загрузка...
Перескочить к меню

Путь восставших (fb2)

- Путь восставших (пер. Voss, ...) (а.с. Warhammer 40000) 1.89 Мб, 131с. (скачать fb2) - Крис Райт - Ник Кайм - Роб Сандерс - Дэвид Эннендейл - Гай Хейли

Настройки текста:



ПУТЬ ВОССТАВШИХ Без передышки, без снисхождения

THE HORUS HERESY®

Это легендарная эпоха.

Галактика объята пламенем. Великий замысел Императора относительно человечества разрушен. Его любимый сын Гор отвернулся от света отца и принял Хаос.

Его армии, могучие и грозные космические десантники, втянуты в жестокую гражданскую войну. Некогда эти совершенные воители сражались плечом к плечу как братья, защищая галактику и возвращая человечество к свету Императора. Теперь же они разделились.

Некоторые из них хранят верность Императору, другие же примкнули к Магистру Войны. Среди них возвышаются командиры многотысячных Легионов — примархи. Величественные сверхчеловеческие существа, они — венец творения генетической науки Императора. Победа какой-либо из вступивших в битву друг с другом сторон не очевидна.

Планеты пылают. На Исстване V Гор нанес жестокий удар, и три лояльных Легиона оказались практически уничтожены. Началась война: противоборство, огонь которого охватит все человечество. На место чести и благородства пришли предательство и измена. В тенях крадутся убийцы. Собираются армии. Каждый должен выбрать одну из сторон или же умереть.

Гор готовит свою армаду. Целью его гнева является сама Терра. Восседая на Золотом Троне, Император ожидает возвращения сбившегося с пути сына. Однако его подлинный враг — Хаос, изначальная сила, которая желает подчинить человечество своим непредсказуемым прихотям.

Жестокому смеху Темных Богов отзываются вопли невинных и мольбы праведных. Если Император потерпит неудачу и война будет проиграна, всех ждет страдание и проклятие.

Эра знания и просвещения окончена. Наступила Эпоха Тьмы.

Ник Кайм АРТЕФАКТЫ

— На границе Вурдалачьих звезд, на самом краю Сегментум Ультима, я и мой брат объединились во имя милосердия. Наши корабли вышли из варпа, окутанные сполохами психического свечения, которые цеплялись за потрепанные корпуса, но мы опоздали. Мы пришли, чтобы обуздать безумца, но стали только свидетелями злодеяния.

В словах примарха слышался треск огня, хотя Т’келлу было непросто разобрать, что порождало звук: голос повелителя или же пылающие на стенах факелы. Воздух был наполнен смрадом горячего пепла и шлака, а также глубоким и рокочущим баритоном Вулкана.

— Смотреть было не на что, хотя я и не уверен, что ожидал обратного. Этот мир настолько же не похож на наш родной, как день на ночь… Ноктюрн создает жуткое впечатление, и, хотя я не чувствовал страха, когда выбрался из своей капсулы в пылающий рассвет, мне удалось оценить его жестокое великолепие. Высокие вершины огненных гор, протяженные пепельные равнины и выжженные солнцем пустыни, источаемый океаном серный смрад. Наша планета жестока и смертоносна. Из космоса Ноктюрн выглядит, как темно-красная, пылающая сфера. Его же мир был темным и непримечательным. Он походил на черный мрамор, отмеченный серым смогом грязной атмосферы.

Воспоминания заставили Вулкана нахмуриться, как будто он мог ощутить вкус ядовитых испарений.

— С орбиты облачный покров казался плотным, но мне говорили, что он скрывает многочисленные грехи. Даже если и так, это не оправдывает поступок Кёрза, свидетелем которого мы стали.

По лицу примарха прошла тень. Наступившую после произнесенных им слов гнетущую тишину нарушал только звук тяжелого дыхания. Т’келл понял, что описанное Вулканом отвратительное деяние оставило в нем след более глубокий, чем клеймо. Хотя легионер не знал, что было причиной — само преступление или же его исполнитель.

— Планету скрывала тьма, проклятье, наложенное уродливой луной, называемой Тенебор. Ее имя означало «тень», что было вполне уместно, а в данном случае и буквально, ведь луна отбрасывала ночную пелену на планету, отчаянно нуждающуюся в свете. До этого момента я никогда прежде не видел его родины. Теперь и не увижу, хотя не могу сказать, что жалею об этом. Все отзывы о ней сводились к тому, что это проклятое место, без шансов на изменение.

— Все началось, как взрыв звезды, в бездне космоса полыхнули бесшумные вспышки. Их зажег его флагман — темный, кинжалоподобный корабль. Сначала я не мог поверить своим глазам. К темному миру устремились огромные лучи пульсирующего света и рои торпед. Конечно же, все попытки вызвать корабль ни к чему не привели. Наш брат собирался мстить, а не рассуждать. Потом он заявил, что хотел уничтожить планету и одним безумным очищающим действием избавить ее от всех грехов. Поверхность взорвалась цепочкой ярких вспышек, и впервые за свою долгую, погруженную в ночь историю мир увидел свет. Но это был свет погибели.

Вулкан замолчал, словно желал тщательно подобрать слова, чтобы как можно точнее передать свои воспоминания.

— Ты должен понять, мой сын, что весь ужас произошедшего заключался в точности орбитальной бомбардировки. Он не хотел просто излить свой гнев. Он знал. Неважно как, откуда, но обстрел был точно направлен в единственное уязвимое место тектонической структуры. Я полагал, что мы наблюдаем за капризом, незрелым поступком с трагическими последствиями незрелой души. Но это было не так. То, что мы увидели, было спланировано заранее.

Следовательно, примарха лишили покоя и злоумышленник, и преступление. Т’келл не представлял, как повелителю удалось смириться с этой реальностью. Вулкан продолжил.

— Трещины раскололи внешнюю кору по линиям геологического разлома и разошлись во все стороны. Смертоносное, как чума, пламя неслось по земле до тех пор, пока не охватило всю поверхность планеты. Затем она исчезла. Ее луна и меньшие небесные тела в пределах досягаемости были уничтожены одним катастрофическим взрывом.

Опустив голову, Вулкан минуту приходил в себя. Когда он снова поднял глаза, они пылали, как только что описанное им пламя, выражая гнев, который он испытывал за устроенный братом планетарный геноцид.

— На нас обрушивались обломки, сдирая щиты и колотя по броне кораблей. Мы преодолели накрывшие нас ударные волны, получив повреждениями, которые не ограничивались выбоинами и царапинами на корпусах кораблей. Колоссальный выброс энергии рассеялся, оставив после себя пыль и обломки.

— На некоторое время воцарилась тишина, пока Гор не преодолел всеобщее чувство неверия в происходящее и не дал нам цель. Поступок нашего брата привел его в ярость. Луперкаль был решительно настроен настичь безумца. Я бросился в погоню вместе с Гором, не зная, что он велел другому примарху незаметно обойти с другой стороны. Втроем мы взяли убийцу планеты в клещи. Сбежать было невозможно. Я полагал, что Гор откроет огонь и убьет его за содеянное, однако, на самом деле, он решил спасти его. Мне интересно, поступи кто-нибудь из нас так же в отношении Гора, изменило бы это ход нынешних событий?

Вулкан снова прервал свой рассказ, словно представляя себе реальность, в которой Гор был верным сыном, а не мятежником.

— Теперь это не имеет значения. Нострамо погиб, и тогда же исчезли все шансы на искупление Кёрза, хотя ни один из нас не понял этого в тот момент. Все началось с него, возможно, им же и закончится…


Т’келл внимательно наблюдал за примархом, зная, что не стоит открывать рот, пока Вулкан не закончит говорить. Воздух кузни смягчал жару, а полумрак добавлял значимости словам властелина Ноктюрна. В воздухе витал приятный запах пепла и нагретого металла, но звуки ударов молота о наковальню стихли: кузнец прервал свою работу.

— Я не могу понять, что должно было твориться у него в голове, милорд. Мне приходилось видеть разрушения подобного масштаба и прежде, но обратить оружие против собственного мира с единственной целью уничтожить его… Мы отличаемся от своих прародителей, но я, по крайней мере, могу понять вашу мотивацию.

— Но не в этом случае? — спросил Вулкан. — Не в том, что касается порученного тебе задания?

— Я выполню свой долг, примарх, — немного настороженно ответил Т’келл, словно не желая вызвать у Вулкана мысль о непослушании.

— Но ты не понимаешь причины.

Т’келл признался: Не понимаю. Не в этом случае.

Вулкан откинулся на спинку кресла. Оно представляло собой кусок горной породы, приобретшей очертания фигуры самого примарха за те долгие часы трудов над артефактами, которые создавались при помощи унаследованного от Императора мастерства. Один особенно великолепный, недавно законченный образец лежал на верстаке. Молот был подлинным произведением искусства, и, в сравнении с красотой этого оружия, собственные работы казались Т’келлу ничтожными.

Вулкан заметил восхищение сына.

— Ты знаешь, почему мой отец сотворил всех своих сыновей разными? — спросил он.

Т’келл покачал головой. Его боевой доспех в ответ загудел и заскрипел. Магистр кузни выковал его сам, и броня была также превосходно выполнена, как и любое другое боевое облачение из керамита и адамантия в XVIII Легионе. Обычно доспех венчал шлем в виде головы дракона, но Т’келл не допустил бы и мысли надеть его при разговоре с повелителем. Примарх всегда настаивал на том, чтобы смотреть в глаза своим воинам, и ожидал того же в ответ. Он отчитал бы магистра кузни, если бы тот спрятался за ретинальными линзами.

— Я даже не могу осмелиться понять глубины замысла Императора или его колоссальный интеллект, — покорно сказал Т’келл.

— Конечно, нет, — ответил Вулкан без всякого высокомерия. — Полагаю, это было частью его замысла в отношении галактики. Хотя я знаю, что мой брат Феррус не согласился бы, каждый из нас играет важную роль. Жиллиман — политик, государственный деятель. Дорн — хранитель дома моего отца, а Русс — послушный долгу страж, который следит за нашей верностью.

— Верностью?

Вулкан холодно улыбнулся.

— Шутка, которая больше не смешит.

— А Кёрз? — спросил Т’келл. Его жажда знаний была следствием обучения на Марсе.

— Какова его роль?

Лицо Вулкана потемнело.

— Необходимость. По крайней мере, мы когда-то так считали.

Марс был причиной возвращения Вулкана на Ноктюрн и короткой встречи с магистром кузни. Пополнение запасов Механикумом было недостаточным, и примарх был вынужден направить часть флота на один из надежных пунктов снабжения — свой родной мир. То, что Т’келл находился в крепости-луне Прометея, было как нельзя своевременно.

— А Гор и вы? — не отставал магистр кузни, его страстное желание понять боролось с правилами приличия.

Вулкан пошел ему навстречу.

— Хотя в глазах отца мы и были все равны, однако Гор был лучшим из нас. В присутствии Императора я всегда чувствовал себя ребенком. Этот феномен тяжело объяснить тому, кто никогда с ним не встречался. У моего брата была… такая же особенность, несомненная харизма, благодаря которой ты вслушивался в каждое его слово и безоговорочно верил. В прошлом ни один из нас не сомневался в абсолютной верности Гора, иначе мы бы осознали, насколько опасной была его сила убеждения.

— Его ролью было лидерство, и когда-то я бы последовал за ним куда угодно. Но этот пьедестал пал и его не восстановить. Что касается меня… — Вулкан безрадостно рассмеялся и, раскинув руки, указал на кузню и расположенное за ней хранилище. — Я оружейник своего отца, но не такой, как Феррус или Пертурабо, я специализируюсь на уникальном.

Взгляд Т’келла переместился к огромным дверям хранилища, которые занимали большую часть задней стены, и воин вспомнил многие названия и формы артефактов.

— Как этот молот? — спросил легионер, указав на верстак.

Вулкан повернулся и посмотрел на оружие. На миг он задумался, проведя рукой по бойку Несущего рассвет, рукояти, переплетенной шкурой дракона, драгоценным камням и таинственному устройству, которое поместил в головке рукояти.

— Это лучшее, что я когда-либо создал, — сказал он магистру кузни, — но оно никогда не предназначалось мне. Я выковал молот для своего брата, для Гора, и это еще одна причина для того задания, которое я должен поручить тебе.

Вулкан убрал руку с молота, продолжая смотреть на него.

— Это было после Нострамо и Улланора. Я собирался преподнести Несущий рассвет в ознаменование достижений Луперкаля. С помощью Джагатая мы схватили и усмирили Кёрза. Ты должен понять, мой сын, ничего подобного прежде не случалось. Для примарха поступить так, как Кёрз, сделать то, что он сделал…

Примарх покачал головой.

— Это было немыслимо. Но у моего брата было решение.


— Переделай его, — Гор произнес это гордо и с таким энтузиазмом и решительностью, что Повелитель Змиев вышел из задумчивости.

Доспех Гора — «анатомическая» броня в светлом, как слоновая кость и черном, как смоль цветах — придавал ему блестящий вид. Облачение было столь великолепным, что даже у великого кузнеца вызвало зависть.

Луперкаль и Вулкан были наедине в покоях Гора на борту «Мстительного Духа». Пока повелитель Лунных Волков говорил, примарх Саламандр хранил почтительное молчание. Они пили хмельной отвар родом с Хтонии. Вулкан не знал его названия, но оценил крепость напитка.

Примарх взболтал жидкость, наблюдая за получившейся крошечной воронкой, словно в ее глубинах мог находиться искомый им ответ.

Вулкан поднял глаза, привычно светившиеся в затененных личных покоях Гора.

— Скажи мне как, ведь никто не желает этого больше меня.

— Мы можем перевоспитать нашего брата.

Впервые риторика Гора оказалась бессильной перед Вулканом, который, сидя в тени, как никогда выглядел отчужденным. Покои первого примарха были функциональными, но при этом благоустроенными, даже роскошными. В оуслитовом камине ревело пламя. Вулкан был уверен: Гор разжег его, чтобы гость чувствовал себя уютно. Вместо этого Владыка Змиев сторонился света и тепла пламени, размышляя, почему не отказался от этой встречи, как это сделал Джагатай. Тем не менее, пламя в камине порой притягивало его взгляд.

— После этого, — сказал Вулкан и в гневе ткнул пальцем в пустую тьму, указывая на облако атмосферной пыли, которая некогда была Нострамо. — Как?

Гор улыбнулся, всем своим видом демонстрируя уверенность в действенности плана. Надо было только убедить в этом Вулкана.

— Каждый из нас возьмет его под свое крыло, обучит, — он жестикулировал обеими руками, изображая следующую часть своего плана. — Превратит его из грубого инструмента, которым он сейчас является в оружие, которым ему необходимо быть.

Вулкан нахмурился, думая об облаченном в ночь пленнике и сомневаясь в благоразумности предложения брата.

— Подумай об этом в следующем ключе, — сказал Гор, не утратив и доли оптимизма. — Ты — оружейник с большой буквы. Кёрз — незакаленный клинок, требующий заточки лезвия. Переделай его, как ты бы переделал сломанный меч, Вулкан.

Гор сказал это с блеском в глазах и такой уверенностью, что она передалась Вулкану.


* * *

— Я поверил ему, — сказал Вулкан, вернувшись в настоящее. — Кёрз был изолирован от основных сил своего Легиона, в надежде, что вдали от пагубного влияния Нострамо, сможет измениться. Я должен был взять его к себе первым, затем Дорн… как только исцелится.

— Исцелится?

Магистр кузни встретился взглядом с Вулканом и увидел в нем печаль.

— Кёрз пытался убить Рогала.

Услышав это признание, Т’Келл выругался про себя.

— Преторианца Терры?

— Другого я не знаю, — ответил Вулкан. — Чтобы план Гора сработал, жизненно важным было восстановить отношения между Дорном и Кёрзом. Но после Хараатана я понял, что мы заблуждались. Я не знаю, кому следующему Гор собирался передать Кёрза, но до этого не дошло. Требования Великого крестового похода и его новое назначение Магистром войны удерживали его вдали. Я не смог присутствовать на Улланорском Триумфе, поэтому не видел Луперкаля лично с самого Нострамо. Мы несколько лет не общались, но я знал, что должен переговорить с ним о Кёрзе. Я видел, что у того на душе. Там царили кошмар и боль. Я жалел брата, ненавидел не его, но совершенные им деяния; опасался того, что он мог сделать и кем стать, если его не остановить.

— Я общался с Гором при помощи литокастной проекции. До этого переговорил с вернувшимся на Терру Дорном, и мы пришли к общему мнению. Я по глупости решил, что Гор тоже согласится. Его приветствие было довольно теплым, но чуть более колким, чем прежде.


— Брат Вулкан, что это за дело огромной важности, требующее моего внимания и отвлекающее от крестового похода нашего отца, привело тебя ко мне?

Магистр войны стоял в окружении воинов на мостике своего флагмана, по краям гололитического изображения угадывался комплекс сенсориума и авгуров. Доспех Гора отличался от того, что он носил во время их последней встречи на борту «Мстительного Духа». Броня была перекрашена в сине-зеленый цвет его Легиона, недавно переименованного. В Сынов Гора.

— Оттенок высокомерия было сложно не заметить, — сказал Вулкан Т’келлу. — Не сомневаюсь, что это было сделано намеренно.

— Прошу прощения, брат, за то, что отвлекаю тебя от обязанностей, но я считаю, что дело настолько серьезное, что должно привлечь твое внимание.

Глаза Гора расширились, и у Вулкана возникло ощущение, что его брат издевается над ним.

— Должно? Что ж, тогда тебе придется как можно лучше изложить это дело, Вулкан, чтобы я решил для себя насколько оно серьезно.

Вулкана обеспокоил не просто тон Магистра войны, а нечто более глубинное, скорее подразумеваемое, нежели открыто высказанное. Хотя за спиной Гора была различима всего лишь небольшая часть корабля, но этого было достаточно, чтобы заметить изменения. Частично были видны знаки, которых прежде не было, странные символы, значение и смысл которых Вулкану были не знакомы. Поначалу он решил, что это эмблемы ложи, так как именно Гор инициировал ее традиции в Легионах. Несмотря на старания брата, Вулкан отказался от них. При наличии собственной Прометеевой веры Змиев подобные обязывающие ритуалы были излишними.

Но то, что он увидел, не показалось целиком относящимся к культуре лож. Там было что-то еще, что-то непостижимое…

— У меня было ощущение, что облик моего брата приняло другое существо, — пояснил Вулкан. — Но даже со всеми обычными атрибутами этот облик был темнее того, что я знал.

— Вы решили, что он изменился? — спросил Т’келл.

— Больше, чем просто изменился. Я рассказал, что произошло на Хараатане: о помешательстве Кёрза, его суицидальных, нигилистических склонностях. Несмотря на странное поведение Гора, я ожидал, что он будет потрясен.

Вулкан прервался, стиснув зубы от воспоминаний.

— Но он засмеялся, — сказал нахмурившийся примарх, словно не веря собственным словам. — Я был зол и озадачен.

— Я не вижу в этом ничего смешного, брат, — сказал Вулкан, раздумывая, что же случилось с тем благородным воином, которым он когда-то восхищался. — Мы потерпели неудачу.

Веселье Гора сменилось серьезностью.

— Наоборот. Мы добились успеха.

— Я тебя не понимаю.

— Кёрза нельзя приручить. Он — необходимое зло, чудовище, которое поможет нам выиграть эту долгую войну и не замарать руки.

— Они так же замараны, как и его. Может быть не убийством, но преступной беспечностью, несмотря на полную осведомленность об одержимости Кёрза убийствами.

Гор наклонился вперед, его лицо заполнил зернистый гололит.

— Каждый генерал нуждается в оружии террора, инструменте, представляющем угрозу для самых стойких врагов. Ты отлично наточил наше, Вулкан. Из твоего рассказа выходит, что Кёрз превратил страх в клинок, которым я могу воспользоваться.

— Он не то оружие, которое мы должны использовать. Он невменяем, Гор. Ему нужна помощь.

— Он получил ее. От тебя. И я благодарен за нее, — Гор снова отклонился назад. — Есть еще что-нибудь?

— Я увидел что-то в Луперкале, — сказал Вулкан Т’келлу. — Что-то удержавшее меня от ответа. Из-за этого я не сказал о приготовленном для него подарке. Из-за этого я понял, что мои просьбы всегда будут оставаться неуслышанными. Есть оружие, которое не в тех руках слишком опасно.

Вопреки всему услышанному Т’келл по-прежнему умолял повелителя.

— Это не вы возглавили мятеж против Императора. Не вашу армию мы отправляемся покарать на Исстване. Вы не Гор.

Взгляд Вулкана блуждал по хранилищу.

— Почему для тебя так важно сохранить их?

— Потому, что это ваш труд и ваше наследие. Уничтожьте их, и галактика никогда больше не увидит ничего подобного.

— А будет ли это так ужасно, сын мой? В роли оружейника я создал арсенал, который может принести невообразимые страдания и смерть. Я не хочу подобного наследия.

— Тогда зачем их вообще было создавать?

Вулкан наклонился и положил руку на плечо Т’келла. Жест хоть и вызвал у магистра кузни ощущение незначительности, но в то же время был отеческим и подбадривающим.

— Потому что это было моим предназначением, ради которого меня и сотворил отец, и тогда я не считал, что кто-то из нас испорчен. Но из-за Кёрза и Гора я, к сожалению, изменил свое мнение. Среди нас оказался маньяк, трагическая ошибка воспитания над природой, которую я могу понять и принять. Луперкаль же рационален. Мало того, он намного лучше нас. Я открыто признаю: меня ужасает мысль, что он сознательно пошел на мятеж. Он — враг, с которым я не пожелал бы сражаться во всех смыслах, не только из-за нашего родства. И если мои труды, лежащие за дверьми этого хранилища, будут захвачены Гором… я не могу быть ответственным за это, Т’келл.

Вулкан поднялся, давая понять, что вопрос закрыт, и взял Несущий рассвет.

— Пойдем. Я покажу тебе, что необходимо сделать.

Вдвоем они пересекли задымленную кузницу и подошли к двери хранилища. Доспехи Саламандр отражали колышущийся свет печей.

Дверь была такой же огромной, как и склеп, и Вулкан воспользовался символом на своем доспехе, чтобы открыть ее. Маленький выступ скользнул в углубление на украшенной поверхности двери. Оно было незаметным, и Т’келл догадался, что не нашел бы его без помощи примарха.

Один поворот, и пещерное пространство наполнилось глухим звуком работы шестеренок, шкивов и цепных устройств — это ожил старый механизм. Через несколько секунд дверь начала медленно, но неумолимо открываться. Она разошлась посередине, обе створки открывались наружу.

Когда щель стала достаточно широкой, Вулкан шагнул внутрь и повел Т’келла в хранилище.

Пройдя через узкое отверстие, Т’келл изумился толщине дверей и поразительному мастерству их конструкции. Несмотря на очевидное предназначение, двери были так же прекрасны, как и любое творение Вулкана. Феррус Манус на его месте сделал бы двери холодными и уродливыми. Непроницаемыми, надежными, но абсолютно безвкусными.

Если Повелитель Железа был кузнецом, то Вулкан мастером. По крайней мере, Т’келл в это верил.

— Ты первый и единственный из моих сыновей, кто видит это хранилище, — сказал Вулкан. — Его стены хранят каждый артефакт, когда-либо созданный мной.

Пробормотав команду, Вулкан зажег жаровни в помещении. Мерцающий свет факелов окрасил содержимое хранилища в темно-коричневый и багровый оттенки, наполнив каждую нишу тенью. Осветилась только небольшая часть тех чудес, что создал примарх.

Т’келл узнал некоторые, вспомнив их имена.

Обсидиановая колесница.

Вермилионовая сфера.

Свет уничтожения.

Некоторые были созданы в виде обычных клинков; другие были более крупными и сложными механизмами. И у всех были имена.

Как часто говорил Вулкан: имена обладают властью. Назвать предмет означало придать ему индивидуальность, значение. Враг не боится человека с мечом, но тот, кто владеет Клыком Игнарака, заставит его призадуматься. Подобные моменты были важны для Владыки Змиев и входили в его учение.

— Такие чудеса… — прошептал Т’келл, едва способный осмыслить поразительные труды примарха.

Вулкан поставил Несущий рассвет среди других сокровищ и потянулся было за копьем, но остановился, так и не обхватив древко. Излюбленным оружием примарха были меч и копье, Громогласный был уничтожен раньше, в ходе Великого крестового похода.

— Надеюсь, ваша нерешительность вызвана тем, что вы поменяли решение, примарх, — осмелился сказать пришедший в себя Т’келл.

— Нет. Артефакты необходимо уничтожить. Я отправляюсь на Исстван, поэтому не могу сделать это лично, следовательно, это сделаешь ты, Т’келл.

— Тогда, в чем дело, примарх?

Вернув копье на свое место, Вулкан взял Несущий рассвет.

— Я решил, что выбрал не то оружие, но вот это кажется верным, — сказал он. — Подходящим. Возможно, оно станет орудием просвещения моего брата.

Т’келл в отчаянии взглянул на артефакты, готовый на все, чтобы сохранить наследие своего повелителя.

— Примарх, молю вас, — обратился он, опустившись на одно колено. — Пожалуйста, не просите меня сделать это. По крайней мере, сохраните хоть что-то.

Вулкан посмотрел сначала на магистра кузни, а затем на содержимое хранилища.

— Здесь находится оружие, которое может уничтожать миры, мой сын…

— Или же спасать их от уничтожения, — ответил Т’келл, глядя снизу вверх на повелителя, — в правильных руках.

— Моих? — спросил Вулкан, встретившись с умоляющим взглядом легионера.

— Да! Или же лорда Дорна, Жиллимана. Даже Русса!

Вулкан на миг задержал взгляд на Т’келле, затем отвернулся.

— Поднимись, магистр кузни. Мои сыновья не будут молить меня на коленях.

Т’келл услышал в голосе Вулкана рык и на мгновение подумал, что перешел за рамки дозволенного.

— Я вынужден, примарх.

— Ну хорошо.

— Милорд?

Вулкан повернулся к нему.

— Я сказал «ну хорошо». Кое-что должно остаться. Если уничтожу все, значит, я расстался с надеждой и не считаю, что в моих братьях осталась верность и честь. Я не пойду на это.

Т’келл заметно расслабился от слов примарха.

— Ты не отправишься в систему Исстван, Т’келл. Теперь твое место здесь: на Ноктюрне и Прометее.

— Но, примарх…

— Не противься мне во второй раз, — предупредил Вулкан. — Я не настолько терпим.

Саламандр склонил голову, демонстрируя раскаяние.

— Ты станешь отцом кузни и хранителем артефактов.

— Отцом кузни? — спросил Т’Келл, нахмурившись. — Разве я не ваш магистр кузни, повелитель?

— Конечно. Легионер может выполнять несколько обязанностей, Т’Келл. А теперь я возлагаю на тебя и эту, как прежде доверил хранилище.

— Какую обязанность, примарх? Назовите, и она будет выполнена.

— Быть стражем. Поклянись, что будешь защищать эти артефакты, а если со мной что-то случится, сделать все, чтобы спрятать подальше от тех, кто будет искать их ради злых целей.

Т’Келл живо отдал честь.

— Клянусь, лорд Вулкан.

— Хорошо. Оставь на свой выбор семь, но только семь. По одному на каждое наше царство на Ноктюрне.

— Здесь их тысячи, примарх. Как я смогу…

— Верно, так и есть, — перебил его Вулкан, прикрепив молот к поясу и потянувшись за перчаткой. Плащ из чешуи дракона Кесаря уже был повязан вокруг широких плеч. — Семь, отец кузни, это приказ твоего примарха.

Он направился к выходу, полностью сосредоточившись на расплате с Гором.

— Я отправляюсь на соединение с флотом Ферруса, — сказал он Т’Келлу. — Выполни поручение до моего возвращения.

Вулкан вышел, отправившись в космопорт и оставив Т’келла одного.

Отец кузни рассматривал содержимое хранилища, пытаясь осмыслить стоящую перед ним невыполнимую задачу.

— Семь…

Роб Сандерс ТЕРЗАНИЕ

Да будет засвидетельствовано, что в элапсид/нуллюс-бета ударный командор Альфа-Легиона Первой горты, Третьего зубца Дартарион Варикс снова позволил своим сердцам биться в ритме войны. Оперативник 55/Фи-силон следит за последовательностью инициирования операции, одновременно поддерживая полное ноосферическое и тактильное сопряжение.

Гамма, дельта, ипсилон… пуск.

Новая цель: сверхтяжелый транспортный ковчег Механикумов «Омниссия», зафрахтованный на Гелиодиновских верфях для миров-кузней на судоходных линиях Декстура. На момент начала операции «Омниссия» находится под командованием ковчег-шкипера Мануса Круциама, за безопасность ответственен магос доминус Оронти Праеда, а за транспортировку груза храма и соблюдение ритуала — коллегиум-мандати Йерулиан Хакс. Инспекцию божественного груза, недавно созданного в храме-кузне Галлилеон, Мидийская Бронта, провели в Гелиодине и зарегистрировали его, как боевую группу титанов «Астрамакс» Легио Перенния.

Уничтоженные во имя Бога-Машины миры: отсутствуют.

Подтвержденные победы боевой группы: отсутствуют.

Высокопоставленный принцепс майорис титана «Абиссус Эдакс» типа «Разжигатель войны» Алвар Паллидон. Указанный в Мидийской Бронте пункт назначения дани — система Соляр. Перечень груза: осадные машины Ордо Редуктор, двести боевых танков и бронетранспортеров разных типов, готовые для распределения, а также пятьсот боевых доспехов Легионес Астартес Тип IV, предназначенные для VII Легиона. Недавно назначенный генерал-фабрикатор Кейн лично примет груз на Терре. Время нахождения в пути оценивается в два солярных месяца.

Переход прерван через двадцать два дня после получения новых приказов и подпрограмм от анциллариса-фабрикатора Гая Траска. «Омниссия» и легкий эскортный крейсер Механикум «Дентиликон» получили приказ выйти из варпа в системе Гностика и перейти в подчинение гарнизонному миру Каллистра Мунди.

Я патрулирую в сводчатом грузовом отсеке одного из многочисленных подтрюмов транспортного ковчега. Я давно забыл свое настоящее имя, а мое обозначение 55/Фи-силон. Я спаратои, «посеянный» и оперативный агент Альфа-Легиона. Я привык к своей маскировке: маске для глаз, рваному плащу, аккумулятору и лазерному ружью. Я представляю собой технотрэлла Механикума, одного из тысяч на огромном корабле, приписанного к корабельной охране и сводящему с ума патрулированию трюмов корабля. Мои улучшения настоящие. Моя маскировка. Мое самопожертвование. Но разум все еще мой собственный. Альфа-Легион нуждается в агентах, которые думают самостоятельно. Я был трэллом XX Легиона задолго до того, как пошел под скальпели авгурнавтов и хирурго-киберпровидцев, прибегших к адаптивной хирургии, которая завершила мою маскировку. Я преклоняюсь перед великолепием и качеством боевого доспеха Легионес Астартес. Многочисленные ряды неокрашенных костюмов. Их системы ожидают наименования и знаков отличия Легиона. Доспехи новехонькие. Они все еще щеголяют брезентовыми чехлами контроля качества и выборочного тестирования на Мидийской Бронте. Заводские бирки хлопают в странных воздушных потоках, которые возникают на кораблях такого размера. Армия пустых костюмов и в самом деле чудо. Благословенное выражение божественной воли Омниссии. Однако для постороннего наблюдателя такое почитание со стороны жалкого трэлла может показаться странным или неуместным. Поэтому я фазирую ауспик, и единственные пикт-линзы осматривают палубу, после чего перенаправляю сервиторов с плановой инвентаризации подуровня.

— Докладывай, — приказывает Дартарион Варикс.

Как и пятьдесят Альфа-легионеров его ветеранской демигорты он невидим. Они живое оружие, скрытое и смертоносное. Воины Двадцатого наполнены смертью, подобно втянутому ядовитому зубу змеи, они готовы выйти из укрытия и ожидают только момента для удара.

И этот момент наступает. Один из накрытых брезентом силовых доспехов приходит в движение.

Затем следующий. И следующий.

Не все доспехи пусты. После того, как ударный командор сбрасывает маскировку, ветераны Альфа-Легиона Первой горты, Третьего зубца могут раскрыть себя. Срабатывает самовнушение. Отвечает имплантированная анабиозная мембрана сверхчеловеческого тела легионера. Они выходят из состояния анабиоза. Сердцам снова позволено биться.

Альфа-легионеры начинают двигаться, нарушая стройные ряды неподвижных костюмов. Воины срывают с себя брезент, обнажая сине-фиолетовый и небесно-голубой цвета доспехов, обвивающую конечности змеиную символику и дьявольское сияние включившейся оптики.

— Вы отслеживали ситуацию, господин? — спрашивает оперативник.

— Да.

— Значит, вы знаете, что варп-переход завершен.

— Я почувствовал.

Подходит легионер, почти неотличимый от своих братьев.

— Ударный командор.

— Прайм, — приветствует его Варикс. — Твое воинство готово?

— Всегда, господин. Прошу разрешения на зачистку подтрюма.

— Действуйте.

— «Омниссия» проходит через поле обломков и планетезималей и приближается к границе системы Гностика, — докладываю я через модуляторы приклепанной к черепу маски. В этот момент Альфа-легионеры рассыпаются по подтрюму. Они разбирают из ящиков болтеры модели «Умбра» и серповидные магазины, перекрывая противовзрывные двери и люки.

— В системе идут бои?

— На Каллистре Мунди — главном мире системы с гарнизоном из Имперской ауксилии и якорной стоянкой флота — мятеж охватил всю планету, — продолжаю я.

— Кто возглавляет мятеж во имя Магистра войны?

— Вам это не понравится.

— Цели моего примарха поставлены под угрозу, а параметры операции вышли за рамки имеющихся в моем распоряжении сил. Что из этого должно мне понравиться?

— Вокс-переговоры дальнего действия и ноосфера выдают зашифрованные легионерские сигнатуры.

— Альфа-Легион, — подтверждает Варикс.

Ударный командор отнесся к этому открытию спокойно. Даже для моего подключенного к когитатору мозга новость удивительна. Неужели головы гидры спутались?

— Возможно, они тоже вышли за рамки своей операции, — предполагаю я, но Варикс идет дальше.

— Нет, — отрицает он. — Это что-то иное. Какова ситуация?

— Неразбериха, — подтверждаю я, — и возможно это дело рук их командующего. Силы на земле, в воздухе и в космосе выступают за Императора или же Магистра войны.

— А Легион?

— Сообщений о контактах и полученных пиктах нет, — сообщаю я ему. — Альфа-Легион на Каллистре Мунди только собирается заявить о себе.

— Они заявят, — заверяет меня Варикс. — «Омниссия»…

— Была перенаправлена для развертывания своих богов-машин, — информирую я ударного командора. — Боевой группе надлежит сокрушить мятеж.

— Что ж, мы не можем этого допустить, — говорит Варикс. В его словах слышится мрачный юмор. — Мы должны, по крайней мере, дать моему брату-командору шанс. Он только начал.

— Прошу прощения, повелитель, — осмеливаюсь возразить я. — Но я больше обеспокоен нашей собственной диспозицией. «Омниссию» встретят и перехватят. Как предатели, так и лоялисты будут стремиться завладеть ее страшным грузом.

— Безусловно, — отвечает ударный командор. Он уже в нескольких шагах впереди меня. — «Дентиликон» все еще с нами?

— Да, милорд.

— Прайм, — вызывает Варикс.

— Готов, господин, — отзывается офицер Альфа-Легиона.

— Как и планировалось, этот груз никогда не доберется до системы Соляр, — говорит нам обоим Варикс. — Мы не прибудем на Терру, потому что крайне необходимы здесь. Вне сомнения боевая группа будет втянута в конфликт. Я утверждаю дополнительные задачи и инициирую специальную операцию «Ложный аспид» с комплексом из сорока четырех тактически обоснованных ответных действий.

— Да, господин.

— Я ввожу в действие эти форс-мажорные протоколы и перехожу к дополнительным задачам под свою ответственность. Тем самым я отменяю приказы моего примарха. Мне не нужно ваше согласие, но для идентичного отчета оно желательно.

— «Ложный аспид», — соглашается прайм.

Я тоже киваю.

— «Омниссию» сопровождает значительный эскорт, милорд. Нам с ним не справится.

Дартарион Варикс медленно кивает.

— Кроме того, корабли лоялистов присутствуют по всей системе. По крайней мере, девять крейсеров и соответствующий эскорт.

— Принято к сведению, но это не остановит нас. Приказ отдан. Транспортный ковчег должен быть захвачен. Активизируйте наших агентов. Всем легионерам предписано задействовать протоколы огня на поражение. Механикум — наш враг. Мы доведем этот факт до них с сокрушительной силой. Я хочу, чтобы в течение часа «Дентеликон», «Омниссия» и ее груз оказались в руках Альфа-Легиона. Никто не должен узнать, что мы были здесь. Выживших из числа Механикумов не должно быть. Ясно?

— Да, милорд, — отвечаю я.

Его лейтенант отдает честь.

— Будет сделано.

— Тогда начнем.


Немногим удалось увидеть штурм Альфа-Легиона и выжить, чтобы доложить о нем. XX Легион не оставляет после себя свидетелей без уважительной причины. Сокрушительная комбинация из воображения, безупречной координации и сознательной жестокости — отличительные черты их специфического метода ведения боевых действий. Они маскируются. Они дезориентируют. Затем, когда ресурсы и нервы врага растянуты до предела, они начинают решающую атаку, столь ошеломляющую своей мощью и тактической беспощадностью, что попытки противника противодействовать ей обречены так же, как и умирающая звезда.

Война становится истреблением. Битва превращается в бойню. Подобно алгебраическому уравнению, которое необходимо решить, Альфа-Легион перебивает своих противников до последнего человека, если только не замышляет гнусно использовать тех, кому даруется холодная пощада.

Пленных зачастую ждет судьба горшая, чем смерть на поле битвы.

Для ковчег-шкипера Мануса Круциама и его сил Механикума штурм начинается в элапсид/ро-ню-альфа. Оперативник, прослушав ноосферные каналы корабля, приходит к выводу, что санкционированный писец Кворвон Криш только что закончил эхо-плазменную запись последнего сообщения астропата Геронция Вейма от фабрикатора Анкиллариса. В этот момент он чувствует болезненный укол во рту. В качестве одного из агентов Дартариона Варикса Кришу был установлен в зуб имплантат, который получает кодированные сигналы и передачи. Так как они используют примитивные электромагнитные диапазоны, которые не применялись Механикумом тысячи лет, их едва ли можно отследить или перехватить. Каждый электрический импульс, в зависимости от длины и последовательности, соответствует букве закодированного алфавита. Это эффективный, хоть и болезненный, метод координации сил Альфа-Легиона, уже находящихся на борту «Омниссии». Он обеспечивает необходимую для действий XX Легиона гибкость.

О-П-У-С-Т-И-Т-Ь-З-А-Н-А-В-Е-С

В элапсид/сигма-лямбда-дигамма Кворвон Китрица вытягивает короткий автопистолет из одежды, навинчивает глушитель и изрешечивает Геронция Вейма. Ощущения должны быть приятными. Китрица может это себе позволить. Как телепат он вдвое сильнее, чем был или когда-либо стал бы жестокий Вейм. Леди Гандрелла, которая ненамного лучше, также имеет дело со стаккато глухих выстрелов, как и техноаколит Гадреон, оторвавшийся от работы с визуальными лагами, и санционированные писцы Рансистрон и Эзраил.

У-С-Т-А-Н-О-В-И-Т-Ь-Т-И-Ш-И-Н-У

В то же самое время активируется и получает приказы трансмеханик Недикто Оркс. Он душит своего заместителя рукоятью зубчатого молота, а затем разделывается с командой сервиторов. В элапсид/сигма-пи-ипсилон аппаратура дальней связи расплавлена плазмой, а вокс-устройство разбито молотом.

Следующие пять элапсид «Омниссия» претерпевает серию катастрофических происшествий, подобно которым корабль не знал за тысячу лет службы.

Радиация проникает на палубу четыре и подпалубы от пятой до восьмой. Резервные охладительные отсеки для плазменного двигателя транспортного ковчега эвакуируются, в двигательном отсеке падает температура, вызывая дальнейшие сбои. На миг торсионные катушки, охлаждающиеся после варп-перехода, регистрируют столь сильный скачок поля Геллера, что магос эмпир начинает остановку всех сопутствующих систем и секций согласно вермиллионовому коду. Электромагнитный импульс в ионизационной камере незамкнутой магнитной системы вызывает спорадическую потерю энергии и отключение вокс-связи по всему ковчегу. Одновременно искусственная гравитация испытывает постоянное и необъяснимое изменение калибровки, уменьшая или увеличивая показатели в различных частях корабля на целых двадцать пять процентов. Несколько внешних пустотных шлюзов по обоим бортам взорваны, искорежив пути подхода и отсеки от ревущего вихря до лабиринта закрытых аварийных переборок. Рунические модули передают ложные вероятности, указывая в качестве причины пробоины в корпусе «Омниссии» проход сквозь бурю частиц, возможно, хвост пересекающей курс кометы.

В элапсид/тау-кси-альфа мечущиеся по кораблю жрецы, технопровидцы и автоспециалисты расписываются в бессилии справиться с бессчетным числом аварий, обрушившихся на ковчег.

Среди них нет логисты минора Ауксабель. Она делает именно то, что должна в таких обстоятельствах: быстро усваивает ураган данных из вычислительных механизмов и формулирует логические заключения. В элапсид/тау-кси-тета она передает свою оценку ковчег-шкиперу Манусу Круциаму и магосу доминусу Оронти Праеде.

Вывод: «Омниссия» атакована.

В данных условиях общее командование возвращается к магосу доминус. Это даже не обсуждается.

По всей вероятности целью нападения следует считать ценный груз, а не само судно, лишая тем самым полномочия Мануса Круциама старшинства. Ковчег-шкипер занимает место подле логисты Ауксабель. Их обязанность заключается в том, чтобы как можно быстрее обеспечить полную функциональность «Омниссии». Так как вокс-связь и ноосфера всех охранных трэллов, оружейных сервиторов и патрулирующих сервочерепов соединена с системой связи сил Оронти Праеды, то передвижения частей Механикума передаются по каналам обратной связи прямо Альфа-Легиону через подосланных агентов-спаратои.

Таких, как этот — 55/Фи-силон.

Как и предвидит ударный командор, магос доминус не тратит время, следуя собственным протоколам и принимая меры предосторожности. Артиллеристы вызваны к своим орудиям ближнего действия, и скудный состав оборонительной артиллерии заряжается и готовится к стрельбе. Охрана на мостике утроена, а силы в составе храмовых трэллов Коллегии, штурмовиков-таллаксов, боевых автоматов Легио Кибернетика и техногвардейцев Семнадцатого Энтроприадского охранного полка спешно направлены в грузовые отсеки. Видя, как они под командованием ветерана скитариев архитрибуна Динамуса Коды продвигаются через доступные отсеки и переходы, ударный командор отправляет им навстречу Альфа-легионеров.

В элапсид/омега-кси-дзета происходит первая задокументированная перестрелка между Легионес Астартес на борту «Омниссии» и силами лояльных Механикумов. Легионер Первой горты Третьего зубца Фасал Сколтон лишает искусственно усиленной жизни Пси-Сигму IV-из-IX. В качестве живого ауспика конструкт возглавлял продвижение отрядов скитариев Семнадцатого Энтроприадского охранного полка через казармы экипажа. Сколтон приказал легионерам перед отходом воспользоваться огнеметами. По мере наступления сил Механикума, высокая температура и пламя делают основные частоты ауспика бесполезными. Альфа-Легион отступает в пекло, их боевые доспехи дают большую защиту от огня, чем ожидают враги.

Медленно и спокойно легионер Сколтон выглядывает из-за верхней части коридора и наводит болтер на лукообразную голову. В тот момент, когда конструкт готов подтвердить наличие жизненного показателя, палец Сколтона нажимает на спусковой крючок.

Болты проходят сквозь живого ауспика, затем уничтожают Энтроприадских скитариев, которые укрывали за ним от пламени свою уязвимую органику. Альфа-Легион уверенно прокладывает путь через казармы сменяющимися колоннами, ныряя в укрытие и наблюдая за продвижением врагов. Скоординированное тактическое наступление обладает змеиной красотой. Пламя пронзают скоординированный плазменный огонь и лазерные лучи, выпущенные дисциплинированными рядами скитариев, но легионеров не остановить. Их атака убийственно расчетливая. Каждый ослепляющий язык пламени и каждое попадающееся на пути укрытие служить им союзником.

Энтроприады — несомненно, ветераны для своего вида — делают то единственное, что могут враги Альфа-Легиона.

Они умирают.


В элапсид/хи-нуллюс-дельта архитрибун Динамус Кода, увидев на внутричерепном дисплее, что погасло достаточно жизненных показателей, приказывает боевым автоматам «Касталлакс» 13-й манипулы Проксим когорты Мефистра отправиться в пламя.

Несколькими палубами ниже и параллельно наступлению Фасала Сколтона, отделение ветеранов-легионеров Дартариона Варикса пробирается по затопленным охладителем подпалубам. Я иду вместе с ними. Один за другим вскрываются технические люки, открывая путь Альфа-Легиону и густой темной жидкости, низвергающейся вниз по уровням.

Происходит контакт. По коридорам носятся серво-дроны, наполняя их светом мигающих ламп и воем сирен. С кибернетической беспристрастностью маршируют группы боевых сервиторов, улучшения и мешковатая плоть придают им уродливый вид. Варикс приказывает готовым к бою легионерам отрядов прикрытия отойти за укрытия и в тени. Все конструкты на борту корабля Механикума умрут — таков приказ ударного командора, но Альфа-Легион не склонен к порывам безрассудного авантюризма. Непредвиденная смерть одного противника может поставить под угрозу тщательно спланированную гибель тысяч других. В убийстве одного врага нет никакой славы, имеет значение только общая слава идеальной одержанной победы.

Я веду моих повелителей через недра корабля, где старая грязь пачкает их бронированные сапоги, в место, обозначенное на схеме, как форкильный распределительный узел. На схеме энергосети это не более чем 90/120 петаваттный расход энергии, связанный с неисправностью продувки двигателя. Этот сбой указан, как 4263-й из 16457 в обновляемой программе технического ремонта и должен быть исправлен после завершения рейса. Альфа-легионеры, стоя в покрытой инеем грязи и окутанные похожим на болотный туман металоновым газом, находят то, что ищут.

Временное изолированное хранилище десяти криокапсул. Команда агентов-спаратои, которую Альфа-Легион посеял глубоко на корабле. Я немедленно приступаю к работе, запуская процесс быстрого размораживания. Времени на соблюдение условностей нет. Варикс и его легионеры тоже берутся за дело, отсоединяя трубки и кабели, возвращая собственный экипаж титана из состояния полусмерти.

— Как долго? — спрашивает Варикс.

— Как только произойдет разгерметизация, — отвечаю я, — у принцепса Дарьё и его экипажа будет два часа для активации реактора, обрядов пробуждения духа машины и подключения к нему.

— Сколько времени нужно для простого запуска бога-машины? — спрашивает меня ударный командор.

— Что вам нужно, господин?

— Только функцию движения и оружейные системы, — твердо произносит Варикс.

— Сорок пять… — ко мне поворачиваются холодные линзы командора. Я спешно пересматриваю свою оценку. — Двадцать минут, господин.

— Время прошедшее с начала операции?

— Элапсид/хи-ро-йота-ипсилон, — сообщает ему легионер.

С началом цикла размораживания Варикс и его ветеранская горта начинает покидать помещение и пробираться через днище транспортного ковчега.

— Объясни принцепсу Дарьё новые трудности ситуации, — обращается Варикс ко мне. — Согласно его изначальным приказам он должен провести свой экипаж через сливные трубы храма-кузни. Мои легионеры атакуют охрану храма и отвлекут их, чтобы он смог добраться до титана. Я хочу, чтобы через двадцать минут «Абиссус Эдакс» был готов задействовать огневые средства. Понятно?

— Так точно, ударный командор.

— Когда все будет сделано, приведи телепата Кворвона Криша.

После этих слов Дартарион Варикс исчезает.

Элапсид/хи-тау-каппа-дельта. «Омниссия» в состоянии контролируемого хаоса. Хотя ни легионерам Двадцатого, ни конструктам Механикума это не свойственно, остается неоспоримым тот факт, что транспортный ковчег наряду с охватившей его волной сбоев и неисправностей разрывается изнутри перестрелками и взрывами, которые проносятся по всем палубам.

Для магоса доминуса Оронти Праеды и логисты миноры Ауксабель внезапное нападение — это неожиданный поток новых данных в холодной и текущей оценке ситуации. Для ударного командора Дартариона Варикса — это недопустимое удовлетворение: обещание победы в каждом грохоте и крике. Это идеальный щелчок досланного патрона, плавная механическая гармония всех частей, действующих вместе и как единое целое. Заранее спланированная смерть. Тошнотворное узнавание цели. Дезориентация из-за громогласного выстрела. Шок. Боль. Яркая тщетность момента, когда враги осознают, что им конец. Затем, чистота и артистичность смерти. Только тогда убийство заканчивается, и Альфа-Легион позволяет себе холодную гордость — или, возможно, даже удовольствие? — от доклада о выполнении задачи.

И вот разворачивается безжалостное опустошение. Я отправил экипаж титана согласно его приказам. Телепат Кворвон Криш рядом со мной. Мы докладываем ударному командору.

В элапсид/хи-ипсилон техноадепты 13-й манипулы Проксим когорты Мефистра докладывают о неприемлемых потерях в казармах экипажа. Дальнейший анализ относит эти потери к решающему сочетанию боеприпасов «Гибельный удар», пробивающих броню автоматов и внутренние механизмы, с меткой стрельбой. В частности смертельными оказывались выстрелы в черепа-куполы конструктов и уязвимую кору мозга. Архитрибун Динамус Кода вынужден снова затыкать бреши в рядах сраженных автоматов «Касталлакс» скитариями Семнадцатого Энтроприадского охранного полка. Ситуация становится настолько угрожающей, что архитрибун вынужден сам взять оружие в руки. Прошло шесть лет, двести четырнадцать дней и двенадцать минут по стандартному терранскому времени с тех пор, как командир скитариев лично активировал кибернетический придаток.

Ему не достается честь воспользоваться им снова.

Легионер Фасал Сколтон разносит его затылок экономным выстрелом из скрытой позиции в темных глубинах ремонтной кабины. Фрагменты черепа и внутренних механизмов забрызгивают проход. В элапсид/хи-ипсилон-каппа-тета ауспектральная сигнатура Коды признается утраченной, и страж скитариев Инкс Волтар спешно повышается до звания субтрибуна. По требованию магоса доминуса Праеды первым зарегистрированным распоряжением Волтара является приказ Энтроприадам отступить к носовому трюму. Субтрибун не счел это пристойным действием, но не взирая на это подчиняется протоколам.

Одновременно с непрекращающейся бойней в каютах экипажа, логиста минора Ауксабель получает данные о новых боях. Ограниченное наблюдение идентифицирует вражеские части, облаченные в боевой доспех «Тип IV». Обрывочные доклады свидетельствуют о званиях, символике и цветах Легиона. Ауксабель рассчитывает для магоса доминуса только тридцати семи процентную вероятность принадлежности противника к XX Легиону. Эта оценка основана на неполных перехваченных свидетельствах и той скупой информации, которые хранят рунические банки данных Механикума по боевой истории Легионов в ходе недавних операций Великого крестового похода. Тем не менее, это вероятность наибольшая из имеющихся в ее распоряжении.

Оронти Праеда требует новых данных и вариантов выбора тактических решений, но логисте особенно нечего ему предложить. Имея опыт совместных боев с Альфа-Легионом на Кипра Часмис, магос доминус знает, что XX Легион предпочитает долгую игру и считает, что лучший шанс для осажденной «Омниссии» заключается в том, чтобы нанести один сокрушительный удар по Легионес Астартес всем, что есть в распоряжении у Механикума.

По приказу Праеды каждый боевой конструкт любого типа брошен в бой. Одних направили в район храма-кузни носового трюма и на вспомогательные орудийные палубы правого борта, где было обнаружено проникновение противника через неисправные пустотные шлюзы. Других на полетные палубы левого борта, где среди катеров и грузовых галерей были истреблены трэллы-охранники, и на подуровни, где оружейные сервиторы и электрожрецы из состава «Грекс Анбарика», сопровождающего боевую группу «Астрамакс», удерживали позиции против целей, прибывших с ремонтных палуб. В тот момент, когда несколькими уровнями ниже кипит перестрелка, Праеда решает, что благоразумно отправить когорту кибернетических штурмовиков таллаксов для разгрома растущего наступления.

— Что с нашей безопасностью? — спрашивает ковчег-шкипер Манус Круциам на мостике. Я отлично слышу его голос по ноосферической связи. Вопрос вполне обоснован. За исключением управляемого ауспик-дронами вооружения, остались только палубные трэллы и личные машины-стражи Праеды.

— Наша безопасность, — говорит ему магос доминус, — нет, наше выживание, зависит от скорейшего прибытия «Омниссии» к Каллистре Мунди.

Логиста Ауксабель, соглашаясь, кивает.

— Займитесь этим, ковчег-шкипер.

Альфа-Легион подобно керамитовой перчатке сжимает в своей хватке транспортный ковчег. С каждым разорванным болтами конструктом и каждой зачищенной секцией Дартарион Варикс усиливает контроль. Альфа-легионеры Первой горты Третьего зубца прокладывают путь через просторы ковчега, подобно змее в подлеске. Мало, что может остановить их продвижение — ни бездушные трэллы корабля, ни боевые автоматы с неуклюжими движениями и ограниченными протоколами и ни закаленные в боях скитарии. Элапсид/хи-фи переходит в элапсид/хи-омега. Элапсид/хи-омега — в элапсид/бета-хи-ро. Конструкты Механикума умирают каждую секунду. Некоторые разорваны в брызгах гидравлики и раздробленных компонентов, в то время как другие просто падают на колени, когда Альфа-легионеры одним выстрелом пробивают их черепа и центральные когитаторы.

Ветераны Первой горты, выйдя из корабля и пройдя по внешнему корпусу, снова входят через взорванные пустотные шлюзы. Проникая внутрь корабля, подобно роющему червю, они открывают люки, вызывая разгерметизацию. Вытекающий воздух, наполнив ревом коридоры, бросает из стороны в сторону и волочит целые группы воинов-конструктов Механикума. Этих несчастных слуг Омниссии ждет только ледяная пустота.

Постепенно, даже, несмотря на сдержанные отчеты о стремительном успехе, которые стекаются по вокс-каналам, оперативник приходит к выводу, что Дартарион Варикс начинает чувствовать себя не в своей тарелке. Ему не хватает криков. Отсутствие мольбы кажется странным. Оказывается, в холодных, расчетливых слугах Бога-Машины нет всего того, что Альфа-Легион вызывает во вражеских воинах: кровожадную страсть, чувство тщетности и отчаяния. Даже когда Варикс и его легионеры всаживают болты в мертвые, маслянисто-черные глаза сервиторов и железные маски технотрэллов, конструкты не издают ни звука, за исключением грохота аугментированных тел о палубу. Разорванные снарядами боевые автоматы со скрежетом застывают, в то время как даже психо-индоктринированные скитарии просто хрипят, когда искусственные легкие покидает последний выдох. Ударный командор — не жаждущее страха нострамское чудовище и не один из маниакальных Детей Фулгрима. Он не наслаждается воплями и страданиями павших. Для уничтожающего врага Альфа-Легиона директивы операции, выполняемый с несравненным искусством долг, крики умирающих — всего лишь профессиональная этика.

В элапсид/бетахи-ро-гамма-дигамма справа от ударного командора гибнет Альфа-легионер Дукеус Ладон. Солдаты-трэллы на лестницы расходятся, чтобы пропустить таллаксов — штурмовиков-киборгов, бронированных с ног до головы в силовые доспехи. Потрескивающие дуги их молниевого оружия хлещут вниз по лестнице, изжарив Ладона в его доспехе. Варикс рычит. Это расточительство. Ладон был отличным легионером, участвовавшим вместе с ним в последних пяти операциях. Варикс слышит тяжелый звук двигательных систем таллаксов, фиксирующие позиции.

Для ударного командора это первая потеря.

В элапсид/бетахи-ро-омикрон-дельта поступает сообщение о гибели легионера Аргана в носовом трюме, ставшего жертвой связки гранат скитариев. В элапсид/бетахи-сигма-мю-тета погибает Орман Залко, разорванный на куски тисками-когтями боевого автоматона «Касталлакс». Несколько секунд спустя командир отделения сержант Ксантина расстрелян подвешенной к потолку роторной пушкой. Управляющий ею ауспектральный мозг неожиданно оживает, когда технопровидцы в отдаленной части корабля начинают устранять ущерб, причиненный системам ковчега.

Механикумы используют все, что у них есть, чтобы остановить преследующих их Легионес Астартес. Дартарион Варикс ожидал такого стратегического ответа от вражеского командира. Воины, ставшие жертвой атак Альфа-Легиона, обычно вели себя, как истерзанные дикие звери — раненые и дезориентированные, они были наиболее опасны, когда их загоняли в угол. Варикс позволяет себе тонкую улыбку. Действия говорят громче слов. По тактическим решениям слуг Омниссии он может представить себе их подавленные эмоции. Они теряют свой корабль и становятся все отчаяннее. Механикумы больше не в безопасности среди своих данных и уравнений. Они доверяют свое выживание авантюрам и рискам, пусть и рассчитанным.

— Бронированные цели, — оповещает по воксу Варикс.

Тут же в болтерах меняются серповидные обоймы. Болты «Гибельный удар» легко справятся с бронированными таллаксами. В кровавом полумраке лестницы, среди рева сирен и мерцания аварийных лам, Варикс прячется от проносящихся мимо молниевых лучей. Таллаксы стоят на месте.

Приказ когорте ясен: удержать Альфа-Легион на подуровнях. Те же распоряжения были переданы по всей «Омниссии». Альфа-легионеры держались в узких переходах. Силы Механикума закрепились, обустроив сильно защищенные позиции. Чтобы пробиться через этот ад, понадобится больше демигорты, в основном подтверждая то соотношение потерь, которое ожидалось Альфа-Легионом. Подобно игроку в регицид, Варикс всегда мало задумывался о жертве отдельных частей, как части победной стратегии. Тем не менее, эта бойня будет расточительной. Механикумы больше не стремятся уничтожить нападающих. Такая стратегия слишком дорого обходится им. Альфа-Легион втянул их в свой хитрый план, основанный на непрерывном натиске. Теперь они, видимо, собираются разрушить его намерения, и ожидают подкрепления, которые наверняка получат на Каллистре Мунди.

Дартарион Варикс не может позволить этого. Кроме того, штурм приближается к финальной стадии.

В элапсид/бетахи-ипсилон-гамма решение принято, приказ отдан.

— Всем легионерам, — связывается он по зашифрованному каналу, — передать местоположение обнаруженных вражеских частей, а затем удерживать собственные позиции.

От решетки лестницы к нему тянется потрескивающие разряды энергии, и он отводит руку.

И пока возле ударного командора Альфа-Легиона неистовствует молния, подобно каре разгневанного бога, он выслушивает отделения, передающие координаты.

— Дарьё, скажи мне, что ты готов.

Так и есть. Данные переданы. Голос командора доносится сквозь хаос, почти заглушенный неослабевающим ураганом лучей, хлещущих сверху.

— «Абиссус Эдакс» активирован, — говорю я ему с командной палубы колоссального титана типа «Разжигатель войны». — У модерати Тессеры есть гололитический ориентир по полученным координатам. Подтверждаю — запрос об огневой поддержке получен. Готовность десять секунд.

— Будьте меткими, — приказывает Варикс. — Будьте разрушительными.

Посреди молниевых лучей и разрывов болтов Варикс на секунду замолкает. Он, несомненно, наслаждается перспективой того, что грядет, Мощью бога-машины под своим командованием. Точно в элапсид/бетахи-ипсилон-кси штурм достигает своего пика.

Дартарион Варикс снова переключается на открытый канал.

— Начинается…

Титан в швартовочных фиксаторах открывает огонь, и мука корабля ощущается в тот же миг. «Омниссия» дрожит от начавшегося внутри нее опустошения. Его звук невыносим. Палубный настил. Надстройка. Корпус. Металл разлетается шрапнелью. Ярость обстрела скручивает и деформирует древнюю структуру. Внутренности корабля пронизывают зияющие дыры и просеки. Даже на расстоянии гул стрельбы орудий бога-машины ужасает. Сквозь коридоры, каюты и отсеки Альфа-Легиона достигает ритмичный грохот колоссального гатлинг-бластера титана. Темп огня буквально ошеломляет. Палубы содрогаются под ногами легионеров. Снаряды огромного калибра вскрывают корабль, уничтожая целые отсеки, а вместе с ними занимающих в них позиции конструктов Механикума. Скитарии, трэллы и автоматы испепелены яростью бога-машины.

Корабль словно умирает, подобно огромному, смертельно раненому зверь.

Затем командор Дартарион Варикс слышит орудие титана «Дрожь земли».

Палуба вспучивается, и даже ударный командор почти теряет равновесие. Корабль как будто получает колоссальный удар под дых — снаряды проносятся сквозь ковчег, уничтожая все на своем пути. Орудие стреляет снова и снова, заглушая почти непрерывный рев гатлинг-бластера.

— Сапоги, — передает Варикс, когда один из снарядов «Дрожи земли» пронзает корпус ковчега. Активировав магнитные фиксаторы на сапогах, Альфа-легионеры остаются на месте, в то время как мимо них проносятся потоки воздуха, обломки и похожие на тряпичные куклы трэллы и сервиторы, вытягиваемые через лабиринт коридоров в космос. Дартарион Варикс впечатывает мое тело трэлла в стену и держит меня. То же самое происходит и с Кворвоном Кришем.

В вакууме я ничего не слышу. Клаксоны умолкают, но аварийное освещение все еще вспыхивает, погружая всех нас в кровавые сумерки. Я едва могу представить реакцию на мостике и данные или их отсутствие, которые должно быть поступают командующему Механикума. Их сильное стремление сойтись с врагом в ближнем бою и сковать в узких проходах быстро обратилось катастрофой. Пока части Альфа-Легиона находятся в безопасности на обозначенных позициях, «Абиссус Эдакс» истребляет силы Механикума, направленные против легионеров. Изведенные отвлекающими внимание авариями, которые устроили агенты-спаратои, а затем вынужденные отражать нападение Легионес Астартес внутри самого корабля, даже холодные конструкты Бога-Машины могут потерять самообладание, а может быть даже веру.

Этого недостаточно. Не для XX Легиона. Не для ударного командора.

Головы гидры должны атаковать в унисон. Миссия не может быть объявлена оконченной пока дезориентированные враги, атакованные одновременно со всех сторон и лишившиеся надежды, не падут все до последнего. Когда громогласная утечка воздуха сменяется жуткой тишиной, а раскатистая какофония орудий титана затухает в пустоте, Варикс кивает ближайшему легионеру, и тот запирает люк за их спинами.

— Докладывайте, — приказывает ударный командор.

Один за другим отзываются легионеры по всему транспортному ковчегу. С восстановлением давления воздуха в изолированном участке Варикс получает сообщение от одного из своих воинов, что удерживающих лестницу таллаксов больше нет. Информация быстро подтверждается. Верхние уровни превратились в мешанину искореженного металла и разорванных тел.

Удовлетворенный ударный командор кивает.

— Всем подразделениям направляться на командные палубы, — передает он приказ, а затем поворачивается ко мне и обращается с необычным запросом.

— Найди мне пленников. Среди этих развалин должен кто-то остаться в живых.


Элапсид/бетахи-сампи-коппа-бетта. Магос доминус Оронти Праеда тяжело опускается на командный трон «Омниссии». Вокруг него стоят зловеще безмолвные конструкты. Атмосфера наполнена ожиданием. Потеря такого количества слуг Омниссии и обращение бога-машин против них подавляет даже более бесстрастных жрецов Механикума. Но с ними еще не покончено. Еще нет.

— «Дентиликон»?

— Как и прогнозировалось, магос, — информирует его логиста минора Ауксабель. — Наша внезапно отключившаяся вокс-связь и повреждения корпуса привлекли его внимание. Капитан крейсера вероятно предполагает, что у нас случилась какая-то авария или неисправность, и любезно предлагает помощь. У нас нет возможности предостеречь их. Необходимо предпринять меры, магос. Даже ковчег-шкипер Круциам согласен. Нельзя позволить «Омниссии» и ее божественному грузу попасть в руки Архиврага.

Когитатор Праеды перегревается от количества вероятностей.

— Да будет так, — наконец он обращается к ним.

Логиста кивает личным охранным машинам Праеды, и те на лифтах покидают мостик. Какое-то время конструкты на мостике не общаются способами, который оперативник мог проконтролировать.

Рунические модули искрят и дымятся. Палубные сервиторы выполняют свои задания с жуткой отрешенностью. Манус Круциам молчит. Он привередливо регулирует настройки ближайших рунических экранов. Коллегиум-мандати Йерулиан Хакс так же безмолвен. Они бесполезные конструкты. Груз из титанов Хакса уже в руках врага, и ковчег-шкипер теперь командует плавучей развалиной. Они смотрят на стрельчатые экраны. «Омниссия» скользит через тонкий пояс колоссального количества мусора и обломков, который окольцовывает систему Гностика. В тусклом свечении звезды системы Круциам замечает крошечную точку — это охваченный войной мир Каллистра Мунди, где боевая группа «Астрамакс» должна была доказать свою значимость. Вместо этого боги-машины запятнаны кровью своих творцов из лояльных Механикумов. Ковчег-шкиперу кажется, что он видит вспышки космической битвы вокруг планеты.

Легкий крейсер «Дентиликон» поворачивает, возвращаясь к замедляющемуся ковчегу. Эскортный корабль движется рядом с «Омниссией» в надежде предложить какую-нибудь помощь.

В элапсид/гамма-хи-омикрон-дзета звучит сигнал прибытия лифта командной палубы. Палубные трэллы наводят оружие на открывающиеся двери, но в лифте оказывается только группа сильно поврежденных сервиторов. Конструкты, ковыляя, ступают на командную палубу. Они выглядят растерянными и взволнованными. Лексмеханик спрашивает у них идентификаторы.

Их затянувшееся молчание привлекает внимание присутствующих на мостике. Подходит лексмеханик. Ее оптические реле информируют, что между белыми керамитовыми зубами сервиторов вставлены предметы. Вспомогательный когитатор сообщает о восьмидесяти двух процентной вероятности, что это гранаты.

Она поворачивается, что предупредить ковчег-шкипера и магоса доминуса, но не успевает. Сервиторы одновременно взрываются, опустошая командную палубу и уничтожая осколками оборудование и конструктов.

Магос доминус Оронти Праеда сброшен с командного трона. Перегрузив когитатор, он слышит тяжелый металлический стук спрыгивающих из люка в кабину лифта врагов. Из дыма выскакивают космодесантники в цветах Альфа-Легиона с болтерами наизготовку. Короткая стрельба точна и экономна. Выжившие палубные трэллы перебиты на месте. Управляемое дронами оружие превращено в бесполезные обломки, и даже херувим-телохранитель Йерулиана Хакса сражен единственным выстрелом в ангельскую голову.

Ударный командор Дартарион Варикс и его ветераны Первой горты Третьего зубца захватывают мостик и, как следствие, транспортный ковчег Механикума «Омниссия». Варикс снимает боевой шлем, обнажив загорелую бритую голову и отмеченные мрачным высокомерием наследственные черты примарха.

— Докладывай.

Оронти Праеда собирается дать гордый ответ, но вместо него говорит логиста минора Ауксабель.

— Все идет по плану, господин, — сообщает она ударному командору. — «Дентиликон» движется рядом и высылает к нам катера.

— Что ты делаешь? — выдавливает из себя магос доминус. Круциам и Хакс точно так же с недоверием таращатся на логисту.

— Но магос доминус отправил охранные машины в двигательный отсек, господин, — продолжает она. — Им приказано взорвать плазменный двигатель и уничтожить корабль.

Дартарион Варикс кивает, и, подняв брови, переводит взгляд на Оронти Праеду.

— Славная попытка, — отдает должное магосу доминусу Варикс. А затем обращается к Ауксабель:

— Прикажи Фасалу Сколтону и его подразделению направится на перехват охранных машин.

— Так точно, господин.

— Наши оборонительные возможности? — спрашивает Варикс с тонкой, ироничной улыбкой.

— В качестве предосторожности заряжены батареи ближнего действия обоих бортов, — отвечает логиста.

— Пусть мостик проинформирует мастеров артиллерийских палуб, что нас все еще атакуют. Используйте коды авторизации магоса доминуса. Батареям приказано открыть огонь по готовности.

— Как прикажете.

— Ауксабель… — произносит Праеда. Он переводит взгляд от логисты к Кворвону Кришу и ко мне. От моего тела трэлла он недоверчиво направляет оптику на ударного командора. — Прошу, пощадите…

Варикс поднимает палец, заставляя его замолчать.

— Вот и все, — говорит Варикс, указывая на потрясенное лицо магоса доминуса.

В то время, как ударный командор Альфа-Легиона и магос Механикума смотрят друг на друга, незначительная артиллерия ковчега открывает огонь. Залп разрозненный, но на дистанции прямого выстрела он превращает не поднявший щиты «Дентиликон» в пылающие обломки.

Когда разорванные фрагменты эскортного корабля удаляются, проплывая перед обзорными экранами, Дартарион Варикс говорит Праеде:

— Отчаяние. Подавляющая безысходность. Мольба, возможно не за свою жизнь, техножрец, но за жизнь других. Все это — доказательство, что наша работа сама по себе награда.

Затем ударный командор кивает своим воинам, и на мостике на секунду вспыхивает точный огонь. В элапсид/гамма-кхи-сигма-лямбда-дельта вражеский командир Оронти Праеда умирает. Как и Манус Круциам и Йерулиан Хакс.

Варикс поворачивается к миноре Ауксабель.

— Значит, вы получили мое сообщение.

Агент-спаратои в качестве ответа стучит по имплантату в зубе.

— Хорошая работа, — хвалит ее Дартарион Варикс. Он также кивает мне и Кворвону Кришу.

— Логиста Ауксабель, — обращается Варикс, шутливо используя псевдоним агента. — Мы управляем кораблем?

— С трудом, господин.

— Что ж, сделайте все возможное, чтобы «Омниссия» вошла в систему. С командиром Альфа-Легиона установлен контакт?

— Легионерские сигнатуры установлены, — информирую я его. — Командует мастер-терзатель Армилл Динат.

— Армилл Динат, — повторяет Варикс. — Восстание?

— Перекинулось на окружающие луны, — сообщает Ауксабель. — Его представили, как бунт, но вспышки систематичны и выдают чрезвычайно скоординированные схемы. Предполагаю, что это предвестие операции всепланетарного уничтожения, господин.

— Легион раскрывает себя, — подтверждает ударный командор. — Если Армилл Динат командует с поверхности планеты, значит в его распоряжении, видимо, три-четыре батальона легионеров и вспомогательные подразделения спаратои. Вероятно, на подходе дополнительные силы. Астропат?

— Три тяжелых крейсера Альфа-Легиона подтвердили вход в систему, — сообщает Кворван Криш. — А из Глубин Биссда-Эскона прибыла боевая баржа «Омикрон» с дополнительными подкреплениями.

Варикс одобрительно кивает.

— Магистр Криш, — обращается он к астропату, — я хочу отправить сообщение мастеру-терзателю Динату.

— Содержание, ударный командор?

— Передайте мастеру-терзателю, что перенаправленные на подавление мятежа силы Механикума и боевая группа титанов нейтрализованы. Боги-машины и их транспорт в руках Альфа-Легиона. Сообщите ему, что его действия вынудили нас отступить от директив собственной операции, но выполнение дополнительных задач завершится через… Элапсид?

— Элапсид/гамма-хи-сигма-омикрон-дзета, — докладывает боец.

— Пять минут, — заканчивает Дартарион Варикс. — «Омниссия» направляется ему на помощь, а моя ветеранская горта ожидает его распоряжений.

— Мы отправляемся на Каллистру Мунди, господин? — спрашиваю я.

— Да, — подтверждает Дартарион Варикс. — Мой брат-командор желает провести там Терзание.

— Господин, — я подтверждаю приказ.

Терзание.

Это больше, чем просто слово.

Моя внутренняя база данных определяет его, как символ. Стратагему.

Терзание — это выражение искусства войны XX Легиона. Это опыт, как обвинителя, так и пострадавшего. Замешательство. Беспорядок. Предательство. Паника. Ужас. Вражеские силы, преследующие призраков. Наши враги, сражающиеся друг с другом. Мы наблюдаем, как они раскрывают свои слабости. Как они проходят путь от отчаяния до уничтожения. Мы приводим их в бешенство. Затем, когда они больше не выдерживают, когда оказываются на алтаре нашего тактического совершенства, мы приносим их в жертву неотвратимого. Ураган скоординированных атак. Альфа-легионеры, сверкая дульными вспышками болтеров, появляются из-за каждого угла, из каждой тени, из-за облика каждого, кто считается другом и союзником.

Такую картину истребления стоит увидеть.

— Мастер-терзатель взывает к легионерам Двадцатого, — говорит нам Дартарион Варикс, — желая покончить с этим миром. Мои братья, мы принимаем участие в исключительной операции. Терзание Каллистры Мунди начинается.

Крис Райт ВЕРНОСТЬ

Каждый день он просыпался с мыслью о том, что снова находится на Просперо.

В начале каждого суточного цикла в каюте раздавался звон, вырывая его из сна. И тогда, лежа в темноте, он на миг ощущал вкус кристаллической пыли. Он смотрел вверх, ожидая увидеть несущиеся темно-серые облака и зигзаги молний.

Затем вспыхивали люмены каюты, и он видел раскрашенные стены, оружейные стойки, пустые курильницы.

Он никогда не пользовался ими, несмотря на то, что через регулярные промежутки времени слуги приносили ему новые бутылочки с маслом. Он не знал, как правильно зажигать их.

«Буря мечей» была флагманом другого Легиона. На ней все — запахи, звуки, аромат воздуха и тысячи обычаев — было незнакомым. Он прежде никогда не бывал на корабле Белых Шрамов. И не знал никого, кому приходилось.

Его хозяева были заботливыми. Похоже, они больше знали об особенностях его Легиона, чем он об их, что немного раздражало. Но он быстро учился. Он изучал их так же внимательно, как и они его. В тех случаях, когда считал применение своих умений ненавязчивым или же полагал, что оно пройдет незамеченным, он пользовался ими, осторожно приоткрывая пути прошлого и будущего. Это помогало ему больше понять.

В последние дни пребывания на Просперо такая практика стала опасной, так как притягивала к нему оставшихся на планете призраков. Поэтому он научился соотносить применение талантов с возможным риском. Избавиться от этой связи было непросто, особенно, когда сны были такими реалистичными.

Но с течением времени, по мере того, как «Буря мечей» уходила в глубокий космос, удаляясь от мира иллюзий, становилось легче. Благодаря помощи отзывчивого Есугэя к нему постепенно возвращался вкус к жизни.

Он очнулся. Корвид Ревюэль Арвида из Четвертого братства вспомнил, кем он был и задумался над тем, кем мог стать.

Иногда, в мыслях, он по-прежнему бродил по стеклянной пыли Тизки, что-то разыскивая среди пепла.

Но в реальном мире он сбежал.


— Ты знал Аримана? — спросил Есугэй.

Арвида покачал головой.

— Мы несколько раз разговаривали.

— Мне кажется, он пользовался уважением. Я прав?

Для Арвиды вопросы были неудобными. XV Легион не относился к самым многочисленным, но все равно насчитывал в своих рядах десятки тысяч воинов. А Есугэй, видимо, считал, что корвид знал все о каждом братстве.

— Он был одним из немногих, к кому прислушивался примарх.

Есугэй сидел лицом к нему в белых одеждах провидца бури. Вокруг них были расставлены ярко горящие свечи, освещавшие длинные полосы бумаги, исписанные каллиграфическим почерком.

Арвида чувствовал сдержанную силу, заключенную в сидящем напротив воине. Она отличалась от его собственной, но, тем не менее, была могучей. Дары варпа были подобны акцентам — язык тот же, но произношение различное. Арвида догадывался, что Есугэй не обладал всем спектром возможностей, присущих Мастеру Храма, но ничего постыдного в этом не было. Силы провидца бури ощущались каким-то образом… скованными, словно он по собственной воле ограничивал использование энергии Великого Океана.

Для Арвиды это было странно. Впрочем, в свете произошедших событий, возможно просто благоразумно.

— Он мне нравился, — признался Есугэй. — Я надеялся, что…

— На планете окажется он, а не я?

Есугэй улыбнулся в ответ. Арвида смог оценить добрый нрав V Легиона. Есугэй при всей своей очевидной боевой мощи, вел себя непринужденно.

— Я рад, что один из вас выжил. Это удача.

И снова Арвида почувствовал укол беспокойства. Чего хочет от него Есугэй? Чего ожидает?

— Мы были разделены, — сказал провидец бури. — Как и все Легионы. Но избавились от испорченной крови в своих рядах. Нам необходимо начать все с начала. Этим занимается Хан. Перед тем, как вернуться на войну, мы будем очищены.

— Я слышал об этом.

С тех пор, как они покинули Просперо, флагман Легиона охватила бурная деятельность. Были созданы трибуналы и издан приказ: тем, кто отречется от Гора, будет даровано своего рода прощение — шанс послужить на передовой, атакуя захваченные врагом объекты.

Многие из этих заданий были практически самоубийством. Арвида счел, что в этом и заключался смысл.

— Когда я задумываюсь над этим, мне приходит в голову вот что, — произнес Есугэй. — Твой Легион погиб. Ты единственный оставшийся в живых. Мы понесли потери. Если у тебя есть желание служить, то мы примем тебя.

— Я из XV Легиона, — напомнил Арвида. — Я давал клятвы.

Есугэй кивнул.

— Понимаю. И не хочу принуждать тебя. Но подумай над этим — тебе здесь рады. Когда-то наши братства служили вместе с вашими. Нет ничего страшного в том, чтобы возобновить эту практику.

Арвида отвернулся и посмотрел на покрытые письменами ленты. Он оценил мастерство чернильно-черных завитков. Несомненно, это была работа самого Есугэя, и также, несомненно, в ней был скрыт определенный смысл. Возможно, сконцентрировавшись, корвид смог бы раскрыть его. Было время, когда подобная задача была для него тривиальной. Но сейчас, по-прежнему испытывая слабость после тяжелых испытаний, легионер Пятнадцатого понимал, что не справится так просто.

— Я знал, что не умру на Просперо, — сказал он, — но у меня не было видений о том, куда заведет меня судьба. Я по-прежнему слеп. Ты знаешь о зрении корвидов? Его сложно утратить.

— Оно вернется.

— Может быть. До того момента не проси меня о выборе.

— Конечно. Занимайся. Но подумай о моем предложении, хорошо? Мы можем снова обсудить его.

— Так и сделаем, — Арвиде захотелось сменить тему разговора. — Так что будет с теми, кто попал под трибунал? Всех ли простят?

— Хану решать. Он будет руководить судом. Некоторые знали больше остальных. Хасик… Не знаю. Это тяжело.

Арвида по-прежнему чувствовал в воинах Хана непроходящее замешательство. Многие из них говорили легионеру Тысячи Сынов, что гордятся согласием в своих рядах. Им было непросто думать о том, чтобы пролить кровь других Легионов. И почти немыслимо, что такое должно произойти внутри орду.

— А если они не отрекутся? — спросил Арвида.

— Некоторые так и поступят. Они дали цусан гараг. Клятву на крови. Она связывает их.

— Они не знали, чему поклялись.

Есугэй искоса взглянул на него, словно желая сказать «ты знаешь, что варп думает о жалости».

— Не имеет значения. Клятва дана. Им будет дан шанс, но они не воспользуются им.

— И что тогда?

— Хан освободит их. Вот и все.

«Освободит их». Фраза была на редкость смягченной.

— Мне кажется, это расточительно, — заметил Арвида.

— Это наши обычаи, — сказал Есугэй. — Пусть мы и несем оружие Единства и символы Империума, но в наших душах по-прежнему степи.

Задьин арга задумался.

— Думаю, станет хуже. Сейчас братства ожесточены, и мы не забудем давнюю свирепость.

Он взглянул на Арвиду.

— Ты мог бы помочь нам, — сказал Есугэй. — Я вижу в тебе таланты Аримана.

И вот снова. Провидец бури был, определенно, настойчив.

— Я подумаю об этом, — сказал Арвида, не глядя ему в глаза.


В своих снах он вернулся.

Они привыкли называть их осознанными сновидениями, отдавая себе отчет в ложности такого определения. Но это было только полуправдой. Часть легионера знала, что он оставался без сознания на «Буре мечей». Другая же, не по своей воле бродила среди руин, продолжая искать.

Арвида с самого начала пытался покинуть Тизку, верно считая, что сожженные варпом руины города станут пристанищем чудовищ. В поисках более чистого воздуха он несколько дней шел трудной дорогой из столицы в горы.

Но почему-то там стало только хуже. Среди голых холмов стояли подобно стражам тонкие стволы елей, заслоняя беззвездное небо. Воин видел с высоты панораму разрушений, и от ее бескрайности нельзя было скрыться. Неосвещенная территория Тизки тянулась к северному горизонту, напоминая громадный черный шрам на лике опустошения.

Воздух и здесь был грязным, даже когда буря сотрясала хрупкие останки деревьев. Арвида ощущал запах токсинов через вокс-решетку, зная, что они рано или поздно одолеют его организм. Ходьба утомила корвида, и это его встревожило: ничто не должно было изнурить космодесантника, не при его физиологии.

Порой Арвида, завывая от горя, проклинал Каллистона за то, что тот вернул его на Просперо. Он начал охотиться, гнаться за любым признаком врагов. Когда легионер вернулся в город, держась теней и выискивая цели, все, что он нашел — это пустое эхо. Он стал сомневаться во всем, что произошло после высадки на планету.

Вскоре пришли призраки. Каллистон был первым, нашептывая во тьме. Арвида видел его несколько раз — он стоял на вершинах отдельных башен, вырисовываясь на фоне ночного неба. Поначалу корвид пытался добраться до него. И сдался только после четвертой попытки, когда взобравшись по поверхности сгоревшего купола, нашел на вершине только густой слой пепла без единого отпечатка ног.

Другие призраки не были такими безобидными. Во тьме по-прежнему скользили рычащие с ненавистью духи убитых Волков. Из потревоженной земли поднимались забытые обитатели Просперо, охотясь на легионера. Их тела превратились в прозрачные оболочки, наполненные эфирной субстанцией. Он научился изгонять их, но применение силы все больше истощало его.

Арвида начал голодать. Сон и явь слились воедино. Он находил врагов не из плоти и крови, а всего лишь призраков и эманации.

И тогда, чтобы не сойти с ума, Арвида стал искать реликвии. Он не знал точно, что именно, какую-нибудь частицу старого светлого мира. Не оружие, но фрагмент чего-то более благородного. Библиотеки и хранилища сгорели, но он полагал, что даже Волки должны были оставить хоть что-то.

Долгое время он находил только прах. Воин приблизился к центру города, где все еще возвышалась громада разрушенной пирамиды Фотепа. Он чувствовал среди расколотых плит вспышки энергии. На некоторых обсерваториях сохранились медные купола, хоть и выжженные дочерна.

Арвида обошел каждую из них, отбрасывая барьеры, которые некогда закрывали доступ всем, кроме избранников культов. Он бродил среди терзаемых ветром груд обломков, глубоко погружая в них руки, роясь в слоях мусора.

В тот момент, когда его перчатки наконец-то задели глубоко засыпанный предмет с твердыми гранями, он очнулся.


Арвида открыл глаза и увидел, что люмены в каюте включены. Увидел оружейные стойки и курильницы. Возле кровати пульсировал мягкий свет — корвида снова вызывал Есугэй.

Легионер Тысячи Сынов поднялся, сбросив шерстяное одеяло на пол. Основное сердце учащенно билось.

Он поднял правую руку, которой задел предмет в своих снах. Повернул ее к свету — бледную кожу усыпали красные пятнышки. Глядя на руку, он снова почувствовал зуд, словно под кожей ползали насекомые.

Воин сжал кулак, и раздражение немного стихло. Он поднялся, покрутил плечами и размял руки.

— Ты готов? — спросил по связи Есугэй.

Арвида взглянул на свое отражение в зеркале над умывальником. Было ли покраснение под глазами вызвано усталостью? Или же сыпь и в самом деле так быстро распространялась?

— Готов, — подтвердил он и, одевшись, отправился в арсенал.


На тренировки Арвида надевал доспех. Несколько раз ремесленники V Легиона предлагали отправить багровую броню в кузни. Она была в плохом состоянии, и Белые Шрамы стремились обходиться с сыном Просперо, как с почетным гостем.

Арвида всегда отказывался. Его доспех сохранил ему жизнь, поэтому он сам заботился о нем. Максимум, на что он согласился — одолжил инструменты и слуг, все остальное — от основного обслуживания до постепенного удаления попавшей грязи — он делал сам.

Арвида был вооружен только коротким клинком в правой руке. Напротив стоял Есугэй с точно таким же оружием. Провидец бури тоже был в полном доспехе. Воины находились в просторной комнате с белыми стенами и полом из полированного рокрита, с зеркального потолка свисали многогранные люмены.

Это был уже третий спарринг между Арвидой и Есугэем. Белый Шрам легко выиграл предыдущие схватки, но разрыв сокращался. Арвида медленно покрутил клинком, описав вокруг себя широкую восьмерку.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил Есугэй, сохраняя идеальную неподвижность.

— Хорошо.

— Я мог бы отправить тебя на спарринг с любым воином Пятого Легиона.

— Знаю.

— Тогда почему я решил победить тебя лично?

Арвида улыбнулся. Легкие подначивания были частью процесса — Есугэй хотел разозлить его, заставить закипеть кровь.

— Ты хочешь понаблюдать.

Есугэй поднял меч — изогнутый клинок с единственным режущим лезвием, по всей длине которого были нанесены хорчинские руны. Оба оружия были обесточены, тем не менее, оставаясь смертоносными на короткой дистанции.

— Тогда начнем, — сказал Есугэй, принимая защитную позицию.

Арвида расслабился. Дело было не в настоящей проверке физического восстановления — оно завершилось. И не в испытании на владение оружием. Он знал, что задумал провидец бури и для чего. Странным образом это тронуло Арвиду.

Белый Шрам атаковал, начав с резкого выпада в грудь. Сын Магнуса ответил, заметив ложную медлительность движения и скорректировав парирующий удар. Сцепившиеся клинки на миг заскрежетали лезвиями, а затем разошлись.

Все дело было в движении. Несмотря на более крупные размеры, Есугэй был быстр и искусен. Среди Белых Шрамов не водились слабые фехтовальщики, и задьин арга пользовался своими умениями с воображением. Арвида, как и много раз до этого, был отброшен назад, отступая через пустую комнату в ливне искр.

Скорость увеличилась. Арвида держал прямой клинок обеими руками, вращая его перед собой сверкающим защитным кругом. Легионер Пятнадцатого ничего не пропускал. Каждый удар встречался с блоком, и защита оставалась прочной.

Но Есугэй проверял не фехтовальное мастерство.

Провидец бури не сбавлял темп, меняя угол атак. Он безостановочно прощупывал защиту, метя в слабые места Арвиды. Одним из них был правый наплечник, поврежденный на Просперо, из-за чего плохо стыковался с брассаром. Оба воина знали, что выполненный с идеальной точностью укол в него нанес бы глубокую рану. Поэтому наплечник стал центром притяжения дуэли, ее краеугольным камнем, вокруг которого действовали легионеры.

В конце концов, все решила ошибка. Арвида был оттеснен серией стремительных рубящих ударов крест-накрест и понял, что прижат к стене. Он контратаковал, пытаясь изменить ход схватки и отвоевать пространство. Его левая нога поскользнулась всего на сантиметр, но это была та минимальная ошибка, которая решала исход подобных дуэлей.

Арвида инстинктивно понял, что поврежденный наплечник открыт. Его разум за миллисекунды осознал опасность, и воин напрягся, чтобы блокировать неминуемую атаку.

Но затем он впервые за несколько месяцев увидел это. Контур тела Есугэя распался на фрагменты, и блеклый образ руки с мечом мелькнул с другого направления, в стороне от наплечника, чтобы нанести удар в развернувшегося оппонента.

Это был всего лишь миг ока времени, но его хватило — в вихре финтов, уклонов и обманных движений Арвида узрел будущее.

Поэтому он не стал защищать открытый наплечник, но направил клинок прямо в нагрудник Есугэя. Рука провидца бури ушла именно туда, где находился призрачный образ, позволив мечу Арвиды пройти мимо нее. Прямой клинок глубоко вонзился в золотое украшение в виде головы дракона, находившееся сразу под горжетом Есугэя.

Оба застыли. Направленное вверх острие меча Арвиды оказалось под подбородком провидца бури.

Белый Шрам тихо рассмеялся и опустил оружие.

— Ты видел! — радостно произнес он. — Я чувствую, что у тебя получается.

Арвида отступил. Вопреки себе, он не смог сказать, что недоволен. Зрение корвида вернулось.

— Это был всего лишь проблеск.

Есугэй хлопнул его по плечу.

— Но ты знаешь, что оно вернется.

— Возможно. Для старого шамана ты хорошо сражался.

Есугэй засмеялся и отступил, снова подняв клинок и принимая боевую стойку.

— Тогда, повторим, — сказал он.


Поединки продолжались еще шесть часов, прежде чем Есугэй позволил ему отдохнуть. К тому времени Арвида был выжат как лимон, физически и морально. Он, прихрамывая, вышел из комнаты, чувствуя жжение старых ран и вернувшееся утомление.

Его сопровождал Есугэй. Арвиде было приятно отметить, что провидец бури, по крайней мере, тяжело дышал, выходит, больно было не только ему.

— Сколько раз? — спросил Есугэй, следом за Арвидой выйдя в широкий коридор.

Тот пожал плечами.

— Может быть трижды. Это были всего лишь обрывки.

— Но это начало.

Они шли по длинному коридору. Мимо сновали сервы в белых куртках, спеша по своим заданиям. Все отдавали честь — Есугэю с радостью, Арвиде с настороженным любопытством. Как обычно, «Буря мечей» кипела движением и энергией, как огромный, приготовившийся к броску зверь.

— Ты так и не сказал мне, куда направляется флот, — заметил Арвида.

— Еще не решено, — ответил Есугэй. — Легион пока не готов, поэтому мы скрываемся. Но это ненадолго. Хан начнет поиск врага, и тогда орду будет созвана.

— Враг найдет вас, если вы не поторопитесь.

— Он знает, — сказал Есугэй.

Пространство вокруг начало расширяться. Воины направлялись к более оживленным районам флагмана. От света огромных люменов-люстр золото и мрамор коридора мерцали. Легионеры вошли в длинное помещение с зеркалами, над которыми висели десятиметровые, покрытые письменами свитки. Арвида начал понимать, что означали некоторые тексты, даже если не мог их перевести. Одни были записями о выигранных битвах, другие списками воинов Легиона, судя по всему погибших в ходе Великого крестового похода. Некоторые из самых больших и важных свитков, видимо, были со стихами. Арвида догадался об этом по формату текста и декоративным рамкам.

Из дальнего конца зала навстречу шагало отделение Белых Шрамов. На удивление они были в шлемах и с обнаженными клинками.

Есугэй увидел их, и на его покрытом шрамами лице промелькнула тревога. Секунду спустя Арвида понял почему.

В центре отряда шел легионер. В отличие от остальных на нем не было доспеха, только белая рубашка. Кисти были скованы адамантиевыми оковами, а на шею был надет своего рода ошейник. На рубашке красной краской была нанесена руна.

Есугэй и Арвида отошли в сторону, пропуская группу воинов. Конвоируемый легионер ни на кого не взглянул. Он молча смотрел перед собой, гордо выпрямив плечи.

Арвида не мог оторвать глаз от лица Белого Шрама. У него было необычное выражение — подавленное, изнуренное, но все же дерзкое. На нем не отражалась ни жалость к себе, ни страх, только суровая уверенность, словно его тело больше не принадлежало ему, и он плыл по течениям судьбы.

Ни один из сынов Просперо никогда не выглядел вот так. У отпрысков Магнуса был иной нрав, вера в то, что любую ситуацию можно преодолеть при помощи мудрости, а в случае возникновения конфликта законы разума превалируют над законами людей.

«Мы были благоразумным народом, — подумал Арвида. — И никогда не были фанатиками. Но, несмотря на это, на нас обрушили ярость вселенной.

— Трибуналы? — спросил Арвида, как только группа исчезла из виду.

Есугэй кивнул.

— Я знал его.

— Что будет дальше?

Есугэй промолчал и направился дальше. Они молча шли до самых покоев провидца бури.

Зайдя внутрь, Есугэй подошел к окованному железом сундуку и вынул сверток. Он был большим и тяжелым, легионеру пришлось держать его обеими руками.

— Это был первый день, — сказал он, вручая предмет Арвиде. — Первый день возвращения твоего зрения. С этого момента ты будешь восстанавливаться.

Арвида взял сверток и развернул его. Под тканью оказался наплечник, недавно выкованный и выкрашенный в ослепительно-белый цвет с багровой оправой. Арвида никогда прежде не встречал изображенный на броне символ: извивающаяся звезда Просперо поверх разряда молнии Ханов.

— Его сделали по моему приказу, — сказал Есугэй. — Твой наплечник — твоя слабость.

Арвида поднял его, покрутив на свету. Наплечник был отлично сработан, как и любое воинское снаряжение Легиона. Символы были искусно выведены в свободном чогорийском стиле и окольцованы безукоризненными надписями на хорчине.

Подарок был великолепен. Арвида уже знал, что он идеально подойдет к его доспеху, дополняя защитную оболочку и возвращая воину ощущение цельности. Причин недовольства в его полезности не могло быть.

— Что ты думаешь? — спросил Есугэй.

Арвида внимательно рассмотрел наплечник. Это был прекрасный жест со стороны одного Легиона по отношению к другому. Сыну Магнуса не нужно было спрашивать, сколько усилий было вложено в его создание — качество говорило само за себя.

Он встретился с выжидательным взглядом Есугэя. Провидец бури с нетерпением смотрел на Арвиду, мысли Есугэя были написаны у него на лице.

«Новый Ариман, — подумал Арвида. — Новая ось для замены прежней».

Он накинул ткань на наплечник, закрыв комбинированный символ Легиона.

— Понадобится время, чтобы привыкнуть к нему, — вполне искренне сказал корвид.


Поначалу, все, что он находил среди развалин, было бесполезным. Несколько обгоревших и расплавленных безделушек. Он сомневался, что Волки чем-то поживились — устроенное им опустошение было слишком основательным, и к тому же они не были грабителями, только убийцами.

Не было ни восхода, ни заката, только сплошная завеса тьмы, которую тревожил только тихий шепот призраков. Когда тело легионера ослабло, ему стало сложно различать, что было настоящим, а что воображаемым. Его чувство будущего истощилось, а использование сил культа причиняло боль.

Корвид продолжал поиски осколков прошлого. Это стало для него навязчивой идеей, и он двигался дальше, роясь в каждой библиотеке и архиве, пока от усталости у него не покраснели глаза и не стали дрожать пальцы.

Он не мог приблизиться к центру старого города. Тот был заполнен роями призраков психонойен, и на место каждого изгнанного огнем прибывало пятеро. Они что-то защищали или же просто парили вокруг руин. Но какой бы ни была причина, у Арвиды больше не было сил прорываться через их кордон.

Воин обратил свое внимание на меньшие шпили. Большинство были пустыми остовами, подобно сваленным ураганом деревьям. Строения были разрушены зажигательными снарядами, а затем опустошены рыскающими в поисках добычи пехотными подразделениями. Однако один шпиль, расположенный дальше от наполненной призраками площади Оккуллюм, оказался частично целым.

Арвида поднялся по длинной винтовой лестнице на вершину и вошел в круглую, открытую стихиям комнату. Ее разрушенные стены напоминали сломанные ребра. Казалось, к ней притягивало молнию, и та серебристой сетью извивалась вокруг зазубренной вершины шпиля.

Легионер Тысячи Сынов прошел мимо сломанного стола, обрывков пергамента, треснутых и обезглавленных статуй, разворошил груду мусора, под которой обнажился искусно выложенный плитками пол. Арвида увидел мерцающие во вспышках света эмблемы. Здесь были стилизованные змеи, и повсеместно распространенное око знаний, и символы Исчислений, и эзотерические образы с дюжин миров, культовое происхождение которых прослеживалось до самой Терры.

Он смахнул пыль с каменной дверной перемычки, обнажив вырезанную на ней эмблему его ордена — голову ворона. И тут же вспомнил, каким было это место, освещенное пламенем свечей и пахнущее кожаными переплетами.

Библиотека Аримана.

Он посещал ее только дважды, и только раз в присутствии хозяина. Азек Ариман был главой своей культ-дисциплины, но не военным командиром Арвиды, поэтому они не общались слишком тесно. Ревюэль вспомнил дружелюбное и приятное лицо, светящееся умом и жаждой чудес.

Видимо, Ариман был мертв, как и Амон и Хатхор Маат и все остальные. Однако он не видел их призраков. Интересно, почему?

Как и повсюду в Тизке, кристаллическая пыль лежала здесь кучами. Воин разворошил ее, наблюдая за тем, как черные песчинки прилипают к перчаткам. При этом его правый наплечник снова щелкнул — замок брони сломался, и при каждом движении щель все больше увеличивалась.

Арвида старательно прочесывал останки библиотеки, но через час или около того начал терять надежду. Нашлись несколько знакомых кусочков и фрагментов, но ничего подходящего. За дырявыми стенами зала усиливался горячий и резкий ветер.

Легионер Тысячи Сынов собрался вернуться, когда его шарящая рука наткнулась на предмет, засыпанный пеплом. Он ощущался необычно теплым, словно нагревался источником энергии, но когда воин поднял его, то понял, что это невозможно.

Это была маленькая коробка, потертая и поцарапанная, с остатками ленточки, прицепленной к стыку створок. Укрыв находку в ладони, Арвида осторожно открыл ее. На него смотрела выцветшая картинка — дама с измазанным лицом и королевским скипетром в руке.

Работать в перчатках было сложно, поэтому Арвида подошел к столу и осторожно высыпал содержимое на очищенную поверхность. Им оказалась колода карт. Прикрывая их от ветра, он пробежался глазами по изображенным на них картинкам. Большинство из них он не узнал, но некоторые были смутно знакомы. Изображения были грубыми, цвета со временем поблекли, но расположение и очертания наводили на мысли.

«Почему они? — подумал он. — Из всех сокровищ и богатств, почему карты?»

Несомненно, это была одна из безделиц Аримана. Колода для гадания, отмеченная толикой мудрости варпа или же вероятно просто очень старая. В свое время у Арвиды были подобные вещи, и он всегда считал их посредственными помощниками для прорицания. Намного лучше слушать Великий Океан напрямую, погружаясь в саму сущность эмпиреев.

— Они не твои, — раздался голос из-за его спины.

Арвида резко развернулся, сжав в руке карты, чтобы не дать их вырвать. Другой рукой он уже выхватил болтер.

Перед ним стоял космодесантник с обнаженным лицом. Он был легионером Белых Шрамов, одним из загадочных дикарей Джагатая. У воина было такое же странное, подавленное выражение лица, как и на борту «Бури мечей».

Именно в этот момент Арвида понял, что снова спит, и даже материальные вещи вокруг него были воспоминаниями, а призраки в ветре — воспоминаниями воспоминаний.

— Я последний, — ответил Арвида, повесив болтер и снова собирая карты. — Они такие же мои, как и любого.

— Этот мир проклят, — сказал безымянный Белый Шрам. — Уходи отсюда. Ничего хорошего здесь нет.

Арвида почувствовал, как при движении рук щелкнул поврежденный наплечник.

— Уйти? Это твой совет. Ты нелюбопытен, как и большинство из вас.

— Положи их на место.

Арвида рассмеялся, хотя из-за этого в пересохшем горле вспыхнула боль.

— Какое это имеет значение? Я умру здесь. Так позволь мне оставить перед смертью последнее напоминание о прошлом.

— Ты не умрешь здесь.

Арвида остановился. Конечно же, не умрет. Он всегда это знал, даже в самые тяжелые минуты. Зачем вообще он об этом сказал?

Корвид снова взглянул на Белого Шрама, собираясь спросить, зачем он тут и что предвещает, но от того с гнетущей предсказуемостью не осталось ни следа. Вокруг руин библиотеки кружил резкий ветер, поднимая верхние слои пыли небольшими вихрями.

Арвида поднял маленькую коробку, закрыл ее и спрятал на поясе.

— Последнее напоминание, — сказал он себе, направляясь к лестнице.


— Ты должен позволить мне присутствовать на нем, — сказал Арвида.

— Тебе не разрешат, — ответил Есугэй.

— Почему?

— Это касается только Легиона.

— Но я из Легиона, — возразил Арвида, демонстративно повернув плечо, чтобы показать комбинированный символ на наплечнике. — Если, конечно, ты все еще хочешь этого.

Есугэй улыбнулся, распознав ловушку, в которую сам себя загнал. После этого он ушел, и некоторое время отсутствовал, несомненно, предоставляя заверения там, где это было необходимо.

Два дня спустя он вернулся. К тому времени зрение Арвиды было почти таким острым, как и до разорения Просперо, и он почувствовал приход провидца бури за несколько минут до того, как это случилось.

— Пора, — заявил Есугэй. Он был в белом церемониальном одеянии, вышитом плотными, золоченными строками на хорчине. В свете люменов сияла наголо выбритая голова, и был отчетливо виден каждый шрам и татуировка. Арвида был без шлема, но в доспехе, прибыв сразу после изнурительного тренировочного боя с автоматами клетки. На правом наплечнике, который уже доказал свою пользу и спас его от новых ран, был изображен символ звезды и молнии.

— Выходит, мне разрешили? — спросил Арвида, набросив плащ поверх боевого доспеха.

— Хан постановил, — сказал Есугэй. — Он признателен тебе.

Арвида вышел вслед за Есугэем.

— Мне нужно подготовиться?

— Просто смотри, раз ты этого хочешь. Подожди, ты что, ранен?

Арвида чуть повернулся, пряча на шее сыпь, которая продолжала увеличиваться. Она не была настоящей раной, хоть и сильно чесалась. То же касалось и рук.

— Пустяк, — ответил легионер Тысячи Сынов. — Пошли.

Они шли долго, следуя через части корабля, которые Арвида прежде не видел. Постепенно сервов становилось все меньше, пока, наконец, не остались только братья-космодесантники. Белые Шрамы носили одинаковую с Есугэем одежду. У некоторых под ней были доспехи, но большинство обходились без них.

Легионеры собрались в аудиториуме, расположенном в верхней части командного узла «Бури мечей». Из мраморной платформы, отмеченной символом Легиона, поднимался полукруг сидений. За ними висели боевые знамена, многие обгорели по краям или же были усеяны обуглившимися отверстиями от болтов. Арвида изучил штандарты. Его хорчин по-прежнему был на начальном уровне, но он знал достаточно букв, чтобы прочесть названия планет: Наамани, Вахд Джиен, Магала, Эйликсо, Улланор, Чондакс.

Несколько сотен воинов заняли свои места. Арвида вместе с Есугэем сел в верхних рядах. На мраморной площадке лицом друг к другу стояли две пустые и задрапированные цветами Легиона трибуны. Как только все уселись, двери аудиториума с лязгом закрылись. Искусственное освещение сменил желтый свет пламени, пылавшим в бронзовых чашах.

Наступила тишина, нарушаемая только треском углей. Все воины молчали. Атмосфера стала напряженной.

После показавшегося долгим ожидания в задней стене открылись двойные двери. К одной из трибун подвели воина, которого раньше видел Арвида: в реальном мире и в своих снах.

В этот раз легионер был без оков. Его плечи были так же расправлены, а выражение лица по-прежнему непреклонно гордым.

«Гордыня всегда было нашей слабостью, — подумал Арвида. — Она коснулась каждого, но более остальных Магнуса».

Осужденный воин встал за трибуну, и охрана ушла.

Несколько мгновений спустя двери вновь открылись, и один из восемнадцати самых смертоносных существ галактики занял своё место за второй трибуной.

Примарх был одет в традиционном, как догадался Арвида, для его родного мира стиле — короткая кожаная куртка, плащ на меху, вышитый золотом халат и сапоги для верховой езды с металлическими носками. С плеч свисали раскрашенные свитки, а за широкий пояс с бронзовой пряжкой были заткнуты усыпанные драгоценностями кривые ножны.

Голова была обнажена, исключая обвивавший лоб узкий золотой обод. Длинные волосы были собраны в чуб, открывая суровое худое лицо с задубелой от солнца кожей. Примарх держался с непринужденностью степного воина, хотя утонченное достоинство в его облике говорило о более высоком происхождении.

Хан. Каган. Боевой Ястреб.

Казалось, он занимал больше пространства, чем должен был, словно его душа слишком сильно давила на физическую оболочку. Арвида видел, как он сражался на Просперо с Повелителем Смерти Мортарионом. Это была самая совершенная демонстрация фехтовального мастерства, которую легионер Тысячи Сынов когда-либо видел. Даже отсутствие великолепного доспеха и прозаичная обстановка судебного процесса не могли приглушить исходящее от примарха ощущение угрозы.

В Хане не было ничего лишнего. Он был таким же чистым и стихийным, как пламя, силой вечности, выпущенной во вселенную ничтожных душ.

Примарх не смотрел на собравшихся воинов. Его выражение почти ничего не выражало, за исключением едва уловимого отвращения, вызванного тем, что он вынужден делать.

— Итак, — произнес Хан, и его величественный голос разнесся по залу подобно тихому, угрожающему рыку тигра. — Давайте начнем.


Трибунал проводился на хорчине. Арвида и Есугэй знали, что так будет, и поэтому приготовились. Когда участники говорили, Есугэй переводил на готик, и слова появились в разуме Арвиды, словно сами говорящие помещали их туда. Тем не менее, процесс не был полностью пассивным, так как Арвида использовал собственное чувство будущего, чтобы уловить оттенки и интонации оригинального произношения. Результатом стала своего рода смешанная мыслеречь, почти неотличимая от процесса слушания.

Арвиду все это утомляло, но он предпочел постоянно слышать шепот Есугэя. Кроме того, корвид полагал, что провидец бури использовал мыслеречь, чтобы проверить, насколько быстро восстанавливаются когнитивные способности Арвиды.

— Назови свое имя, — сказал Хан, хотя Арвида по его губам прочитал иные словоформы.

— Меня зовут Орзун из братства Крючковатого Клинка.

Осужденный воин смотрел прямо на примарха, без страха и дерзости. Различие в них было заметным, впрочем, как и сходство.

— Назови свое преступление.

— Я прислушался ко лжи слуг Магистра войны и присоединился к тем, кто замышлял разрушить Легион. Меня склонил нойон-хан Хасик. Я убил братьев орду во время нападения на фрегат «Гамализ», когда нам оказали сопротивление и сдался только, когда мы узнали, что нойон-хан свергнут, а Каган вернулся.

Твердый, как сталь взгляд Хана ни разу не дрогнул, словно примарх знал: достаточно ему чуть смягчиться и вернутся сомнения, которые подорвали решимость Легиона.

— И кому ты верен сейчас?

— Кагану, орду Джагатая и Империуму Человечества. Из-за гордыни и глупости я сбился с пути.

— По какой причине?

— Мне сказали, что Император покинул Великий крестовый поход ради ксеносов. Я верил, что недовольство Магистра войны было справедливым. Что вы и он — братья по оружию, и наши действия помогут вам заключить союз.

— Ты не стремился к дарам якши или задьин арга?

Орзун яростно затряс головой.

— Нет. Я — воин, мастер гуань дао. Единственным моим желанием было видеть, как Каган и Магистр войны сражаются бок о бок.

— Другие совершили то же, что и ты. Так как их намерения были чисты, а преступления не тяжки, им позволено вернуться на службу. Они стали сагьяр мазан и понесли возмездие врагу. Если они выживут, то вернутся в Легион, а их преступления будут забыты. Я изучил твое дело Орзун из братства Крючковатого Клинка. Если ты пожелаешь, то можешь принять этот путь.

— К сожалению, не могу, Каган.

Лицо Хана оставалось непроницаемым, словно подготовленное к неминуемому горькому ответу.

— Назови мне причину.

— Я дал клятву на крови.

По аудиториуму пробежался приглушенный шум голосов. Выходит, Орзун был одним из них.

— Ты выбираешь смерть, когда предложена жизнь, — подытожил Хан.

— Я поклялся на Пути Небес и призвал вечную пустоту забрать меня и поглотить мою душу, если отрекусь от своей клятвы. Я исполнил обряд цусан гараг и связал себя законом вселенной. Выбор был ошибочным, но клятва неизменна, как и судьба клятвопреступника. Так было с тех самых пор, как мы ступали по бесконечным лугам.

— Эта война — иная. Более великие воины, чем ты уже доказали вероломность.

— Тогда пустота проклянет и их.

— Я могу освободить тебя. Я Каган, творец закона. Тебе нет необходимости идти на это.

Впервые лицо Орзуна дрогнуло. Он посмотрел на окружавших его воинов, затем на эмблему Легиона, и, наконец, снова на примарха.

— Я дал клятву, — сказал легионер. — Ее нельзя взять назад. Даже вам это не дано, повелитель.

Хан несколько секунд смотрел в глаза воину, выискивая в нем малейший шанс на отречение.

— Ты поступил глупо, Орзун, — сказал он. — Даже если бы я связал свою судьбу с братом, то никогда бы не позволил, чтобы этот обет сохранил силу. Клятва на крови священна, она дается в присутствии задьин арга для разрешения вопросов вендетты. Ты позволил обмануть себя, превратить клятву в жалкую насмешку. Ты погубил себя в тот самый момент, когда я крайне нуждаюсь в воинах.

Орзун оставался непреклонным, пока говорил его господин. Он знал об этом, как и все присутствующие в зале. Слова примарха не изменили бы его решения.

— Я в последний раз спрашиваю тебя, — обратился Хан. — Откажешься ли ты от клятвы?

Орзун ответил немедленно.

— Я бы сражался с вами до самых врат Терры, повелитель. Я бы погиб там с улыбкой на устах. Но я не уподоблюсь тем, кто погубил меня. Я не буду лгать ни человеку, ни старым богам, и не нарушу клятву. Я больше не заслуживаю данной мне жизни.

— Тогда ты знаешь, что необходимо сделать, — сказал Хан, извлекая меч.

Он спустился с трибуны и подошел к Орзуну.

Воин напрягся, но оставался неподвижным. Хан встал перед ним, направив острие меча к незащищенной груди легионера.

— Из всех разновидностей предательства, которые мой брат пустил в ход, это наихудшее. Он разрушил то, что некогда было единым, и обратил наши острейшие клинки против нас же. Я хотел бы, чтобы ты не давал клятвы, так как ты стоишь тысячи предателей, которые нарушили свои собственные обеты. Ты мог бы сражаться со мной на Терре. Когда я буду там, твое имя будет выгравировано на моем доспехе, как и всех тех, кто не проклял себя, отказавшись от цусан гараг. Ваши имена придадут остроту лезвию моего меча, и именно таким способом ты будешь служить мне и далее.

Орзун ни разу не отвел взгляда от примарха.

— Могу я задать вопрос, повелитель, — обратился он твердым голосом. — Сколько братьев отреклись?

Хан одарил его холодной улыбкой, словно сам вопрос был нелепым.

— Ни один, — ответил примарх и пронзил сердце Орзуна.


— Сколько таких, как он? — спросил впоследствии Арвида.

— Немного, — ответил Есугэй. — Мне сказали, что даже Хасик не давал клятвы на крови.

— Значит, Хан не сильно ранит Легион, казнив их.

— Легион — нет, — сказал Есугэй. — А вот себя очень сильно.


Ближе к концу шторма усилились. Арвида знал о пылающем над облаками огромном эфирном барьере. Тот окольцевал планету, возникнув словно в результате ядерного взрыва и окружив мир бурлящей завесой варп-вещества.

В тот момент было легко утратить надежду. Тысячный Сын достаточно хорошо ощущал, что ни один корабль не сможет пробить такую преграду, а значит покинуть Просперо невозможно.

Но уверенность никогда не уходила. Арвида тратил сокращающиеся силы на тщетные поиски пищи и воды и отражение нападений прозрачных психонойен, когда те приближались. На первое место вышло выживание, подчеркивающее его странствующее существование.

Воин сохранил карты. Время от времени, когда молния сверкала особенно ярко, и он мог разглядеть находку более отчетливо, Арвида вынимал колоду и тасовал ее. Подходящие для толкования комбинации не выпадали — он видел фоски, чередующиеся с изображениями королей, ученых и бесов с когтистыми ногами. Если карты когда-то и обладали силой гадания, то она исчезла.

Или же, возможно, карты по-прежнему говорили правду, просто он больше не мог видеть то, что они ему показывали.

Корвид не помнил, когда в последний раз спал. Он бесконечно брел по руинам, изредка разговаривая с собой, чтобы сохранить рассудок. Все, что он слышал — удары грома, приглушенный грохот падающей каменной кладки и едва слышимый шепот призраков.

По какой-то причине его потянуло назад в центр. Несмотря на опасность, его извилистый маршрут привел его туда, где все началось. Он увидел огромную гору пирамиды Фотепа и несколько часов смотрел на нее. Площадь Оккулюм была поблизости, мерцая призрачным танцем своих странных стражников.

— Чего ты ждешь? — спросил Белый Шрам.

Арвида посмотрел на него. Он уже знал его имя — Орзун. Воин был мертвенно бледным, а в груди зияла смертельная рана.

— Я не знаю, — ответил корвид.

— Ты взял карты.

— Взял.

— Брось их.

— Почему ты этого хочешь? — холодно улыбнулся Арвида, понимая бессмысленность разговора с призраком. — Почему ты вообще чего-то хочешь от меня?

— Все это уроки для тебя, — сказал Орзун. — Происходящее — картина, а мы — мазки кистью.

Арвида проигнорировал слова. Ни его, ни Белого Шрама на самом деле здесь не было.

— Чего ты ждешь? — снова спросил Орзун, словно на видеоповторе.

— Не знаю, — как и прежде ответил Арвида.

Затем, далеко на севере, где лежал остов старого «Пса войны» и по-прежнему были разбросаны в пыли доспехи павших братьев Арвиды, он почувствовал толчок. Легионер резко поднял голову. Затем встал, вглядываясь в темноту.

Глаза ничего не видели, но корвид почувствовал, как варп-оболочку мира на миг пронзили. Где-то среди руин что-то изменилось.

Он направился туда, выбирая маршрут к возмущению. Ему следовало идти осторожно. Тот, кто обладал мощью пробить завесу, мог также обладать силой убить его.

— А чего ты ожидаешь от них, брат? — спросил Орзун, исчезая во тьме за спиной Арвиды. — Спасения?

Арвида не ответил, продолжая идти.

— Они могут забрать тебя с собой, — продолжил Орзун, — но тогда они переманят тебя. У них теперь своя война, а ты всего лишь оружие в ней. С чего ты взял, что они будут отличаться от тех, кто пришел раньше?

Голос Орзуна стал растворяться в завывании ветра.

— А как же изменение плоти, брат? Когда ты им скажешь о ней?

Но к этому времени Арвида уже не слушал. Он понятия не имел, кто прорвался в его безлюдный мир, но это было хоть что-то. Впервые за долгое время, а у него не было возможности узнать насколько долгое, он был не один.


Когда Арвида проснулся, то уже знал, что должен делать. Он в последний раз оглядел свою каюту на «Буре мечей», а затем начал облачаться в доспех. Закончив, он увидел степень дисколорации на руках. Она распространилась за ночь, поднимаясь под кожей. Он чувствовал завершенность психического восстановления, так как Есугэй был опытным наставником. Но провидец бури ничего не знал о долгое время не проявляющемся проклятии XV Легиона. Когда Арвида надел шлем, герметичное уплотнение болезненно сдавило опухоль на шее.

Перед выходом Арвида открыл металлический ящик под кроватью и вынул маленькую коробку. Затем открыл двери и выскользнул в коридор.


Формально «Буря мечей» находилась в ночном периоде, и освещение было тусклым. Хотя тысячи членов экипажа по-прежнему работали, движение между палубами немного уменьшилось, что облегчало задачу Арвиде.

Он двигался незаметно, передвигаясь способом, которому научился, когда ускользал от призраков. Воин открыл свой разум, разглядывая похожие на ветви коралла пути будущего.

Он узнавал о перемещении людей раньше них самих, и пользовался этим, чтобы оставаться незамеченным. Корвид ждал, пока путь перед ним не очищался, а затем спешно проходил его, тут же выявляя других членов экипажа, которые в скором времени окажутся поблизости.

Легионер отслеживал неуловимые очертания людей в будущем, движущихся в тумане возможного, и рассчитывал свой путь так, чтобы миновать их всех.

Несмотря на это умение, оставаться абсолютно незамеченным было невозможно, и поэтому он был вынужден выводить из строя тех, кто попадался ему по пути. Арвида не убивал их — все они были смертными, и поэтому их было легко лишать сознания. Тем не менее, шлейф из тел сужал временное окно. Их быстро обнаружат, будет поднята тревога, и будут вызваны намного более опасные стражи.

Арвида поднимался по палубам, пока не добрался до закрытых дверей. Он вынул коробку и положил на месте их стыка с палубой. Затем очень быстро ушел, опустив голову.

В этот раз вниз, сначала шахтами лифтов, а затем по лестницам. Его видение будущего было неидеальным. Он наткнулся на группу из четырех слуг, и едва не позволил одному сбежать, прежде чем сумел всех обездвижить.

После этого случая корвид двигался быстрее, понимая, что это опасно, но не мог больше рисковать потерей времени. Он добрался до цели — одной из дюжин палуб с пустотными ангарами — и активировал защитные двери. Как только воин коснулся клавиатуры, тут же увидел коды доступа: в его разуме всплыли последние мысли предыдущего оператора.

Он проник на палубу почти незамеченным, но бдительность Белых Шрамов уже не была небрежной, как прежде. Когда Арвида оказался перед дверьми воздушного шлюза, зазвучали сигналы тревоги. Он услышал топот сапог на верхних уровнях, и тут же почувствовал, как к нему приближаются многочисленные цели.

Легионер Тысячи Сынов прошел через воздушный шлюз, закрыл за собой двери и разгерметизировал помещение. Воздух вытянуло через решетчатые вентиляционные отверстия в остальную часть корабля. Звуки вокруг легионера растворились в неподвижной тишине. Перед ним находилась аванкамера, заставленная стойками с оборудованием для технического обслуживания и массивными заправочными станциями. За следующими дверьми располагалась пустотная палуба, где и находилась его цель.

Арвида поспешил к последнему пульту управления дверьми, блокированными кодовым замком. Отвлекаясь на растущие крики в разуме, он запнулся при первой попытке ввести код. Корвид почувствовал, что преследователи ворвались в только что покинутый им коридор, представил, как они обнаруживают тела сервов и обнажают оружие.

Воин снова ввел код, в этот раз верный, и двери открылись. Закрывая их за собой, он надеялся, что ближайшие преследователи окажутся из разных подразделений и это задержит их, по крайней мере, на несколько секунд.

Как он и предвидел, перед ним на широкой палубе стоял внутрисистемный быстроходный корабль «Таджик». Пристыковавшийся всего восемь часов назад, он, как и все подобные корабли, находился в состоянии постоянной готовности в открытом пустоте ангаре. Судно было небольшим, обычно экипаж состоял из всего лишь двадцати человек, но у него было самое необходимое для Арвиды качество — скорость.

Когда корвид побежал к рампе, то заметил краем глаза, что на дальней стороне правой стены ангара открываются противовзрывные двери. Он повернулся и увидел, как по площадке бежит легионер Белых Шрамов с болтером наизготовку.

Арвида упал на палубу, чувствуя, как над спиной проносятся болты. Он прополз вперед, снова вскочил и бросился навстречу воину.

Арвида выстрелил, попав в руку противнику, и тот выронил болтер. Белый Шрам без колебаний выхватил талвар и нанес рубящий удар. Арвида едва избежал его, неуклюже отшатнувшись, когда лезвие заскрежетало о доспех.

На такой дистанции собственный болтер Тысячного Сына был бесполезен, и он схватился за меч. Два космодесантника обменялись стремительными ударами, осыпая железную палубу ливнем осколков брони.

Арвида уловил периферийное движение — открылись еще одни двери — и ощутил присутствие, по крайней мере, дюжины душ, столпившихся за толстыми переборками.

Времени не осталось. Он увеличил темп атаки, отчаянно ища способ справиться с оппонентом. Несколько секунд противник не уступал ему, и они продолжали биться в равной схватке.

Затем, как и в случае с Есугэем, Арвида увидел, как разворачивается стезя будущего. Намерения Белого Шрама проявились мерцающими контурами, выдавая его движения и раскрывая защиту, как книгу.

Арвида немедленно отреагировал, выбив клинок из руки противника. Меч отлетел на пять метров и заскользил по металлической палубе. Следующий удар корвида пробил доспех Белого Шрама, пронзил второстепенное сердце и закончил поединок. Брызнули капли крови, принявшие в вакууме сферическую форму.

Понадобилось еще два удара, чтобы не позволить воину встать и последовать за ним. К этому времени открылись другие двери ангара. Помещение наполнила стрельба. Арвида увидел впереди следы пролетающих снарядов, похожие на трассеры, и прибавил скорости, чтобы избежать попаданий.

Он добежал до штурмовой рампы «Таджика» и поднялся внутрь корабля. Добравшись до пульта управления, воин закрыл люки, включил двигатели и запустил программу старта. Он услышал стук попаданий в герметичный корпус корабля и заметил, как открываются внешние бронированные ворота ангара.

Скоро Белые Шрамы поднимут щиты «Бури мечей». Или же закроют бронированные экраны, а может преследователи выведут «Таджик» из строя еще до взлета, или истребительная команда прорвется внутрь корабля.

Но Арвида знал, что времени для любого из этих вариантов не будет. Расположившись в кабине и взявшись за ручки управления, он увидел, как через открытый люк мерцает пустота.

Он был снаружи. Был свободен, ускользнув от Белых Шрамов, так же как и ускользал от опасностей в руинах Тизки, и они ничего не могли сделать, чтобы поймать его.


Есугэй посмотрел на потрепанную коробочку, поднял ее на свет, пробежавшись глазами по царапинам и подпалинам. Она не была старой. Возможно, в прошлом, ее содержимое хранилось в более замысловатых хранилищах, как например кость святого в раке.

Открыв коробку, провидец бури высыпал карты на стол и просмотрел их одну за другой. Есугэй мог сказать, что они с Терры, но о предназначении артефактов имел смутное представление. На картах были изображены кубки, мечи, жезлы и монеты. Некоторые демонстрировали образы людей и мифических зверей. Пролистав их, Белый Шрам ощутил исходящее от поверхности слабое тепло — не физическое, но остаточный след потустороннего мира.

Это не удивило его. Любой предмет с Просперо обладал такими свойствами.

Провидец бури долгое время изучал карты. Он разложил их перед собой, складывая в сочетаниях, которые считал подходящими. После чего сложил их вместе и аккуратно вернул в коробку.

— Зачем ты сделал это? — спросил он.

Сидевший напротив Арвида уткнулся взглядом в свои сложенные руки.

— Я подумал, что смогу выбраться.

— Захваченный тобой корабль не ушел бы от флота. О чем ты думал?

— О том, что должен быть выход.

Сбитый с толку Есугэй покачал головой.

— Но ты передумал и так и не взлетел. Почему?

— Я бежал. А вот Орзун нет.

Есугэй нахмурился, из-за чего татуировка на темной коже исказилась.

— Не понимаю.

— Я не Ариман. Понимаешь? У меня нет его силы, а если бы и была, то я бы пользовался ею иначе. Я благодарен, поверь, очень благодарен. Но ты пытаешься воссоздать то, что больше не существует.

Есугэй удивился.

— Я никогда…

— Да, это так. Я почувствовал это. Ты хотел привязать меня к своему Легиону. В конце концов, ты бы облачил меня в белое, вручил бы кривой меч и посох с черепом, и вскоре я стал бы говорить на хорчине, как и ты.

Арвида сухо улыбнулся.

— Я не могу забыть своих братьев только из-за того, что они обрекли себя на гибель.

— На Просперо нет больше Легиона, Ревюэль. Нет культов.

— Разве это имеет значение? Имело бы для тебя, если бы сгорел Чогорис и ты был бы последним оставшимся в живых? Я так не думаю.

Есугэй кивнул, признавая его правоту.

— Ты ведь знаешь, я был свидетелем того, как Магнус, Хан и другие заключили союз. Я думал, что его можно воссоздать, даже если твой примарх погиб. Наверное, я был неправ.

Он поднял голову, встретившись с взглядом Арвиды.

— Значит, ты уйдешь? Покинешь нас?

Арвида кивнул.

— Я должен. Не прямо сейчас, и не таким образом. Это было бы… неучтиво.

— Видишь? Ты уже наполовину Белый Шрам.

Арвида засмеялся.

— Не совсем.

— Куда ты отправишься?

— Я вижу тут и там знамения. А помимо этого, ничего.

— Ты легионер, — сказал Есугэй. — И не создан сражаться в одиночку.

— Я долгое время был один.

— Верно, и едва не погиб.

— Я пойму, когда настанет момент. Вы все должны будете понять это.

Есугэй снова взял коробку и задумчиво посмотрел на нее.

— Ты оставил ее для меня.

— Она принадлежала Ариману. Насколько мне известно, из его вещей эта единственная уцелела. Я посчитал, она должна быть твоей.

Есугэй покрутил ее.

— Не знаю. У нее странная тень.

Затем он виновато улыбнулся, словно попрекая себя.

— Но подарок отличный. Я заберу его. Кто знает? Может, однажды она вернется к хозяину.

— Только если сможет проникнуть сквозь пелену. Ариман мертв, как и остальные.

— Мы должны принять это. Но бывают дни, когда мне не верится.

Есугэй убрал коробку.

— Надеюсь, ты сможешь остановиться, брат. Не от чего бегать. Все очевидно.

В ответ на эти слова Арвида насторожился, словно сказанное было не совсем верно.

— Больше никакого бегства, — был его ответ.


Трибуналы приближались к своему завершению. Не избежали наказания и другие подсудимые, как из-за того, что нарушили принципы войны Легиона, так и из-за клятвы на крови. Большинство были включены в состав сагьяр мазан, несущих возмездие, и направлены в подразделения быстрого развертывания, получив координаты для срочного отбытия.

Остальному флоту было дано задание приготовиться к варп-переходу, а перемещения между кораблями ограничили. Время для тренировок Есугэя и Арвиды закончилось, и провидца бури все чаще вызывали для выполнения других обязанностей.

За день до того, как «Буря мечей» отправилась в варп, Арвида спустился на огромные кузнечные палубы корабля. Уровень производства здесь был впечатляющим, станки штамповали оружие непрерывным потоком. Никто не питал иллюзий, что оно не понадобятся.

Легионер Тысячи Сынов нашел магистра кузни — громадного терранина по имени Соногэй. Корвид вынул завернутый в ткань наплечник, что принес с собой, и стянул ткань.

— Это не один из наших, — сказал Соногэй, рассмотрев багровую деталь доспеха.

— Он принадлежит Пятнадцатому Легиону, — пояснил Арвида, указав на эмблему головы ворона внутри звезды. — Я привык носить его. Можно починить?

Соногэй взял наплечник и со знанием дела взвесил его, пробежав глазами по разъемам на нижнем краю. Серворуки крутанулись, выпустив сканирующую иглу-авгур, и по изъеденной поверхности пробежался светящийся зеленый луч.

— Можно, — сказал Белый Шрам. — Если ты мне дашь связующий узел брассара и нагрудник, я смогу сделать так, что он будет входить, как по маслу. Но ты же маг? Я уже сделал наплечник для тебя. Мне приказал задьин арга.

— Он все еще у меня. Отличная работа. Прошу прощения, но этот долгое время хранил меня. В общем, я буду носить его.

Соногэй скептически взглянул на Арвиду. Тот шагнул к Белому Шраму.

— Я бы не стал просить, если бы это было неважно.

Корвид взял наплечник и повернул его эмблему на свет от печи.

— Видишь? Это эмблема моего ордена. Когда я присоединился к нему, то дал клятвы, как и ты. Я знаю, что ты понимаешь меня. Я видел доказательства этого.

Арвида вспомнил об Орзуне, и последнем триумфальном взгляде на лице умирающего воина.

— Я не легионер Белых Шрамов. По правде говоря, я больше не знаю, кто я, но буду придерживаться старых символов, пока не разберусь.

Соногэй разочарованно покачал головой, но все-таки взял наплечник.

— Принеси остальное, — сказал технодесантник. — Я посмотрю, что смогу сделать.

Арвида поклонился.

— Благодарю, — сказал он.

Когда легионер Тысячи Сынов зашагал прочь, вернулся зуд, сильнее прежнего. Арвида подавил желание почесаться.

«Я знал, что Просперо не убьет меня, — иронично подумал он, — но это? После всего, что я вынес, быть погубленным нашим самым старым проклятием?

Арвида оглянулся на поднявшего наплечник Соногэя. Корвид на миг увидел на фоне пламени гордую звезду старого Легиона, окрашенную чернилами и блеском кузни в кроваво-красный цвет.

Она по-прежнему волновала его душу. Даже сейчас, после всего случившегося, он не мог забыть клятвы, данные этому символу.

«Проклятье не одолеет меня, не сейчас. Мне предстоит путь, по которому я буду ступать, как легионер Тысячи Сынов».

Его уверенность росла, по мере того, как думал об этом, так же он поступал в те жуткие дни в разрушенной Тизке. Он найдет способ ускользнуть от него. Где-то будет исцеление.

«Я выдержу. Я выживу. Последний, непобежденный».

Затем корвид Четвертого братства Ревюэль Арвида поднялся по ступеням, ведущим из кузни. Варп-двигатели «Бури мечей» с ревом ожили, возвращая его на войну, к врагу и будущему, которое он еще не научился видеть.

Гай Хейли ВЕНОК ВЫЗОВА

Все звали его Убийцей Титана, но Лукреция Корвона не заботило прозвище. Он был капитаном 90-й роты XIII Легиона, и ему вполне хватало чести, дарованной этим званием.

Здесь, на Марсовой площади, Корвон стоял вместе с братьями, выжившими в боях Теневого крестового похода и разорения Калта. Они построились в десять шеренг по тринадцать воинов, ветераны и вчерашние неофиты, равно не обращавшие внимания на звания и чины. Их объединяло чувство братской близости, стиравшее границы капитулов, рот и миров, из которых они явились сюда. Нечеловечески огромные и грандиозные в полированной боевой броне, воины блистали под ярким солнцем Макрагга обновленными знаками своих побед на службе Легиону.

Корвону не раз доводилось стоять в благородном строю Ультрадесанта, но сегодня все было иначе. Молот и наковальня войны по-своему изменили каждого из его собратьев, и там, где прежде радовала глаз совершенная идентичность доспехов, теперь встречались все возможные их образцы. Некоторые ветераны даже носили комплекты брони, составленные из разных типов шлема, нагрудника и поножей. Однако, никто из воинов не мог и подумать о том, чтобы отказаться от доспехов, верно служивших им в самые мрачные дни, и мастера-оружейники тщательно и любовно очистили и починили снаряжение героев Ультрамара.

Штифты выслуги лет, нестандартное оружие, собранные своими руками доспехи — все это рассказывало о ветеранах больше, чем любая летопись их свершений. Сегодня воинам были разрешены любые причуды, лишь бы те говорили об их победах. Ведь они победили! Всё-таки победили, вопреки всему!

И сегодня их награждали за это.

Даже в столь сиятельной компании Корвон умудрялся обращать на себя внимание. Помогал, конечно, и высокий, относительно генетических братьев, рост, и массивный доспех Марк III «Железный», доработанный с расчетом на сражения в вакууме, но первым бросалось в глаза нечто иное — геральдические цвета капитана. Синему кобальту пришлось уступить половину места выбеленной кости, как на броне, так и на личном знамени, тоже разделенном на четыре части. Эмблемы Девятого капитула и Девяностой роты были вполне ожидаемы, но из верхнего левого угла на собравшихся смотрел символ, явно взятый не из архивов Легиона.

Это было темно-синее кольцо, усеянное острыми лучами.

Не занятую героями часть Марсовой площади заполняли представители собравшихся сейчас на Макрагге трех легионов, Имперской Армии, и других военных сил, а на южной и северной сторонах возвышались молчаливыми стражами два «Владыки войны». Сотни тысяч жителей города столпились вокруг, наблюдая за церемонией, и миллионы макраггцев следили за ней на своих экранах. Все они молчали, весь город обратился в слух, готовясь внимать речам примархов.

Трое верных сыновей Императора заняли широкий помост под сенью массивных Врат Титана. Чуть впереди остальных, в самом центре подиума, стоял Сангвиний, возведенный в ранг Имперского Регента. Как и всегда, он сиял собственным светом, но внимательный наблюдатель мог бы заметить тень сомнения на его лице.

Речь Ангела вышла краткой, но его загадочный брат Лев Эль’Джонсон сумел произнести ещё меньше. Возможно, они просто понимали, что сегодняшний день от начала и до конца принадлежит их третьему сородичу, Робауту Жиллиману, повелителю Ультрамара и Тринадцатого Легиона. Сегодня пришел час вспомнить о жертвах, принесенных его владениями, народом и сыновьями. Слова примарха гремели над площадью — десятки имен, десятки битв, десятки героев, рожденных в ужасные времена поражений.

Сначала Жиллиман обратился к смертным храбрецам, неулучшенным мужчинам и женщинам, что противостояли врагу клинком, лазганом и иными, менее явными средствами. Среди них была учительница в схоле, сумевшая вывести триста детей в бомбоубежище, адепт с завода, проработавший десять дней подряд без единой секунды отдыха, после того, как все его коллеги бежали, и единственный выживший из сотни портовых рабочих, отважно атаковавших неприятеля своими сверхтяжелыми погрузчиками.

Все это время Легионес Астартес недвижно стояли в своих шеренгах, час проходил за часом, и тень от южного титана, на время превратившегося в гигантский гномон[1], ненадолго накрыла Корвона и отправилась дальше. Жиллиман не дошел ещё и до половины списка.

Солнце уже опускалось к закату, когда последний из смертных, поклонившись своим царственным повелителям, отошел в сторону, и оруженосец Жиллимана развернул перед примархом новый свиток. Пришло время для Ультрадесантников чествовать своих братьев, чемпионов Ультрамара. Было оглашено первое имя, объявлены славные деяния и награды за них. Прозвучало несколько личных слов от примарха, и воин обновил свои клятвы верности, преклонив колено перед тремя сыновьями Императора.

Руки Корвона сжались в кулаки, и он вспомнил ночь перед празднеством.


Благодаря Жиллиману, «ночь перед» и «ночь после» быстро стали лучшими способами обозначения времени в Макрагге. Пиры и вечеринки следовали за раздачей наград так же неотвратимо, как болты вылетали из ствола после нажатия спускового крючка. Примарх по-прежнему считал жизненно важным для своих сыновей умение смешиваться с простыми людьми, готовя себя к будущей мирной службе. Ко времени, когда закончится война.

Жиллиман не изменял себе даже сейчас, когда всем было ясно, что эта пора никогда не наступит. Думая об этом, Корвон испытывал двойственные чувства. В конце концов, война была всем, что он знал в своей жизни, но капитан все равно грустил от того, что мечта отца угасала так бесповоротно.

Вся Регия Цивитата[2] была отдана устроителям праздника, и в её барочных залах сто тридцать героев старались смешаться с простыми смертными ультрамарцами. Космодесантники возвышались среди них, подобно взрослым, случайно забредшим в детскую комнату для игр, но, в большинстве своем, две ветви человечества неплохо проводили время друг с другом. Примархи, явно по совету Жиллимана, на торжественный прием не пришли — им не удалось бы влиться даже в самую необычную компанию.

Корвон был одет в простой, строгий мундир, но на его широком поясе висели гладий и болт-пистолет. События последних месяцев приучили воинов Тринадцатого к осторожности, поэтому сейчас у главного входа стояли готовые к бою Инвиктские стражи[3], а подходы к зданию и крышу совместно охраняли преценталианские гвардейцы[4] и братья-легионеры из Первого капитула. Подобные меры обостряли грусть Корвона, поскольку он хорошо знал, как нравилось его примарху по-простому общаться с народом Ультрамара. Жаль, что пастырь все сильнее отдаляется от паствы, хоть и не по своей вине.

Сам Корвон не очень любил общаться с людьми. Точнее, очень не любил.

Но прямо сейчас с ним беседовала какая-то женщина, и капитану волей-неволей пришлось обратить на нее внимание.

— … такого героизма, — закончила она.

— Да, война порождает героев, — глубокомысленно заметил в ответ Корвон и немедленно почувствовал себя полным идиотом. — Жаль, что большинство из них погибает в безвестности.

Женщину не смутила его прямота, похоже, что она не впервые говорила с космодесантником. Честно говоря, некоторым дамам нравилось флиртовать с легионерами, хотя Корвон не смог бы объяснить, зачем им это нужно, даже если бы судьба Пятисот Миров стояла на кону. Для капитана женщины были неразрешимой загадкой ещё до вступления в ряды Тринадцатого, а после у него как-то не возникало желания изучить этот вопрос. Корвон, разумеется, понимал, что стоящая перед ним дама очень красива и привлекательно одета, но для него это не имело никакого значения.

«— Теоретически: ты ведешь себя как болван. Практически: ты болван», — проанализировал ситуацию Корвон.

— Вас что-то позабавило? — спросила женщина. На её губах играла ироническая улыбка, которая могла означать всё, что угодно, вплоть до сожаления о пропадающей зазря мужественности легионера.

— Да нет, так. Вспомнилось кое-что.

Она смотрела на него снизу вверх, ожидая продолжения.

— Это, в общем, сложно объяснить вот так сразу… — неловко попробовал выпутаться Корвон. Он уже был готов воззвать к старым богам Макрагга с мольбой о спасении.

Хватаясь за соломинку, капитан протянул проходящему мимо них слуге свой кубок, глубокую чашу, сделанную специально для его огромных ладоней. Сосуд, достойный сыновей полубога. К сожалению, кувшин с выпивкой был рассчитан на бокалы смертных, и слуге пришлось почти опустошить его в чашу легионера. Хлынувшая волна напитка омыла стенки кубка, рванулась к краю и, наконец, выровнялась, покрывшись легкой рябью.

«— Это совсем не похоже на ту стену крови, хлынувшую из разбитого корабля, — сдержал мрачные воспоминания Корвон. — Тут намного меньше… жидкости, начнем с этого».

— Вот это порция, — весело заметила женщина. — Если бы я столько выпила, потом целую неделю не могла бы на ноги встать.

Капитан решил, что она пытается разрядить атмосферу. Не похоже, что его поведение её отпугнуло.

— Наш повелитель по-прежнему старается заставить нас ощутить себя частью человечества, — объяснил он. — Меньший объем алкоголя не возымеет надо мной никакого эффекта, а предполагается, что я должен как следует развлечься.

Скрыть раздражение всё-таки не удалось, хотя Корвон и старался. Попробовав напиток, приятно обжигающий горло, капитан узнал в нем крепкий, выдержанный макраггский бренди. Отличный сорт, прекрасный урожай.

— И это поможет вам развлечься, господин?

— Если выпью залпом целый кувшин, возможно.

Женщина задумчиво покачала свой бокал, согревая его в хрупких ладонях. Она все ещё не притрагивалась к бренди.

— И это работает? То, что вы болтаете, пьете вместе с маленькими людьми — это помогает вам почувствовать себя одними из нас?

Корвон оглядел собрание людей и сверхлюдей, одинаково пытавшихся не думать об ужасах снаружи. Они старательно вели светскую беседу, словно небо над Макрагге уже не отливало пролитой кровью, Галактика не была разорвана на части в безумии братоубийства, а весь мировой порядок не перевернулся с ног на голову. И так, словно от их поведения здесь зависел исход войны и возвращение старых добрых времен. Всё это было таким же представлением, как и то, что людям и великанам разливали бренди из одних кувшинов, или то, что для них принесли кресла одинакового цвета и формы, и все делали вид, что не замечают разницы в их размерах.

Капитан посмотрел на женщину снизу вверх. Она оставалась всё такой же тоненькой и хрупкой. Конечно, это не работает.

— Я один из вас, — ответил ей Корвон, изо всех сил стараясь поверить собственным словам. — Мне кажется, что лучше вообще не забывать о человечности внутри нас, чем пытаться вернуть её после.

— Все знают о ваших подвигах на Астагаре, и я не думаю, что они были бы под силу кому-то из солдат-людей.

Улыбка окаменела на лице Корвона, и дама, ощутив его раздражение, постаралась тут же исправиться.

— О, нет, нет! Я имею в виду не только вражеского титана, господин. Я вообще не собиралась говорить о той истории, наверняка вас уже измучили ею.

Ещё бы.

— То, как вы помогали людям отстроиться после войны. У меня ведь семья на Астагаре, — объяснила она, и Корвон слегка поклонился в знак признательности.

— Жаль, я не смог до конца наблюдать за восстановлением, меня отозвали на Макрагг для завтрашней церемонии. Одной недели хватило, чтобы разрушить Эвритмию Цивитас, но даже сейчас, два года спустя, город все ещё не воссоздан до конца, и, боюсь, никогда уже не будет.

— Он прав, наш господин Жиллиман. — Женщина склонила голову, будто оценивая Корвона. — Вы столь же незаменимы в мирном труде, как и на войне.

— Мы стремимся к этому, — заверил капитан. — Теперь, если позволите, госпожа…?

— Медуллина, — ответила она, сделав легкий реверанс.

— Что ж, госпожа Медуллина, желаю вам приятного вечера.

Поклонившись на прощание, Корвон начал пробираться через толпу важных персон, вежливо стараясь делать вид, что идет к кому-то определенному. Разумеется, это было не так, капитан искал одиночества, путь к которому вел через высокие двери на балкон. По дороге туда Корвону приходилось отчаянно маневрировать среди множества хрупких препятствий, большую часть которых составляли неулучшенные люди. Возможно, впервые в жизни ему приходилось аккуратно двигаться в толпе.


До этого капитан уделял внимание иным способностям и умениям, например, постоянной готовности к любому повороту событий. Два года назад, когда Корвон ещё не имел представления об истинных масштабах кошмара, обрушившегося на Калт, он всё же знал о предательстве и запустил оперативный отсчет одновременно с тем, как Несущие Слово и Пожиратели Миров появились в системе Астагара.

Встретив бывших кузенов стеной огня, он нашел время поразиться тому, зачем вообще они атаковали Астагар, и столь бессмысленная трата ресурсов возмутила Корвона, чуть ли не сильнее самой измены. Он не знал тогда, что подобное безумное разрушение ради разрушения было главной целью предателей, и пытался понять, какое стратегическое или символическое значение они видят в Астагаре.

Группировка, вошедшая в систему, была сравнительно невелика — пять линейных крейсеров и корабли поддержки, как раз достаточно, чтобы разорить слабо защищенный мир. Теоретически неплохо, но разведка врага допустила серьезный просчет. Они не знали о Корвоне.

Не знали, потому что его не должно было быть там. Капитан направлялся к сборному пункту на Калте, но был вынужден выйти в реальное пространство у Астагара из-за сбоев в работе варп-двигателя на флагманском корабле. Судьба или удача? Корвон не верил ни в то, ни в другое. Он оказался там в нужный момент, и только это имело значение.

Маневры приближающегося противника говорили о готовящейся наземной операции. Что ж, прекрасно. Капитан высадил собственные войска и отдал приказ кораблям атаковать врага и отступить, не ввязываясь в затяжной бой. Успешный рейд лишил предателей пяти транспортников Армии, а небольшая флотилия Корвона отделалась царапинами на корпусах. Удовлетворенный результатом, капитан приказал своим кораблям отступать из системы, решив сохранить для будущих боев хотя бы их.

Скромные орбитальные укрепления Астагара ещё немного сократили численность предателей, прежде чем вражеский флот уничтожил их и провел подготовительную бомбардировку основных населенных пунктов планеты. Подобный выбор гражданских целей в качестве главного приоритета потряс Корвона, но, сохранив присутствие духа, он организовал отход населения столицы в убежища за городской чертой. Позже, когда враг приступил к орбитальному десантированию в Эвритмия Цивитас, на улицах уже не осталось никого, кроме шестисот Ультрадесантников и семидесяти тысяч Астагарских легких егерей.

Всё это было в его оперативном отчете. Корвон позаботился о том, чтобы в него попали все детали битвы за Астагар, даже те, в которые он сам не мог поверить.


Добравшись до дверей, капитан понял, что получил краткую передышку. Балкон, на который он вышел, выглядел грандиозно, в привычном для ультрамарской архитектуры стиле полностью окружая верхний этаж Регия Цивитас и опираясь на широкую аркаду. Повсюду Корвон замечал мягко светящиеся разноцветные фонари и жаровни с веселыми угольками, окруженные уютными диванчиками на несколько человек.

Любовь Жиллимана к деталям ощущалась даже в том, что при планировке города отдельное внимание было уделено предотвращению светового загрязнения. Ночное небо над Макраггом должны были освещать только далекие звезды.

Но их не было видно, и небеса мрачно пылали тусклой краснотой. Лишь одна звезда сияла над сигнальными огнями орбитальных станций и боевых кораблей, но в её свете не ощущалось ледяной чистоты. Это был Фарос, ложная звезда, технология ксеносов, озарявшая Макрагг из дальнего космоса.

Подойдя к балюстраде, Корвон бросил взгляд на открывающиеся виды. Во всей Галактике можно было пересчитать по пальцам города столь же совершенные, как тот, что лежал сейчас у его ног. Да, были среди них и более пышные, и, конечно, более оживленные, но ни в одном из городов Империума так не сочетались внешняя красота и внутренняя эффективность, как в Магна Макрагг Цивитас. Корвон глубоко вздохнул, наслаждаясь порядком, воплощенным в зданиях и улицах.

— Вся Галактика должна была стать такой, — произнес голос за его спиной.

Библиарий Тит Прейто присоединился к нему у поручней балкона, облаченный в полный доспех и богато украшенный пси-капюшон, бросающий тень на его лицо.

— Библиарий, — кивнул Корвон.

— Капитан.

— Что ты здесь делаешь, Прейто? Не боишься навредить планам нашего повелителя, распугав народ грохотом керамита и колдовским огнем в глазах?

— Ассасины Альфа-Легиона покушаются на примарха, Конрад Кёрз устраивает погромы на улицах города, наши бывшие собратья сжигают миры в союзе с тварями из-за завесы, а ты думаешь, что люди могут испугаться одного дружелюбного библиария?

— Значит, ты здесь охраняешь отару, — Корвон предложил Титу свой кубок, и тот аккуратно взял его бронированной рукавицей. Доспех библиария тихо гудел, пока он подносил чашу ко рту.

— Называешь меня сторожевым псом? — отпив половину бренди, Прейто возвратил кубок капитану. — И правильно делаешь, надо сказать. Мои таланты, как и умения остальных библиариев, нацелены сейчас на защиту нашего повелителя и его братьев. Три верных сына Императора собрались вместе, не правда ли, заманчивая цель для предателей? А ведь Фарос равнодушно освещает дорогу всем, как союзникам, так и врагам.

Ультрадесантники подняли глаза к ложной звезде.

— Если бы ты знал, какие ужасы гнездятся во тьме…

— Во мне им не укрыться.

— Уверен? — уточнил Прейто.

— Конечно. Да ты ведь уже проверил, не так ли?

Библиарий усмехнулся в ответ, продолжая смотреть на Фарос.

— Так. Ты тот, за кого себя выдаешь, и ты верный сын Ультрамара. Хотя тебя трудно прочесть, и сам ты говоришь немного, капитан Корвон. Закрытый на все замки, а?

— Болтовня утомляет меня. Пусть ею занимаются те, кто находит удовольствие в пустом сотрясании воздуха.

— Этими словами ты напомнил мне Льва.

— Лев — мастер хранить секреты, — покачал головой Корвон. — И, как все скрытные люди, он не позволяет своим намерениям выйти на свет, но при этом требует от остальных прямодушия и откровенности мыслей. Мне же неинтересны тайны и их раскрытие, так же, как и бессмысленные разговоры.

— Значит, для тебя эта вечеринка — неприятная обязанность?

— Верно.

— Что же, каждому свое. Постарайся только не быть слишком в стороне от остальных и смотри на вещи чуть веселее.

— Спасибо за совет, центурион, — ответил Корвон. — Но я всегда соблюдаю правила хорошего тона, как и большинство людей моего склада. Болтуны мелят языками, им некогда остановиться и подумать о том, что кто-то прекрасно себя чувствует в тишине. Чтобы сделать им приятное, мы вынуждены идти вразрез с собственными желаниями, вступать в бессмысленные дискуссии, в то время как болтуны, признаться честно, уделяют нашим ответам не больше внимания, чем вокс-система на цикличной трансляции.

Библиарий вновь усмехнулся, на этот раз громче.

— Ты шутишь, Корвон?

— Мое чувство юмора всегда при мне.

— Прекрасно, — Прейто немного помолчал, чуть рассеянно сжимая в ладонях балюстраду. Керамит скрежетал о камень. — Не хочу тебя задерживать…

— Говори, что у тебя на уме. Конечно, я лишен колдовского дара, но знаю, что ты не пришел бы сюда для разговора о человеческих характерах.

— Разумеется, — согласился библиарий. — Я последовал за тобой, потому что чувствовал, как ты собираешься поступить завтра, на Марсовой площади. И хотел поделиться советом, если ты примешь его.

Корвон вновь окинул взглядом город, задержавшись на габаритных огнях подъемных кранов, заполонивших Виа Декманус-Максимус. Там заканчивалось возведение грандиозного помоста для завтрашней церемонии, но капитан уже не раз задумывался, стоит ли вообще праздновать победы, когда больше ста миров Ультрамара обратились в прах.

— Неудивительно, что ты ощутил мои намерения, — пробормотал он. — Я постоянно думаю только об этом. Что за совет ты приготовил для меня, Прейто?

— Передумать.

— Не выйдет, — покачал головой Корвон. — Я уверен, наш повелитель поймет меня правильно.

— Конечно, он поймет! — воскликнул библиарий. — А вот твои собратья — вряд ли.

— Мои дела говорят сами за себя.

— Наши поступки не всегда говорят правду о том, кто мы на самом деле, Корвон, — возразил Прейто.

Капитан допил бренди и поставил пустой кубок на каменную балюстраду.

— Это меня мало заботит. Я всегда буду верен тому, что сам считаю правильным, и мне не важно, что об этом подумают люди. Доброго тебе вечера, брат.

С этими словами Корвон вернулся в зал.


Обреченный корабль получил несколько прямых попаданий и несся к земле, оставляя за собой огненный след и завывая поврежденными тормозными двигателями на нижней части корпуса. Ещё один лазерный луч прошел на сотню метров в стороне от него и обрушил многоэтажное здание, ударная волна от падения которого тряхнула погибающий транспортник. Несмотря на всю его массу, толчок оказался столь сильным, что корабль накренился ещё заметнее, но экипаж по-прежнему пытался компенсировать опасный угол мощными выхлопами из уцелевших ускорителей. Пытаясь выровнять транспортник по вертикальной оси, они направляли его над Виа Лонгиа[5] к городскому центру, в район плотной застройки.

Корвон видел, что скорость сближения слишком высока, и шансов избежать крушения, теоретически и практически, нет. Как он и ожидал, корабль рухнул, сровняв с землей целые жилые кварталы, и с места падения по улицам умирающего города устремилась плотная волна песка и пыли.

— Докладываю о жесткой посадке вражеского титаноносца!

— Принято, сержант Филлип, — ответил Корвон по воксу. — Я как раз смотрю в его сторону.

Обожженная, темно-коричневая громада упавшего корабля возвышалась над немногими уцелевшими зданиями Эвритмии, поврежденная, но не разрушенная. Более легкие транспортники спускались к поверхности, и, хотя огненные стрелы всё так же пересекали задымленное небо, большинство из них теперь были нацелены сверху вниз. Противовоздушные установки Корвона погибали одна за другой. Просчитав в уме вероятные посадочные векторы кораблей противника, капитан открыл вокс-канал.

— Третий эшелон, выдвигайтесь на южную сторону округа Мнемзины. Предполагаю высадку основных сил. При огневом контакте, удерживайте позиции и ожидайте дальнейших распоряжений. Не наступать, иначе десант свалится прямо вам на головы!

Вокс защелкал сигналами подтверждения. Связь все ещё держалась, но скоро об этом придется забыть.

— Четвертый, седьмой и девятый взводы — за мной. Красс, выводи «Теневые мечи». Посмотрим, что там упало в центре, и, если в транспорте что-то уцелело, исправим эту недоработку.

— Теоретически, капитан, — провоксировал из командного танка лейтенант Апелл, — вы, как старший офицер, должны оставаться здесь, со мной.

— Практически, — ответил Корвон, — я хочу убить парочку ублюдков своими руками.

Возражений не последовало.

— Апелл, смени позицию вместе с оставшимися взводами. Ждите моих приказов.

— Есть, сэр.

Груды камня, оставшиеся от разрушенных зданий, словно ожили. Здесь ждала своего часа половина сил, бывших в распоряжении Корвона. Зарычали многотопливные двигатели, и «Лэндрейдер» Корвона, сдав назад, развернулся и выехал из укрытия, сопровождаемый несколькими взводами космодесантников. Следом за ними показались три сверхтяжелых танка в кобальтово-синей раскраске, их гусеницы перемалывали в пыль обломки домов и сдирали остатки дорожного покрытия.

Отряд Корвона вышел на битву.

Пешие космодесантники бежали в авангарде, и группа быстро продвигалась к центру города. Опустилась неприветливая тишина, символ кратких минут между последним орбитальным залпом и началом первого серьезного наземного наступления. Все больше и больше транспортников опускались на поверхность Астагара, вздымая клубы пыли.

— Я не понимаю этой тактики, — заметил сержант Красс из башни ведущего «Теневого Меча». — Они даже не пытаются сформировать устойчивые плацдармы, а просто валятся с неба как попало. Куда они дели свою выучку?

— Засунули туда же, куда и свою честь! — сообщил по воксу боевой брат Лигустин, специалист девятого взвода по плоским шуткам.

Корвона не менее сильно удивляла небрежность атакующих предателей. На пикт-передачах из первых посадочных зон были запечатлены Пожиратели Миров, выпрыгивающие из десантных капсул, не дожидаясь своих союзников, а обтрепанные подразделения Армии, вылезавшие из своих транспортов, больше напоминали толпу, радостно несущуюся на позиции лоялистов. Потери противника были высоки, что играло на руку Корвону, а его лейтенанты умело направляли резервы XIII Легиона и легких егерей в зоны, где предатели опасно превосходили числом защитников Астагара.

Корвону волей-неволей пришлось делегировать им эту часть стратегии, ему и так приходилось одновременно отслеживать ситуацию на поверхности и на орбите. А теперь ещё и возможное появление на сцене титанов…

Объем вокс-траффика рос с каждой секундой, пока, наконец, передачи не начали непрерывно следовать одна за другой и даже перекрываться. Капитан получал отчеты о потерях, о текущих позициях своих передвижных командных центров, о положении беженцев в бомбоубежищах. Корвон, конечно, хотел бы отсечь большинство сообщений, ограничившись частотами взводов рядом с ним, но его останавливала необходимость видеть общую картину. Постепенно визор капитана заполнился тактическими данными до такой степени, что зона видимости сократилась до узкой полосы, напоминающей смотровую щель в забрале древнего рыцаря. Глабрион и Арат, его телохранители, заметили, как неуверенно ступает командир, и заняли позиции рядом с ним.

Настоящая полоса препятствий из груд разбитых машин, сожженных деревьев и разрушенных зданий заставила Красса направить «Теневые Мечи» кружным путем. Поразмыслив секунду, Корвон принял решение пересечь руины напрямую и как можно скорее выйти к титаноносцу.

— Красс, ищи выход на линию огня для своих танков. Девятый взвод, сопровождайте «Теневые Мечи», остальные за мной.

Просигналив подтверждение, пятнадцать легионеров отделились от основной группы и направились к танкам, которые, развернувшись на месте, скрылись в относительно свободном от развалин переулке.

Через некоторое время Корвон, наконец, выбрался на Виа Лонгиа, главный проспект столицы Астагара. Корабль предавших механикумов рухнул перпендикулярно ей, и километровый корпус пропахал новую улицу через пять кварталов. Нос транспортника покоился на мостовой, окруженными горами вывороченного камня, а высокая, сгорбленная верхняя часть казалась изломанной. Неуправляемая посадка перебила хребет корабля.

Сражение в городе становилось все более ожесточенным, часть пикт-каналов и вокс-передач из зоны боев уже отключились.

— Утрачен контракт с Верулом! — сообщил лейтенант Апелл. — На северном фронте сложное положение, предполагаю, что он погиб.

— Принято, — ответил Корвон. — Оцени ситуацию на месте. Передаю тебе командование подразделениями Верула.

Теперь у него осталось только два командных танка. Верна ли была его теоретическая оценка, что мобильность на поле боя окажется более выгодной, чем относительная безопасность управления войсками из бункера? Предсказать развитие ситуации оказалось невозможно, никакой опыт прежних боев не в силах был подсказать Корвону, как лучше уничтожать его собственных родичей-легионеров. Приходилось импровизировать.

Ультрадесантники осторожно подбирались к рухнувшему кораблю.

— Внимание, Красс, Апелл! Приближаюсь к транспортнику механикумов, признаков присутствия противника не наблюдается.

По развалинам Виа Лонгиа они подобрались вплотную к дымящемуся борту корабля. Оценив обстановку, Корвон решил рискнуть и обойти транспортник спереди, взяв с собой один из взводов.

Корабль лежал, накренившись примерно на десять градусов, на корпусе были хорошо видны следы жесткого входа в атмосферу и обстрела с земли. Языки пламени, лизавшие транспортник, понемногу перекидывались на близлежащие здания, но в целом вокруг царила тишина. Уцелевшие высотные дома приглушали грохот далеких взрывов и вой садящихся кораблей.

— Может, машины внутри уничтожены? — предположил Глабрион.

— Сомневаюсь, — ответил молодому воину Арат. — Я видел что-то подобное во время приведения Коралана к Согласию. Титаны там невредимыми выходили из пылающих обломков кораблей.

— Не похоже, чтобы двери…

Корвон резко поднял руку, и взвод бросился в укрытия среди развалин.

— Слышали? — спросил капитан.

Изнутри транспортника донесся громыхающий звук.

— Теоретически, двери могло заклинить, — прокомментировал Арат. — Без поддержки механикумов, единственное практическое решение для титанов — пробить дорогу наружу силой.

— Красс, приготовиться! — скомандовал по воксу Корвон. — Видишь цель?

— Никак нет, сэр, Виа Макраггиа заблокирована, мы прорываемся прямо через здания в сторону Платеа Лата![6]

— Вы направляетесь к Агоре?

— Да, сэр, оттуда у нас появится хороший обзор вдоль Виа Лонгиа!

— Двигайтесь так быстро, как позволит ландшафт, — посоветовал капитан. — И смотрите по сторонам во все глаза, там особо негде укрыться.

— Сэр… — начал Арат.

Двери в грузовой отсек транспортника задрожали от могучего удара изнутри.

— Отходим! — приказал Корвон.

Ультрадесантники отступали повзводно, вдоль Виа Лонгиа. Уже неподалеку от зоны падения город начал казаться странно невредимым, если не считать густого слоя пыли на всех поверхностях и выбитых стекол, хрустящих под ногами легионеров. По их следам, из брюха вражеского корабля, доносился рев, весьма подходящий пойманному в клетку дикому зверю.

— Это ведь не совсем нормально, да? — спросил Глабрион.

— Фокусы. Психологическая война, вот и всё, — уверенно ответил Арат. — Некоторые Легионы Титанов вытворяли такое во время приведений к Согласию, рычали, ревели… Местные от этого обделывались.

— Не высовываться! — предупредил Корвон. — Красс, ты на позиции? Слышишь, что здесь творится? Мне это сильно не по нутру.

Звуки ударов изнутри слились в непрерывный грохот, словно запертый в палате скорбного дома безумец молотил в дверь, требуя выпустить его. Наконец, с визгом раздираемого металла, появился гигантский цепной кулак титана, сопровождаемый снопами искр и фонтанами алой жидкости.

Глабрион судорожно вздохнул.

— Смотрите, это же…

Остатки дверей вывернулись наружу, и водопад крови хлынул из недр корабля, омывая здания по обеим сторонам улицы. Алая стена, семи метров высотой, гонимая жестоким, звериным воем, неслась по Виа Лонгиа в обоих направлениях, пятная стены до второго этажа.

Легионеры бежали, но недостаточно проворно, и Корвона вместе с остальными сбило с ног могучим течением.

К счастью, алая волна схлынула так же быстро, как и появилась. Ультрадесантники, целиком измазанные в крови, начали осторожно подниматься на ноги там, куда их занесло потоком. Корвон попытался протереть линзы шлема, звеня бронированными пальцами о поверхность проводящего кристалла.

— Доложить обстановку!

— Троном клянусь… — доложил Глабрион.

Изуродованный «Разбойник», гремя безжизненными конечностями и развороченной кабиной, рухнул на Виа Лонгиа. Вслед за жертвой из сокрушенных дверей показался убийца.

Чем бы ни было это создание, назвать его титаном не решился бы никто. Ужасные изменения исказили облик боевой машины, на месте кабины возник медный череп, изо лба которого росли закрученные назад рога, проходящие над краем панциря. Создание двигалось с плавной грацией, чуждой любому механизму, длинный, гибко сочлененный металлический язык метался среди стальных зубов размером с хороший меч, а хвост из того же материала обвивался вокруг ног. Бывший «Владыка войны», очертания которого ещё угадывались в чудовище, рывком высвободился из остатков дверей, и, топча могучими ногами сокрушенного родича, с размаху врезался в постройки напротив, снеся их в лавине камня и пыли.

— Красс! — заорал Корвон.

— Все ещё не на огневой позиции, сэр!

Голова измененного титана повернулась туда-сюда, будто бы принюхиваясь. Вдруг, испустив совершенно неземной, громогласный рев, чудовище повернулось и бросилось на запад, прочь от упавшего корабля, снося на своем пути одно здание за другим.

Корвон, распростертый в грязной луже крови — последе перерожденного титана — смотрел ему вслед.

— Что сотворили эти безумцы? — не веря своим глазам, повторял Арат. — С чем мы сражаемся?


После беседы с библиарием, Корвон некоторое время пробовал наслаждаться вечером, переходя из комнаты в комнату, из залы в залу, пока не понял, что его перемещения отвечают образцу, применяемому при зачистке зданий во время боя.

В бальной зале он немного посмотрел на танцующих, в других помещениях не было ничего интересно, кроме столов, уставленных едой. Зато вокруг них, как и следовало ожидать, собралось намного больше легионеров, чем на танцах. Все присутствующие на празднестве братья знали Корвона, если не лично, то по его делам, и приветствовали капитана, кратко, но с уважением. Что касается неулучшенных людей, то Корвон вступал с ними в вежливые беседы, если не успевал убежать.

— Говорят, вы убили титана, — обычно начинали они.

— Не я, а мои люди. Мои люди убили его, и это был не титан.

Как правило, это разочаровывало собеседников, но капитан не собирался распространяться о событиях на Астагаре. Пусть другие рассказывают историю Корвона, у него не было желания хвастаться подвигами.

В какой-то момент ему попался на глаза капитан Вентан, Спаситель Калта и новый фаворит Жиллимана, увлеченно беседующий с какими-то чиновниками. Грудь космодесантника пересекала широкая орденская лента, усыпанная многочисленными наградами. Адъютант Вентана, в котором было что-то неуловимо сержантское, развлекал рядом другую группу гражданских, прямо-таки лопающихся от смеха и обожания. Корвон не отказался бы позаимствовать чуточку их таланта к ведению светской беседы.

Наконец, капитан поймал одного из слуг и, позаимствовав у него два полных кувшина бренди, опустошил их один за другим так быстро, как только позволяли правила хорошего тона. Несколько минут Корвон наслаждался приятной легкостью небольшого опьянения, пока сверхчеловеческий обмен веществ космодесантника не очистил его тело от алкоголя.

— Брат-капитан, — поприветствовал его неизвестный Ультрадесантник с сержантскими знаками различия на вороте мундира.

— Брат, — кивнул Корвон.

— Сержант Туллиан Аквила, 168-я рота, — представился незнакомец, протягивая руку.

— Лукреций Корвон, 90-я рота, — капитан обхватил предплечье Аквилы в воинском рукопожатии.

— О, я знаю, кто вы, сэр. Просто не мог не подойти и не поприветствовать вас. Я ведь знаю, что такое титаны, угодил в самую гущу их сражения в Итраке, на Калте. Ваша победа на Астагаре глубоко восхитила меня и всю роту… то, что от неё осталось, по крайней мере. Все ребята говорят, что, будь вы в Итраке, многие уцелели бы. Если бы только у нас было больше таких воинов, как вы и капитан Вентан…

Корвон поднял руку, останавливая Туллиана.

— Прошу, не смущай меня. Мы все идем в бой за Макрагг.

— Мы идем в бой за Макрагг, — машинально ответил Аквила.

— И, если ты здесь, то тоже неплохо показал себя, верно?

— Так мне все говорят, — пожал плечами сержант.

— А ты им не веришь?

Следующие слова дались Аквиле с большим трудом.

— Я сражался изо всех сил, но не надеялся, что нам удастся выжить. Я почти отчаялся. Это было недостойно того, чему учил нас примарх.

— Странно было бы не отчаяться в то время и в том месте, — спокойно ответил Корвон.

Сержант покачал головой.

— Но это означает, что завтра я буду вознагражден за свои сомнения так же, как и за победы. Это сложно принять.

— Если повелитель Жиллиман избрал тебя для почестей, будь уверен, ты достоин их.

— Возможно, но память о сомнениях останется со мной навсегда.

— Не имея сомнений, как мы сможем выстраивать и проверять надежные теории? — спросил Корвон. — Лишившись сомнений, мы погибнем от собственной самонадеянности.

Эти рассуждения явно успокоили Аквилу.

— Скажите, сэр, а вы когда-нибудь отчаивались?

Корвон смотрел на него с каменным лицом.

— Честно? Нет. Ни на секунду.


Оперативный отсчет перевалил за шесть суток. Встретив мощное сопротивление со стороны подразделений Корвона, предатели перешли к неторопливой осаде города. Необъяснимым казался их отказ от разрушения столицы Астагара орбитальной бомбардировкой, но бывшие братья по-прежнему не предпринимали ничего масштабнее вылазок, прощупывающих слабые места в обороне Ультрадесантников. Слабых мест не было.

Корвон и его старшие офицеры собрались вокруг стола в пустом бункере, с потолка которого после каждого артиллерийского удара по городу сыпались целые мешки пыли, покрывая всё и вся серым пологом. Пыль засоряла когитаторы, гололиты вместо четких изображений выдавали искрящиеся пучки ломаных линий, так что космодесантникам пришлось разжиться бумажными картами местности.

— Теоретические предложения имеются? — спросил Корвон. — Напомню условия: у нас нет собственных титанов, а тяжелым танкам за этой тварью не угнаться.

— Оно словно чует «Теневые Мечи» и убегает от них, — пояснил Апелл.

— И правильно делает, — проворчал Арат.

— У нашей бронетехники скоро будут другие заботы, — сообщил по воксу лейтенант Секст, отрезанный в городе со своими отрядами. — Разведчики доносят о готовящейся танковой атаке. После гибели Верула тяжелые транспортники противника садятся, не встречая сопротивления. Собрав силы, они смогут одним ударом положить конец осаде и прикончить нас.

— Странно, почему они не дождались подавления нашей ПВО и послали уязвимый титаноносец чуть ли не впереди всех, — указал Апелл.

— Его груз, как видишь, не столь уязвим, — мягко ответил Корвон. — Он движется быстрее любой боевой машины, виденной мной. И ещё… оно кажется совершенно неразборчивым в тех разрушениях, что обрушивает на Эвритмию Цивитас. Враг, братья мои, больше не играет по правилам, даже если это правила здравого смысла.

Горький смешок Ультрадесантников утонул в грохоте очередного, на этот раз весьма близкого, взрыва на поверхности. Осыпанные штукатуркой легионеры машинально взглянули вверх, на болтающиеся осветительные полосы.

— И как же нам прикончить этого проклятого титана без «Теневых Мечей»? — спросил Корвон.

— Это уже не титан, а что-то совсем иное, — пробормотал сержант Домициан.

— После этих… изменений, он ведет себя как животное, а не как машина, — согласился Глабрион.

— Всё так, — кивнул Арат. — Возможно, нам стоит сосредоточиться на Семнадцатом Легионе. Будем надеяться, что тварь слишком тупа, чтобы оказывать им эффективную поддержку. Сначала разберемся с предателями, потом займемся зверем, когда он останется один, и будет уязвим…

— Что ты сказал? — вдруг вскинулся Корвон.

Арат явно опешил.

— Я не хотел…

— Нет, нет, насчет охоты?

— Арат не говорил про охоту, он назвал титана «зверем», сэр, — пояснил Глабрион.

Корвон кивнул, отряхивая карты от пыли.

— Нам нужно свалить этого титана. Он — ключевая фигура в наступлении противника, если не тактически, то психологически уж точно. Похоже, эти фанатики из Семнадцатого смотрят на него как на идола, и, если титан окажется в опасности, то часть их сил наверняка, сломя голову, бросится в город спасать его. Разумеется, это кончится для них скверно. Что до самого титана, то все это время мы пытались найти практический способ его уничтожить, исходя из неверных теоретических посылок. Арат прав, это уже не машина, по крайней мере, не такая, с какими мы сталкивались прежде. Но нам доводилось убивать зверей. И мы устроим ему западню.

Его палец на карте указывал в район Форума Конора, одной из городских площадей.


— ФЕЛГААААААААААААААСССТ!

Никто уже не обманывался видом внешних динамиков титана — чудовище обрело собственный голос. Дьявольский, оглушающий шепот, порыв гнилого ветра из разверзшегося склепа. Имя, которое скандировал этот голос, не соответствовало ни одному из идентификационных кодов «Владыки войны».

— Сейчас! — отдал приказ Корвон.

На экранах внешнего обзора его «Носорога» астагарские солдаты выскочили из укрытий и со всех ног устремились прочь от наступающей твари. Каждый из них, пробежав примерно восемьдесят метров, сворачивал в сторону и пропадал из виду, передавая эстафету следующим бойцам. Титан, явно увлеченный погоней, вертел рогатой головой, пытаясь уследить за столь мелкими целями.

— Давай, давай, давай! — подбадривал Корвон. — Он заглотнул наживку!

— ФЕЛГААААААААААААААСССТ!

Измененный титан направил свои гигантские лазбластеры в сторону убегающих солдат, и оглушительные раскаты грома прокатились над городом, сопровождая расколовший небеса поток убийственного сфокусированного света. Вторичные ударные волны перегретого воздуха выбивали стекла в домах и переворачивали остовы гражданских машин по обе стороны улицы. Несколько солдат попали под лазерные лучи и испарились на месте, остальные были отброшены на десятки метров с раздавленными избыточным давлением внутренними органами.

— Ну же! Ну! — повторял Домициан, занявший позицию на площади Конора, приблизительно в четырех километрах от текущих координат титана.

— Он придет к тебе, — бросил Корвон. — Терпение.

Чудовище сопровождали полурота Семнадцатого Легиона и бронетанковая группа, составленная, по её виду, из всего, что попалось под руку. Предатели постоянно бубнили какие-то молитвы, от которых капитану хотелось скрежетать зубами — звук, казалось, доносился из ниоткуда и отовсюду одновременно.

Впрочем, подобный фанатизм делал Несущих Слово легко предсказуемыми. Вот и сейчас, половина из них отделилась от основного отряда, собираясь атаковать подразделение «Теневых Мечей», думая, что тем самым защитит своего идола. Но на этот раз, Корвон не собирался использовать танки для атаки на титана, напротив, они оставались на позиции и ждали предавших легионеров, марширующих прямо на их сверхмощные пушки.

План пока что работал. Увлекшись охотой, «Фелгаст» перешел на бег, обгоняя пехоту и бронетехнику поддержки.

— Сэр, он движется слишком быстро для наших смертных солдат.

— Легкие егеря, внимание! — передал по воксу Корвон. — Отступайте в точки сбора! Займите позиции для последующей атаки наземных сил противника. Ударная группа «Альфа», приготовьтесь штурмовать осадные укрепления врага в третьем квадрате, по моему сигналу.

Он повернулся к своему водителю.

— Готов, Красс?

— Так точно, сэр.

Капитан внимательно следил за сотрясающим землю продвижением титана. Тысяча метров, семьсот метров…

— Давай!

Красс навалился на рычаги, и бронетранспортер вырвался на волю из своего укрытия в витрине разрушенного магазина, сшибая бортами уцелевшие декоративные колонны. Высунувшись из люка стрелка, Корвон направил луч прожектора прямо в морду чудовища.

— ФЕЛГААААААААААААААСССТ!

Титан разразился очередями неприцельного огня, снося здания вокруг Ультрадесантников.

— Отлично, сержант, мы завладели его вниманием!

Корвон знал, что Красс — лучший из танкистов под его началом, мастер во всем, что касалось сражений на бронетехнике, но вождение боевых машин было его главным даром. Сержант вел «Носорога» на максимальной скорости. В городах Ультрамара прокладывали широкие и прямые улицы, но Виа Палатина несколько сузилась с тех пор, как по её краям начали рушиться здания, а оставшееся свободное пространство занимали остовы гражданского транспорта.

Корвон жестко врезался грудью в обод люка, когда Красс на полном ходу протаранил выгоревший дотла трамвай, уклоняясь от выпущенной титаном ракеты. Чудовище, разгоняя густой утренний туман, безудержно гналось за ними, сокрушая на своем пути колоннады, украшавшие Виа Палатина.

Впереди лежал Форум Конора, огромная рыночная площадь, вымощенная мрамором, узоры которого скрывались под толстым слоем пыли. На каждом углу возвышались прекрасные статуи давно умершего короля-воина, давшего ей имя, и широкие спуски вели вниз, к подземной развязке магистралей. Если бы «Фелгаст» следовал элементарным тактическим нормам, то никогда бы не решился войти в столь опасную зону.

Но для чудовища, в которое превратился «Владыка войны», тактические нормы не имели смысла.

Копье света вонзилось в бок «Носорога» в тот самый момент, когда его гусеницы уже коснулись площади, и бронетранспортер отбросило на тротуар, где он и замер, врезавшись в один из окружавших площадь пассажей с магазинчиками. Взревев, титан замедлился и начал осторожно приближаться к своей жертве.

Выругавшись, Корвон нырнул внутрь «Носорога». Языки пламени вырывались из водительского отсека, Красс тихо стонал, зажимая рану на шее.

— Отстегни ремень! — скомандовал Корвон. — Семнадцатый взвод, заманивайте титана на площадь. Выполнять!

Выбив боковую дверцу, капитан вытащил Красса наружу, и, обернувшись, увидел, что «Фелгаст» смотрит на них, выступая из тумана подобно монстру древних легенд. Корвон готов был поклясться всеми старыми богами Макрагге, что медный нос чудовища принюхивался к Ультрадесантникам.

Рубиновый лазерный луч вонзился в пустотные щиты титана, заставляя их покрыться какой-то маслянистой рябью. Стреляя на ходу, зверь развернулся, отыскивая источник возможной угрозы, и Корвон использовал краткую передышку, чтобы оттащить раненного сержанта за одну из рухнувших колонн.

Гигантская нога титана вступила на площадь, накрывая её своей тенью.

— Сейчас! — выкрикнул капитан в вокс-канал.

Вспышки взрывов расцвели по краям площади, и по броне Корвона простучали дождем куски феррокрита. Капитан, пряча голову, старался прикрыть своим телом Красса, и возможно, спас его, приняв спиной особенно крупный обломок. Индикаторы угрозы на экране визора тут же взлетели в красную зону, а в наушниках шлема зазвенели сигналы тревоги. Движениями зрачка Корвон заглушил их один за другим, одновременно анализируя урон. Пострадала силовая установка его доспеха, из трещины в левом теплоотводнике хлестал охладитель, и отмечающие его уровень полоски на визоре уже упали до опасных отметок.

Наконец, дождь из обломков прекратился, и капитан смог поднять голову.

Странные динамики «Фелгаста» трубили во встревоженном унисоне с новым голосом титана. Стабилизаторы выли, сопровождая дерганые повороты корпуса, пока чудовище пыталось восстановить равновесие. Мучительно медленно, титан кренился к земле, не находя прочной опоры для многотонных ступней.

Взрыв обрушил часть площади Конора, открывая свету многочисленные слои подземных строений, в которых увязла одна из ног рычащего от ярости, щелкающего медными челюстями «Фелгаста». В гневе он разряжал орудия, сокрушая грандиозные здания Администратума по краям Форума. Корвон напряженно следил за падением титана.

Вдруг металлический хвост чудовища метнулся по площади, взметая бурю пыли и обломков, и, щелкнув кнутом, обвился вокруг постамента статуи короля Конора, поблизости от Корвона. Памятник сдвинулся с места, прополз чуть вперед … и замер. «Фелгаст», зависший над пропастью, начал постепенно выпрямляться, и из его механического нутра загремел демонический хохот.

— Не высовывайся! — приказал Корвон сержанту Крассу, пристегивая болтер к бедру на магнитный замок. — Взвод «Калорем»[7], держать позицию, остальные ко мне!

Космодесантники один за другим выбегали из укрытий. С тыла, со стороны Виа Палатина, доносились звуки перестрелок — отделения поддержки «Фелгаста» приближались к площади, пробиваясь через заграждающие отряды лоялистов.

— К статуе! К статуе! — кричал Корвон.

Он и сам несся к ней изо всех сил, набирая скорость, кажущуюся немыслимой для воина в тяжелой броне. Не замедляясь ни на миг, капитан с разбега врезался в пьедестал и на секунду ослеп, когда экран визора покрылся шипящими помехами. Тут же вновь взвыли сигналы тревоги, остатков охладителя уже не хватало для поддержания температуры внутри доспеха на безопасном уровне. Корвон не обращал на них внимания, рассчитывая, что отделается в худшем случае тепловым ударом.

— Навались, братья!

Другие Ультрадесантники врезáлись в статую, толкали её, кряхтя от напряжения, их сабатоны скользили по обломкам на краю площади. Брат Весторий, с гладием в руке, в прыжке ухватился за хвост монстра и начал рубить ребристый сплав металла и плоти. Из появившихся ран брызнул расплавленный металл, заливший визор Вестория, но он не останавливался.

— Толкай! — надрывался Корвон. — Толкай!

Вокруг статуи уже не осталось свободного места, поэтому прибежавшим последними Ультрадесантникам приходилось упираться в спины боевых братьев, или подсовывать им под ноги большие обломки колонн в качестве упоров.

— Толкай!

Выстрелы из легкого оружия уже звучали на самой площади, на броне легионеров начали вспыхивать искры рикошетов, сопровождаемые дикими воплями солдат из отрядов поддержки XVII Легиона. Арьергардные взводы Корвона выдвинулись наперерез противнику, ведя огонь из болтеров, и влажные хлопки разрывов масс-реактивных снарядов гулко зазвучали в тумане. Интенсивность неприятельского огня указывала на то, что численность противника выше, чем предполагал Корвон.

— Толкай!

Статуя покачнулась, и несколько легионеров от неожиданности потеряли равновесие.

— Пошло-пошло! — радостно закричал кто-то из задних рядов. Вокс Корвона терзал его уши какофонией запросов от, казалось, каждого лоялиста на Астагаре, но у капитана просто не был сил отвечать им.

— Толкай!

Оскверненный титан все ещё пытался выбраться из западни, отчаянно дергая свободной ногой в поисках надежной опоры. Медлить было нельзя. Несколько Ультрадесантников, откопав в развалинах длинную балку, с размаху воткнули свою добычу в появившуюся щель между краем пьедестала и покрытием площади.

— Навались на рычаг! — хрипел Корвон. — Ну, разом!

Статуя опрокинулась с диким скрежетом, и король Конор, свергнутый с рухнувшего пьедестала, раскололся о каменные плиты на площади своего имени.

Лишившись последней опоры, «Фелгаст» издал жалобный вой и повалился наземь. Оказавшись между неровным краем проделанной взрывом ямы и корпусом самого титана, его пустотные щиты схлопнулись в треске разрядов, от которых заискрились мечи и силовые доспехи Ультрадесантников. Колосс рухнул, пробив несколько уровней подземных строений, его усыпанные орудиями руки безнадежно застряли в развалинах, а медный череп оказался на одном уровне с площадью.

Они повалили титана.

Одна из ног монстра, вывернутая под неестественным углом, торчала сзади, другая глубоко ушла под землю. Судя по надсадному вою механизмов, он все ещё пытался выбраться, но безуспешно. Хвост «Фелгаста», бешено метавшийся по площади, сбил с ног троих космодесантников и с жутким хрустом впечатал их в развалины.

— Отойти от хвоста! Приготовиться к отражению наземной атаки!

В клубах пыли Корвон заметил движение теней со знакомыми очертаниями. Приближалась вражеская бронетехника, но это мало беспокоило капитана — на узких улицах она скорее была мишенью, чем угрозой. Теоретическая неподготовленность, практическая слабость и общий идиотизм XVII Легиона очень четко проявились в последние дни. Подтверждая мысли Корвона, передовой танк Несущих Слово подставил бок бронебойной ракете и замер, полыхая огнем из люков. Погибшая машина надежно перегородила остальным дорогу к площади.

Во мгле появились и другие тени — легионеры в силовой броне. Вот их уже не стоило сбрасывать со счетов, но, самое главное, они теперь были здесь, а не оставались снаружи, пытаясь выкурить Ультрадесантников. План Корвона работал, враг втягивался в городской бой.

— Взвод «Калорем», уничтожить цель! Уничтожить, немедленно!

Отряд тяжелой огневой поддержки вышел из укрытия во внутреннем дворике, с противоположного бока поверженной демонической машины. Её глаза из бронестекла, под низкими медными бровями, обжигали ненавистью приближающихся легионеров, орудия на панцире бесполезно ворочались, а громадная челюсть лязгала по земле, словно пытаясь укусить.

Пятеро космодесантников нацелили в голову чудовища громоздкие мелта-пушки, выставленные на максимальную мощность. Рев расплавляющего металл оружия оглушил Корвона на другой стороне площади.

Титан завопил, и Ультрадесантники выстрелили снова.

— Машины от боли не кричат, — заметил кто-то.

Вопль затих, «Фелгаст» корчился в яме, заглушая звуки боя грохотом своей агонии. Движением зрачка Корвон подключился к пикт-потоку со шлемов взвода «Калорем», и его глазам предстала остывающая лужа расплавленной меди на месте головы титана. Не было видно ни следа принцепса или модератусов, как и кабины управления — только жилистая органическая масса, пронизанная бесформенными полосами металла. Корвон отключил изображение.

— Хорошо сработано, — сказал он, вытаскивая гладий. — Выдвигаемся к восточной стороне площади. Приготовиться к атаке Семнадцатого Легиона. Ударная группа «Альфа», начинайте штурм. Мы идем в бой за Макрагг!


— Капитан Лукреций Корвон! Девяностая рота, Девятый капитул. Выйти из строя!

Корвон подошел к помосту. Он не ведал страха, но собрание полубогов кого угодно привело бы в замешательство, и особенно тяжело было не отводить взгляда от прекрасного и грозного облика Сангвиния.

Дойдя до края ковровой дорожки, на последней ступени к подиуму, капитан преклонил колено перед своим господином.

— Подними глаза, капитан.

Корвон с трудом исполнил приказание.

Робаут Жиллиман смотрел на него с теплой отцовской гордостью.

— Для тебя, сын мой, уготованы великие почести.

Примарх протянул руку, забирая с бархатной подушки лавровый венок, так искусно выкованный из металла, что, казалось, он был сплетен из свежесрезанных листьев.

— Венок Вызова! — провозгласил Жиллиман, подняв его над головой так, чтобы видел весь мир. — Одна из высочайших наград Легиона вручается Убийце Титана, спасителю Астагара, капитану Лукрецию Корвону!

Его сын склонил голову, и примарх опустил на нее венок, с легким щелчком магнитного замка обхвативший шлем капитана.

— Я разделяю эти почести со своими людьми, повелитель, — сказал Корвон.

— Ты хорошо руководил ими, капитан. Награждая тебя, мы награждаем их всех.

В воздухе повисло ожидание, сменившееся напряженным молчанием.

— Ты ничего не забыл, капитан? — спросил, наконец, Лев.

— Что именно, мой господин? — поинтересовался в ответ Корвон.

— Все, награжденные до тебя, обновили затем свои клятвы Легиону и Империуму. Сделаешь ли ты то же самое?

— Нет, мой господин.

Всем собравшимся показалось, что мир затаил дыхание.

Лицо Эль’Джонсона окаменело. Сангвиний с интересом смотрел на происходящее.

— Так ты, значит, предатель? — уточнил Лев.

Корвон вытащил гладий, и космодесантники на подиуме немедленно взяли его на прицел, но Жиллиман жестом остановил их. Капитан держал меч высоко над головой, плоской стороной клинка на раскрытых ладонях.

— Я не стану обновлять свои клятвы, господа мои, ведь обеты Ультрадесантника вечны и неизменны. Я не желаю, подобно моим бывшим братьям-предателям, отказываться от торжественных обещаний. Я уже присягал служить Империуму, Императору, Легиону и всему человечеству, и во исполнение этих клятв, вы, господа мои, вправе приказывать мне и моему мечу, пока смерть не освободит меня от данного слова. Вы просите меня обновить то, что не нуждается в обновлении, ибо Ультрадесантник клянется раз и навсегда. Принеся обет вновь, я признáю, что в моей прежней клятве была неточность, имелась слабость, но это не так. Слабости нет, ни в моей руке, ни в моем разуме, ни в моем слове. Я — Ультрадесантник, и я иду в бой за Макрагг, и за Императора, и так будет впредь, ибо я дал слово. И мне не нужно делать это вновь.

Размеренные хлопки облаченных в броню рук прервали последующее молчание. Жиллиман, сам Жиллиман, аплодировал речи Корвона.

— Отлично сказано, сын мой, отлично сказано!

— Это дерзкие слова, брат, — недовольно заметил Лев.

— Благородные слова, — возразил Жиллиман. — Капитан Корвон, верни меч в ножны.

Лауреат выполнил приказ отца, и примарх положил руку ему на плечо.

— Поднимись, сын мой. Встань лицом к лицу со своими братьями.

Обернувшись, Корвон взглянул на собравшихся воинов верных Легионов. Он вспомнил, что Прейто говорил ему прошлой ночью, и понял, что за бесстрастными визорами шлемов могут скрываться лица братьев, недовольных его поступком. Его это по-прежнему не заботило.

— Вы слышали его речь, воины Тринадцатого? — спросил Жиллиман. — Внемлите ей, ибо она истинна. Честь нашего Легиона останется безупречной! Мы идем в бой за Макрагг!

Ответный возглас раскатами грома пронесся над Марсовой площадью.

— Вернись к своим братьям, Лукреций.

— Стой! — произнес вдруг Лев, и Корвон обернулся к нему.

— Мне известно, что традиции Тринадцатого Легиона позволяют капитанам самим выбирать геральдические символы и цвета, но твой личный знак, по нынешним временам, кажется несколько… вызывающим. Могу ли я узнать, почему ты по-прежнему носишь его? — спросил примарх.

Слова Эль’Джонсона отозвались в голове Корвона проблеском полузабытых образов. Эйдетическая память космодесантников была чудесным даром, но взимала с них высокую цену — все воспоминания, приобретенные до восхождения в ряды Легиона, тускнели и рассыпались осколками. Ещё одна ирония в жизни, и без того полной невеселых шуток, заключалась в том, что Корвон легко мог вспомнить любую виденную им смерть боевого брата, любой кошмар войны, с полной, болезненной четкостью. При этом воспоминания детства, того краткого времени, когда капитан был полноценной частью защищаемого им человечества, обратились чередой выцветших картин, смутных и неясных.

Но именно их Корвон ценил превыше всего, а одно в особенности.

Двор в поместье его отца, сто двадцать лет тому назад. Хлопают на ветру флаги цвета выбеленной кости, гордо несущие эмблему Дома Корвонов — кольцо, усеянное острыми лучами, стилизованное темно-синее солнце, сверкнувшее из-за облаков.

Его отец станет последним, в чью честь развевались бело-синие флаги. Лукреций — его единственный сын, и другим уже не суждено родиться.

При всех недостатках естественной памяти, она скрывала в себе чудеса, на которые не был способен холодный, математически точный разум легионера. Вот и сейчас, Лукреций с необъяснимой живостью ощутил, как ветер играет его волосами, как обнаженные руки покрываются мурашками — осень в тот год вышла прохладной, и вихри, задувавшие с гор, несли в поместье дыхание вечных снегов. Нечто глубоко человеческое было в том, как пробуждалось это воспоминание, нечто такое, что почти безнадежно терял каждый легионер после своего вознесения.

Его отец, гордый отпрыск древнего и могущественного рода, стоял перед ним на коленях. До этого дня Корвон никогда не видел ничего подобного, даже на старых пиктах, запечатлевших возвращение Саластро в лоно Пятисот Миров.

— Сын мой, Лукреций, ты покидаешь нас, и об этом я скорблю.

Отец обхватил Корвона за плечи, и в его голосе появились дрожащие нотки.

— Но я горжусь тобой. Даже зная, что род наш прервется, я горжусь тобой.

Мальчик не мог вымолвить ни слова. Да и что ему было говорить? Как он мог быть сильным и храбрым для далекого Императора, если его отец, самый могучий из людей, плакал, прощаясь с ним?

Корвон-старший смотрел в глаза сына, словно пытаясь отыскать там лицо человека, которого ему не суждено будет узнать. Лукреций знал, что запомнит этот миг до самой смерти — теплые руки отца на детских плечах, холодные пальцы ветра на коже.

Прошла вечность, и, последний раз обняв сына, отец поднялся с колен.

— Иди же, Лукреций. Гордись своей участью, но, что бы ни сталось с тобою, помни, кем ты был!

— Даю слово, отец, — ответил мальчик. — Клянусь никогда не забывать!

Отец улыбнулся. Никогда в своей жизни, ни прежде, ни после, капитан Лукреций Корвон не видел улыбки печальнее.

Воспоминание померкло. Другой отец держал руку на его плече, облаченном в броню.

Ему непросто было смотреть в глаза Льва, из темной глубины которых веяло опасностями дикого леса, и все же Корвон не опускал взор.

Эль’Джонсон и Сангвиний обменялись краткими удивленными взглядами.

— Итак, капитан, что же означают цвета и символы на твоей броне? — повторил Лев. — Почему ты носишь их?

— Все очень просто, мой господин.

— Неужели?

— Потому что я дал слово, — ответил Корвон.

Поклонившись в пояс, он сошел с подиума, а за его спиной уже выкликали имя следующего героя.

Дэвид Эннендейл ПРОПОВЕДНИК ИСХОДА

В отзвуках эха слышны голоса и слова. Голоса шепчут только часть из этих слов, остальные же возникают из ниоткуда. Они напоены темными смыслами, отточены истиной и смазаны ядом значений. Есть и голоса, что не произносят слов, лишь завывают из бездны безумия. Отзвуки несущего их эха врезаются друг в друга, разбиваются на куски, скользят по склонам гор и отталкиваются от скал, словно бросающиеся на жертву хищники. Их не разносит ветром — они и есть ветер.

И сегодня они явились к нему.

Ци Рех в одиночестве стоит на высоком холме, пока его последователи ждут в лагере. Перед ним раскинулась широкая пустошь, безжизненная равнина высохшей грязи. Кажется, будто это изуродованная заразой, потрескавшаяся кожа самого Давина. В центре равнины, на расстоянии половины дневного перехода, высится одинокий конический пик — Гора Ложи. Его очертания мрачнеют в сгущающихся сумерках, пока пик не превращается в собственную тень, тянущуюся к Ци Реху отзвуками своей пустоты.

Отзвуки эха. На Давине они повсюду, но, чтобы услышать их, чтобы собрать растрепанные обрывки в тугие узлы предсказаний и откровений, нужны вера, мастерство и жертвенность. Даже глухой способен ощутить отголоски божественной правды, расстояния для них — ничто. Однако, чтобы отделить зерна от плевел, просеять истину сквозь сито понимания, требуется особый, редкий дар. И, чем ближе обладатель такого дара подходит к источнику эха, тем осязаемее для него становятся отзвуки.

Чего ищет Ци Рех? Ясности знания? Скорее, нет — он ищет откровений, откровений такого рода, что могут содрать плоть с человеческих костей, тайн, которые могут броситься на него из ночного мрака или спуститься с небес на крыльях ярости. Стать свидетелем подобных таинств означает открыться для чего-то куда более могущественного и смертоносного, чем простая ясность понимания.

И сейчас Ци Рех очень близок к своей цели, к источнику отзвуков. К Ложе Эха.

Так близок, что уже потерял счет голосам, сплетающимся в ткань, свивающимся в клубки и оплетающим его паутиной. Обрывки слов и смех, шепот секретов и вопли гнева, крики разрываемых видений и грязные истины скручиваются вместе. Из центра клубка единственная ядовитая ниточка протягивается к Ци Реху. Он знает, что это всего лишь посланник, который не поделится откровением, но, для начала, эхо готово говорить с ним. Ци Рех закрывает глаза и раскрывается перед ядовитой паутинкой.

Он не касается нити, позволяя ей обвиться вокруг черепа. Тончайшая до невидимости, извивающаяся, острая точно тьма, она заползает в уши Ци Реха.

Теперь это его эхо. Теперь это его истина.

Уста, на которые он никогда не посмеет бросить взгляд, начинают произносить его Слово.

Начинают с единственного звука. Ммммммммммм…

Его дар. Эхо, что пришло к нему.

Ммммммммммм…

Вне звука, вне дрожи в костях, отзвук чего-то великого, словно подножие целого материка.

Ммммммммммм…

И обещание большего, если он окажется достойным, если выдержит испытание.

И так будет. Такова его клятва. Он до конца выслушает отзвук эха, ставший его судьбой.

Ммммммммммммммм…


* * *

… Приходит воспоминание.

Он в своем шатре, смотрит, как завеса у входа отдергивается, пропуская Акшуб. Верховная жрица Ложи Змея пришла одна. Худая, маленькая старушка, вдвое ниже Ци Реха и во много раз древнее его. Косточки, вплетенные в седые космы, стучат о кости, обтянутые её высохшей кожей. Старость видна в каждом движении жрицы. Воины его племени, носящие лучшее оружие и доспехи, многочисленны, сильны и способны вырезать жалких червей из рода Акшуб. Сам Ци Рех может убить старуху одним ударом.

Эта мысль ужасает его. Почему? Потому, что он умрет сам, как только поднимет руку на жрицу. Потому, что он прогневает богов.

Ци Рех прогоняет незваные мысли и слушает, как Акшуб открывает перед ним двери к предназначению.

— Сегодня боги благосклонны к Ложе Гончего Пса, — говорит она. — Ложе Змея уже выпала честь обратить Магистра войны. Да, то, как он изменился — дело рук моей ложи. Это наш змей шепчет в его сердце. Они вместе ушли от нас, нести к звездам огонь, что изменит их.

Акшуб улыбается, и видно, как насекомые ползают по её зубам.

— Но тебе, жрец, тоже уготовано нечто великое. Ты услышишь священные голоса из самого их источника. Ты коснешься их. Ты станешь ими. Пришло время провозгласить твое право.

— Мое право на что?

Ци Рех знает, он понимает, что такое «источник», но хочет услышать ответ жрицы. Голос Акшуб поставит печать законности на его знание.

— На Ложу Эха.

Глубоким вдохом он пытается потушить пылающее в груди пламя гордости.

— Мы пробовали овладеть ею прежде.

Как и все остальные ложи. Старые воспоминания, пересказанные были, история Давина. Легенды о том, как Ложа Змея, Ложа Медведя, Гончего Пса, Ястреба, Ворона, все — все, все — пытались завладеть Ложей Эха, первой из них, той, что предшествует всем тотемным ложам и превосходит их.

Все — все, все — потерпели неудачу. Удалось ли хоть одному верующему за долгие века хотя бы пересечь высохшую равнину? Никто не знает ответа. Никто не вернулся оттуда. Одинокий пик остается далеким и запретным символом могущества.

Трескучий голос Акшуб настойчиво прерывает его мысли.

— Иди, жрец. Пересеки равнину. Взберись на гору. Открой двери.

— Боги позволят мне это?

— Боги приказывают тебе это. Иди, встреть свое предназначение.

Она протягивает руку и тычет скрюченным пальцем в грудь Ци Реха.

— Открой двери, — повторяет Акшуб.

— И почему же Змей отдает Гончему Псу столь великую честь?

Ещё улыбка с насекомыми.

— Я ничего не отдаю. Я всего лишь посланник. Я указываю пути, по которым уходят другие, а сама остаюсь на месте.

И Ци Рех к темной горе пришел.


Он открывает глаза, и воспоминания испаряются, подобно туману, в величии настоящего. Тень от одинокого пика почти добралась до холма, равнина уже превратилась в однородное темное пятно. Повсюду лишь мрак и шепот пересохшей глины.

Лживый свет умирает, изрезанный клинками тьмы, как всегда происходит на Давине. Здесь мир не возрождается с рассветом, его лишь приносят в жертву наступающей ночи. С каждым закатом солнца, боги утверждают свою власть этой священной казнью. Тень подползает ближе, ещё ближе — тень, обладающая весом, силой и волей. Она касается подножия холма, и, ободрившись, с каждой минутой карабкается все выше. Волна тьмы плещется у ног Ци Реха, и он ждет. Отвернуться сейчас — значит отвернуться от богов, и жрец смотрит, ожидая мгновения, которое отметит начало его падения к апофеозу.

Тень касается его.

Это не просто холод, это леденящая агония, которая словно отгрызает конечности жреца, одну за другой. Ци Рех приветствует тень и то, что она делает с ним. За леденящим холодом, за убийственной мукой скрывается нечто большее — проверка.

И, ощутив это принятие боли, проверка заканчивается. Жрец постиг тень и овладел ею. В отзвуках эха Ци Рех слышит кивки — его сочли достойным.

— Сейчас! — кричит он.

— Сейчас! — зовет он.

— Сейчас! — гремит он.

Эхо подхватывает его зов, и приветливо подталкивая, уносит вдаль, через равнину. Гора слышит свирепую радость его поклонения, и не только она — отголоски эха несут голос Ци Реха вдаль, к его последователям в лагере, и намного дальше. Он был благословлен, избран Ложей Эха, и теперь его голос присоединится к темному хору, обвивающему планету. На другой стороне Давина, заклинатели меньших лож услышат его среди иных отзвуков, являющихся к ним, и будут поражены.

Чувствует ли он обретенное могущество?

Да. Да.

Жди, говорит эхо.

Ещё, говорит эхо.

Ммммммммммм… — это голос его судьбы, все громче и все сильнее, на самом краю перерождения.

Ци Рех ждет, недвижимо, с раскинутыми в стороны руками, вглядываясь в бесконечную тьму. Его последователи взбираются на холм, числом тридцать один. Вместе с ним, их число тридцать два, священное собрание — восьмеричный путь Хаоса, умноженный волей четырех богов. Это верный сброд, ими можно жертвовать без сожаления, но их также стоит восхвалять за готовность погибнуть. Как и Ци Рех, они облачены в броню и несут оружие, выделяясь силой и статью среди своих собратьев. Они пришли из Ложи Гончего Пса, и потому, живыми или мертвыми, вознесутся над прочими давинцами.

Ци Рех ступает в тень, и они следуют за ним, вниз по обращенному к горе склону холма. Поверхность равнины покрыта трещинами с острыми краями. Часть паломников идет босиком, и, уже через несколько шагов, они начинают оставлять за собой кровавые следы. Никто не смеет помыслить о том, чтобы зажечь факел, ибо они идут в место, где рождается ночь. Ци Рех единственный шагает уверенно, держась за путеводную нить предназначения. Его спутники лишены отзвуков-провожатых, и они блуждают во тьме. Они спотыкаются. Они падают. Никто не кричит, но Ци Рех знает, что за его спиной властвует боль и страдание плоти. Под ногами жреца хрустят тела насекомых, целыми потоками выползающих из трещин в стремлении насладиться ранами верующих.

Все так, как и должно быть. Грудь Ци Реха раздувается от гордости, и кажется, что он мог бы доплыть до горы в этой густой тьме, но нет. Он должен идти по равнине вместе со своими последователями и привести их туда, где они смогут сыграть предназначенную им роль. Они вознесены, как и вся Ложа Гончего Пса, но не избраны.

В отличие от него.

Он всегда был избран.

Все эти годы.

Нечто шевелится в безднах его разума, тонкое, как волос, но с жалом скорпиона на кончике. Что это? Ци Рех не может пока ухватить его смысл, но оно растет, становясь сильнее и настойчивее с каждым его шагом в ночи. В час перед рассветом, когда паломники, наконец, достигают подножия горы и начинают нелегкий подъем, нечто распускается подобно цветку. В миг, когда Ци Рех касается священной скалы, жало наносит удар.


Вновь воспоминание. Другое, на этот раз. Более старое и вместе с тем свежее, давно и прочно забытое, стертое из его сознания. Рожденное-возрожденное-возникшее только сейчас, отвечая на прикосновение к камню богов.

В нем Ци Рех ещё ребенок, малыш нескольких лет от роду. Может ли он говорить? Совсем немного. Может ли он понимать? Да. И это важно.

Он внутри шатра. Чьего? Он не знает, поскольку это неважно. Акшуб сидит там, ведьма кажется такой же старой, как и в прошлом воспоминании.

Она всегда была стара.

Ещё двое взрослых рядом, говорят с Акшуб. Почему с ней, а не со старейшим из их собственной ложи? Её присутствие само по себе дает ответ — ведьма так могущественна, что границы между ложами стираются для нее.

Родители бросают взгляды то на Акшуб, то на собственного сына. Он стоит в центре шатра, окруженный кольцами, насыпанными солью. Между окружностями видны образы, неизвестные ребенку, но пугающие его. Нынешний Ци Рех пытается прочесть их сейчас, вторгаясь в это новое-старое воспоминание, но образы ускользают от него. Они все время меняются, извиваются, ускользают. Это змеиный язык, составленный из символов-змей, наполненных отравленным смыслом.

— Возрадуйтесь, — говорит Акшуб. — Вы отмечены среди своего народа. Благодать богов снизошла на вас.

Она смотрит на Ци Реха.

— Он станет проводником. Он станет путем.

Его родители смеются от переполняющей их гордости. Очень похоже на крысиный визг.

— Встаньте рядом с ним, — приказывает Акшуб.

Они занимают начертанные места внутри кругов, лицом друг к другу с Ци Рехом между ними. Ребенок смотрит на двух великанов, своих отца и мать. Первый раз в жизни нынешний жрец видит их лица и находит в них ещё двоих верных, покрытых шрамами и иными следами поклонения.

Незнакомцы. Они для него никто.

И вместе с тем они были для него всем, став орудиями, необходимыми для восхождения к грядущей славе.

Они все ещё смотрят на него сверху вниз, все ещё смеются. Все ещё визжат.

Движения Акшуб размыты, изящны в их совершенной жестокости. Его родители продолжают стоять, но их глотки уже перерезаны ножом в руке старухи. Потоки крови хлещут на лицо мальчика, ливнем, водопадом, целым морем. Он начинает тонуть. Вокруг него уже нет ни шатра, ни земли, ни воздуха, одна лишь кровь.

Кровь и круги, и голос старухи.

— Слушай, — шипит она. — Слушшшшшшай!

Тонущий ребенок повинуется, и тогда эхо впервые в жизни заговаривает с ним, нашептывая в уши. Он знает, что это чье-то имя, но воспоминание утрачивает четкость, поскольку время для имени ещё не пришло. Но теперь Ци Рех знает природу дарованного ему откровения, и имя отзывается оглушающим гулом в настоящем.

Ммммммммммммммм…

И снова здесь и сейчас.

Уже не в воспоминаниях, он взбирается на гору, и то эхо, то слово, то имя, слишком необъятное и ужасное для человеческого разума, начинает обретать форму. Вслед за гулом, громогласно сотрясающим землю, является хор умерших звезд.

Ааааааааааааааааааааа…

— Зажечь факелы, — приказывает Ци Рех.

Приказ исполнен, и его последователи укрепляют факелы в кожаных обвязках у себя на спине. Факелы длинны, и их пламя сияет высоко над головами спутников жреца, так что они могут помогать себе обеими руками при подъеме в гору. Факелы даруют свет, но вместе с ним приходит дым и зловоние, ибо их фитили сделаны из лоскутов ткани, вымоченной в человеческом жире.

Когда начинается подъем, Ске Врис, самая многообещающая из последователей Ци Реха, вдруг останавливается и смотрит на свои ладони, будто примерзшие к скале.

— Я не могу, — шепчет она. Женщина пытается вновь, но чужая могучая воля препятствует ей. — Мне нет пути наверх!

Ци Рех кивает и оставляет её внизу. Ему становится ясно, что Ске Врис решено пощадить, а значит, жертвоприношение уже близко. Жрец не боится, что сам станет жертвой — конец его пути все так же далек и величественен.

Он первым начинает подниматься по крутому склону горы. В нем много мест, за которые может уцепиться рука, но также много обманчивых теней. Не всегда удается отличить одно от другого. Острые камни взыскивают свою меру боли с верующих, и с каждой раной те возносят благодарность богам. Паломники знали, что их ждет, и желать иного было бы оскорблением высших сил, ведь победа, доставшаяся без принесенных жертв, не имеет смысла.

Чем ближе они к вершине, тем мучительнее страдания. Каждый из зацепов в скале отточен временем, словно острейший клинок. Кровь, как знает Ци Рех — ключ к вознесению, и его раны кровоточат так же, как и у его спутников. Ладони, руки, ноги, все тело покрыто багрянцем. Жрец чувствует почести, дарованные в боли, и это подстегивает его, заставляет все быстрее карабкаться наверх.

Они уже почти на вершине склона, чуть выше виден широкий карниз, возможно, ведущий в глубину пика, который начинает извиваться как раковина моллюска.

Бещак карабкается рядом с Ци Рехом, уважительно оставаясь на один зацеп ниже господина. Он долгие годы был главным приспешником жреца, Акшуб впервые привела его к Ци Реху ещё ребенком.

— Мальчик важен для тебя, — пробурчала она тогда. — Обучи его. Подготовь его к решающему мгновению.

— Как я пойму, что этот решающий миг настал?

— Он сам поймет.

Здесь и сейчас Бещак хватается левой рукой за выступ в скале и пытается подтянуться. Его ноги соскальзывают с ненадежной опоры, и паломник повисает на одной руке. Он сильнее сжимает кинжально острый выступ, но покрытая кровью ладонь медленно сползает к краю.

Ци Рех останавливается и смотрит на него.

Глаза Бещака сияют в свете факела. Он смотрит на Ци Реха в ответ.

— Сейчас? — спрашивает паломник.

Жрец не отвечает. Он просто смотрит и ждет.

Выступ рассыпается в прах, словно все эти века он был ничем иным, как коркой слежавшегося песка. Бещак падает, и Ци Рех слышит радостный смех паломника, который эхом отдается в ушах жреца, в его душе и разуме. Он звучит, как вопль экстаза.

Ааааааааааааааааааааа…

И приходят новые отзвуки. Их слышит лишь он один? Да, так и есть. Отголоски столь древние, что им уже не под силу достичь ушей за пределами горной вершины. Они обрели прежнюю мощь только сейчас, в решающий миг, когда тело Бещака разбилось о камни внизу.

Ци Рех вновь останавливается. Новые отголоски поражают даже его. Они приходят в форме, которой он не ожидал.

Образы. Картины иного мира. Иного? Это не может быть Давин?

Нет. Нет, это и есть Давин, вдруг понимает он. Давин иных времен, надежно погребенных под тысячелетиями дикости и кровопролития.

Картины городов, легких, парящих строений, озаренных сиянием гордого света.

Губы Ци Реха искривляются в ненавидящей гримасе. Он жаждет обрушить эти надменные башни, так же, как кто-то иной, кому принадлежат эти воспоминания и эта ненависть.

Отголоски стихают. То, что уже мертво, менее важно по сравнению с тем, чему ещё предстоит умереть. Нужно исполнить долг. Нужно произнести имя.


* * *

Ци Рех добирается до карниза. Это, и в самом деле, обещанный путь, извилистый подъем, ведущий в глубину горы. В устье раковины моллюска. Жрец ждет, пока поднимутся все его последователи, и шагает вперед.

Виток за витком, они идут по проходу в скалах, столь узкому, что едва хватает места для одного. Свет факелов слабеет, словно стены поглощают, а не отражают их огонь. Паломники словно спускаются в полночь по винтовой лестнице из острого камня, пока, вдруг, после резкого поворота, не оказываются в широком пустом пространстве внутри горы. Возможно, одинокий пик когда-то был вулканом, и сейчас они стоят в его кратере. Если это и так, то потухший вулкан не извергался уже очень давно.

— Погасить факелы, — командует Ци Рех, повинуясь не инстинкту, а приказу, который слышит в своей голове. Он звучит трескучим голосом Акшуб. Ещё одно воспоминание, на этот раз о том, как ведьма дала ему этот приказ сорок лет назад, а потом надежно спрятала в его собственной памяти.

Последователи тушат факелы, и огонь угасает, но свет остается и разливается в кратере. У него много оттенков — серый плесени, зеленый гнили и белый ненависти. Он кружится и изменяется, он мечется из стороны в сторону, и он…

Он смотрит. Свет видит их.

И его лучи остры. Они мелькают над землей, сверкая над головами паломников. Одна из них, Хат Хри, вытягивается в экстазе, поднимая руки к свету, и его лучи отсекают их. Женщина падает, шепча хвалу богам, и кровь брызжет из обрубков ниже её локтей.

Её поступок должен быть принят Силами, как одна из форм поклонения, её руки — очередной дар им.

«— Все, чтобы заслужить право на следующий шаг к Ложе Эха», — думает Ци Рех.

Хат Хри оборачивается к нему и улыбается, перед тем как умереть, истекая кровью на холодной скале.

Это был её решающий миг, такой же, как у Бещака на склоне горы. Всё во имя пути, по которому должен пройти Ци Рех.

Ммммммммммммммм…

Ааааааааааааааааааааа…

Их окружают развалины, сточенные временем, неузнаваемые, рассыпавшиеся в прах. Невозможно понять, чем они были когда-то. Порой Ци Рех замечает намеки на стены с ямами дверных проемов, но ничего более. Всего лишь призраки истории, тени времен, когда давинцы строили нечто более значительное, чем привычные для него юрты.

Жрецу известны и иные отголоски древности — сами ложи Давина, и в центре кратера его ждет Ложа Эха, величайшая из всех существующих. Она и есть источник божественного света, который, как теперь понимает Ци Рех, суть ещё одно отражение священного эха. Обладай жрец нужными знаниями, он увидел бы в танце света нечто большее, чем гнилостный отблеск разлагающихся мыслей. На мгновение Ци Рех даже унижен тем, как далеко ещё он отстоит от абсолютного знания.

Восемь огромных столпов поддерживают Ложу Эха над землей, они приземисты, в ширину больше, чем в высоту, хотя и впятеро выше самого Ци Реха. Так должно быть, ибо здание, что опирается на них, монолитно и весьма массивно. Его боковые стены строго вертикальны, при этом они гладкие, как стекло, и правильной формы, как кованое железо, хоть и выложены из камня. Башенки в четырех углах строения загибаются под острым углом к центру крыши, напоминая когти, готовые обхватить жертву.

Передняя стена ложи отлична от остальных, на ней нет ни единого гладкого места. Это сложное сочетание изгибов, углублений и выпуклостей, на которых танцует гнилой свет кратера. Он перескакивает с камня на камень, обнажая и скрывая детали, порождая и убивая тени, становящиеся образами, которые беспрерывно меняются, соскальзывая из одного значения в другое, прежде чем люди успевают осознать их. Стена больна. Стена поет. Стена больна песней. Отголоски эха обрели форму в её камне, и стена стала их посланником, через которого они говорят со всем Давином.

А что же внутри? Внутри ждет источник всех отзвуков и отголосков, предназначение Ци Реха и цель его долгого похода.

Внутри то, что необходимо исполнить.

Он должен проложить путь.

Но Ци Рех не видит двери, ведущей внутрь. Жрецу приходилось стоять перед вратами в Храм Ложи Змея, где Гору было дано видение истины. Те врата превосходили все известное ему не только по размерам, но и по источаемой мощи. Мало того, они были настоящим произведением искусства, а гравировку в виде Древа, обвитого Змеем, не мог надеяться повторить никто из нынешних давинцев. Даже из Ложи Гончего Пса, которая сама обладала подобными памятниками старины. Все жрецы понимали тогда, что никакая ложная гордость не вправе отвергать дом Змея как единственно возможное место для проведения ритуала над Магистром войны. К вратам порой относились, как к делу рук самих богов.

Здесь же, охваченный священным трепетом, Ци Рех вдруг представляет себе, что Ложа Эха и есть один из богов. Как он сможет подчинить его своей воле? Или даже осмелиться на это? Он ведь даже не в силах добраться до стен ложи, столпы слишком высокие и гладкие, чтобы пробовать забраться по ним.

И все же, жрец осторожно идет вперед, следя за смертоносными лучами света, и ученики по одному следуют за ним. Он чувствует, как грани света касаются его рук и ног, скользят по коже у горла, но не более того. Хат Хри умилостивила их в достаточной мере, и кровь паломников больше не прольется — здесь и сейчас, разумеется.

Пробираясь среди руин, Ци Рех ощущает надоедливое гудение призраков разрушенных построек. С ними приходят проблески прежнего видения, дарующие новый осколок понимания: важно не то, что было уничтожено, важен сам факт разрушения. Это был дар, принесенный давинцам, дар, который сейчас обновляется раз за разом и мир за миром, странствуя по Галактике.

Развалины обрываются на границе круга из обожженного до черноты камня, охватывающего Ложу Эха. Ци Рех останавливается там же и вытаскивает из заплечной перевязи свой посох с головой змея. Он чувствует тончайшее покалывание в шее, древнейший признак того, что на него смотрят чьи-то глаза. Жрец высоко вздевает над головой посох, бросая вызов их хозяевам.

Он не боится — это не божественные глаза, а человеческие.

Один за другим, со всех сторон круга из руин выходят иные жрецы в сопровождении своих последователей. Все они, отвечая Ци Реху, высоко держат свои посохи с головами медведя, ястреба, ворона, дикого кота, волка, дракона, крысы…

Все ложи Давина собрались здесь, и все смотрят друг на друга с равной ненавистью.

«— Нас всех призвали сюда», — понимает Ци Рех. Он думает, не приходила ли Акшуб в каждый из кланов, нашептывая слова о пророчествах и судьбе. Лгала ли она им всем? Лгала ли она о его предназначении? Неужели эхо, которое он считал своим, слышат и все остальные?

Гудение земли и хор мертвых звезд вновь окутывают его…

Ммммммммммммммм…

Ааааааааааааааааааааа…

…и страх исчезает. Его не затем воспитывали с детства в ожидании одного-единственного момента, чтобы превратить всё в бессмысленную игру. Ци Рех быстро оглядывает собравшихся жрецов и старательно скрывает улыбку, появившуюся на губах. Не до конца — острый и длинный собачий клык успевает выглянуть на свет. Никто из пришедших в кратер ему не соперник, он возвышается на голову почти над всеми. Его оружие превосходит грубые клинки в руках и на поясах у тех, кто явился сюда под знаменами низших зверей, а многие из чужаков даже не носят брони. Лишь посохи жрецов равны в искусстве сотворения его собственному символу власти, но это священные реликвии одной эпохи, дошедшие к ним через тысячелетия.

Из-за спины Ци Реха доносятся звуки, говорящие о том, что его спутники готовятся к бою, и жрец с силой ударяет основанием посоха о скалу. Треск неожиданно резок и заставляет многих вздрогнуть, а его отзвуки не затихают. Напротив, они делаются все громче, пока вдруг не исчезают из реального мира и не становятся частью отголосков, звучащих с вершины горы.

— Объясните, зачем вы здесь, — приказывает Ци Рех.

— Объясни, зачем ты здесь, — отвечает ему жрец Дикого Кота, делая шаг вперед. Похоже, он считает себя главным противником жреца с посохом Змея. Его броня так же хороша, как и у Ци Реха: полосы багрового металла охватывают туловище, руки и ноги, из наплечников торчат рога, с плеч свисает меховой плащ крупного зверя. Пальцы на правой рукавице вытянуты в железные когти длиной с предплечье, а в левой руке жреца угрожающе сжат изогнутый, зазубренный клинок. Носки сабатонов, в довершение картины, также выкованы в форме острых когтей. Он готов бросить вызов, жаждет ввязаться в бой. Он явно уверен в своем превосходстве над Ци Рехом.

Какая глупость. Какое невежество. Его нужно проучить.

Так, чтобы увидели все, так, чтобы все поняли свое место.

— Я здесь, чтобы открыть Ложу Эха, и я сделаю это во имя Ложи Гончего Пса, — говорит Ци Рех.

Жрец Дикого Кота смотрит на него, и, кажется, грива его волос взъерошивается с каждым услышанным словом. Позади и справа от него стоят последователи Ложи Змея, их новая жрица, кто-то из учениц Акшуб, облачена в броню с длинными, изогнутыми шипами на плечах и какие-то тряпки, изодранные сильнее, чем лохмотья на её спутниках. Выражение её лица непроницаемо, и Ци Реху остается лишь догадываться, знает ли жрица о том, что её повелительница говорила в Ложе Гончего Пса. Известно ли ей, что право сделать следующий шаг по пути предназначения принадлежит Ци Реху? Неужели она настолько глупа, что рискнет обвинить Акшуб в предательстве Ложи Змея?

Нет. Конечно, нет, никто не может быть настолько безумным. Никто не осмелиться бросить вызов самой Акшуб. На Давине не было пророка, подобного ей.

Шепот в глубине разума поправляет его. Не было со времен…

С каких времен? И почему, впервые в жизни, он верит, что кто-то когда-то мог сравниться с Акшуб?

Воспоминание. Новое, совсем свежее, с той ночи, после которой Ци Рех отправился в поход, но все же старая ведьма сумела спрятать и его. Теперь оно возвращается, обретая форму пророчества: Я открываю путь. Он пройдет по пути. Ты станешь путем.

Знание, лишенное понимания, обещания, спрятанные в загадках.

Ци Рех справляется с нетерпением. Откровение придет к нему, он знает это и улыбается, гордый своим знанием и искренней верой. Жрец Дикого Кота, однако, относит эту улыбку на свой счет.

— Ложа Эха не для таких, как ты, — фыркает он. — Она была обещана мне.

— Кто же обещал её тебе?

— Боги ниспослали мне видение.

Ци Рех продолжает улыбаться ему в лицо, теперь уже намеренно. О, какой же урок он сейчас преподаст этому жалкому противнику! Как слабы его претензии на Ложу Эха. Ци Рех пришел сюда не потому, что его потаенные желания обрели форму во сне. Он явился к одинокой горе по велению богов.

Но почему же все остальные ложи собрались сюда?

Жрец Гончего Пса отбрасывает эту мысль вместе с прочими сомнениями. Вопросы и ответы бессмысленны, значимо лишь пророчество. Лишь его предназначение, неизменное и славное, важно сейчас.

— Беги или умри! — провозглашает он, но этот выбор лишен смысла. Схватка уже началась.

Сам Ци Рех не двигается с места, но его спутники бросаются вперед, шипя от ярости. Последователи Дикого Кота встречают их своими клинками, но чужой жрец остается столь же неподвижным, как и Ци Рех. Оба повелителя лож смотрят друг на друга, пока в пространстве между ними идет резня, продолжение их незримой борьбы. Спутники жрецов не имеют сейчас собственной воли, они просто орудия своих господ, такие же, как их доспехи и клинки.

Кровь пятнает каменный пол, люди умирают в гневе и страдании, и свет начинает меняться. Он словно впитывает кровь павших, и его оттенок смещается к багровым тонам. С каждой новой жертвой он становится все насыщеннее, и узоры на лицевой стене Ложи Эха начинают меняться. Появляются прямые и четкие линии. Отзвуки и отголоски становятся все более громкими и жаждущими. Ещё больше смертей, ещё больше крови, питающей Ложу, и Ци Рех вдруг ощущает холодное, сухое касание света на своей коже.

С ним приходит ощущение победы. Понимания. Откровения.

Он и Дикий Кот вновь смотрят друг другу в глаза, но уже без прежней взаимной ненависти. Она испарилась, стоило им понять, что они оба всего лишь орудия, такие же, какими считали своих последователей. Они осознали, что должно произойти. Ту же самую ясность обретают все прочие жрецы, и, будь благословлена их вера, все собравшиеся в кратере паломники. Не дожидаясь приказов, они разом бросаются в гущу резни. Их господа отступают к краю развалин, освобождая место для слуг.

В круге почерневшего камня перед Ложей Эха сотни верующих убивают друг друга клинками, кулаками и зубами. Битва исполнена первобытной дикости, как это и требуется. Резня должна быть абсолютной и запредельно кровавой. Никто не стремится победить, не думает о триумфе. Все, что нужно сейчас — это боль и муки терзаемой плоти. Кровь повсюду, сражающиеся скользят в ней, живые и мертвые равно окровавлены с ног до головы. И, не прерываясь ни на мгновение, сплетаясь с торжествующим, пирующим эхом, звучат восхваления темным богам. Паломники осознают, как щедро они благословлены. Вся их прежняя жизнь была лишь предисловием к тому, что происходит сейчас. Они существовали ради того, чтобы отдать свои жизни богам в этом священном месте. Они истекают кровью ради исполнения божественного замысла. Конечно, никто из верующих не увидит его осуществления своими глазами, но они умирают с уверенностью, что их жертва воплотится в погибель целых миров.

Ци Рех завидовал бы им, если бы не знал, что его ждет нечто более величественное.

Свет в кратере по-прежнему сух, как змеиная чешуя, но воздух уже увлажнен, напоен теплом распоротых животов, вонью выпущенных кишок и запятнан сворачивающейся кровью. Ложа кормится, и из неизвестности за её стенами начинают доноситься звуки чего огромного, потрясающего, но пока что скрытого.

Жрец слышит стук сердца, барабанный бой и удары кулака по несуществующей ещё двери.

Прямые линии на передней стене удлиняются и соединяются между собой, обрисовывая вход, исчезнувший после того, как было завершено создание Ложи Эха, и её единственный обитатель вошел внутрь.

Обитатель.

Почему Ци Рех знает это? Потому что, пока дверь возвращается в этот мир, а резня достигает своего апогея, видения и отголоски продолжают вопить на него, учить его, оценивать его. Колени жреца подгибаются. На какой-то миг, он уже не снаружи ложи. И он уже не Ци Рех. Он внутри, окруженный всеми возможными телами, челюстями и аморфностями тьмы. Он внутри, жадно глядит на то, как возвращается дверь в стене. Он внутри, тот, кто пройдет по пути, в экстазе от того, что великое обещание, наконец, воплощается в жизнь.

Стук, доносящийся из ложи, вплетается в ткань того эха, что звучит только для Ци Реха. Эхо имени столь великого, что оно может воплощаться лишь постепенно, один звук за другим. Могучая цезура[8] ударом молота обрывает хор мертвых звезд.

Ммммммммммммммм…

Ааааааааааааааааааааа…

Д-Д-Д-Д…

Ци Рех, отброшенный назад в свое тело, прижимает ладонь к виску. Повторяющаяся Д, краткий, внезапный звук, грозит расколоть его череп на куски. Имя из эха начинает обретать форму. Оно ещё не завершено, хотя жрец уже может попробовать его на язык — но не рискует, страшась разгневать стоящую за ним силу. Не стоит оскорблять её полуименем.

Справившись с болью в черепе, Ци Рех вновь выпрямляется, полный решимости встретить обитателя Ложи Эха, стоя на ногах. Интересно, другие жрецы ощущают то же самое? Возможно, но он не может посмотреть на них, чтобы убедиться в этом. Взгляд Ци Реха прикован к Ложе, к месту, где последние недостающие линии складываются в узор двери.

Путь открывается, и грядет тот, кто пройдет по нему.

Дверь проявилась полностью, и теперь грохот доносится не только из-за нее, но и из воздуха, и из головы самого Ци Реха. Дрожь Ложи Эха и грохот ударов неизвестного существа о стены реальности смешиваются в единый ритм. И вот — о, славный миг! — дверь открывается со звуками скрежета камня о камень, треска энергоразряда и последнего вздоха из перерезанной глотки.

Две массивные каменные плиты на лицевой стене здания выворачиваются наружу, выпуская на волю отзвуки эха, долго томившиеся во тьме внутри. Теперь они свободны и их торжествующие голоса звучат громче, чем когда-либо. Сам по себе возникает спуск, камень разворачивается от двери до залитого кровью пола ровным полотном, как будто выдвигается металлическая десантная рампа.

С минуту не видно и не слышно ничего, кроме беспрерывного, безумного хора отзвуков эха. Затем, наконец, в проеме появляется фигура.

Сначала невозможно разобрать ничего, кроме общих очертаний силуэта — крупного, но неопределенного, смазанного тенями из глубины Ложи. Затем её обитатель начинает спускаться вниз, и, с каждым шагом, его облик виден все более ясно. Тот, кто идет навстречу давинцам, способен внушать ужас — он вдвое выше их, шагает на двух ногах, одна из которых мощна, мускулиста и оканчивается копытом, другая же — суставчатая паучья лапа. Легко представить, что походка такого создания должна быть в лучшем случае неуклюжей, но нет — оно движется с грацией, оставляющей ощущение едва сдерживаемого желания броситься вперед с немыслимой быстротой.

На теле создания мешком висит какое-то одеяние… Нет, понимает свою ошибку Ци Рех, это не одежда, а собственная плоть обитателя Ложи. Болезненно-белого цвета, она свисает с его оголенных костей, напоминая длинный свиток пергамента. Сходство усиливается, когда жрец замечает кровавые руны и татуировки, покрывающие изуродованную плоть. Некоторые из них подмигивают ему и что-то шепчут. Кости, которые видны Ци Реху, будто закопчены огнем, но при этом блестят, обмотанные колючей проволокой. На руках плоти не осталось вообще, и они сгибаются в нескольких местах, заканчиваясь длинными, элегантными ладонями, обещающими ласку заточенных ножей.

Его голова и лицо… Ци Рех не новичок в ритуальных уродствах. Всю его сознательную жизнь они были частью того, чем он занимался в качестве жреца Ложи Гончего Пса. И, несмотря на это, у него пересыхает во рту, когда он смотрит в лицо создания. Никогда прежде Ци Рех не видел, чтобы преображающее искусство обезображивания заходило настолько далеко. Несомненно, что когда-то это существо было человеком — в его лице осталось как раз достаточно частичек, глядя на которые, можно определить, в каких направлениях шли трансформации. Это ходячее чудо, это произведение божественных сил когда-то было изменено не сильнее, чем сам Ци Рех сейчас.

Его лицо… Как же оно чудесно.

Череп раздался во все стороны, кости вздувались и утолщались то здесь, то там. Над правой скулой вырос рог, загнутый кверху и разветвляющийся надвое. Кончики рогов настолько остры, что ими можно пронзить дурной сон или чью-то мечту. Нижняя челюсть, длиной с предплечье Ци Реха, грозно выдается вперед. Часть зубов все ещё привычной человеческой формы, другие принадлежат хищникам древних эпох, на переднем краю же торчат змеиные клыки. Верхняя челюсть в своем основании так же широка, как нижняя, но затем плавно сужается, образуя крепкий и острый черный клюв. Оторванные губы свисают по обеим сторонам челюстей. Вся плоть на лице изодрана в клочья, полоски и жгутики незакрепленных мышц. Лоб, костяные выросты и изгибы которого напоминают образы с передней стены Ложи, заполнен массой глаз.

В этом создании не осталось ничего человеческого, но когда-то оно, несомненно, было подобно Ци Реху. Подобное вознесение, полнейшее избавление от всех следов человечности — дар настолько щедрый, что его невозможно оценить.

Волшебное создание продолжает спускаться, плавными жестами приглашая окружающую реальность присоединиться к его невидимому танцу. Остановившись на полпути, оно обводит собравшихся жрецов внимательным взглядом своих многочисленных глаз, на мгновение, остановив их на Ци Рехе.

…слепой глаза другого мысли другого бесконечность ждет на том конце пути узнай его имя его имя его имя…

Новый звук, новое значение, после гула, после хора, после молота — воющий стон.

Ааааааааааааиииииииииииии…

Моргнув, Ци Рех вновь обретает способность видеть — как раз вовремя, чтобы лицезреть следующее чудо.

Создание, раскинув руки, обращается к жрецам. Как оно может говорить с ними, не имея рта, с разорванными губами, со змеиным языком, утыканным осколками костей? Но оно говорит, потому что должно, потому что, наконец, пришло время им услышать его голос. Существо обращается к ним, управляя отзвуками эха. Легион голосов, воспоминаний и преступлений, скованный и связанный единой волей, он звучит бесконечным ударом грома. Ци Рех пошатывается, и вместе со жрецом шатаются воздух вокруг него и сама гора.

— Дети Давина, — провозглашает создание. — Дети богов. Мои дети. Я — Гехашрен.

Гехашрен. Ночь содрогается, услышав это имя. Гехашрен, пророк, впервые принесший слово богов на Давин — тот, древний и давно умерший Давин, что явился Ци Реху в одном из его видений. Мир, не знавший божественных откровений, но просвещенный Гехашреном, отцом нынешнего, праведного Давина. Последним творением тех, кто строил гордые башни старого мира, стали Ложи. После них давинцы возводили лишь юрты в степи. Память о Гехашрене воплотилась в Ложе Эха, той, которой суждено было править всеми прочими. Сам же просветитель Давина, научив его жителей почитать богов, вошел в двери законченной Ложи Эха и исчез, отправившись ходить по священным дорогам.

Ци Рех узнал все это только сейчас, ибо пророк варпа вернулся к своим детям, неся им благословенную ясность понимания. Прежде его имя почиталось среди святых, его учениям следователи неукоснительно, но все легенды о Гехашрене были неуловимо обрывчатыми, как отзвуки эха. Теперь пророк вновь среди них, и все тайны откроются его последователям. Время предсказаний ушло, пришло время их исполнения.

Гехашрен откидывается назад и смотрит в небо, словно собираясь огласить ему приговор. Его руки обнимают Давин. А затем он зовет к себе целый мир.

— Придите!


И Давин приходит к нему. Призыв пророка достигает самых дальних уголков планеты, и это не просто сильнейший отзвук эха, не просто голос в душах людей, но зов, который слышен в реальности. Никто не сможет убежать, и никто не сможет противостоять ему.

Люди идут на зов. Они отправляются в путь в тот же миг, как слышат его, и миллионы жителей Давина покидают свои дома, ибо пророк призвал их.

Гехашрен взбирается на вершину пика, неся с собой свет, хранившийся в ложе. Теперь он дрожит и увивается вокруг него, жидкой гнилью стекая по склонам горы, пока вся равнина бесконечной ночи не становится источником болезненного света. Пророк стоит в её сердце, видимый всем из дальней дали, и ждет.

Жрецы ждут вместе с ним, в молчании, ибо теперь все слова и языки принадлежат Гехашрену, и они не вправе говорить без его позволения. Нет также никаких деяний, кроме тех, что замыслил пророк, поэтому жрецы просто ждут, день за днем, питаясь телами и соками своих павших спутников.

Проходит семь дней, и лишь тогда Гехашрен зовет их к себе. Жрецы покидают кратер по спиральной дороге и занимают свои места на скальном карнизе у ног отца Давина. И вот, видят они, на исходе седьмого дня сотни тысяч паломников уже заполняют высохшую равнину, и число их растет с каждым часом. Видя, что уже много верующих собралось пред его взором, Гехашрен начинает говорить с ними и учить их мудростям варпа.

— Блаженны жестокие, и переносчики болезней, — провозглашает он. — Блаженны одержимые, и убийцы, и ниспровергатели порядка. Блаженны алчущие и жаждущие, блаженны ярящиеся и проклинающие, что стоят со мной пред богами, ибо погибель Галактики в руке их!

Люди у подножия горы в исступлении взывают к воплощенному великолепию на вершине, и их поклонение, смешиваясь с отзвуками эха, удесятеряет громогласную мощь Гехашрена. Давин дрожит в унисон его проповеди.

Но для Ци Реха, единственного среди всех, благоговение смешано с досадой. Его эхо исчезло, оно не влилось в хор смыслов Гехашрена и больше не говорит со жрецом. Оставив лишь пустоту, зияющую дыру в его душе, эхо покинуло Ци Реха в решающий момент, когда он уже готов был услышать имя во всей его полноте. Предназначение осталось неясным. Куда же исчезло эхо и почему оно оставило его?

Как начиналось имя?

Гул… гудение… Нет, даже это уже не вспомнить. Да и зачем, если есть проповедь Гехашрена? Этого достаточно, этого более чем достаточно. И все же…

— Не думайте, что я вернулся низвергнуть вселенную мертвых законов или исполнить старые пророчества, — продолжает Гехашрен. — Это предстоит сделать вам. Вы, мои дети, воплотите их в жизнь. Вы понесете факел, от которого возгорится Галактика. Я вернулся лишь для того, чтобы возложить на вас великую обязанность. Я ходил по дорогам богов, и они одарили меня своими благословениями. Я путешествовал меж звезд и помечал своими знаками миры наших врагов. Теперь настал ваш черед пройти по моим стопам. Вы ждали и служили на этой планете, но теперь ваше ожидание и ваша служба здесь подошли к концу. Настало время покинуть колыбель Давина и принести божественную истину в иные миры. Настало время исхода!

Гехашрен делает паузу.

— Вы отправляетесь в путь. Как вы будете путешествовать? В овечьей шкуре.

Пророк соединяет свои ладони, и реальность между ними сжимается в комок. Тогда он запускает свои острые когти внутрь сжатого пространства, сжимает костяные кулаки и резко разводит в стороны гигантские руки, напоминающие освежеванных змей. В широко раскрытых от изумления глазах Ци Реха отражается разрыв в реальности.

Пламя и кровь выплескиваются из прорехи в небе, и становится видна скрытая за ней бесконечная и бескрайняя ночь космической бездны. Разрыв расширяется, достигая нижнего слоя облаков, небо сжимается вокруг, словно пытаясь прикрыть рану. Реальность кричит, впуская флот, выходящий из варпа.

На низкой орбите над Давином висят корабли всех видов и образцов. Ци Рех видит их через созданную Гехашреном прореху так же отчетливо, как если бы они опустились к самой вершине горы, или как если бы он вознесся к верхней границе атмосферы.

Торговые, военные, колониальные корабли. Ци Рех различает их типы, но только на самом примитивном уровне. Понятно одно — все они очень, очень древние, потрепанные, израненные, со следами челюстей хищников варпа на своих корпусах. Чем дальше жрец смотрит в разрыв, тем ближе перспектива смещается к флоту, так что теперь он может различать даже незначительные детали кораблей. Ци Рех сосредотачивается на одном из грузовиков, восхищенный его невероятными размерами, и гадает, сколько тысяч паломников тот сможет вместить.

Но ведь никто из давинцев никогда не ступал на борт космического корабля. Он не подвергает сомнению мудрость Гехашрена, но все же не в силах понять, как, по мнению пророка, его народ должен взойти на эти транспорты? И потом, как они будут управлять ими?

Тем временем через разрыв уже видны внутренности грузовика. Ци Рех сейчас на мостике, окруженный контрольными панелями, он стоит возле командного трона. Рядом лежит свитый в бухту потрепанный кабель, и, ведомый верой, жрец протягивает руку и касается его, ощущая в ладони прохладу металлической оплетки.

Пораженный, Ци Рех хватает воздух полной грудью. Он снова внизу, на склоне горы, ошеломленно моргает, не помня себя от восхищения и ужаса. В его кулаке зажат обрывок кабеля с мостика космического грузовика. Он смотрит на него, затем поднимает взгляд на Гехашрена и видит, что несколько глаз пророка обращены к нему. Рот Гехашрена не способен передавать эмоции, и все же клюв немного поднимается над нижней челюстью, изображая легкую улыбку.

— Видишь? — спрашивает пророк тихим отзвуком, слышимым только Ци Реху, и жрец кивает в ответ.

Он всегда знал о способности Акшуб путешествовать по миру, не встречая преград, и в одно мгновение оказываться в любой точке Давина. Насколько же могущественнее должны быть умения Гехашрена, прошедшего столько дорог в царстве богов? Тысячи лет он провел в стенах Ложи Эха, достаточно долго, чтобы осыпались прахом развалины старого мира, достаточно долго, чтобы стать прекрасным воплощением ужаса, возвышающимся сейчас на вершине горы. Осознание величия того, что теперь способен достичь Гехашрен, едва не лишает Ци Реха сознания. Разумеется, для пророка не составит труда доставить свой народ на корабли. Кто поведет их к новой цели, сам Гехашрен или какая-то иная сила? Эта истина пока сокрыта от жреца.

Ему открыта другая истина: тот, кто пройдет по пути, провозгласит Исход.

Люди внизу кричат, возносят молитвы и рыдают в истерике веры, восхваляя Гехашрена и богов. Грандиозное движение внизу указывает на то, что толпа подбирается к ждущему её разрыву в реальности, который касается земли у подножия Горы Эха, истекая кровью, тьмой и измученным светом. Однако, Гехашрен поднимает руку, и одно это движение мгновенно останавливает людской прилив. Тысячи тысяч верующих смотрят на него, слушают и повинуются.

Пророк оборачивается к жрецам.

— Все ложи суть одна, — объявляет он, и Ци Рех видит истину в словах пророка. Толпы внизу уже едины, собранные вместе путеводным огнем грядущей миссии и громогласными речами обитателя Ложи Эха.

— Но, — продолжает Гехашрен, — моим последователям нужны будут пастыри, ибо моя дорога лежит в стороне от вашей. Поэтому я должен наделить каждого из вас властью над частью собравшихся внизу паломников.

Змей и Дикий Кот, Волк и Медведь, Дракон и Крыса бросают друг на друга взгляды, лишенные прежней ненависти. Соперничество умерло в тот же час, когда их последователи принесли себя в жертву у подножия Ложи Эха. Все прежние войны и схизмы забыты, стерты словами величайшего среди них. Теперь повелители лож и последние из их племен в равной мере орудия в руках Разрушительных Сил. Будущее больше не принадлежит им, обещание бесконечного разложения в награду за исполнение повелений Гехашрена — все, что нужно жрецам.

Но Ци Реху необходимо нечто большее. Он прячет свой гнев и безмолвно повинуется приказам вознесшегося создания, озарившего своим появлением жизни давинцев, но не желает упускать свое предназначение. Свое эхо.

Где оно может быть?

Только в одном месте.

Все остальные жрецы спускаются с горы и начинают заводить паству в разрыв, на корабельные палубы. Толпы инстинктивно следуют приказам своих повелителей, ощущая грандиозную тяжесть предназначения, а Гехашрен с вершины продолжает возглашать волю богов, громогласно направляя заблудших.

Ци Рех же решается преступить все запреты, ещё раз пройти сквозь проем в скале, в одиночестве подняться по спиральной дороге к кратеру, встать лицом к лицу с Ложей Эха и взойти к двери. Там он найдет свое предназначение, и эхо вернется к нему. Ци Рех исполнит то, что было доверено ему, и никому другому. Судьба провела его так далеко по этому пути, что жрец не верит в возможность неудачи. Только не после того, как он был так близок к откровению.

Склон, по которому снизошел к ним Гехашрен, вовсе не из камня, но из кости, и мозг в этих костях из спрессованных отзвуков эха. Шепотки скрипят под ногами Ци Реха, и первый раз в жизни он ощущает страх, перед которым бессильна вера. Он страшится наказания, но упрямо идет дальше, поднимается к входу в Ложу, и, не останавливаясь, ступает внутрь.

Эхо ждет его там. Оно тяжело обрушивается на жреца, на все его чувства, чтобы, наконец, разом провозгласить полное имя его предназначения.

Гудение. Хор. Стук. Вой. И завершающий, сдавливающий змеиными кольцами звук.

Ллллллллллллллллллллллллллллллллл…

Имя вонзает в Ци Реха свои когти.

МАДАИЛ.

МАДАИЛ.

МАДАИЛ.

Оно жаждет выпотрошить его. Это откровение когтей, знание клыков, истина боли. Чудо предназначения в агонии судьбы. Он станет проходом. Он будет путем.

Зрение возвращается к Ци Реху, и он видит, что лежит на камнях у выхода из ложи, а над ним возвышается Гехашрен, улыбаясь своим клювом и внимательно глядя на него всеми глазами. Пророк говорит с ним, но не раскатами грома, а тихим отраженным эхом, ибо речь идет о знании, известном только им двоим.

— Ты понимаешь?

Ци Рех кивает в ответ. Полная картина сияющего предназначения все ещё разворачивается в его разуме, но на ней уже видно великое разрушение, что он принесет, служа произнесенному имени.

МАДАИЛ.

— Я стану проходом, — бормочет жрец, пока кровь идет у него из горла.

— Последний дар на прощание, — шепчет Гехашрен и произносит два имени. В них звучит смерть, шипящая и гремящая костями. Они ждут в конце пути.

Пандоракс.

Пифос.

Об авторах

Дэвид Эннендейл — автор романа «Проклятье Пифоса» в цикле Ересь Гора и книг




, «Атлас преисподней», для Warhammer 40000 и много коротких рассказов для Ереси Гора. Он живет в небольшом городе Линкольн, Великобритания.


Примечания

1

Гномон — часть солнечных часов, по отбрасываемой тени которой определяется время.

(обратно)

2

Regia Civitata — Регия Цивитата («Королевский Город», лат.) прим. пер.

(обратно)

3

Invictus Guard — «Неустрашимые», (лат.) стражи прим. пер.

(обратно)

4

Praecental Guard — «Воспетая прежде», (лат.) гвардия прим. пер.

(обратно)

5

Via Longia — Виа Лонгиа («Длинная дорога», лат.) прим. пер.

(обратно)

6

Platea Lata — Платеа Лата («Широкая улица», лат.) прим. пер.

(обратно)

7

Calorem — «жаркий», «обжигающий» (лат.) прим. пер.

(обратно)

8

Цезура — ритмическая пауза в стихе, разделяющая его на некоторое количество частей.

(обратно)

Оглавление

  • THE HORUS HERESY®
  • Ник Кайм АРТЕФАКТЫ
  • Роб Сандерс ТЕРЗАНИЕ
  • Крис Райт ВЕРНОСТЬ
  • Гай Хейли ВЕНОК ВЫЗОВА
  • Дэвид Эннендейл ПРОПОВЕДНИК ИСХОДА
  • Об авторах


  • Загрузка...

    Вход в систему

    Навигация

    Поиск книг

    Последние комментарии