в этом ручье имеются алмазы, поэтому хотелось поскорее до них добраться. К ручью Бикелеле вела тропа от деревни Мосана, что в 45 километрах от Мосенджо. Сколько километров от деревни Мосана до ручья — никто не знал. Говорили, что очень далеко.


ПОХОД В ДЖУНГЛИ

Ранним утром 1 июня едем в деревню Мосана с визитом вежливости к шефу кантона[4]. Около хижины нас встретил совсем дряхлый, высохший старик. После вручения ему подарков он любезно разрешил нам идти на ручей Бикелеле.

2 июня во второй половине дня начался поход. Было поздновато трогаться в путь, но нам хотелось побыстрее добраться до алмазоносного ручья. Мои мысли целиком были поглощены алмазами. Рабочие, взвалив груз на головы, шагают по тропе. С ними идут их жены и дети; те, которые постарше, — сами, малышей матери несут либо за спиной, поддерживая куском материи, обмотанной вокруг талии, либо на шее, когда за спиной висит корзина со скарбом. Начальник нашего геологического отряда по поискам алмазов, или шеф, как называют его рабочие на французский манер, Габриель Нгуака и топограф Гома Бернар шагают позади; мы, трое из Советского Союза, — геологи Павлин Потапов, я и наш переводчик Вячеслав Зверев — в середине. Шеф отряда Габриель Нгуака ведает финансами, снабжением, нанимает и увольняет рабочих. Он учился во Франции и в Западной Германии, хорошо владеет французским языком, говорит по-немецки. Габриель родом из расположенной неподалеку отсюда деревни Киселе. Он — представитель народности батеке, ему 24 года, а его очаровательной жене Жанне — шестнадцать.

В этом месте позволю себе сделать небольшое отступление. Когда я собирался ехать в Африку, то моему воображению представлялись вожди племени в красочном одеянии, вооруженные копьями… И я несколько был разочарован тем, что вождей не увидел и даже ни разу не услышал слова «вождь». На каждом шагу слышались слова «шеф» или «патрон», с которыми рабочие обращались к Габриелю. Как-то грустно было слышать эти казенные слова, навязанные конголезцам колонизаторами.

Деревня Мосана осталась позади. Мы вступили в таинственный мир джунглей. Кто не мечтал и не мечтает побывать в нем? Первое впечатление от джунглей — это «хаос» в природе. Почти непроходимая стена из деревьев, кустарников, трав и бамбуков, перевитых травянистыми и одеревеневшими лианами разной толщины и длины. Какая-то невероятная растительная путаница! Лианы цепляются за голову, руки и ноги, как щупальца спрута. Кое-где деревья даже над тропой так смыкаются, что мы идем, словно по узкому туннелю. Продвигаемся медленно. Приходится пробивать плотную пелену паутины, по которой бегают гигантские пауки; она застилает глаза, а лица и куртки становятся от нее белыми. На заболоченных участках, вымощенных тонкими и скользкими от грязи жердями, мы идем еще медленнее. Чтобы не очутиться в черной жиже, приходится осторожно пробираться, опираясь на длинную палку. В этот день я два раза рисковал окунуться в черное месиво, но чудом удерживался, балансируя руками, как заправский канатоходец.

За мной по бревнышкам идет молодая женщина-конголезка с большой корзиной за плечами (я поднимал потом корзину — в ней было не менее 40 килограммов груза) и ребенком на шее. Она идет уверенно, я бы сказал, горделиво, плавно ступая босыми ногами. Нельзя не залюбоваться ею. «Зачем идут женщины и их дети на несколько недель, перенося большие лишения в пути?» — задавал я себе вопрос и не находил ответа. Их мужья отвечали так: «Мы будем работать, а они будут готовить нам пищу».

Душно. Гниют огромные упавшие деревья, преют листья, всюду сырость и полумрак. Солнце не проникает сквозь завесу буйной растительности. Ни малейшего ветерка. Пот льется ручьями. Но стоит остановиться и немного посидеть, как начинает пронизывать легкая дрожь, можно простудиться… И я действительно простудился. Всякие сюрпризы ожидал встретить в джунглях, но только не простуду… как-то это не укладывалось в голове.

Когда уже почти стемнело, остановились на ночлег. Мужчины, сбросив груз, растянулись на траве. А женщины, сняв поклажу и детей, принялись таскать воду, рубить дрова, готовить ужин. «Какие у вас сильные женщины, какие они великие труженицы», — заметили мы. «Да, они у нас такие», — ответили мужья, не подняв головы.

Каждый из нас лег спать на раскладушку под небольшим навесом из пальмовых листьев, не забыв натянуть марлевый полог. Он хорошо защищает от насекомых. Светит полная луна, стоят не шелохнувшись деревья, словно обсыпанные серебром, высоко в небе мелькают светлячки, напоминая искры фейерверка.

Глядя на светлячков, вспомнил Крым, где студентом проходил геологическую практику. И вот перед моими глазами летают не эти, чужие светлячки, а наши. Мы тогда радовались, как дети, когда ловили их в теплые летние вечера, испытывали удовольствие от общения с красочной крымской природой — ведь многие из нас впервые попали в этот необычный мир. Мы были горды от сознания того, что выбрали такую увлекательную профессию и что нам в жизни предстоит еще увидеть немало интересных уголков на Земле…

Потом, на Родине, я больше не встречал светлячков. И вот, находясь теперь в джунглях Конго, я словно встретился со своей юностью…

…Утром снова в путь! Утренний воздух джунглей бодрит. Перешагиваем через корни, с трудом перелезаем через деревья-великаны. На тропе лежат, свернувшись спиралью, черные, с синеватым оттенком, тысяченожки размером с бублик, валяются плоды. Над нами так низко нависают ветки деревьев, что приходится сильно наклоняться, чтобы не удариться головой о сук и не повредить глаз.

Лишь над заброшенными хижинами, какие встречаются иногда на пути, можно увидеть небо.

Приблизительно через четыре километра пути подошли к заброшенному лагерю. Сели под навес передохнуть и вскоре почувствовали, как по нас поползли какие-то насекомые. Осмотревшись, ахнули: по нас прыгали сотни блох. Подошли конголезцы и стали нам помогать их вылавливать. Один из них заметил: «Нас блохи не трогают. Почему же они набросились на вас?» Около лагеря много ярких цветов. По ним ползают, собирая нектар, огромные черные пчелы, размером с нашего навозного жука. Конголезцы уверяли нас, что укус такой пчелы очень болезнен. Нам вовсе не хотелось быть укушенными, и мы благоразумно отошли в сторону.

Продолжаем путь. Вдруг слышим испуганные крики впереди идущих рабочих: «Фурми, фурми, боку!» (Муравьи, муравьи, много!) Осматриваемся. Муравьи заняли несколько метров тропы, которые надо форсировать. Рабочие переходят на бег. Муравьи с остервенением кусают их за голые ноги. Челюсти у сторожевых муравьев — настоящие кусачки. И впиваются они мертвой хваткой. Приходится разрывать тело муравья на части, т. е. отрывать вначале туловище, а потом извлекать голову.

На очередном из привалов, когда до конца пути оставалось около пяти километров, подходит ко мне рабочий и просит: «Месье, сделайте мне укол, а то у меня спина заболела». Да, устали все мы здорово. Сильно мучила жажда, но есть не хотелось.

Когда на джунгли стала опускаться ночь, мы достигли лагеря на ручье Бикелеле. Лагерь представлял собой несколько низких хижин, сколоченных из грубых, необструганных досок и крытых травой. Он расположился на водоразделе ручьев Бикелеле и Маута, на «пятачке», отвоеванном у джунглей. Здесь почва суше, а воздух свежее. Рядом с хижинами лежали и гнили огромные деревья. Их срубили тогда, когда готовили площадку для лагеря. Нам отвели одну из лучших хижин, состоящую из двух комнат. В одной из них мы поставили раскладушки, а из второй сделали продовольственный склад и столовую. Пока устраивались, небо вдруг затянулось тучами, засверкали молнии, хлынул тропический ливень. Мы были рады, что вовремя добрались до лагеря. Дождь лил всю ночь, и под его аккомпанемент мы спали как убитые.

На другой день рабочие занялись устройством лагеря: расчищали территорию, строили легкие хижины из пальмовых листьев. Мы приводили в порядок свою хижину, распаковывали ящики, намечали полевые маршруты на ближайшие дни.

Население нашего лагеря — рабочие, их жены и дети — составляет человек шестьдесят. На «пятачке» тесно и шумно. Ко мне подошел рабочий с грудным ребенком на руках. Ребенок тихо всхлипывал.

— Месье, он болен, у него болит голова, — сказал рабочий, показывая мне ребенка. — Дайте ему лекарство.

Взглянув на ребенка, я ужаснулся. Вся голова в струпьях, а из прорвавшегося чирия на ягодице вытекает гной. Разыскал в аптечке цинковую мазь и передал рабочему, объяснив, как надо смазывать голову. Кроме того, дал ему таблетку белого стрептоцида. Через два дня ребенку стало лучше.

Вечером, подкрепившись жареной антилопой и проглотив по две таблетки хлорахина (профилактическое средство от малярии), вышли на площадку лагеря. Кругом костры, около которых сидят группами конголезцы и громко беседуют. Каждая группа говорит на своем языке. В отряде собрались представители различных народностей: батеке, бандаса, батсанги, вили, бабембе, бакомба, бамбамба, бакута и семья пигмея Виктора Тсиба.

…Неожиданно среди вечерней тишины раздались знакомые слова: «Фурмй, фурми, боку!» (Муравьи, муравьи, много!) С электрическими фонарями мы бежим на голоса и ужасаемся: на лагерь наступает черная копошащаяся полоса шириной около шести метров. Муравьи уже успели занять хижины, расположенные ближе к лесу. До нашей хижины с продовольствием остается шесть-семь метров, надо что-то делать! Бросаем перед муравьиной ордой раскаленные угли, головешки, обливаем землю керосином и поджигаем. Но муравьи находят обходные пути и продолжают атаку! Разводим, хлорамин, поливаем им землю… Борьба идет уже часа полтора. Наконец, муравьи отступают, исчезают внезапно и бесследно. А мы долго не можем заснуть, опасаясь нового нападения.

Где-то я читал: для того чтобы сохранить от муравьев сахар и другие продукты, надо вокруг рюкзаков с продуктами насыпать тонкий валик из древесной золы от костра. Тогда ни один муравей не осмелится преодолеть это препятствие, но тропические муравьи этого не знают и преодолевают его.

Отправляясь в джунгли, мы опасались встреч со змеями, крокодилами, буйволами, но… нам досаждали муравьи. Сначала мы недооценивали их. «Подумаешь, муравьи», — рассуждали мы с иронией. Но теперь пришли к выводу, что иметь дело с муравьями неприятно и, если хотите, страшно. Вот так началась для меня работа в джунглях — сначала простуда, потом муравьи.


НЕМНОГО О ПИТАНИИ

Конголезцы едят все, что дают джунгли: всевозможные травы, листья, плоды, мышей, лягушек, крокодилов, змей, антилоп и обезьян. Но основная их пища — маниока. Маниока — это кустарник с клубневидными корнями продолговатой формы, весом от одного-двух до пяти килограммов каждый. Клубни созревают через полтора года после посадки. Когда их выкапывают, тут же сажают черенок, отрезанный от верхушки растения. Существуют две разновидности маниоки: горькая и сладкая. Большим распространением в Конго пользуется горькая маниока, быстрее вызревающая. Собранную горькую маниоку в пищу употреблять нельзя: она ядовита, поэтому ее вымачивают в воде в течение четырех -пяти дней, потом очищают от кожуры и сушат на солнце. Только после этого маниоку можно употреблять в пищу. Высушенную маниоку размалывают в муку, которая называется маниоковой или тапиоковой. Из муки выпекается хлеб, готовятся супы и другие блюда.

В отряде — два охотника, которые снабжали нас дичью: антилопами, газелями, обезьянками (преимущественно мартышками), дикобразами. Дичь не свежевалась, а опаливалась над костром, разрубалась на куски и раздавалась рабочим. Затем куски мяса либо варились, либо пеклись на углях. Если не было необходимости в тот день есть мясо, оно коптилось над костром и в дальнейшем шло в пищу в копченом виде или после дополнительной варки.

Как-то охотники принесли на палке большого, килограммов в шестьдесят, мандрила-самца[5]. Сбежались все жители лагеря: взрослые и дети. Трогают мандрила за уши, за ноги, выдирают клочки шерсти. Общее ликование, шум, визг, радостные крики… Настоящий праздник. Один из охотников рассказал:

— Я убил мандрила не на дереве, а на земле. На его теле была большая рваная рана. Я думаю, что он дрался с другим самцом, был побежден и изгнан из стада.

Не опалив, мандрила разрубили на куски, и Габриель Нгуака раздал их рабочим.

Наше меню состояло из мяса антилоп и всевозможных супов. Пробовали мясо мартышек, ели маниоку. Из муки выпекали хлеб, готовили лепешки, оладьи. Помню, как наш повар Шарль первый раз выпекал хлеб. Он вырыл яму и зажег в ней дрова. Когда образовалось достаточное количество углей, поставил на них формы с тестом. Хлеб получился сырой. Но, как говорится, первый блин комом. Следующую выпечку Шарль обещал сделать лучше. И он сдержал слово.

Наши охотники обычно охотились ночью с электрическим фонарем, укрепленным на лбу. Они прекрасно ориентировались в джунглях. Ни разу не было случая, чтобы хоть один заблудился.

Каждый раз, когда охотники приносили дичь, меня поражали ее небольшие размеры: серая газель, например, размером с нашего зайца; дикобраз в сравнении с тем, что обитает в нашей стране, выглядит детенышем. В деревнях Конго пасутся взрослые козы ростом с козлят.

— В чем же дело?


ПОЧЕМУ ЖИВОТНЫЕ ДЖУНГЛЕЙ МАЛЕНЬКИЕ?

Действительно, почему? На первый взгляд получается парадокс: в лесу изобилие пищи, а животные имеют ненормально малый рост. Было подмечено также, что животные джунглей значительно меньше своих собратьев, обитающих в саваннах. Так, окапи — жирафы экваториальных лесов — ростом полтора-два метра, а жирафы саванн — шесть метров. Лесные гиппопотамы также невелики: их длина до полутора метров. Гиппопотамы же саванн длиной четыре метра. Охотники за слонами свидетельствуют, что бивни лесных слонов меньше и качество их хуже по сравнению с бивнями саванных слонов. В чем причина этих различий? На мой взгляд, они обусловлены следующим.

В джунглях идет очень интенсивное химическое выветривание. Дождевые воды, насыщенные органическими кислотами гумусового ряда и углекислым газом (в результате отмирания и разложения огромного количества растительности), — активные разрушители горных пород. Твердые горные породы быстро превращаются в глину — кору выветривания, верхняя часть которой называется почвой. Почвы имеют большую мощность и кислый характер. Здесь господствует так называемый промывной режим. Обильные дождевые воды, просачиваясь в почву, вымывают из нее такие легкорастворимые элементы, как калий, натрий, кальций. Даже малорастворимые соединения железа, алюминия, кремния и то частично растворяются и усваиваются из почвенных вод некоторыми растениями. Так, соединения кремния накапливаются в стволах бамбука, в листьях и плодах некоторых деревьев. Поэтому листья таких деревьев жесткие, их плоды «каменные», а ствол бамбука очень твердый.

Известно, что известь — необходимая составная часть скелетов животных, но как раз в джунглях и ощущается острый ее недостаток. Вероятно, небольшой размер животных влажных лесов — прямое следствие недостатка извести, выразившееся в уменьшении скелетов животных.

В саваннах выпадает меньше осадков. Почва промывается до определенной глубины, а затем влага из нее испаряется в атмосферу. В подобных условиях вынос из почвы даже достаточно подвижных веществ затруднен. Соли кальция остаются в почве, из которой усваиваются растениями и животными. Поэтому животные саванн значительно крупнее.

Интересно, что недостаток некоторых важных элементов в пище отрицательно сказывается и на человеческом организме. Так, советский геохимик А. И. Перельман полагает, что низкое содержание натрия в пище у жителей тропиков не обеспечивают потребностей человеческого организма[6]. Кроме того, во влажном экваториальном лесу много поваренной соли выделяется из организма с потом, что создает ее дефицит. Недостаток соли должен постоянно пополняться, ибо клетки нашего организма могут жить только в осолоненной среде. Потеря соли опасна для организма! Известный зоолог из ФРГ Б. Гржимек определил, что при температуре 50°С у человека в течение часа выделяется 1,14 литра пота. При потере 10% веса своего тела он глохнет и теряет сознание, при 12% — умирает[7]. Поэтому наши врачи в Конго рекомендовали нам употреблять побольше поваренной соли.

Но что любопытно, рабочие-конголезцы предпочитают есть, на наш взгляд, пресную, совершенно безвкусную пищу. Мне не раз приходилось видеть, как испеченные на костре батат, таро и иням конголезцы с удовольствием ели несолеными, хотя соль в отряде была.

Как-то, когда я работал на Памире в верховьях реки Язгулем, из-за снежных завалов нам не смогли вовремя подвезти соль. И мы какое-то время, неделю, а может быть, и больше, сидели без соли. У нас было мясо, рис, масло и сахар, но мы мучились, пережевывая жареное мясо или рисовую кашу с маслом, в которых не было ни крошки соли. И когда соль наконец была доставлена, мы съели по щепотке ее просто так, без ничего.

Середина июня. Стоит пасмурная, прохладная погода. В сухой период в джунглях почти всегда пасмурно, солнце проглядывает редко. Облачно, а дождей нет. По утрам рабочие выходят из хижин, закутавшись во что попало — одеяла, брезентовые плащи, — и греются у костров. Спать рабочие ложатся поздно, а встают с рассветом. Костры горят и в хижинах. Нам тоже холодно. Мечтаем погреться на солнышке, а ночью — залезть в спальный мешок. Но спальных мешков у нас с собой нет. У каждого только по одному одеялу! Ведь, если рассказать в Москве о том, что мы мерзли под экватором, а самый страшный «зверь» в джунглях — муравей, не поверят, наверняка рассмеются.

В хижине, стоящей по соседству с нашей, жила группа золотоискателей, среди которых была молодая чета. Молодой женщине, стройной и кокетливой, с томным взглядом, было пятнадцать лет, но в браке она состояла уже третий год. В ее обязанности входило подавать ведрами воду на бутару[8], а вечером готовить для золотоискателей ужин. Как-то в выходной день она развлекала нас музыкой, «играя» на оригинальном музыкальном инструменте — дырчатой консервной банке, заполненной гравием. Она трясла банку и напевала что-то грустное на своем языке. Подошел мужчина с музыкальным инструментом, который он назвал «гитар». По форме «гитар» — небольших размеров лук, в котором тетива заменена тонкой лианой. Музыкант взял за конец «гитар» в левую руку, противоположный конец тетивы положил в рот и стал наигрывать правой рукой.

К обеду выходного дня вернулся охотник и принес для нас пять цесарок. Шарль обжарил их в арахисовом масле и подал к столу. Более вкусного блюда мне есть не приходилось. Нежное мясо цесарок мы запивали сухим вином «Совинко». А вечером нас ожидал еще один сюрприз. Молодые рабочие принесли нам в подарок целую алюминиевую миску дикого меда. Уходя, они заметили: «Съешьте мед сегодня же. Если мед останется, прилетит пчелиный рой и вас покусает». В душе мы посмеялись над наивностью наших юных друзей, но их совету вняли. В тот же вечер съели чудесный мед, запивая его пахнущим дымом чаем.


ПЕРВЫЙ АЛМАЗ

С Луи Бунгу, знатоком этих мест, охотником и искателем алмазов, идем вдоль ручья Маута и отбираем из него шлиховые пробы. Делается это так: с помощью лома и лопаты достаем из русла галечник, складываем его в лоток и промываем, чтобы получить шлих.

Не все знают, что обычный, всем хорошо известный речной песок содержит маленькие зернышки различной окраски: красной, зеленой, синей, черной. Чтобы увидеть эти зернышки, надо взять щепотку речного песка, рассыпать его тонким слоем на листе белой бумаги и рассмотреть в лупу. Среди общей массы блестящих зерен кварца (а он образует основную массу речного песка) будут видны редкие, различно окрашенные зернышки других минералов. Чтобы сконцентрировать их, песок промывают, удаляют легкие минералы (кварц и др.), а тяжелые остаются. Концентрат тяжелых минералов и есть шлих. Надо отметить, что в шлих попадает большинство ценных минералов — золото, платина, оловянный камень и др. и очень редко — алмаз. Он содержится в речных отложениях в таких небольших количествах, что уловить его в лотке, в пробе объемом десять литров, почти невозможно. Для этого надо брать пробы объемом не менее одного кубического метра. Поэтому поиски алмаза ведутся по его спутникам, в частности по пиропу — темно-красному гранату, содержание которого в речных отложениях намного больше, чем алмаза. Если в шлихе обнаружены пиропы, значит, в реке должны быть и алмазы. Тогда из речных отложений отбирается проба объемом один — три кубических метра, и в ней ищут алмазы. Пробу промывают на специальных аппаратах. В джунглях Конго для этого мы использовали роккеры и джиги.

Роккер — это четыре разборных сита, вставленные одно в другое. У самого верхнего сита отверстия по восемь миллиметров. Ниже следуют сита с отверстиями четыре, два и один миллиметр. На роккер подается горная порода и вода. Двое рабочих, качая роккер, отмывают породу от глины и рассеивают ее на фракции: больше восьми миллиметров, от восьми до четырех, от четырех до двух и от двух до одного миллиметра. Самую крупную фракцию просматриваем (не застрял ли в ней алмаз-великан!) и выбрасываем. Остальные поступали на джиги для отсадки, в результате которой легкая пустая порода отделяется от концентрата, состоящего из зерен тяжелых минералов, в том числе и алмазов. Джига — сито с отверстиями в один миллиметр, с двумя вертикальными стойками, соединенными перекладиной. С помощью рычага джиге придаются колебательные движения в воде. В такой пульсирующей среде зерна тяжелых минералов падают на дно джиги, а легкие всплывают наверх. Скопившиеся легкие минералы осторожно снимают скребком и выбрасывают. Когда в конце смены разгружают концентрат, то просматривают его невооруженным глазом и выбирают алмазы. Они хорошо видны на темном фоне джиги. Затем концентрат высушивают, ссыпают в мешки и отправляют в лабораторию, где он подвергается вторичному просмотру на специальном аппарате.

Просматривать концентрат и извлекать из него алмазы в нашем отряде поручено Марселю Мунзео, Самюэлю Нгуйя, Виктору Тсиба и иногда Луи Бунгу. Все они обладали настолько зорким глазом, что не пропускали ни одного алмаза.

Наш путь сильно затрудняют заросли и завалы. Колючки всевозможных размеров царапают руки, рвут одежду; сильно надоедают мириады мелких мух. На тонких ветках небольших деревьев и на лианах висят термитники правильной шарообразной формы, словно футбольные мячи. Отбиваю кусочек от одного из них и бросаю в воду. На него бросается стайка мелких рыбешек. Термиты — лакомое блюдо рыбы.

Ручей изобилует небольшими водопадами. Около одного из водопадов решили отдохнуть. Луи достал из сумки маниоку и приступил к трапезе. У него волевое, с довольно правильными чертами лицо, умные, проницательные глаза, черные с проседью волосы. Худощав, необычайно мускулист, в свои сорок пять лет неутомим в ходьбе. Обладает удивительной памятью: помнит не только тропы к той или иной реке, но и изгибы и повороты рек и ручьев, может изобразить их на бумаге.

Продолжаем маршрут, отмываем шлихи, но спутников алмазов не видно. Уже вечерело, когда Луи стал промывать последнюю пробу. Он моет, а я сижу на корточках и наблюдаю за содержимым лотка. Моет тщательно, не торопясь, каждый подозрительный камешек рассматривает в лупу и только после этого передает мне. Вдруг на темном фоне лотка блеснуло. Алмаз! Весом около тридцати миллиграммов. И хотя алмаз мелкий, все равно радостно. Ведь алмаз крайне редко попадает в лоток. Промыли второй лоток, и снова удача — другой алмаз, поменьше, правда. Радости не было границ.

— Не зря приехал в Конго, — мелькнула мысль.

На карте появится еще одна алмазоносная река, дотоле никому не известная. И хотя находка двух алмазов в ручье — большая удача для геолога, я понимал, что до открытия месторождения еще далеко. Беру у Луи шлих и рассматриваю в лупу в надежде увидеть спутники алмазов. Но их нет. Что за парадокс? Есть алмазы, но нет спутников!

Вместе с алмазами в шлихе встречались золотинки. Луи, ободренный успехом, сказал: «Месье Базиль (вообще-то меня зовут Василий, но в Конго африканцы переименовали меня в Базиля, на французский манер), я буду богатым человеком. У меня будет много-много денег».

— Откуда возьмутся у вас деньги? — спросил я удивленно.

— Из этой земли, принадлежащей мне, я добуду много алмазов и золота, а потом продам, — ответил он.

— Мечты, мечты, — думал я о словах Луи Бунгу. Но как их осуществить, чтоб они стали былью? Одному человеку явно не под силу.


ПОХОД НА РЕКУ МПУКУ, В КОТОРОМ МЕНЯ НАКОРМИЛИ И НАПОИЛИ… ПАЛКОЙ

Когда территория вокруг лагеря на ручье Бикелеле была обследована, мы стали уходить в джунгли с ночевками. В конце июня вышли на реку Мпуку.

Впереди налегке идут три конголезца, прорубая тропу мачете. За ними — Потапов, Луи Бунгу и я. За мною — 12 рабочих с грузом. Дебри и дебри без конца и края. Стоят, не шелохнувшись, деревья-великаны, точно колонны, подпирающие небесный свод. Именно они придают тропическому лесу какую-то таинственность, величие. У них досковидные корни-подпорки, отходящие от ствола. Это своеобразные контрфорсы, придающие устойчивость гигантскому дереву. Встречается много деревьев с ходульными придаточными корнями, напоминающими лапы огромных пауков. Ходульные корни отходят от ствола дерева на высоте двух-трех метров и тоже служат для поддержания дерева. Встретилось дерево, ствол которого сплошь покрыт конусовидными шипами. Это фагара. Стволы деревьев покрыты эпифитами — мхами и лишайниками. Они не связаны с почвой и получают питание из воздуха, атмосферных осадков, опавших листьев, птичьего помета. Деревья для эпифитов служат только опорой, их соками они не пользуются.

Стволы деревьев перевиты всевозможными лианами. Идущие впереди рабочие вовсю орудуют мачете, разрубая лианы, но они не сдаются: то вопьются в куртку шипами, загнутыми внутрь, да так, что трудно оторваться, то жалят руки десятками мелких шипов при неосторожном прикосновении. Из рассеченных лиан течет то белый клейкий сок, то белый густой сок — каучук (каучуконосная лиана), то красный, напоминающий кровь. На одном из привалов Луи показал мне кусок лианы, завязанный узлом. «Зачем ты завязал лиану?» — спросил я его. «Она так растет. Пойдемте покажу». И он показал мне много лиан-завитушек: в форме колец, узлов, петель, качелей и других замысловатых фигур. Почему лианы не просто тянутся вверх, оплетая дерево, а образуют такие фигуры?

Тесно деревьям в джунглях! И они вынуждены бороться за место под солнцем. Как и в животном мире, здесь идет борьба за существование, и побеждают более сильные, более приспособленные к условиям обитания деревья.

Над нашими головами с шумом проносятся мартышки. Луи искусно подражает обезьяньему крику, чтобы заманить мартышку. Когда она появляется у него над головой, раздается выстрел, и мартышка, цепляясь за ветки, с шумом падает на землю. Длинный хвост мартышки Луи завязывает на шее и получается нечто вроде дамской сумки, удобной для переноса. Первое время убийство мартышки производило на меня удручающее впечатление: уж больно много человеческого в ее облике.

Буквально из-под ног идущего впереди рабочего выскочила антилопа и стрелой помчалась по джунглям. У меня как-то не укладывается в голове: как ей удается так свободно бегать, не цепляясь за лианы? А впрочем, что здесь удивительного? И в Казахстане наблюдал я подобные картины: джейраны с крохотными копытцами несутся с такой скоростью по зарослям саксаула, что газику за ними не поспеть и по хорошей дороге.

По пути встретилось небольшое дерево с красными плодами величиной со смородину. Рабочие, побросав тюки, стали обрывать их. Оказалось, что это очень горький дикий перец. Конголезцы охотно едят его с маниокой.

Во второй половине дня, изрядно уставшие, остановились на ночлег. Рядом с нами много больших деревьев с крупными тяжелыми плодами. Рабочие расчистили для нас площадку не под ними, а на расстоянии десяти метров, чтобы падающие плоды не могли нас зацепить. Над площадкой мы натянули тент, поставили раскладушки — и жилье готово. Устраиваются и рабочие. Одна группа натянула тент, другая устроилась под зеленым шатром джунглей. Одни рабочие соорудили из жердей кровати (одну кровать на двоих), другие устроили на земле настилы из листьев, положив на каждый по короткому бревну, под голову. Запылали костры, над которыми появились узелки с солью, мясом, маниокой и земляными орехами. Дым костра предохранит продукты от порчи.

В джунглях шумно и днем, и ночью. Слышится пронзительный звон цикад, грохот падающих плодов, кваканье лягушек, крики птиц, гортанные возгласы обезьянок, свист попугаев. Иногда раздается внезапный душераздирающий вопль какого-то животного, возможно, схваченного хищником. Нередко над головой слышен странный звук, схожий с пыхтеньем паровоза или кузнечных мехов. Его издает в полете птица-носорог, получившая такое название за огромный клюв необычной формы.

На другой день, собираясь в маршрут, мы обнаружили, что ночью кто-то обгрыз ручки наших геологических молотков.

— Термиты ночью лакомились, — сказал с улыбкой Луи.

Геолог без молотка, что охотник без ружья. С поверхности горные породы разрушены, а во влажном и теплом климате они разрушаются особенно интенсивно, и узнать без свежего скола, что это за порода, невозможно. Вот тут-то и выручает геолога молоток. Геолог отбивает молотком от скалы кусочек горной породы и рассматривает в лупу свежую сторону этого кусочка.

Всякое случалось с молотками в поле. Они ломались, крошились от ударов по твердым горным породам, терялись, но чтобы их съедали, — такое за мою долгую геологическую практику случилось впервые.

Позавтракав, выходим в маршрут по реке Бисеме, притоку Мпуку. Мы не взяли с собой ничего съестного, потому что намеревались к обеду вернуться в лагерь. Вот и долина реки Бисеме. Продвигаемся вниз по течению. Карабкаемся по крутым берегам реки, бредем по колено в воде и в жидкой грязи, прорубаемся сквозь чащу. Когда лес не поддается нашим усилиям, мы кажемся себе маленькими и беспомощными, возвращаемся назад, пытаясь пробиться в другом месте. Медленно, обливаясь потом, все же продвигаемся вперед. На глинистом склоне реки видим цепочку лунок, каждая глубиной сантиметров десять и в поперечнике около тридцати сантиметров — след прошедшего стада слонов. Слоны шли по следам своего вожака и потому оставили такие глубокие вмятины на глине.

Чем ниже спускаемся по течению, тем бурливее становится река. Многоступенчатые ревущие водопады обдают нас морем брызг. Черные, как будто кем-то нарочно исковерканные скалы нависают над головами, нагоняя грусть. Темно и сыро. Ноги в портянках и резиновых сапогах мерзнут. Рабочие шагают по воде босиком и не жалуются. Их ноги привыкли к холодной воде, как ноги шерпов Непала к снегу. Известно, что шерпы даже в двадцатиградусный мороз ходят босиком и спят на снегу с босыми ногами.

Намеченный путь пройден, взято много проб, пора возвращаться в лагерь. Говорю об этом Луи Бунгу. Но шум падающей воды заглушает мои слова, а долина здесь настолько узка, что невозможно отойти в сторону. Нас сдавили крутые, почти отвесные склоны. Наконец Луи понял и предложил идти в лагерь не тем же путем, а другим, более коротким. Он заверил, что знает старую тропу. Поднимаемся на водораздел и идем по тропе, протоптанной буйволами. Отчетливо видны их следы. Встретилось дерево с ободранной корой. «Это слоны лакомились», — поясняет Бунгу. Буйволовая тропа повернула в сторону, а нужной нам не оказалось — заросла. Пришлось углубиться в джунгли без тропы.

Бунгу ориентируется здесь как дома. Пробираясь через заросли, он каким-то чудом выводит нас на места, где уже проходил когда-то: показывает свои зарубки на деревьях. На земле много кабаньих и антилопьих следов. Нам с Потаповым очень хочется есть и особенно пить. Рабочие жуют какие-то корни, едят траву, а на коротких привалах рубят низкорослые пальмы, растущие на болоте, извлекают из их стволов жирных светло-розовых червей и тут же отправляют в рот. Из одной пальмы извлекают червей тридцать — этакий обед на две персоны!

Уже темнело, когда устроили большой привал. Бунгу куда-то отлучился и вернулся с охапкой палок приблизительно метровой длины и в три пальца толщиной каждая. Бросил их в костер, через некоторое время вытащил, ободрал верхний слой и предложил мне попробовать сердцевину. Я страшно хотел есть и решился. Сердцевина оказалась нежной и приятной на вкус! С удовольствием съел несколько палок. «Салат джунглей», — пояснил с улыбкой Бунгу.

Поверхность этой лианы сплошь усеяна мелкими колючками, и она как-будто предупреждает: «Не троньте меня, я колючая».

«А теперь не хотите ли напиться?» Я ответил, что очень хочу, но сырую воду из реки пить не буду, потерплю до лагеря (сырую воду в Конго пить не рекомендуется, чтоб не заразиться шистозоматозом)[9]. «Зачем же из реки?» Бунгу отрубил у меня на глазах кусок лианы с метр длиной и толщиной в руку.

— Подставляйте рот, — предложил он. Из лианы потекла свежая и прохладная вода, быстро утолившая жажду.

— Лиана путешественников, — сказал Луи.

Отдохнув, снова тронулись в путь. Костры не тушили: джунгли не загорятся. Лес слишком пропитан влагой. В пути Бунгу обратил мое внимание на большое дерево, кора которого была сплошь усеяна большими шишками. Он отрубил от шишки два кусочка. Один стал жевать, а другой передал мне. Я последовал его примеру. Но… мой рот обожгло чем-то резким, я задыхался, а Луи, улыбаясь, произнес: «Это дерево-перец». Конголезцы охотно жуют кору этого дерева, запивая ее водой. В пути нам встретилась еще одна интересная лиана. Если ее лист потереть в пальцах и понюхать, то ощущается резкий запах, напоминающий запах аммиака. Конголезцы лечат ею насморк.

В лагерь пришли ночью, еле волоча ноги от усталости.

На следующий день мы отдыхали, приводили в порядок полевые дневники и просматривали шлихи, выискивая спутников алмаза. Но их не оказалось в шлихах из реки Бисеме.

Наши раскладушки стоят на сыром месте. Кругом болото, но комаров нет. Утром и вечером нас покусывают мокрецы (конголезцы называют их «фуру») — мельчайшие, почти невидимые простым глазом насекомые. Но их укусы вполне терпимы. Во всяком случае находиться в соседстве с ними, как мне тогда казалось, лучше, чем с сибирским гнусом.

На четвертый день вышли к устью реки Бисеме. Рабочие занялись устройством лагеря, а Луи Бунгу, даже не поев, отправился на охоту. Когда стало темнеть, вернулся возбужденный и радостный: убил буйвола. В доказательство принес буйволиный хвост. Рабочие оживились: завтра будет много мяса.

Пятый день маршрута. Воскресенье. Все идем к буйволу. Ноги вязнут в желтом иле, покрытом водой кофейного цвета. Идти очень тяжело. На островках снимаем резиновые сапоги, выливаем из них воду, выжимаем портянки и бредем дальше. На пути встречается много кабаньих следов. Вероятно, здесь бродят целые стада их. Наконец выходим к реке Мпуку. Перед ее могучим бегом джунгли расступаются, мы видим небо, солнце, и на душе становится радостнее. Шоколадная вода в реке еще высока: затоплены прибрежные кустарники, деревья. На песчаном берегу видны следы крокодилов, кабанов, буйволов. Следы крокодилов идут от реки в глубь джунглей.

Спрашиваю у Луи:

— Куда это ходят крокодилы?

— Они ходят к протокам ловить рыбу. Там мельче, и им легче за ней охотиться, — поясняет Бунгу.

— Здесь всегда много бабочек, — продолжает Бунгу. Они слетаются на запах, идущий из раскрытых пастей крокодилов. Глупые бабочки залетают в пасти, и крокодилы ими лакомятся. На небольших реках, где нет крокодилов, и бабочек мало.

Для Луи Бунгу не существует загадок в природе.

На противоположном берегу реки на вершинах деревьев резвятся обезьянки. Их очень много. Громко кричим, но они не обращают на нас никакого внимания.

Вскоре подошли к буйволу. Массивное туловище, короткие ноги, мощные рога, прижатые к шее, вздутый живот. В нем чувствуется неимоверная силища. Да, только такой смельчак и прекрасный охотник, как Бунгу, решился подпустить его к себе на 15 метров, когда он шел на водопой, и выстрелить прямо в голову. Если бы животное было только ранено, то Луи не сдобровать.

По указанию Луи рабочие приступают к разделке туши: вспарывают мачете живот, вытаскивают внутренности, разрубают на куски тушу, не снимая шкуры. Куски мяса заворачивают в листья, обвязывают лианами. Для больших кусков сооружают носилки. Их понесут два человека. Наконец все готово. Пятнадцать человек рабочих взваливают груз на плечи, и мы трогаемся в обратный путь. Без приключений добираемся до лагеря. Рабочие устраивают настилы для копчения мяса и разводят костры.

Когда рабочие кончили возиться с мясом, они занялись внутренностями буйвола: чистили их, мыли и раскладывали по котелкам, подвешенным над кострами. Разогревали маниоку. Не дремал и наш повар Шарль. Он жарил для нас буйволиные почки на буйволином сале. Блюдо оказалось в высшей степени вкусным. Чай же, приготовленный из желтой болотной воды, оказался не очень приятным.

Запах коптящегося мяса привлек в лагерь много мух. После ужина я сел на бревно костра и стал писать дневник, отмахиваясь от них веточкой. Подошел рабочий и неожиданно… хлопнул меня по плечу.

— Цеце пила у вас кровь, — сказал он, передавая мне убитую муху. И добавил: — Их много налетело в лагерь.

Вот это уже настоящий поцелуй джунглей! Может быть, я уже заражен сонной болезнью? А это смертельно. Много человеческих жизней унесла сонная болезнь в Африке. Но вот что меня удивило: рабочие не боятся этих мух и считают, что цеце для человека не опасна. Попробовал себя успокоить: «Наверное, в этих краях цеце не заражена паразитами…» Иначе почему так ведут себя рабочие?

Муха цеце — бич для скота (но укусила-то она меня!). От ее укусов гибнут быки, коровы и лошади. Козы и овцы к ее укусам не чувствительны. Их-то и разводят местные жители.

Муха цеце любит влажные затененные места: болота, берега рек и озер. Ее отпугивает мазь «Тайга» и диметилфталат. Она охотнее летит на черное, чем на белое. Поэтому там, где она водится, лучше всего носить белый костюм. Муха цеце (мы ее прозвали «летающая смерть») — живородящая, питается только кровью животных или людей. Без крови она погибает. Сама по себе муха цеце не ядовитая, но является переносчиком паразитов (трипанозом), которых она вместе с кровью всасывает у зараженных животных и людей. Трипанозомы, попав в тело мухи, начинают развиваться. Через две недели они «созревают» и могут убить человека или животное, если окажутся в организме того или другого, куда они попадают во время укуса. На месте укуса мухой цеце возникает волдырь около двух сантиметров в поперечнике, окруженный восковидной зоной. Через несколько дней он исчезает. Укушенный может его и не заметить. Первые симптомы болезни напоминают малярию. Потом наступает сонливость, апатия, головная боль, мышечная слабость, повышенная чувствительность кожи, меланхолия и, с конце концов, человек умирает в агонии.

Прививок от сонной болезни не делают, по-видимому, потому, что их профилактическое воздействие кратковременно. Поэтому геологу, путешественнику приходится идти на риск: авось пронесет; ну, а если и заболеешь — отдаться в руки эскулапов.

Муха цеце кусала нас неоднократно, но, к счастью, никто не заболел сонной болезнью. Муха-убийца оказалась без паразитов.


СНОВА МУРАВЬИ

Первая половина июля. Воскресный день. Моросит мелкий, как сквозь сито, дождь. Погода напоминает осенний день Подмосковья. Мы сидим под навесом, пристроенным к нашей хижине, и рассматриваем образцы горных пород, собранные во время маршрутов. Нам видно, что происходит в лагере. Многие рабочие, их жены и дети сидят у костров. Одни завтракают, другие играют в карты, третьи поют. Часть рабочих уходит в лес за корой, необходимой для изготовления кроватей и других предметов обихода. Я видел, как это делается: рубится дерево, с части его обдирается кора, а само дерево остается гнить. Во время маршрутов наши проводники на деревьях делают глубокие зарубки, не задумываясь о том, что этим самым портят дерево. Приходилось объяснять, что лес — богатство республики и его надо беречь.

Во второй половине дня рабочие собрались у транзисторных приемников послушать передачу из Браззавиля о футбольном матче. До нас долетает голос футбольного комментатора: «ай-яй-яй, ай-яй-яй», — видимо, огорченного промахом одного из игроков. Но вот команда, за которую болеют рабочие, забивает гол. У приемников творится что-то невообразимое: болельщики кричат, визжат и прыгают.

После ужина, прохаживаясь по лагерю, услышали знакомые крики: «Месье, муравьи! В вашей хижине много, очень много муравьев». Заглядываем в хижину и видим там миллионы, нет, пожалуй, миллиарды муравьев: на полу, на стенах, на раскладушках, на продуктах — всюду. К нашему счастью, в лагере горело много костров, и мы стали бросать на муравьев раскаленные угли. Одновременно выносили из хижины продукты и складывали их около костра. Муравьи нас больно кусали, номы с упорством спасали продукты. Когда вытащили все продукты, мы прекратили борьбу; уставшие, взволнованные и покусанные уселись мы у костра и стали снимать с себя муравьев и бросать их в костер.

Часа через полтора заглянули в хижину и удивились: муравьев почти не осталось. Они словно по чьей-то команде покинули хижину. Ложимся спать со слабой надеждой, что муравьи больше не нагрянут. Но как знать? Джунгли — это джунгли…

К середине июля обследование окрестностей ручья Бикелеле было закончено. Предварительные данные говорят о том, что алмазы есть в ручьях Грушевидном (так мы назвали один из безымянных притоков Бикелеле из-за того, что в плане он имел грушевидную форму), в Бикелеле и в Маута. Но сколько их? Чтобы ответить на такой вопрос, нужны дополнительные, более детальные исследования, что не входит в задачу нашей предварительной разведки в этом году. Нас ждут новые места.

Раннее утро. Бросаем прощальный взгляд на хижины и направляемся к деревне Мосана по знакомой тропе.

Отмахав около 30 километров, к вечеру прибыли в деревню Мосана, где и заночевали.


В ДЕРЕВНЕ НГУБУ-НГУБУ

Из деревни Мосана едем в Мосенджо. С нами едет и Луи Бунгу, провожая нас до Мосенджо. Дальше с нами он работать не захотел, решил остаться в родных краях и заняться поисками и добычей алмазов.

— Да, думал я, — Луи несомненно извлечет из недр Конго какое-то количество алмазов, потом продаст их. Но это ничего не даст для Конго!

В деревне Нгубу-Нгубу, расположенной приблизительно в 150 километрах севернее Мосенджо, нас встретил очень высокий и, как мне показалось, немного флегматичный шеф этой деревни[10]. Он выделил нам под жилье школу. Не успели мы как следует разместиться, как шеф пришел к нам с подарком — курицей.

— Чем же угостить его? — задумался я. Посоветовался с Шарлем.

— Надо угостить его кофе со сгущенным молоком. Так я и сделал. Шеф остался очень доволен.

По окончании нашего скромного приема идем осматривать деревню. Как-то незаметно наступили сумерки и стало намного холоднее. Видимо, сказывалась высота. Деревня находилась на высоте 800 метров над уровнем океана. Располагаясь спать в школе, мы надеялись согреться, но ошиблись. Всю ночь зуб на зуб не попадал от холода, особенно трудно нам пришлось под утро.

В один из воскресных дней шеф деревни любезно предложил нам съездить на границу с Габонской Республикой, которая находится недалеко от Нгубу-Нгубу. Мы охотно согласились.

Вот и граница с Габоном. Ласково шумит небольшая река, разделяющая Конго и Габон. Это — верховья Лвесе, окруженные влажным лесом. Ниже по течению река становится полноводной, могучей.

— Раньше через реку был мост, — заметил шеф. — Но после революции в нашей стране габонцы его взорвали. Не понимаю, зачем?

Он улыбнулся, показав кипенно-белые красивые зубы. Вернулись в деревню. Ко мне подошел Франсуа Мукаса, радостный, со свертком в руках.

— Вот купил брюки, — сказал он, разворачивая сверток. На деньги, заработанные в вашей миссии. Лицо его светилось.

Вечером меня пригласил в гости учитель, или, как его называют конголезцы, метр — совсем еще молодой, симпатичный мужчина. Когда я пришел, у него сидело несколько мужчин. Посреди большой комнаты стоял сервированный стол — с бананами, жареным арахисом и бутылкой кукурузной водки… Разговор за столом зашел о мировом футбольном чемпионате, который проходил в Лондоне. Метр и его гости были хорошо о нем осведомлены. Все знали нашего прославленного вратаря Льва Яшина. Метр показал мне одну из книг на французском языке, в которой был портрет Яшина. Присутствовавшие задавали много вопросов о нашей стране, о Москве. Их интерес понятен: они впервые видели представителя Советского Союза. Встреча закончилась тостом метра: «За дружбу конголезского и русского народов».

Обследовав близлежащие окрестности деревни Нгубу-Нгубу, уходим в джунгли на несколько дней. Наш проводник, Родольф Бинзуди, живет в соседней деревне. Он пришел в Нгубу-Нгубу по делам и к вечеру должен был вернуться домой. Но когда ему предложили стать проводником и отправиться с нами до селения Старая Момбика (ранее в тех местах он работал с французами), Родольф не раздумывая согласился. Он собрался за пять минут.

— А семья не будет беспокоиться? — поинтересовался я (у него жена и двое детей).

— Нет, — сказал он, как мне показалось, с грустью, — у нас так принято. А джунгли — наш родной дом.

Выходим из деревни и видим у крайней хижины конголезцев, плетущих сети.

— Для чего это? — спросил я у самого старого конголезца.

— Для охоты на антилоп, дикобразов. Ружей у нас нет, — продолжал он, — поэтому ловим зверей сетями.

Лес перемежается с заброшенными пашнями. Вдруг замечаю, что кругом торчат сломанные пальмы, виднеются примятые кустарники и деревья с ободранной корой. Это прошли слоны.

Когда день был уже на исходе, подошли к заброшенным хижинам и остановились на ночлег. Запылали костры в хижинах, забулькало в котелках варево. У меня отдельная хижина. Попив чаю, растянулся на раскладушке. Через проем в хижине виден огромный баобаб. Под монотонный шепот его ветвей стал быстро засыпать. Вдруг на мое лицо упало что-то мягкое и поползло. Я с брезгливостью смахнул с себя неведомое существо. Достал из-под подушки электрический фонарь и осветил им крышу хижины: по ней ползали гигантские пауки. Пришлось натянуть марлевый полог. Больше пауки меня не беспокоили.

Утром снова шагаем по тропе. Она сильно петляет, обходя реки и ручьи. И хотя путь становится длиннее, идти намного легче. К вечеру добрались до заброшенной деревни Старая Момбика, расположенной в 30 километрах от деревни Нгубу-Нгубу. Многие хижины повалены, деревья вокруг поломаны. Первое впечатление: здесь пронесся мощный ураган. Оказывается, дело не в этом. Хижины почему-то не понравились проходившему стаду слонов, и оно с ними расправилось.

У одной из уцелевших хижин сидели четыре молодые женщины, покуривая трубки. Они пришли сюда из деревни Нгубу-Нгубу ловить рыбу. Заглянул в их корзины: в каждой лежало десятка по два мелких рыбешек. Сумерки сгущались. Ночь обещала быть холодной. А я вынужден спать под открытым небом из-за ухарства слонов, оставивших в заброшенной деревне одну-единственную хижину, которая в эту ночь была заполнена до отказа. Продрогший, чуть свет приступил я к отбору шлиховых проб, горя желанием выловить алмаз или на худой конец несколько зерен пиропа…


В СЕЛЕНИИ КОМОНО

Селение Комоно располагается в 100 километрах к юго-востоку от Мосенджо. Обследуем его окрестности. Однажды (это было во второй половине августа) мы остановились у дерева и увидели остатки костра, около которого была вырыта совсем свежая лунка. Наш гид объяснил, что лунку выкопала антилопа. Она любит лакомиться остатками человеческой пищи, но прежде чем их съесть, выкапывает лунку, собирает в нее остатки пищи и только тогда съедает.

В составе отряда произошли изменения: к нам прибыли петрограф Олег Богатиков и техник-геолог и переводчик Евгений Уваров, заменивший заболевшего Славу Зверева.

Как-то вечером, когда мы отдыхали на веранде после трудного маршрута, пришла группа мужчин и попросила показать алмазы. Охотно показываем, предлагаем посмотреть алмазы под лупой. Рассматривая, конголезцы восхищаются их диковинным блеском, какой-то особенной чистотой.

Через несколько дней мы переехали на новую стоянку к реке Лесо, расположенную в десяти километрах от Комоно. Для окончания работ в Комоно остались Габриель Нгуака и Евгений Уваров.

Однажды, описывая горные выработки по реке Лесо, увидел, как шестилетняя дочь одного из рабочих подошла к канаве с водой и стала ловить корзиной лягушек. Поймав несколько штук, завернула каждую листом и бросила в костер. Минут через десять лягушки были готовы, и девочка с аппетитом стала есть их, посматривая на меня озорными глазенками. Искусство собирать постигается жителями лесов с детских лет.

От реки Лесо я пошел по старой грунтовой автомобильной дороге на реку Банголо. Я знал, что шесть лет назад по ней ездили французские геологи. Каково же было мое удивление, когда оказалось, что дорога заросла высокими, толщиной до 15 сантиметров деревьями музанга (листья этих деревьев собраны в многочисленные зонтики-колпачки, будто сделанные руками человека). Одно из удивительных свойств влажных экваториальных лесов — быстрое зарастание вырубок. В тот день мне так и не удалось добраться до реки Банголо.

К исходу второго дня нашего пребывания на Лесо неожиданно появился Габриель и сообщил:

— Месье Эжен боку маляд (Женя сильно болен).

— Но что могло случиться со здоровым человеком за два дня? — недоумевал я.

— У него аппендицит. Его отвезли в Сибити и сделали операцию, — пояснил Габриель.

— Надо же такому случиться, — сокрушались мы.

На другой день (это было 26 августа) садимся в газик и мчимся в Сибити. Заходим в палату. Женя, бледный и слабый, радостно улыбнулся. И тихим голосом стал рассказывать.

— Да, ребята, — заговорил он, — и дома-то болеть скверно, а на чужбине — вдвойне хуже. И главное, во время приступа, когда я подумал, что мне конец, и прощался с жизнью, никого из вас не было рядом! Не с кем было обмолвиться словом. А мне так хотелось услышать родную речь. На другой день после операции, — продолжал Женя, — я выглянул в окно и увидел странное дерево. Его ствол был как у всех деревьев. А вот безлистная, странно ветвящаяся крона показалась гигантскими щупальцами спрута, ползущими в окно, чтоб меня задушить…[11] И мне стало как-то не по себе. Мысленно перенесся в родное Подмосковье, вспомнил наши светлые, радостные леса, открытые поляны и почувствовал облегчение. Ваш приход, ребята, — бальзам для меня. У меня поднялось настроение, и я почувствовал себя намного лучше.

Нельзя было не согласиться с Женей, что болеть вдали от Родины, да еще одному, без товарищей, очень плохо.

Перед нашим уходом Женя сказал: — Когда меня выпишут из больницы, в Пуэнт-Нуар не поеду, останусь с вами. Между тем из Пуэнт-Нуара к больному Евгению Уварову прибыл наш врач Нина Ивановна Федотова. Осмотрев больного, она сказала: «Чтобы окончательно поправиться, ему некоторое время надо побыть в Пуэнт-Нуаре, около океана». Ну что ж, врачу виднее. В то утро, когда провожали Уварова в Пуэнт-Нуар, я обнаружил на пальце руки небольшой нарыв. Он неприятно зудел.

— С чего бы это? — удивился я. Обратился к врачу.

— Это у вас заболевание, которое по местному называется «шик», — сказала Нина Ивановна. Возбудитель болезни — земляная блоха. Она проникает под кожу и откладывает яйца, из которых возникают личинки. Нарыв сопровождается зудом, в чем вы, вероятно, убедились.

Подошел Франсуа и предложил сделать операцию. Я согласился. Франсуа принес заостренную палочку, расковырял нарыв и извлек из-под кожи белый комочек личинок величиной с просяное зерно.

— А теперь, — сказала Нина Ивановна, — смажьте ранку йодом, и от вашего нарыва не останется никакого следа.

Чаще подобные нарывы возникали у нас на пальцах ног. Но мы уже не волновались, ибо знали, как от них легко избавляться.

Реже поражал нас тропический миаз — болезнь, вызываемая личинками мух. Мухи откладывают в почву яйца, из которых образуются личинки. Личинки активно проникают в кожу человека и животных. На коже возникает нечто вроде фурункула с отверстием, ведущим в полость, в которой находятся личинки. Недели через две личинки достигают полутора сантиметров длины. Свищ надо смазывать вазелиновым маслом. Из-за недостатка воздуха, личинки высовывают конец тела с дыхательными отверстиями наружу. Их надо извлечь пинцетом, после чего быстро наступает выздоровление.

В Конго нас подстерегала еще одна болезнь — тропическая малярия. Вначале никто из нас даже не предполагал, что может заболеть ею. Мы регулярно глотали хлорахин и были уверены в том, что никакие анофелесы нам не страшны. Но не тут-то было. Некоторые мои коллеги все же заболели малярией.

У меня тропическая лихорадка началась уже в Москве. Сначала я подумал, что простудился или загрипповал. Но врачи сразу же определили малярию и тут же отправили меня в больницу, где недели через две меня поставили на ноги.


НА РЕКЕ ДЖУЭЛИ

После Комоно нам предстояло обследовать водораздел рек Огове и Джуэли, к северу от селения Занага.

Загрузив до отказа газик, мчимся в Занага. Мы выехали в шесть часов утра и были удивлены, что жители деревень, через которые проезжали, уже сидели у костров. По-видимому, холод выгнал их так рано из хижин. Грунтовые дороги в сентябре в этой части Конго обильно покрыты пылью (уже несколько месяцев продолжается сухой сезон), поэтому за машиной тянется пыльный хвост. Придорожные кусты, пальмы — красные от осевшей пыли. И мы, сидящие в машине, с ног до головы покрыты пылью. Она набивается в уши, в волосы, лезет в глаза. Неприятная эта штука — пыль! Но в это время не застрянешь в грязи, которая образуется на дорогах в дождливый сезон.

Дорога от Сибити до Занага очень узкая и сильно петляет. Нужно почти беспрерывно сигналить, чтобы не столкнуться со встречной машиной, которую из-за крутых поворотов не видно иногда за пять метров. Мы чуть-чуть не столкнулись с машиной, груженной песком.

В Занага наш газик в мгновение ока окружили школьники, шумевшие на все лады. Над головами носились ткачики — красивые птички размером с воробья. У ткачика темная с желтыми пятнами спинка и ярко-желтое брюшко. Ткачики живут колониями на масличных пальмах. На одной пальмовой ветке умещается до десятка гнезд. Их гнезда по своей форме напоминают валенок, у которого отрезано голенище. Гнезда подвешены отверстием вниз. Им не страшны ливни: ни одна капля дождя не проникает в гнездо. В центре поселка красуется дерево равенала[12], крона которого напоминает павлиний хвост. Листья кроны длиной два-три метра располагаются в одной плоскости. В расширениях длинных черешков листьев скапливается вода, до одного литра в каждом черешке. Ею можно напоить двух путешественников. Поэтому равеналу называют деревом путешественников. Оно культивируется как декоративное растение. От Занага около 12 километров до верховьев реки Огове, через которую мы должны переправиться. Вот и река.

Почти сто лет назад по ней здесь прошел Саворньян де Бразза. В октябре 1875 года он начал подниматься по реке Огове из Либревиля (Габон). В пути его надолго останавливали воинственные племена, обитавшие по реке. Поэтому он достиг верховьев реки только в июле 1877 года, т. е. через год и девять месяцев. Бразза предположил, что если отсюда двигаться через водораздел, то можно достичь верховьев других рек, текущих в противоположном Огове направлении. Он покидает реку и с носильщиками пробирается через тропический лес. Его упорство было вознаграждено: Бразза попал в верховья реки Алима, правого притока Конго, и стал спускаться по ней на пироге. Когда прошли по реке около сотни километров, их окружили агрессивно настроенные племена апфуру. Бразза уговаривал их пропустить его, но тщетно. Несколькими месяцами раньше эти племена встречали экспедицию Стенли, которая с ними жестоко обошлась. Поэтому они были враждебно настроены и к европейцам. Ночью Бразза вышел из окружения и стал пробираться к реке Огове. В августе 1878 года он снова достиг реки Огове, а потом Либревиля. Это было первое его путешествие.

Вещи через Огове переправляем на правый берег на пироге, а сами идем по мосту, сплетенному из лиан. Он раскачивается в разные стороны. Многие испытывали страх, боясь оказаться в реке с крокодилами и бегемотами. Я увидел, как переходил через мост местный житель. Прежде чем ступить на него, он молился богу, вероятно, затем, чтобы благополучно добраться до противоположного берега.

Идя по мосту, я не испытывал страха. Мне вспомнились памирские овринги, по сравнению с которыми этот мост показался детской забавой. Даже сейчас, по прошествии многих лет, при воспоминании о них по коже пробегает неприятный холодок и появляется дрожь в ногах.

Мне пришлось побывать на оврингах Ванча, Язгулема и Бартанга. Особенно они страшны на Бартанге. Существует даже поговорка: «Кто на Бартанге не бывал, тот Памира не видал». Как бы красноречиво ни описывались они — все это малая толика того, что есть на самом деле. Овринги надо увидеть, их надо ощутить. Представьте себе бурлящий поток в скалистых, почти отвесных берегах… И вот высоко-высоко над потоком в скале змеится тропа. Она то круто спускается вниз, то почти вертикально поднимается вверх, то сменяется шаткими мостками из прутьев, а под ногами — бездна с кипящим потоком… Этнограф И. И. Зарубин так писал об оврингах: «…это соединение в одном месте всех трудностей и опасностей пути, встречаемых обыкновенно порознь. Они [овринги] отличаются друг от друга только различными сочетаниями и степенью этих трудностей. Приближающемуся к оврингу кажется, что дальше идти нет никакой возможности. Но после внимательного осмотра он находит впереди какой-нибудь выступ, на который можно перешагнуть, хотя с большим трудом; дальше виден какой-нибудь колышек, заменяющий ступеньку, колеблющаяся висячая лестница из прутьев, балкон, громадный утес, на который можно взобраться, прижимаясь к нему всем телом и едва-едва схватившись руками за верхний выступ… Вернуться назад нельзя: сзади идут другие, а разойтись немыслимо. Идущие впереди, более опытные, указывают, на какой выступ какую ногу нужно поставить и за какой камень держаться: если поставить ногу немного ближе, чем нужно, то при следующем шаге нельзя будет достать ногой до другого выступа. При этом все овринги расположены на очень большой высоте над рекой…»

Вскоре отряд собрался на правом берегу Огове. Обмениваемся приветствиями с шоферами (они будут ждать нашего возвращения) и трогаемся в путь, на север. Открытые выжженные солнцем участки саванны перемежаются с лесом. По открытым местам идти трудно: солнце жжет немилосердно. Тяжестью наливаются шея, плечи, голова. Еще хорошо, что рельеф равнинный. Когда заходим в лес, испытываем настоящее блаженство. Он здесь не густой, шагаешь по нему, словно по парку в Сокольниках! Около деревень видны кофейные плантации.

Через несколько часов пути достигли заброшенного лагеря. Низкие травяные хижины с множеством гигантских пауков. Пришлось применить хлорамин, чтобы избавиться от неприятных соседей. Поставили еще несколько палаток, и жилищная проблема была решена.

Лагерь стоит на открытом месте. Нас это вполне устраивает, так как сумрак джунглей нам изрядно надоел. Днем жарковато, но вместе с ночью спускается приятная прохлада, и спится хорошо. Вокруг лагеря торчат темно-серые термитники разной величины и формы. Чаще встречаются термитники грибообразной формы с одной, реже с двумя и еще реже с тремя шляпками до одного метра в поперечнике. Их высота не превышает полуметра. Другие термитники напоминают придорожные надолбы. Среди них стоят светло-серые термитники конической формы до полутора метров, чем-то схожие с бивнями слонов; видны «термитники-замки», состоящие из общего основания с несколькими башенками наверху. Вероятно, маленькие термитники построены из кусочков самой верхней, темной части почвы, покрупнее — из более глубоких горизонтов, имеющих светло-серую окраску. Термиты, строя свои жилища, перерабатывают кусочки почвы челюстями и смачивают слюной, прочно их цементирующей. Поэтому стенки термитников крепки, как кирпич. Преобразованная термитами почва становится лучше, плодороднее. Термиты поедают упавшие гнилые деревья, выполняя роль лесных санитаров. Но и вред от термитов велик: они разрушают дома, поедают деревянные железнодорожные шпалы, уничтожают плантации культурных растений, в частности эвкалиптов.

У нас новый проводник отряда — житель Занага, охотник и искатель алмазов — Лоран Эндому. Его порекомендовал нам сам супрефект Занага. Лоран, обрадованный оказанным ему доверием, с удовольствием показывал свои «владения», шагая с ружьем за плечом впереди. Расспрашивает, как надо искать, чтобы найти много алмазов. Он с товарищами перерыл горы земли, а нашел всего два небольших алмаза. Когда из первой же канавы на ручье Нгуниунгу мы извлекли сразу пять алмазов, его восторгу не было конца. Лоран Эндому поверил нам как специалистам-алмазникам.

Очередной маршрут. Шедший впереди нас по тропе Лоран внезапно прыгнул назад и закричал: «Змея, змея!» На тропе метрах в пяти от нас лежала змея. Она уже подняла голову. Лоран хотел прикончить ее мачете, но это было небезопасно, и я попросил его стрелять.

— У меня мало патронов, и мне не хотелось бы тратить патрон на змею, — заметил Лоран.

Когда я пообещал ему вернуть патрон, он снял ружье и прицелился. Раздался выстрел, змея отлетела на два метра в сторону и шлепнулась в воду. Один из рабочих достал ее палкой из воды и положил на тропу. Это была гадюка длиной сантиметров восемьдесят и толщиной с детскую руку.

Мы уже четыре месяца провели в джунглях, а эта наша первая встреча со змеей напомнила мне про сыворотку «Антигюрза», которая до сих пор покоилась в аптечке. Надо достать ее и носить с собой!

На другой стороне ручья на песчаном берегу мы увидели четкие отпечатки львиных лап…

Поднимаемся вверх по узкой долине реки Нгулянгали, притока Огове. Вдруг из-под наших ног выскакивает красная антилопа и в испуге бросается на левый обрывистый берег. Но, запутавшись ногами в лианах, повисает. К ней стремительно подбегает топограф Гома Бернар. Антилопа падает ему под ноги, проскакивает между ними (в это время Бернар успевает стукнуть ее геологическим молотком) и со всех ног устремляется в лес. Шедший позади рабочий кинул вдогонку ей мачете, но промахнулся. Все были сильно возбуждены и разочарованы тем, что упустили так много мяса. Но конголезцы — народ веселый и жизнерадостный. Любят пошутить. Рабочие потом не раз вспоминали случай с антилопой. Один из них зажимал между ног другого, махал над ним геологическим молотком и кричал: «Гома Бернар, Гома Бернар». Когда на зов выходил Бернар, рабочий, изображавший антилопу, стремительно выскальзывал и бросался наутек. Все присутствовавшие дружно хохотали, в том числе и Бернар.

Продолжаем маршрут по реке. Вскоре на пути встретился завал, перегородивший реку словно плотина. Обходить его стороной не хотелось, и мы решили пробраться через него. Только ступил я на одну из коряг, как перед самым носом пронеслась, извиваясь, змея и упала в воду. Стоило мне чуть быстрее проделать все это, и змея свалилась бы мне на голову.

— Маршрут сплошных сюрпризов, — подумал я.

Кончался четвертый день нашего пребывания на новом месте. Я только что вернулся из маршрута и с удовольствием сидел на бревне, снимая резиновые сапоги.

Они с трудом поддавались моим усилиям: набухшие портянки «заклинили» ноги. Сняв один сапог, принялся за другой. Вдруг над самой моей головой раздался радостный женский крик: «Вася, Вася!» Поднял голову и не поверил своим глазам: рядом со мной стояла улыбающаяся жена, а поодаль жена Потапова и Георгий Михайлович Сластушенский, главный геолог группы советских специалистов. Казалось невероятным, что они смогли разыскать нас в такой глуши.

— Как бы далеко ни забирались, все равно найдем, — сказал, улыбаясь, Сластушенский.

Десять месяцев не виделся я с женой, тоже геологом. Я ходил по джунглям Конго, а она — по берегу Ледовитого океана на Чукотке. Вернувшись в Москву и пробыв в ней немногим более недели, она вылетела в Конго, чтобы заняться исследованием шлихов. Приехав в Пуэнт-Нуар и не застав меня, собиралась уже засесть за микроскоп, не надеясь на скорую встречу. Что ж поделаешь! Такова профессия геолога: разлуки, ожидания, радости встреч и долгие рассказы о виденном, о пережитых трудностях — обычные явления в семейной жизни изыскателей.

Увидеться со мной ей помог случай. Сластушенский собрался к нам в отряд и захватил наших жен.

— Георгий Михайлович взял нас с собой, — заметила жена, — с одним условием, что всю дорогу мы будем петь.

— Ну и выполнили вы обещание?

За жену ответил Георгий Михайлович:

— Пели они много и хорошо. Особенно приятно было слушать русские народные песни. На какое-то время я даже забывал, что нахожусь в Конго. Казалось, мы едем по донским степям.

— Да, — думал я, глядя на жену, — во всем оказалась «виновата» профессия, нас соединившая. Учились вместе в Московском геологоразведочном институте. Кивали друг другу при встречах, обменивались взглядами, но… не больше. После окончания института меня направили в Актюбинск — искать полезные ископаемые на просторах казахстанских степей. Краем уха слышал, что и ее направили туда же.

И ничего бы у нас не было, если бы… не необычная встреча. Вспомнились мугоджарские степи… Простор без конца и края. Ширь такая — глаз не оторвешь. Жара днем и прохлада вечером. Трава высотой в слоновую.

А степной и водоплавающей дичи такое изобилие, словно мы попали в заповедный край.

Сидя в палатке, услышал шум машины. «Наша машина возвращается из Актюбинска с продуктами», — мелькнула радостная мысль. Но, выйдя из палатки, понял, что ошибся. Машина — это был «форд» — приближалась к лагерю совсем с другой стороны. И когда до лагеря оставалось метров триста, «форд» внезапно накренился на большой скорости и повалился набок. Перепуганный, бегу к газику (он стоял около палатки) и мчусь к перевернувшейся машине. Вижу: из ее кузова с трудом вылезает бледная женщина и говорит: «Там, прижатая бочкой с бензином, лежит Тоня Петрова. Не знаю, жива ли?»

Вначале не дошло до сознания — кто такая Тоня? Первая мысль — помочь человеку. Вскакиваю в кузов, с трудом откатываю бочку с бензином и освобождаю пленницу, втиснутую между вьючными ящиками и спальными мешками. И не верю глазам: моя знакомая по институту Тоня. Бледная, перепуганная, но только слегка ушибленная и поцарапанная.

Между тем из кабины «форда» вылезли главный геолог Управления Григорий Иванович Водорезов и шофер. Последний заметил: «До чего же неустойчивая техника у американцев». Оба они были в кровоподтеках, но способные передвигаться на собственных ногах. Я был несказанно рад, что все обошлось благополучно.

За ужином, после того как пострадавшие пришли в себя, Водорезов сказал, обращаясь ко мне: «Вы просили в партию геолога, я вам его привез. Принимайте Тоню. Правда, чуть-чуть ее не угробил. Но все хорошо, что хорошо кончается». С этого случая все и началось…

Вскоре вернулись Потапов и Богатиков, и мы всей компанией отправились купаться на реку Джуэли, заказав Шарлю праздничный ужин. Вот и Джуэли, стекающая с песчаного плато Батеке и впадающая в Огове. По реке плывут листья, ветки, на дне лежит много деревьев: вода прозрачная, и их хорошо видно. Дно песчаное, но ноги вязнут, словно в иле. Всласть поплавали и вернулись в лагерь. Нас ждал ужин. Но всем очень хотелось пить, а чай не был готов. Попросили Франсуа побыстрее сварить чай. Прошло совсем немного времени, и мы разливали по кружкам чай. Но он оказался почему-то не горячим, а теплым.

— Чай кипел? — поинтересовался я.

— Нет, — бесхитростно ответил Франсуа.

— Почему ж ты его подал?

— Но вы же просили побыстрее, — парировал он. Принялись за суп, а чайник Франсуа снова водрузил на огонь. Потом мы лакомились нежным антилопьим мясом. За разговором мы не заметили, как наступила ночь. Стало прохладно. Пора расходиться по палаткам. Когда поднимались из-за стола, желая друг другу спокойной ночи, услышали истошный крик шимпанзе. Этот внезапный крик несколько поубавил наше радостное настроение и как бы напомнил нам о том, что лес полон неожиданностей. Не прошли и сутки — мы в этом убедились.


ПОЖАР

На другой день, под вечер (было около четырех часов), мы заметили на расстоянии приблизительно одного километра от лагеря клубы дыма: горела саванна. Через некоторое время стало видно и пламя, поднимавшееся над травой на два-три метра. Огонь двигался в направлении лагеря. Я подошел к Габриелю Нгуака и попросил его принять необходимые меры для защиты от огня лагеря и имущества отряда. Но никто из рабочих не внял просьбе Габриеля. Одни из них продолжали играть в карты, другие закусывали, а третьи сидели у костра и балагурили. Минут через двадцать я снова напомнил Габриелю об угрожающей нам опасности: огонь надвигался на нас лавиной шириной около 80 метров. И опять — полнейшее равнодушие к опасности со стороны рабочих! И только тогда, когда огонь был метрах в тридцати, рабочие стали вырубать траву у хижин, а оставшуюся поджигать навстречу пламени, бушевавшему с огромной силой вблизи лагеря.

Мои коллеги и я стащили имущество отряда на середину лагеря, свободную от травы. Все документы я сложил в рюкзак и надел его на себя. В это время пламя лизнуло крайнюю слева хижину. И тут как будто какая-то неведомая сила подстегнула рабочих. И куда только делась их флегматичность. С бесстрашием и яростью бросились они на огонь: сбивали пламя ветками, засыпали песком, поливали водой. Хижину удалось отстоять. Пощадив соседние хижины, огонь перекинулся на самую крайнюю, в которой хранились продукты. Но и эту хижину удалось спасти. Теперь огонь приближался к правой половине лагеря. Все бросились туда. Когда языки пламени подошли к хижинам, от травы была уже очищена полоса шириной два метра. Пламя прошло рядом, опалив наши лица и засыпав палатки черным пеплом. Пострадала только хижина, служившая нам туалетом; она находилась в стороне и вспыхнула, как кучка пороха. Через несколько минут от нее остался только черный остов. Такая судьба была бы уготовлена всем хижинам, если бы не мужество рабочих.

Пожар бушевал позади нас. Мы смотрели на дымящиеся вокруг кустарники и на удаляющееся пламя. Вот оно подобралось к одной из трех рядом стоящих масличных пальм, и та занялась ярким пламенем, время от времени выбрасывая высоко в воздух сноп искр. День был на исходе, когда огонь, дойдя до леса, погас; только пальма продолжала гореть. Совсем стемнело, а она выбрасывала в небо тысячи светлячков. Нельзя было не залюбоваться этим великолепным, зрелищем. Наконец и она погасла.

— Сгорела дотла, — решили мы и стали расходиться по палаткам, и только теперь я почувствовал сильную усталость.

На следующий день рано утром я вышел из палатки, посмотрел в сторону пальм и вначале не поверил своим глазам: там по-прежнему стояли три пальмы. Пошел с женой посмотреть на горевшую пальму. Идя по пожарищу, мы измазались сажей цеплявшихся за нас обгоревших кустарников и трав. А вот и пальма: стоит зеленая, свежая, словно после ночного дождика. Я бы никогда не поверил, что она горела в течение двух часов, если бы не видел это своими глазами. Подтверждением этому служил и толстый слой пепла вокруг ствола. У пальмы обгорели только сухие ветки. Черные кусочки их валялись вместе с золой на земле, и кое-где остатки веток виднелись на стволе; зеленые же остались невредимыми. Почему пальма не сгорела, никто не знал. И мне бы очень хотелось узнать об этом от ботаников.

После завтрака мужчины отправились в маршрут, а наши жены стали знакомиться с женами рабочих.

В конце сентября Георгий Михайлович и наши жены отбыли на «большую землю» — как мы, советские специалисты, работавшие в джунглях, называли нашу геологическую базу в Пуэнт-Нуаре.

А мы продолжали поиск с удвоенной энергией: приближался малый дождливый сезон, начинающийся в середине октября, и надо было успеть выполнить задание.

Маниокой, бататом нас снабжали женщины окрестных деревень. Они приносили его в корзинках в лагерь и устраивали распродажу. А за день до нашего ухода из этих мест они вместе с маниокой принесли пальмовое вино. Вечером рабочие выпили и устроили концерт: пели и плясали под аккомпанемент дощечек, которыми музыканты ударяли друг о друга. А некоторые мужчины-озорники нарядились в платья и лихо отплясывали, изображая дам. Сыпались шутки, слышался смех…

С сожалением покидали мы на другой день лагерь: привыкли к этим не столь густым и не таким болотистым лесам, в которые заглядывают солнечные лучи, к перелесьям, к рекам с чистой, прозрачной водой, к пению птиц. В маршруте вспомнил, что у меня сегодня день рождения.

К обеду прибыли в Занага. Сказав по секрету Шарлю и Франсуа, что у меня сегодня день рождения, отправил их в магазин за покупками. Прошло немного времени, и праздничный стол был накрыт. На столе — виски «Джонни Уокер», содовая вода «Перье», пиво, столовое вино «Совинко» и необычные закуски: авокадо, папайя, ананасы и жареные бананы. Да, я ел сырые и печеные бананы. Их пекут в углях, как у нас картошку. Ел банановый суп с арахисом. А сегодня Шарль приготовил жареные бананы. Очистил их от кожуры, обжарил в масле, потом налил на сковородку немного виски и зажег ее. Бананы получились на славу. По вкусу они, пожалуй, похожи на наши русские оладьи с яблоками. Плод авокадо по форме схож с грушей, но больших размеров. Его тонкая зеленовато-фиолетовая оболочка начинена желтовато-зеленоватой очень питательной массой, содержащей чуть ли не все известные витамины. Авокадо можно есть без специй, но он приторен. Больше всего нам нравился авокадо, приготовленный следующим образом. Его разрезают на две половинки, извлекают зерно величиной с голубиное яйцо, очищают мякоть от тонкой коричневой пленки. В лунку каждой половинки добавляют мелко нарезанный лук, соль, перец, арахисовое масло, чайную ложку сухого вина, все тщательно перемешивают — и закуска готова. Скажу вам: великолепная закуска! Именно таким образом приготовил авокадо Шарль. И несколько слов о чудесной папайе. По вкусу она напоминает дыню, но в ней содержится до 75% сахара и много различных витаминов, а также папаин, который улучшает пищеварение, излечивает язвы желудка и другие желудочно-кишечные заболевания. Плоды дынного дерева быстро восстанавливают силы переутомленных людей. Однако папайю (мамон) приятнее есть, полив мякоть лимонным соком; без него она слишком приторна. Листья дынного дерева используются в народной медицине для лечения лихорадки.

…Трещат дрова в камине, придавая нашему застолью особый уют. Вспомнилось проникновенное стихотворение Фета «У камина»:

Тускнеют угли. В полумраке Прозрачный вьется огонек, Так плещет на багряном маке Крылом лазурным мотылек.

Всяких сюрпризов ждал я от Африки, но только не сюрприза в виде камина. В Африке — и камин… Да еще не где-нибудь в Браззавиле или Пуэнт-Нуаре, а за сотни километров от них.

Вместе с нами — Богатиковым, Потаповым и мною — за столом Габриель, Шарль и Франсуа. В разгар самого веселья вдруг постучали в дверь. На пороге оказался пигмей Виктор Тсиба. Он пришел меня поздравить и принес в подарок цесарку. Вслед за Виктором пришли и другие рабочие.

— Но от кого же они узнали о моем дне рождения?

Оказалось, что Шарль и Франсуа не выполнили моей просьбы и рассказали им «тайну», когда делали закупки.

Мы были рады приходу рабочих. Пригласили их к столу, а Франсуа пришлось еще раз сходить в магазин…

Пробыв в окрестностях Занага около десяти дней, мы выехали в Пуэнт-Нуар в середине октября. Надо было написать отчет о проведенных изысканиях.

В марте следующего года отчет был готов, а в середине апреля мы отбыли на Родину.

Незаметно пролетели дни отпуска, и в конце июня 1967 года мы снова вылетели в Конго.

Недолгие сборы, и мы опять катим в джунгли…


СНОВА В ДЖУНГЛИ

В середине июля мы выехали из Пуэнт-Нуара, направляясь в Мосенджо и далее к ручью Бикелеле, в знакомые места. Переночевав в Димонике, двинулись дальше. Наш новый шофер — Марсель Мунгабио — любитель быстрой езды. Гонит газик по саванне со скоростью 100 километров в час, нагоняя страх на детишек и женщин. Детишки удирают в траву, шарахаются в стороны от дороги женщины. Несмотря на просьбу, он не сбавляет скорости, даже когда проезжает по деревне. Какое-то ухарство. Задавив нескольких кур и барана, Марсель продолжает гнать машину с прежней скоростью. Ненужное убийство его, видимо, не трогает.

К вечеру прибыли в Мосенджо. Нас окружили знакомые конголезцы. Улыбки и крепкие рукопожатия говорят о том, что они рады нашему приезду. Наносим визит новому супрефекту. Ему на вид лет тридцать пять, а его супруге — шестнадцать. У них малыш. Встретили нас очень любезно. Супрефект заверил, что будет оказывать нам всемерную помощь. Выпив традиционного виски, стали прощаться. Супрефект сказал: «Завтра приеду в деревню Мосана, чтобы пожелать вам доброго пути».

Переночевав в Мосенджо, едем в Мосана. Вот и знакомая деревня. Идем к шефу кантона, который встречает нас около хижины. Он сильно сдал за год, еле-еле передвигается. Преподносим ему подарок: несколько бутылок белого вина «Совинко», которое он очень любит. Вскоре подъехал супрефект. Супрефект и шеф кантона обменялись речами.

После митинга тепло прощаемся с супрефектом и шефом кантона и едем в деревню Мадингу, к Луи Бунгу, которого нам не терпелось увидеть. Около хижины нас встретила его жена и сообщила:

— Луи нет дома, он в лесу, но скоро вернется.

Не прошло и десяти минут, как на опушке леса показался Луи. Он слегка прихрамывал на правую ногу. «Поранил мачете», — сообщила жена. Увидев нас, Луи зашагал быстрее, и вскоре мы жали его руку. Между тем повар накрыл раскладной стол и пригласил к обеду. За обедом я спросил Луи, сможет ли он пойти с нами завтра в джунгли. «Да, конечно», — ответил он не колеблясь.

На другой день — это было двадцатого июля — уходим в джунгли. Нас четверо среди конголезцев: геолог Павлин Потапов, радист Вячеслав Дорофеев, переводчик Сунат Нишанбаев, узбек по национальности, и я, начальник отряда. Дорофеев должен установить рацию и вернуться в Пуэнт-Нуар.

… Идем другой тропой, не той, по которой проходили в прошлом году. Луи заверил, что эта тропа лучше. Так и оказалось: лес здесь разрежен. Правда, он выглядит здесь как-то безрадостно: встречается много деревьев, сгнивших на корню. В их стволы легко входит геологический молоток. Часто попадаются упавшие деревья. И что странно — стоит тишина. Не слышно пения птиц, верещания цикад, крика обезьян.

Луи Бунгу по-хозяйски осматривает тропу: отбрасывает в сторону лежащие на ней ветки, кое-где обрубает лианы, делает зарубки на деревьях. Это его «владения». Чувствуется, что он очень любит свой лес.

Пройдя около 15 километров, остановились на ночлег. Здесь мы уже проходили в прошлый раз. Располагаемся под навесом, а Луи — рядом с нами на земле под открытым небом. Когда стемнело, пошел мелкий дождик. Луи в хижину не пошел, а приказал рабочим сделать над его постелью легкий навес из банановых листьев.

— Я должен вас охранять, так мне приказал супрефект, — заметил он.

Когда совсем стемнело, вернулись охотники с тушей кабана. Луи поднялся и при свете костров стал раздавать мясо рабочим. Когда от кабаньей туши ничего не осталось, Луи, обращаясь к нам, заметил:

— Все рабочие остались довольны.

На следующий день утром отряд вступил в царство травы высотой в два человеческих роста, которую бацанги называют «масиса». Трава немного напоминает комнатный фикус. Сердцевина масисы считается целебной. Ее прикладывают к ранам как антисептическое средство. Стебли масисы местами были объедены.

— Горилла обедала, — заметил Луи, ударяя по траве мачете. Тут же растет другая трава высотой триче-тыре метра. Ее стебель вверху оканчивается одним- единственным огромным листом — сантиметров восемьдесят длиной и сантиметров пятьдесят шириной. Это растение конголезцы называли «фёй де брус», что в переводе означает «лист джунглей». На стебле «листа джунглей» красуются два-три ярко-красных цветка. Между масисой и «листом джунглей» растет еще какая-то высокая трава, стебель у нее съедобный, по вкусу напоминает щавель.

Луи шел рядом со мной и все время старался научить меня понимать жизнь леса.

— Смотрите, вот следы кабанов. Они лакомились плодами масличной пальмы. Эти ягоды, — он показывает на ярко-красные ягоды величиной с крупную вишню, — любят есть обезьяны. Для людей они вредны.

Внезапно Луи сворачивает с тропы в сторону.

— Там над тропой висят гнезда ос, они больно кусаются, — поясняет он.

Что и говорить, шаг благоразумный с его стороны. Я хорошо знаю, как кусаются сибирские осы. У конголезских ос вряд ли иные повадки; в этом я убедился только позднее.

Перелезая через дерево, лежавшее на тропе, Луи заметил: — С этого дерева пантера прыгнула на кабана. Вот следы их борьбы.

Внимательно всматриваюсь, но никаких следов не вижу. Немного в стороне от дерева видна свежая бороздка на почве.

— Пантера скребла лапой. Ей зачем-то надо было запомнить это место, — поясняет Бунгу. Чуть дальше на тропе валяются клочки шерсти.

— Их выплюнула пантера. Она съела какое-то животное, а шерсть выплюнула.

На одном из термитников Луи показывает нам еле заметные полосы и поясняет: «Следы оставил панголин[13], он лакомился термитами».

Луи все больше и больше поражал нас своими знаниями джунглей и их обитателей. И в этом отношении он был схож со знаменитым нанайцем Дерсу Узала.

К вечеру подошли к лагерю, в котором не были ровно год. Он стал неузнаваем. Здесь выросли кустарники и деревья музанга высотой до трех метров, хижины заросли травой, появилось много мелких, больно кусающих мух. Сильно «постарела» наша хижина: подгнили ее стойки, а стены изнутри и снаружи оказались «разрисованными» причудливыми узорами — ходы термитов. Вижу ранее забитый в стойку гвоздь и вешаю полупустой рюкзак, но он падает вместе с гвоздем. Беру этот гвоздь и забиваю его в другую стойку, гвоздь входит в нее, словно в творожную массу. А ведь хижина была построена всего два года назад.

Интересно, что будет на этом месте через несколько лет? Хижины развалятся и будут съедены термитами. На их месте вырастут деревья, и от прежнего селения не останется никакого следа. Размышляя о том, как джунгли быстро «оккупируют» свободные пространства, я вспомнил, как конголезцы корчуют лес под посевы. Трудная эта работа! Вначале вырубается нижний и средний ярусы леса, т. е. кустарники и деревья высотой до двадцати пяти — тридцати метров. Когда они подсохнут, их сжигают. После этого рубят деревья-великаны. Их срубают на высоте около пяти метров, где ствол тоньше. Для этого сооружают специальные «леса». И снова все сжигается. Однако толстые стволы огромных деревьев и еще более толстые пни только обгорают; в дальнейшем они «украшают» поле.

Через три-четыре года выращивания маниоки или земляных орехов пашня истощается. Гумус, которого и так мало в почве, быстро выгорает под солнцем. Тогда поле бросают и корчуют лес в другом месте. К заброшенному участку возвращаются через пять — десять лет, когда на нем уже колышется настоящее море джунглей. И все повторяется сначала. Правда, гигантские деревья за такой срок не успевают вырасти. Для этого им требуется несколько десятков лет.

На другой день устанавливаем рацию. Луи забирается по гладкому стволу дерева на его вершину и привязывает антенну. Связь с Пуэнт-Нуаром установлена. По лагерю понеслись позывные: «Волга», «Волга» (позывные радиостанции в Пуэнт-Нуаре), я — «Алмаз», я — «Алмаз» (позывные нашей радиостанции); «Волга», «Волга», я — «Алмаз», «Алмаз». Как меня слышите, прием, прием». Рабочие и их жены впоследствии неоднократно скандировали: «Вольга, Вольга, я — Альмас, Альмас».

В этот день в лагерь пришла жена Луи с трехлетним сыном Бежаме — темно-коричневым, с озорными глазенками толстячком, будто вылепленным из шоколада, и дочерью Маргаритой одиннадцати лет. Представляя жену и детей, Луи положил руку на плечо сына и, улыбаясь, сказал:

— Бежаме — будущий шеф геологической миссии. Я пригласил всех в нашу хижину на чашку кофе.

За столом Луи поведал нам любопытную предысторию своей женитьбы:

— Теперешняя моя жена — третья. От первой жены детей у меня не было, и я вернул ее родителям. От второй жены у меня двое детей: дочь, которой сейчас четырнадцать лет, и сын Жуасе трех лет. Три года тому назад я со своей второй женой расстался, и она вышла замуж за моего младшего брата Даниеля. Она родила ему двоих сыновей: Огиста (ему сейчас два года) и Франсуа (ему сейчас четыре месяца). Даниель, его жена и трое мальчиков сейчас находятся здесь, а моя дочь осталась в деревне, она тяжело больна.

К вечеру в лагерь вернулись рабочие с грузом и сообщили, что старшая дочь Луи умерла. Луи попросил отпуск на три дня и утром ушел в деревню хоронить дочь.

В очередной маршрут иду с Виктором Тсиба. За те восемь месяцев, что я его не видел, он сильно похудел. Сказал, что болел. Сейчас жаловался на боль в деснах. Они кровоточили. Мне раньше никогда не приходило в голову, что в условиях буйной экваториальной растительности может быть авитаминоз. И тем не менее это так. Густая крона деревьев джунглей не пропускает солнечных лучей, поэтому под пологом влажного экваториального леса, как считают ученые-ботаники, плохо развиваются растения-витаминоносители. Зато во влажной, сумрачной обстановке, где все гниет и разлагается, обильно развиваются болезнетворные бактерии, порождающие в людях различные недуги.

Вот и река Итомо, находящаяся приблизительно в пяти километрах юго-восточнее лагеря. Шлиховые пробы из этой реки ничего интересного не показали. Перед возвращением в лагерь присели отдохнуть. Виктор рассказал мне, что в этих местах он вместе с Луи искал золото.

— Это было в 1965 году. Мы пришли сюда с одной кастрюлей, — сказал он.

— Чем же вы питались? — поинтересовался я.

— Мясом, фруктами, медом.

— А соль у вас была?

— Соли не было. Мы предпочитаем есть несоленое мясо.

Приближаясь к лагерю, догнали жену Луи Бунгу. Она шла с корзиной за плечами, доверху заполненной дровами. Впереди матери чинно шагал голый Бежаме с мачете в руке. При виде такой картины я не мог не улыбнуться. Больно воинственный вид был у малыша.

— Почему он ходит голым? — спросил у матери.

— Дикий какой-то, — ответила она. — Не хочет одеваться, да и только.

Прошло немного времени после того, как мы вернулись в лагерь, и я услышал крик Бежаме. Он орал благим матом.

— Что случилось? — спросил одного из рабочих.

— Ничего особенного. Мать моет Бежаме.

Пошел к хижине Луи, чтобы успокоить малыша. Когда подходил, мать закончила мытье, и Бежаме утих. Радостный от того что избавился от «мук», он тут же в голом виде, еще не просохший, опустился на колени и стал разгребать зачем-то землю обеими руками…

Вечером того же дня я зашел к Виктору. У него прямо в хижине горел костер. Дым застилал глаза. А семья Виктора — жена и двое детей — преспокойно сидела у костра, наслаждаясь его теплом. Дочери было около восьми лет, а сыну — около четырех. В хижине царила, как мне показалось, атмосфера грусти. Когда выходил из хижины, услышал шепот Виктора: «Месье Базиль, дайте мне, пожалуйста, один патрон. Я убью для ребятишек обезьянку, а то они голодны». Вот оказывается, в чем причина грустного настроения. Получив патрон, Виктор тут же отправился на охоту.

На следующий день утром, спускаясь из лагеря к ручью Бикелеле (там работала на промывке алмазов одна из бригад), я услышал детский говор. Навстречу мне поднимались дети Виктора — сестра и брат. Завидев меня, они замолчали. Подал руку для приветствия. Охотно пожали прохладными ручонками. Спросил, где были. Оказалось, что носили отцу обед (у мальчика в руке был котелок).

— Что же вы отнесли? — поинтересовался я.

— Мясо обезьянки, — ответила девочка.

Я понял, патрон не пропал даром. А как охотимся мы?.. Вечером ко мне подошел Виктор в хорошем настроении, поблагодарил за патрон и предложил ножку обезьянки. Я любезно отказался, поскольку у нас было мясо.

Между тем Виктор спросил: «Месье, а для чего ищем мы эти блестящие красивые камушки?» Алмаз для Виктора — просто камушек, не имеющий никакой цены. Вот патрон для него — это большая ценность, а алмаз — так себе… камушек. Как ответить ему? Ведь сделать это не так просто. Надо рассказать так, чтобы он что-то понял. Поэтому я ответил: «Месье Виктор, я расскажу вам об этом позднее». Что же все-таки рассказать Виктору об алмазе? — думал я, лежа на раскладушке.

Алмаз — искаженное греческое слово «адамас», что значит «непреодолимый», «непоборимый», «непобедимый». Эти названия несомненно связаны с исключительной твердостью алмаза и его устойчивостью к кислотам. Алмаз — самое твердое вещество на земле. Но он хрупок: легко раскалывается при ударе. Самые концентрированные кислоты на него не действуют. Но все эти сведения не придадут цены алмазу в глазах Виктора…

Алмаз блестит специфическим алмазным блеском. Этот блеск напоминает блеск стекла, но значительно более сильный.

Алмаз состоит из углерода, т. е. из такого же вещества, из которого состоит и очень мягкий графит, употребляемый для производства обычных карандашей. А как эти камни не похожи друг на друга! В чем же причина их различий? Она заключается в том, что атомы углерода в этих камнях расположены по-разному: компактно — у алмаза и разреженно — у графита.

Кристаллы алмаза в большинстве случаев бесцветные. Реже имеют светло-зеленоватую, светло-голубоватую и светло-розовую окраску. Помимо прозрачных алмазов в природе встречаются слабо прозрачные и непрозрачные камни. И что интересно: в природе встречаются алмазы шарообразные и неопределенной формы.

Ограненный алмаз называется бриллиантом. В отличие от природного алмаза бриллиант обладает красивой игрой света: лучи, входящие в бриллиант, многократно преломляются и отражаются гранями, и камень сверкает радужными оттенками. Вес кристаллов алмаза колеблется в больших пределах — от сотых долей карата[14] до нескольких сотен и даже тысяч каратов. Крупные алмазы встречаются в природе очень редко. Находка такого алмаза — большое событие. История многих крупных алмазов богата приключениями, иногда с трагическими исходами. Самый крупный в мире алмаз «Куллинан» — весом около 0,6 кг — найден в 1905 году на руднике «Премьер» в Южной Африке. И что удивительно, этот огромный камень оказался осколком какого-то сверхгигантского алмаза. Впоследствии «Куллинан» распилили и получили такие бриллианты: «Куллинан I», или «Звезда Африки», весом около 530 каратов, «Куллинан II», весом около 317 каратов, и еще 103 мелких бриллианта. Общий вес всех полученных бриллиантов составил около 1064 каратов, или примерно 34% от первоначального веса камня. Остальная часть камня утерялась при огранке.

Стоимость алмаза зависит от его размера и чистоты: чем чище и крупнее алмаз, тем он дороже. Если в алмазе есть трещины или какие-либо посторонние включения, стоимость его резко падает. Так, чистой воды якутский алмаз «Горняк» весом 45 каратов стоит гораздо дороже, чем с желтым нацветом якутский алмаз «Мария» весом 106 каратов.

Все алмазы разделяются на две группы: ювелирные, идущие на изготовление бриллиантов, и технические. На изготовление бриллиантов используются крупные и прозрачные камни. Бриллианты служат украшением: вставляются в кольца, в серьги, в браслеты. Раньше ими украшали костюмы, шляпы. Известно, например, что Екатерина II подарила графу Орлову костюм, унизанный бриллиантами. Он оценивался по тем временам в один миллион рублей.

Алмазы, не пригодные для огранки, используются в технике. Из высокосортных технических алмазов изготовляются алмазные инструменты — буровые коронки (для бурения особенно твердых горных пород), резцы, сверла, волоки (фильеры). Волоки — алмазные пластинки с тончайшими отверстиями, через которые протягиваются проволоки до одной тысячной миллиметра в диаметре. Алмазные пластинки очень долговечны! Один алмазный волок заменяет почти четыреста твердосплавных волоков, к тому же скорость изготовления проволоки на алмазном волоке в два раза выше, чем на твердосплавном. Вот в чем преимущество алмазных инструментов перед твердосплавными.

Низкосортные технические алмазы, представленные мелкими трещиноватыми камнями, идут на изготовление алмазного порошка. Последний употребляется в камнеобрабатывающей промышленности и при шлифовке бриллиантов.

Утром подумал и решил, что рассказ для Виктора сложен, ему трудно будет меня понять. И я ему сказал: «В общем алмазы — это богатство для вашей страны». А что я еще мог сказать?..


ЛАГЕРЬ ПОСЕЩАЕТ ВРАЧ

Похоронив дочь, в конце июля вернулся грустный Луи; а в начале августа к нам в лагерь пришел врач Евгений Мозговой. Многие рабочие и их жены впервые увидели врача, да к тому же русского, из Москвы. Всем захотелось у него полечиться. И мы были несказанно рады приходу Жени. Теперь наш советский коллектив состоял из четырех человек. К тому же для меня каждый наш врач — всегда немного Чехов. И вот к Мозговому народ повалил валом. И поскольку многие женщины — жены рабочих — не знали французского языка, я попросил нашего повара Франсуа, хорошо владевшего местными диалектами, быть переводчиком у Мозгового. Франсуа был очень доволен, что ему оказали такую честь. Кстати, к этому времени он имел в запасе десятка три русских слов. И нередко пытался свои знания продемонстрировать. Так, если какой-нибудь рабочий любил много поговорить, он замечал по-русски, улыбаясь: «больтун». Рабочих, которые шумели без всякого повода, называл «сумасшедшими».

Вместе с Мозговым к нам в лагерь пришла стройная, с гордой осанкой молодая женщина лет пятнадцати, по имени Адель, и расположилась в палатке Марселя Муизео. На мой вопрос Марсель, немного смущенный, но радостный, сказал: «Месье Базиль, это моя новая жена». Далее Марсель рассказал: «Недавно от меня ушла жена с двумя детишками. Она была недовольна тем, что я долгое время нахожусь в экспедиции. Со мной в экспедицию ехать не захотела. Адель же будет все время со мной».

Своей жизнерадостностью и обаянием Адель произвела на нас приятное впечатление. За ужином в нашей хижине мы пожелали Марселю и его юной подруге семейного счастья.

Середина августа. Почти все рабочие, их жены и дети ушли в деревни на празднование годовщины Конголезской революции. Не слышно людского шума. Громко поют птицы. Я еще не слышал таких звонких, разноголосых трелей за все время пребывания в лагере. Как «очумелые» носятся в воздухе маленькие птички — нектарницы — конголезцы почему-то называют их «колибри». Среди знакомого щебетания птиц возникают другие звуки: то слышится крик, напоминающий крик кошки, то слышен собачий лай, то — отчетливый плач ребенка, то будто пила жужжит, то будто кто-то звонит колокольчиком. Когда проглядывает солнце, появляются бабочки самых пестрых расцветок и порхают в воздухе. В пасмурную погоду бабочек не видно.

Мы, Потапов, Нишанбаев, Мозговой и я (Дорофеев, установив рацию, отбыл в Пуэнт-Нуар), сидим около хижины и слушаем передачу из Москвы. Кто не жил долгое время среди девственной природы, вдали от Родины, тот не знает, как приятно услышать ее голос. На лагерь спустилась ночь.

Вторая половина августа. Воскресенье. Охотники принесли четырех обезьянок, среди которых был совсем крохотный малыш-подранок.

— А нельзя ли его вылечить? — высказал вслух свою мысль Мозговой.

Осмотрев малыша, Женя обнаружил повреждение позвоночника и опустил его на землю. Малыш пополз на передних лапах. — Вылечить нельзя, — сказал Женя.

Тогда один из охотников умертвил обезьянку.

С приходом охотников в лагере стало шумно. Все вышли из хижин посмотреть на трофеи и получить свою долю мяса. Это мясо для рабочих было очень кстати, так как у них кончилась маниока.

Вслед за охотниками вернулись с рыбной ловли женщины. У каждой в корзине лежало десятка по два мелкой рыбешки. Началось приготовление еды. Все обитатели лагеря уселись около костров. Царит всеобщее оживление, раздаются шутки, слышится смех. Играют дети. Четырехлетняя дочь Бернара Гома носит за спиной «младенца» — завернутый в материю кусок бревна, — а на голове — пустой котелок. Иногда берет «младенца» на руки и начинает убаюкивать, как наши девочки убаюкивают кукол. Игра перемешивается с реальностью. Позже я видел, как эта девочка ходила с матерью на речку и принесла на голове котелок воды. Потом помогала матери очищать траву, из которой та делала циновки.

Под вечер, когда жителей лагеря охватывало всеобщее веселье, девочка пританцовывала под музыку транзистора. Меня она совсем не боится и первая протягивает ручонку для приветствия. Наблюдая за поведением малышей, я поражался их самостоятельности. Дочь Бернара Гома в четыре года помогает матери по хозяйству, а мальчики такого же возраста или, может быть, чуть постарше уже как настоящие хирурги великолепно орудуют маленькой заостренной палочкой, выковыривая «шик».

Между тем наши исследования на Бикелеле, за исключением геофизических, были выполнены. Но геофизик мог прибыть к нам только в начале октября. У нас в запасе оставалось больше месяца на обследование новых территорий, и, проводив Мозгового, мыв конце августа выступили на Бисеме.


НА РЕКЕ БИСЕМЕ

Идем по тропе, по которой ходили год назад. Она заросла лианами. Идущие впереди расчищают ее, чтобы можно было пройти с грузом. Вдруг до нашего слуха донесся резкий крик белки. Луи остановился и прислушался.

— Белка чем-то встревожена, — заметил он. — И птицы кричат испуганными голосами. Я думаю, они видят гадюку. Подождите меня на тропе, я пойду посмотрю.

Углубившись метров на двадцать, он повернулся в нашу сторону и поманил меня пальцем. Осторожно подхожу к нему и вижу в двух метрах от нас медленно ползущую змею. Луи передал мне геологический молоток, с которым он ходил, не расставаясь, как заправский геолог, приблизился к гадюке и ударил ее мачете, почти отрубив голову. Затем проткнул змею палкой и вынес на тропу. Это был экземпляр длиной около метра и толщиной в руку, с маленькой головой, на которой торчали два мягких «рога» длиной по полтора сантиметра каждый. На ее спине и по бокам — чешуя, напоминающая рыбью. Окраска пятнистая: чередуются оттенки желтого, зеленоватого и черного цветов. Брюхо обрамлено узкими пластинками. Туловище оканчивается веретенообразным хвостом. На верхней челюсти два больших острых зуба, загнутых внутрь. Много мелких зубов. Луи рассказал, что гадюка охотится на мелких животных и птиц. Человека боится: как увидит, убегает. Она — живородящая. Сразу приносит много детенышей. «Однажды, — продолжал Бунгу, — я убил гадюку и положил ее в корзину женщине, которая шла в деревню. Она была из племени, которое ело змей. Змея оказалась беременной. От тряски змееныши покинули утробу матери и сильно покусали женщину. Придя в деревню, женщина упала и тут же умерла. Когда жители деревни заглянули в корзину, то увидели в ней много-много змеенышей».

За разговором незаметно подошли к реке Бисеме. Я стал осматривать ее берега, ища ровную площадку для лагеря, а Луи куда-то отлучился. Минут через десять невдалеке раздался выстрел, затем другой. Вскоре появился Бунгу с антилопой.

— Как вы смогли так быстро выследить антилопу?

— Она сама ко мне прибежала. Отойдя недалеко от этого места, я стал кричать, подражая крику самки. На меня выбежал самец. Первым выстрелом я его ранил. Пришлось вставлять новый патрон и стрелять еще раз.

Стали подходить рабочие с грузом. Немного отдохнув, они принялись за устройство лагеря: очистили площадку от листьев, кустарников, лиан. Двое рабочих залезли на деревья и стали сбрасывать оттуда сухие куски деревьев и лиан, застрявшие в кронах, чтобы они не свалились кому-нибудь на голову. Куски с грохотом падают, а женщины с криком разбегаются в стороны.

К вечеру у многих рабочих были уже готовы кровати из жердей, а между ними разложены костры. Бревна для костра кладутся звездочкой — из трех или четырех бревен. Такой костер горит очень долго. Протянул ночью руку, подвинул бревно к центру и спи спокойно в тепле. Одеял у рабочих совсем нет, часто их заменяют сатиновые покрывала, которые, к сожалению, не спасают от ночного холода.

У меня и Суната в эту ночь не было палатки, и мы устроились на раскладушках под зеленым шатром джунглей, поближе к кострам Луи Бунгу и его брата Даниеля. В лесу от верещания цикад и пения птиц стоял какой-то особенный звон. Словно сотни лошадей с колокольчиками бегали вокруг нас. Я понимал, что лошадей нет и быть не может, а думал: вот проснусь и увижу коня с колокольчиком. Этому звону вторили танцевальные мелодии транзисторов, громкий смех и говор рабочих. Утомленные дневными заботами, мы быстро заснули под эту музыку.

На следующий день утром я заметил, что всегда подвижный, улыбающийся Бежаме был грустен. Медленно подошел ко мне — наши кровати стояли рядом — и попросил немного арахисового масла, чтобы сварить рисовую кашу. Когда каша на масле была готова, он отказался есть. Я потрогал его лоб — он пылал. Дал ему полтаблетки хлортетрациклина и попросил мать уложить его в постель. Через некоторое время он выпил еще пол-таблетки и заснул. Я же пошел посмотреть на промывку очередной пробы из реки Бисеме. Когда вернулся через несколько часов, Бежаме еще лежал в кровати, но улыбался. Болезнь отступила. Подсел к нему на кровать и увидел рядом с ним узелок из шакальей шкуры.

— Что это? — задал я вопрос матери Бежаме.

— Фетиш (амулет) Бежаме. Он дает здоровье и силу тому человеку, которому его преподнесли.

— Что в нем? — продолжал я допытываться.

— Этого никто не знает, кроме знахаря, преподнесшего амулет.

Затем она мне рассказала, что у нее умерло много детей. Когда родился Бежаме, она обратилась к знахарю, и он преподнес мальчику этот амулет. И вот Бежаме жив и здоров.

При высокой влажности, которая царит в джунглях, фотопленки слипаются. Даже специальная «тропическая упаковка» не спасала их от этого. Чтобы можно было ими пользоваться, я просушивал фотопленки над костром. Делал это так: разматывал пленку в фотомешке и вешал мешок, чем-то напоминавший фетиш Бежаме, около костра. Увидев однажды мешок над костром, рабочие спросили: «Что это?» — «Фетиш», — ответил я в шутку. Раздался взрыв хохота. Рабочие, смеясь, приговаривали: «Месье Базиль приготовил фетиш, чтобы скорей найти алмазы».

Во второй половине дня разразился ливень. Он пробил густую крону деревьев, навесы над кроватями и стал падать на головы обитателей лагеря. Дождь такой силы в это время года — редкость. В прошлом году таких дождей не было. Нельзя сказать, чтобы они вовсе не шли. Они шли, но преимущественно по ночам. Дневные же дожди были слабыми — вполне можно было работать. А этот ливень заставил всех рабочих, промокших до нитки, прибежать в лагерь. Одни из них стали срочно сооружать навесы над кроватями, другие же уселись у костров, не обращая внимания на ливень.

В нашей палатке сухо и уютно. Она оказалась надежной защитой от дождя. Ни одной капли не проникло внутрь. И к нам потянулись в гости мокрые и продрогшие знакомые. Вначале пришел Бежаме с матерью, потом Жуасе и, наконец, Франсуа. Разговорились. И Франсуа поведал мне много интересного о некоторых обычаях народности батеке. Вот что он рассказал.

— Мой папа — шеф кантона, проживает в деревне Киселе. Недавно он нашел мне жену — десятилетнюю девочку из народности батеке. Она живет в нашем доме, ходит в школу, помогает моей матери по хозяйству и спит с ней. Когда ей исполнится 12 лет, она перейдет в мою комнату.

— Народность батеке, — продолжал свой рассказ Франсуа, — делится на две группы: батеке-банзинга и батеке-бацайя. Мой род принадлежит к первой группе, ибо он не ест змей. Люди из батеке-бацайя едят змей, что для нас кажется ужасным. Когда люди из батеке-банзинга ругают людей из батеке-бацайя, то они молчат, не смеют перечить. Случается, что человек из группы батеке-банзинга возьмет в долг деньги у человека из батеке-бацайя. Если последний скажет: «Съешь кусок змеи, я прощу тебе долг», батеке-банзинга никогда этого не сделает. Он «разобьется», но достанет деньги и вернет долг. Когда муж выгоняет жену, то говорит иногда: «Если я тебя возьму снова, то съем змею». Это вроде клятвы: жену в дои он больше не пустит.

Раньше шефы кантонов и земель имели рабов. Родители отдавали им непослушных детей, получая взамен соль. Когда шеф кантона умирал, одного из рабов живым клали вместе с ним в могилу. Сейчас в могилу вместе с шефом бросают цыпленка. Перед смертью шеф созывал всех членов семьи и распределял между ними имущество, назначал преемника. После его смерти члены семьи свято выполняли завещание.

Начало сентября. Временами стало появляться солнце. Хотя его лучи и не доходили до нашего лагеря и его обитателей, все же стало веселее. Солнечные лучи «породили» много пчел. Во время обеда они липли на сахар, жужжали вокруг наших голов и хотя не кусали, но неприятности доставляли. Того и гляди залетит пчела в рот, и уж тогда не жди от нее пощады.

Заболел наш повар Франсуа, жалуется на боли в сердце, просит отпустить его в больницу в Мосенджо. Из-за тяжелой дороги я не рискнул внять его просьбе и, посоветовавшись с Потаповым и Нишанбаевым, предложил Франсуа полежать несколько дней в постели и попить лекарство. Франсуа так и сделал. На пятый день Франсуа заявил, что сердце его больше не беспокоит, и снова стал готовить нам вкусные обеды.


ПОИСКИ РЕКИ НГЕИ

Идем к реке Нгеи, на которую мы в скором времени должны перебраться. Луи, я и двое рабочих пересекаем реку Бисеме и поднимаемся по левому склону ее долины к водоразделу. Находим тропу и идем по ней. Судя по карте, тропа на Нгеи должна идти на северо-восток. А эта ведет то на восток, то на юго-восток. Луи, как всегда, идет уверенно, не торопясь, разглядывает деревья, делает на них зарубки, примечает все интересное. Я не говорю ему о том, что тропа идет не в ту сторону, надеясь, что она свернет в нужном направлении.

— Надо идти медленно, не торопясь, чтобы лучше запомнить местность, — как будто оправдываясь передо мной, произнес Луи, глядя на дерево, ствол которого как бы сросся из нескольких.

Это дерево выделяет белый сок, обладающий высокими клейкими свойствами. Луи рубанул мачете по стволу дерева. Из него потекла белая тягучая жидкость. Я взял несколько капель и сжал пальцы. Они с трудом разъединились.

— Этот сок мы смешиваем с пальмовым маслом, — сказал Бунгу, — и смесью обмазываем жерди. Потом втыкаем их около термитников, к которым прилетают птицы лакомиться термитами. Птицы садятся на жерди и прилипают к ним. Охотник собирает живых птиц, как плоды с дерева.

— А то толстое белоствольное дерево, — Луи показал на соседнее дерево, — выделяет каучук.

Я уже видел каучуковые деревья в джунглях. И даже пытался однажды набрать соку из каучукового дерева, росшего близ нашего лагеря на реке Бисеме. Провозился почти два часа и не собрал ни одной пробирки соку. «Слезы» дерева почему-то все время падали мимо банки, в которую я их пытался собрать, и каким-то образом оказывались на моей куртке. Разочарованный, я вернулся в лагерь. Мой хлопчатобумажный костюм напоминал комбинезон маляра. А ведь у меня было тайное желание собрать столько каучука, чтобы можно было сделать калоши. Я где-то читал, что серингейрос, сборщики каучука на Амазонке, делают калоши очень просто: погружают босые ноги в млечный сок, который застывает строго по «мерке». Получаются очень удобные калоши. У меня с изготовлением калош ничего не получилось. А так хотелось привезти в Москву калоши собственного изготовления.

На привале Луи заметил как бы вскользь:

— Вот раньше я работал все время один или с Виктором Тсиба. Часто голодал, денег никогда не было. Теперь, работая в советской миссии, лучше питаюсь, и деньги есть.

У Луи заметно менялись взгляды на жизнь. Год назад он рьяно защищал свою «собственность», не хотел пускать нас на ручей Бикелеле, хотел работать один, мечтал разбогатеть, а сейчас, вероятно, понял, что советские геологи — помощники и друзья. Мне вспомнился другой случай. Когда мы вторично пришли на ручей Бикелеле, Луи заявил:

— У меня есть наработанная алмазоносная порода. Помойте ее, если хотите, и все алмазы заберите для миссии, для нашей страны.

После привала мы вскоре подошли к какому-то ручью. Местность мне показалась знакомой. Ну точно, мы пришли к ручью Бурному, притоку Бисеме, на котором уже побывали в прошлом году.

— Тропа не та, — разводя руками, сказал Луи. — Мне тоже было ясно, что мы шли не той тропой.

У ручья спугнули стаю цесарок. Луи успел выстрелить. Одна птица камнем упала на землю. Вечером у нас будет вкусное жаркое; Луи всегда делился с нами своими охотничьими трофеями.

По пути к лагерю Луи подстрелил птицу-носорога. И вид, и образ жизни этой птицы необычны. Поэтому, когда вернулись в лагерь, я попросил Луи снять с нее шкуру, чтобы сделать чучело.

У птицы-носорога очень большой клюв, на котором имеется нарост, напоминающий рог. Ее черные с синевато-стальным отливом крылья невелики по сравнению с туловищем. Поэтому она тяжело, с напряжением летает, издавая при полете шум, сходный с шипением паровоза. Для продолжительного полета у нее не хватает сил. Если ее спугнуть с одного дерева, она быстро перелетает на соседнее и садится. Питается плодами и мелкими животными.

Луи рассказал, что птица-носорог устраивает гнездо в дупле высокого дерева. Перед насиживанием яиц самец заделывает вход в дупло, замуровывая свою супругу, и оставляет лишь узкую длинную щель, по которой самка может двигать клювом, а самец доставляет ей пищу. Когда на свет появляются птенцы (недели через три после начала высиживания), самка разламывает стенку и выходит на волю. Отверстие снова заделывается, чтобы оградить птенцов от недругов, в частности от змей. Самец и самка вместе выкармливают птенцов. Птенцы растут, набираются сил. Когда они достаточно окрепнут для самостоятельной жизни, то продалбливают проход и выходят из гнезда. Теперь они сами в состоянии защитить себя от неприятеля.

Пока Луи снимал шкуру с птицы-носорога, от него не отходил Бежаме. Он все время сидел на корточках и наблюдал за работой отца. Что привлекло его внимание? Необычный вид птицы или процедура снятия шкуры? Да это в конце концов не столь важно. Любознательность — вот что покоряет в трехлетнем малыше. Хочется верить, что из него вырастет хороший специалист по поиску алмазов и охотник, как его отец. А может быть, он станет ученым-зоологом? В стране, развивающейся по некапиталистическому пути, есть возможности для ученья. Доброго пути тебе, шоколадный малыш Бежаме!

Чучело птицы-носорога изготовить так и не удалось. Несмотря на все старания Луи, шкура сгнила. Но необычная голова этой птицы красуется на моем письменном столе. Как-то в Москве мой знакомый коллега, глядя на голову птицы-носорога, или калао, спросил: — Зачем капризная природа наделила эту птицу как бы двумя клювами? — Насколько мне известно, — сказал я, — в литературе таких сведений нет, но мне кажется, этот нарост помогает ей ловить пищу на лету. Калао срывает плод на лету кончиком клюва, подбрасывает его вверх, ловит широко раскрытым клювом и заглатывает. Примечательно, что калао подбрасывает в воздух не только плоды, но и ящериц, и насекомых.


ВТОРАЯ ПОПЫТКА ДОСТИЧЬ НГЕИ

Переговорив с пигмеями, я выяснил, что тропу на реку Нгеи знает Рафаэль Иссанга. И вот мы снова в пути: Рафаэль Иссанга, Виктор Тсиба, его брат Дером Тсиба, Луи Бунгу, его брат Даниель, Франсуа Мукаса, Сунат Нишанбаев и я. Меня удивило одеяние Мукаса. Он шел в отлично отутюженных тергалевых брюках, остроносых штиблетах и в черном спецовочном халате, накинутом на голое тело.

Часа через три медленного продвижения по зарослям масисы (на языке батеке — нзоомо) устроили короткий привал. Луи достал термос с кофе и стал всех угощать. Наши с Сунатом кружки лежали где-то на дне рюкзака, искать их не хотелось. Мы сорвали по «листу джунглей», сделали кружки и с удовольствием выпили кофе, приготовленный супругой Луи.

Снова шагаем через заросли масисы. Не один час прошел, прежде чем мы достигли небольшой реки и стали нромывать шлиховую пробу. В это время Виктор Тсиба на одном из деревьев увидел дыру, около которой кружились пчелы.

— Там мед, — сказал Виктор.

Луи, взглянув на дерево, приказал его срубить. Пигмеи Рафаэль и Жером, вооружившись мачете, стали рубить дерево. Минут через сорок оно с оглушительным треском, ломая соседние деревья и разрывая лианы, рухнуло на землю. Луи сел на него верхом и стал расширять отверстие. По нему ползали пчелы, но почему-то не жалили. Они были какие-то вялые, словно мухи после зимней спячки. Наконец, Луи просунул в «улей» руку и стал мачете разрезать соты на отдельные куски. Извлекал их и раздавал нам. Лакомясь душистым медом, не обратил внимание, что соты были раза в четыре больше наших.

Отмыв в реке руки от липкого меда, двинулись дальше через бесконечные заросли масисы. Внезапно тропа исчезла. Возвращаемся назад и ищем тропу. Но она как в воду канула. Между тем ушедший вперед Виктор крикнул: «Здесь река». Спускаемся по склону к небольшой реке и решаем здесь заночевать. Было около пяти часов вечера, все мы сильно устали и повалились на землю, присыпанную мягкими листьями. Только Луи не чувствовал усталости. Он, даже не поев, отправился на охоту. «Двужильный какой-то», — заметил Сунат, глядя на уходившего Луи.

Отдохнув, рабочие принялись устраиваться на ночлег. Притащили несколько бревен. Два из них застелили жердями и забросали листьями. Постель для меня и Суната была готова. Из остальных устроили костер. Вскоре забулькал чайник. После трудного перехода и доброй порции съеденного меда чай показался восхитительным напитком. Стемнело. Послышались шорохи, и около костра выросла фигура Луи. Мы знали, он вернулся без дичи: выстрелов не было.

После раскладушек спать на жердях было непривычно жестко. Я ворочался с боку на бок, а Сунат лежал на спине и смотрел вверх сквозь марлевый полог. Последовал его примеру. Сквозь просветы деревьев был виден кусок неба. Звезды то появлялись, как-то необыкновенно искрясь, то прятались в облаках.

Я долго лежал неподвижно,
В далекие звезды вглядясь, —
Меж теми звездами и мною
Какая-то связь родилась.

Мысленно прочел я стихотворение Фета, заменив в первой фразе слово «стоял» словом «лежал».

Одиночные светлячки залетали так высоко, что напоминали падающие звезды. На востоке кричала антилопа, подзывая друга-самца. С громким треском падали плоды. Когда плод падал близко от нашей постели, по телу пробегала легкая дрожь. С шуршанием, похожим на шум дождя, летели листья.

Наши спутники расположились вокруг костра на тонких лианных циновках. Одеялом, подушкой и пологом им служили костер да ветки деревьев. Нам было видно, как костер то угасал, то вспыхивал с новой силой, раздуваемый кем-то из лежавших. Его пламя выхватывало кусок зловещих джунглей, певших на разные голоса.

Около часу ночи нас разбудил резкий крик, напоминавший крик осла. «Кто это?» — спросил я проснувшегося Франсуа. «Шимпанзе», — ответил он.

В ту ночь мне казалось, что на свете вообще нет ничего, кроме этих джунглей, этого сумрачного трехъярусного леса, удручающе действовавшего на психику и растворившего нас среди деревьев-великанов, в хаосе буйной растительности. В сибирской тайге, и особенно в подмосковном лесу, я никогда не чувствовал себя так угнетенно.

В шесть часов утра Луи и Жером Тсиба отправились снова искать тропу, указав место, где мы должны с ними встретиться. Через некоторое время вышли и мы. Часа через полтора пришли к условленному месту. Луи и Жером еще не вернулись.

Отлучился, никому ничего не сказав, Виктор Тсиба. Вскоре он вернулся с огромной гроздью плодов масличной пальмы. Я приподнял ее: в ней было не менее 10–12 килограммов. Виктор рассказал, что поблизости срубил масличную пальму и отрезал гроздь.

— Зачем же надо было рубить пальму? — задал я недоуменный вопрос.

За Виктора ответил Франсуа:

— Если бы он срубил пальму в деревне, то заплатил бы штраф. Здесь, в джунглях, рубить можно; все равно пальму сломали бы слоны.

Плодами засыпали кастрюли и стали варить; часть побросали на угли, чтобы испечь. Когда стали пробовать их готовность, появились радостные Луи и Жером. Они нашли тропу на Нгеи и видели упавшее дерево, в котором, возможно, прячется панголин.

Мы с Сунатом отведали и вареных и печеных плодов. Оболочка плода не очень приятна на вкус: приторна и жестковата, особенно если есть ее с кожурой. Поэтому мы высасывали мякоть, а кожуру выбрасывали. Наши спутники ели плоды с кожурой. Вскоре все плоды были съедены, вокруг валялись только косточки…

В полдень подошли к упавшему дереву. В середине его зияла дыра, в которую свободно мог пролезть человек. Виктор влез на дерево и спустился в дыру.

— Панголин там, — сказал он уверенно.

Луи приложил ухо к дереву, послушал и заметил:

— Панголин очень большой.

Я тоже приложил ухо к дереву и услышал внутри шорох: зверь медленно двигался. Итак, осталось прорубить отверстие в том месте, где находился панголин, и извлечь это неуклюжее безобидное животное. Рафаэль и Жером, наточив мачете, ударили по стволу. Но мачете отскочили от ствола дерева, словно резиновые мячики.

— Дыру не пробить, это дерево железное, — заметил Луи.

И хотя сердцевина дерева сгнила, наружная часть его была словно каменной, ее как будто не коснулось время.

— Дерево пролежало не менее 50 лет, — сказал Луи. Не берусь судить, насколько это было верно. Но на железном дереве лежало другое, упавшее позднее, древесина его рассыпалась в порошок от легкого удара геологическим молотком.

— Как же достать панголина? — рассуждал вслух Луи, осматривая дерево. Около корневой системы дерева он обнаружил еще одно небольшое отверстие, расположенное на нижней стороне дерева. — Панголина будем выкуривать, — сказал он. И все дружно принялись за дело. Натаскали сухих веток и развели костер под отверстием. Из большой дыры, около которой сидел на страже Виктор, повалил густой и едкий дым. Я стоял около дерева и прислушивался к шорохам. Вначале в дупле было тихо, но через несколько минут панголин пополз. Но полз он не к выходу, не к большой дыре, а к маленькой, навстречу дыму, где ему невозможно было выбраться наружу. А минут через тридцать дым, валивший из дыры, внезапно прекратился, хотя костры продолжали гореть.

— Что за чертовщина? — воскликнул бывалый охотник Бунгу. Но в это время около дыры, где сидел Виктор, послышался какой-то шорох. Виктор молниеносно наклонился, кого-то схватил и спрыгнул на землю. Я подошел к нему и увидел у него в руках маленького извивающегося панголина, явно детеныша. Когда Тсиба стал его связывать, он заскулил: точь-в-точь как щенок.

— Но куда же девался большой зверь? — ни к кому не обращаясь спросил Луи. — Ведь он там был!

Чтобы разрешить загадку, решили все же проковырять дыру. Рафаэль, взяв лом, стал расковыривать небольшую трещину в стволе, отрывая прядь за прядью. С большим трудом, но все же ему удалось пробить небольшую щель. Заглянув в щель, мы увидели обгоревшую голову панголина. Зверь был мертв. «Но почему же он не выбрался на волю, как его детеныш?» — подумал я. И когда наконец отверстие в стволе стало больше, я увидел картину, глубоко меня поразившую. Дупло в этом месте дерева суживалось на конус, и панголин закрыл его своей конусообразной головой, поэтому дым перестал идти по дуплу. Ни у кого не оставалось сомнения: панголин-самка, спасая своего детеныша, пожертвовала жизнью!

Грустная картина воскресила в памяти стихотворение в прозе И. С. Тургенева «Воробей». Помните, как старый черногрудый воробей, спасая выпавшего из гнезда детеныша, камнем упал перед зубастой раскрытой пастью собаки…

«Он ринулся спасать, он заслонил собою свое детище… но все его маленькое тело трепетало от ужаса, голосок одичал и охрип, он замирал, он жертвовал собою!

Любовь, думал я, сильнее смерти и страха смерти. Только ею, только любовью держится и движется жизнь».

После долгих усилий извлекли наконец панголина из дупла. При разделке туши рабочие съели по куску сырого мяса, ибо сильно проголодались. Завернув куски мяса в листья, тронулись дальше. В пути я думал о панголинах, или ящерах, как их еще называют. Ящеры ведут ночной образ жизни, охотясь за термитами и муравьями. Днем они спят в норе или в дупле дерева, свернувшись в клубок. Расположение чешуи у панголинов такое, как в сосновой шишке. Джеральд Даррелл образно назвал панголина ожившей сосновой шишкой с хвостом. Ящеры сохранились только в тропиках, где климат на протяжении длительного времени мало менялся. В других районах нашей планеты они вымерли. Потом мои мысли перекинулись к железному дереву. Не скрою, оно показалось мне чудом природы. Я до сих пор сожалею, что не захватил тогда на память кусочек древесины. Надеялся увидеть еще не раз. Но больше не встретил. Но не думайте, что такие деревья растут только в тропиках. На юге Приморского края растет «железная» береза, или береза Шмидта, древесина которой по прочности на изгиб действительно приближается к прочности сварочного железа. Ее не берет ни самый острый топор, ни пуля.

Когда подошли к Нгеи, совсем стемнело. Луи, разжигая костер, заметил: «В этой реке водятся сирены. У них голова и туловище, как у человека. Но туловище оканчивается хвостом, как у рыбы или как у змеи. Сирены имеют трехцветную окраску: красную, желтую и зеленую. Если сирена поднимается, в небе возникает радуга. Я все это видел сам».

К тому времени я стал уже «бывалым конголезцем». Теперь меня, как говорится, на мякине не проведешь. Я ему, естественно, не поверил.

Подоспел ужин. Франсуа подал нам мясо ящера, запеченное на углях. Мясо очень вкусное, напоминало по вкусу мясо дикой свиньи. После мяса мы с наслаждением пили крепкий, пахнущий дымом чай.

Готовя на траве постель, мы с Сунатом заметили вокруг нас много светящихся точек, пятен и целых полос. Исходивший с земли свет был схож со светом светлячков. Осветили одну из полос электрическим фонарем и увидели сухие листья и веточки с белым налетом. Они-то и светились. Не оставалось сомнения, здесь поселились светящиеся бактерии. В процессе жизнедеятельности некоторые бактерии выделяют вещества, которые, соединяясь с кислородом воздуха, дают яркое свечение. «Наши» бактерии излучали фосфорический свет. Существуют бактерии и других окрасок — красные, желтые и фиолетовые. Все эти бактерии, я знал об этом раньше, не болезнетворные. Поэтому мы спокойно расположились на мягких светящихся листьях.

Скрежетала, перекатываемая рекой, галька, квакала лягушки, пели птицы, трещал костер, отбрасывая причудливые блики на наш полог. Наша постель оказалась неровной, бугристой, но мы быстро заснули крепким сном.

Утро приветствовало нас таким разнообразием звуков, что разобраться в том, кто их издавал, не было никакой возможности. Слышался плач ребенка и дикое протяжное завывание, до слуха долетали какие-то стоны и храпение спящего человека, перемежаемое всевозможными переливами…

Во время завтрака на берегу реки к нам пожаловали пчелы, много пчел. Они садились на сахар, на сгущенное молоко и, пожалуй, больше всего на обыкновенную соль. Выходит, что пчелы любят не только сладкое, но и соленое!

Две ночи и один день провели мы на Нгеи. Осмотрели реку, отобрали из нее шлиховые пробы, выбрали место для будущего лагеря. И хотя в шлихах пиропа не оказалось, Луи заверил, что в этой реке обязательно найдем алмазы. Такая же надежда была и у меня.

Двинулись в обратный путь. Луи, я, Сунат и Франсуа вышли пораньше, рабочие несколько задержались с упаковкой груза. Пройдя около километра по знакомой тропе, внезапно услышали дикие вопли Франсуа, шедшего позади. Он пулей пронесся мимо меня, крича благим матом: «гэп, гэп». Луи, не поняв быстро произнесенных слов, стал лихорадочно перезаряжать ружье — с дроби на пули, подумав, что на Франсуа напала горилла. Я тоже вначале не понял, что случилось, и кинулся бежать за Франсуа, чтобы быть подальше от опасного места, и тут в мою шею вонзилось что-то острое, вызвав нестерпимую боль. «Осы», — подумал я, ускоряя бег. Пробежав метров пятьдесят и не чувствуя больше укусов, мы остановились, чтобы успокоить бешено колотившиеся сердца. Осы покусали Франсуа и меня. Луи и Суната не тронули.

Продолжаем путь. На тропе видны свежие царапины.

— Пантера расцарапала, — поясняет Луи. — Она здесь помочилась, а потом расцарапала землю, — добавил он.

Шагах в десяти от этого места на тропе валяются какие-то зеленые комочки.

— Здесь пантеру вырвало, — сообщает Луи. Она дав-но не ела мяса, поела листьев, вот ее и вырвало.

Пройдя еще несколько километров, мы услышали возглас Луи: «Смотрите, вон лягушка-чудесница». И он показал пальцем на сухие, слегка пожелтевшие листья. Внимательно смотрю на то место, куда показывает Луи, но никакой лягушки не вижу. Валяются листья, и только. Вдруг один лист зашевелился. Теперь вижу, что лист прилип к лягушачьей спине. Подхожу к лягушке и пытаюсь смахнуть его геологическим молотком, не выходит. «Сильно приклеился», — мелькнуло в голове. И только когда рассмотрел лягушку повнимательнее, ахнул от удивления: ее спина по форме и окраске была точной копией пожелтевшего листа. Листа, совершенно не отличимого от упавших листьев с деревьев. Мимезия[15] у лягушки-чудесницы (так называют ее конголезцы) достигла совершенства. Не меньшее удивление вызывают и некоторые бабочки, по своей форме в сидячем положении сходные с чуть потемневшим листом. У них даже жилки есть точь-в-точь как у листа. Такая бабочка подвешивается на ветке дерева или кустарника и в миг становится «листиком», не отличимым от других.

— Почему эта лягушка считается чудесницей? — спросил я Луи.

— В народе существует поверье, что человек, обладающий лягушкой-амулетом, будет избавлен от болезней, укуса змей и нападения зверей.

В тот день все сильно устали. Не доходя километров двух до лагеря, Виктор Тсиба остановился и стал раскапывать зачем-то термитник. Смотрим, достает из него две пригоршни орехов кола и дает каждому по штуке, чтобы подкрепить силы. «Холодильник пигмеев, — сказал Виктор, показывая на термитник. — Орехи в нем хорошо сохраняются длительное время». Орехи дерева кола не очень приятны на вкус, но удивительно быстро снимают усталость.

Вблизи лагеря из безразличного состояния меня вывел крик Тсиба: «Внимание, месье». Я остановился и увидел перед собою на тропе змею — тонкую и длинную, напоминающую казахстанскую окжилан, змею-стрелу. Виктор чуть не наступил на нее босыми ногами, но вовремя перепрыгнул, предупредив меня. Теперь он спокойно прикончил ее и швырнул в кусты.


ПОСЛЕДНИЕ ДНИ НА БИСЕМЕ

Середина сентября. Деревья сбрасывают листья. Их много желтовато-зеленых под ногами, на палатке, на раскладном столе… Но пора увяданья как-то не радовала глаз. Да и можно ли это назвать увяданьем? Лес в общем оставался таким же. То ли дело наш лес, он словно живой. Действительно по-настоящему увядает осенью, а зимой погружается в спячку; спит себе, как косолапый в берлоге… Он пробуждается весной, благоухает летом и снова увядает осенью. Он то наполнен птичьим многоголосьем, то многие дни стоит притихший, словно все его обитатели вымерли. Нет, р таком лесу не заскучаешь в любое время года.

А тут среди чужих листьев на меня напала грусть, тоска по Родине, по родной природе. Вспомнился осенний подмосковный лес, щедро осыпанный листьями-самоцветами. Пламенеют посыпанные рубиновой крошкой листья кленов, сверкают червонным золотом листья дубов и берез, радуют глаз малахитовые ветки елей. И здесь, в джунглях, мне захотелось прислониться к березке, подышать смолистым сосновым воздухом.

Лагерь в этот воскресный день гудел, словно растревоженный улей: слышался говор, смех, женский визг, треск горящих поленьев, музыка транзисторов. Все, кроме охотников, дома. Уйти некуда.

Во второй половине дня загрохотал гром. Обитатели лагеря, особенно женщины, стали громко кричать, указывая руками на небо. Они боялись ливня. Тогда Луи сказал: «Успокойтесь, дождя не будет. Дождливый сезон начнется еще не скоро, потому что с больших деревьев листья не начали падать». Он оказался прав. Дождя не было.

Когда стало темнеть, в лагерь прибыл Сластушенский. Георгий Михайлович сильно устал, лицо его было бледно. И было от чего: в этот день он отмахал с полевой сумкой и ружьем за спиной более тридцати пяти километров по пересеченной местности, а ведь ему перевалило за пятьдесят. Не каждый и помоложе сумеет одолеть такое расстояние за один день в условиях очень высокой влажности. Я был несказанно рад приходу Георгия Михайловича, принесшего новости о наших советских коллегах, письма от родных и знакомых, газеты и журналы. За последние дни мы не имели радиосвязи с Пуэнт-Нуаром, так как радиостанцию оставили на Бикелеле.

Не успел Георгий Михайлович рассказать все новости, как около нашей палатки неожиданно раздались звуки, напоминавшие женское пение. Четко были слышны слова: «Ой, да, ой, да, да». «Что это значит?» — спросил я одного рабочего. «Это плачет жена Даниеля. Ей только что сообщили о смерти отца». Вместе с матерью плакал четырехмесячный малыш, ползая по земле у ее ног.

Едва рассвело, жена Даниеля снова запричитала, подняв лицо к небу. Ее слезы скатывались по обнаженной груди. Жалобно пели неизвестные мне птицы, будто перекликаясь с убитой горем женщиной. Ее сын, трехлетний Огист, сидел рядом с матерью, хлебал суп из консервной банки и улыбался. Жена Даниеля не пошла хоронить отца. Куда ж ей тащиться с грудным и малолетним за несколько десятков километров по джунглям? На похороны ушел Даниель, взяв отпуск на четыре дня.


ПРЕБЫВАНИЕ НА РЕКЕ НГЕИ

Без сожаления покинули мы Бисеме, не давшую нам ни одного алмаза, и перебрались на Нгеи. Казалось, что эта река порадует нас своими сокровищами.

В Центральноафриканской империи, в Заире, в Габоне, во всех странах, окружающих Народную Республику Конго, алмазов довольно много. Должны же и в Конго быть реки, богатые алмазами!

И вот мы шагаем с Георгием Михайловичем вдоль Нгеи. Он с ружьем впереди, за ним я, позади нас — Луи и двое рабочих. Лес в этом месте удивил нас обилием толстых лиан-канатов (до сорока сантиметров в диаметре). Подобно гигантским удавам, свешиваются они с деревьев, оплетают стволы. Подлезая под одну из лиан, нависшую над тропой, услышал резкий удар над самым ухом. Оглянулся назад и увидел на мачете Луи длинную, тонкую, зеленую, извивающуюся змею с отрубленной головой. Она была на той самой лиане, под которую мы со Сластушенским подлезали. Луи заметил ее и вовремя обезвредил.

Близ тропы много термитников — на земле, на стволах деревьев, на ветках. Над головами с шумом и криком проносятся стада обезьян. Их крики напоминают барабанный бой.

Отбираем шлиховые пробы по Нгеи и ее притокам, с нетерпением рассматриваем шлихи — не появится ли в них пироп или алмаз! Но напрасно — ни пиропа, ни алмазов. В одном из притоков Нгеи Луи увидел дерево, около которого кружились пчелы, и приказал его срубить. Мы с Георгием Михайловичем, усевшись на упавшем дереве, беседуем о геологии. Глядя на опавшие листья, я заметил, как один из них подпрыгнул. Ба! Старая знакомая: лягушка-лист, догадался я.

— Георгий Михайлович, вы не замечаете здесь среди листьев какого-либо живого существа? — спросил я Сластушенского. Он долго вглядывался в опавшие листья, но так ничего и не приметил. Тогда я подошел к лягушке и дотронулся до нее геологическим молотком. «Лист» подпрыгнул и снова исчез на ковре из упавших листьев. Георгий Михайлович только тогда убедился, что это лягушка, когда рассмотрел ее совсем вблизи. И был поражен ее сходством с листом, пожалуй, больше, чем я в первый раз. Это было заметно по выражению его лица.

Услышав треск упавшего дерева, идем отведать меду. Подходим и видим картину: на дереве сидит Луи, окутанный клубами дыма, вокруг него летают пчелы, а он спокойно достает из дупла плитку за плиткой. На сей раз пчелы оказались злыми, и, чтобы спастись от их укусов, нужен был костер. И все же нашлась одна храбрая пчела и тяпнула Луи. Об этом красноречиво свидетельствовала шишка под левым глазом. Лакомясь медом, Георгий Михайлович обратил мое внимание на листья срубленного дерева. Они были толстыми и кожистыми, с глянцевитой блестящей поверхностью.

— Но ведь такие листья свойственны деревьям-ксерофитам, растущим в пустынных и полупустынных местах, где влаги не хватает и деревья должны очень бережно ее расходовать, — высказал я свое недоумение. Но здесь, в джунглях, влаги хоть отбавляй! Что же это за парадокс?

— Никакого парадокса нет, — сказал Георгий Михайлович, улыбнувшись. — Ботаники полагают, что таким вот гигантским деревьям трудно поднимать влагу на высоту пятидесяти — шестидесяти метров. И если бы листья щедро ее испаряли, деревья оказались бы под угрозой засыхания. От этого их выручают приспособления для экономного расходования влаги.

Нельзя было не согласиться с таким объяснением.

Продолжая маршрут, попали в какое-то узкое и темное ущелье. Воздух настоен на сырости и гнили. На дне ущелья тут и там гнили деревья, кое-где ущелье походило на древесное кладбище.

— Откуда их здесь столько? — недоумевали мы. Но, посмотрев вокруг себя, ахнули от изумления:

справа и слева нас окружал «пьяный» лес. Деревья были наклонены к реке, словно их разбирало любопытство: им почему-то захотелось заглянуть в воды стремительно бежавшей реки. Нетрудно было догадаться: деревья ползли вниз по склону. Но какая сила заставляла их ползти? А вот какая. Обильные дожди пропитывают глинистые породы склонов; получается тестообразная масса, которая ползет вниз и увлекает за собой деревья. На дне долины деревья опрокидываются, нередко образуя естественные мосты через реки. По ним удобно переходить на другой берег.

Когда возвращались в лагерь, то попали в такой бурелом, что Георгий Михайлович уколол ноги даже через резиновые сапоги. И можно только удивляться мастерству хождения конголезцев, которые, бродя по джунглям босиком, отделывались легкими царапинами или вовсе обходились без них.

В тот вечер вернулся из Мосенджо Андре Тукаса. Он принес для нас продукты. Андре отсутствовал больше, чем мы рассчитывали. Зайдя в палатку, он сказал, что задержался из-за болезни сына.

— А как вы назвали сына? — спросил я.

— Я назвал его в честь родственника Самюэлем. Кроме того, у нас, у батеке, существует обычай давать имена новорожденным в зависимости от тех обстоятельств, при которых родился ребенок. Когда во время родов присутствует знахарь, новорожденного называют «Малюно», то есть благодаря знахарю. Если женщина родила в лесу, ребенка нарекают «Суага», что означает джунгли. Когда отец охотится на зверей с сетью, новорожденному дают имя «Сиа», что значит «сетка». Однажды около хижины роженицы стоял военный, и малыша нарекли «Бита» (в переводе — «армия»). Если малыш появился на свет у реки, его величают «Нзеле», что в переводе на русский означает «река».

Конец сентября. По ночам идут дожди, днями все чаще и чаще проглядывает солнце. Досаждают мокрецы. Здесь они не показались мне такими «смирными», как в прошлом году на Бисеме. От их укусов горят уши, появляется зуд на руках и на лбу; они набиваются в волосы, также вызывая сильный зуд.

Идут дни. Промываем пробу за пробой, а алмазов все нет и нет. Уже совсем собрались покинуть эту реку, но вдруг Марсель обнаружил четыре мелких истертых алмаза. Передав мне алмазы, Марсель не торопился уходить из палатки. Я почувствовал, что Марсель хочет что-то рассказать. Пригласил его выпить кофе. Мне всегда было приятно побеседовать с Марселем — спокойным, умным, добросовестным рабочим, интересующимся геологией и мечтающим поехать учиться в нашу страну. Он пользовался неизменным авторитетом у рабочих.

Отхлебнув кофе, Марсель заговорил:

— Месье Базиль, я люблю Адель. Но ее родители не хотят, чтобы она стала моей женой, потому что я из народности батсанги, а она — из бандаса. Ее родители заявляют: «Если мы, бандаса, будем выдавать девушек в другие народности, то что станет с нашей? Она вымрет».

— А если у Адели появится ребенок от тебя?

— Это не меняет дела.

— А если Адель не послушается родителей и выйдет за тебя замуж вопреки их воле?

— Тогда ее отец приготовит с помощью знахаря такой фетиш (амулет), что Адель заболеет. Она будет болеть долго-долго. И я сам отведу ее к родителям.

«Исповедь» Марселя сильно взволновала меня. Прощаясь с ним, сказал: «Будем надеяться, что родители Адели смилостивятся».

— О, месье Базиль, это было бы здорово! — воскликнул Марсель.

После ухода Марселя я стал раздумывать: что же делать, уходить с Нгеи или отобрать еще несколько проб? Решили еще поработать, чтобы потом не было сомнений. Но дополнительные пробы не дали ни одного алмаза. Не оправдала наших надежд Нгеи!

Перед уходом на Бикелеле в один из вечеров рабочие и их жены собрались около хижины Луи и стали петь песни. Солистами были братья-пигмеи Виктор и Жером. Вначале один из них что-то говорил, потом все хором заунывно пели. Слышалось нечто вроде: «Ой, я, я. Ой, я, я, я». А также: «Ой, ее, ой, ой, ой, ее, ой, ой». Они спели две песни. Я спросил у Франсуа:

— Есть ли какой смысл в песнях?

— Да, есть, — ответил он и поведал следующее. Первая песня шуточная. В ней говорится: когда молодой человек задумал жениться на пожилой женщине, он должен отрастить ногти. Зачем? Чтобы чесать свою супругу. Пожилые женщины любят, когда их чешут.

Во второй рассказывается: если больному не помогает доктор, к нему приглашают знахаря. Знахарь в танце произносит над больным заклинания, дает ему снадобья, изгоняющие хворь. Потом он называет злого человека, его сглазившего. «Виновника» приглашают к знахарю, и он выплачивает знахарю деньги, затраченные им на лечение больного.


ВОЗВРАЩАЕМСЯ НА БИКЕЛЕЛЕ

На мокрой земле сидит голый шестимесячный малыш, но маме не до него. Она спешит упаковать свои пожитки в корзину. Наконец, груз к переходу подготовлен, и мы трогаемся в путь. Впереди меня идет Луи: в шортах и в пиджаке с оторванными рукавами, за плечами — ружье и полевая сумка, в руке — мачете. Шагает босиком. Кирзовые сапоги, выданные ему геологической партией, пришли в полную негодность, и он их выбросил перед походом. За мной идет его жена с корзиной за спиной и с Бежаме на шее. От мокрой травы наша одежда стала влажной. Пошел мелкий дождик. Мы узнали об этом по шуршанию листьев на деревьях, так как на нас не упала ни одна капля. Мелкий дождик не в состоянии пробить густую крону деревьев.

Привал. Матери кормят детей грудью, а Бежаме уплетает за обе щеки маниоку с соленой рыбой…

Утром снова в маршрут. Идем к реке Нгуацама. Наш путь преграждают завалы деревьев и какое-то необычное переплетение лиан. Не идем, а ползем на четвереньках. Еще труднее приходится рабочим, несущим джиги и роккеры.

Луи, как обычно, зорко вглядывается в джунгли, замечая мельчайшие детали.

— Здесь паслись цесарки, много цесарок, — замечает он. — Они разгребали листья и что-то клевали.

— А это царапины панголина, он облюбовал себе хижину на макушке дерева, в дупле, — сказал Луи, показывая на еле заметные штрихи на стволе дерева.

— А это дерево выделяет ядовитый сок. Если подмешать его к вину или воде и дать выпить, человек умирает.

Вспомнил, что видел точно такое же дерево с ободранной корой близ лагеря. Из него явно брали сок. Спросил Луи:

— Кому из обитателей лагеря понадобился ядовитый сок?

— Женщинам. Они разбавляют его водой и употребляют как антисептическое средство.

— Вот корень этого кустарника, — продолжал просвещать меня Луи, — обладает стимулирующими свойствами. Его настаивают на воде или на вине и употребляют небольшими дозами.

Подошли к реке Нгуацама. Ее перегородило огромное дерево. Оно совсем истлело. Идешь по нему как по болоту: ноги вязнут. Непривычно. Здесь и решили взять пробу. Рабочие приступили к промывке пробы, я стал осматривать речные отложения, а Луи, отрубив кусок лианы в метр длиной и толщиной с руку, стал колотить им о камень. Из размочаленной лианы он выкинул сердцевину и продолжал мочалить оболочку. Затем положил ее на валун и стал ударять по ней галькой, после чего промыл в воде: получилась хорошая мочалка. Мочалки используются и для мытья, и для приготовления подушек, и для других надобностей.

В пробе из реки Нгуацама не оказалось ни пиропа, ни алмазов. Изрядно поцарапанные, вернулись в лагерь.

Не успел прийти в себя, как Франсуа пригласил к ужину. — Сегодня, — заявил он, — я приготовил для вас маниоковую похлебку.

— А что это такое? — поинтересовался Сунат.

— Это блюдо готовится так. В кипящую воду бросают немного маниоковой муки, добавляют арахисовых орехов, перцу и соли. И похлебка готова. Отведайте.

Зачерпнув по ложке, мои коллеги поперхнулись от изобилия перца. И даже Сунат. Мне же жгучая похлебка понравилась. Я привык к острой еде, работая в Средней Азии. Во время ужина в дверь хижины робко постучали, и на пороге появились два карапуза, как говорится, «от горшка два вершка». В руках каждого по бутылочке. Догадался. Пришли за керосином. Стоят и смотрят такими чудесными большущими, но грустными глазами и ни слова не говорят. Рабочие знают, что у нас мало керосина, он на строгом учете (стало трудно доставлять из-за дождей), вот и посылают своих детишек. Но как таким откажешь? Последний отдашь!


В ДЖУНГЛЯХ НОЧЬЮ

Мне давно хотелось взглянуть на джунгли ночью, но все не предоставлялось случая. А тут Луи собрался на охоту и пригласил меня. Я с радостью согласился. Когда темнота окутала лагерь, мы вышли. Нас трое: Луи, рабочий Пьер и я. У меня и Луи по ружью и по электрическому фонарю, укрепленному на лбу. У Пьера — рюкзак за плечами. Его обязанность — подбирать дичь.

Светит месяц. Поют птицы, верещат цикады, кричат лягушки. Джунгли в своей кромешной тьме кажутся страшными. Идем по тропе и с обеих сторон освещаем деревья, траву, кусты. Иногда Луи бросает луч света на верхушки деревьев.

— Зачем вы смотрите вверх? — спрашиваю его.

— Там могут быть пантеры и циветты.

После его слов до нашего слуха внезапно донесся пронзительный и жалобный крик, шедший издалека: «Уу, уу, уу». Кричала пантера. Она, словно угадав мысли Луи, предупредила: «Не ищите меня, я далеко, далеко» (так я понял смысл ее крика). Какая-то птица кричит так, как будто блеет ягненок.

Вброд пересекли небольшую речку. Вдруг Луи остановился и стал медленно поднимать ружье. Раздался выстрел. Какое-то животное, освещенное фонарем, прыгнуло в сторону и скрылось. Подумал: Луи промахнулся. Но он, углубившись в лес, вскоре вернулся с молодой газелью.

— Ее мать убежала, — заметил он (ее-то я и увидел). На тропе и около тропы много термитов, вылезших из своих убежищ полакомиться листьями. Они издают характерные звуки — «вшшш, ешшш, вшшш», чем-то напоминающие звуки трещотки.

11 часов ночи. Устраиваем привал. Все ниже и ниже опускается луна. Ее свет бликами проникает сквозь деревья. По-прежнему слышится разноголосый концерт цикад, птиц и лягушек. Снова слышится крик пантеры.

— Луи замечает: «Сейчас пантеры не нападают на людей, поскольку лес стал общим. Они теперь не знают, на кого нападать. Раньше, когда лес был поделен между людьми, — продолжал развивать свою мысль Бунгу, — пантера нападала на «чужих» людей, но «своих» не трогала».

В полночь подошли к небольшой реке Лисалю. Из нее ранее промывали пробы. По ее берегам стояли сплетенные из жердей «кресла», в которых раньше отдыхали рабочие. Здесь у Луи испортился электрический фонарь. Поневоле пришлось задержаться. Устраиваюсь в кресле. Луи достает из-за пояса кусок смолы дерева окуме и зажигает. Повалил густой, едкий дым. Луи приступил к починке фонаря.

Внезапно до слуха донесся какой-то стеклянный перезвон. — Древесные лягушки запели, — пояснил Луи. — Лягушки радуются тому, что скоро пойдут дожди и они переселятся с деревьев в реки и болота. Им надоело скакать по деревьям.

Наконец Луи починил фонарь, и мы двинулись дальше. Видим в свете фонаря мышь, быстро взбирающуюся по дереву. Мелькнули раскаленными углями глаза газели, и Луи, не целясь, выстрелил. Он стрелял еще два раза, добивая раненую газель. В рюкзаке Пьера уже две газели. Охотничье счастье улыбнулось и мне: заметил газель и выстрелил. Луи сказал, что газель упала. Но мы долго ее искали и не нашли. Было ясно: я промахнулся. Промах меня не огорчил. Пусть газель бегает, наслаждается жизнью!

Прошло еще немного времени, и мы одновременно заметили много светящихся «глаз» (стадо газелей, подумал я) и стали наводить ружья. Но, приглядевшись Внимательнее, обнаружили, что светились не глаза газелей, а ствол дерева. Будто это был не ствол дерева, а много-много кусочков зеркала, отражавших солнечные зайчики. Подошли к дереву. Его ствол покрыт водянистой пленкой. А что же светится? Колонии бактерий? Или, может, это «дьявольское дерево», которое, как считают ученые, растет только в Северной Африке? В его коре содержится много фосфора, и потому оно светится в темноте. Да, действительно в Африке много загадочного…

В лагерь вернулись под утро. Я еле волочил ноги от усталости.


С ПИГМЕЯМИ В ОДНОМ ЛАГЕРЕ

Начало октября. Мы шагаем по мягкому ковру из опавших листьев. Распростертые над нашими головами кроны деревьев продолжают «отряхиваться». Листья причудливо кружатся в воздухе. Листопад с больших деревьев предвещает дожди, и поредевшая крона деревьев скоро пополнится новыми, изумрудно-зелеными листьями, расцветет яркими цветами. Вечереет. Вот-вот джунгли погрузятся во мрак. Мы ускорили шаг, чтобы успеть до темноты вернуться в лагерь. Оставалось около километра пути. Внезапно до нашего слуха донесся собачий лай, который смешивался с верещанием цикад и шумом водопада. Поняв мое недоумение, Луи Бунгу сказал: «По соседству с нами поселились пигмеи. В этом месте хорошая охота».

На следующий день утром я заглянул в лагерь пигмеев. Но в нем не оказалось ни одной живой души: все ушли на охоту. Горели костры, над которыми коптились туши дикобразов, антилоп и мартышек. На земле, под густыми кронами деревьев, были устроены настилы из веток и листьев — постели.

Через несколько дней, к моему удивлению, пигмеи переселились в наш лагерь. Не побоялись белых чужеземцев. Быстро соорудив несколько хижин в том месте, где уже жили наши рабочие, тоже пигмеи, они образовали свою колонию из двадцати одного человека.

Все пигмеи-мужчины были довольно рослые. Среди них не было ни одного ниже 160 сантиметров. А были и просто «гиганты». Их рост доходил до 170 сантиметров.

— Какие же это пигмеи? — рассуждали мы. Ведь пигмеи, или негрилли, как считается, должны обладать ростом не более 150 сантиметров! Рост же этих пигмеев не отличался от роста представителей других конголезских народностей. Сложены пропорционально. Волос на теле нет. Их жены тоже не были карлицами, а были подстать своим мужьям. И все же эти рослые люди сами себя называли пигмеями. Был такой случай. После того как пигмеи устроились в нашем лагере, я стал проявлять к ним повышенный интерес: заходил в хижины, разговаривал, фотографировал. Один из них как-то спросил тогда:

— А почему вы фотографируете только пигмеев?

Я объяснил ему, что других жителей лагеря знаю давно и не раз их фотографировал. Вы же только появились, и мне интересно познакомиться с вами поближе. Такое объяснение, как мне показалось, удовлетворило его.

Когда я поинтересовался у рабочих, представителей других народностей, все они ответили, что эти люди — настоящие пигмеи.

Приглядываюсь к их быту. Внутренний вид хижин ничем не отличается от хижин других жителей Конго: кровати, сделанные из хвороста и покрытые циновками из лиан, костер в центре хижины. Кое-какая кухонная утварь. Собака, а то и две на полу у костра. Ведение домашнего хозяйства у пигмеев целиком ложится на плечи женщин. Они воспитывают детей, носят воду, стирают белье, заготавливают дрова, готовят еду, плетут корзины. Находясь в лагере, женщины-пигмейки в отличие от женщин других народностей проводят много времени в хижинах. А когда выходят на улицу, стараются устроиться где-нибудь позади хижины, в укромном местечке.

Переходя как-то вечером Бикелеле, я обратил внимание на то, что женщины-пигмейки, стирая белье, зачем-то разбивают огромные шарообразные плоды величиной с детскую головку. Оказалось, что мякоть этих плодов они используют вместо мыла. Она пенится, как настоящее мыло! В мякоти этих плодов содержится сапонин — органическое вещество, дающее с водой мыльную пену. Позднее я узнал, что это были плоды мыльного дерева из семейства сапиндовых.

Кроме того, они готовят «мыло» из красного дерева. Берут кусок древесины, смачивают водой, посыпают песком и трут другим куском. Получается красная мучнистая масса, которой пигмеи натирают тело. Через день-другой краска смывается, и тело, как утверждают пигмеи, становится очень чистым. Вспомнился любопытный случай. Воду для питья и приготовления пищи мы брали из ручья Маута, находившегося в четырехстах метрах от лагеря. Как-то в маршруте встретил женщин-пигмеек, несших воду из другого, дальнего, ручья. Поинтересовался, почему они не берут воду из Маута. И женщины объяснили, что вода в том ручье стала мутной (из-за промывки проб на алмазы, сообразил я), а они привыкли пить только чистую и прохладную воду. Женщины других народностей и наш повар Мукаса не придали этому никакого значения и продолжали носить воду из ручья Маута.

Маленькие дети пигмеев, как и все дети на свете, играют, помогают матерям по хозяйству, ссорятся, дерутся. Среди них есть послушные и норовистые. К категории последних, как мне показалось, относился двухлетний сын Виктора Тсиба. Ему часто перепадало от матери за непослушание. Вот и сегодня он в чем-то провинился и выбежал из хижины. Мать догнала его, отшлепала у всех на глазах и спокойно пошла в хижину. Малыш схватил пустую бутылку, валявшуюся около палатки, и кинулся вдогонку за матерью, чтобы ударить.

Находившиеся рядом рабочие окриками остановили его. Мальчик бросил бутылку и заревел…

Зайдя однажды в хижину к знакомым пигмеям, увидел стонущего на кровати пожилого хозяина. Его жена объяснила, что он третий день мучается от болей в желудке. Местные лекарства, в том числе и орехи кола, ему не помогают. Попросить лекарство у вас он стесняется.

— Не могли бы вы дать ему чего-нибудь? — спросила женщина.

…Левомицитин быстро поставил его на ноги.

Пигмеи — отличные охотники, следопыты, знатоки лекарственных трав. У нас как-то несколько дней подряд Сунат Нишанбаев мучился от зубной боли, и никакие лекарства не помогали. «А не знают ли какого-нибудь лекарства от зубной боли пигмеи?» — мелькнула у меня мысль. Через Франсуа спросил об этом пожилого пигмея, у которого недавно болел живот. Он вскоре принес в баночке густой красный сок. Но Сунат сначала побоялся им лечить зубы. Когда же зубная боль довела его почти до отчаяния, он согласился попробовать это лекарство. Помазал им больной зуб, и боль утихла.

И все-таки я усомнился: действительно ли сок дерева успокоил зубную боль? Не было ли это результатом самовнушения? Оказалось, не было. Дерево, излечивающее ряд болезней и успокаивающее зубную боль, существует в саваннах Западной Африки. Это саркоцефалюс, или, как его называют, дерево-аптека. На этом дереве растут вкусные крупные плоды, напоминающие шиповник. Из коры получают густую массу желтого цвета, которой местные жители лечат малярию и желудочные болезни. Древесный отвар способствует пищеварению и восстанавливает силы. Сок молодой коры успокаивает зубную боль и сохраняет зубы от порчи. Стертые в порошок корки плода отлично заменяют хинин. Этим же порошком лечат раны, он хорош и как дезинфицирующее средство. Сок дерева целебен потому, что в нем содержатся алкалоиды, убивающие бактерий. Вероятно, пигмеи добывали «зубной» сок из саркоцефалюса.

Когда наши охотники возвращались с пустыми руками, мы просили кого-нибудь из пигмеев помочь. Через некоторое время они приходили с антилопой или газелью, а то и двумя сразу. Расход патронов всегда одинаков: один патрон на антилопу, не более. Своих ружей у пигмеев не было, по крайней мере в лагере. Но стреляли они отлично, хотя, как правило, ловили дичь сетями. Я наблюдал, как они охотились на дикобразов. Это было недалеко от лагеря. В одном из маршрутов по ручью на нашем пути встретилось много камней, некоторые из них достигали размеров хижины. Подойдя к ним вплотную, Виктор сказал: «Под ними отдыхают дикобразы».

Мы с Луи продолжали маршрут, а Виктор побежал в лагерь за охотниками. Когда мы через некоторое время с Луи вернулись к этим камням, отряд пигмеев уже опутывал их сетями. В образовавшемся круге был оставлен небольшой проход. В него вошел один охотник с собаками, а остальные выстроились с палками за кругом. Собаки были большие и совсем маленькие. Большие остановились около камней, а маленькие полезли под камни, в норы. Закричали охотники. Залаяли собаки. Испуганные дикобразы, покинув норы, пустились наутек и… попали в сеть, где были убиты палками. В лагерь пигмеи возвращались с богатой добычей.

Больше всего мне пришлось бродить по джунглям с Виктором Тсиба. Он отлично знает эти места, исходил их вдоль и поперек в поисках золота вместе с Луи Бунгу. Виктор знает каждый ручеек со всеми его изгибами, каждую тропинку, проложенную дикими животными, еле заметную, а то и вовсе незаметную для неопытного глаза. Подойдя к норе, Виктор Тсиба каким-то особым чутьем угадывал, «дома» дикобраз или нет. Точно определял, отдыхает в дупле упавшего дерева панголин или покинул его. Он всегда точно указывал дерево, в котором есть мед. Как ни пытался я постичь эту науку, она оказалась для меня непосильной.

Сначала Виктор Тсиба нередко подшучивал надо мной. Когда во время маршрута мы делали короткий привал, он говорил с улыбкой: «Месье Базиль, здесь будем ночевать». Он думал, что я испугаюсь, буду отказываться, так как считал меня «чужаком», не приспособленным к лесной жизни. Но я обычно отвечал, что согласен. Виктор заразительно смеялся. Своим смехом, я это отлично понимал, он говорил: «Знаю я эти штучки, меня не проведешь. Не годитесь вы для лесной жизни». Мы с Виктором не один раз ночевали в джунглях у костра, подкрепляясь куском мяса антилопы или мартышки, изжаренном на углях: прошли вместе сотни километров по топям и болотам. Свою шутку он больше не повторял, убедившись, вероятно, что этот странный европеец может быть его собратом по образу жизни!

С Виктором Тсиба еще можно было как-то объясняться по-французски. С другими же пигмеями приходилось разговаривать через переводчика — Франсуа Мукаса, которого из-за его небольшого роста скорее можно было принять за пигмея, чем этих рослых и сильных людей. Но здесь в лагере пигмеи величали Франсуа почему-то «шефом». Спросил Франсуа, и он ответил: «Мой отец — шеф кантона, и все пигмеи, проживающие в этом округе, — его «подопечные». Когда отсутствует отец, «шефом» пигмеи считают сына». Увлекшись, Франсуа продолжал рассказывать далее:

— Мой отец до сих пор собирает дань с пигмеев. Он приходит в пигмейскую деревню, садится в кресло на середине улицы и ждет. Мой отец никогда не зайдет в хижину пигмеев, это не позволяет этикет. К отцу подходят пигмеи, низко кланяются и преподносят подарки: яйца, кур, мед, шкуры зверей. Отец раздает им соль.

— Раньше пигмеи, — продолжал Франсуа, — сами носили дань моему отцу. И шли к нему не той тропой, по которой ходили все, а другой, кружной. По нашей тропе ходить им было запрещено. Тогда они нередко бесплатно работали на нашей плантации, а когда в деревне кто-нибудь умирал, пигмеи танцевали. Иногда они танцевали два-три дня подряд, без перерыва. Пигмеям запрещалось селиться вблизи нашей деревни. Теперь, после революции, пигмеи стали строить жилища около нашей деревни.

У пигмеев наибольшим авторитетом пользовался Жан Бомитете. Он был старше остальных. А тут как раз мне сообщили о его дне рождения. Я узнал об этом от Франсуа. Он заявил: «Сегодня вечером будет концерт пигмеев по случаю дня рождения Жана». — «Ну что ж, послушаем», — решили мы. Когда послышалась музыка, вышли из хижины и направились к музыкантам. Ярко светила луна. Палатки, хижины, деревья были озарены серебристым светом селены. Мерцали яркие, но редкие звезды, были видны незнакомые нам созвездия. Стояла великолепная тропическая ночь!

Оркестр состоял из трех инструментов: калебаса, гитары и куска бамбука. Калебас — выделанный из тыквы сосуд для воды. Гитара представляла собой кусок бревна, на нижней стороне которого были укреплены лианы толщиной в палец с насечками в верхней части. А на верхней — дощечка, к которой крепились струны — тонкие лианы. Насечки на более толстых лианах служили для подтягивания струн. Калебасист, если так можно сказать, дул в калебас и ударял по нему палочкой. Гитарист перебирал струны палочкой. Третий музыкант дул в бамбук и ударял им о землю. Запомнилась игра на калебасе. Музыкант был весь в движении: он то наклонял голову, то поднимал ее. Временами все его тело охватывала словно судорога. На лице — полная отрешенность. Он вспотел, хотя ночь была прохладной. Остальные музыканты вели себя более спокойно, тихонько напевали. В памяти остались дорогие всем нам слова: «А мама, а мама, а мама».

Вокруг музыкантов образовался круг слушателей. В круг вошла женщина, подошла вплотную к музыкантам, наклонилась к их головам, что-то произнесла и стала танцевать в такт музыки.

На смену одной танцовщице выходила другая, третья, танцевали и парами. Их руки замысловато двигались на уровне груди, касались головы, ушей. Мне показалось, что со стройными телами пигмеек не гармонировали сильно развитые ступни ног. Да и как им быть маленькими, если женщинам каждый день приходится бродить по болотам и топям джунглей, таскать тяжести на голове!

Во время танцев танцовщицы и музыканты обменивались шутками. Так, одиннадцатилетняя Маргарита, дочь Луи Бунгу, подойдя к музыкантам, крикнула одному из них по-французски: «Шери» (дорогой) — и начала танцевать. «Шери» (дорогая), — донеслось ей в ответ. На смену ей вышла пигмейка, которая танцевала без огонька. Музыкант крикнул: «Я не женюсь на лентяйке». И женщина, обидевшись, покинула круг. Снова вышла женщина и крикнула музыканту: «Шери». «Шери», — ответил он.

К иной танцовщице подходил кто-нибудь из зрителей и гладил ее по спине.

— Что это значит? — спросил Потапов.

— Это наивысшая похвала, — пояснил Франсуа.

В круг снова вышла Маргарита. Я отважился: подошел к Маргарите и погладил ее по спине. Многие закричали в восторге, захлопали в ладоши.

Франсуа добавил: «Чтобы похвалить танцора, надо потрепать его за бороду. А если он безбородый, надо взять немного земли и приложить к его щеке».

Как я уже говорил, Франсуа Мукаса считался здесь, на Бикелеле, шефом пигмеев. По обычаю, за такое зрелище он должен был дать музыкантам деньги. В конце концерта Франсуа подошел к музыкантам, положил к их ногам несколько десятифранковых монет и… закружился в танце. Его танец, как нам показалось, был как-то не к месту. Поинтересовался, почему его вдруг обуяло веселье, и он ответил: «Я танцевал потому, что дал мало денег. Когда шеф совсем не дает денег или дает мало, он должен, по обычаю, станцевать сам, что я и сделал».

Мы со своей стороны положили у ног музыкантов несколько стофранковых бумажек и медленно зашагали к хижине. Луну закрыли тучи. Стояла удивительная для джунглей тишина, словно все их обитатели слушали вместе с нами концерт лесных людей и еще не пришли в себя от очарования. Около хижины вдруг до нашего слуха донесся мелодичный стеклянный перезвон. У нас создалось впечатление, что кто-то ударял по бутылкам палочкой.

— Древесные лягушки запели, — подсказал Франсуа.


ПОСЛЕДНИЕ ДНИ НА БИКЕЛЕЛЕ

С середины октября начался малый дождливый сезон. В этой части Конго четко выражены четыре сезона: два сухих (большой и малый) и два дождливых (тоже большой и малый). Большой сухой период продолжается с середины мая до середины октября, когда совсем не выпадает осадков или выпадает их очень мало. За ним следует малый дождливый сезон, охватывающий вторую половину октября, ноябрь и декабрь. На январь приходится малый сухой сезон. А с февраля до середины мая длится большой сезон дождей — с максимумом осадков в марте или апреле.

В ночь с пятнадцатого на шестнадцатое октября мы были разбужены страшным грохотом (словно земля разверзлась под нами) — так неистово гремел гром. Беспрерывно сверкали молнии. А дождь лил как из ведра. Он пробил крышу нашей хижины, вода потекла на наши головы, на подушки, на одеяла. В ту ночь спали плохо.

К вечеру небо снова затянулось тучами, загрохотал гром, поднялся довольно сильный ветер. Казалось, сейчас разразится ливень небывалой силы. Но дождь только покапал и прекратился. С наступлением же ночи дождь дал волю своему буйству. И эту ночь мы спали плохо. Так начался малый дождливый сезон.

Торопимся закончить полевые работы. Подводим итоги, сколько алмазов в ручьях Маута, Грушевидном и Бикелеле.

А наш геофизик Николай Эдуардович Адамсон шагает по джунглям с магнитометром в надежде обнаружить кимберлиты — коренные (первичные) алмазоносные породы. Известно, что интенсивность намагничивания различных горных пород неодинакова. Магнитометром можно выделить более намагниченные породы среди менее намагниченных. Кимберлиты в отличие от окружающих. их пород характеризуются как раз повышенными магнитными свойствами и дают так называемые магнитные аномалии. Если удастся выявить магнитные аномалии, это будет означать, что здесь возможны кимберлиты, скрытые от нашего глаза ручьями, болотами, растительностью джунглей. Раз есть россыпи алмазов, то должны быть и кимберлиты! Мы пока не знаем никаких других пород, кроме кимберлитов, с которыми можно связывать появление алмазных россыпей.

Подсчет алмазов в россыпях по ручьям Маута, Бикелеле и Грушевидному показал, что на всем этом участке их запасы сравнительно невелики, недостаточны для того, чтобы организовать здесь промышленную добычу. Из таких россыпей алмазы обычно извлекают кустарным способом небольшие группы старателей.

Промывая пробы по ручьям Маута, Бикелеле и Грушевидному, мы выяснили, что в концентратах обогащения вместе с алмазами содержится много корунда. Это синевато-серый минерал, самый твердый после алмаза. Общепризнанные спутники алмазов — пиропы — совершенно не встречаются. Нередко концентрат пробы состоял на 60–80 процентов из корунда. В то же время в других развитых здесь породах — гнейсах и гнейсо-гранитах — корунд не встречается. Мы внимательно изучили эти породы, но корунда в них не обнаружили. Напрашивалось предположение, что кимберлиты в этой части Конго особенные. В них много корунда, а пироп или вовсе отсутствует, или содержится в очень небольших количествах, поэтому его мало и в речных отложениях. Так мало, что не удается уловить не только в шлиховых пробах, но и в пробах объемом в два-три кубических метра. А раз так, то, вероятно, корунд в этих местах можно считать за минерал-индикатор при поисках алмазоносных россыпей.

Высказав такое предположение, я все же сомневался в его правильности. Решил проверить, не отмечены ли подобные случаи и в других областях? Обратился к литературе. Оказалось, что в алмазоносном районе Кенеба в Республике Мали все трубки выполнены кимберлитом с малым содержанием пиропа, а содержание корунда в некоторых из них весьма высокое. Почти безпиропные кимберлиты развиты у нас на восточной окраине Алданского щита. Теперь мой вывод казался обоснованным.

Но шли дни… Мы с нетерпением ждали результатов от Адамсона, который недавно пришел в наш лагерь. Наконец, он составил магнитометрическую карту участка, на которой «красовались» магнитные аномалии! С энтузиазмом стали копать на этих аномалиях канавы и шурфы, но, увы, никаких кимберлитов не обнаружили. Оказалось, что магнитные аномалии расположены на тех же самых породах, на которых в других местах никаких аномалий нет. В таких условиях невыдержанности магнитных свойств горных пород трудно выявить кимберлитовые тела. Геофизический метод поисков кимберлитов оказался бессильным! Наши надежды не оправдались.

Пробуем обнаружить кимберлитовые тела геологическим методом. К этому времени мы уже знали, что больше всего алмазов в ручье Грушевидном встречается недалеко от устья. Выше по течению алмазов нет, а ниже по ручью их содержание уменьшается. Следовательно, коренной источник должен быть где-то здесь. Проложили канаву на всю ширину долины ручья. Около правого склона вскрыли пестрые брекчиевидные глины светло-серого, желтовато-серого, зеленоватого и синего цвета; в них встречались и тонкие линзы зеленых глин. По всем признакам это был элювий (продукт выветривания) кимберлитов. Чтобы окончательно убедиться в этом, надо было проанализировать породу в лаборатории.

Между тем дожди лили каждый день. Лес пропитался влагой, словно губка: мириады капель висели на траве, на кустарниках, на деревьях. По утрам солнечные лучи зажигали их, и капли, словно поддразнивая нас, блестели и искрились, как бриллианты. От земли поднимался пар. Раскисли тропы, поднялась вода в реках. Работать становилось все труднее.

Зазеленела трава, появилось много злых мух и безобидных бабочек. Бабочки… Как мало поэзии в этом названии. А ведь когда смотришь на них в полете, кажется, летают не живые существа, а «цветы» или «камни-самоцветы». Природа наделила тропических бабочек огромными размерами и такой гаммой расцветок — изумрудно-зеленой, сапфировой, белой, оранжевой, — что наблюдать за их плавным порханием в воздухе — большое наслаждение. Зрелище великолепное!

Вечерами в нашу хижину на свет фонаря летят всякие насекомые, особенно бабочки, цикады (забившись в щели хижины, они дружно верещат), лезут лягушки, с потолка падают гусеницы. Однажды залетела даже летучая мышь.

В один из последних вечеров жителей лагеря охватило веселье. Все вышли на прощальный концерт. И мы не остались в стороне. Музыканты и танцующие разбились на две группы: около своих хижин играли и танцевали пигмеи, в центре лагеря — все остальные его обитатели. Оркестр объединенных народностей состоял из шести исполнителей. Пятеро мужчин стояло. У каждого было по две палки, которыми они ударяли друг о друга. Шестой музыкант сидел на бревне с одной палкой и ударял ею по бревну. Итак, палочный оркестр!

Танцевали почти все обитатели лагеря: мужчины и женщины, девочки-подростки, парами и в одиночку. Не танцевала Адель. Она была грустна. На мой вопрос, что за причина грусти, она ответила, что родители не соглашаются выдать ее замуж за Марселя. Я пригласил ее потанцевать, но она отказалась и убежала в хижину. Ей было не до веселья. Тогда я пригласил Маргариту, дочку Луи. Она охотно согласилась. После нескольких танцев мне показалось, что Маргарита устала, и я пригласил другую женщину. Но не тут-то было! Маргарита подбежала, схватила меня за руку и, не говоря ни слова, отвела в сторону. Потом повела к пигмеям. Я подчинился. Мне подумалось: Маргарита решила, что среди пигмеев у нее не будет соперниц. Наш приход пигмеи выразили громкими возгласами одобрения.

Оркестр пигмеев состоял из трех инструментов. Один из музыкантов дул в калебас и гремел консервной банкой с гравием. Другой играл на гитаре и пустой консервной банкой ударял о землю. Третьим музыкантом была женщина. Она, как и все музыканты, сидела на бревне с куском бамбука и ударяла им о землю. Танцы заключались в легком притоптывании в такт музыке.

Веселье закончилось к полуночи.


ИЗ ДЖУНГЛЕЙ В ПУЭНТ-НУАР

Наш лагерь постепенно пустеет. Отправляем в Мосану образцы горных пород, рацию, джиги и роккеры. В конце октября в один из ясных вечеров, когда солнце клонилось к закату, над лагерем появились две тучи термитов. Неожиданно на площадку лагеря, крыши хижин и палаток посыпались их крылья, похожие на лепестки ромашки. Вскоре площадка была сплошь усеяна ими, как будто сотни невидимых юношей и девушек обрывали лепестки, приговаривая: «Любит, не любит». Вслед за этим стали приземляться и сами термиты. На земле они сбрасывали с себя оставшиеся два крыла и попарно уползали в норку, чтобы образовать новую семью. Это было время брачных дней термитов.

Смотрю на картину «разорения» лагеря, и как-то становится грустно оттого, что приходится покидать эти места. Слишком много здесь оставляю: частицу своего сердца, работу и… неоправданные надежды, которые стали почему-то необыкновенно дорогими. Но я все равно верю: алмазы в джунглях есть!

Много дней провели мы под сенью джунглей, подружились со многими конголезцами… Скоро джунгли поглотят лагерь, и от него не останется никакого следа. Но останется у нас память о конголезцах, особенно о таких, как Луи Бунгу, Марсель Мунзео, Габриель Нгуака, Виктор Тсиба, Андре Тукаса, Самюэль Нгуйя, впрочем, так же, как и у них о нас.

Как-то дождливым утром мы покинули джунгли и направились в Мосану. Тропа раскисла, идти трудно, особенно на подъемах. На одной из остановок Луи показал на дерево, на стволе которого (именно на стволе!) висели грозди красных ягод, каждая со сливу величиной. Он сорвал гроздь и дал попробовать. Ягоды оказались кисло-сладкими, приятно освежали рот, утоляли жажду. Набив ими полные карманы, мы двинулись дальше. Что это были за ягоды, я не знаю. Но они хорошо утоляют жажду.

В тот же день мы прибыли в Мосану. Соскучившись по цивилизации, мы решили не оставаться здесь на ночь и поехали в Мосенджо.

И вот вечером сидим на веранде дома префекта за бутылкой виски и любуемся закатом. К нему как нельзя лучше подходят слова Маяковского: «В сто сорок солнц закат пылал…» Представьте себе рощу масличных пальм, а за нею извержение вулкана — такая необычайная резкость и яркость красок.

На другой день даем задание Бунгу. Конголезцы должны поработать самостоятельно под его руководством.

— Как только закончите работу, приезжайте в Пуэнт-Нуар, — сказал я на прощанье, и мы расстались.

Следующая ночь застала нас в Сибити. Идем представиться шефу района Муамбеле Жан-Клоду. Его не оказалось дома. Представляемся его жене. Она очень обрадовалась, узнав, что мы из Советского Союза. Пригласила в дом, усадила за стол и стала потчевать виски. И как бы вскользь заметила: «А мой муж был в вашей стране полтора года». Встреча с Муамбеле обещала быть очень интересной. И мы не ошиблись. Вскоре пришел Жан-Клод со своими друзьями. Подойдя к столу, он сказал по-русски: «Здравствуйте, товарищи». Было очень приятно услышать русскую речь в Конго. И потекла беседа. Жан-Клод стал рассказывать о своем пребывании в нашей стране, с теплотой и любовью отзываясь о нашем народе.

— У вас очень милые люди. Меня всюду очень хорошо принимали. Я убедился, что у вас полная свобода вероисповедания. Заходил три раза в церковь, а ваше метро выше всяких похвал.

После ужина Жан-Клод запел по-русски песню, ставшую символом дружбы и мира: «Пусть всегда будет солнце….» Мы с радостью подтянули.

На другой день тепло прощаемся с Жан-Клодом, обмениваемся адресами и едем к водопаду на реке Лали-Бвенза, о величии которого не раз слышали до этого.

Подъехали к паромной переправе через Лали-Бвензу и увидели широкую, величавую, медленно текущую реку.

— Не разыграли ли нас с водопадом, месье Базиль? — спросил Потапов, называя меня на конголезский манер. — Откуда может взяться водопад на этой равнинной реке? — высказал он свое сомнение.

После переправы, проехав километров тридцать, увидели дощечку с надписью: «Водопад Бвенза». Остановились, не зная куда ехать. Подбежал парнишка. «Я вас провожу к водопаду», — сказал он, заикаясь. Наш газик был забит до отказа, поэтому я посадил его на колени, и мы двинулись дальше. Проехали деревню и остановились на небольшой поляне, специально вырубленной для стоянки машин. Дальше дороги нет.

Вслед за гидом спускаемся вниз по склону, пересекаем небольшой ручей по бревнышкам и вдруг… сквозь ветви деревьев замечаем низвергающуюся огромную молочно-белую ленту воды. Видна только верхняя часть водопада. Несколько минут любуемся, потом спускаемся ниже, к пойме реки. Проходим метров сто по высокой густой траве, покрытой водяными каплями, и нашему взору открывается водопад во всем своем великолепии. До него метров сорок — пятьдесят, но его брызги обдают нас с ног до головы. Мы их не ощущаем, настолько величественным показалось зрелище. И хотя перед нами шумел не водопад Виктория[16], но он покорил нас. До сих пор не видел ничего подобного. Поток низвергается с высоты 60 метров. Вода вместе с галькой и валунами, падая с большой высоты, выдолбила у подножия уступа глубокую яму. Столб водяной пыли поднимается до середины уступа. Было пасмурно. Мы стояли, не обращая внимания на холодный душ.

В ту минуту мысли унесли меня далеко-далеко в Сибирь. Вспомнился случай… Закончив полевые работы в верховьях реки Мамы, мы решили не ждать лодок, которые должны были прийти за нами из поселка, а спуститься по реке на плоту. Мы знали, что плыть по Маме небезопасно: в реке встречались огромные валуны, на которые можно налететь и опрокинуться. Поэтому перед отплытием приняли необходимые меры предосторожности. Изучили лоцию, отметив на схеме наиболее опасные места, и пустились в путь. Нас четверо. Двое постоянно держали вахту: один стоял на корме за рулем, другой сидел впереди, на краю плота, и наблюдал за бурным потоком. Он должен был заранее предупреждать рулевого об опасности.

С обеих сторон глядел на нас задумчивый, великолепный в своей красе осенний лес. По реке шла шуга. Подсвеченная солнечными лучами, она играла разнообразными бликами. Природа была полна очарования. У всех было радостное настроение. Мы отдыхали после трудного лета. И наш вахтенный, что греха таить, по-видимому, задремал и вовремя не заметил опасности. Когда он крикнул: «Камень, держи левее», — было уже поздно. Плот, зацепив за валун краем, резко накренился, и мы оказались в ледяной воде. Над водой торчали только три бревна нашего огромного плота, на которые мы и выбрались, стуча зубами от холода. К счастью, у одного из товарищей была в кармане фляга со спиртом. Отпив по глотку и придя немного в себя, стали думать, что же предпринять. Решили попытаться сдвинуть плот. Опускаемся попарно в ледяную воду, толкаем его, напрягаясь изо всех сил, но… безуспешно. Плот крепко сидел на валуне.

Тогда мы стали звать на помощь. В ответ слышалось только эхо. Наши голоса осипли. Наступила ночь. Стоя, прижавшись друг к другу, мы пели. Глаз не смыкали. Заснешь — свалишься в воду. С нетерпением ждали рассвета, надеясь услышать ржание лошадей, тянущих лодки вверх по реке. Начало светать, подошел полдень, а лодок не было. Добраться до берега, преодолев ледяной поток метров пятьдесят шириной, было мало шансов. Человек неминуемо бы погиб, тем более мы ослабли от холода и голода. Представили даже невероятное: человек доплыл до берега. Но что ему делать дальше? Замерзший, не имеющий возможности развести костер, он погиб бы в лесу. Поэтому просьба об этом нашего товарища была отклонена. Решили ждать…

Настала вторая ночь. Среди ночи тот товарищ, который хотел доплыть до берега, внезапно закричал: «Лодки… лодки… Я слышу ржание лошадей». Но никаких лодок не было и не должно было быть: кони и лодки могли появиться только днем. У нашего товарища начались галлюцинации.

Не знаю, что было бы с нами, если бы не подоспели лодки. Они подошли днем, и мы были спасены.

А водопад Лали-Бвенза продолжал шуметь и осыпать нас мелкими брызгами. Стало прохладно. Пора уходить. Нас ждала работа. Делу — время, потехе — час.

В Пуэнт-Нуаре сдал образцы пестрых брекчиевидных глин на химический и спектральный анализы. Анализы показали, что в глинах есть никель, хром и магний, а также серпентиноподобный минерал, который был обнаружен при просмотре глин под микроскопом. Предположение, что найденные нами глины — элювий кимберлитов, подтвердилось анализами.

Недели через три мы снова увидели Луи Бунгу. Он нашел несколько алмазов и приехал в Пуэнт-Нуар, чтобы поделиться с нами этой радостью.

Человек джунглей, Луи Бунгу уже на второй день пребывания в городе жаловался: «Мне здесь жарко и душно, месье Базиль. Хочу скорее вернуться домой, под сень деревьев».

Мне вспомнился эпизод из книги Арсеньева «Дерсу Узала». Владимир Клавдиевич пригласил знаменитого охотника-нанайца во Владивосток, к себе в гости. Дерсу Узала сказал:

— Нет, спасибо, капитан. Моя Владивосток не могу ходи. Чего моя там работай? Охота ходи нету, соболя гоняй тоже не могу. Город живи — моя скоро пропади.

Через два дня Луи уехал в джунгли.


В ДЖУНГЛЯХ МАЙОМБЕ

Закончив отчет о поисковых работах на алмазы, еду в Димонику, что в горах Майомбе, искать золото.

Километрах в пятидесяти от города дорогу пересекает огромный варан, примерно с полметра длиной. Марсель Мунгабио прибавляет газу с явным намерением раздавить варана. Прошу Марселя притормозить машину, что он и делает, правда, неохотно. Варан скрывается в зарослях.

В пути на нас обрушился ливень (шел февраль, начинался большой дождливый сезон). По дороге потекла неглубокая, но местами весьма бурная река. Наш газик бежит вверх, навстречу потоку, разбрызгивая в обе стороны воду, словно поливальная машина. Холодные капли дождя проникают за воротник куртки, попадают в рукава. Поднялась вода в реках, залила прибрежные кусты бамбука. Поток подхватывает и несет палки, бревна, ветки. Они проносятся с большой скоростью. Дорога раскисла. Машина продвигается с трудом на второй скорости. Иногда ее заносит, что небезопасно: можно свалиться в пропасть, тянущуюся справа от дороги. Оползают склоны, загромождая дорогу раскисшей глиной со щебнем, падают на дорогу деревья. Дорога узкая, и объехать их нельзя. Приходится расчищать завалы. Подъехали к мосту через реку, а по нему течет настоящая река. Река пересекает реку. Географический парадокс!

До Димоники не доехали километров пятьдесят, остановились на ночлег. Нас встретила туча мокрецов. Когда их кружится много, они напоминают пыльное облако. Через считанные минуты они так нас искусали, что уши, голова и руки начали нестерпимо зудеть. На теле появились красные волдыри. Мы поскорее вбежали в дом. Но и в доме мокрецы продолжали жалить с каким-то остервенением. Нигде нет спасения от этих фуру. Вспомнились слова из одной книги, которую читал перед отъездом в Конго. Ее автор выразился примерно так: вряд ли природой создано что-либо более неприятное для человека, чем мокрецы.

Спали под марлевыми пологами: было душно, но мокрецы не беспокоили. Утром, забыв об их существовании, выбежал в одних трусах умыться. И был жестоко наказан на беспечность: миллионы мошек впились в тело, хоть караул кричи от внезапно возникшего невыносимого зуда во всем теле. «Пожалуй, иметь дело с сибирским гнусом все же приятнее», — подумал я в тот момент.

Через несколько часов прибыли в Димонику. Расположились на одной из вилл, стоявшей на холме (виллы построил золотопромышленник Вигуре. После революции он бежал из Конго). Отсюда открывался великолепный вид: расходящиеся веером гряды гор, покрытые темно-синими джунглями. Не зелеными и даже не сине-зелеными, а именно синими, сапфировыми. Фуру здесь почти не беспокоят.

Раннее бодрящее утро. Выхожу из виллы и не верю глазам: не видно ни веера горных хребтов, ни синих джунглей. Все закрыто молочно-белой пеленой тумана. Лишь кое-где проступают островерхие пики гор. Но день вступал в свои права, и туман стал рассеиваться. Все явственнее и явственнее вырисовывались очертания долины, показывались крыши хижин поселка золотоискателей. Прошло немного времени, и от тумана остались отдельные пятна, которые рассеивались необычным образом — струйками и кольцами, как дым костров. Сходство поразительное!

После завтрака отправились в маршрут. Нужно было осмотреть реку Мавембу. Вот и нужная река. Спускаемся в ее прохладные воды и бредем вниз по течению. Впереди рабочие, за ними геолог Владимир Васильевич Богомолов и я. Подошли к плесу. Нам с Богомоловым не хотелось погружаться по грудь в воду, и мы решили обойти плес берегом. Надо было пройти всего каких-то метров тридцать — сорок. И вот мы продираемся сквозь паутину лиан. У нас нет мачете, чтобы прорубать проход, идти очень трудно. «Пожалуй, лучше идти по любой воде, чем так мучиться», — думал я. Конголезцы давным-давно поняли: река — лучшая дорога в джунглях. Когда мы уже почти обогнули плес, нас внезапно что-то обожгло. Словно сотни раскаленных игл вонзились в голову, в лицо, в руки, в грудь. Машинально хватаюсь рукой за голову и снимаю пригоршню… мелких муравьев. Кажется, схожу с ума: вместе с Богомоловым бросаемся как очумелые в воду, надеясь уменьшить жгучую боль. А она не уменьшается, муравьи продолжают жалить. Снова вылезаем на берег, сдираем с себя одежду и кричим благим матом. На крик бегут рабочие, не понимая, что случилось. Наконец они около нас. Спешно снимают с нас муравьев, а мы с Богомоловым дрожим, как в лихорадке. Появилась тошнота. Раскалывается голова, у меня онемела правая рука. Поднялась температура, на теле выступила красная сыпь. Продолжать маршрут не было сил. Совсем больные вернулись в лагерь.

По совету рабочих пили отвар какой-то травы, глотали аспирин. Ночь была очень тяжелой. Утром наступило облегчение. Через два дня мы были здоровы. Так негостеприимно встретили нас майомбинские джунгли.


ЗНАКОМСТВО С УБИТОЙ ГОРИЛЛОЙ

При вилле, в которой мы поселились (переводчик Игорь Язон, повар Франсуа Кицику с женой и тремя детишками и я с женой, приехавшей ко мне на несколько дней из Пуэнт-Нуара), был сад. В нем зрели авокадо, грейпфруты и плоды хлебного дерева. Хлебное дерево принадлежит к семейству тутовых. Его плоды, размером с тыкву, имеют неровную, шероховатую поверхность. По виду они напоминают огромных ежей. Плоды висят на короткой плодоножке прямо на стволе дерева или у основания ветвей. Они богаты крахмалом, а их семена — маслом. Чтобы приготовить из плода хлебного дерева еду, ею разрезают на пластины — лепешки и поджаривают. Отсюда и пошло название «хлебное дерево». Иногда плоды протыкают палкой, и они начинают бродить. Образуется похожая на тесто масса, из которой также приготавливают лепешки. Повар Франсуа Кицику уверял меня, что одно хлебное дерево может прокормить в течение года семью из трех человек.

За садом сразу же начинались джунгли, окружавшие виллу с трех сторон. Ночной лес был полон самых разнообразных, порою неприятных звуков. На фоне сплошного звона цикад вдруг раздавался резкий крик, как будто кто-то звал на помощь. Как-то мы услышали чей-то храп со свистом. Через некоторое время свист прекратился, и был слышен только храп. Храп со свистом мы слышали несколько ночей подряд. Потом он прекратился. Однажды услышали какой-то металлический звук, как будто кто-то ударял молотом по наковальне…

Как-то под вечер ко мне пришел топограф Гома Бернар с лапой гориллы. Он рассказал, что наш охотник убил гориллу. А чтобы ему поверили, принес лапу. Завтра охотник и несколько рабочих пойдут за гориллой.

В тот день я пораньше пришел из маршрута. Хотелось посмотреть на процессию с гориллой. Игорь Язон, моя жена, Франсуа и я спускаемся в деревню и прохаживаемся по улице, ожидая рабочих с гориллой. Прошло несколько часов, а рабочих еще не было. Наконец, появился охотник с двустволкой за плечом и сказал: «Рабочие скоро придут». В Конго охота на горилл запрещена. Единственный оправдательный мотив убийства — защита от ее нападения. Когда стало темнеть, появились рабочие с гориллой. Пришло много жителей Димоники — мужчин, ребятишек, женщин с детьми — посмотреть на зверя. Труп положили на землю, и топограф Гома приступил к его обмеру. Данные обмера полагается сообщить в полицию. (Рост гориллы оказался равным ста сорока восьми сантиметрам, длина передней конечности — восьмидесяти сантиметрам, а задней — пятидесяти двум.)

Когда замеры были сделаны, жители Димоники стали отрезать от зверя небольшие кусочки мяса — с головы и ног; отрезали пальцы, дергали шерсть.

— Для чего все это делается? — спросила моя жена. Франсуа пояснил:

— Кусочки мяса и пальцы сушат, заливают водой и настаивают. Настой дают пить ребенку, иногда настоем его обмывают. Ребенок вырастет сильным и здоровым.

— А для чего берут шерсть гориллы?

— Шерсть гориллы сжигают, а пепел заливают водой. Потом этот настой дают пить ребенку. Ребенок не будет болеть, а когда вырастет, будет сильным, как горилла, — заявил совершенно серьезно Франсуа. Потом Франсуа добавил: «Лекарство для взрослых готовит знахарь. У него свой секрет. Когда больной обращается к знахарю за помощью, то знахарь делает надрез на коже больного и смазывает его настоем, приготовленным из мяса гориллы».

Домой возвращались в темноте. Жена была грустна. «Мне неприятно было смотреть на эту картину, — сказала она. — Казалось, что у моих ног лежал не труп зверя, а человек». Я согласился с ней. В пути Франсуа сказал, что многие жители поселка еще ни разу не видели гориллы и им было интересно посмотреть на нее.

Когда я ехал в Конго, то думал, что для жителей джунглей горилла так же привычна, как панголин или дикобраз, а оказалось, что многие из них никогда ее не видели. И я увидел гориллу впервые, хотя в джунглях провел много дней.


К РЕКЕ БИТЕФЕТЕФЕ

Лесная дорога, по которой мы едем на газике, с обеих сторон обсажена бананами, раскинувшими свои могучие, в серебристых каплях дождя листья. Кое-где на них видны гроздья плодов. Банановая гроздь иногда насчитывает до трехсот плодов и весит около 50 килограммов. Но такие гроздья встречаются редко. Обычно гроздь весит 15–20 килограммов. Бананы — многолетние травы, размножающиеся черенками или вегетативно. После созревания плодов ствол банана срубают (если его не срубить, он отомрет сам). Из корневища вырастает новый. Иногда вырастает несколько стволов. Тогда лишние стволы срезают и сажают рядом.

В высокой мокрой траве лениво ползают кузнечики. Свободно беру руками одного, потом другого (а попробуйте так же легко поймать где-нибудь в Подмосковье кузнечика!) и рассматриваю. Они очень пестры: черные с белыми крапинками и ярко-желтые полоски тянутся вдоль туловища и поперек ножек. Краски настолько ярки и свежи, словно только что наложены кистью художника.

У дороги видим женщин, обрубающих сучья с поваленных деревьев. Это они готовят участок для посадки маниоки. У каждой женщины за спиной малыш с непокрытой головой, а солнце палит немилосердно.

Вот и нужная деревня. Отсюда мы пойдем пешком. Ко мне подходит рослый конголезец привлекательной наружности и представляется:

— Этьен. Я буду вас сопровождать к реке Битефетефе.

Карабкаемся по мокрым глинистым склонам, осторожно ступаем по скользким, словно смазанным жиром, валунам, загромождающим реку. Через час добрались до нужной реки. Ее пойма была изрыта ямами: дело рук золотоискателей. Берем шлиховую пробу, и сразу же удача: в лотке оказалось несколько золотинок и небольшой самородок. Решаем пройти здесь линию горных выработок, чтобы выяснить содержание золота.

Не успели рабочие приступить к работе, как до нас донесся душераздирающий крик, от которого по спине побежали мурашки. Подумал, что какой-то хищник напал на человека. Вместе с рабочими бегу на крик. Но он внезапно смолк. Пробегаем еще несколько десятков метров и видим следующую картину. В реке стоит мальчик и держит за задние ноги антилопу, голова которой уткнулась в воду. Около антилопы кружатся шесть собак, кусая ее с разных сторон. Один из рабочих подошел к антилопе, еще живой, и ударил ее мачете по голове, прекратив страдания животного.

Было ясно, что собаки настигли антилопу в реке. В этот момент мы и услышали ее жуткий крик.

Мальчик, взвалив антилопу на плечи, направился в деревню, а я и двое рабочих стали подниматься вверх по реке. Ее долина внезапно сузилась до двух-трех метров, а дальше простирался глубокий плес. Обходя его, мы карабкались по крутому, местами отвесному и скользкому склону, цепляясь за траву, кустарники и тонкие деревья. Опустившись снова на дно долины, попали в папоротниковый лес. Почудилось на какое-то мгновение, что добрый волшебник отбросил меня на тысячелетия назад, в те далекие времена, когда по лесам бродили гигантские безрогие носороги (индрикотерии) и другие давным-давно вымершие животные. Древовидные папоротники, которыми я любовался, достигали высоты пяти метров. В европейской части нашей страны они вымерли 30 миллионов лет назад, а в Африке существуют и по сей день. Климат в этих приэкваториальных районах, видимо, мало менялся, иначе не выжить бы древовидным папоротникам.


В СУНДЕ

Сунда — живописный поселок, раскинувшийся на холмах горного хребта Майомбе, на левом берегу реки Квилу. Из Пуэнт-Нуара до него около трех часов езды. Несколько лет тому назад здесь строилась электростанция. После революции в Конго строительство было прекращено. Владельцы, испугавшись революционных преобразований, покинули Сунду. Остались добротные виллы, нелепо выглядевшие среди диких джунглей. У виллы, в которой расположились геолог Саша Таран (проработавший здесь уже больше года), Игорь Язон и я, широкая и длинная веранда. На целый метр над ней выдается крыша. Под этой крышей висит паутинный полог, окутывающий почти всю веранду. Мы его не трогаем. Он защищает нас от всякой живности: мух, бабочек, мокрецов. А паукам поставляет обильный корм. Больше всего пауки предпочитают лакомиться мухами. Вот одна запуталась. Паук тут как тут и уже опутывает муху паутиной. Затем ползет под самую крышу и тянет за собой муху на паутинке-аркане. Ударившись о паутину, зашуршала крыльями небольшая бабочка. И снова паук ее оплетает и отправляется с жертвой по радиальной паутинке под крышу. (Чтобы самому не запутаться в паутине, паук бегает только по радиальным паутинкам.) Но как же ест паук свою добычу? Ведь рот у него очень мал (микроскопическая щель), а зубов нет. Оказывается, пауки переваривают пищу не внутри своего организма, а в специальных паутинных мешочках. Поймав жертву, паук оплетает ее паутиной, затем в эту шелковистую «миску» напускает пищеварительные соки из кишечных и ротовых желез. Соки разжижают и переваривают ткани жертвы. Разжиженную часть тела мухи или бабочки паук сосет глоткой-трубочкой, как мы коктейль через соломинку.

С веранды хорошо виден правый берег реки, оканчивающийся наверху грядой, напоминающей спину гигантского верблюда. Гряда понижается в южном направлении. Создается впечатление, будто верблюд наклонил голову, чтобы напиться или пощипать травку. Деревья, освещенные лучами заходящего солнца, кажутся огненными. Над деревьями висят оранжевые облака. Яркие, сочные, непривычные нашему глазу краски! Долину заполнил туман. Над молочно-белым маревом видны округлые вершины холмов. Вдруг из-за туч появилось солнце, и мы видим перед собой не туман, а огромное плещущееся озеро. Оно блестит и переливается разноцветными красками.

На яркий свет керосиновой лампы в комнату залетела ночная бабочка. Когда она затрепыхалась в моей руке, с нее полетели чешуйки, напоминающие тополиный пух. Ночная бабочка обладает желтовато-серебристой окраской, сходной с бликами лунного света. Лункой ночью она как бы растворяется среди окружающей природы, становится незаметной. Распрямив крылья бабочки, положил в книгу. Открыв книгу утром, увидел: около бабочки копошатся сотни мелких муравьев. От бабочки остались только прозрачные крылышки.

В тот день к нам в гости пришли жандармы, знакомые Саши Тарана: Антуан и Леон. Разговорились. Леон рассказал, что его родная сестра учится в нашей стране в медицинском училище. Недавно мы получили газеты. Я вспомнил об одной заметке в «Известиях». В ней говорилось, что ставропольское медицинское училище готовит специалистов и для ряда стран Африки. Из Конго в училище приехали две подруги — Тереза Буити и Анна Бувала. На фельдшерском отделении этим девушкам помогает учиться их новая подруга — отличница Татьяна Пшеничная. В газете была помещена фотография трех девушек. Разыскал газету и показал фотографию Леону. Он узнал свою сестру и запрыгал от радости.


ТЕНИ ПРОШЛОГО 

Возвращаясь однажды из маршрута, увидели на крыльце дома в Какамоэка супрефекта. Остановились его поприветствовать. Он пригласил нас в дом. У него за столом сидел дряхлый старик, грудь которого была увешана орденами. Наливая виски, супрефект заметил: «Перед вами король Майомбе. Ему около ста лет. Живет в деревне Луака».

Итак, перед нами сидел один из бывших вершителей судеб конголезского народа, виновник слез и неимоверных человеческих страданий, торговец людьми. В Конго есть еще два короля: король Маккоко, проживающий в деревне Мбе, к северу от Браззавиля, и король Малоанго — его резиденция в деревне Лоанго, недалеко от Пуэнт-Нуара. Все они — тени жуткого прошлого.

Королевство Маккоко когда-то было могущественной империей. Оно простиралось до Мадингу и Франсвиля на западе, до реки Алима на севере и до реки Конго на юге. Короля Маккоко окружали именитые люди. Двое из них находились постоянно при короле, другие в провинциях, где представляли короля. Они передавали указы вождям земель, собирали налоги: орехи кола, шкуры животных, слоновую кость, продукты питания, и все это привозили королю.

…Декабрь 1879 года. Саворньян де Бразза отправился во второе путешествие в Экваториальную Африку. Он прибыл в Габон, на лодке поднялся по реке Огове, потом шел пешком и попал в истоки реки Лефини. Спускаясь по ней, Бразза встретил посланцев короля Маккоко. Они отвезли его к королю, с которым он в сентябре 1880 года подписал соглашение. По этому соглашению земли империи отдавались под протекторат Франции. В селении Нтамо, на правом берегу реки Конго, Бразза основал город — будущий Браззавиль.

До Бразза дошли слухи, что до океана можно добраться, не только следуя по реке Конго, но и другим путем — по реке Ниари-Квилу. Бразза оставил сержанта Маламина для охраны базы, а сам отправился на запад. Около Миндули ему преградили путь враждебные племена. Тогда Бразза повернул на юг и продолжил путь вдоль реки Конго, где встретил Стенли. Стенли прибыл в Нтамо десятью месяцами позже Бразза — в июле 1881 года. Чтобы завладеть землями правобережного Конго, он пытался подкупить сержанта Маламина, применял угрозы, но тщетно. Маламин остался на посту до возвращения Браззы, а Стенли вынужден был примириться с фактом, что его опередили.

В 1883 году Бразза прибыл в Среднее Конго с полномочиями правительственного комиссара французского правительства в Западной Африке. Он посетил реку Алиму, королевство Маккоко, Браззавиль и Долизи. В то же время капитан-лейтенант Кордье по поручению французского правительства вел переговоры с королем Малоанго в его резиденции Лоанго и вождями Пуэнт-Нуара и подписал с ними соглашения, по которым их земли перешли под протекторат Франции.

Лоанго был самым крупным портом работорговли на конголезском побережье. За три с половиной столетия отсюда было отправлено 600 тысяч рабов.

В 1885 году Бразза покинул Конго, но в 1886 году возвратился снова в звании генерального комиссара Французского Конго. Бразза хотя и был колониалистом, но порицал жестокости, которые достигли апогея в соседнем Бельгийском Конго. О зверствах колонизаторов в Бельгийском Конго нельзя читать без содрогания, от этих ужасов леденеет кровь… О них частично поведал нам известный писатель Конан Дойль в книге «Преступление в Конго», вышедшей в 1909 году.

…Две тысячи белых агентов должны были заставлять жителей через посредство наемников-африканцев из самых диких племен собирать каучук. Наемники-африканцы, или «головы», как их называли, вооруженные огнестрельным оружием, грабили и жгли деревни, истязали, уродовали и убивали, кого им заблагорассудится, заставляли членов одной семьи публично сожительствовать друг с другом, чтобы поразвлечься этим зрелищем, требовали для себя женщин и пальмовое вино. Все это бесчеловечное, звериное творилось с одобрения, а зачастую и в присутствии белого начальства. Чем больше зверствовала «голова», тем больше жители собирали каучука, тем больше было жалованье белого агента. Когда сбор каучука уменьшался, «голова» испытывал варварские, чудовищно-жестокие муки от белых агентов. Поэтому «голова» вовсю старался внушить ужас жителям деревни.

Для сбора каучука жителей загоняли в заросли, а тех, кто оказывал сопротивление, расстреливали. Убитым отрубали левую руку, и эти трофеи сдавались в комиссариат. Солдаты даже не смотрели, в кого стреляли. По большей части они убивали несчастных, беспомощных женщин и ни в чем не повинных детей. Отрубленные руки — мужские, женские и детские — раскладывали рядами перед комиссаром, он считал их, чтобы убедиться, что солдаты не расходовали патроны на сторону. Комиссар получал премиальные — около одного пенса за фунт каучука. Он был заинтересован в том, чтобы сбор каучука был как можно больше (из показаний американского миссионера Мэрфи).

О случае в деревне Ибера рассказал шведский священник Шублом: «Только я хотел было начать проповедь, как в толпу ринулись караульные и схватили какого-то старика. Они оттащили его в сторону, и их командир, подойдя ко мне, сказал: «Я застрелю этого человека, потому что он сегодня удил рыбу на реке, вместо того чтобы искать каучук…» Через несколько минут караульный застрелил старика у меня на глазах. Потом он снова зарядил ружье и навел его на толпу. Всех сразу же словно ветром сдуло. Караульный подозвал мальчика лет восьми и велел ему отрезать у старика правую руку. Человек этот был еще жив и, почувствовав, как нож вошел ему в тело, отдернул руку. Мальчик после некоторых усилий все же отрезал руку и положил ее у поваленного дерева. Немного позднее руку прокоптили на костре, чтобы потом отправить комиссару».

После того как Бразза покинул Конго и поселился в своем имении в Алжире, во Франции распространились слухи о беззакониях колониальных властей в Конго.

Целые народности этой страны обращались в рабство, с непокорными колонизаторы жестоко расправлялись. Народ Франции был возмущен. Со всех концов страны посыпались требования о проведении расследования. И тогда Саворньян де Бразза, здоровье которого уже было расшатано, согласился возглавить комиссию по расследованию злодеяний в Конго. Бразза отправился туда в апреле 1905 года.

Несколько месяцев на коне и в пироге он разъезжал по стране, выслушивая рассказы о бесчисленных зверствах колонизаторов. В Браззавиль он вернулся еле живым и больше уже не вставал. В сентябре 1905 года Бразза скончался в Дакаре по пути во Францию.


НА РЕКЕ ДОЛЯ

В первых числах мая я поселился на реке Доля. Один среди конголезцев. Моя хижина стояла на пригорке, примыкая ко двору с постройками, в которых жили пигмеи. Рабочие отряда и жители близлежащих деревень — мужская половина — пришли меня приветствовать. Рукопожатиям, казалось, не будет конца…

После полудня, когда с устройством в хижине было покончено, решил взглянуть на окрестности. Шагаю по дороге вдоль реки. Вскоре меня догоняет рабочий Жан-Пьер Гимби, помогавший мне по устройству хижины. Он решил меня сопровождать. Около одного из деревьев Жан-Пьер остановился, сорвал несколько листьев и протянул мне. Листья как листья. Правда, показались жесткими и имели необычно шероховатую поверхность. «Эти листья, — заметил Жан-Пьер, — употребляются при изготовлении мебели, они царапают как настоящий наждак». Итак, «наждак» в Конго растет на деревьях. Около одной из хижин маленькой деревушки увидели, как женщина разбирала гроздь орехов масличной пальмы. Жан-Пьер рассказал, что стержни от гроздей орехов не выбрасываются, из них изготовляют палочки для игры на тамтаме. У народностей басунди и лари бытует поверье, что только такими палочками надо играть на барабане при отпевании покойника. Тогда остальные члены семьи будут долго жить. Если же пользоваться палочками из другого дерева при отпевании, в семье через один-два месяца будет новый покойник.

Вернулся затемно. В хижине горела керосиновая лампа. Сел ужинать. На меня накинулась всякая «живность». Тьма-тьмущая. Она садилась на лицо, лезла в волосы. Обжигалась о раскаленное стекло лампы и падала на земляной пол, где пожиралась муравьями. На огонек прилетела летучая мышь, на стол прыгнула лягушка. И тут я почувствовал жгучую боль в ногах и в голове. Посмотрел на пол и обомлел: он кишел муравьями. Вероятно, они почувствовали, что им можно здесь полакомиться, и приползли в огромном количестве. Выбежал на улицу и стал их сбрасывать. Потом рабочие облили в хижине пол керосином и подожгли. Через час муравьев стало меньше. Я пробрался к кровати и залез под марлевый полог, надеясь хорошо отдохнуть. Но… среди ночи был разбужен громким собачьим лаем. Собаки лаяли буквально у моего изголовья. Тихонько встал, набрал с пола камней (хижина стояла на галечниковой террасе) и, крадучись, подошел к двери. Но собаки, учуяв меня, скрылись. Успокоенный, ложусь в постель. Но через несколько минут лай раздался с новой силой.

— Какое-то наваждение, — подумал я и натянул одеяло на голову. Может быть, так засну. Но заснуть было невозможно! Взбешенный, встаю и снова крадусь к двери с галькой в руках. И снова собаки исчезли. Слышу, лают около реки. Наугад бросаю камни, ложусь и, несмотря на лай, около двух часов ночи засыпаю.

А в пять утра меня поднимает заливистый петушиный крик. Петухи моих соседей-пигмеев ночевали на дереве, крона которого касалась крыши хижины. Встал с головной болью.

День выдался пасмурным. Накрапывал дождь. На одной из речек, где мы вели поиски золота, он разразился с необычайной силой. Я встал под большое дерево и укрылся металлическим лотком. Дождь шел уже полчаса, и никому не известно было когда он кончится. Рабочие промокли до нитки, а шурфы до краев наполнились водой. Работать стало невозможно. Решаем идти к машине, которая ожидала нас около дороги, примерно в двух километрах. Только снял с головы лоток, как на меня обрушились потоки воды, и я моментально промок, а резиновые сапоги доверху наполнились водой.

После дождя особенно свирепствовали мокрецы, которые могли, как мне показалось, довести человека до сумасшествия. От них страдали все, за исключением пигмеев. Они спокойно ходили в одних шортах, словно заколдованные от укусов проклятых мошек. Мне показалось невероятным, чтобы фуру кого-то щадили, и я спросил шедшего мне навстречу пигмея:

— Вы чувствуете укусы фуру?

— Нет, — спокойно ответил он.

Вечером мои «злоключения» скрасил приезд Марселя Мунзео, с которым не виделся больше полугода. Оба были несказанно рады встрече. Пока Франсуа готовил кофе, Марсель рассказывал, что Луи Бунгу и Виктор Тсиба добывают алмазы на Бикелеле. Андре Тукаса заделался коммерсантом: открыл в деревне кофейню. Франсуа Мукасу работает помощником охотника: выносит из джунглей дичь и продает в окрестных деревнях.

— А как живет Адель, где она? — не вытерпел я.

— Адель родила сына. Живет с родителями. Когда сын подрастет, Адель приедет ко мне. Родители согласились выдать ее за меня замуж.

От души поздравил Марселя и задумался. Кажется, я уже совсем стал конголезцем. На моих глазах проходили людские судьбы: люди женились, рожали детей, умирали.

Выпив кофе, решили с Марселем порыбачить. В пойме Доля накопали червей, но они какие-то странные: берешь рукой — и червь разваливается на куски… Около часа простояли мы на берегу реки, но ни одна рыбешка не клюнула ни у меня, ни у Марселя, хотя рыбы стаями плавали вокруг наживок. В это время к нам подошел сосед-пигмей. В руках у него было несколько крупных рыб, выловленных сеткой-накидушкой. Увидев, что мы ничего не поймали, он отдал нам своих рыб. Мы с благодарностью приняли его дар, и на ужин у нас была вкусная уха.


ЧИКУМБИ

Как-то в воскресенье повар Франсуа Кицуку и я вышли на прогулку. Около деревушки Нзобо Франсуа спросил:

— Не хотите ли, месье Базиль, взглянуть на чикумби?

— А что это такое?

— Это девушка лет четырнадцати — шестнадцати, на выданье. У народностей вили и иомбе, заселяющих горы Майомбе, — продолжал Франсуа, — существует такой обычай. Когда девочка становится девушкой, ее называют чикумби. С этого момента ее пытаются выдать замуж, соблюдая определенный ритуал. Девушке стригут наголо волосы. Затем краской, приготовленной из глины, раскрашивают голову, лицо и спину в кирпично-красный цвет. Краска очищает тело от грязи. Когда девушка выходит замуж, краска смывается, и невеста предстает перед супругом во всей первозданной чистоте! Срок пребывания в раскрашенном виде длится от шести месяцев (у девушек народности иомбе) до одного года (у девушек народности вили). Если в течение этого времени девушку никто не засватает, она смывает краску и возвращается к обычному образу жизни.

Мне очень захотелось взглянуть на нее. Заходим в деревню и видим около хижины раскрашенную девушку, плетущую циновку. «Это и есть чикумби», — подсказывает Франсуа. Она действительно выглядела так, как ее обрисовал Франсуа. Голова, лицо и спина были выкрашены в ярко-красный цвет. И еще бросилось в глаза: на запястьях рук у чикумби было по многу браслетов. На мое приветствие: «Добрый день», произнесенное по-французски, она ответила не словами, а перезвоном браслетов (ударив друг о друга запястьями рук): дзинь, дзинь, дзинь. — Что это значит? — обратился я к Франсуа. — Она ответила на ваше приветствие.

— Как поживаете? — спрашиваю ее. И снова перезвон: дзинь, дзинь, дзинь (ответ я понял так: «хорошо»).

Франсуа между тем сказал: «Здороваться с чикумби за руку нельзя. Когда она ест, мужчинам присутствовать не полагается. Впрочем, эти условности в последнее время утрачивают силу».

Во время нашего разговора к чикумби подошла молодая женщина (жена одного из рабочих отряда) и стала дополнительно красить ей спину. Мне захотелось сфотографировать чикумби на память. Но я не знал, удобно ли это сделать. По совету Франсуа обратился с просьбой к ее родителям, которые находились поблизости под навесом (ее отец был иомбе, а мать — пигмейка). Они любезно согласились. Отец сказал дочери что-то на своем языке, и Жоржетта (так звали чикумби) удалилась в хижину. Через некоторое время она вышла принаряженной, и я запечатлел ее на фоне хижины.

Прошло несколько дней, и как-то во время ужина Франсуа сказал: «Сегодня вечером Жоржетта будет танцевать во дворе наших соседей-пигмеев. Приходите смотреть». И добавил: «Чикумби не все время сидит в хижине, а нередко появляется на людях, чтобы показать свое искусство в танце».

В восемь часов вечера, захватив керосиновую лампу, идем к месту танца. Собравшиеся зрители образовали круг, внутри которого находились музыканты. Оркестр состоял из двух длинных тамтамов (исполнители на них сидели), деревянной трубки, по которой музыкант ударял палочкой (звук этого инструмента напоминал звук кастаньет), и двух пар палочек в руках женщин, ударявших ими друг о друга в такт тамтамов.

В круг вошла Жоржетта. На ней был пояс-юбочка, увешанный раковинами, а грудь ее прикрывала полупрозрачная кисейная ткань. Один амулет она зажимала в левой руке, а другой был привязан к правой выше локтя. «Амулеты приготовлены знахарем из каких-то частей гориллы, с ними Жоржетта не устанет во время танца», — пояснил Франсуа. Жоржетта посвистела в бамбуковый свисток. Это означало: «Внимание». Начался первый тур танцев. От резких движений бедер раковины, украшавшие пояс-юбочку, обрывались, и одна из женщин поспешно их подбирала.

В круг внесли циновку. Жоржетта сняла пояс-юбочку, а на шею надела лоскут материи с бубенцами. Села на циновку и посвистела. Это означало: «Начинается второй тур танцев». Сидя, она в такт музыки двигала плечами, ее упругие и необыкновенно красивые груди колыхались, вызывая мелодичный перезвон бубенцов. Потом подвинулась к краю циновки, кувыркнулась через голову, еще раз кувыркнулась и, сидя на сырой земле (перед этим прошел дождь), снова заиграла бубенцами. Много раз она кувыркалась, вся испачкалась и стала похожей на чертика. Менялись музыканты, а она продолжала кувыркаться. Затем легла на спину и стала вращать бедрами. Потом приподнялась на колени и начала проделывать какие-то непонятные мне манипуляции руками. И снова кувыркалась…

К чикумби стали подходить зрители и класть ей в рот монеты. Таков обычай. Жоржетта пододвинулась ко мне. Я передал Франсуа несколько стофранковых монет, и он положил ей в рот. Чикумби выплюнула их в руку подошедшей женщине и, довольная, опять завертелась в танце. Неожиданно в круг вошел отец Жоржетты. Он скрестил ее руки и поднял кверху. Франсуа пояснил: «Отец проделал это для того, чтобы придать ей силы».

Танец продолжался… но теперь с гримасами. За круг выбежала одна из женщин и стала гримасничать. Жоржетта, изображая испуг, затряслась, словно в лихорадке. Затем убежала из круга, спряталась за спины зрителей, низко наклонившись к земле. Очень правдоподобное изображение страха! Стоявшие женщины временами напевали. Их мелодичные звуки неожиданно срывались на резкие крики… Стала гаснуть керосиновая лампа: кончился керосин. Часы показывали половину одиннадцатого ночи. Жоржетта снова вышла в круг в первоначальном наряде — в поясе-юбочке с раковинами, чтобы начать все сначала.

Я пошел к себе и лег, но сон не шел. Эротический танец Жоржетты под звуки тамтама не вызвал во мне восхищения. Мне было грустно. Вышел на улицу. Небо было усеяно крупными звездами. Слева, высоко в небе, горел Южный Крест. Справа, низко над горизонтом, красовалась Большая Медведица. От взгляда на родное созвездие как-то теплее стало на душе, будто здесь на чужбине встретил старого друга… Однажды на Родине оно меня здорово выручило. Это было в тайге, в верховьях Бирюсы — притока Ангары. Возвращаясь из маршрута в лагерь, попал в болото. Пока из него выбирался, стемнело. Отдышавшись на сухом месте, полез в сумку за компасом. Хотелось поскорее сориентироваться и шагать в лагерь. Но… о ужас, сумка оказалась пустой. Я потерял компас в болоте. На миг меня, мокрого и продрогшего, охватило отчаяние. Я не знал, в какой стороне лагерь. Не мог развести костер, чтобы обсушиться: спички отсырели.

— Что же предпринять? — размышлял я. А на небе уже появились звезды. И вдруг меня осенила мысль: ведь я могу сориентироваться по Большой Медведице. Поворачиваясь кругом, искал это созвездие. Но за деревьями его не было видно. Тогда полез на высокое дерево. Озябшие руки плохо слушались. Но чем выше я забирался, тем мне становилось теплее. И, наконец, я увидел Большую Медведицу. Потом быстро нашел Полярную звезду. Теперь я твердо знал, где север и юг. Спустился и зашагал к лагерю.

К рассвету пришел в лагерь, озаренный большим костром. Мои коллеги, утомленные ожиданием, мирно спали в палатках.

Прошло несколько дней после памятной ночи. Работа и другие впечатления стали сглаживать из памяти чикумби. И вдруг Франсуа неожиданно сообщил: «Жоржет-та очень сильно больна. Возможно, скоро умрет. У нее болит грудь. А ее родители, — продолжал он, — не хотят обращаться к фельдшеру, лечат сами». — «Простудилась во время танца», — пронеслось у меня в голове.

Прошло еще два дня. Франсуа сказал: «Жоржетте еще хуже. Родители отправили ее в глубь джунглей, к знахарю». Я очень волновался из-за Жоржетты, но ничего поделать не мог. Прошла неделя. И Франсуа сообщил радостную весть: «Жоржетта поправляется». Вздохнул с облегчением: «Молодость свое взяла». Как-то направляясь в Сунду, я навестил Жоржетту. Она была еще бледна, но уже выздоравливала…

В полдень миновали Какамоэка. Сидя рядом с шофером, я клевал носом. Вдруг меня оглушил звон разбитого стекла и скрежет железа. Мгновение — и я почувствовал сильную боль в голове, из глаз посыпались искры. Я потерял сознание. Когда пришел в себя, то увидел, что наш газик столкнулся с «лендровером». Между шоферами шла перепалка, а наш рабочий пошел в жандармерию доложить о случившемся. Часа через два приехали супрефект и жандарм. Не менее часа ушло на разбирательство, но я так и не понял, кто из шоферов был виноват. К вечеру мы вернулись в лагерь.


МОЙ «ЗООПАРК» НА РЕКЕ ДОЛЯ

Как-то осматривая старые шурфы, увидел в одном из них какого-то зверька. Зверек был погружен в воду. Торчала только голова: круглая, с большими ушами. Спускаю в шурф ствол бамбука. Зверек за него цепляется, но при подъеме срывается. Видимо, его силы были на исходе. При второй попытке зверька все же удалось вытащить. Это был лемур. Он дрожал как осиновый лист и не мог двигаться от истощения. Завернул его в тряпку, положил за пазуху и понес домой. Всю дорогу он спал, пригревшись на моей груди. Дома внимательно рассмотрел зверька. У него кошачья морда, с большими узкопосаженными глазами, худощавое тело и длинный пушистый хвост. На пальцах ног — ногти.

Эти животные ведут ночной образ жизни, а днем спят. Их глаза боятся дневного света.

Напоил лемура молоком и поместил его в ящик. На другой день зверек стал резвиться, аппетитно лакал молоко, ел из моих рук бананы. Он быстро привык к человеку, вызволившему его из беды.

Возвращаясь однажды из маршрута, я неожиданно наступил на что-то мягкое и невольно прыгнул в сторону. Обернулся и увидел зверька величиной с небольшого кролика. Это был даман, или жиряк. Под правой передней конечностью у него зияла рана. Зверек был еще жив, но чувствовалось, что жить ему осталось недолго. Попросил рабочего захватить дамана в лагерь; потом внимательно его рассмотрел. У него желтовато-бурый мягкий мех, короткие шея и хвост, большая голова, заостренная мордочка. На холке — три ороговевших выступа. Один из рабочих уверял, что каждый год у зверька вырастает новый выступ. На задних конечностях у него по четыре пальца с ногтями и по одному с когтем, на передних — по четыре пальца, пятый — недоразвит. Даманы хорошо лазают по деревьям и обладают способностью издавать самые невероятные звуки.

— Это и стон, и храп, и вопли, — сказал один из охотников.

Но пожалуй, самое удивительное то, что даманы являются ближайшими родственниками слонов. Передние верхние зубы даманов представляют собой как бы два миниатюрных бивня.

В отдаленные времена даманы резвились и на территории нашей страны. Прошло примерно три миллиона лет с тех пор, как даманы у нас вымерли.

Шофер отряда Паскаль оставил мне на время самку мандрила по имени Кики. Около хижины поставил шест и привязал к нему обезьянку. На джунгли опускается прохладная ночь. Кики села около шеста, спрятала передние лапы между задними, втянула голову в плечи и так просидела всю ночь. Ее фигура напоминала гигантский гриб. На другой день соорудил для нее конурку. Она быстро в ней освоилась. В один из прохладных вечеров положил в конурку несколько газет. Кики с удовольствием на них устроилась. Подумал: для тепла газет мало. И решил подложить еще шкуру мартышки. Стал просовывать ее в конурку. Кики выскочила наружу и стрелой бросилась на шест. Явно испугалась. Пока шкурка лежала в конурке, Кики ни за что не хотела спускаться. Когда я отнес шкурку в хижину, она тут же спустилась и устроилась на газетах.

Кики быстро ко мне привыкла: забиралась на колени и сидела, мягко поглаживая передней лапкой руки. Что-то снимала с кожи, рассматривала и снова водила лапой. При этом мурлыкала, словно кошка. Любила, когда ее чесали. Во время этой процедуры она блаженно растягивалась на спине и могла так лежать сколько угодно, лишь бы ее чесали.

Помню как-то днем Кики сорвалась с цепи и такое стала вытворять, что уму непостижимо. Она прыгала и скакала по бамбуковой изгороди с такой легкостью, словно у нее были крылья. Спрыгнула в мой огород, сорвала помидор, взвилась на ветку дерева и стала спокойно лакомиться помидором. Потом со скоростью ракеты взобралась на антенную мачту, спустилась, прыгнула в окно хижины, схватила со стола карандаш и шариковую ручку и моментально их изгрызла. Плутовку поймали и посадили на цепь.

Кики любила лакомиться земляными орехами. Вечером я обычно выносил ей пригоршню орехов. Она обхватывала руку горячими мягкими лапами, припадала мордочкой к ладони и жадно ела. Потом приносил ей кружку с водой. Кики обхватывала кружку лапами и пила без моей помощи.

Как-то вечером Кики съела порядочное количество орехов и продолжала уплетать, когда Франсуа насыпал ей еще. Он не знал, что Кики недавно поела.

— Не будет ли ей плохо, — подумал я, гладя Кики по голове. И тут моя рука скользнула по какому-то желваку. — Вот оно что, — догадался я.

Орехи Кики не проглатывала, а набивала ими защечные мешки, про запас. На мордочке у Кики с обеих сторон отчетливо видны шишки.

Однажды, уезжая в Пуэнт-Нуар, Паскаль забрал у меня Кики. Больше я ее не видел.


КРАСНОХВОСТЫЙ ПОПУГАЙ

Как-то с Марселем зашли к моим соседям-пигмеям. Во дворе у них чинно расхаживал краснохвостый попугай, а у костра лежала циветта. Пигмеи рассказали, что поймали ее сетью. Когда подошли к хищнику, в нем еще теплилась жизнь. Полуметровый хвост зверя слабо вздрагивал. Зверь обладал черным с белыми полосами густым мехом. На левой передней лапе была култышка. Не было сомнения в том, что ранее зверь побывал в ловушке. Тогда, пожертвовав лапой, он спасся. Отгрызанная лапа благополучно зажила. И вот теперь коварная сеть стоила ему жизни. Циветта — зверь примечательный. У него под хвостом имеется железа, выделяющая сильное ароматическое вещество — цибетин. Оно используется в парфюмерной промышленности и ценится очень дорого, на вес золота. Циветт разводят в неволе для получения цибетина.

Перед нашим уходом подошел пигмей с попугаем к подарил его мне на память, сказав, что это самец. Потом добавил: «Вам с ним будет веселее». Эти попугаи имеют общее название «жако» и считаются лучшими говорунами. Особи размером с сизого голубя обладают сильным, загнутым книзу клювом. С помощью клюва и лап, приспособленных к лазанию, они прекрасно лазают по деревьям. За искусство лазания их называют «пернатыми обезьянами». Питаются плодами, предпочитая орехи масличной пальмы, маисом, земляным орехом. Гнездятся в дуплах, летают большими стаями. Такие стаи я не раз наблюдал на реке Квнлу близ селения Какамоэка.

Соорудив на стене хижины полочку, поместил на нее жако. Сначала он вел себя беспокойно, видимо, скучал по хозяину. В первый же день полез по дощатой стене под крышу, ловко цепляясь клювом. Не удержался, свалился на пол (крылья у него были подрезаны). Снова полез. На сей раз птенец (ему было всего полтора месяца) дополз до крыши и принялся долбить стену и продолбил небольшую щель. Искал выход. Потом как будто успокоился, устроившись на перекладине. Но когда я стал выходить из хижины, он прыгнул с перекладины и заковылял к выходу. Водворяю его на место, а он больно долбит клювом по руке, оставляя кровоточащие раны. И снова жако рьяно долбит стену, но на пол больше не прыгает.

Утром следующего дня жако поел хлеба с водой, съел кусочек банана, кусочек сахару и полез на перекладину. В этот момент в хижину зашел его бывший хозяин. Жако радостно закричал, спрыгнул с перекладины и побежал к нему. Я стал звать: «Жако, жако, жако». К моей радости, он остановился, повернул обратно и полез на перекладину. Через неделю мы с ним подружились. Каждое утро я гладил ему головку, а он нежно ворковал. Подставлял ему свою голову, и он клювом нежно гладил волосы. Вечером сажал его на плечо и совершал с ним прогулки. Все шло хорошо.

Недели через две у жако появилась подруга, которую я назвал Доля. Этот попугай был чуть поменьше и посветлее и с более коротким перьевым покровом на лапах. В остальном же они были похожи друг на друга как две капли воды. Вначале попугаи присматривались друг к другу, но через час во всю миловались: чистили друг другу перышки и гладили головки. Инициатива целиком принадлежала Доле. Она трепала жако-самца за голову, шею, клала на его голову свою. Наклоняла голову, выгибала шею и цеплялась к нему клювом снизу.

Утром я как обычно подошел к жако-самцу и подставил голову, чтобы он потрепал мои волосы. Но он больно меня клюнул! Вот какой разлад в наши отношения внесла молодая особа.

Случалось, что попугаи дрались. И тогда они поднимали такой визг, как будто их резали. Они также визжали, когда к ним подходили собаки или овцы. Как-то дал Доле земляной орех. Она взяла его в лапку и стала грызть. Неожиданно к ней подбежал жако-самец и вырвал орех. Это меня удивило. Поступок явно не джентльменский.

С наступлением сумерек попугаи вели себя по-разному. На мой зов самец сразу же приходил в хижину, ужинал и забирался под самую крышу на ночлег. Доля становилась какой-то беспокойной, в хижину не шла и старалась удрать в лес.

Питались попугаи преимущественно земляными орехами и бананами, лакомились папайей.

За четыре месяца они так и не научились говорить: были заняты друг другом и на мои слова не обращали никакого внимания.

И в Москве они вели себя так же: миловались, дрались, кричали так, что в пору бежать из дому, но не произносили ни одного слова, несмотря на все мои усилия. Доля заговорила тогда, когда с самцом пришлось расстаться. Входившего в квартиру она встречала словами: «Кто идет?» «Здравствуй». Иногда: «Ку-ку, ку-ку». Когда я заходил в кухню, Доля, сидя в клетке, повторяла: «Открой дверь, открой дверь». При этих словах не выпустить ее из клетки было невозможно. Когда все уходили из дому, оставляя Долю одну, она скулила, как щенок.

Гуляя по квартире, Доля то забиралась на оконную занавеску и раскачивалась, как на лиане, то залезала в гардероб, откуда ее трудно было выманить. Никакие слова на нее не действовали. Даже магические витаминные шарики, которые она очень любила, были бессильны. Протягиваю к ней руку, чтобы вытащить силой. Доля взъерошивается и с силой клюет руку. По-видимому, полутемная обстановка в гардеробе напоминала ей дупло дерева, в котором гнездятся попугаи.

Все жако любят, когда им чешут головки. У Доли это была страсть. Работаю за письменным столом. Доля тут как тут. Забирается ко мне на стул, потом, цепляясь клювом за рубашку, на плечо. Не проходит и минуты, как она начинает нежно теребить мое ухо, давая понять, что ей хочется ласки. Тереблю перышки на голове, после чего она сидит секунд тридцать спокойно, а потом опять начинает теребить ухо. Я не реагирую. Тогда Доля сдергивает очки…

К жене она на плечо не залезала. А подойдет к ноге и нежно дотронется клювом до пальца. Потом положит головку на пол и ждет. Что означало: «Почеши». И жена, наклоняясь, чесала.

— Однажды, — рассказывала жена, — я решила проверить, что будет делать Доля, если я не буду реагировать на ее знаки. Вот она дотронулась до пальца, положила головку на пол и стала ждать. Прошло секунд тридцать. Снова дотронулась и стала ждать. В третий раз она так меня клюнула, что я взвизгнула.

— Попугай требует внимания. А как же иначе? — заметил я.

К одним знакомым Доля относилась благосклонно: давала гладить себя по головке, других больно клевала, иногда до крови. С самого начала она почему-то невзлюбила нашего сына, вернее, его ноги. И все время за ними охотилась, проявляя при этом удивительное терпение… Не раз можно было наблюдать такую картину. Сын сидит на диване и читает. Доля сядет где-нибудь поодаль и внимательно наблюдает за его ногами, не шелохнувшись. Через некоторое время она подвигается ближе и снова ждет, устремив взгляд на ноги. И вдруг бросается, как коршун на цыпленка, оставляя у него на ноге кровоточащую рану. Сын стал надевать ботинки, но она бросалась на ноги с таким же ожесточением. Что ей не понравилось в ногах сына, никто не мог понять.

По утрам я открывал клетку и протягивал к Доле указательный палец. Она взбиралась на него, и я нес ее в туалет.

Раз в месяц я ее купал. Вначале она возмущалась, а потом привыкла. Включал теплый душ и сажал под него Долю. Потом намыливал ее детским мылом, смывал, промокал перья тряпкой, запеленовывал Долю в сухую простынку (чтобы не простудилась) и оставлял ее в таком виде минут на тридцать. Потом распеленовывал, сажал на специальную подставочку в ванной комнате, где она окончательно просыхала. Потускневший хвост Доли после мытья становился ярко-красным.

Доля привыкла к русской пище. С удовольствием грызла семечки, лакомилась сырковой массой, правда, только особой (после чего забавно чистила клюв, водя им по полу), ела виноград, вишни, яблоки, арбузы, дыни, редиску, сырую картошку, гречневую кашу. Очень любила поливитаминные шарики. Возьмет клювом шарик, но не разгрызает, а переправляет в лапку и откусывает от него маленькие кусочки. С помощью витаминных шариков научил Долю «целоваться». Сажал ее на указательный палец и приказывал: «Доля, поцелуй». И она прикасалась клювом к моим усам. «Еще», — говорил я. Она снова водила клювом по усам. В награду получала витаминный шарик.

По прошествии нескольких месяцев купил бананы. Положил кусочек банана в клетку, но Доля до него не дотронулась. То же было и с земляными орехами. Русская «кухня» ей пришлась больше по вкусу.

Нередко Доля, сидя в клетке, свистела. Я стал ей подражать. И мы с ней иногда пересвистывались. Я засвищу, она мне отвечает. Не думал я, что этот наш совместный «концерт» может мне когда-нибудь пригодиться. Но он пригодился. Однажды летом на даче Доля чинно ходила по забору, время от времени долбя доски. Неожиданно появившаяся собака так ее напугала, что она взвилась и полетела прочь. Вначале наблюдал за ее полетом. Потом Доля скрылась из виду. Побежал в том же направлении и стал по пути расспрашивать о ней садоводов. Но никто из них не видел краснохвостого попугая красавца.

— Странный народ садоводы, — решил я в тот момент. — Им и на небо-то посмотреть некогда.

— Все, — подумал я. Не видать мне больше Долю, и на глазах выступили слезы. Удрученный, медленно возвращался на участок. И тут меня озарила мысль: «Если только Доля улетела не очень далеко, я должен ее найти». Пошел в том же направлении и стал свистеть. Прошел метров триста. Никакого ответа. Снова свищу. И о… радость, Доля отозвалась. Смотрю на дерево, откуда послышался свист, но Долю не вижу. Она скрыта густой кроной. Свищу еще раз и слышу ответный свист. И тут я увидел ее красный хвост.

Как-то раз, вернувшись с работы, застал грустную картину: жена сидела с Долей на руках и плакала. На мой немой вопрос ответила:

— Доля свалилась вместе с табуреткой и разбила клюв.

— Но сами по себе табуретки вроде бы не падают, — парировал я.

— Доля сидела на перекладине табуретки. Я не знала, что она там, и положила на край табуретки сумку с картошкой. Табуретка упала и зацепила Долю. И вот случилось несчастье.

На другой день звоню в зоопарк и спрашиваю, как помочь попугаю.

— Помочь ничем не можем. Полые кости клюва не срастаются. Искусственных клювов пока не ставим.

Звоню в одну ветлечебницу, в другую — и слышу такой же ответ. В третьей приятный женский голос ответил:

— Лечу собак, кошек. Птичьи носы никогда не лечила. Но приезжайте. Вместе подумаем.

И вот мы с женой в ветлечебнице. Врач, осмотрев клюв попугая, сказала: «Купите в аптеке клей. Попробуем склеить, хотя за результаты не ручаюсь».

Быстро принес клей. И вот мы втроем — врач, уборщица и я — приступили к склеиванию клюва (жена вышла, сказав, что не вынесет крика попугая): уборщица и я держали попугая, а врач смазывал половинки нижней части клюва. Потом я сжал половинки клюва и держал несколько минут. На склеенное место наложили двойной лейкопластырь.

Потянулись мучительные дни ожидания. Доля отказывалась от пищи. Пришлось кормить ее насильно. Я раздвигал осторожно клюв, а жена закладывала в него шарик сырковой массы или гречневой каши. И Доля заглатывала, не работая клювом. Лейкопластырь на клюве непривычно мешал Доле, и она не раз пыталась сорвать его лапкой. К счастью, это ей не удавалось.

Прошла неделя, пошла другая. В конце второй недели я, как обычно, дотронулся до ее клюва, чтобы покормить, но она меня больно царапнула.

— Что произошло? — недоумевал я. — Всегда такая покорная, а сегодня настроена агрессивно.

Мелькнула радостная мысль: может быть, клюв все же сросся? Взял несколько семечек и предложил Доле. Она набросилась на них с жадностью, как в былые времена. Решил снять лейкопластырь. Осторожно снял и не поверил вначале своим глазам: половинки клюва сроились, даже шва не было заметно. «Шов, по-видимому, чем-то закрыт», — подумал я. Смочив водой ватку, тщательно протер место склейки, но шва так и не обнаружил. Клюв сросся!


В ПУЭНТ-НУАР ПО РЕКЕ КВИЛУ

До Какамоэка, где находилась пристань, решил проехать более кружным путем — через деревни Бонголо и Сексо. На карте в этих местах была показана автомобильная дорога.

Раннее росистое утро. На листьях бананов и таро, которые очень похожи на лопухи, много серебристо-белых блестящих бусинок — капелек. Их так много, что можно набрать воды для того, чтобы напиться. Наскоро пью кофе — ив путь. Вот и деревня Бонголо. Газик окружают ребятишки — озорные с черными прелестными глазенками. Перебивая друг друга, сообщают: «Дальше дороги нет. Мост через речку Мби сломан». Подъезжаем к реке. От моста остались только продольные бревна внушительной толщины. Марсель замеряет ширину между ними и говорит, что можно проехать. А ребятишки притащили к машине груду папайи и стали нас угощать. Мы съели по одной дыне, остальные взяли с собой. И вот газик легко проскакивает по бревнам. А ребятишки и женщины, находившиеся около реки, награждают шофера аплодисментами.

Далее машина идет с трудом: под колесами сыпучий песок. Он блестит в лучах солнца так, что больно смотреть. Около деревни Сексо нас обступили жители: у некоторых из них глиняные фигурки, трубки для курения, тоже вылепленные из глины. Наиболее оригинальной формы трубки оказались у лучшего мастера этой деревни Филиппа Муамби. Приобрел одну на память и сфотографировал этого мастера рядом с его изделиями.

Дальше вообще дороги не оказалось. Возвращаемся назад, боясь опоздать на пароход. В одной из деревень группа жителей что-то рассматривает. Подъезжаем. На земле лежит убитый пятнистый питон примерно трехметровой длины. Его только что убил охотник Франсуа Ниамби.

Когда подъехали к пароходу, то увидели: он еще разгружался, Марсель поехал на газике в Пуэнт-Нуар, а я расположился на крыше парохода, чтобы лучше обозревать местность. Около меня примостилась стайка ребятишек. Ярко светит солнце, но особой жары не чувствуется: нас обвевает приятный ветерок. Наконец, пароход трогается. Плывем минут тридцать. И вдруг раздаются крики ребятишек: «Крокодил! Крокодил!» Поворачиваюсь в ту сторону, куда ребятишки показывают пальцами, и вижу крокодила, медленно спускающегося с песчаной отмели к воде. Он метра три длиной, не меньше. Навожу кинокамеру, но… пленку заело. Крокодил плюхается в воду, но не уходит на глубину. Его спина торчит над водой.

Пароход приближается к ущелью «Сирена». Квилу, сжатая с обеих сторон скалами, не превышает двадцати метров ширины. И тут ребятишки снова закричали: «Шимпанзе! Шимпанзе!» Вглядываюсь в ветки деревьев и замечаю темный скачущий силуэт и раскачивающиеся ветки деревьев. Через несколько секунд видение исчезло. Деревня Туба.

— Сколько стоять будем? — спрашиваю капитана.

— Как погрузим маниоку, так и отчалим.

Схожу на берег. Меня окружают знакомые ребятишки (несколько дней назад я уже побывал в этой деревне, добираясь до нее пешком по берегу). Одни из них протягивают руки для пожатия, другие просят сфотографировать. Один мальчик смеется, его сосед корчит рожу. И куда только девалась застенчивость и стеснительность, с которой они меня приняли несколько дней назад?

Минут через сорок — пятьдесят погрузка маниоки закончена. И пароходик снова скользит по лазурной глади воды. Тянутся низкие берега реки, на которых видны голые, как будто после пожара, баобабы. Часа через полтора суденышко причаливает к берегу у деревни Лоака. На берегу народу — тьма-тьмущая и много мешков с маниокой, приготовленных к отправке. Молодежь обращает на меня внимание, задает вопросы.

— Откуда вы прибыли?

— Из Советского Союза, — отвечаю.

— О, о! — удивляются юноши и восклицают: мы читали про ваших космонавтов, знаем вашего вратаря Яшина (называя фамилию, они делали ударение на последнем слоге, на французский манер). Мы живем с вашей страной в дружбе…

И хотя Яшин и космонавты пока немного, но все же…

После деревни Лоака ко мне на крышу суденышка подсели жандармы из Какамоэка. Интересуются, почему я поплыл на суденышке, а не поехал в город на газике. Один из них воскликнул: «Видно, что вы не француз. Французы с нами не плавают, они разъезжают на собственных лодках!»

В шесть часов вечера, пробыв в пути более восьми часов, причалили у пристани в устье Квилу. Я сильно продрог и пошел скорее к автобусу, чтобы ехать в Пуэнт-Нуар. Около рынка в Пуэнт-Нуаре меня поджидал газик. Через несколько минут я был на базе экспедиции.


В ПУЭНТ-НУАРЕ

В Пуэнт-Нуаре мы жили в Центральном военном доме отдыха на берегу Атлантического океана. Мне запомнилось первое утро. Проснувшись, вышел на балкон и не знал, что подумать: перед глазами было бело, будто за ночь выпал снег. Не видение ли это? Протер глаза: по-прежнему было бело. Расстилавшийся перед моим взором белый морской песок был очень схож с только что выпавшим снегом.

От океана нас отделяла заболоченная низина метров сто пятьдесят шириной, густо заросшая травой, кустарником и изобиловавшая лягушками и комарами. Широкая аллея, окруженная зарослями бамбука, вела от дома отдыха к океану, на дикий пляж. Кольчатоузорные стволы бамбука, подобно гигантским стрелам, поднимались кверху, постепенно утоньшаясь, и приблизительно на высоте десяти метров изгибались в виде дуги. Все мы слышали о феноменальной скорости роста бамбука. И путешественник, не знавший об этом по преданиям, попадал в затруднительное положение: вечером, перед сном, он вешал свою шляпу на вершину небольшого бамбука, а утром не мог ее достать: так сильно вырастал бамбук за ночь.

— Интересно, — подумал я, — насколько легенды соответствуют действительности?

На этой аллее приметил молодой бамбук 25 сантиметров высотой и решил за ним понаблюдать. Следил в течение двух недель и немало был разочарован: бамбук вообще не подавал никаких признаков роста.

— Почему же бытуют эти красивые сказки о бамбуке? — рассуждал я. Но вскоре бамбук дал о себе знать. Проходя по аллее, обнаружил: бамбук имеет высоту 56 сантиметров. Через двое с половиной суток высота его достигла 90 сантиметров (скорость роста была примерно равной 13 сантиметрам в сутки). В последующие двое суток он рос со скоростью 18 сантиметров в сутки. Прошло еще четверо суток. Средняя скорость роста оказалась равной 24 сантиметрам в сутки. К этому времени высота бамбука достигла 340 сантиметров. Еще раз я замерил высоту бамбука через шестеро суток. Его высота оказалась равной 490 сантиметров. В этот промежуток времени он рос в среднем со скоростью 25 сантиметров в сутки.

В шесть утра шагаю на работу. Ночью прошел дождь. Была сильная гроза, стены домов содрогались от грома. Косой дождь хлестал с такой силой и с таким остервенением, словно хотел все постройки сбросить в океан. Воздух насыщен озоном, дышится легко. Очень тихо. Алеет восток. Скоро появится солнце. Нет ни одной машины, ни одного прохожего. С обеих сторон меня окружают белые виллы с огромными верандами и деревянными решетками вместо окон. Около вилл обилие всевозможных экзотических деревьев: кокосовые и масличные пальмы, деревья путешественников, раскинувшие веером листья-весла, стройные эвкалипты и пышнокронные манго, пальмы со шпилями, напоминающими знаменитую Адмиралтейскую иглу в Ленинграде…

Часам к десяти на веранде около открытой двери нашей комнаты появляются торговцы фруктами и овощами. Женщины, мужчины, мальчики и девочки предлагают бананы, ананасы, лимоны, манго, щавель, салат, огурцы, помидоры, лук, арахис, папайю. Одна партия торговцев сменяет другую. Немного позднее приходил полюбившийся нам Проспер — высокий и стройный конголезец лет восемнадцати. Заглядывая в камеральное помещение, он произносил по-русски: «Есть хорошие огурцы, фасоль, люк, папайя». Родная речь действовала на нас магически: овощи и фрукты Проспера всегда быстро раскупались.

В выходные и праздничные дни мы ездили за овощами и фруктами на Центральный базар. Там многолюдно, толпы людей снуют в разных направлениях. Пестрота нарядов, неумолчный человеческий гомон, плач детей, мелодии танцевальной музыки. Тьма мух, удушливый рыбный запах… Горы бананов, ананасов, кокосовых орехов, авокадо, папайи, маниоки. Много рыбы, продаются акулы и жареные цикады. Здесь всевозможные ткани и обувь, скобяные изделия, зажигалки, игральные карты, оригинальные ремни, мебель, зеркала, изделия из слоновой кости, эбенового и красного дерева. Это женские и мужские фигурки, маски, слоны, тамтамы, браслеты, крокодилы, антилопы. Рядом с ними лежат слоновьи бивни, рога буйволов и огромные рога-штопоры антилопы куду, шкуры леопардов, питонов и варанов.

В Пуэнт-Нуар нередко заходили наши суда. Это было для нас праздником: радостно встречать своих людей вдали от Родины. Моряки показывали нам фильмы, угощали черным хлебом (в Конго продается только белый хлеб), катали на шлюпках. Мы рассказывали им о Конго.

Запомнилась встреча с командой научно-исследовательского судна «Кегостров». Мы рассказали им о Конго, а моряки порадовали нас концертом художественной самодеятельности. Хороший был концерт! Но больше всего запали в душу слова конферансье перед началом концерта: «Приветствуем вас, дорогие товарищи, на «пятачке» нашей родной Советской земли!» Эти слова каким-то особенным теплом разлились в наших сердцах.


ПРОГУЛКИ ПО БЕРЕГУ ОКЕАНА

В свободное время мы купались в океане, совершали прогулки по берегу… В Пуэнт-Нуаре два пляжа: светский и дикий. Поплавать в свое удовольствие можно только в зоне светского пляжа, окаймляющего бухту. Сюда не проникают волны. В зоне дикого пляжа из-за больших волн плавать трудно и небезопасно, если по неосмотрительности отплывешь подальше от берега. Здесь создается отток в сторону океана, и пловец болтается, как в люльке: он стремится к берегу, а отступающая волна относит его в океан.

Ранним праздничным утром направляюсь к светскому пляжу. По обочине дороги, ведущей к президентскому дворцу, в тени деревьев стоят юноши, углубившись в книги… Огибаю президентский дворец, прохожу мимо красивых зданий ресторана и расположенного у самой воды яхт-клуба. Отлив. По влажному прибрежному песку проносятся мотоциклисты, едут всадники на лошадях. Девушки-француженки в синих спортивных брюках и белых кофточках с развевающимися по ветру волосами выглядят очень эффектно. Трещат моторные лодки с лыжниками позади, снуют яхты с алыми парусами.

За яхт-клубом раскинулась деревня рыбаков. Хижины имеют жалкий вид. Они сколочены из старых досок, ящиков, кусков ржавого железа. Сегодня рыбаки дома, но многие не отдыхают, а работают: чинят сети, долбят лодки из бревен, сушат рыбу. Ко мне подошел молодой рыбак лет двадцати пяти. Разговорились. Выяснилось, что он еще холост. На мой вопрос: «Почему не женитесь?» — ответил: «Нет денег. Денег, которые я зарабатываю, хватает только на пропитание. А чтобы жениться, надо заплатить много денег за девушку, потом кормить ее и ребенка. Это мне не под силу».

— А сколько стоит девушка в вашей стране? — интересуется рыбак.

— Нисколько. У нас девушку берут в жены даром. Рыбак смотрит на меня с лукавым удивлением, явно

не веря моим словам. На прощанье он преподносит мне «цветок моря» — колонию мшанок в форме оранжевой веточки и замечает: «Меня зовут Патрис. Если еще раз будете в нашей деревне, спросите Патриса. Я один в этой деревне по имени Патрис».

Я поблагодарил его за подарок и пообещал как-нибудь еще раз заглянуть в деревню.

Через несколько недель я снова попал на берег океана и направился в деревню рыбаков. Но молодого рыбака, носящего имя национального героя Африки — Патриса Лумумбы, — дома не оказалось. Он был на рыбной ловле.

Пошел по берегу. Всюду много ребятишек. Одни из них ловят удочками рыбу, забредя по колено в океан, другие купаются, третьи лежат на песке. У одной из групп ребятишек увидел в руках несколько чаек, а три чайки были закопаны в песок так, что торчали только головы.

— Как вы их поймали? — поинтересовался я.

И они мне показали до удивления простой способ ловли чаек. В прибрежный песок втыкаются две палочки с петлей, перед которыми кладется маленькая рыбешка. Чайка, завидя рыбешку, бросается за ней и тут коварная петля затягивается у нее на шее.

Пытаюсь объяснить ребятишкам, что ловить и тем более мучить чаек нехорошо. Но они явно меня не понимают. На прощанье дают мне чайку. Немного отошел и посадил чайку в тень пальмы. Отдохнув, она вспорхнула в небо.

Как-то пасмурным утром я оказался около ловцов устриц на диком пляже. Шел дождь. Было очень холодно. Ловцы устриц сидели под навесом около костра. А океан метался и ревел, словно разъяренный зверь. Волны с яростью набегали на берег, готовые свалить с ног любого осмелившегося вступить с ними в единоборство. Не сладко лезть в такую погоду в океан. Но океан для них — источник существования. Вот один из ловцов надевает маску, берет металлический крюк и бревно с привязанным к нему мешком и направляется к ревущему океану. Толкая вперед себя бревно-волнорез, он с большим трудом преодолевает зону прибоя. За ним потянулись и другие труженики моря. Ловцы устриц разделились на несколько групп (пять — восемь в каждой) и начали лов: ныряли, отрывали от камней крюком устриц, выныривали и складывали их в мешки. И снова ныряли… И так каждый день, всю жизнь. Одни ловцы ныряли в масках, другие — без них.

Когда ловцы стали выходить на берег, валясь от усталости, спросил одного из них (он нырял без маски): «Не разъедает ли морская вода ваши глаза?»

— Нет, — ответил он. — Я ныряю без маски давно, но глаза у меня в порядке. — И все же я усомнился в истинности его слов, вспомнив виденные в детстве в кино страшные картины о ловцах жемчуга. Зрачки их глаз покрывались бельмами, и наступала слепота.

— Есть ли акулы в том месте, где вы ловите устриц? — продолжал я.

— Есть, но они нас не трогают, боятся, — ответили сразу несколько человек.

— Хорошо, что акулы здесь смирные, — подумал я. Ловцы устриц стали раскладывать дары моря для

продажи, а я пошел дальше по берегу. Трудный это промысел — ловля устриц!


ДЕНЬ ГЕОЛОГА

Празднуем свой профессиональный праздник на берегу Атлантического океана… Под ногами — ослепительно белый песок, вокруг — кокосовые и масличные пальмы и фикусы, а над головой — очень синее небо. На песке валяются морские звезды, раковины ежей, устриц, скелеты лангуст. Снуют крабы размером от булавочной головки до чайного блюдца. Завидя человека, они скрываются в волнах океана или зарываются в песок. Дует легкий бриз. На плоский песчаный берег набегают волны, оставляя на песке клочья пузыристой пены. В лучах солнца они кажутся состоящими из желтых, оранжевых и синих пузырьков. Эта пена, из которой, по преданию, вышла Афродита, не простая. По данным японских ученых А. Томасабуро и А. Ваганаба, пенистость морской воде придают продукты жизнедеятельности некоторых водорослей и планктона. Пена обладает способностью собирать органические вещества. С помощью пены океан как бы отмывает себя от грязи, выбрасывая ее на берег.

Океан обладает очищающим воздействием на его обитателей. Морские животные значительно меньше страдают от инфекций, нежели наземные. Рыбы и другие жители глубин, по-видимому, вообще ничем не болеют. Вероятно, в организмах обитателей океана есть вещества, убивающие болезнетворных бактерий. Вода вокруг колоний губок всегда чистая, хотя многие из них умирали. Губки выделяли какие-то химические соединения, которые убивали гнилостных бактерий.

Сегодня океан ласков. Но бывает бурный, грохочущий, словно щепки выбрасывает на берег огромные бревна. Он радует своей синевой, безграничным простором в ясную погоду и становится каким-то грязно-серым, мрачным и неприветливым в пасмурно-дождливую. Невольно вспоминаются стихи Маяковского.

Недели грудью своей атлетической —
то работяга,
то в стельку пьян —
вздыхает и гремит Атлантический
океан.

В час заката океан искрится. Представьте: огромный ярко-красный солнечный шар медленно погружается в волны. Океан светится и переливается разноцветными бликами, как будто он наполнился миллионами светлячков. Солнце скрылось, а океан продолжает светиться минут тридцать. Внезапно наступающая темнота прерывает это удивительно красивое зрелище.

Праздник начался легкоатлетическими соревнованиями, которые сменились шахматным блитц-турниром. Одновременно готовился «стол». На брезенты, постланные в тени пальм и фикусов, ставились всевозможные кушанья. На вертеле жарились три барана. Окончены соревнования, пора садиться за «стол». На брезентах красуются помидоры, огурцы, лук, чеснок, стоит огромный таз дымящейся картошки и блестят подрумяненной корочкой бараны. Повар подал их целыми. Тост сменяется тостом. За «столом» царит атмосфера дружбы и веселья.


ЗА КРОКОДИЛАМИ НОЧЬЮ

Знакомые конголезцы любезно согласились взять нас на охоту за крокодилами. В один из субботних дней, под вечер, сели в газик и тронулись вслед за «ситроеном» с конголезцами. Отъехав от Пуэнт-Нуара около 30 километров, свернули влево на заросшую дорогу. Вскоре она кончилась. Оставляем машины и идем по тропе. Слоновая трава в рост человека. Смотрю на идущих сбоку. Мелькают лишь головы. Выделяется только высокая, немного сгорбленная фигура Сластушенского, идущего впереди группы с ружьем и чем-то напоминающего знаменитого куперовского следопыта.

Было еще светло, когда подошли к месту охоты — небольшой заросшей лесом речушке с запрудой. Последняя сооружается для создания небольшого водоема, в котором будут вымачивать маниоку.

— В такой речушке крокодилы? Откуда они могут взяться? — мелькнула мысль. Ждем, когда стемнеет. Сильно пахнет сыростью и гнилью. Показался тонкий серп луны-лодочки. Кое-где появились звезды. Зажужжали комары. День угас. Один из конголезцев, Альбер, отправился на разведку с фонарем, укрепленным на лбу. Нам видно, как луч его фонаря скользит по деревьям, пропадает и снова появляется. Вскоре он вернулся, сказав, что заметил в реке крокодила. И мы тронулись к тому месту. Альбер первым, мы за ним. Через несколько минут подошли к омуту и увидели в нем при свете фонаря не самого крокодила, а сверкавшие, как раскаленные угли, его глаза. Альбер осторожно вошел в воду и стал подводить к голове крокодила петлю, прикрепленную к длинной палке. Потом последовал молниеносный рывок, и крокодил, а вернее, крокодильчик, длиной около полуметра, оказался в петле. Он издавал звуки, напоминающие плач ребенка. «У, у, у, у, у», — неслось по лесу.

К Альберу подошли помощники и сдавили кроко-дильчику пасть (полную мелких острых зубов) и крепко обмотали лианой. Крокодильчик продолжал жалобно стонать. Затем его конечности загнули за спину и также связали. Наконец, уже беспомощного, крепко прикрутили к палке. Получился крокодильчик-тросточка. Теперь шагай с ним спокойно. Не укусит.

Движемся вверх по реке, освещая фонарями воду и деревья. Надрывно кричат лягушки, словно предупреждая крокодилов об опасности. Идем довольно долго, но крокодилы не встречаются. Вдруг что-то живое мелькнуло на дереве. Георгий Михайлович моментально выстрелил. Видимо, он ранил зверя, который медленно пополз по ветке и скрылся из виду. Тогда Альбер попросил у Сластушенского ружье и, почти не целясь, выстрелил по верхушке дерева. Зверь с треском упал на землю. Это был знакомый мне хищник — циветта размером с небольшую собаку.

Возвращаемся к машинам. Тропинка с обеих сторон усеяна, словно драгоценными камнями, голубоватыми огнями светлячков. Вот и машины. Через полчаса мы были на базе экспедиции.


ПОСЛЕСЛОВИЕ

Ряд лет минуло с тех пор, как я вернулся из Конго. Но до сих пор все живо в памяти о нем. Перед мысленным взором проносятся картины одна ярче другой. Деревья-великаны, опутанные лианами; ливни, низвергающие лавины воды; бурлящие реки, напоенные дождевыми водами; яркие молнии, полосующие небо. Слышится грохот громовых раскатов Атлантического океана… Живы в памяти те замечательные люди, с которыми пришлось работать или встречаться. Луи Бунгу, рассматривающий минерал в лупу; всегда улыбающийся Марсель Мунзео, извлекающий из джиги очередной алмаз; Виктор Тсиба, промывающий шлих; Габриель Нгуака и его очаровательная жена Жанна; шеф района Сибити Жан-Клод Муамбеле, запевающий «Пусть всегда будет солнце». Не могу в конце описания не поделиться интересной встречей, которая вновь оживила в памяти мое пребывание в Конго. Однажды я делал доклад о Конго в Московском геологоразведочном институте. Потом показывал кинофильм. После кинофильма ко мне подошли двое студентов-африканцев. Один из них спросил:

— Не узнаете нас, камарад Базиль?

Услышав знакомое обращение, начал припоминать, где я мог познакомиться с этими ребятами.

— А ведь мы встречались с вами в Конго, — широко улыбнувшись, сказал другой. — Меня зовут Тимот, а это вот Жан.

И тут я вспомнил наконец этих ребят. В одном из селений, которое мы проезжали, к газику подошли двое парней.

— Мы знаем, — сказал один из них, что вы приехали из Советского Союза и ищете у нас алмазы. — Нам очень хочется с вами познакомиться.

Мы разговорились. Ребята тогда сообщили мне, что собираются ехать учиться в Москву.

— Вот только еще окончательно не решили, какую выбрать профессию, — сказали они.

Я, естественно, посоветовал им выбрать трудную, но увлекательную профессию геолога.

И вот теперь эта неожиданная встреча с будущими геологами-конголезцами в Москве.

Сидя у меня в гостях, ребята рассказывали о своем ученье, мечтали о будущем.

— Мы знаем, что советские геологи помогли нам в открытии природных богатств, обнаружив месторождение полиметаллических руд, золота и других полезных ископаемых. Мы постараемся быть достойными учениками и продолжим начатое вами дело: откроем новые месторождения полезных ископаемых, а наши соотечественники на рудниках и приисках получат работу и будут жить в достатке…

Мечта моих юных друзей уже сбывается. В Мфуати с помощью Советского Союза построен горно-обогатительный комплекс — первенец горнодобывающей национальной промышленности. Он преобразит жизнь в этом крае.

Началась добыча полиметаллических руд в Джангиле, где уже поднялись корпуса обогатительной фабрики.

Разработка открытого советскими геологами месторождения полиметаллических руд в районе Янга-Кубенза, запасы которого оцениваются в два миллиона тонн, внесет весомый вклад в развитие национальной экономики Конго. «Конголезцы искренне признательны советскому народу за все то, что сделано и делается им в интересах развития плодотворных взаимных контактов, — сказал председатель Национального совета революции Конго Мариан Нгуаби. — Советско-конголезское сотрудничество… вышло за рамки чисто технических или культурных связей. Оно охватывает ныне самый широкий круг вопросов. Общность наших интересов создает благоприятные перспективы дальнейшего расширения советско-конголезского сотрудничества. В этой связи мне хотелось бы подчеркнуть, что советско-конголезские отношения развивались и развиваются в рамках общей борьбы против империализма, за полное и окончательное освобождение Конго и всего африканского континента». Счастливого пути тебе, Конго!

ИЛЛЮСТРАЦИИ

Автор, В. И. Елисеев (справа), Виктор Тсиба с детьми (в центре) и Франсуа Мукаса
Браззавиль. Собор св. Анны
Браззавиль. Памятник Саворньяну де Бразза
Железнодорожный мост в джунглях Майомбе (железная дорога Конго — Океан)
Отбор шлиховой пробы в окрестностях селения Комоно
Висячий мост из лиан через Огове близ селения Занага
Е. Мозговой принимает очередного больного в лагере на Бикелеле
Сын Луи Бунгу Бежаме с черепахой
Равенала — дерево путешественников
Охотники с тушей кабана
Женщины причесывают Адель
Оркестр пигмеев в лагере на ручье Бикелеле
Русские женщины-геологи на отсадке алмазоносной породы
Луи Бунгу (слева) и его брат Даниель на привале
Самюэль Нгуя держит детеныша панголина
Рафаэль Иссанга покрывает хижину пальмовыми листьями
Термитник в окрестностях лагеря на реке Джуэли
Добыча сока масличной пальмы
Водопад на реке Лали — Бвенза
Плод хлебного дерева
Марсель Мунзео у зарослей бамбука
Долина реки Квилу в горах Майомбе
Проходка шурфа на реке Доля
Наш «газик» отлично ведет себя на конголезских дорогах
Чикумби Жоржетта около своей хижины
Птенцы краснохвостых попугаев жако
Причудливые формы выветривания на склоне циркообразной впадины в окрестностях Пуэнт-Нуара
Папайя — дынное дерево
Плоды манго
Заросли лиан на реке Нгеи
Дерево с ходульными корнями
Кокосовая пальма в окрестностях Пуэнт-Нуара
Пигмейская деревня неподалеку от реки Доля
Океанский краб
Сушка рыбы на побережье Атлантического океана


Примечания

1

Конго, или, как ее называют конголезцы, Моензи Энзадди, в переводе означает «великая река».

(обратно)

2

Пуэнт-Нуар в переводе с французского — «черный мыс». Название города связано с выходами черных песчаников на территории морского порта.

(обратно)

3

Такыр — глинистая, идеально ровная поверхность.

(обратно)

4

Кантон в переводе на русский — «округ».

(обратно)

5

Интересно, что вес мандрила-самки не превышает 16 килограммов.

(обратно)

6

См. А. И. Перельман. Атомы в природе. М., 1965.

(обратно)

7

См. Б. Гржимек. Они принадлежат всем. М., 1965.

(обратно)

8

Бутара — примитивный аппарат, служащий для промывки золотоносных песков.

(обратно)

9

Шистозоматоз — заболевание, вызываемое в организме человека червями-сосальщиками. В организм человека они проникают в виде личинок во время питья или при купании — через кожу.

(обратно)

10

Шефом деревни в Конго официально называют главу деревни.

(обратно)

11

По-видимому, это была сейба из семейства бомбаксовых.

(обратно)

12

Равенала — растение не местного, а мадагаскарского происхождения. В Конго завезена.

(обратно)

13

Панголин, или ящер, обладает продолговатым телом, которое вверху покрыто роговыми пластинками. Зубов не имеет, питается муравьями и термитами. Длина тела ящеров достигает 75–80 сантиметров, длина хвоста — 50–56 сантиметров.

(обратно)

14

Карат — мера веса драгоценных камней, равная 0,2 г.

(обратно)

15

Мимезия — свойство некоторых животных подражать отдельным элементам окружающей среды.

(обратно)

16

Виктория — всемирно известный водопад на реке Замбези в Африке, открытый Ливингстоном. Его ширина — 1800 м, высота уступа — 120 м.

(обратно)

Оглавление

  • ОТ АВТОРА
  • В ГОРОДЕ БРАЗЗАВИЛЕ
  • ИЗ ОКНА ВАГОНА (по железной дороге Конго — Океан)
  • ЕДЕМ В ДЖУНГЛИ
  • ПОХОД В ДЖУНГЛИ
  • НЕМНОГО О ПИТАНИИ
  • ПОЧЕМУ ЖИВОТНЫЕ ДЖУНГЛЕЙ МАЛЕНЬКИЕ?
  • ПЕРВЫЙ АЛМАЗ
  • ПОХОД НА РЕКУ МПУКУ, В КОТОРОМ МЕНЯ НАКОРМИЛИ И НАПОИЛИ… ПАЛКОЙ
  • СНОВА МУРАВЬИ
  • В ДЕРЕВНЕ НГУБУ-НГУБУ
  • В СЕЛЕНИИ КОМОНО
  • НА РЕКЕ ДЖУЭЛИ
  • ПОЖАР
  • СНОВА В ДЖУНГЛИ
  • ЛАГЕРЬ ПОСЕЩАЕТ ВРАЧ
  • НА РЕКЕ БИСЕМЕ
  • ПОИСКИ РЕКИ НГЕИ
  • ВТОРАЯ ПОПЫТКА ДОСТИЧЬ НГЕИ
  • ПОСЛЕДНИЕ ДНИ НА БИСЕМЕ
  • ПРЕБЫВАНИЕ НА РЕКЕ НГЕИ
  • ВОЗВРАЩАЕМСЯ НА БИКЕЛЕЛЕ
  • В ДЖУНГЛЯХ НОЧЬЮ
  • С ПИГМЕЯМИ В ОДНОМ ЛАГЕРЕ
  • ПОСЛЕДНИЕ ДНИ НА БИКЕЛЕЛЕ
  • ИЗ ДЖУНГЛЕЙ В ПУЭНТ-НУАР
  • В ДЖУНГЛЯХ МАЙОМБЕ
  • ЗНАКОМСТВО С УБИТОЙ ГОРИЛЛОЙ
  • К РЕКЕ БИТЕФЕТЕФЕ
  • В СУНДЕ
  • ТЕНИ ПРОШЛОГО 
  • НА РЕКЕ ДОЛЯ
  • ЧИКУМБИ
  • МОЙ «ЗООПАРК» НА РЕКЕ ДОЛЯ
  • КРАСНОХВОСТЫЙ ПОПУГАЙ
  • В ПУЭНТ-НУАР ПО РЕКЕ КВИЛУ
  • В ПУЭНТ-НУАРЕ
  • ПРОГУЛКИ ПО БЕРЕГУ ОКЕАНА
  • ДЕНЬ ГЕОЛОГА
  • ЗА КРОКОДИЛАМИ НОЧЬЮ
  • ПОСЛЕСЛОВИЕ
  • ИЛЛЮСТРАЦИИ