загрузка...
Перескочить к меню

Несущественная деталь (fb2)

- Несущественная деталь (пер. Г. Крылов) (а.с. Культура) (и.с. Современная зарубежная фантастика. Только бестселлеры.) 2.39 Мб, 678с. (скачать fb2) - Иэн Бэнкс

Использовать online-читалку "Книгочей 0.2" (Не работает в Internet Explorer)


Настройки текста:



Иэн Бэнкс НЕСУЩЕСТВЕННАЯ ДЕТАЛЬ

Сету и Ларе посвящается

Адели с благодарностью

ГЛАВА 1

— Тут она может накуролесить.

Она услышала, как один из них произнес эти слова в темноте всего метрах в десяти от нее. Даже несмотря на свой страх, на чистый неприкрытый ужас, какой испытывает всякий преследуемый, она, поняв, что речь идет о ней, ощутила дрожь возбуждения, что-то похожее на торжество. Да, подумала она, она им тут накуролесит, она уже накуролесила. И они тоже волновались — у охотников во время преследования свои страхи. По крайней мере у одного из них. Того, кто сказал это, звали Джаскен — главный телохранитель Вепперса и шеф службы безопасности. Джаскен. Конечно. Кто же еще?

— Ты так считаешь… да? — сказал второй человек. Это говорил сам Вепперс. Когда она услышала его низкий, идеально модулированный голос, который теперь звучал чуть громче шепота, ощущение было такое, будто у нее что-то сворачивается внутри. — Но с другой стороны… они все могут накуролесить. — Говорил он так, будто запыхался. — Ты этими штуками… ничего не видишь? — Он, видимо, говорил об усилительных окулинзах Джаскена — сказочно дорогом устройстве, стоившем не меньше солнцезащитных очков повышенной прочности. Они превращали ночь в день, делали видимым тепло, предположительно, позволяли наблюдать радиоволны. Джаскен был не прочь носить их постоянно, и она считала, что это выпендреж или способ скрыть глубоко упрятанную неуверенность. Однако, похоже, чудесные возможности окулинз преувеличивались, ведь пока они так и не помогли доставить ее в изысканно наманикюренные руки Вепперса.

Она стояла, прижавшись к громадному заднику. Когда мгновение назад она приникла к нему в темноте, то увидела, что он представляет собой расписанный крупными мазками темной и светлой краски холст, но с такого малого расстояния она не смогла разглядеть, что же там изображено. Она чуть выгнула шею и рискнула взглянуть вниз и налево — туда, где находились эти двое, они стояли на переходных мостках, выступающих из северной стенки декорационного подъема. Она разглядела неясные очертания двух фигур, в руках у одной — что-то похожее на ружье. Но она не была уверена. В отличие от Джаскена видеть она могла только собственными глазами.

Она убрала голову, сделала это быстро, но без дерготни, хотя и была испугана, и попыталась вдохнуть — глубоко, ровно, беззвучно. Повернула шею в одну, другую сторону, сжала и разжала кулаки, согнула и разогнула уже начинавшие болеть ноги. Она стояла на узкой деревянной доске в основании задника. Доска была чуть уже ее туфель, и ей, чтобы не упасть, пришлось развести ноги носками в разные стороны. В двадцати метрах внизу, невидимая в темноте, распростерлась широкая арьерсцена оперного театра. Если она сорвется, то, возможно, падая, ударится о другие мостки или другое театральное оборудование.

Над ней, так же невидимые в темноте, находились остальная часть декорационного подъема и размещенная над арьерсценой гигантская карусель, в которой хранились все многообразные декорации, необходимые для сложных театральных постановок. Она начала очень медленно двигаться по доске в сторону от двух человек на мостках. Левая пятка у нее все еще болела в том месте, откуда она несколькими днями ранее извлекла устройство слежения.

— Сульбазгхи? — услышала она тихий голос Вепперса. Они с Джаскеном только что тихо разговаривали друг с другом, а теперь, возможно, пользовались чем-то вроде радио или еще чего-то такого. Ответа доктора Сульбазгхи она не услышала; возможно, Джаскен пользовался наушником. Может, и Вепперс тоже, хотя он редко носил при себе телефон или какое-нибудь другое устройство связи.

Вепперс, Джаскен и доктор С. Сколько еще человек, кроме этих троих, преследовали ее? У Вепперса были охранники, целая свита слуг, адъютантов, помощников и других нанятых сотрудников, которых можно было заставить помогать ему в такого рода погоне. Служба безопасности оперного театра тоже могла бы прийти ему на помощь, если бы он попросил. Ведь, в конечном счете, все это принадлежало Вепперсу. И уж конечно, добрый друг Вепперса, начальник полиции, предоставил бы ему любые необходимые полицейские силы в том маловероятном случае, если бы Вепперсу не хватило собственных. Она продолжала осторожно двигаться по доске.

— Он на северной стороне стенки, — услышала она через несколько мгновений голос Вепперса. — Разглядывает всякие буколические задники и театральные декорации. Никаких признаков нашей расписной малютки. — Он вздохнул. Театрально вздохнул, показалось ей, что, впрочем, соответствовало обстановке. — Ледедже? — неожиданно позвал он.

Она испугалась, услышав собственное имя, задрожала, чувствуя спиной, как трясется крашеная декорация. Ее левая рука метнулась к одному из двух украденных ею ножей в двойных ножнах, петлей крепления накинутых на пояс рабочих брюк, которые были на ней. Ее стало клонить вперед, и она почувствовала, что вот-вот упадет, и тогда вернула руку в прежнее положение и снова выровнялась на доске.

— Ледедже? — Его голос, ее имя гулко прозвучали в темных глубинах громадной карусели. Она продвинулась еще по узкой доске. Неужели доска начала прогибаться? Ей показалось, что дерево просело под ее ногами.

— Ледедже? — снова позвал Вепперс. — Ну хватит уже, утомила. У меня через пару часов ужасно важный прием, а ты знаешь, сколько у меня времени уходит на то, чтобы одеться и подготовиться, как полагается. И Астил будет брюзжать. А тебе ведь это теперь совсем не нужно, правильно я говорю?

Она снисходительно улыбнулась. Ей было трижды наплевать на то, что там думает или чувствует Астил — напыщенный дворецкий Вепперса.

— У тебя было несколько дней свободы, но теперь они кончились. Прими это как данность, — сказал низкий, гулкий голос Вепперса. — Перестань прятаться — будь хорошей девочкой, и я обещаю, ничего тебе не будет. Ну, ничего страшного. Ну, может, отшлепаю. Может, сделаю маленькое добавление к твоим татушкам. Совсем маленькое; ну, какой-нибудь завиточек. И конечно, самый изысканный. Иного я просто не допущу. — Ей показалось, что она слышит улыбку за его словами. — Но не больше. Я тебе клянусь. Серьезно, прекрасное дитя. Перестань прятаться сейчас, пока я все еще могу убедить себя, что это всего лишь милая шутка и восхитительная непокорность, а не отвратительное предательство и неприкрытое оскорбление.

— Пошел ты в жопу, — очень-очень тихо сказала Ледедже. Она сделала еще пару скользящих шажков по узенькой досочке у основания задника, потом услышала под собой какой-то звук — треск? — проглотила слюну и продолжила движение.

— Ледедже, выходи! — раздался громкий голос Вепперса. — Я изо всех сил пытаюсь быть терпеливым! Ведь правда, Джаскен? — Она услышала, как Джаскен пробормотал что-то в ответ, потом снова загремел голос Вепперса: — И в самом деле! Послушай, даже Джаскен считает, что я проявляю ангельское терпение, а уж он придумывал для тебя столько извинений, что он практически на твоей стороне. Чего еще тебе нужно? Так что теперь твой черед. Это твой последний шанс. Покажись, девушка. Я уже начинаю терять терпение. Это больше не смешно. Ты меня слышишь?

«О да, очень хорошо слышу», — подумала она. Как ему нравился звук собственного голоса. Джойлер Вепперс никогда не принадлежал к тому разряду людей, которые скрывают от мира свои соображения по тому или иному поводу, и благодаря его богатству, влиятельности и обширным медиавладениям, у мира — больше того: у системы, всего Энаблемента — никогда и не было особого выбора: только слушать.

— Я серьезно, Ледедже. Это не игрушки. Или ты прекращаешь это сейчас сама по своему собственному выбору, или это делаю я. И можешь мне поверить, расписная деточка, если это сделаю я, тебе это не понравится.

Еще один осторожный шажок, снова скрип у нее под ногами. Ну что ж, по крайней мере его голос, может быть, заглушает все производимые ею шумы.

— Считаю до пяти, Ледедже, — прокричал он. — И тогда тебе не поздоровится. — Ее ноги медленно скользили по узенькой доске. — Ну, как знаешь, — сказал Вепперс. Она услышала злость в его голосе, и несмотря на свою ненависть, бесконечное презрение к нему, что-то в его голосе все же заставило ее содрогнуться от страха. Вдруг раздался звук, похожий на шлепок, и на мгновение ей показалось, что он отвесил Джаскену пощечину, но потом она поняла, что это был только хлопок ладоней. — Раз! — прокричал он. Пауза — потом еще один хлопок. — Два!

Она вытянула как можно дальше правую руку в тугой перчатке, нащупала тонкую деревянную накладку, образовывавшую кромку декорации. Дальше должна находиться стенка, лестница, ступеньки, переходные мостки; да хотя бы канаты — что угодно, что позволило бы ей уйти. Еще один, теперь даже более громкий, хлопок взорвался в темноте, в невидимых пространствах карусельного подъема.

— Три!

Она попыталась вспомнить размеры сцены. Она много раз бывала здесь с Вепперсом и всей его многочисленной свитой, ее приводили как трофей, ходячую медаль — свидетельство его коммерческих побед; нет, она непременно должна вспомнить. Но вспоминалась ей только та горечь, с которой она восприняла масштаб того, что увидела: яркость, глубина и сложность сценического оборудования, возможности, обеспечиваемые всевозможными потайными ходами, невидимыми тросами, генераторами дыма. Да чего только стоил один шум, который могли производить невидимый оркестр и важные, разодетые актеры с их крошечными микрофонами!

Это было все равно что разглядывать очень правдоподобное изображение на громадном голографическом экране, смешным образом ограниченном только этой конкретной шириной, глубиной и высотой, и к тому же неспособным к неожиданному монтажу, мгновенным изменениям сцены и масштабированию, возможным на экране. Здесь были скрытые камеры, следившие за главными исполнителями, и боковые экраны на краю сцены, на которые выводились крупные планы актеров в трехмерном изображении. Но все это, тем не менее, выглядело (возможно, из-за явно несоразмерного количества затраченных усилий, времени и денег) глуповато. Словно сказочное богатство и влиятельность исключали для тебя возможность получать удовольствие от простого фильма (или, по крайней мере, признать, что получаешь удовольствие), но при этом ты пытался воссоздавать фильмы на сцене. Она не видела в этом смысла. А Вепперсу это нравилось.

— Четыре!

И только потом (когда она пообтесалась, привыкла быть на публике, общаться, быть объектом внимания) поняла она, что это было всего лишь предлогом, а сама опера — отвлекающим маневром; истинный вечерний спектакль всегда разыгрывался не на сцене, а в помпезном фойе, на сверкающих лестницах, на дугообразных пространствах ослепительно ярких коридоров с высокими потолками, под громадными люстрами в великолепных приемных, вокруг сказочно сервированных столов в шикарных салонах, в до нелепости роскошных туалетах и ложах, первых рядах и избранных местах партера. Сверхбогатые и супервлиятельные считали себя истинными звездами, и их входы и уходы, разговоры, намеки, авансы, предложения, инициативы и рекомендации в публичных пространствах этого громадного здания и представляли собой главное событие вечера.

— Ну хватит этих глупостей, девочка! — прокричал Вепперс.

Если их было всего трое — Вепперс, Джаскен и Сульбазгхи — и если они так и останутся втроем, тогда, возможно, у нее и есть шанс. Она поставила Вепперса в неловкое положение, и ему не хотелось, чтобы об этом знал кто-то, кроме тех, кто так или иначе должен был знать. Джаскен и доктор С. в счет не шли — на них он мог положиться, они будут держать язык за зубами. А вот другие вряд ли. Если в это дело будут втянуты посторонние, то им наверняка станет известно, что она не подчинилась ему и перехитрила его, пусть и на какое-то время. Он будет испытывать смущение, усиленное его непомерным тщеславием. Именно это непомерное самомнение, эта его неспособность выносить даже одну только мысль о позоре, может быть, и позволит ей уйти.

— Пять!

Она помедлила, автоматически проглотила слюну, когда последний хлопок гулким эхом разнесся в темноте.

— Итак, значит, ты этого хочешь? — прокричал Вепперс. И опять она услышала злость в его голосе. — Я тебе предоставил шанс, Ледедже. Теперь мы…

— Сударь! — выкрикнула, хотя и не очень громко, она, продолжая смотреть не на него, а в ту сторону, в которую осторожно продвигалась.

— Что?

— Это была она?

— Лед? — крикнул Джаскен.

— Сударь! — завопила она, но не в полный голос, стараясь произвести впечатление, будто она вкладывает в него все свои силы. — Я здесь! Я больше не буду. Мои извинения, сударь. Я приму любое наказание, какое вы назначите.

— Куда ты денешься, — услышала она бормотание Вепперса. Потом он повысил голос: — Где это — «здесь»? — выкрикнул он. — Где ты?

Она подняла голову так, чтобы голос ее уходил в огромное темное пространство наверху, где были видны гигантские декорации, стоящие, как колода игральных карт.

— Я на колосниках, сударь. Кажется, у самой вершины.

— Она что — там? — проговорил Джаскен недоумевающим голосом.

— Ты ее видишь?

— Нет, господин Вепперс.

— Ты можешь показаться, маленькая Ледедже? — прокричал Вепперс. — Мы хотим увидеть, где ты. У тебя есть фонарик?

— Мм… одну минуту, сударь, — проговорила она полукриком, по-прежнему задирая голову.

Теперь она двигалась по доске чуточку быстрее. Она воображала себе размеры сцены, ширмы и задники, которые спускались вниз, образуя декорации во время спектакля. Они были громадные, необыкновенно широкие. Она, вероятно, не прошла еще и половины.

— Я… — начала она, и тут же словно проглотила язык. Может, это позволит ей выиграть немного времени, успокоит Вепперса, который уже стал беситься.

— Главный управляющий сейчас с доктором Сульбазгхи, — услышала она голос Джаскена.

— Неужели? — раздраженно переспросил Вепперс.

— Главный управляющий очень расстроен, господин Вепперс. Он явно желает узнать, что происходит в его оперном театре.

— Пошел он в жопу — это мой театр! — громко сказал Вепперс. — Ладно, скажи ему, что мы ищем беглеца. И пусть Сульбазгхи включит свет. Теперь это уже не имеет значения. — Последовала пауза, потом он брюзгливо сказал: — Да, конечно, весь свет!

— Черт! — выдохнула Ледедже. Она попыталась двигаться быстрее, чувствуя, как гуляет под ней деревянная доска.

— Ледедже, — прокричал Вепперс, — ты меня слышишь? — Она не ответила. — Ледедже, оставайся на месте — не двигайся, это опасно. Мы сейчас включим свет.

Загорелся свет. Он оказался не таким ярким, как она ожидала, — сумеречный свет вокруг нее, а не ослепительное сияние. Да, конечно, большая часть прожекторов была направлена на сцену внизу, а не на декорации внутри карусели. И все же теперь света хватало, чтобы получить более ясное представление о том, где она находится. Она видела серые, синие, черные и белые краски на заднике, к которому прижималась, — хотя она так и не могла понять, что на нем изображено, — видела десятки висящих над ней массивных завес, некоторые из них трехмерные, в метр толщиной, изображающие то порт, то городскую площадь, то деревню, то горные хребты, то заросли леса. Будучи поднятыми, они размещались в громадном пространстве карусели, как страницы громадной иллюстрированной книги. Она преодолела половину пути по заднику и теперь находилась ровно в середине сцены. Оставалось пройти еще метров пятьдесят. Слишком много. Ей никогда не преодолеть это расстояние. Она теперь видела и то, что внизу. Ярко освещенная сцена более чем в двадцати метрах. Она оторвала взгляд от пола. Поскрипывание под ее отчаянно перебирающими доску ногами теперь приобрело некоторую ритмичность. Что она могла сделать? Какой еще был у нее выход? Она вспомнила про ножи.

— Я все равно ее не… — проговорил Вепперс.

— Господин Вепперс! Вот эта декорация — она колышется. Смотрите.

— Черт, черт, черт! — выдыхала она, пытаясь двигаться быстрее.

— Ледедже, ты…

Потом она услышала шаги.

— Господин Вепперс! Вон она! Я ее вижу!

— Гнойный червяк, — успела произнести она и тут же услышала, как скрип у нее под ногами перешел в другой звук — доска затрещала, стала ломаться, и она почувствовала, что погружается, опускается — поначалу медленно. Она ухватилась за рукояти и вытащила из ножен ножи. Потом раздался звук, похожий на выстрел, — деревянная доска под ней сломалась окончательно, и Ледедже стала падать.

Она услышала крик Джаскена.

Она дернулась, развернулась, вонзила оба лезвия в пластичный холст, изо всех сил держась за рукоятки. Ее руки в перчатках оказались на высоте плеч, и она услышала, как рвется холст, увидела, как он расползается у нее на глазах. Два клинка быстро доскользили до основания громадной картины, где висели деревянные обломки доски.

Сейчас ножи прорежут планку в основании! Она была уверена, что видела что-то подобное в фильме, и там все это выглядело гораздо проще. Она издала звук, похожий на шипение, и развернула клинки — теперь они приняли не вертикальное, а горизонтальное положение. Падение прекратилось — она повисла, чуть раскачиваясь на порванном натянутом холсте. Ноги ее раскачивались в темноте. Черт, из этого ничего не получится. Руки у нее уже начинали болеть от напряжения.

— Что там она?.. — услышала она голос Вепперса. А потом: — Боже мой! Она же…

— Пусть они прокрутят карусель, сударь, — быстро сказал Джаскен. — Когда она займет определенное положение, ее можно будет опустить на сцену.

— Конечно! Сульбазгхи!

Она едва слышала, что они говорят, потому что тяжело дышала и кровь стучала у нее в ушах. Она кинула взгляд в одну сторону. Сломанная теперь доска, по которой она только что шла, была прежде прикреплена к основанию декорации большими скобами, вделанными в подогнутый и подшитый край гигантской росписи; справа от нее, на расстоянии человеческого тела, часть доски все еще оставалась закрепленной на своем прежнем месте. Она принялась раскачиваться из стороны в сторону, дыхание с хрипом вырывалось у нее из груди — ей с трудом удавалось удерживать руки на месте, раскачивая ноги и нижнюю часть тела, как маятник. Ей показалось, что она слышит, как двое мужчин кричат ей что-то, но не была уверена. Она бешено раскачивалась туда-сюда, а вместе с ней двигалась и вся разодранная декорация. Она почти дотягивалась…

Она зацепилась правой ногой за доску, почувствовав опору, вытащила один нож и вонзила его в холст над ней, держа клинок горизонтально. Нож вонзился в подложку под холстом и закрепился в ней. Она подтянулась, и теперь ее тело располагалось под углом сорок пять градусов к горизонту. Она вытащила второй нож и вонзила его еще выше.

— Ну, что там она?..

— Ледедже! — завопил Джаскен. — Остановись! Убьешься.

Тело ее теперь вертикально висело на двух ножах. Она качнулась и вонзила один из ножей еще выше. Мышцы ее предплечий словно горели огнем, но она продолжала тащить себя вверх. Она и понятия не имела, что у нее столько силы. Да, конечно, ее преследователи контролировали оборудование, они могли повернуть всю эту громадину и опустить Ледедже, как им нужно, но она будет сопротивляться до последнего. Вепперс ни о чем таком и не думал. Он считал, что все это еще игра, а она знала, что готова умереть, лишь бы не попасть снова ему в руки.

Потом она услышала басовитое гудение, и, издав низкий стон, задник и все остальные вокруг, над и под ней начали двигаться. Вверх. Задник, на котором она висела, пополз вверх в сумеречные высоты громадной карусели. Вверх! Ей хотелось рассмеяться, но у нее не хватало дыхания. Она нащупала внизу носками проделанные ножом прорези и теперь опиралась на них ногами, что позволило снять часть нагрузки с протестующих рук.

— Не в ту сторону, мудаки! — завизжал Вепперс. Прокричал что-то и Джаскен. — Я говорю: не в ту сторону! — снова взревел Вепперс. — Пусть они ее остановят и крутят в другую сторону! В другую! В другую! Сульбазгхи! Что это еще за игры?! Сульбазгхи!

Гигантская карусель, словно громадный вертел, продолжала поворачиваться, крутить задники и завесы. Она кинула взгляд через плечо и увидела, что по мере вращения всей системы, поднимавшей над сценой задник, по которому она ползала, все ближе становился следующий задник, все подвешенные в карусели декорации складывались, как гармошка, по мере приближения к высшей точке. Завеса, что надвигалась на нее сзади, казалась невзрачной и ровной, без каких-либо накладок — обычный холст с несколькими тонкими поперечинами для укрепления конструкции и такой же непригодный для альпинистских упражнений, как и тот, на котором она находилась. Выше виднелись более сложные трехмерные декорации, некоторые даже с освещением, которое зажглось, вероятно, когда включили свет. Она прижалась лицом к холсту и уставилась в дыру, которую только что проделала ножом.

Пред ней предстало очень правдивое изображение старого мира: необычного вида сточные трубы, странно маленькие слуховые окна, крутые крыши с шиферной кровлей, рахитичные дымовые трубы — некоторые с настоящим нарисованным дымком, клубящимся над ними, — и сетью, плетением крохотных голубых огоньков, изображающих звезды и распростершихся по всей длине холста и на двадцать или больше метров вверх над трубами и крышами. Вся эта громадина по мере вращения карусели постепенно надвигалась, медленно опускаясь.

Она, не обращая внимания на продолжающих орать мужчин, прорезала в холсте дыру достаточного размера, чтобы можно было пролезть в нее, и, оказавшись по другую сторону, прыгнула на декорацию с крышами. Когда она оттолкнулась от задника, на котором была до этого, тот качнулся под ней; Ледедже начала падать, услышала собственный крик, а потом верхняя половина ее тела ударилась о ложный шифер. Воздух вышибло у нее из легких. Она обнаружила, что оба ножа пропали и она обеими руками держится за хилые решетки перед рядом высоких окон. Далеко внизу раздался какой-то звон, и она поняла, что это ударились об пол ножи.

Двое мужчин внизу продолжали кричать то ли на нее, то ли на Сульбазгхи. Она не слушала ни того, ни другого. Вепперс и Джаскен теперь не видели ее, часть декорации с крышами скрывала ее от них. Она подтянулась на якобы кованых решетках — пластик согнулся под нагрузкой и грозил сломаться. Она нашла другие опоры для рук — ложные водосточные трубы, поддельные дымовые и фальшивые карнизы.

Она была на вершине, пыталась пробраться по коньку крыши через холодные рисованные дымки, выбивающиеся из труб, когда карусель со скрежетом остановилась, отчего вся декорация вздрогнула. Она потеряла опору, соскользнула, с криком полетела вниз по противоположной стороне.

Она зацепилась за плетение крохотных огоньков, фальшивое звездное поле ясного ночного неба, оказалась в его холодных объятиях; эта сетка прогнулась, вытянулась, но не сломалась, жесткие провода, соединявшие огоньки, казалось, обвились вокруг нее и затягивались все сильнее, когда она попыталась выпутаться.

— Давай! — услышала она крик Вепперса.

Раздался звук одиночного выстрела. Мгновение спустя она ощутила убийственно резкую боль в правом бедре, а потом, по прошествии нескольких секунд, маленькие ложные голубые звезды и курящиеся дымки, которые не были настоящими дымками, и все это безумное сооружение уплыло от нее.

Тащили на руках. Ее тащили на руках.


Теперь ее укладывали на твердую поверхность.

Ее конечности болтались сами по себе, словно не принадлежали ей. Судя по всему, она не упала на пол, а ее аккуратно положили сюда; это был хороший знак. По крайней мере, она на это надеялась. Голова у нее работала хорошо — ничуть не болела, как в прошлый раз.

Она не могла понять, сколько времени прошло. Возможно, ее отвезли назад в городской дом, в нескольких кварталах от оперного театра. А возможно, вернули в Эсперсиум; беглецов обычно возвращали в большое имение, где они ожидали милости Вепперса. Иногда приходилось ждать целые дни или даже недели, чтобы в полной мере оценить степень твоего наказания. Усыпляющий патрон Джаскена обычно вырубал человека на несколько часов; так или иначе времени, чтобы доставить ее в любую точку на планете или за ее пределы, было достаточно.

Она лежала, слыша тихие слова, произносимые рядом, и ее поразило, что мыслит она куда как яснее, чем ожидала. Она обнаружила, что может управлять своими глазами, открывать их сколь угодно малыми щелочками и смотреть сквозь ресницы — что там вокруг нее. Городской дом? Имение? Интересно бы выяснить.

Вокруг было тускловато. Над ней стоял Вепперс со своими идеальными зубами, блестяще элегантным лицом, белой гривой, золотой кожей, широкими плечами и в театральном плаще. Тут был кто-то еще, она скорее ощущала это, чем видела, делал что-то у ее бедра.

Доктор Сульбазгхи — седой, коричневый, с коренастым телом и квадратным лицом — появился в ее поле зрения, протянул что-то Вепперсу.

— Ваши ножи, сударь, — сказал он.

Вепперс взял, кинул на них взгляд. Покачал головой.

— Вот сучка, — выдохнул он. — Посмела их взять! Они принадлежали…

— Это ножи вашего деда, — сказал Сульбазгхи дрожащим голосом. — Да, мы знаем.

— Вот сучка, — сказал Вепперс и чуть ли не рассмеялся. — И заметь, перед этим они принадлежали ее деду, так что ты понимаешь… Но все же. — Он засунул оба ножа себе за пояс.

Доктор Сульбазгхи теперь присел слева, посмотрел на нее. Он протянул руку к ее лицу, стер немного бледного в миллиметр толщиной грима, который она наложила на щеки, вытер руку о пиджак, на котором осталась светлая полоса. Вокруг нее было темновато, как и вокруг доктора С. Их голоса звучали глухо, словно они стояли в каком-то громадном пространстве.

Она чувствовала: что-то тут не так. Тянущее ощущение в бедре. Но никакой боли. В поле ее зрения появилось худое бледное лицо Джаскена, в окулинзах похожее на лицо насекомого. Он сидел на корточках справа от нее, все еще держа ружье, в другой руке — шприц с транквилизатором. В сумеречном свете трудно было сказать точно (к тому же мешали и окулинзы, закрывавшие половину его лица), но ей показалось, что Джаскен хмурится, разглядывая шприц. У него за спиной вверх уходили мостки — к нелепым, расположенным под странными углами и укороченным крышам, повисшим в темноте, над несуразно наклоненными дымовыми трубами по-прежнему курился фальшивый дымок.

Господи боже, она все еще была в оперном театре! И быстро приходила в себя, почти — каким-то чудом — уже не чувствовала дурмана.

— Кажется, она моргнула, — сказал Вепперс и стал наклоняться к ней, его плащ колоколом встал вокруг него. Она быстро закрыла глаза, выключая это видение. Она почувствовала, как дрожь прошла по ее телу, потом чуть согнула руки и пальцы и поняла, что, если захочет, то теперь сможет двигаться.

— Невозможно, — сказал доктор. — Она придет в себя лишь через несколько часов, верно я говорю, Джаскен?

— Какая нелепая красота, — тихо проговорил Вепперс, его низкий, бесконечно соблазнительный голос очень, очень близко от нее. Она почувствовала, что и он провел рукой по ее лицу, снимая грим, который она нанесла, чтобы скрыть свои татушки. — Не странно ли. Я редко… смотрю на нее с такого близкого расстояния. — «Это потому, сударь, — спокойно подумала она, — что, когда вы насилуете меня, то предпочитаете делать это сзади». Она почувствовала его дыхание, теплую волну у себя на щеке.

Сульбазгхи взял ее запястье своими короткими пальцами, осторожно прощупывая пульс.

— Сударь, возможно, она… — начал было Джаскен.

Ее глаза распахнулись. Она вперилась в лицо Вепперса прямо над нею, оно заполняло все поле ее зрения. Его зрачки стали расширяться, и гримаса тревоги начала искажать его невероятно гладкие, идеальные черты. Она резко поднялась, изогнула шею, открыла рот и оскалилась, целясь в его горло.

Видимо, в последний момент она закрыла глаза, но все же почувствовала, как он отпрянул; ее зубы все же краем ухватили что-то, и Вепперс взвизгнул. Она мотала головой из стороны в сторону, держа зубами то, что ей удалось ухватить, а он отчаянно пытался вырваться.

— Оторвите ее от меня! — визгливо прокричал он сдавленным и гнусавым голосом. Она вцепилась в него еще крепче, вкладывая в это все свои силы, и услышала, как Вепперс от боли издал еще один крик, когда что-то оторвалось. Потом ее челюсть ухватили снизу, железной хваткой, вызвавшей мучительную боль, и ей пришлось разжать зубы. Она чувствовала вкус крови. Ее голову сильным ударом прижали к полу, и она, открыв глаза, увидела, как Вепперс, пошатываясь, идет прочь, держась рукой за нос и рот, кровь капала ему на подбородок и рубашку. Джаскен прижимал ее голову, его руки все еще держали ее за шею и челюсть. Доктор Сульбазгхи поднимался с пола, чтобы направиться к своему хозяину.

Во рту у нее было что-то жесткое и отвратительное, что-то слишком большое, чтобы это можно было проглотить. Тем не менее она, хоть и с трудом, давясь и брызгая слюной, пропихнула это внутрь. Что бы это ни было, но оно застряло на какое-то время у нее в горле ниже ухвативших ее шею рук Джаскена, который, вероятно, хотел было не дать ей сделать глотательное движение, но потом передумал. Она с хрипом, тяжело затянула в грудь воздух.

— Неужели она… — Вепперс рыдал, когда Сульбазгхи подошел к нему и оторвал руки возвышающегося над ним хозяина от его лица. Вепперс, скосив глаза, посмотрел вниз и тоже резко вздохнул. — Ну да, так и есть! Она откусила к херам мой нос! — взвыл он. Вепперс оттолкнул Сульбазгхи, отчего пожилой доктор чуть не упал, и сделал два шага в том направлении, где лежала она, удерживаемая Джаскеном. Она увидела ножи в руках Вепперса.

— Сударь! — сказал Джаскен, снимая одну руку с ее горла и поднимая ее в направлении к хозяину. Вепперс ногой оттолкнул Джаскена и оседлал Ледедже — она и приподняться не успела. Коленями он прижал ее руки к полу. Кровь обильно струилась из его носа, растекалась по ее лицу, шее и рубашке.

«Черт, даже не весь нос, — успела подумать она. — Только самый кончик. Но морду ему все-таки попортила. Попробуй-ка пошутить на эту тему на своем следующем дипломатическом приеме, верховный управляющий Вепперс».

Он вонзил первый нож ей в шею и располосовал ей шею. Второй — в грудь. Он попал в ребра и соскользнул. Руки ее были обездвижены, и она, как могла, пыталась поднять ладони, дыхание пузырями вырывалось из ее шеи. Вкус крови был очень крепок, а ей нужно было вздохнуть и прокашляться, но она не могла ни того и ни другого. Вепперс отбил в стороны ее ладони и, вглядевшись, прицелился и приставил нож к ее груди на палец ниже того места, где тот только что соскользнул с ребра. Он на мгновение приблизил свое лицо к ее.

— Ах ты, маленькая сучка! — прокричал он. Немного его крови попало ей в открытый рот. — Я ведь сегодня вечером должен был появиться в обществе!

Он надавил изо всех сил, и клинок между ребер вошел в ее сердце.

Она подняла взгляд в темноту, а ее сердце билось и дергалось вокруг клинка, словно пытаясь обхватить его. Потом ее сердце содрогнулось в последний раз и на мгновение принялось дрожать, не обеспечивая больше тока крови. Когда Вепперс выдернул нож, прекратилось и это. На нее, казалось, обрушился груз, гораздо больший, чем вес одного человека. Она теперь чувствовала себя слишком усталой, чтобы дышать, ее последнее дыхание вырвалось из перерезанной трахеи, словно уходящий любовник. Все вокруг нее, казалось, словно замерло, успокоилось, хотя она и ощущала крики и чувствовала, как Вепперс поднялся с нее, хотя не удержался и отвесил ей пощечину на прощание. Она чувствовала, что двое других быстро подошли к ней еще раз, трогали ее, щупали, пытались остановить кровь, нащупать пульс, закрыть ее раны.

«Теперь уже слишком поздно, — подумала она… — Бессмысленно…»

Темнота безжалостно надвигалась с краев ее поля зрения. Она вглядывалась в нее, не в силах даже моргнуть. Она ждала какую-то глубинную мысль, прозрение, но ничего такого к ней не пришло.

Высоко над ней, постепенно тускнея, рисованные ландшафты и архитектурные сооружения, втиснутые в гигантскую карусель, медленно раскачивались туда-сюда. Перед висящими крышами над ней она разглядела еще один затертый задник, изображавший горный пейзаж — парящие в вышине заснеженные горные пики и зубчатые романтические кряжи под голубым небом и плывущими облаками; общее впечатление от холста было несколько смазано порезами и прорывами в ткани и проломанной нижней раме.

Вот, значит, к чему она прижималась. Горы. Небо.

«Перспектива, — умирая, подумала она (мысли были медленные, словно пьяные), — какая это замечательная вещь».

ГЛАВА 2

Рядовой Ватюэйль, прежде служивший в Первом кавалерийском их величеств, теперь низведенный до Третьего экспедиционного саперного, отер потный лоб грязной мозолистой рукой. Он продвинул колени на несколько сантиметров вперед по каменному полу туннеля, ощущая новые уколы боли в ногах, и ударил саперной лопаткой в темный забой усеянной галечником земляной стены перед ним. От этого усилия в его тело словно вонзились новые иголки боли — в спину, напряженные плечи. Затупившаяся лопата лишь чуть-чуть вошла в плотную землю с камнями, ее кончик уперся в более крупный камень, невидимый за слоем земли.

От этого удара его руки и плечи заломило, челюсти сжались, а измученный позвоночник зазвенел, как колокол. Он чуть было не вскрикнул, но лишь глубоко втянул в себя застоялый, теплый, влажный воздух, напитанный едкими запахами его собственного тела и потных тел других вкалывающих рядом проходчиков. Он сдвинул в сторону погруженную в землю лопату, пытаясь нащупать край невидимого камня, потом вытащил штык и снова вонзил его в землю чуть в стороне, чтобы обойти препятствие и извлечь его. Штык ушел глубоко в землю, отчего его руки и спина снова застонали от боли. Он выдохнул, положил лопату рядом с правым бедром и протянул руку назад в поисках кирки. Он продвинулся довольно далеко с того времени, как в последний раз пользовался ею, и теперь, чтобы найти ее, ему пришлось повернуть голову — мышцы спины протестующее заныли.

Он осторожно повернулся, стараясь не попасть под удар кирки соседа справа, который вовсю размахивал своим инструментом, не переставая вполголоса браниться. Новый парнишка по другую сторону от него — он его знал, хотя имя уже успел забыть — все еще еле-еле молотил лопатой по забою, почти не продвигаясь вперед. На вид он был крупный и сильный, но в забое оказался слабаком.

За спиной Ватюэйля сумеречный туннель уходил вдаль, теряясь в темноте; полуобнаженные люди на коленях или, согнувшись пополам в поясе, двигались по тесному пространству с лопатами, совками, кирками и ломами. Где-то за ними был слышен перекрывающий их кашель и хриплые, отрывистые реплики аритмичный гулкий грохот приближающейся пустой вагонетки. Он увидел, как она уткнулась в буфер в конце путей.

— Что, Ватюэйль, опять болезненное состояние? — сказал согнутый пополам младший капитан, подойдя к нему. Младший капитан оставался единственным человеком в забое, который не снял с себя мундира. Он ухмылялся, пытаясь вложить саркастический смысл в свой вопрос, хотя был настолько молод, что Ватюэйль думал о нем, как о ребенке, и ему было трудно относиться к капитану серьезно. Болезненное состояние, о котором говорил капитан, имело место часом ранее в самом начале смены Ватюэйля — его начало тошнить, а потом вырвало, когда он кинул еще одну — не нужно было это делать — лопату земли в вагонетку.

Он себя почувствовал неважно после завтрака еще на поверхности, а потом — по пути к забою. Эта часть, когда ему пришлось идти, согнувшись пополам и чувствуя, как тошнота подступает к горлу, была настоящим кошмаром. Впрочем, для него этот путь всегда был нелегок; при его высоком росте он чаще, чем другие, стукался спиной о балки в потолке туннеля. У него стали появляться те штуки, что саперы со стажем называли спинные пуговицы — мозоли или затвердения на коже над каждым позвонком, похожие на гигантские бородавки. После того как его вырвало, в животе у него постоянно урчало, и он испытывал безумную жажду, которую никак не могла утолить та жалкая часовая норма воды, что им выдавалась.

Еще дальше за его спиной в туннеле возникло многоголосье криков и новый грохочущий звук. На мгновение ему показалось, что это начало обвала, и он почувствовал приступ тошнотворного страха, хотя в то же время другая часть его мозга говорила ему: «По крайней мере, это будет быстро, и все закончится». Потом из темноты появилась еще одна вагонетка и ударилась о первую, из обеих поднялся столб пыли, а передние колеса первой вагонетки перед буфером сошли с рельсов. Послышались новые крики и брань — ругали путепрокладчиков за плохую прокладку путей, разгрузчиков на поверхности — за то, что не полностью разгружают вагонетки, и всех остальных — за то, что толком не предупреждают об опасности. Младший капитан приказал всем оставить забой и помочь вернуть вагонетку на пути. Потом он добавил:

— Но не ты, Ватюэйль, ты продолжай работать.

— Слушаюсь, — ответил он, поднимая кирку. Теперь, когда рядом никого не было, он мог хотя бы замахнуться без опаски, чтобы справиться с камнем. Он повернулся к забою и направил кирку в точку чуть в стороне от того места, где уперлась в препятствие лопата. На мгновение ему представилось, что он замахивается, чтобы ударить киркой в затылок юного капитана. Потом он вытащил кирку из земли, развернул ее к забою другой, плоской стороной, а не острием, чуть сместился в сторону и ударил еще раз изо всех сил.

Со временем у тебя начинает развиваться чутье — ты ощущаешь, что происходит на конце лопаты или кирки, ты обретаешь способность видеть, что там — в глубинах земли перед тобой. Ко всем тем ударам, что отдавались болью в его руках, плечах, спине в течение года, который он провел здесь, добавился еще один, но теперь он почувствовал, как уплощенный кончик кирки словно ударился дважды — соскользнул с одного камня на второй или попал в щель в большом блоке породы. «Там вроде какая-то пустота», — подумал он, но потом отбросил эту идею.

Теперь у него появился рычаг, какая-то опора. Он напрягся, налегая на затертую до гладкости ручку кирки. Раздался скрежещущий звук, и в слабом свете лампы на своем шлеме он увидел, как с забоя на него надвигается глыба длиной с его предплечье и высотой с голову. Земля и галька просыпались ему на колени. Из образовавшейся дыры в забое вывалился обтесанный камень, а за ним он увидел прямоугольное отверстие и влажную темноту, свободную от земли чернильную пустоту, из которой потянуло холодным сквознячком, пахнущим старым холодным камнем.


На широкой долине на ковре стелящегося по земле тумана стоял казавшийся нереальным огромный замок, осажденная крепость.

Ватюэйль вспомнил свои сны. В его снах этот замок и в самом деле был нереальным, или отсутствовал здесь, или и в самом деле парил над долиной благодаря волшебству или какой-то неизвестной ему технологии, и потому они вечно копали землю, но так и не могли докопаться до фундамента, в мучительной агонии бесполезного труда прокладывали без конца туннели в убийственной удушливой жаре и терпких парах своего собственного пота. Он никогда никому не рассказывал об этих снах, потому что не знал, кому из его товарищей можно доверять, и подозревал, что если слух об этих кошмарах дойдет до его начальства, то таковые сны могут быть признаны предательскими, так как из них вытекает, что их труды бессмысленны и обречены на неудачу.

Замок расположился на скалистом отроге, возвышающемся над поймой полноводной петляющей реки. Сам замок представлял собой весьма внушительное сооружение, а окружающие его утесы делали его почти неприступным. И тем не менее его нужно было взять. Так им сказали. После почти целого года осады, когда они голодом пытались принудить гарнизон к сдаче, было решено — это случилось два года назад, а может и того больше, — что захватить эту цитадель можно, только подведя к скале какую-нибудь громадную осадную машину. Из дерева и стали были построены гигантские осадные машины, потом их по специально проложенной дороге подвели к замку. Эти машины могли метать камни или взрывающиеся металлические бомбы весом в десять человек на расстояние многих сотен шагов; но тут существовала одна проблема: при подведении машин слишком близко к замку они сами оказывались в пределах досягаемости громадной метательной машины, имевшейся в замке, — гигантской фрондиболы, установленной на единственной круговой башне, возвышающейся над крепостью.

Поскольку метательная машина замка располагалась наверху, это увеличивало дальность метания, и замковая фрондибола могла вести обстрел долины на расстоянии до двух тысяч шагов от основания скалы. На все попытки подвести осадные машины на расстояние дальности метания машина замка отвечала градом камней, выводя из строя осадные орудия и убивая людей. Инженеры по размышлении пришли к выводу, что создание машины, которая могла бы обстреливать замок, оставаясь вне пределов досягаемости фрондиболы, видимо, невозможно.

Поэтому было решено подойти к скале замка с помощью туннеля, выйти на поверхность и соорудить небольшую, но мощную осадную машину там, под самым носом у гарнизона замка и, предположительно, вне пределов досягаемости фрондиболы. Ходили слухи, что эта громадная машина может сама по себе стать бомбой, этаким взрывным устройством, которое взмоет в воздух, вознесется над скалой, перелетит через стены замка, где и взорвется. Никто по-настоящему не верил этим слухам, но и чуть более правдоподобная идея соорудить мощную катапульту или фрондиболу в яме, вырытой в конце туннеля, тоже представлялась фантастической и идиотской.

Может быть, предполагалось, что они проведут туннель за стены замка, прорубятся сквозь монолит скалы, а может, план состоял в том, чтобы подложить у основания скалы гигантскую бомбу; но и эта тактика представлялась не менее нелепой и бесполезной. Может быть, высшее командование, бесконечно далекое от этого третьестепенного (и если верить слухам, то все более и более бесполезного) фронта, было неверно информировано о характере фундамента замка и — полагая, что стены крепости возведены на самой долине, — приказало как нечто естественное сделать подкоп, полагая, что стены можно будет обрушить обычным способом, и никто из тех, кто знал эту ситуацию лучше, не сказал или не решился сказать им, что это невозможно. Но, с другой стороны, кто мог знать, что там на уме у высшего командования?

Ватюэйль, встав и разглядывая крепость вдалеке, приложил кулак к пояснице. Он попытался распрямиться. С каждым днем это давалось ему все труднее, что было плохо, как ни посмотри, ведь офицеры (а в особенности молодой младший капитан, который, похоже, сильно его невзлюбил) плохо относятся к сутулым солдатам.

Ватюэйль оглядел разбросанные там и здесь палатки лагеря. Облака на небе казались белесыми, солнце скрылось за серой, отливающей тусклым сиянием тучей над более дальним из двух горных хребтов, опоясывающих широкую долину.

— Распрямись, Ватюэйль, — сказал ему младший капитан, вышедший из палатки майора. На младшем капитане была его лучшая форма. Он и Ватюэйлю приказал надеть лучшее, хотя его лучшее имело довольно скверный вид. — Не рассчитывай, что будешь симулировать тут весь день. Заходи, только ничего такого не бери в голову. Это тебя ни от чего не освобождает. Ты должен будешь доработать смену. Давай, пошевеливайся! — Младший капитан отвесил ему затрещину по уху, отчего фуражка на голове Ватюэйля упала на землю. Ватюэйль нагнулся, чтобы поднять ее, а молодой капитан пнул его по заднице, отчего он влетел в палатку.

Оказавшись внутри, он приосанился, распрямился; ему показали, где он должен стоять перед собранием офицеров.

— Рядовой Ватюэйль, номер… — начал было он.

— Нам не нужен твой номер, — сказал ему один из двух майоров. Тут были еще и три старших капитана и полковник — важное собрание. — Расскажи нам, что случилось.

Он вкратце сообщил о том, как рычагом сдвинул камень на забое, заглянул в образовавшуюся дыру и ощутил эту странную пещероподобную темноту, услышал и увидел в русле внизу бегущую воду, а потом пополз назад, чтобы сообщить младшему капитану и другим. Он уставил взгляд в пространство над головой полковника и лишь раз опустил глаза. Офицеры со скучным видом кивали. Субалтерн делал какие-то записи в блокноте.

— Свободен, — сказал старший из майоров Ватюэйлю.

Он полуповернулся, собираясь уходить, но потом повернулся назад.

— Прошу разрешения сказать еще, — сказал он, взглянув на полковника, а потом на майора, только что обращавшегося к нему.

Майор поднял на него взгляд.

— Что?

Он распрямился, как мог, и снова уставился в пространство над головой полковника.

— Я подумал, что этот канал может быть частью системы водоснабжения замка.

— Ты здесь не для того, чтобы думать, рядовой, — сказал майор, хотя и беззлобно.

— Да, — впервые открыл рот полковник. — Мне это тоже пришло в голову.

— Но это еще достаточно далеко, господин полковник, — сказал младший майор.

— Все ближайшие источники мы отравили, — сказал ему полковник. — И никакого результата. А это направление — с более близкого холма. — Ватюэйль позволил себе кивнуть, услышав это, чтобы показать: и ему это приходило в голову.

— У них слишком много родников, — сказал старший майор полковнику, явно имея в виду какую-то известную в их кругу шутку.

Полковник, прищурив глаза, посмотрел на Ватюэйля.

— Ты прежде служил в кавалерии, верно, рядовой?

— Да, господин полковник.

— В звании?

— Капитан всадников, господин полковник.

Последовала пауза, которую прервал сам полковник.

— И?

— Нарушение субординации, господин полковник.

— Разжаловали до рядового туннелепроходчика? Ты, должно быть, очень сильно нарушил субординацию.

— Так было решено, господин полковник.

Послышалось кряхтение, которое вполне могло быть смехом. По знаку полковника все головы склонились к нему, последовало неразборчивое бормотание, потом старший из майоров сказал:

— Вскоре по водному каналу будет послана небольшая группа разведчиков, рядовой. Может быть, ты хочешь присоединиться к ней?

— Я сделаю то, что мне будет приказано, господин майор.

— Люди будут тщательно отбираться, хотя пойдут только те, кто захочет пойти добровольно.

Ватюэйль как мог расправил плечи, что болью отозвалось у него в спине.

— Я хочу пойти добровольно, господин майор.

— Молодец. Тебе, кроме лопаты, понадобится арбалет.

— Я умею пользоваться и тем, и другим, господин майор.

— Доложишь старшему дежурному офицеру. Свободен.


Нога по щиколотку уходила в холодную воду, которая вихрилась вокруг его сапог, просачивалась в них. Он шел четвертым от ведущего, лампа на шлеме была выключена. Только у ведущего лампа горела, да и то на минимуме. Водяной туннель имел овальную форму, слишком широкий, чтобы можно было дотянуться до обеих стен руками. Высота у него была чуть меньше человеческого роста, и идти приходилось, опустив голову, но это не составляло труда после того, как ты столько времени провел, согнувшись пополам.

Воздух был хороший — лучше, чем в проходческом туннеле. Он ласкал их лица, пока они стояли в воде, готовясь двинуться из пролома в забое туннеля по руслу канала. Отряд из двадцати человек, стараясь двигаться бесшумно и остерегаясь ловушек и стражников, двигался по частично заполненной трубе. Их вели довольно пожилой и, судя по виду, благоразумный капитан и очень энергичный молодой субалтерн. Кроме него, в отряде были еще два проходчика, оба посильнее, чем он, хотя и с меньшим боевым опытом. У них, как у него, были кирки, лопаты и короткие мечи; у того, что покрупнее, был еще и лом на ремнях, наброшенный на его широкую спину.

Этих двоих выбрал младший капитан. Он был счастлив, что Ватюэйлю разрешили отправиться в разведку по водному туннелю, а ему самому — нет. Ватюэйль по возвращении ожидал дальнейших мелочных придирок. Если только ему удастся вернуться.

Они добрались до места, где туннель сужался и канал был перегорожен горизонтальными металлическими прутьями, установленными на такой высоте, что разведчикам приходилось перебираться через них по одному за раз. Потом дно туннеля начало уходить вниз, и им пришлось передвигаться парами, при этом каждый упирался в стену со своей стороны, чтобы не соскользнуть по илистой поверхности под воду. Потом туннель опять выровнялся, потом на их пути из мрака в узости снова возникли прутья, после чего начался еще один спуск.

Он понял, что не видел этого в своих снах. Это было не так страшно, как все остальное, что являлось ему в его ночных кошмарах, или (думалось ему) как то, что они навоображали для него. Возможно, они проделают оставшийся путь до замка, ни разу не воспользовавшись лопатой. Хотя, с другой стороны, на их пути могут возникнуть препятствия, они могут столкнуться со стражниками, а еще, может быть, этот туннель вовсе не ведет к замку. Но, тем не менее, в этом тщательно сработанном туннеле была вода, и куда еще он мог вести в этой пустынной долине, если не в замок? Стражники или ловушки были более чем вероятны, хотя замок возвели в такой седой древности, что его нынешние защитники могли, ни о чем таком не задумываясь, просто черпать воду из глубокого колодца, считая, что отравить его невозможно, и ничего не знать о системе водоснабжения. Но лучше все же исходить из допущения, что они знают и что они или проектировщики и строители туннеля воздвигли какого-то рода защиту от врага, который мог бы попытаться проникнуть в замок этим путем. Он начал думать о том, какую защиту предусмотрел бы он, будь это поручено ему.

Мысли его оборвались, когда он наткнулся на спину идущего впереди человека. Тот, кто шел сзади, тоже уперся в него, как и все остальные позади, потому что колонна беззвучно остановилась.

— Ворота? — прошептал субалтерн. Заглянув вперед через плечо человека перед ним, Ватюэйль разглядел только широкую решетку, перегораживавшую туннель впереди. Единственная лампа загорелась немного ярче. Вода протекала между толстых брусьев, которые, кажется, были сделаны из стали. Капитан и субалтерн принялись шептаться.

Вперед вызвали проходчиков, которым показали решетку. Ворота с помощью цепи и замка были прикреплены к мощной металлической вертикальной стойке, расположенной прямо за ними. Похоже, что открывались они, подаваясь сначала назад, в их сторону, а потом уходя к потолку. «Какое странное устройство», — подумал Ватюэйль. Всем трем проходчикам было приказано включить лампы, чтобы лучше исследовать замок. Он был размером с кулак, а металлические звенья цепи, что висела на воротах, имели толщину с мизинец. Цепь была покрыта ржавчиной, но только поверхностной.

Один из проходчиков поднял кирку, проверяя замах и прицеливаясь в нужное место, чтобы разбить замок.

— От удара будет сильный шум, господин офицер, — прошептал Ватюэйль. — Звук далеко разнесется по туннелю.

— И что ты предлагаешь — перекусить его? — спросил его младший офицер.

— Нужно попытаться сорвать его ломом, — сказал он.

Старший офицер кивнул.

— Давай.

Ватюэйль с еще одним проходчиком отжали замок до такого угла, чтобы эффект был максимальный, а проходчик с ломом перекинул свой инструмент через плечо и вклинил его под замок, а потом, когда их товарищ поднажал на лом, они присоединились к нему и все вместе налегли на рычаг. Они нажимали на лом несколько секунд без какого-либо результата, кроме слабого скрежета. Тогда они ослабили нажим, чтобы через мгновение подналечь снова. С глухим треском и громким щелчком замок поддался, и они втроем, подняв фонтан брызг, клубком тел свалились спинами в воду. Цепь с грохотом съехала в воду за ними.

— Вот уж не скажешь, что тихо, — проговорил субалтерн.

Они поднялись, выпутались из клубка, в который их сплело.

— Тут не нанесло ни палок, ни ветвей — ничего, — сказал один из них, показывая на основание ворот.

— Отстойник где-то дальше, — предположил другой.

За воротами Ватюэйль увидел что-то напоминающее каменные блоки посреди воды, узкие прямоугольные камни, словно проложенная дорожка для ходьбы в дне туннеля. «Кому понадобилось выкладывать эту дорожку?» — подумал он.

— Ну, готовы поднять решетку? — сказал капитан.

— Да, господин капитан, — одновременно сказали два проходчика, встали по сторонам и погрузили руки в воду, чтобы ухватиться за основание ворот.

— Поднимайте, ребята, — сказал капитан.

Они напряглись, и решетка, издавая тупой скрежещущий звук, медленно пошла вверх. Когда решетка приподнялась, они перехватили ее повыше и подтолкнули к потолку.

Ватюэйль увидел, как что-то шевельнулось на потолке за медленно двигающейся решеткой.

— Секунду, — сказал он. Сказал, наверно, слишком тихо, потому что никто, похоже, не услышал его.

Что-то — какие-то штуковины размером с человеческую голову каждая — стало падать с потолка; одна из этих штук сверкнула в свете лампы. Упавшие головы ударились о кромки каменных блоков внизу, и из них хлынула темная жидкость, а их расколовшиеся осколки исчезли в текущей воде. И только тогда проходчики, поднимавшие решетку, остановились. Но слишком поздно.

— Что это было такое? — спросил кто-то. Вода вокруг камней, куда попала жидкость, начала булькать и парить, на поверхность поднимались большие пузыри, где они взрывались, испуская плотные белые пары. Газ быстро заполнял воздух, ухудшая и без того неважную видимость в туннеле впереди.

— Это… — начал было говорить кто-то, но голос его внезапно смолк.

— Назад, ребята, — сказал капитан, видя, что пары стали приближаться.

— Это, наверно…

— Назад, ребята, назад.

Ватюэйль услышал плеск воды — часть разведчиков устремилась назад.

Бледный туман уже почти заполнил все пространство до ворот. Два ближайших к решетке проходчика отступили и опустили ее — она рухнула в воду. Один из них отошел на шаг назад. Другого, казалось, заворожило это зрелище, и он остался на месте и вдохнул молочно-серое облако. У него тут же начался кашель, он согнулся, упер руки в колени. Он опустил голову, и она оказалась на уровне длинной шелковистой пряди газа у его поясницы, он неожиданно захрипел, выпрямился и снова зашелся в кашле. Он повернулся и, пошатываясь, двинулся по туннелю, но потом у него словно начался приступ. Он упал на колени, ухватился за горло, глаза у него полезли из орбит. Дыхание хрипом вырывалось у него из груди. Другой проходчик двинулся было к нему, но тот махнул ему — мол, уходи. Наглотавшийся дыма упал спиной к стене, глаза его закрылись. Два-три других человека, оказавшиеся вблизи облака, тоже начали кашлять.

Вдруг они почти все разом бросились бежать, затопали ногами по туннелю, поскальзывались, теряли равновесие, падали, поверхность под их ногами, которая при неспешной ходьбе казалась вполне приемлемой, теперь, когда они побежали в воде, доходящей им до икр, казалась им чуть ли не льдом; двое из них обошли Ватюэйля, который так еще и не двинулся с места.

«Нам не удастся пройти перегороженные узости, — подумал он. — Нам даже будет не преодолеть склоны перед ними», — понял он. Облако плыло по туннелю с умеренной скоростью пешехода. Оно уже достигло его колен и теперь поднималось к паху. Он глубоко вдохнул, увидев грязноватые пузыри, поднимающиеся из воды. Он выдохнул и сделал еще один вдох.

Часть тех, кто бежал по туннелю, кричала и визжала, хотя самым громким звуком оставался плеск воды. Облако газа обволокло Ватюэйля. Он прижал руку ко рту и носу, но все равно ощутил какой-то резкий удушливый запах. У него защипало в глазах, потекло из носа.

Он подумал, что решетка, наверно, слишком тяжела, нагнулся, нащупал ее, а потом рывком — он даже не подозревал, что в нем есть такие силы — поднял одним движением и пролез под нее, отпустил и, спотыкаясь, двинулся вперед. Под его сапогами хрустело стекло на дне канала. Он не забывал перешагивать через каменные блоки, о которые разбились упавшие сверху сосуды.

Серое облако окутало его, как плащ, в глазах щипало, и они начали закрываться, не подчиняясь ему. Он быстро миновал каменные блоки, вошел в воду за ними и со всех ног побежал к чистому воздуху вдали, легкие его, казалось, вот-вот готовы были разорваться.

Ему каким-то образом удалось задерживать дыхание до тех пор, пока в воздухе не исчезли следы газа, а вода под ногами не перестала булькать. Он почти ничего не видел, и первый глубокий жадный вдох, сделанный им, обжег сначала его рот, потом — горло, вплоть до самых легких. Даже выдох, казалось, обжег его нос. Он вдыхал снова и снова, стоял, согнувшись пополам, уперев руки в колени. Каждое дыхание доставляло боль, но не такую сильную, как предыдущее. Из туннеля до него не доносилось ни звука.

Наконец он смог дышать достаточно свободно, чтобы двигаться, не хватая при этом ртом воздух. Он оглянулся в темноту и попытался вообразить сцены, которые предстали бы его взору, если бы он, после того как газ рассеялся, направился назад, к пролому в забое. Он повернулся и двинулся в противоположную сторону — к замку.


Стражники обнаружили его в дальнем конце туннеля — он кричал там у вертикального колодца, прорубленного к глубокому пруду. Его отвели к властям замка, он сказал им, что сообщит все, что они хотят знать. Он всего лишь скромный проходчик, которому повезло и который проявил смекалку, а потому он сумел уйти из ловушки, забравшей жизни его товарищей, но ему известен план провести туннель под стены замка и установить там небольшую, но очень мощную осадную машину, а кроме того, если ему сохранят жизнь, он может рассказать всю ту малость, что известна ему о диспозиции, численности и качестве сил, осаждающих замок.

Его увели и задали ему множество вопросов, и он ответил честно на все. Потом его пытали, чтобы удостовериться, что он отвечал честно. В конечном счете, не будучи уверенными в его искренности, не желая кормить лишний рот и понимая, что от его искалеченного тела мало проку, его связали и выстрелили им из гигантской фрондиболы на высокой башне.

Совершенно случайно он упал на землю рядом с туннелем, в проходке которого участвовал, стук от его приземления услышали над собой его прежние товарищи, возвращавшиеся в лагерь после очередной изнурительной смены, заделав один туннель и продолжив проходку нового.

Его последняя мысль была о снах, в которых он летал.

ГЛАВА 3

Йайм Нсокий не сразу поняла, что, кроме нее, больше уже никто не стреляет.

Орбитальный узел исчез первым без всякого предупреждения — был мгновенно уничтожен ослепительно ярким взрывом антивещества. После этого сотня или около того крупных кораблей, причаленных под наружной поверхностью орбитали, находившихся в доках надстройки, направляющихся к орбитали или покидающих ее, были уничтожены синхронизированной вспышкой, Разумы были целенаправленно истреблены на месте исключительно точно сфокусированными плазменными пушками, их и без того уже переуплотненные субстраты коллапсировали в частицы более плотные, чем материя нейтронных звезд, весь их хваленый интеллект, разум и знания, почти неизмеримые, были во всех случаях превращены в едва видимую сверхплотную золу, а они даже и не поняли, что с ними происходит.

Ударные волны, вызванные коллапсами центров тяжести, еще не успевали затихнуть во внутренних структурах и корпусах кораблей-жертв, как те подвергались точно выверенному дальнейшему воздействию, ведущему к их окончательному разрушению, а корабли, находящиеся внутри орбитали или очень близко от нее, уничтожались ядерными или термоядерными зарядами малой мощности, достаточными для уничтожения кораблей, но не угрожающими стратегической структуре самой орбитали, тогда как корабли, расположенные на удалении, просто превращались в ничто боеголовками, начиненными антивеществом, и их многомегатонные корпуса размазывало по наружным небесам ослепительными вспышками энергии, которые отбрасывали неровные тени на безмерные внутренние поверхности мира.

И все это за несколько секунд. Мгновение спустя независимые Защитные узлы искусственного интеллекта высшего порядка, следящие за каждой первоначальной плитой орбитали, были ликвидированы аккумулированными телепортациями плазмы; одновременно были атакованы несколько тысяч находящихся поблизости кораблей Межзвездного класса; первыми встретили свою судьбу самые большие корабли — нелепая пародия на иерархию, определяемую размерами: сначала в ядерных и термоядерных взрывах исчезли большие, наиболее мощные корабли, потом, несколько мгновений спустя — корабли второго ранга, а за ними все меньшие и меньшие, пока все они не превратились в ничто и расцветшие волны аннигиляции не переместились на самые медленные внутрисистемные корабли.

Наконец, все вспомогательные искусственные интеллекты, расположенные как попало по ткани всего браслета орбитали, одновременно потеряли связь друг с другом, оружейные системы, управление которыми они приняли после уничтожения искусственного интеллекта высшего порядка, либо погрузились в спячку, либо стали активно атаковать те оборонительные системы, что еще оставались.

Автономники и люди, взявшие на себя управление независимыми системами оружия и снабжения боеприпасами, произвели учет того, что осталось, несколько машин и человек, оказавшиеся в нужное время в нужном месте, попытались взять на себя функции уничтоженных машин и в то же время понять, что происходит с их миром. «Он погиб», — думала Йайм Нсокий, сломя голову спускаясь по выходному каналу пересадочной станции быстротрубы, где она находилась, когда началась атака. Она успела запрыгнуть в маленький пузырь дутого алмаза резервной кабины управления древней плазменной пушки, и ее чуть не ослепила вспышка, уничтожившая внутрисистемный клипер, находившийся на удалении менее чем миллисекунды, наружная защитная пленка алмаза едва успела перейти в зеркальный режим, да и реакция ее собственных глаз припозднилась, отчего перед ней замелькали точки и лицо загорелось румянцем мгновенного радиационного загара.

«Впрочем, это не конец света, — подумала она, располагаясь на сиденье и чувствуя, как ее охватывают фиксаторы. — Саму орбиталь они не собираются уничтожать, как и все вокруг нее. Но, возможно, это конец моего мира, похоже, ему уже не выжить». Она попыталась вспомнить, когда в последний раз делала свою резервную копию. Несколько месяцев назад? Она толком и не помнила. Глупо. Она вывела системы пушки из общей сети в локальное управление, перевела их на режим минимальной зависимости от жесткой оптической связи с автомеханическим дублером, потом щелкнула древними массивными выключателями на пульте управления, и тридцатиметровая башня с гудением и жужжанием проснулась, экраны засветились, манипуляторы ожили.

Она натянула на голову громоздкий шлем, проверила, работают ли его видео- и аудиосистемы и есть ли воздух в маске, оставила ее на месте для дополнительной защиты, а тем временем древние коммуникаторы устанавливали связь с ее невральным кружевом; системы и коды, разница во времени создания и написания которых составляла тысячу лет, встретились, расшифровались и установили правила и параметры. Ощущение было странным, агрессивно неприятным, словно зуд возник в ее черепной коробке, а она даже почесать там не могла. Она почувствовала, как ее невральное кружево стимулирует ее наркожелезы, чтобы обострить чувства и ускорить реакции (и без того уже обостренные и ускоренные) до одного из заранее согласованных максимальных значений. Всего несколько минут — и она почувствовала, что действие на таких высоких значениях выматывает ее, а через четверть часа ей уже казалось, что она вся выпотрошена. Что поделаешь — ведь это самый быстрый режим полной боевой готовности. Это не вселяло в нее оптимизма; ее собственное кружево обеспечивало ей всего несколько минут, в течение которых она могла действовать как полноценное последнее звено в оборонительной системе орбитали.

Зажимы и обхваты давили на все ее тело — в нее словно тыкались носами десятки маленьких, но мощных животных — подтверждая, что защитная броня блистера обволокла ее. Она и пушка были готовы к тому, что могло последовать.

Она вглядывалась в темноту, ее чувства восприятия были в такой степени болезненно обострены, что это отвлекало ее; она искала хоть что-нибудь, принадлежащее Культуре и не подвергающееся уничтожению. Ничего видимого, ничего заметного. Она установила жесткие интерфейсные связи с немногими другими людьми и автономниками, все они находились в пределах изначальной границы плиты этой секции. Ее товарищи, ведущие бой, высветились в виде характерных голубых огоньков на экране в нижней части поля его зрения. Они быстро выяснили, что никто из них понятия не имеет о происходящем и не видит перед собой цели. Тут же раздался хриплый вскрик, и один из голубых огоньков стал красным, когда вышедшая из-под контроля высококинетическая пушка уничтожила еще одну плазменную башню где-то в тысяче километров. В пяти тысячах километрах в направлении вращения галактики автономник, управляющий плазменной пушкой и подключенный к контроллеру поля оболочки, сообщил, что и на оболочке ничего не происходит, если не считать возвратных волн после первоначальных импульсов, уничтоживших корабельные разумы.

— Кто бы это ни был, им нужна орбиталь, — сказал один из людей на связи; они наблюдали за детонирующими искрами — это на их глазах сгорали немногие находящиеся поблизости внутрисистемные корабли. Вспышки, знаменовавшие кончину кораблей, по своей яркости превосходили звезды, и знакомые созвездия временно заменялись на яркие, но гаснущие, искусственные. Кружево понизило ее готовность до уровня, при котором становилась возможной обычная речь.

— Десантная операция, — согласился другой голос.

— Может быть, они высадятся на поверхность, чтобы телепортироваться внутрь, — предположила Йайм.

— Может быть. Чтобы не допустить это, была построена граничная стена.

— Есть кто-нибудь на связи с огневыми мощностями стены?

Таковых не оказалось. У них не было никаких контактов с внутренней частью орбитали, или каким-нибудь независимым кораблем, или хоть с кем-то в оборонительной системе. Теми средствами, к которым им удалось получить доступ, они просканировали, проверили и подготовили собственное оружие и попытались установить контакт с выжившими в более отдаленных областях. В темноте вспыхнули и быстро догорели обломки последнего внутрисистемного корабля. Вокруг позиции Йайм разлетелись в ночь несколько вагончиков быстротрубы — люди пытались использовать их как спасательные средства. В среднем они смогли удалиться километров на десять, прежде чем тоже были уничтожены — крохотные искорки, пронзившие черноту и тут же погасшие.

— Что-нибудь… — начал было кто-то.

«Есть кое-что», — со скоростью, слишком быстрой для речи, транслировал автономник, имевший возможность зондировать оболочку. Невральное кружево перевело уровень ее восприятия на максимум так быстро, что последний слог человека, прерванного автономником, звучал еще несколько секунд, обеспечивая импровизированный саундтрек тому, что происходило в небесах.

Словно из ниоткуда на расстоянии в несколько тысяч километров стали появляться корабли, двигающиеся со скоростью, равной от одного до восьми процентов скорости света. Никаких маячков, опознавателя свой-чужой и вообще без всяких сигналов — они даже не прибегали ни к каким хитростям, чтобы скрыть враждебные намерения.

«Кажется, вот и цели», — транслировал кто-то. Во все еще открытых каналах связи раздалось высокое завывание, словно что-то неслось в их сторону.

При первом взгляде обнаружились сотни кораблей, при втором — тысячи. Они заполнили небо, мечась по нему, как впавший в маразм фейерверк, разлетаясь каждый в своем направлении. Некоторые жестко ускорялись, другие, казалось, чуть ли не за секунды замедлились почти до нуля. Те, что двигались на орбиталь, находились уже на удалении в несколько десятков километров и приближались с такой скоростью, что произвести по ним больше нескольких выстрелов не представлялось возможным. «Автономники, — подумала Йайм. — Автономники среагируют быстрее других, первыми начнут стрельбу». Она развернула древнюю башню плазменной пушки наружу, нашла цель и почувствовала, как органы старинной машины приходят в согласование с ее чувствами, ловят цель и в тот же миг открывают огонь. Старая башня вздрогнула, и из нее вырвался сдвоенный пучок света, который прошел мимо того, во что они целились. «Ну, целей тут хватает», — подумала она и вместе с пушкой чуть повернулась, взяла новую цель, установила большую ширину поражающего луча и выстрелила еще раз. Что-то вспыхнуло в конусе лучевых нитей, но времени радоваться у нее не было — она вместе с пушкой ловила новые и новые цели, чуть смещаясь из стороны в сторону, вверх и вниз, словно дрожа в неуверенности.

Она видела новые вспышки в фокусе прицеливания, и в этой бесконечной стрельбе была какая-то эйфория, но трезвая часть ее мозга говорила ей, что она не сможет уничтожить и процента атакующих кораблей, а другие были на подходе или уже прибыли.

Ее внимание привлекло что-то в нижней части поля зрения. Она увидела, как последняя из характерных голубых точек окрасилась красным цветом. Все уничтожены? Так быстро? Она поняла, что больше никого не осталось — кроме нее, никто уже не вел стрельбу.

Поле зрения потеряло резкость, начало исчезать. Она отключила системы связи, скинула шлем с головы на спину — все его экраны так или иначе почернели — и уставилась в ночь собственными глазами сквозь невидимый алмазный блистер. Выхватила пульты управления из подлокотников и развернула башню в сторону быстро приближающейся точки, которая стала приобретать материальные очертания.

Она услышала звук удара, как ей показалось, довольно близкого и где-то сзади башни — не там, куда она целилась, и у нее возникло впечатление, что рядом с алмазным пузырем что-то появилось. Она перевела выключатель, чтобы автомеханический мозг пушки сам нашел цель, и повернула голову.

Те штуки, что двигались к башне по наружной поверхности орбитали, напоминали металлические разновидности человеческой грудной клетки с черепом, они бежали и прыгали на шести многосуставных ногах. Странным образом, когда она смотрела на них, у нее возникало впечатление, будто они испытывают на себе эквивалент силы притяжения, направленный не в сторону поверхности, по которой бегут, а в противоположную. Она еще не успела дотянуться до пульта управления ручным оружием, когда одно из этих существ бросилось на пузырь, разбило его и приземлилось бы прямо на ее колени, если бы не обволакивавшая ее бронеодежда блистера. Воздух с хлопком вырвался из алмазного пузыря белым облачком, которое исчезло практически мгновенно, а существо с лицом-черепом — теперь она видела, что это машина — уткнуло морду в ее лицо и, несмотря на отсутствие атмосферы и каких-либо видимых речевых средств, отчетливо произнесло:

— Тренаж закончился!

Она вздохнула, откинулась к спинке, перенесясь куда-то совсем в другое место, а разбитый блистер, искалеченная плазменная пушка и сама обреченная орбиталь рассеялись, как туман.


— Это было неприятно, огорчительно и не имело никакой практической пользы, — строго сказала Йайм Нсокий руководителю тренажа. — Это был тренаж-наказание, услада мазохиста. Я не видела в этом никакого смысла.

— И это при том, что мы смоделировали практически крайний вариант, — весело сказал руководитель тренажа. — Полномасштабное неожиданное нападение цивилизации равных технических возможностей без намерения уничтожить орбиталь. — Хвел Кострайл был пожилой с виду, темнокожий господин с длинными светлыми волосами и обнаженной грудью. Он говорил с нею в ее квартире посредством настенного экрана; впечатление создавалось такое, будто он находится где-то в море на судне, потому что его непосредственное место нахождения — кресло с бархатной обивкой, какие-то перила — чуть-чуть покачивалось, а за ним были видны бескрайние водные просторы. Экран был двухмерный — она сама такой выбрала; Йайм Нсокий не любила вещи, которые были слишком похожи на то, чем в действительности не являлись. — Но все же довольно поучительно. Разве нет?

— Нет, — сказала она. — Я не вижу никакой поучительности в том, что ты становишься объектом сокрушительной атаки и, таким образом, в течение нескольких минут оказываешься в абсолютно проигрышном положении.

— На настоящих войнах случаются вещи и похуже, Йайм, — с улыбкой сказал ей Кострайл. — Более быстрое и полное уничтожение.

— Я думаю, моделирование такой атаки было бы еще менее поучительным, ну разве что научило бы необходимости избегать подобных начальных условий, — сказала она. — И могу добавить, я не понимаю пользу от того, что поставлена в ситуацию, в которой имею невральное кружево, тогда как у меня никогда такового не было и намерений когда-либо им обзавестись у меня нет.

Кострайл кивнул.

— Это была пропаганда. Невральные кружева полезны, когда попадаешь в такого рода экстремальные обстоятельства.

— Пока они тоже не выходят из строя, а вместе с ними, вероятно, и лицо, которому они были внедрены.

Он пожал плечами.

— К тому времени, как можно догадаться, игра уже так или иначе заканчивается.

Йайм покачала головой.

— Я вполне могу представить себе и что-нибудь противоположное.

— Как бы то ни было, но кружева легко позволяют человеку восстанавливаться, — резонно возразил он.

— Я сделала этот выбор, вовсе не собираясь умирать, — холодно проинформировала его Йайм.

— Ну хорошо, — Кострайл вздохнул, потом взял стакан с лонг-дринком у кого-то невидимого, поднял его, обращаясь к ней. — Ну, до следующей встречи? Обещаю придумать что-нибудь более полезное.

— До встречи, — согласилась она. — Длинная скамейка — залог успеха. — Но экран уже погас. Она, тем не менее, сказала: «Выключить экран», приказывая относительно слабоумному домашнему компьютеру пресекать все попытки связаться с нею. Йайм совершенно спокойно относилась к продвинутым системам умных домов, просто она не хотела попадать от них в зависимость. Она с радостью была готова признать, что чувствует известное удовлетворение от того, что ее интеллект на некоторую величину превосходит таковой самой развитой личности, обитающей как по соседству, так и в ее персональном жизненном пространстве. Этим могли похвастаться далеко не многие жители Культуры.

Пребейн-Фрултеза Йайм Люйтце Нсокий дам Волш предпочитала, чтобы ее называли просто Йайм Нсокий. Она покинула свою родную орбиталь, а потому ее имя теперь потеряло смысл, не называя даже ее приблизительного адреса. Хуже того. Она считала, что если ты носишь имя одного местообитания, а сама живешь в другом — это попахивает обманом. Она подошла к окну, взяла простую, но удобную щетку с маленького столика и продолжила расчесывать свои длинные волосы — именно этим она и занималась со всем тщанием, когда на ее персональный терминал поступил сигнал учений милиции чрезвычайных ситуаций и ей пришлось скрепя сердце надеть индукционный воротник и погрузиться в ужасающе реалистическую имитацию орбитали, — пусть и не этой орбитали, а более стандартной, менее защищенной, — которая подверглась такому жестокому нападению и такому легкому захвату.

Из овального окна, у которого она стояла, открывался вид (лишь слегка искаженный толщиной кристалла и других материалов, образующих стекло) на травянистые холмы, многочисленные озера, рощи, леса, кустарники и отдельные деревья. Все окна из квартиры Йайм выходили приблизительно в одном направлении, но если бы она смотрела из окна любой другой квартиры этого этажа, то видела бы практически то же самое плюс-минус подернутые дымкой горные вершины, внутренние моря и океаны при полном отсутствии других зданий, если не считать редких и далеких приозерных вилл или плавучих домов.

И хотя у нее из окна открывался такой вид, Йайм жила в городе, а здание, в котором она обитала, было достаточно основательным — километр в высоту и приблизительно в десять раз меньше в ширину, — само по себе оно составляло лишь малую часть города и вовсе не было одним из самых внушительных сооружений в нем. Но при этом рядом с ним не было ни одного другого городского здания. Оно являло собой часть рассеянного по большой территории города, который наивному или неосведомленному глазу вообще не казался похожим на город.

Большинство городов Культуры (там, где они вообще существовали) напоминали гигантские снежинки с зеленой зоной — или по крайней мере загородные ландшафты в любом цвете и виде, — которые доходили чуть не до самого сердца поселения.

Если бы все городские здания собрать на одном клочке земли, то этот город, Ирвал, на орбитали под названием Диньол-хей стал бы больше похож на видение далекого будущего, каким его представляли в седой древности; он почти целиком состоял из громадных изящных небоскребов, достигающих высоты в несколько сотен, а то и тысяч метров, обычно они имели заостренную коническую или эллипсоидную форму и жутким образом напоминали корабли, или звездные корабли, как их когда-то называли. Соответственно здания и были именно тем, чем казались: кораблями, способными существовать и двигаться в космосе между звездами, если бы в этом возникла необходимость.

Вся тысяча или около того крупных городов на Диньол-хейе были созданы на один манер: из сотен гигантских зданий, которые при необходимости могли превратиться в космические корабли. Никто не сомневался в банальной истине: по мере прогресса научного сообщества при конструировании космических кораблей строго утилитаристский подход постепенно отошел на задний план, и каждая отдельная деталь перестала быть жизненно важной для функционирования всей системы. Существовал промежуточный этап, когда общая концепция была все еще ограничена требованиями, накладываемыми средой, в которой находится корабль, но в пределах этой концепции у конструкторов оставалось широкое поле для полета воображения — жилища пассажиров и экипажа обустраивались в соответствии с пожеланиями и вкусами будущих обитателей, но потом (случилось это несколько веков спустя после отказа от примитивных ракетных двигателей) космические технологии были доведены до такого совершенства, что простое космическое путешествие стало чуть ли не повседневностью. В этот период практически что угодно, если только оно не было неразрывно соединено с чем-то другим, без труда превращалось в космический корабль, способный как минимум перевозить людей (или любой другой вид, категорически не приспособленный к обитанию в жестком вакууме и промышленному уровню облучения, обычно этой среде сопутствующему) в разные уголки данной звездной системы.

Переоборудовать одиноко стоящее здание в космический корабль было до смешного легко; слегка укрепить и сделать более жесткой конструкцию, провести незначительные работы по герметизации, набросить гелевое покрытие на все сооружение, а еще для вящей уверенности и обеспечения надлежащей тяги предусмотреть дополнительно один-два двигателя, и… счастливого пути. В Культуре можно было даже пренебречь измерительными и навигационными системами; оставайся в пределах светового года или двух от ближайшей орбитали — и можешь ориентироваться с помощью собственного неврального кружева или даже древнего наладонного терминала. Космические путешествия основывались теперь на технологии «сделай сам», и люди именно этим и занимались, хотя (неизменно к удивлению тех, кто готов был внести свой вклад в соответствующую статистику) в результате космические полеты стали одним из самых опасных и массовых увлечений в Культуре.

Средства для этого были легко доступны. Причина сооружения зданий того типа, в котором теперь жила Йайм, обусловливалась простой необходимостью выживания; если бы орбиталь постигла какая-нибудь катастрофа, то обитатели могли покинуть ее на кораблях, которые по существу были гигантскими спасательными лодками.

Этот принцип то выходил из моды, то снова становился модным. В какой-то момент на раннем этапе Культуры, много тысяч лет назад, такой избыточный подход к вопросам безопасности был правилом, которому следовали довольно строго. Интерес к таким жилищам прошел, в особенности в связи с тем, что конструкции, создание и защита орбиталей достигли таких уровней, при котором их обитателям нечего было опасаться, потом интерес этот очень быстро возродился, когда Идиранская война из немыслимой нелепости, а потом глупой шутки перешла (вроде бы совершенно неожиданно) в фазу ужасающей осязаемой реальности.

Неожиданно все системы, заполненные орбиталями, и их громадное население оказались на линии огня, чего им не снилось и в самых дурных снах. И тем не менее, почти все люди, подвергавшиеся самому большому риску, и даже несколько наиболее мудрых машин убедили себя, что ни один разумный вид не станет атаковать обиталище размером с орбиталь, и уж, конечно, не с намерением уничтожить ее.

По всеобщему мнению, которое с военной точки зрения было совершенно неадекватным, орбиталь представляла собой всего лишь некое красивое место для проживания большого количества людей, а также изящно сконструированное и художественно воплощенное культурное достижение. И зачем кому-то нужно ее атаковать? Если не считать развивающиеся цивилизации и варварские примитивные сообщества, в большой галактике в течение сентиэонов все шло довольно цивилизованно и тихо-мирно. Участниками давно был достигнут рабочий консенсус относительно приемлемого поведения между ними, решение межкультурных конфликтов стало хорошо проработанной технологией, философия морали пан-видов продвинулась очень далеко по сравнению с тем, что имело место в давно ушедшие времена, когда случались всевозможные неприятности, а варварское разрушение крупных цивилизационных проектов считалось всеми некрасивым, расточительным, контрпродуктивным и — не говоря уже ни о чем другом — просто вопияло о скандально глубоко укоренившемся чувстве социальной незащищенности.

Это в высшей степени цивилизованное и весьма резонное допущение оказалось несостоятельным, когда идиране (решившие лишить каких бы то ни было иллюзий всех заинтересованных, включая как фанатичных, упертых ура-воинов, так и кучку беспросветно упадочнических, самодовольных, неисправимо цивилизованных военных неудачников, которые только играли в войну) попробовали было нанести удар Культуре, начав войну атаками и попытками уничтожения всех орбиталей, до которых могли добраться их военные флоты.

Орбитали представляли собой невероятно тонкий браслет материи, имеющий три миллиона километров в диаметре и вращающийся вокруг своего солнца; гравитация на внутренней поверхности создавалась тем же вращением, которое к тому же обеспечивало смену дня и ночи; разрушь одну из орбиталей на окружности в десять миллионов километров (а некоторые имели в поперечнике всего несколько тысяч километров), и весь браслет разлетится на части, раскрутится, как отпущенная пружина, бесцеремонно зашвырнув пейзажи, атмосферу и обитателей в космос.

Такие вещи случались в некотором роде неожиданно. Природные катаклизмы на орбиталях были практически исключены, системы, в которых они сооружались, были очищены от космического мусора — он использовался в качестве материала для создания самой орбитали, к тому же даже самые бесшабашные и социально беззаботные орбитали оснащались основательно многообразными оборонительными системами, которые легко могли уничтожить любой оставшийся еще метеорит или ледяную глыбу, если таковым хватит безрассудства приблизиться на опасное расстояние.

Но вот против того оружия, которое было у идиран — и у многих других, — орбитали были абсолютно беззащитны и безнадежно уязвимы. Когда корабли идиран обрушились на орбитали, Культура все еще пыталась вспомнить, как строятся военные корабли; те немногие боевые корабли и милитаризованные корабли Контакта, которые Культура смогла выставить против атакующих, были уничтожены.

Многие десятки миллиардов людей погибли. И все впустую. Даже с идиранской точки зрения. Культура, видимо, сохранившая кое-какие ресурсы, подозрительным образом не желала признавать своего поражения. Выполнив приказ и нанеся должный ущерб, идиранские военные флоты перешли к действиям с военной точки зрения более адекватным, хотя и не сказать, что благородным. Культура тем временем — возможно, удивив не только себя, но и всех остальных — взялась за дело, сжала зубы и, не обращая внимания на насмешки и многоголосье многих триллионов людей, открыто говоривших друг другу «Ох, это будет долгая война», решительно принялась переводить все на военные рельсы.

Сразу же после атаки многие орбитали, в первую очередь расположенные ближе всего к зоне военных действий, были просто эвакуированы. Некоторые были милитаризованы до той степени, в какой это имело смысл — ведь они были такие громадные (на что имелись, как выяснилось, веские основания) и уязвимые перед лицом современного оружия. Многие были просто оставлены на своих орбитах, пустые, эффективно законсервированные. Некоторые были уничтожены самой Культурой.

Орбитали можно было перемещать, что и делалось иногда, но дело это было слишком уж муторное. Для такого переноса в безопасное место даже составили нечто названное «лист ожидания», но многие изнеженные граждане Культуры так и не могли до конца понять, что означают эти термин и концепция.

Как бы то ни было, но идея строительства превосходно оснащенных зданий двойного назначения, которые можно было бы использовать как космические корабли, внезапно стала безукоризненно благоразумной. Даже орбитали, которые в силу своей удаленности почти наверняка не попадали в зону военных действий, подхватили этот новый строительный тренд, и на орбиталях Культуры, словно неожиданно вошедшие в моду растения, стали подниматься гигантские небоскребы, имевшие обычно обнадеживающе удлиненную форму, напоминавшую форму корабля.

Рассеянные города начали появляться, когда стало ясно, что ввиду возможной атаки строить корабли/дома близко друг к другу на поверхности орбитали неблагоразумно. Строительство домов на большом расстоянии друг от друга требовало от противника столь же рассеянного и неэффективного прицеливания. Быстрые, специально выделенные быстротрубы в жестком вакууме под наружной поверхностью орбиталей соединяли между собой здания как напрямую, так и опосредовано, а потому среднее время поездки из одного здания в другое в пределах данного города составляло приблизительно столько же, сколько требовалось, чтобы пройти обычный городской квартал.

Абсолютная необходимость жить в таких городах или даже в таких зданиях давно миновала, если, конечно, ваша опасливость не доходила до порога сумасшествия или даже паранойи, но мода все еще не прошла, и среди пятидесяти триллионов людей и многих миллионов орбиталей Культуры всегда находилось достаточно людей и орбиталей, которым эта идея все еще нравилась, а потому она и не умирала. Некоторые люди чувствовали себя в большей безопасности, живя в здании, которое могло легко уцелеть и в случае уничтожения вертикали. Йайм принадлежала к этой категории. Поэтому она и жила в этом здании и на этой орбитали.

Она неторопливо, задумчиво расчесывала волосы, глядя в окно-иллюминатор, но на самом деле не видя того, что за стеклом. Она подумала, что Кострайл не особенно хороший руководитель тренажа, пусть в его ведении и была лишь небольшая часть чрезвычайной милиции орбитали. Неэффективный. Слишком уж безразличный. Унизительно, что почти никто на большинстве орбиталей даже не знал о существовании таких подразделений. Даже здесь — на трезвой, осторожной, запертой на все замки, трижды перестрахованной, находящейся в постоянной готовности и просто предусмотрительной Диньол-хей почти никого такие вещи не интересовали. Все были слишком заняты — получали удовольствие. Предпринимались попытки вовлечь большее количество людей в орбитальную оборону последнего рубежа, но все они ничем не кончились. Люди словно не хотели думать о подобных вещах. Хотя их важность была так очевидна. Странно.

Возможно, проблема крылась в том, что настоящей, беспощадной войны давно не было. Со времени идиранского конфликта прошло полторы тысячи лет — лишь самые отъявленные из так называемых бессмертников могли еще помнить те события, но они были слишком заняты самими собой и не собирались просвещать других, рассказывая, что такое настоящие военные действия. Разумы и автономники, участвовавшие в тех событиях, тоже на удивление неохотно делились своими воспоминаниями. И все же какой-то способ решения проблемы наверняка был. Требовалось изменение самого подхода, и, не исключено, она и была тем человеком, который мог это сделать. Она сомневалась, что это по плечу Кострайлу. Да он даже не потрудился ответить ей в тон, когда она закончила разговор словами о длинной скамейке. Как невежливо! Она решила, что нужно ей поработать над смещением господина Кострайла с его поста, чтобы занять его самой.

Сто двадцать пять, сто двадцать шесть… Она почти достигла определенного ею самой числа утренних движений щеткой-расческой. У Йайм были густые роскошные каштановые волосы, и делала она так называемую глазную стрижку, то есть любой волос у нее на голове имел такую длину, что если его натянуть в сторону какого-либо глаза, то он оказывался слишком коротким, чтобы оказаться в поле ее зрения или вызвать какое другое неудобство.

Звонок ее лежавшего на другом столе терминала в форме тонкой авторучки прервал ее честолюбивые мысли. Она почувствовала унизительный холодок внутри, когда по тону звонка поняла, что ее вызывает Покойня.

Видимо, ей и в самом деле придется отправиться работать.

Но она все равно сделала два последних движения щеткой, прежде чем ответить.

Нельзя жить без правил.

ГЛАВА 4

В долине 308, которая являлась частью района Трижды освежеванный след ноги, находящегося в Павулеанском Аду на третьем уровне, имелась старомодная мельница с высоким наружным овальным колесом, приводимым в действие потоком крови. Это была часть наказания некоторым виртуальным душам, здесь обитавшим: каждый день они подвергались обильным кровопусканиям (но не до потери сознания). Было много тысяч таких несчастных, обреченных на кровопускания во время каждого сеанса, и для этого демоны невообразимой формы и громадной силы изымали их, орущих, из загонов, тащили к наклонным металлическим столам с желобами в изножье и привязывали там. Эти столы стояли сомкнутыми рядами на крутых насыпях засушливой долины, которая, если бы кто-то мог посмотреть на нее с достаточной высоты, оказалась бы рубчиком воистину гигантского отпечатка ноги, давшего название району.

Очень важная прежде персона, которой принадлежала освежеванная нога, в некотором роде все еще была жива и страдала каждое мгновение оттого, что с нее сдирали кожу. Она страдала и в фигуральном смысле, потому что ее кожа была неимоверно увеличена в размерах и всего один ее рубчик на ноге — или лапе; здесь в терминологии царила совершенно неподобающая путаница — теперь стал таким громадным, что составлял часть ландшафта, на котором столько других проживали свои загробные жизни и выносили многочисленные предписанные им мучения.

Кровь с металлических столов вязким потоком стекала по трубам и желобам в общее русло, текла вниз по склону, как это и свойственно жидкостям, пусть даже и в полностью виртуальной среде, и собиралась — набирая силу и мощь, по мере того как в поток вливалась кровь все новых и новых страдальцев — в глубокий, широкий пруд. Но и там, подчиняясь синтетическим правилам Ада, она решительно не желала сворачиваться. Из пруда-коллектора кровь по широкому каналу направлялась к вершине мельничного колеса.

Колесо было сооружено из множества древних костей, давно выбеленных кислотными или щелочными дождями, которые шли каждый день и причиняли невыносимые мучения людям в загонах выше по течению. Колесо вращалось на подшипниках, сделанных из хрящей, обвитых нервами новых мучеников, чьи тела были вплетены в ткань здания, и каждый трескучий, тягучий поворот колеса вызывал казавшиеся невыносимыми мучения. Другие страдальцы изготовляли кровельную черепицу из своих громадных ногтей, наделенных повышенной болевой чувствительностью, — они тоже боялись жгучих дождей, каждая капля которых терзала кожу, — или тонкие стены мельницы из своей мучительно растянутой кожи, или стропила из своих протестующих костей, или скрипучие шестерни и звездочки, каждый зубец которых доставлял такую боль, словно был поражен болезнью, каждая нагруженная и напряженная кость которых, выполняющая роль вала или стержня, вопила бы, будь она наделена голосом.

Далеко-далеко, под кипящими темными небесами, поток вливался в громадное кровавое болото, где страдальцы рассаживались и укоренялись, словно чахлые деревья, затоплявшиеся снова и снова с каждым кислотным дождем и каждым свежим притоком крови.

Большую часть времени мельница даже не использовала поток крови, собиравшийся в пруду наверху: жидкость просто стекала по сливу и направлялась в русло, ведущее в темную топь под темно-синими низкими небесами.

Кроме того, мельница работала вхолостую: та малая энергия, которую давало колесо, когда вращалось, уходила в никуда. Единственный смысл и назначение мельницы состояли в увеличении страданий тех несчастных, которым настолько не повезло, что они оказались в Аду.

По крайней мере, приблизительно это и говорили людям. Некоторым говорили, что мельница работает не вхолостую. Им говорили, что в ней есть громадные каменные колеса, которые перетирают тела и кости тех, кто совершил преступления в Аду. Эти страдальцы выносили еще более мучительную боль, чем мученики, чьи тела все еще хотя бы отдаленно напоминали те, в которых они обитали до смерти; для тех, кто согрешил в Аду, правила (которые неизменно отличались гибкостью) изменялись таким образом, чтобы они могли чувствовать боль каждым своим сухожилием, клеточкой, структурой своего тела, независимо от того, насколько атомизированным оно становилось, и невзирая на тот факт, что такие страдания были бы совершенно невозможны в Реале при размолотой в прах нервной системе.

Но истина состояла в ином. Истина состояла в том, что у мельницы было свое назначение и генерируемая ею энергия не расходовалась впустую; мельница управляла одними из небольшого числа ворот, которые вели из Ада, и именно поэтому на другой стороне долины прятались два небольших павулеанца.

«Нет, мы погибли, окончательно погибли, Ирин».

«Мы там, где мы есть, моя любовь. Смотри. Выход отсюда вон там, перед нами. Мы не погибли и скоро убежим. Скоро мы будем дома».

«Ты знаешь, что это не так. Это сон, всего лишь сон. Предательский сон. Вот это и есть настоящее, а не то, что, как нам кажется, мы помним из прошлого. Само воспоминание — это часть пытки, оно усиливает нашу боль. Мы должны забыть то, что, как нам кажется, мы помним из прошлой жизни. Никакой прошлой жизни не было. Ничего, кроме того, что есть сейчас, нет, не было и не будет. Вечность. Это вечность. Только это и есть вечность. Смирись с этой мыслью, и тогда хотя бы мы не будем страдать от несбывающейся агонии надежды».

Они прятались, сидя на корточках во внутренней части оборонительной рогатки, на гигантские крестовины которой были нанизаны полуистлевшие тела. Эти тела и все другие тела вокруг них, лежавшие на этом склоне холма (а на самом деле и все остальные тела в Аду, как казавшиеся живыми, так и явно мертвые, включая и их собственные), были по форме павулеанскими: четвероногие, длиной полтора метра, с большими круглыми головами, из которых выходили два маленьких хобота, в высшей степени цепких, с маленькими выступами на конце, напоминающими короткие пальцы.

«Агония надежды? Ты послушай, что ты говоришь, Чей. Надежда — это все, что у нас есть, моя любовь. Надежда дает нам силы. Надежда — не предательство! Надежда не жестокая и не безумная, в отличие от этого извращенного бытия; она разумна, справедлива, она — только то, что мы можем ожидать, что мы вправе ожидать. Мы должны бежать. Должны! И не по эгоистичным причинам, спасаясь от пыток, которым нас здесь подвергают, а для того, чтобы рассказать правду о том, что мы здесь пережили, в Реале, там, где когда-нибудь каким-нибудь образом смогут как-то исправить это».

Два павулеанца, которые сейчас прятались под укрытием разлагающихся тел, звались — в привычной форме, которую они использовали, обращаясь друг к другу — Прин и Чей, и они в течение нескольких месяцев вместе путешествовали по нескольким районам Ада, постоянно держа путь к этому месту. Теперь они, наконец, оказались вблизи него.

Они ничуть не напоминали павулеанцев в добром здравии. Цельным оставался только левый хобот Прина, тогда как другой являл собой рваную культю после того, как случайный демон походя нанес ему удар мечом. Отравленный меч оставил рану, которая не заживала и постоянно болела. Его целый левый хобот был оцарапан этим же ударом, и Прин морщился от боли при каждом движении. Вокруг шей у них было по затянутой петле колючей проволоки, наподобие пыточной версии ожерелья, колючки врезались им в кожу, испещренную от этого кровоточащими рубцами и зудящими, чешуйчатыми струпьями.

Чей хромала, потому что обе ее задние ноги были сломаны через несколько дней после того, как они вошли в Ад; ее переехал один из бесконечной колонны джаггернаутов, сделанных из костей и железа и перевозящих искалеченные тела из одной части Ада в другую. Джаггернауты двигались по дороге, вымощенной бугорчатыми, намозоленными спинами несчастных, зарытых в нее.

После этого Прин несколько недель, пока заживали переломы, носил ее на себе, но кости ее ног так и не срослись как подобает; в Аду кости никогда не срастаются.

«Ты ошибаешься, Прин. Никакого Реала нет. Внешней реальности не существует. Есть только вот это. Может быть, тебе необходимо это заблуждение, чтобы смягчить боль от того, что ты здесь, но в конечном счете лучше принять истинную реальность: кроме этого, ничего нет, не было и не будет».

«Нет, Чей, — сказал он ей. — В данный момент мы в кодировке, мы призраки в этом субстрате, мы одновременно реальны и нереальны. Никогда не забывай этого. Сейчас мы существуем здесь, но у нас была и есть другая жизнь, другие тела, в которые мы вернемся в Реале».

«В Реале, Ирин? Мы реальные дураки, дураки, что пришли сюда, если то, что ты говоришь, правда и мы пришли откуда-то из другого места; дураки, что думали, будто сможем сделать здесь что-то полезное, и уж определенно дураки, что думали, будто сможем вырваться из этого жуткого, грязного, отвратительного места. Теперь это наша жизнь, даже если прежде и была другая. Прими ее, и она, может быть, станет не столь ужасна. Это и есть Реал, это то, что ты видишь, чувствуешь, обоняешь вокруг себя. — Чей вытянула правый хобот, и его кончик почти коснулся частично разложившегося лица молодой женщины, нанизанной головой вниз на одну из крестовин рогатки, ее пустые глазницы безучастно смотрели на пару, прячущуюся внизу. — Пусть он и ужасен. Так невыносимо ужасен. Такое ужасное место. — Она посмотрела на своего дружка. — Но зачем еще ухудшать его обманом надежды?»

Ирин потянулся сохранившимся хоботом и как мог обвился им вокруг двух ее.

«Чейлиз Дочьхайфорна, ложь — вот твое отчаяние. Ворота крови в конце этой долины открываются через час, чтобы выпустить тех, кому позволено было бегло в течение половины дня оглядеть Ад в надежде, что после этого они в Реале будут вести себя достойнее. Мы можем уйти отсюда вместе с ними. И мы уйдем, мы вернемся! Мы покинем это место, мы вернемся к себе домой и расскажем о том, что видели здесь; мы расскажем правду — она станет известна, мы будем свободны в Реале и попытаемся причинить как можно больший ущерб этому надругательству над добротой и совестью. Эта громадная мерзость вокруг нас была сотворена, моя любовь, а значит, ее можно и растворить. Мы можем способствовать этому, мы можем начать это растворение. Мы сможем, мы сделаем это. Но я не сделаю это один. Я не могу уйти и не уйду без тебя. Мы или уйдем вместе, или останемся. Последнее усилие, прошу тебя, моя любовь. Будь рядом, иди со мной, беги со мной, помоги мне спасти тебя и себя». Он изо всех сил прижал ее к груди.

«Вон идут остеофагеры», — сказала она, бросив взгляд через плечо.

Он отпустил ее и повернулся, выглянул из-под нависших разлагающихся тел через верхний вход в их импровизированное убежище. Она была права. Группа из полудюжины остеофагеров спускалась по голому склону, снимая тела с рогаток и других остроконечных, колючих заграждений, стоявших на склоне. Остеофагеры были одной из разновидностей демонов, падальщиками, которые питались плотью и костями тех, кто многократно погибал в никогда не кончающихся войнах Ада или в ходе обыденного бесконечного калечения и боли. Души тех, кого они пожирали, уже поселились в новых, преимущественно цельных, хотя и никогда полностью здоровых, телах для лучшего восприятия предстоящих им мучений.

Как и большинство демонов Павулеанского Ада, остеофагеры были похожи на хищников из эволюционного прошлого Павулеана. Остеофагеры, двигающиеся вниз по склону к тому месту, где прятались два маленьких павулеанца, напоминали лоснящиеся, мощные разновидности животных, которые когда-то, за миллионы лет до этого, охотились на предков Чей и Прина, — четвероногие, в два раза крупнее павулеанца, с большими выпуклыми глазами, и (опять же как и у большинства демонов) по бокам их массивных, мощных челюстей отвратительным образом висело по одному довольно мускулистому павулеанскому хоботу.

Их глянцевитая кожа с яркими красными и желтыми полосами казалась словно отлакированной, отполированной. Этой расцветки изначально у животных не было, она, как и хоботы, появилась только в Аду и создавала нелепое впечатление, будто их раскрасили дети. Они, тяжело ступая, переходили от одной рогатки на склоне к другой, снимая нанизанные на колья тела своими хоботами или разрывая их страшными зубами длиной почти в полхобота. Они засасывали в себя то, что явно считалось наиболее лакомыми кусками, переламывали попадавшиеся небольшие кости, но большинство снятых ими тел они бросали на корявые телеги, сделанные из костей, в которые были впряжены ослепленные павулеанцы, бредущие за ними по склону.

«Они найдут нас, — глухо сказала Чей. — Они найдут нас и снова убьют. Или отъедят какие-то части и оставят мучаться здесь, или насадят на эти ужасные рогатины, а потом придут за нами позднее, или сломают нам ноги и бросят нас в свои телеги и отвезут к старшим демонам для более изощренного и жуткого наказания».

Прин вглядывался в надвигающуюся неровную шеренгу демонов, искалеченных павулеанцев и гигантские телеги. На несколько мгновений мысли у него помутились, и он был не в состоянии оценить их внезапно изменившееся положение, а потому не стал прерывать Чей, позволяя ее словам размывать надежду, которой он пытался укрепить ее, позволяя, напротив, ослабить его отчаянием, с которым он постоянно боролся и которое — в чем он ни за что не мог признаться ей — постоянно грозило захлестнуть его.

Группа остеофагеров и их мрачная свита приблизилась настолько, что теперь Ирин и Чей слышали хруст костей в массивных челюстях и стоны впряженных в телеги павулеанцев. Он повернулся и посмотрел в противоположном направлении, в сторону мельницы с ее темным прудом и густым, ровным потоком крови, который теперь приводил в движение гигантское скрипучее колесо.

Мельница работала! Она включилась!

Ворота, которые управлялись мельницей, вот-вот должны распахнуться, и перед ними откроется путь из Ада.

«Чей, смотри!» — сказал Прин, отворачивая ее хоботом в сторону от наступающих остеофагеров в направлении мельницы.

«Вижу, вижу. Еще одна летающая машина убийства».

Он не понял, о чем она говорит, потом увидел двигающуюся форму, темно-серую на фоне еще более серого неба из низких, беспокойно летящих облаков.

«Я говорю о мельнице — она работает! Но и верхолет тоже, он, видимо, несет тех, кого предполагается отпустить! Мы спасены! Неужели ты не понимаешь? Неужели не понимаешь? — Он снова повернул ее к себе, нежно действуя хоботом. — Это наш шанс, Чей. Мы можем, мы выберемся отсюда. — Он легонько прикоснулся к ожерельям из колючей проволоки у них на шеях, сначала к ее, потом к своему. — У нас есть средства для этого, Чей. Наши амулеты, наш залог надежды, наш спасительный код. Мы взяли их с собой — ты ведь помнишь? Их на нас надели не демоны. У нас есть шанс. Мы должны быть готовы».

«Нет, ты по-прежнему ходишь в дураках. У нас ничего нет. Они нас найдут и отдадут старшим в этой машине».

У верхолета был вид гигантского жука, который свирепо жужжал, направляясь к мельнице, мелькали его прозрачные крылья, ноги вытянулись, когда он приблизился к ровному клочку земли у здания.

«Ха! Чей, ты ошибаешься, моя любовь. Наша судьба — выбраться отсюда. И ты пойдешь со мной. Возьмись за свое жуткое ожерелье. Вот эта колючка. Вот, которая здесь. Ну, ты чувствуешь ее?»

Он направил два ее еще идеальных, еще нераненных, неповрежденных хоботных пальца к колючке управления.

«Чувствую».

«Когда я скажу, тащи ее изо всех сил. Ты меня понимаешь?»

«Конечно, понимаю. Ты что — считаешь меня дурой?»

«Но только когда я скажу, тяни изо всех сил. Демонам мы будем казаться демонами и будем обладать их силой. Правда, продлится это недолго, но достаточно, чтобы мы успели пройти через ворота».

Огромный, похожий на жука верхолет садился на клочке земли у мельницы. Два демона в желтую и черную полоску вышли из здания мельницы и смотрели, как он приземляется. Фюзеляжная часть темного и хищного тела жука была размером с полмельницы, но ниже и длиннее. Его крылья замерли, сложились под панцирь. Задняя часть его брюха распахнулась, и оттуда вышла небольшая группка крепко сложенных, ухмыляющихся демонов и дрожащие, явно перепуганные до смерти павулеанцы в грубой одежде.

Уже одна их одежда говорила, что они здесь не такие, как все. В Аду все страдали нагими, и любой, кто пытался прикрыть наготу, только навлекал на себя наказания в виде еще больших мучений за такую наглость: воображать, будто они могут хоть как-то влиять на свои страдания.

Восемь павулеанцев, вышедших из гигантского жука, отличались от проклятых вокруг них целостностью, на них не было шрамов или видимых травм, кровоточащих ран или признаков болезни. И, кроме того, у них был сытый вид, хотя даже и с такого расстояния Прин видел какое-то голодное отчаяние в их движениях и выражениях лиц, чувство оцепенения от того, что они, возможно, сейчас покинут этот край боли и ужаса, но с подспудным предчувствием — по крайней мере у части из них — того, что их, вероятно, обманули. Возможно, это вовсе не было концом их краткой ознакомительной экскурсии по Аду, имевшей целью наставить их на путь истинный по возвращении в Реал, а скорее демонстрацией того, какой будет уже определенная для них неизбежная судьба; жестокий трюк, но всего лишь первый из серии жестоких трюков; возможно, они оказались здесь, чтобы остаться и страдать.

Судя по тому, что знал Прин, такая жестокая судьба ждет, по меньшей мере, одного из них; такие группы неизбежно испытывали шок, видя то, что их принуждали увидеть во время этих экскурсий, и (не имея ни малейшей возможности установить контакт с хищно неприступными и бесконечно надменными демонами) быстро сплачивались, образуя маленькое сбитое стадо, устанавливали поверхностные, но реальные знакомства с такими же, как они, охваченными ужасом товарищами по несчастью, какими бы разными ни были в Реале их личности, ситуации и жизни.

Вырви кого-то из рядов твоей маленькой группы, кого ты знаешь, к кому питаешь что-то вроде дружеского расположения, и твои впечатления о пережитом станут еще ярче. После такой жуткой экскурсии вполне можно было убедить себя, что несчастные, чьи страдания ты видел, совсем не такие, как ты, потому что их деградация достигла крайних пределов (они казались недопавулеанцами, мало чем — а может, и ничем — отличающимися от животных), но если ты видел, как все худшие страхи одного или одной из твоей группы подтверждаются и он или она обрекаются на вечные страдания как раз в тот момент, когда они уже считали, что им будет разрешено вернуться к их жизни в Реале, то урок, в котором и состояло назначение экскурсии, становился куда как нагляднее.

«Они сейчас пойдут. Будь готова. — Прин оглянулся — шедший впереди остеофагер находился в опасной близости от их укрытия. — Нам пора, моя любовь». Он рассчитывал быть ближе, когда они подойдут, но выбора не оставалось.

«Все, теперь тащи колючку, Чей».

«Ты все еще хочешь обмануть меня. Но я разоблачила твою никудышную надежду».

«Чей, у нас сейчас на это нет времени! Я не могу сделать это за тебя! Это действует только при личном прикосновении. Тащи эту сраную колючку».

«Не буду. Я, наоборот, надавлю на нее». — Она поморщилась, вдавливая еще глубже себе в шею колючку, другой конец которой вонзился ей в палец хобота.

Прин так сильно и быстро втянул в себя воздух, что ближайший остеофагер повернул массивную голову в направлении их укрытия, уши его дернулись, глаза заметались, потом остановились на них.

«Черт! Сейчас…»

Прин потянул колючку на своем ожерелье, запуская контрабандный код, заключенный в ней. Мгновенно его тело стало таким же, как у ухмыляющихся демонов, к тому как у самых крупных и впечатляющих из них — гигантский хищник с шестью конечностями, давно вымерший в Реале, бесхоботный, но с трехпалыми передними конечностями, заменявшими хоботы. В соответствии с законами правдоподобия, действовавшими в Аду, рогатка с нагруженными на нее телами приподнялась под напором его увеличившейся в размерах фигуры, рогатка словно повисла на его широкой в зелено-желтую полоску спине, как некая чудовищная разновидность доспеха. Чей жалась у его ног, внезапно сделавшаяся такой маленькой. Она опорожнила свой кишечник и мочевой пузырь и сжалась в неподвижный шар.

Одной своей передней конечностью он ухватил ее за оба хоботка — он бессчетное число раз видел, что именно так демоны поступают с его соплеменниками, — и с ревом стряхнул рогатку со спины, отчего та завалилась на бок, а тела и части тел слетели, попадали с кольев.

Послышался пронзительный визг; одна из телег с телами была почти рядом, невидимая под грудой тел, наваленных по эту сторону, и когда рогатка упала, один из кольев вонзился в ногу павулеанца, тащившего телегу, пригвоздив несчастного к земле. Остеофагер, который подозрительно смотрел в их направлении, отошел назад, его уши резко встали торчком, его поза явно выражала нечто среднее между удивлением и страхом.

Прин зарычал на него — существо отступило на еще один шаг. Его собратья остановились на склоне и замерли, глядя на происходящее. Они хотели понять, в какую сторону будут развиваться события, прежде чем решить, что им делать: то ли присоединиться с криками «оставь и мне кусочек!», то ли сделать вид, что к ним это не имеет никакого отношения.

Прин потряс все еще пребывающей в ступоре и неподвижной Чей, отгоняя остеофагера.

«Она моя. Я ее первый увидел!» Остеофагер моргнул, оглянулся, изображая безразличие и проверяя, что делают остальные из наряда. Они явно не спешили принять его сторону и совместными усилиями осадить этого нахала. Существо опустило взгляд, убрав когти, почесало пятку о землю перед ним.

«Да бери, — сказал остеофагер ворчливым, но якобы безразличным голосом. — Считай, что она твоя с нашего благословения. У нас и без того хватает». Существо пожало плечами, опустило голову, нюхая клочок земли, разутюженный его пяткой, и вроде бы потеряло интерес к этому разговору.

Прин снова зарычал, прижал Чей к груди, повернулся и поскакал вниз по склону мимо разлагающихся тел и кольев, на которых, словно флаги, висели шматы плоти. Он перебежал через кровяной поток и двинулся прыжками по диагонали вверх по склону в направлении мельницы. Группа, вышедшая из гигантского жука, исчезла внутри мельницы. Сам жук закрыл свое брюхо и теперь вытаскивал глянцевые крылья из-под панциря. Прин уже был настолько близко, что внутри громадных фасеточных глаз жука видел двигающихся демонов.

Пилоты, подумал он, поддерживают его в воздухе при помощи волшебных крыльев или магического отражательного щитка.

Он продолжил прыгать вверх по холму в направлении мельницы.

ГЛАВА 5

Откуда-то возникла мысль, что существует множество различных уровней сна, бессознательного состояния, а значит, и пробуждения. В разгар этого приятного пьяноватого спокойствия — теплого, приятно спеленатого, калачикообразного самообъятия и какой-то красноватой темноты за веками — было легко и сладко размышлять о многочисленных способах отсутствовать, а потом возвращаться.

Иногда ты засыпаешь на мгновение — клюешь носом и тут же просыпаешься, все это длится секунду. Или ты задремываешь ненадолго, включая внутренний будильник и зная, что ограничен всего несколькими минутами или, скажем, получасом.

Конечно, существует и классический старый добрый ночной сон, как бы ни мешали ему такие вещи, как перелеты из системы в систему, круглосуточная работа всевозможных заведений, наркотики и городское освещение.

Потом существует более глубокое бессознательное состояние, когда тебя вырубают: осторожно подвергают какой-нибудь медицинской процедуре или шарахают чем ни попадя по голове, даже не зная твоего имени. А еще люди иногда впадают в кому и выходят из нее очень медленно; наверно, это странное чувство. И какое-то время на протяжении нескольких последних веков существовал гиперсон (хотя теперь он и использовался редко, потому что технологии ушли далеко вперед) путешествий в глубокий космос, когда тебя погружают в глубокую долгосрочную спячку на долгие годы, при этом твое тело охлаждается и ты практически не подаешь признаков жизни, но по прибытии на место тебя оживляют. Некоторых людей держат в таком состоянии и у них дома в ожидании достижений в области медицины. Пробуждение из такого состояния, должно быть, штука довольно странная, подумала она.

Она почувствовала желание повернуться, словно лежала в сказочно удобной кровати, но провела слишком много времени на этом боку и теперь должна была поменять положение. Она поняла, что испытывает необыкновенную легкость, хотя стоило ей только подумать об этом, как она почувствовала некоторую ободряющую тяжесть.

Она почувствовала, что делает глубокий здоровый вдох, и, как подобает, повернулась, глаза ее продолжали оставаться плотно закрытыми. У нее возникло туманное ощущение, что она толком не знает, где находится, но ее это не волновало. Обычно это чувство немного тревожило ее, редко вызывало сильный страх. Но не теперь. Она почему-то знала, что в безопасности, что о ней заботятся, что ей ничего не грозит.

Ей было хорошо. Больше того — очень хорошо.

Подумав об этом, она поняла, что даже не может вспомнить, когда ей было так хорошо, так безопасно, так замечательно. Она почувствовала, как чуть морщится ее лоб. Да брось ты, сказала она себе. Наверняка, ты и раньше чувствовала что-то такое. К легкому, но безусловному ее огорчению, у нее были лишь смутные воспоминания о том, когда она в последний раз испытывала такое же безмятежно-счастливое ощущение. Может быть, на руках матери, когда была маленькой девочкой.

Она знала, что если проснется полностью, то вспомнит по-настоящему, но, как бы ни хотела одна ее половина полностью пробудиться, чтобы ответить на этот вопрос и поставить точку, другая ее половина была абсолютно счастлива тем, что она лежит там, где лежит, сонная, уверенная в своей безопасности и довольная.

Это чувство было ей знакомо. Оно составляло лучшую часть любого дня, правда, потом ей предстояло встать и в полной мере окунуться в реалии мира и обязанности, которые свалились на нее. Если тебе повезет, то ты спишь, как младенец, — полностью, глубоко, беззаботно. И только просыпаясь, вспоминаешь обо всем том, что тебе предстоит, обо всех обидах, что не забываешь, обо всех жестокостях по отношению к тебе. И тем не менее, даже мысль об этом мрачном процессе не могла уничтожить это настроение легкости и счастья.

Она вздохнула долгим, глубоким, здоровым вздохом, хотя и не без сожаления, что сон уходит от нее, как туман, сдуваемый ветерком.

Накрывавшие ее простыни были необыкновенно роскошными на ощупь, мягкими, текучими. Они поползли по ее обнаженному телу, когда она завершила вздох и чуть шевельнулась под этим теплым материалом. Она подумала, что и у Самого нет таких необыкновенных…

Она почувствовала судорогу, дернулась. Перед ней стал появляться ужасающий образ, чье-то ненавистное лицо, а потом — словно какая-то другая часть ее мозга решила уменьшить ее страхи — этот страх стих, и тревогу словно сдуло, как пыль.

Она больше могла не бояться того, чего боялась прежде. Что ж, это неплохо, подумала она.

И еще она подумала, что ей и в самом деле пора просыпаться.


Она открыла глаза. У нее было смутное впечатление о широкой кровати, белых простынях и большой комнате с высоким потолком, большими открытыми окнами, на которых сквознячок слегка шевелит полупрозрачные белые занавески. Ее обдувал теплый, пахнущий цветами ветерок. Сквозь проемы окон внутрь проникали косые золотистые солнечные лучи.

Она заметила, что изножье кровати светится каким-то неясным сиянием, которое обрело резкость, и она увидела слово: ИМИТАЦИЯ.

«Имитация?» — подумала она, садясь и протирая глаза. Когда она снова их открыла, комната качнулась и обрела резкость. Это место выглядело абсолютно, совершенно реальным, но комната больше не интересовала ее. Челюсть у нее отвисла, и рот так и остался открытым, стоило ей осознать то, что ее взгляд ухватил мельком, когда она несколькими мгновениями раньше поднесла руки к лицу.

Она очень медленно опустила голову и снова поднесла руки к лицу, посмотрела на тыльные стороны ладоней, потом на ладони, потом — на предплечья, потом еще наклонила голову, чтобы увидеть свои груди. Она отпрыгнула назад к изголовью кровати, сбросив с себя при этом простыню, и уставилась на свое обнаженное тело.

Она снова подняла руки, уставилась на них, разглядывая пальцы, ногти, изучала их, словно пытаясь увидеть что-то очень маленькое — такое маленькое, что почти и не увидеть. Наконец она подняла голову, обшарила взглядом комнату, потом вскочила с кровати — слово ИМИТАЦИЯ оставалось на своем месте, в поле ее зрения в изножье кровати — и подбежала к большому зеркалу между двумя высокими окнами с их чуть колышущимися занавесками.

И на ее лице тоже ничего. Она разглядывала себя.

Прежде всего, у нее изменился цвет кожи. Она должна была быть абсолютно черной, как сажа, а вместо этого… она даже не могла подобрать название для этого цвета. Грязно-золотой? Глинистый? Нечистого солнечного заката?

Уже одно это было плохо, но она увидела и кое-что похуже.

«Где, черт побери, моя интаглия?» — спросила она у самой себя.

ИМИТАЦИЯ — гласило слово у ее ног, а она продолжала разглядывать себя — перед ней стояла красивая, но без единой телесной завитушки молодая обнаженная светлокожая женщина. Вроде бы похожая на нее, подумала она, по костной структуре и общим пропорциям тела, но и то с большой натяжкой. Ее гладкая кожа стала светлой, красновато-золотистой, и волосы совершенно не те — слишком длинные и слишком темные.

ИМИТАЦИЯ — не гасло слово. Она стукнула кулаком по раме зеркала, ощутила боль именно такой интенсивности, какую и предполагала, и втянула сквозь зубы теплый, ароматный воздух (зубы тоже были без всяких меток, слишком ровные и белые, как белки ее глаз). Когда она ударила по раме, та задрожала, и все зеркало сдвинулось на несколько миллиметров по полированному деревянному полу, чуть изменив угол наклона.

«О-го-го», — пробормотала она, тряся ушибленной рукой и переходя к ближайшему окну. Чуть наклонив голову, она отодвинула в сторону прозрачную, невесомую занавеску.

Она смотрела с изогнутого каменного балкона, поднятого на этаж над землей, и видела перед собой залитые солнцем просторы, высаженные аккуратно подстриженными зелеными и голубыми деревьями, покрытые желтовато-зеленой травой, дальше, у подножий чуть беспорядочных лесистых холмов лежал туман, самые дальние их вершины голубели на фоне далеких высоких гор, верхушки которых сверкали белизной. С одной стороны, за лугом, на котором паслось стадо маленьких черных животных, посверкивала в бело-желтых лучах солнца река.

Она некоторое время вглядывалась в этот пейзаж, потом отошла назад, ухватила колышущуюся внушительных размеров занавеску и поднесла к глазам. Нахмурилась, разглядывая почти что микроскопическую вязь кружев. За спиной у нее остались ставни и стеклянные окна; она снова мельком увидела себя в окне, тряхнула головой, — какие непривычные ощущения вызвал у нее этот жест из-за длинных волос, — потом опустилась на одно колено у каменной балконной ограды, потерла двумя пальцами ее красноватую широкую верхушку, ощутила зернистость камня, эта шероховатость осталась, когда она потерла пальцы один о другой. Она нагнулась над оградой — та пахла камнем.

И, тем не менее, слово гласило: ИМИТАЦИЯ. Она вздохнула еще раз, теперь с раздражением, и посмотрела на небо, усеянное множеством белых облачков.

Она уже знала, что такое имитация, успела побывать в виртуальных средах, но даже те из них, что основывались на применении определенного типа наркотиков, с помощью которых ты сам создавал детали, не были так убедительны, как эта. Имитации, в которых она бывала раньше, больше походили на сны, чем на реальность. Они выглядели довольно убедительно, но стоило тебе начать искать пиксели, или зерна, или фракталы, или как уж они там называются, как ты их находила. То, что она видела — и чувствовала, и обоняла — здесь, было совершенно, категорически безупречным. У нее на мгновение закружилась голова, она было поплыла, но тут же снова все вернулось в норму — она даже качнуться или споткнуться не успела.

И тем не менее, небо было слишком уж голубым, солнечные лучи слишком золотистыми, холмы и в особенности горы не подергивались дымкой и не терялись вдалеке, как на настоящей планете, и хотя она чувствовала себя полностью собой внутри себя (так сказать), находилась она в теле, которое было совершенно, категорически лишенным каких-либо рисунков, отчего она чувствовала себя такой обнаженной, как никогда прежде. Никакой интаглии, никаких татуировок, никаких значков — ничего. И это было самым весомым доводом в пользу того, что все это не на самом деле.

Вернее, вторым по весомости; было еще это красное парящее слово, всегда в нижней части поля ее зрения. ИМИТАЦИЯ. Оно не оставляло никаких сомнений.

Она с балкона осмотрела здание — насколько это можно было сделать оттуда. Довольно большой вычурный дом из красного песчаника с множеством высоких окон, какими-то выступающими частями, несколькими башнями, у основания дорожка, вымощенная мелкими камушками. Она чутко прислушалась — звуки, похожие на игру ветерка в вершинах ближайших деревьев, несколько высоких, чуть жалобных криков — вероятно, голоса птиц, тихое мычание, доносящееся из стада пасущихся на лугу четвероногих животных.

Она вернулась в спальню и замерла в ее относительной тишине. Откашлялась.

— Ну, хорошо, это имитация. Есть тут кто-нибудь, с кем я могла бы поговорить?

Никакого ответа. Она набрала воздуху в легкие, собираясь сказать что-то еще, но тут раздался вежливый стук в одну из двух широких деревянных дверей.


— Кто там? — спросила она.

— Меня зовут Смыслия, — ответил приятный женский голос. Она догадалась, что голос этот принадлежал относительно пожилой женщине, которая улыбалась, произнося эти слова. У нее была любимая тетушка, которая говорила на такой манер, хотя, наверно, и не так правильно.

— Минуточку. — Она посмотрела на себя. Вообразила, что на ней простое белое платье. Ничего подобного. Ее тело упрямо оставалось обнаженным.

Около дверей стояло что-то вроде высокого деревянного шкафа. Она распахнула дверцы, сама не понимая, для чего делает это. Она же в имитации, и это тело даже не похоже на ее, а ведь она никогда не обращала особого внимания на свою физическую форму — да и как она могла обращать, будучи интаглиткой? Эта мысль могла бы показаться забавной, если бы не сопутствующая ей горечь. И еще она тем острее чувствовала свою наготу, что на ней не было ее знаков, а общее ощущение и изысканная, очень дорогая обстановка имитации вроде бы требовали соблюдения этикета.

В шкафу обнаружилось несколько довольно роскошных платьев, но она натянула на себя простое темно-синее вроде бы из того же материала, что и текуче-мягкие простыни. Она встала перед широкой дверью, снова откашлялась, подтянулась и потащила за ручку размером с кулак.

— Привет, — сказала стоявшая за порогом довольно простенькая с виду, хотя и приветливая женщина средних лет в строгом темном костюме. За ней был широкий коридор с дверями с одной стороны и перилами с другой, за которыми виднелся двухуровневый холл. — Могу я войти? — У нее были связанные в пучок седые волосы, веселые зеленые глаза.

— Прошу вас, — ответила она.

Смыслия оглянулась, тихонько хлопнула своими хрупкими ладошками.

— Присядем на балконе? Я попросила доставить нам что-нибудь выпить.

Они вытащили два тяжелых парчовых стула через среднюю балконную дверь на самый большой из балконов комнаты и сели.

«У нее глаза все время слишком широко раскрыты, — поймала она себя на этой мысли. — Она сидит лицом к солнцу; реальный человек уже сощурился бы, разве нет?»

На карнизе вверху вроде бы дрались две маленькие синие птички, в ярости поднимаясь друг против друга на трепещущих крылышках и чуть не соприкасаясь грудками, прежде чем снова опуститься на карниз, и все эти движения сопровождались громким высоким чириканьем.

Смыслия тепло улыбнулась, сцепила пальцы.

— Итак, — сказала она, — мы в имитации.

— Я это поняла, — сказала она; само это слово было отчетливо пропечатано у ног сидящей напротив женщины.

— Мы это удалим, — сказала Смыслия. Слово исчезло из поля ее видения. Она на мгновение почувствовала испуг, хотя предположительно все время находилась под чьим-то контролем в имитации. Смыслия чуть подалась вперед. — Хотя это и может показаться странноватым, но не назовете ли вы мне свое имя?

Она уставилась на другую женщину. Ей пришлось напрячь мысли, но всего на мгновение. Как же ее звали?

— Ледедже И'брек, — сказала она, чуть не выпалила. Конечно же.

— Спасибо. Понятно. — Смыслия подняла голову на двух яростно чирикающих птичек. Шум внезапно прекратился. Еще секунда — и обе птички слетели вниз, мгновение они посидели на одном из пальцев Смыслии, а потом вспорхнули и полетели в разных направлениях.

Еще одна почти неуловимая пауза.

— Итак… я, значит, из свиты Вепперса, — сказала она. «Вепперс», — подумала она. Как это необычно — думать о нем без страха. Словно все это было в иной жизни, в которую ей никогда не придется возвращаться. Она задумалась, взвесила эту мысль, которая не наполняла ее страхом. Она попыталась вспомнить, где находилась в последний раз, перед тем как оказаться здесь. Она вроде бы пряталась от себя, словно какая-то иная ее часть скрывалась от нее. — Я родилась в городе Убруатер и воспитывалась в особняке имения Эсперсиум, — сказала она Смыслии. — В последнее время я все еще обычно проживаю в Убруатере, в Эсперсиуме или иногда там, где может находиться господин Вепперс.

Смыслия кивала, устремив взгляд куда-то вдаль.

— Так-так! — сказала она, откинувшись к спинке и улыбаясь. — Убруатер, Сичульт, система Квин, скопление Рупрайн, рукав Один-один, Ближний конец.

Ледедже узнала Квин — название солнца, применявшееся во всей остальной галактике, слышала она и словосочетание «скопление Рупрайн». Она понятия не имела, что такое «рукав Один-один, Ближний конец». Наверное, это часть галактики, подумала она.

— Где я? — спросила она, когда появился небольшой с толстым донышком поднос — вплыл на балкон из комнаты. На нем стояли стаканы и графин с бледно-зеленой жидкостью, в которой плавали кубики льда. Устройство опустилось между ними, выполняя роль столика.

Смыслия налила жидкость в стаканы.

— В настоящее время, — сказала она, снова откидываясь к спинке и раскручивая жидкость в стакане, — вы находитесь в вычислительном субстратном узле Бессистемного корабля «Здравый смысл среди безумия, разум среди глупости», который сейчас двигается к лиавитцианской Вспучине в районе, называемом Божье Ухо, Ротационное.

Ледедже не пыталась объять все услышанное — она думала.

— Корабль? — переспросила она. — Типа «Колеса»?.. — Она отхлебнула из стакана. Светло-зеленая жидкость, хотя, вероятно, и безалкогольная, была великолепна на вкус.

Смыслия неопределенно улыбнулась.

— «Колеса»?

— Ну, вы же понимаете — «Колесо», — сказала Ледедже и тут поняла, что они недоуменно разглядывают друг друга.

Неужели эта женщина не знает, что такое «Колесо»?

Наконец лицо Смыслии прояснилось.

— А, понимаю — «Колесо»! Это название с большой буквы. Ясно. Да, извините. Теперь я поняла. — Она рассеянно отвела взгляд в сторону. — О да, замечательная вещь… — Она отрицательно покачала головой. — Нет, не типа «Колеса». Чуть побольше. Бессистемный корабль — ВСК — класса «Плита», длина около ста километров от носа до хвоста наружных полевых структур и четыре километра в ширину по одному только корпусу. Приблизительно шесть триллионов тонн, хотя оценка массы чертовски затруднительна, потому что двигатели сделаны из довольно экзотической материи. Сейчас на борту около четверти миллиарда пассажиров. — На ее лице мелькнула улыбка. — Не считая тех, кто находится в виртуальной среде.

— А как он называется — еще раз?

— «Здравый смысл среди безумия, разум среди глупости». — Смыслия пожала плечами. — Отсюда и мое имя — Смыслия. Я — аватоид корабля.

— Судя по всему, это корабль Культуры, — сказала Ледедже, почувствовав вдруг, как тепло разливается по ее телу.

Смыслия посмотрела на нее с искренним удивлением.

— Господи боже, — сказала она. — Вы хотите сказать, вы даже не знаете, что находитесь на корабле Культуры, что вы вообще оказались в Культуре? Я удивлена, что вы не дезориентированы еще сильнее. А где, по-вашему, вы еще могли находиться?

Ледедже пожала плечами. Она все еще пыталась вспомнить, где находилась перед тем, как пробудилась здесь.

— Понятия не имею, — сказала она. — Я никогда не была в такой правдоподобной имитации. Не уверена, что у нас они есть такого качества. Я думаю, что таких детализированных нет даже у Вепперса.

Смыслия кивнула.

— Так где же я нахожусь на самом деле? — спросила Ледедже.

— Что вы имеете в виду?

— Где находится мое реальное «я»? Мое физическое тело?

Смыслия снова уставилась на нее. Она поставила стакан на висящий в воздухе поднос, на лице ее застыло непроницаемое выражение.

— Так, — сказала она. Сложив губы колечком, она засосала в себя воздух, повернула голову и осмотрела парковый ландшафт вокруг дома. Потом повернулась к Ледедже. — Что последнее вы помните, перед тем как пришли в себя здесь?

Ледедже покачала головой.

— Не помню. Я пыталась вспомнить.

— Не слишком напрягайтесь. Насколько мне известно… у вас были травматические события.

Ледедже хотела что-то ответить на это, но на ум ей ничего не приходило. «Травматические события? — подумала она, испытывая неожиданный прилив страха. — Это что еще значит?»

Смыслия глубоко вздохнула.

— Позвольте мне начать с объяснения — мне никогда ни у кого не приходилось спрашивать его имя в подобных обстоятельствах. Я хочу сказать — ни у кого вроде вас, никто прежде не появлялся так из ниоткуда. — Она покачала головой. — Такого не бывает. Мыслеразумы, души, полные динамические комплексы мозговых процессов — они всегда приходят с подробными сопроводительными документами. У вас ничего такого. — Смыслия снова улыбнулась. У Ледедже создалось неловкое впечатление, что другая женщина изо всех сил пытается успокоить ее. Из своего жизненного опыта Ледедже знала, что подобное всегда является предвестником чего-то дурного, и она почти не сомневалась, что и сейчас в этом смысле ничего не изменится. — Вы просто возникли здесь вне материальной оболочки, моя дорогая, — сказала ей Смыслия, — в ходе однократной, односторонней трансляции в рамках заместительно унаследованной устаревшей системы критического реагирования; такие события у нас, Разумов, обычно называются «событие со смехотворно высокой степенью невероятности». Но самое странное то, что вы появились без каких-либо сопроводительных… назовем их так… бумаг, без всякой документации. Никаких сопутствующих материалов. Без досье.

— Это необычно?

Смыслия рассмеялась. У нее был на удивление низкий, почти сипловатый смех. Ледедже поймала себя на том, что улыбается, невзирая на всю серьезность ситуации.

— Необычно — не то слово, — сказала Смыслия. — Точнее сказать, это беспрецедентное событие за приблизительно последние полторы тысячи лет. Откровенно говоря, мне самой в это трудно поверить, и можете не сомневаться, в настоящий момент я с помощью множества других аватар, аватоидов, агентов, зондов и обычных старых запросов пытаюсь выяснить, известно ли кому-либо о подобных событиях. Пока все безрезультатно.

— И поэтому вы вынуждены были спросить, как меня зовут.

— Именно. Будучи Разумом корабля, — или даже любым другим Разумом, или искусственным интеллектом, — я имею что-то вроде запрета слишком глубоко вторгаться в ваши мысли, но мне все же пришлось совершить небольшое погружение, чтобы составить для вас подходящий телесный профиль и вы, пробудившись, не получили бы еще дополнительного потрясения здесь, в Виртуале.

«Но это не совсем получилось, — подумала Ледедже. — Я не приемлю мой нынешний цвет и… Где мои татушки, черт побери?!»

Смыслия продолжила:

— Кроме того, очевидно, существуют еще и языковые протоколы. Вообще-то они довольно сложны, но имеют высокую степень локализации по области рассеяния панчеловечества, так что определить происхождение не составляло труда. Я могла бы проникнуть и глубже и узнать ваше имя и другие подробности, но такие действия были бы недопустимо грубыми. Но я, следуя древним инструкциям (они такие неясные, что мне пришлось немало с ними поработать), составленным именно для таких случаев, проделала то, что называется «срочная оценка чрезвычайной посттравматической трансляции психологического профиля». — Еще одна улыбка. — Так что ситуация, которая внезапно вызвала необходимость вашей срочной трансляции там, откуда вы появились, не препятствовала вашему безопасному переходу в Виртуал. — Смыслия снова подняла стакан, посмотрела на него и поставила назад. — И я обнаружила, что вы пережили травматическое событие, — быстро произнесла она, избегая взгляда Ледедже. — И я, так сказать, отодвинула его на задний план, вырезала из ваших перенесенных воспоминаний до времени, пока вы не придете в себя, не освоитесь. Вы меня понимаете.

Ледедже уставилась на нее.

— Правда? Вы умеете делать такие вещи?

— Ну, технически это не представляет никакого труда, — с облегчением в голосе сказала Смыслия. — Тут действуют исключительно нравственные ограничители, основанные на правилах. И, конечно, когда вы полностью освоитесь, воссоединение с самой собой будет зависеть только от вас. Хотя я на вашем месте не торопилась бы.

Ледедже изо всех сил пыталась вспомнить, что было до ее появления здесь. Она помнила, что была в Эсперсиуме, помнила, как гуляла в одиночестве по трехполосной аллее имения, думая о том… что ей пора бежать.

«Гммм», — подумала она. Это было интересно. Может быть, именно это и случилось? Неужели она наконец нашла надежный Вепперс-непрошибаемый способ бежать от этого ублюдка и всех его денег, власти и влияния с помощью этой сети? Но все равно оставался вопрос: а где же ее настоящее «я»? Не говоря уже о том, почему она помнит так мало и что это за «травма», о которой говорит Смыслия?

Она допила жидкость из стакана, выпрямилась на стуле.

— Расскажите мне все, — попросила она.

Смыслия посмотрела на нее. Вид у нее был взволнованный, озабоченный, сострадательный.

— Ледедже, — медленно, осторожно начала она, — как по-вашему, вы психологически устойчивый человек?

«Вот черт», — подумала Ледедже.


Во времена ее детства был период, который она все еще помнила, когда ее любили, холили, когда она была особенной. Это было нечто большее, чем чувство счастливой исключительности, которое дают ребенку все хорошие родители. Оно было, это чувство, что ты безусловно в центре внимания и забот, но в какой-то период, когда она уже достаточно выросла, она понимала: ей повезло, и у нее есть нечто большее. Прежде всего, она жила в огромном прекрасном доме, построенном в центре громадного имения, отличавшегося необыкновенным, даже уникальным величием. И, во-вторых, она была совершенно непохожа на других детей, так же как и ее мать, которая была не похожа на всех других людей в доме.

Она родилась интаглиаткой. Она явно принадлежала к человеческому виду, сичультианской разновидности (раньше она узнала, что есть и другие типы людей, но то, что сичультианцы — лучшие из них, считалось само собой разумеющимся); но она была не простой сичультианкой, а интаглиаткой, чья кожа, все тело, каждый внутренний орган и каждый элемент внешности отличались — заметно отличались — от того, что было у всех остальных.

Интаглиаты только своими формами или в темных помещениях, где их толком невозможно было разглядеть, походили на других людей. Включи лампу или выйди на дневной свет — и сразу увидишь, что они — те самые сказочные существа, какими они и были. Интаглиаты с ног до головы были покрыты так называемыми врожденными татуировками. Ледедже родилась татуированной, появилась из чрева, разрисованная самым замысловатым образом, эти татуировки были неуничтожаемо закодированы на клеточном уровне в ее коже и всем теле.

Обычно настоящий генный интаглиат, признанный судебной и административной системами Сичульта, рождался с млечно-белой кожей, на которой тем виднее были классические чернильно-черные изображения. Те же рисунки были и на их зубах, белках глаз, прозрачных ногтях, под которыми виднелись такие же рисунки на подногтевых подушечках. Поры у них на коже располагались в строго определенном, не случайном порядке, и даже едва видимые сосуды их капиллярной системы имели такой же рисунок, а не располагались, как попало. Вскрой интаглиата — и на поверхности внутренних органов увидишь все тот же рисунок, линии которого найдешь и на сердце, и на желудке. Сними мясо с его костей, и на бледной поверхности каждой из них проступят эти линии, высоси костный мозг, разломай эти кости — всюду увидишь рисунок. На всех уровнях своего существа интаглиат носит этот знак, отличающий его от белого листа, каким являются другие люди, а также от тех, кто просто решил тем или иным образом пометить себя.

Некоторые из них, а чаще это стало случаться на протяжении последних лет ста, рождались черными, как ночь, а не белоснежными, и их кожа была покрыта особенно замысловатыми и красочными рисунками, которые нередко действенно использовали переливчатость, флуоресценцию и эффект ртутного серебра, а все это лучше проявлялось на черной коже. Ледедже была одним из таких наиболее живописно разрисованных существ, элитой из элит, как она чувствовала и думала в то время.

Ее мать, носившая собственные знаки на своей гораздо более светлой коже — хотя у нее это были самые обычные чернила, — любила Ледедже, поощряла в ней это чувство, и девочка чувствовала себя счастливой оттого, что она — то, кто она есть. Она гордилась тем, что ее рисунок гораздо более замысловатый, чем у матери, и что у них обеих такие безумно вихрящиеся линии на теле. Даже в те времена, когда она была маленькой, едва доходила до пояса матери, она видела, что хотя площади на коже матери было куда больше и рисунок — просто великолепен, ее собственная кожа имела более изысканный рисунок, более точные и тщательно прописанные значки. Она обращала на это внимание, но предпочитала помалкивать — ей было немного жалко мать. Она думала, что, может быть, когда-нибудь на коже матери возникнет такая же изысканная интаглиация, как у нее. Ледедже решила, что вырастет богатой и знаменитой и даст матери деньги, чтобы и у нее была такая же красота. От этих мыслей она чувствовала себя взрослой.

Другие малыши и дети из имения, когда она стала общаться с ними, казалось, побаивались ее. Одна из причин состояла в том, что все они были разноцветными, а многие из них имели светлую, бледную кожу, она же была абсолютно черной. Но важнее было то, что у других детей не имелось значков-меток, никаких удивительных рисунков на коже или где бы то ни было, будь они скрытые или на виду, медленно растущие, постепенно вызревающие, слегка изменяющиеся и постоянно усложняющиеся. Они уступали ей, ставили ее желания и требования выше своих, казалось, чуть ли не боготворили ее. Она была их принцессой, их королевой, чуть ли не богиней.

Но постепенно ситуация менялась. Она подозревала, что ее мать использовала все свое влияние, чтобы как можно дольше защищать своего единственного ребенка от унизительной истины, возможно, жертвуя при этом собственным положением в доме.

А истина состояла в том, что интаглиаты были не просто экзотической разновидностью среди людей. Они были одновременно и больше и меньше, чем экстравагантное украшение в доме и свите богатых и влиятельных, их демонстрировали, как ходячее живое ювелирное украшение на важных светских приемах и в домах финансовых, общественных и политических воротил; хотя они определенно именно этим и были — украшением.

Они были трофеями, сданными знаменами поверженного врага, актом капитуляции, подписанным побежденным, головами свирепых животных, украшающими стены в домах их хозяев.

Интаглиаты одним своим существованием подтверждали падение своих семей, стыд родителей и дедов. Эти отметины означали наследственный долг, который ты должен был искупать своей жизнью.

Согласно сичультианскому закону (перенесенному из практики конкретной нации-касты, которая двумя веками ранее одержала победу в сражении за право вести дела по-своему в образующемся государстве), если коммерческий долг не возвращается в полной мере или если условия той или иной сделки признаны не вполне удовлетворительными ввиду нехватки средств или товаров у одной из сторон, то сторона, которая не в состоянии частично или полностью выполнить свои обязательства, может компенсировать потери другой стороны, обязав одно или два следующих своих поколений стать интаглиатами и, таким образом, передавая по меньшей мере часть своих детей и внуков (правда, обычно не на весь срок жизни) под попечение и руководство, а на самом деле во владение тех, кому они были должны или в отношении кого не выполнили обязательств.

Сичультианцы, встретившись с галактическим сообществом (что произошло после контакта с ними вида под названием флекке), обычно с негодованием утверждали, что их богатые и влиятельные любят своих детей не меньше, чем богатые и влиятельные любого другого цивилизованного вида, просто они обладают повышенным уважением к букве закона и к обязательству уплачивать долги вовремя, и им вовсе не свойственно презрение к правам малолетних или тех, кто в целом ни в чем не виноваты, но являются должниками по наследству.

При этом они подчеркивали, что права и благополучие интаглиатов защищены целой системой строго применяемых законов, которые не позволяют их фактическим владельцам пренебрегать ими или плохо к ним относиться, и вообще меченых можно даже считать самым привилегированным слоем, поскольку они существуют на вершине роскоши, общаются со сливками общества, посещают все важнейшие общественные и официальные придворные мероприятия, к тому же никто никогда не требует от них, чтобы они отрабатывали свое содержание. Большинство людей с радостью отказались бы от своей так называемой «свободы», чтобы жить такой жизнью. Они ценились, почитались и были почти — хотя и не совсем — бесценны. Чего еще мог просить тот, кто в ином случае вынужден был бы влачить жалкое существование в тисках бедности?

Как и многие общества, которые вдруг обнаруживали, что их прежде не подвергавшиеся сомнениям традиции и этические нормы никак не согласуются с умопомрачительно утонченной аккумулированной нравственностью мета-цивилизации, которая бесконечно старше, громаднее и уже по определению мудрее, чем ты, Сичульт ринулся на защиту своих цивилизационных ошибок и не пожелал отказаться от того, что часть из них если не считала, то хотя бы объявляла одной из своих определяющих социальных характеристик и жизненно важной и животрепещущей частью их культуры.

Конечно, не все сичультиане соглашались с этим; всегда существовала оппозиция идее интаглинации, как и самой политико-экономической системе, которая допускала такую возможность (несколько ненормальных негодяев и отъявленных смутьянов даже позволили себе покуситься на верховенство частной собственности и беспрепятственного накопления капитала), но большинство сичультианцев приняли эту практику и некоторые искренно ею гордились.

Насколько это касалось других видов и цивилизаций, то они смотрели на сичультианцев как на очередных маленьких сумасшедших, каковыми всегда кажутся новые члены сообщества, этакая деревенщина, которая со временем приобретет пристойные манеры, найдя свое место за громадным банкетным столом всегалактической попойки панвидов.

Ледедже все еще помнила, как к ней приходило осознание того, что ее отметины свидетельство вовсе не величия, а позора. Все эти рисунки на ней вовсе не выделяли ее как кого-то более важного и привилегированного по сравнению с остальными — они лишь показывали, что она собственность, давали понять другим, что она ниже их: рабыня, не принадлежащая себе, трофей, признание семейного поражения и стыда. Этот этап ее жизни был и оставался самым важным, определяющим ее характер и унизительным.

Она сразу же попыталась убежать, прямо из детской, где другой ребенок, немного старше ее, наконец, совершенно недвусмысленно объяснил ей, каково на самом деле ее положение; но ей не удалось уйти дальше, чем до одного из нескольких десятков спутниковых куполов, окружавших особняк, — едва ли на километр от той самой детской.

Она выла и кричала на мать за то, что та не сказала ей правду о татуировках. Она бросилась в свою кровать, и никто ее не видел несколько дней. Сжавшись под одеялом, она слышала, как плачет в соседней комнате мать, и это доставляло ей мимолетную радость. Позднее она стала ненавидеть себя за эту ненависть к матери, и они плакали вместе, обняв друг друга, но возврата к старому уже не могло быть — ни между матерью и дочерью, ни между Ледедже и другими детьми — она теперь чувствовала себя их низложенной королевой.

Лишь годы спустя смогла она оценить, сколько сделала мать, чтобы защитить ее, что даже тот первый обман, та нелепая выдумка о ее привилегированном положении была попыткой укрепить ее, подготовить к превратностям, с которыми она непременно столкнется во взрослой жизни.

По словам матери, причиной того, что она насильно подверглась татуированию, а Ледедже родилась интаглиаткой (какими родятся и один или двое ее детей, которых она обязана была произвести на свет по условиям контракта и связанная договором чести), была излишняя доверчивость ее покойного мужа Граутце, отца Ледедже.

Граутце и Вепперс со школьных лет были лучшими друзьями, а с начала коммерческой карьеры совместно занимались бизнесом. Оба происходили из очень влиятельных, богатых и известных семей, и оба стали еще более влиятельными, богатыми и знаменитыми, заключая сделки и зарабатывая деньги. И оба, конечно, заработали себе и врагов, но если занимаешься бизнесом, это неизбежно. Они соперничали, но соперничали по-дружески, и у них было множество совместных предприятий и равных партнерств.

Потом перед ними замаячила возможность великолепной сделки, гораздо более выгодной и важной, чем все, что было у них раньше, — судьбоносной, поднимающей их репутацию на небывалую высоту, исторической, меняющей лицо мира. Они торжественно поклялись, что будут работать по этой сделке вместе, как равные партнеры. Они даже стали кровными братьями, чтобы закрепить эту сделку и подчеркнуть ее важность для них обоих; они воспользовались парными ножами, подаренными много лет назад прадедом Ледедже деду Вепперса, разрезали себе ладони и обменялись рукопожатием. Никаких документов между ними не было подписано, но ведь они всегда вели себя по отношению друг к другу как люди чести, и для них было достаточно слова.

Подробности предательства и медленная разорительная раскрутка этого обещания были таковы, что даже целые команды юристов не смогли прийти к согласию, а в результате отец Ледедже потерял все, а Вепперс приобрел все и даже больше. Семья ее отца тоже потеряла почти все, финансовый ущерб претерпели братья, сестры, родители, тети, дяди и кузины с кузенами.

Вепперс активно изображал лояльность; сделка трещала по всем швам, и при всей сложности происходящих процессов главный ущерб предприятию наносили другие соперники по бизнесу, а Вепперс скрупулезно скупал долговые обязательства, полученные ими от отца Ледедже, но его действия никогда не были направлены на то, чтобы предотвратить катастрофу. И последним этапом предательства, когда все иные способы платежей были исчерпаны, стало требование к Граутце согласиться на мечение его жены и на то, чтобы следующий его ребенок (и все будущие дети этого ребенка) стал генным интаглиатом.

Вепперс всем своим видом демонстрировал, что он в отчаянии оттого, что дело пришло к такому результату, но говорил, что не видит иного выхода; это дело чести, и другого способа его разрешить не существует, а если у них нет чести, то что тогда у них остается? У него нашлось много сочувствующих — ведь на его глазах пострадали его лучший друг вместе с семьей, но он при этом показал себя человеком твердых убеждений, и несмотря на личные переживания, которые достались на его долю, настоял на том, что именно так и следует поступить; богатые не могут и не хотят быть выше закона.

Первая часть приговора, утвержденная высшим судом Сичульта, была приведена в исполнение; мать Ледедже забрали, ввели в состояние, напоминающее кому, и татуировали. Тем вечером, когда ее забрали, ее муж перерезал себе горло одним из тех ножей, которыми было торжественно закреплено первоначальное катастрофическое соглашение.

Тело Граутце было обнаружено довольно быстро. Врачам удалось забрать жизнеспособный образчик его семени. Соединив его с яйцом, забранным у его вдовы, пока она все еще находилась в состоянии комы, в полученный эмбрион внесли необходимые изменения с тем, чтобы будущий младенец родился интаглиатом, а потом внедрили его в чрево вдовы. Большинство той команды, которая осуществляла процедуру интаглинации эмбриона, считала, что проделала лучшую в своей жизни работу. В результате на свет появилась Ледедже.

Основой необыкновенного рисунка, покрывающего каждый квадратный сантиметр ее кожи, была первая буква имени Вепперс и названия принадлежащей ему корпорации — «Вепрайн». Другие элементы включали одинаковые перекрещенные ножи и изображения того объекта, который и стал предметом роковой сделки: солетты Сичульта — гигантского космического сооружения, которое защищало планету от части солнечных лучей.

Ледедже еще девчонкой не раз пыталась убежать от Вепперса, но ее почти сразу же ловили. Приблизительно в то время, когда она стала воспринимать себя как молодую женщину, а не девочку, и когда ее интаглия стала раскрываться в своем истинном, зрелом, удивительно замысловатом и красочном великолепии, она начала понимать, насколько сказочно богат ее хозяин господин Вепперс и как далеко простираются его власть и влияние. Она оставила попытки бегства.

И только несколько лет спустя, когда Вепперс начал насиловать ее, она обнаружила, что чем богаче предполагаемый преступник, тем в большей мере все те якобы строго проводящиеся в жизнь законы касательно прав интаглиатов становятся похожи на, так сказать, благие пожелания, общие слова, а не на надлежащим образом исполняемый закон. Тогда она снова стала предпринимать попытки к бегству. В первый раз ей удалось добраться до границы имения в девяноста километрах от дома, пройдя через лесную чащу по одной из дорог, которые вели к периметру имения.

За день до того, как Ледедже поймали и вернули в дом, ее мать в отчаянии бросилась с одной из башен вблизи дома; Ледедже и ее друзья называли место, где находилась эта башня, водный лабиринт.

Ледедже никогда не говорила матери, что Вепперс насилует ее, потому что он после первого раза сказал ей: если она сообщит матери, то больше никогда ее не увидит. Все очень просто. Но она думала, что ее мать подозревает правду. Может быть, именно по этой причине она и покончила с собой.

Ледедже казалось, что она понимает, почему ее мать предпочла смерть. Она даже подумывала о том, чтобы и самой сделать то же самое, но не могла заставить себя пойти на это. Одна ее часть хотела лишить Вепперса самого драгоценного владения в его домашнем хозяйстве, но более важная ее часть не желала сгибаться перед ним, самоубийством показывать свое поражение.

Вепперс решил, что потеря матери — явно слишком маленькое наказание. И она понесла еще одно наказание за попытку бегства; относительно свободная от рисунка часть ее тела в районе поясницы была дополнительно покрыта великолепно вырисованным, изящно детализованным (хотя для нее и бесконечно грубым) изображением чернокожей девушки, бегущей по лесу. Даже сам процесс нанесения рисунка был болезненным.

И теперь, когда Смыслия медленно вернула ей воспоминания, она знала, что во время второго своего побега она находилась в городе — в столице Убруатере. На сей раз ей удалось быть в бегах дольше — пять дней, а не четыре, — хотя она и прошла по Убруатеру всего два километра, и ее похождения закончились в оперном театре, финансировавшемся самим Вепперсом.

Она поморщилась, вспомнив, как нож вонзается ей в грудь, проскальзывает между ребер, входит в сердце. Вкус его крови, ужасное ощущение, когда она пережевывала кончик его носа и глотала его, унизительная непристойность пощечины, когда она уже фактически была мертва.


Теперь они были где-то в другом месте.

Она попросила Смыслию изменить цвет ее кожи с красновато-золотистого — слишком похожего на цвет кожи самого Вепперса — на темный, матово-черный. По ее просьбе в одно мгновение изменились и дом с ландшафтом.

Теперь они стояли у более скромного одноэтажного здания из крашенных белой краской глинобитных кирпичей, перед зданием находился небольшой зеленый оазис среди дюн бескрайней пустыни черного песка. Вокруг прудов и ручейков в тени высоких краснолистых деревьев стояли красочные палатки.

— Пусть здесь будут дети, — сказала она, и дети сразу же появились, около десятка, они не замечали двух женщин, наблюдающих за ними от стоявшего на небольшом холме дома из глинобитного кирпича.

Смыслия предложила сесть, прежде чем она откроет воспоминания Ледедже о последних днях и часах ее жизни. Они сидели на ковре, устилавшем деревянный настил перед домом, и она вспоминала нарастающий ужас тех событий, что привели к ее смерти. Они на обычном верхолете добрались из имения до города, Вепперс доставлял себе удовольствие, закладывая виражи и делая «свечки», от которых ее чуть не выворачивало наизнанку, а по прибытии ее поместили в ее комнату в городском доме, — еще одном особняке, но расположенном в центре города, — а потом, во время посещения кутюрье, она ускользнула, вытащив из левой подошвы маячок, который обнаружила там несколько месяцев назад. Она захватила заранее приготовленную одежду, косметику и кое-какие пожитки и скрылась на улицах и переулках города. В конечном счете она оказалась в оперном театре.

Смыслия возвращала ей эти воспоминания так, что она будто смотрела на происходящее со стороны, словно в театре или кино; при первом просмотре ее пощадили, не дав в полной мере прочувствовать весь ужас случившегося, но при желании она могла вернуться к этим событиям еще раз и рассмотреть их во всех подробностях. Она решила так и сделать. И делала это теперь. Она снова поморщилась.


Ледедже снова поднялась, приходя в себя после потрясения. Смыслия встала рядом.

— Так я мертва? — спросила она, так и не понимая до конца.

— Ну, — сказала Смыслия, — явно не так уж мертвы, если вы задаете этот вопрос. Но технически — да.

— А как я попала сюда? Посредством этого самого критического реагирования?

— Да. Видимо, у вас в голове имелся какой-то аналог неврального кружева, завязанного на устаревшую систему, которую я унаследовала от соответствующего корабля.

— Какого соответствующего корабля?

— Мы еще вернемся к этому.

— И что еще за дурацкое невральное кружево у меня в голове? — спросила она. — Нет у меня там никакого кружева.

— Видимо, все же есть. Единственная другая возможность — кто-то поместил что-то вроде неврального индукционного устройства вокруг вашей головы, и таким образом был считан ваш мыслеразум, когда вы умирали. Но это вызывает у меня большие сомнения. Вы такими технологиями не обладаете…

— У нас есть инопланетяне, — возразила Ледедже. — В особенности в Убруатере… это столица планеты, всей системы, всего Энаблемента. Там повсюду инопланетные посольства. У них есть такие технологии.

— Да, такое возможно, но зачем они бы стали кодировать ваш мыслеразум и передавать его на расстояние три с половиной тысячи лет на один из кораблей Культуры без сопроводительной документации? И кроме того, нахлобучив индукционный шлем, пусть и самый совершенный, на умирающую в последние несколько секунд ее жизни, невозможно получить столь подробное и сообразное состояние ума, какое было получено в вашем случае. Даже с помощью самой совершенной медицинской аппаратуры, имея достаточно времени на подготовку и субъекта в стабильном состоянии, невозможно передать до тонкостей все подробности, с которыми появились вы. Полномасштабное защищенное невральное кружево растет вместе с мозгом, частью которого является, оно притирается с годами, настраивается на отражение малейших нюансов мозга, с которым оно взаимопереплетается и сосуществует. Именно это, видимо, и имелось у вас. Кроме того, у вашего кружева явно имелась встроенная опция критического реагирования.

Она посмотрела на Смыслию.

— И значит, я… полноценная? Идеальная копия?

— Абсолютной уверенности у меня нет, но я убеждена, что так оно и есть. Почти наверняка, между вами той, которая умерла, и той, какая вы сейчас, меньше различий, чем будет между вами той, которая ляжет спать, и той, которая проснется утром.

— И это тоже благодаря этому критическому реагированию?

— Частично. Копии по обе стороны процесса должны быть абсолютно идентичны, при условии, что первичная часть пары уничтожается.

— Что?

— Критическое реагирование — великая вещь, когда оно работает, но в двух процентах случаев оно отказывает; вернее сказать, не срабатывает вовсе. Вот почему этой системой почти никогда не пользуются — слишком высоки риски. Ею пользуются в военное время, когда это все же лучше, чем ничего, и, возможно, несколько агентов ОО были подвергнуты этому процессу, но в остальных обстоятельствах — никогда.

— И все же мои шансы были высоки.

— Безусловно. И это лучше, чем умереть. — Смыслия помолчала. — Но все равно, у нас нет ответа на вопрос, каким образом у вас в голове появилось невральное кружево, способное к полномасштабному копированию и оснащенное опцией критического реагирования, нацеленной на давно вышедшую из употребления субсистему, о которой все давным-давно забыли. — Смыслия повернулась, посмотрела на Ледедже. — Вы нахмурились.

— Просто мне пришла в голову одна мысль.


Она познакомилась с ним (впоследствии оказалось, что «он» — не совсем тот, за кого она его приняла) во время приема на Третьей Эквабашне, в космопорту одного из пяти экваториальных космических лифтов Сичульта. Корабль джхлупианской культурной и торговой миссии только-только причалил, из него вышли несколько важных персон из Джхлупе, цивилизации высокого уровня, с которой у Вепперса были коммерческие связи. Карусель, где проходил прием, представляла собой гигантский тор (один из нескольких), постоянно вращающийся под округлым основанием причальных доков, а сквозь наклонные окна можно было видеть постоянно меняющийся ландшафт планеты.

Глядя на джхлупианцев, вспомнила она теперь, можно было подумать, что они состоят из одних локтей. А может, колен; это были неловкие на вид существа с двенадцатью конечностями, напоминавшие гигантских сухопутных крабов в мягкой скорлупе; их кожа, или панцирь, отливала ярко-зеленым переливчатым цветом. Из свернувшихся в шар туловищ, чуть крупнее человеческого, торчали по три глаза на стебельках. Они не пользовались своими многочисленными хилыми ногами, а парили на чем-то похожем на металлические подушки, из которых доносились их переведенные речи.

Это случилось десять лет назад. Ледедже тогда было шестнадцать, и она понемногу начинала привыкать к тому, что стала женщиной, а ее окончательно созревшая интаглиация будет предметом восхищения, где бы она ни появилась; с точки зрения Вепперса и остального мира, в этом и состояло ее единственное назначение.

Ее только-только начали вывозить на такие приемы, и она ждала каждого случая оказаться в свите Вепперса. А свита в тот раз была самая пышная и многочисленная, включала всевозможных держателей портфелей и телохранителей — последней линией обороны был Джаскен. Вепперс принадлежал к той разновидности олигархов, которые чувствуют себя чуть ли не голыми в отсутствие пресс-секретаря и лоялитиков.

Она так толком и не знала, чем занимаются лоялитики, но, по крайней мере, от них была какая-то польза, что-то они делали. А про себя она в конечном счете поняла, что она — не больше чем украшение, предмет, которым восхищаются, который вызывает удивление, на который глазеют, глядя на который цокают языком, что ее обязанность — иллюстрировать и преувеличивать великолепие и богатство господина Джойлера Вепперса, президента и главного исполнительного директора корпорации «Вепрайн», богатейшего человека на планете, во всем Энаблементе, владельца самой мощной и прибыльной компании, которая когда-либо существовала.

Глядевший на нее человек казался ужасно старым. Это был либо слишком сильно измененный сичультианец, либо инопланетный пангуманоид; гуманоидный тип оказался наиболее часто встречающейся в галактике формой жизни. Вероятно, все же это был инопланетянин, доведший себя до такой худобы, до такой скрипучей старческой немощи, что в этом проглядывало что-то порочное, странное, таинственное. Теперь даже беднякам были по карману процедуры, которые позволяли вам выглядеть молодым и привлекательным до самой смерти. Она слышала, что этому вроде бы сопутствовало гниение изнутри, но это была небольшая цена за привлекательный внешний вид, сохранявшийся до самого конца. И к тому же присутствие бедняков на этом приеме не предполагалось — собралась элитарная маленькая группка, при всем том, что число собравшихся составляло около двух сотен.

На приеме присутствовало лишь десять джхлупианцев, остальные — сичультианские капитаны бизнеса, политики, чиновники, пресса, а с ними всевозможные слуги, помощники и прихвостни. Она решила, что относится к категории прихвостней.

Обычно ей полагалось находиться рядом с Вепперсом, производить на всех впечатление своей сказочной экзотичностью: вот каким человеческим материалом может себе позволить владеть хозяин. Однако на сей раз он с небольшим кружком переговорщиков оставил свиту, чтобы побеседовать с двумя гигантскими людьми-крабами, обосновавшись в неком подобии эркера под охраной трех зеев — внушительных, накачанных клонов-телохранителей. Ледедже уже поняла, что нередко ее ценность по большому счету состояла именно в способности отвлекать внимание; рабыня, к услугам которой прибегали, когда это требовалось Вепперсу, ослепительная и очаровательная для тех, кого он хотел ослепить и очаровывать, и нередко для того, чтобы они не заметили чего-то или чтобы привести их в нужное ему расположение духа. Джхлупианцы, возможно, были в состоянии понять, что она своим внешним видом значительно отличается от всех вокруг нее, — темнее, с необычной татуировкой, — но сичультианцы в любом случае были таким далеким от них видом, что вряд ли это могло произвести на них какое-то впечатление, а это означало, что ее присутствие было необязательно, когда Вепперс вел с ними переговоры о каких-либо важных вещах.

Но вниманием она все же вовсе не была обделена — при ней находился один из зеев и доктор Сульбазгхи.

— Этот тип смотрит на тебя, — сказал Сульбазгхи, кивая головой в сторону слегка сутулого, абсолютно плешивого человека в нескольких метрах от нее. Что-то с ним было не так, он казался каким-то отклонением от нормы: слишком худой и — при всей его сутулости — слишком высокий. Лицом и головой он слегка напоминал труп. Даже одет он был как-то необычно: в плотно обтягивающую, простую, ничем не примечательную одежду, которую никак нельзя было назвать модной.

— На меня все смотрят, доктор Сульбазгхи, — ответила она ему.

Доктор Сульбазгхи был коренастый желтокожий человек, с лицом, изборожденным морщинами, и редкими, скудными каштановыми волосами, что свидетельствовало о его или его предков происхождении — он родился на Кератии, первом среди субконтинентов Сичульта. Он легко мог бы изменить свою внешность к лучшему, по крайней мере сделать ее не столь отталкивающей, но предпочитал оставаться таким, какой он есть. Ледедже это казалось дикой странностью, даже извращением. Зей, находившийся поблизости, — строго одетый, с постоянно двигающимися глазами, обшаривающими помещение так, словно он наблюдал за какой-то игрой в мяч, невидимой для остальных, — в сравнении с доктором был красавчиком, но при этом мышцы его пугающе выпячивались, словно он вот-вот был готов выпрыгнуть из своей одежды и кожи.

— Да, но он смотрит на тебя не так, как на других, — сказал доктор. Он кивнул официанту, взял новый стакан, пригубил. — И смотри-ка — он идет сюда.

— Мадам, — прорычал зей; его темные глаза смотрели на нее с высоты как минимум на полметра больше, чем ее собственная. В присутствии зея она чувствовала себя ребенком.

Она вздохнула, кивнула, и зей пропустил к ней этого странного человека. Вепперс требовал, чтобы она была общительной на такого рода приемах.

— Добрый день. Если я не ошибаюсь, вы — Ледедже И'брек, — сказал старик, улыбаясь ей и кивая доктору Сульбазгхи. Голос у него был настоящий, не синтезированный переводческой машиной. Но еще больше удивляла тональность — необыкновенно низкая. Вепперс много лет хирургическими методами — рядом последовательных маленьких операций и другими средствами — улучшал свой голос, делая его все ниже и ниже, более медоточивым и грудным, но голос этого человека затмевал даже сочный голос Вепперса. Удивительно для человека, который выглядел таким дряхлым старикашкой, вот-вот готовым испустить дыхание. Она подумала, что, наверно, у инопланетян старение протекает как-то по-другому.

— Да, — ответила она, подобающе улыбаясь и тщательно настраивая голос на середину зоны изысканности, как без устали учил ее преподаватель красноречия. — Здравствуйте. А вы?..

— Здравствуйте. Меня зовут Химеранс. — Он улыбнулся, несколько неестественным образом повернулся в пояснице и посмотрел туда, где Вепперс беседовал с двумя крабообразными инопланетянами. — Я прибыл с джхлупианской делегацией в качестве переводчика Культуры со всех человеческих языков. Чтобы никто не совершил какую-нибудь страшную оплошность.

— Как интересно, — сказала она, радуясь тому, что сама она пока не совершила таковых — не зевнула в эту старческую физиономию.

Он снова улыбнулся, посмотрел на ее ноги, потом снова перевел взгляд на ее лицо. «Ну-ну, осмотрел меня с ног до головы, старый извращенец», — подумала она. Она решила, что отчасти это объясняется платьем, которое, честно говоря, оставляло обнаженной немалую часть ее тела. Ее судьба состояла в том, чтобы провести жизнь в откровенных одеждах. Она давно уже решила, что будет гордиться своим внешним видом (она была бы красавицей и без интаглиации, но уж если ей приходится носить знак позора своей семьи, то она будет делать это со всем достоинством, на какое способна), но она все еще вживалась в свою новую роль, и иногда мужчины смотрели на нее так, что это вызывало у нее протест. Даже Вепперс начал посматривать на нее так, будто видит ее впервые, и таким взглядом, что она чувствовала себя неловко.

— Должен признаться, — сказал Химеранс, — я просто очарован интаглиатами. А вы, позвольте мне сказать, выделяетесь даже в этой исключительной группе.

— Вы очень добры, — сказала она.

— О, я не добр, — ответил Химеранс.

В этот момент зей, приглядывавший за ними, напрягся, прорычал что-то вроде «Прошу меня извинить» и с удивительной грациозностью ввинтился в толпу. В этот момент доктор Сульбазгхи слегка качнулся и нахмурился, разглядывая содержимое своего стакана.

— И что они теперь добавляют в выпивку. Пожалуй, я присяду, если вы… меня извините.

Он тоже покинул их, направляясь к свободным стульям.

— Ну, вот, — ровным голосом сказал Химеранс. Он не сводил с нее глаз, пока зей и доктор Сульбазгхи, извинившись, покидали их. Теперь она осталась с ним один на один.

Тут ее осенило.

— Так это вы сделали? — сказала она, посмотрев сначала на широкую спину уходящего зея, а потом — в том направлении, в котором исчез доктор Сульбазгхи. Она больше не пыталась вежливо модулировать голос, чувствуя, как расширились ее глаза.

— Неплохая работа, — сказал Химеранс с одобрительной улыбкой. — Ложный полусрочный вызов на терминал охранника и временное ощущение головокружения, посетившее доброго доктора. Это не задержит их надолго, но даст мне возможность попросить вас об одной услуге. — Химеранс снова улыбнулся. — Я бы хотел поговорить с вами с глазу на глаз, госпожа И'брек. Если позволите.

— Сейчас? — спросила она и оглянулась. Разговор явно будет коротким; на подобных приемах человек (вернее сказать — она) никогда не остается в одиночестве более чем на минуту.

— Позднее, — сказал Химеранс. — Вечером. В ваших покоях в городском доме господина Вепперса.

Она чуть ли не рассмеялась.

— Вы думаете, вас пригласят? — Она знала, что на вечер ничего не планируется, кроме обеда где-то со всей свитой, а потом — для нее — музыки и урока этикета. А потом, посидев полчаса перед экраном, она, если повезет, уляжется в постель. Ей не позволялось выходить без телохранителей или сопровождения, и мысль о том, что ей позволят принимать мужчину, пусть древнего старика и инопланетянина, в ее спальне, вызвала у нее только улыбку.

Химеранс улыбнулся своей спокойной улыбкой.

— Нет, — сказал он. — Я смогу проникнуть к вам сам. Но я не хочу, чтобы вы беспокоились, поэтому сначала я хотел спросить разрешения.

Она взяла себя в руки.

— О чем идет речь, господин Химеранс? — спросила она, голос ее снова звучал вежливо и размеренно.

— У меня к вам скромное предложение. Оно не причинит вам никаких неудобств или вреда. И не лишит вас ничего такого, чего вам будет не хватать.

Она снова изменила тон, стараясь выбить из колеи этого странного старика, оставив вежливость и задавая вопрос без обиняков:

— А что с этого буду иметь я?

— Может быть, некоторое удовлетворение, когда я объясню, что мне нужно. Хотя, конечно, может быть организована и другая форма оплаты. — Не отрывая от нее взгляда, он продолжил: — К сожалению, должен поторопить вас с ответом — один из телохранителей господина Вепперса, поняв, что мы остались с глазу на глаз, довольно быстро пробирается к нам.

Она почувствовала возбуждение и немного испуг. Ее жизнь все время контролировалась.

— Когда вас устроит? — спросила она.


Она уснула. Она не собиралась спать и никогда бы не подумала, что сможет уснуть в таких обстоятельствах, когда ее снедала неясная тревога и страх. А потом она проснулась и почувствовала, что он здесь.

Ее комната располагалась на втором этаже высокого городского дома, охранявшегося не хуже, чем военные базы. У нее была большая комната с гардеробной и ванной, два высоких окна выходили на подсвеченные цветники и ровные дорожки сада. У окна, частично освещенное отраженным от облаков городским светом, просачивающимся сквозь жалюзи, было место для отдыха с низким столиком, диваном и двумя креслами.

Она поднялась с подушки, опираясь на локти.

Он сидел в одном из кресел, и она увидела, как он повернул голову.

— Госпожа И'брек, — тихо сказал он. — Здравствуйте еще раз.

Она покачала головой, приложила палец к губам, обвела взглядом комнату.

Света было достаточно, чтобы она увидела улыбку на его лице.

— Нет-нет, — сказал он, — устройства наблюдения нам не помешают.

«Ну что ж, — подумала она. — Значит, сигнализация тоже, видимо, не сработает». Она в некоторой мере рассчитывала на сигнализацию как на свою последнюю линию обороны, если дела примут сомнительный оборот. Была еще и предпоследняя линия обороны: она всегда могла закричать. Хотя если этот тип сумел залезть на терминал зея, вызвать внезапное головокружение у доктора С. и каким-то образом незамеченным пробраться в дом Вепперса, то, наверно, ей и крик не поможет, если этот пришелец пожелает. Ей стало страшновато.

Свет медленно подполз к креслу, на котором он сидел, и она увидела, что одет он так же, как и днем на приеме.

— Прошу вас, — сказал он, показывая на соседнее кресло. — Присоединяйтесь ко мне.

Она накинула халат на ночную рубашку, отвернувшись от него, чтобы он не видел, как дрожат ее руки, а потом подошла и села рядом с ним. Он выглядел иначе: оставаясь тем же человеком, он теперь не казался таким старым, лицо перестало быть костлявым, плечи больше не сутулились.

— Спасибо, что предоставили мне эту возможность поговорить с вами с глазу на глаз, — официальным тоном сказал он.

— Не за что, — ответила она, подтянув под себя ноги и обхватив себя за колени. — Так о чем речь?

— Я бы хотел взять ваше изображение.

— Изображение? — Она почувствовала легкое разочарование. И это все? Может быть, он имел в виду изображение в полный рост, фотографию ее в обнаженном виде. Значит, он в конечном счете всего лишь старый извращенец. Странно, как эта история, начавшаяся волнительно и вроде бы романтически, опустилась на уровень обычной похоти.

— Это будет образ всего вашего тела, не только изнутри и снаружи, но каждой его клеточки, даже каждого атома, и оно снимается не из простого трехмерного пространства, с которым мы обычно имеем дело.

Она уставилась на него.

— Типа из гиперпространства? — спросила она. Ледедже обычно внимательно слушала научные лекции на уроках.

Химеранс широко улыбнулся.

— Именно.

— Зачем?

Он пожал плечами.

— Это для моей частной коллекции, собирать которую мне доставляет удовольствие.

— Угу.

— Можете мне поверить, госпожа И'брек, что в моей мотивации абсолютно отсутствует сексуальная подоплека.

— Хорошо.

Химеранс вздохнул.

— Вы — удивительное явление, если мне позволительно так сказать, госпожа И'брек, — проговорил он. — Насколько я понимаю, вы очень умная, приятная и — для представителей вашего вида — привлекательная личность. Я, однако, не буду делать вид, что меня в вас заинтересовало что-то иное, кроме интаглинации, которую вы претерпели.

— Претерпела?

— Прошли? Я и в самом деле подыскивал правильное слово.

— Нет, вы были правы в первый раз: претерпела, — сказала она. — Впрочем, никакого выбора у меня не было.

— Верно.

— И что вы делаете с этими образами?

— Я их созерцаю. Они для меня — произведения искусства.

— У вас есть какие-нибудь, чтобы показать мне?

Химеранс подался вперед.

— Вы действительно хотите их увидеть? — Он, казалось, был искренно заинтересован.

— А время у нас есть?

— Несомненно!

— Так покажите.

Яркое трехмерное изображение вспыхнуло перед ней в воздухе. На нем был… нет, она не могла сказать, что это. Какой-то безумный вихрь линий, черных на желто-оранжевом фоне, умопомрачительно сложных, уровни предполагаемых деталей скрывались в складках пространства, недоступных для глаза.

— Это трехмерное изображение, которое можно получить со звездного полевого оконтуривателя, — сказал он. — Хотя горизонтальный масштаб и уменьшен, чтобы придать изображению слегка сферическую форму. На самом деле вид у них скорее такой. — Изображение внезапно растянулось, стало детализироваться, пока скопление темных линий, на которое она смотрела, не превратилось в одну линию, длиной около метра и толщиной не более миллиметра. Крохотный символ, похожий на микроскопическую коробочку со скошенными углами, видимо, показывал масштаб, хотя, поскольку она понятия не имела, каков на самом деле смысл этого значка, проку от ее соображений не было никакого. Линия уменьшающейся толщины находилась на фоне того, что было похоже на деталь звездной поверхности. Затем линия наливалась толщиной и снова превращалась в до нелепости сложное собрание линий.

— Показать, как это выглядит в четырехмерном пространстве, довольно затруднительно, — извиняющимся тоном сказал Химеранс. — Но это выглядит приблизительно так. — Она не поняла, что он сделал с изображением, но порадовалась тому, что сидит: изображение, казалось, рассыпалось на миллион срезов, ярких сечений, которые проносились мимо нее, как снежинки в метель. Она моргнула и отвернулась, чувствуя, что ее повело.

— Вам нехорошо? — озабоченным тоном спросил Химеранс. — Видимо, интенсивность слишком высока.

— Ничего, — ответила она. — И что же это такое?

— Исключительно изящный образец звездного полевого оконтуривателя; существа, которые обитают в магнитных линиях силы главным образом солнечных фотосфер.

— Эта штука была живой?

— Да. И надеюсь, жива до сих пор. Они живут очень долго.

Она посмотрела на старика, его лицо было подсвечено сиянием от изображения существа, которое состояло в основном из черных линий и каким-то образом умудрялось жить на солнечных поверхностях.

— А вы ее можете увидеть по-настоящему в четырех измерениях?

— Да, — ответил он, поворачиваясь, чтобы посмотреть на нее. Голос его звучал гордо и одновременно застенчиво. Лицо засветилось, он, казалось, был полон энтузиазма и стал похож на шестилетнего мальчика.

— И как такое возможно?

— Потому что я на самом деле не человеческое существо, — сказал он ей все с той же улыбкой. — Я аватара корабля. На самом деле вы говорите с кораблем, который способен снимать и по достоинству оценивать четырехмерные изображения. Имя корабля, мое истинное имя — «Не тронь меня, я считаю». Прежде я целиком принадлежал Культуре, теперь я независимое судно, пребывающее в основном в пределах того, что иногда называется Отдаление. Я — бродяга, разведчик и иногда с удовольствием предлагаю услуги в качестве переводчика Культуры (облегчаю общение между совершенно непохожими видами и цивилизациями) всем, кто нуждается в такой помощи. И, как я уже сказал, еще я коллекционирую изображения тех, кто кажется мне самыми совершенными существами в тех местах, куда приводят меня мои странствия.

— А вы не могли снять мое изображение так, чтобы я не знала об этом?

— В практическом смысле — да. Нет ничего легче.

— Но вы сначала пожелали спросить моего разрешения.

— Сделать это в тайне от вас было бы грубо, бесчестно, разве вы так не считаете?

Она несколько мгновений смотрела на него.

— Наверно, — сказала она наконец. — Так. А будете вы показывать кому-нибудь это изображение?

— Нет. До сего дня, когда я показал вам звездный полевой оконтуриватель, никто не видел этих изображений. У меня их много. Хотите?..

— Нет, — сказала она, улыбаясь и поднимая руку. — Не надо. — Изображение исчезло, и комната снова погрузилась в сумрак.

— Даю вам слово, что в том невероятном случае, если я все же решу показать кому-то ваше изображение, я не сделаю этого без вашего ясно выраженного разрешения.

— В каждом отдельном случае?

— В каждом отдельном случае. И такое же предварительное условие применимо к…

— А если вы сделаете это, если вы снимите мое изображение, то я что-нибудь почувствую?

— Ничего.

— Ммм. — Продолжая обнимать себя за ноги, она опустила лицо на колени под халатом, коснулась языком мягкой материи, потом ухватила ее зубами — взяла в рот маленькую складочку.

Химеранс несколько мгновений наблюдал за ней, потом сказал:

— Ледедже, вы мне разрешите снять ваше изображение?

Она выплюнула изо рта складочку материала, подняла голову.

— Я уже спрашивала у вас: а что с этого буду иметь я?

— А что бы вы хотели?

— Заберите меня отсюда. Возьмите меня с собой. Помогите бежать. Спасите меня от этой жизни.

— Я не могу это сделать, Ледедже, извините. — В голосе его слышалось сожаление.

— Почему?

— Это имело бы последствия.

Она снова уронила голову. Уставилась на ковер у прикрытого жалюзи окна.

— Потому что Вепперс самый богатый человек на планете?

— Во всем Сичультианском Энаблементе. И самый влиятельный. — Химеранс вздохнул. — Так или иначе, есть пределы моим возможностям. У вас свои традиции здесь, в этом мире, в гегемонии, которую вы называете Энаблемент, ваши собственные правила, традиции, обычаи и законы. Считается неприемлемым вмешиваться в жизнь других сообществ, если только у вас нет достаточно веских оснований и согласованного стратегического плана. Как бы нам этого ни хотелось, мы не можем просто идти на поводу у наших собственных сентиментальных порывов. Мне искренно жаль, но, как это ни печально, то, что вы просите, вне моих возможностей.

— Значит, я ничего не буду иметь с этого, — сказала она, чувствуя, с какой горечью зазвучал ее голос.

— Я уверен, что мог бы открыть счет в банке с такой суммой, которая помогла бы…

— Вепперс ни за что не позволит мне жить независимой жизнью, — сказала она, покачав головой.

— Но, может быть…

— Да сделайте уже это, — сказала она, еще крепче обхватив себя за ноги и посмотрев на него. — Мне нужно встать или как?

— Нет. Вы уверены?..

— Делайте, — сердито повторила она.

— Может быть, я все же могу предложить вам какую-то компенсацию…

— Да, да. Что сочтете нужным. Сделайте мне сюрприз.

— Сюрприз?

— Вы меня прекрасно слышали.

— Вы уверены?

— Уверена, уверена. Ну, вы уже закончили?


— Ага, — проговорила Смыслия, медленно кивая головой. — Похоже, это оно и есть.

— Корабль внедрил мне в голову невральное кружево?

— Да. Вернее… он внедрил семя — кружево разрастается.

— Я тогда ничего такого не почувствовала.

— И не должны были. — Смыслия посмотрела в сторону пустыни. — Да, «Не тронь меня, я считаю», — сказала она, и у Ледедже создалось впечатление, что Смыслия говорит с самой собой. — Наступательный корабль ограниченного действия — НКОД — класса «Хулиган». Объявлен Эксцентриком и Отдаленцем больше тысячи лет назад. А несколько лет назад совсем пропал из виду. Может быть, ушел на покой.

Ледедже тяжело вздохнула.

— Наверно, я сама виновата — сказала ему «Сделайте мне сюрприз». — Но в душе она чувствовала подъем. Тайна была разгадана почти наверняка, и она заключила неплохую сделку — спаслась от смерти. По крайней мере в какой-то степени.

«Но что будет со мной?» — подумала она, посмотрела на Смыслию, чей взгляд по-прежнему был устремлен в дымчато-горячее далеко, где гуляли пыльные вихри и горизонт подрагивал в мираже озера или моря.

«Что будет со мной?» — спрашивала она себя. Неужели она зависит от милосердия этой виртуальной женщины? Не подпадает ли она под действие какого-нибудь соглашения между Энаблементом и Культурой? Принадлежит ли она самой себе или находится в чьем-то владении и остается чьей-то игрушкой? Что ж, наверное, она может задать этот вопрос.

И тут же она поймала себя на том, что готовится прибегнуть к своему «голоску», как она его называла: кроткий, мягкий, тихий, детский голос, которым она пользовалась, когда хотела продемонстрировать собственную уязвимость и бессилие, когда пыталась завоевать чье-то сочувствие, вызвать жалость к себе и, таким образом, уменьшить вероятность того, что ее обидят или унизят — напротив, может, даже дадут ей то, чего ей хочется. Она пользовалась этим приемом на всех — начиная от матери и кончая Вепперсом, и чаще успешно. Но сейчас она остановилась в нерешительности. Она очень гордилась этой своей хитростью, но здесь действовали другие правила, здесь все было иное. Ради своей чести, ради того, что может стать новым началом ее жизни, она должна спросить об этом напрямую без всяких уловок.

— И что же будет со мной, Смыслия? — спросила она, глядя не на Смыслию, а в пустыню.

Смыслия посмотрела на нее.

— Что будет с вами? Вы хотите сказать — сейчас? Куда вы пойдете?

Она, все еще не осмеливаясь посмотреть в глаза другой женщине, кивнула.

— Да.

«В какую же странную, почти нелепую ситуацию я попала, — подумала она. — Нахожусь в этой идеальной, но… саморазоблачительной имитации, разговариваю с суперкомпьютером о моей судьбе, о моей последующей жизни». Что будет дальше? Предоставят ли ей свободу и возможность самой строить свою жизнь в этом виртуальном мире? Вернут ли ее в некотором роде в Сичульт, даже к Вепперсу? Могут ли ее просто выключить, как программу, — ведь не живая же? Еще несколько секунд, еще одно предложение из не существующего в реальности виртуального рта Смыслии могут повернуть ее жизнь в ту или иную сторону: к отчаянию, к торжеству, к полному уничтожению. Все эти вопросы нашли ответы (если только она уже не пребывала в заблуждении относительно того, где находится и с кем разговаривает на самом деле) в тех словах, что были сказаны в следующие мгновения.

Смыслия надула щеки.

— По большому счету это вам решать, Ледедже. Вы фактически в уникальной, беспрецедентной ситуации. Но и при отсутствии сопроводительной документации вы по существу представляете собой совершенно жизнеспособный, независимый мыслеразум в совершенно рабочем состоянии и наделенный сознанием со всеми вытекающими из этого последствиями относительно прав и прочего.

— И какие же это последствия? — спросила Ледедже. Ей уже стало полегче, но она хотела получить подтверждение.

Смыслия ухмыльнулась.

— Вообще-то только хорошие. Я полагаю, что вы прежде всего пожелаете пройти реконфигурацию.

— И что это такое?

— Технический термин, обозначающий возвращение в Реал в физическом теле.

Хотя у нее и не было реального сердца или рта, поскольку все это было имитацией, она почувствовала, как екнуло у нее в сердце и пересохло во рту.

— А это возможно?

— Возможно, рекомендовано и является стандартной процедурой в таких ситуациях. — Смыслия издала глуховатый смешок и махнула в сторону пустыни. Она вела рукой, а перед Ледедже на мгновения открывались видения других виртуальных, насколько она понимала, миров внутри или по соседству с тем, в котором она находилась: огромные сверкающие города, горные хребты в ночи, оплетенные трубами и освещенные, громадный корабль или мобильный город, плывущий по желто-белому морю под лазурными небесами, бескрайний простор, в котором нет ничего, кроме воздуха, наполненного гигантскими полосатыми деревьями, похожими на какие-то зелено-голубые завитки, а еще виды и структуры, которые она воспринимала глазами, но не могла бы описать. Все это, подумала она, было возможно в виртуальном мире, но невероятно в том, что Смыслия походя назвала Реалом. Потом снова вернулась пустыня. — Вы, конечно, можете остаться и здесь, — сказала Смыслия. — В любой среде или комбинации сред, которые вас устроят, но я полагаю, вы пожелаете иметь реальное физическое тело.

Ледедже кивнула. Во рту у нее по-прежнему была сушь. Неужели это и в самом деле так просто?

— Пожалуй, так я и сделаю, — сказала она.

— Благоразумно. Можете мне поверить, теоретически существует множество всевозможных физических форм, в которые вы можете быть реконфигурированы, но я бы на вашем месте предпочла ту, к которой вы привыкли. По крайней мере вначале. Контекст — это все, а первый контекст, в котором мы оказываемся, это контекст нашего собственного тела. — Она смерила Ледедже взглядом. — Вас устраивает ваша нынешняя внешность?

Ледедже распахнула синий халат, который все еще был на ней, и оглядела себя, потом снова запахнула его, ветерок чуть поигрывал его полами.

— Да, — неуверенно сказала она. — Я не могу решить, хочу ли я иметь какие-либо татуировки или нет.

— Их можно будет легко добавить впоследствии, хотя и не на генетическом уровне, к которому вы привыкли. Не могу предоставить вам такую опцию. Эта информация не проходит. — Смыслия пожала плечами. — Я оставлю вам изображение, которое вы можете изменять сколько угодно, пока не получите то, что вам хочется. И тогда я сниму с него спецификации.

— Вы вырастите для меня тело?

— Завершу имеющуюся заготовку.

— И сколько на это уйдет времени?

— Здесь — совсем немного. Или столько, сколько вы пожелаете. А в Реале — около восьми дней. — Смыслия снова пожала плечами. — В моем стандартном запасе неодушевленных тел нет Сичультианской формы… прошу прощения.

— А есть какое-нибудь тело, которое я могла бы занять прямо сейчас?

Смыслия улыбнулась.

— Не можете дождаться?

Ледедже тряхнула головой, чувствуя, как загорается ее кожа. На самом деле она хотела как можно скорее выяснить, не жестокая ли это шутка. Если все это взаправду, то она не хотела ждать настоящего тела, чтобы вернуться на Сичульт.

— На это уйдет около дня, — сказал Смыслия. Она кивнула в сторону появившейся в воздухе фигуры обнаженной женщины с закрытыми глазами. Отдаленно она напоминала сичультианку. Кожа была грязновато-серого цвета, потом стала совершенно черной, потом почти белой, потом перебрала почти все оттенки цветов. В то же время изменялись обхват в талии и рост фигуры — то уменьшались, то увеличивались. Немного менялись форма головы и черты лица. — Вы можете выбирать в пределах этих параметров с учетом имеющегося у вас времени, — сказала Смыслия.

Ледедже задумалась. Она вспомнила, какой оттенок кожи у Вепперса.

— Сколько времени уйдет на то, чтобы сделать ее по-настоящему сичультианкой? И не черной, а красновато-золотистой?

Смыслия чуть-чуть прищурилась.

— Еще несколько часов. А всего около дня. У вас будет внешний вид сичультианки, но полностью вы таковой не будете, я имею в виду внутри. Анализ крови, взятие ткани и почти любое медицинское инвазивное вмешательство тут же выявят это.

— Ничего. Думаю, именно это мне и надо, — сказала Ледедже. Она заглянула в глаза Смыслии. — У меня нет денег, чтобы заплатить за это. — Она слышала, что в Культуре нет денег, но ничуть в это не верила.

— Пусть вас это не беспокоит, — ответила Смыслия. — Мы не взимаем платы.

— Вы сделаете это из доброты или я буду чем-то вам обязана?

— Назовем это добротой, но я делаю это с удовольствием.

— Тогда спасибо, — сказала Ледедже. Она вежливо поклонилась. Смыслия ответила на это улыбкой. — И еще, — сказала Ледедже, — мне нужно как-то устроить возвращение на Сичульт.

Смыслия кивнула.

— Это наверняка возможно. Хотя, слово «устроить» в Культуре не обязательно имеет то значение, что в Энаблементе. — Смыслия помолчала. — Позвольте узнать, что вы собираетесь делать, когда вернетесь?

«Конечно, убить этого сучьего потроха Вепперса, — мрачно подумала Ледедже. — И…» Но были некоторые вещи, некоторые мысли, такие тайные, такие потенциально опасные, что она научилась скрывать их даже от самой себя.

Она улыбнулась, подумала, что, может быть, это дружелюбное виртуальное существо умеет читать мысли.

— Мне там нужно закончить одно дело, — ровным голосом сказала она.

Смыслия кивнула с непроницаемым лицом.

Они обе снова повернулись в сторону пустыни.

ГЛАВА 6

Прин проигнорировал убывающий воздушный транспорт. Гигантский черный жук тоже проигнорировал его. Его огромные крылья раскрылись полностью — на каждом был изображен ухмыляющийся череп, — и он пришел в движение. Гигантский жук взмыл вверх. Струи воздуха от его крыльев подняли с земли пыль и мелкие кусочки костей, а Прин, все еще одной из своих передних конечностей прижимавший крохотное, впавшее в ступор тело Чей к своей массивной груди, добрался до плоской посадочной площадки и пробежал по ней к дверям кровяной мельницы.

Он распахнул дверь, потом ему пришлось пригнуться, чтобы протиснуться внутрь. Он выпрямился, зарычав, ветер от крыльев улетающего жука поднял вокруг него пыльный вихрь, который прошелся по темным неровным доскам пола туда, где перед высоким сияющим проемом бледно-синего цвета, в сработанной из костей и сухожилий трескучей, тихо постанывающей машинерии мельницы, стояла группа ухмыляющихся демонов и перепуганных павулеанцев.

Кто-то проговорил:

— Три.

Дверь за спиной Прина, оказавшись в двойном вихре, образованном крыльями жука, захлопнулась, мельница сотряслась, и тот слабый свет, что проникал в помещение снаружи, потускнел вдвое. Прин остановился, оценивая обстановку. Чей оставалась неподвижной в его передней конечности. Ему показалось, что он чувствует ее дрожь у себя на груди и слышит ее хныканье. Демоны и павулеанцы застыли, как в немой сцене.

Пологий пандус вел вниз с пола мельницы к голубой дымке высокого дверного проема — дымка подрагивала, изменяла освещенность, словно состояла из тумана. Прину показалось, что он уловил по другую сторону какое-то движение, но уверенности у него не было. Перед ним стояли шесть демонов. Это была четвероногая некрупная разновидность, но при таком количественном превосходстве они вполне могли справиться с ним. Двое из них выходили прежде из мельницы посмотреть, как садится летающий жук. Другие четверо, каждый из которых держал по павулеанцу, вышли из брюха жука. Других четырех павулеанцев уже не было — возможно, уже прошли через ворота и вернулись в Реал.

— И чего бы ты хотел? — спросил один из мельничных демонов у Прина, другой тем временем кивнул двум демонам из жука. Эти двое отпустили своих павулеанцев, которые приземлились на все четыре конечности, беззвучно засеменили вниз по пандусу и исчезли в голубоватом тумане проема.

Другой мельничный демон сказал:

— Один.

— Нет-нет-нет! — закричал один из двух оставшихся павулеанцев, пытаясь вырваться из лап державшего его демона.

— А ну тихо, — сказал державший его демон и встряхнул павулеанца. — Может, еще и не ты останешься.

— Брат? — мельничный демон, который обращался к Прину, сделал шаг ему навстречу.

Прин почувствовал слабый укол колючки в шею. Контрабандный код заканчивался; предупреждение из четырех уколов — так ему сказали. Четыре укола — и он вернется к своей прежней форме — обычный кодированный павулеанец, беззащитный и не имеющий надежды, как Чей, дрожащая и крепко прижатая к его груди. Еще один укол. Так, значит, уже четыре, три…

Он даже не пытался зарычать еще раз — к чему без нужды тратить дыхание? Он просто бросился вперед, прыгнул на группу демонов и павулеанцев. Он врезался в приближавшегося к нему мельничного демона, пока еще удивление только начинало брезжить на его лице и он не успел поднять свои хоботы, чтобы оттолкнуть Прина, который плечом и головой отшвырнул его в сторону, и тот растянулся на полу.

Все это происходило очень медленно. Он спрашивал с себя, неужели именно с такой скоростью хищники в Реале воспринимают происходящее вокруг — может быть, в этом и состоит одна из причин, по которой они так легко догоняют свои жертвы, — или это просто дополнительная опция, которой оснащены демоны в Аду, чтобы иметь еще большее преимущество над своими жертвами или же чтобы они могли дольше наслаждаться этими мгновениями.

Теперь четыре демона из жука повернулись к нему. Он понял, что те двое, которые держали павулеанцев, его мало волнуют (он уже и думал, как хищник, как один из этих ублюдков!), потому что они не отпустят свои жертвы, по крайней мере пока еще не отпустят.

Один из оставшихся демонов среагировал быстрее других, он открыл в рыке свою пасть и стал подниматься на задние ноги, вытягивая передние в сторону Прина.

Его несколько сковывал тот небольшой неподвижный груз, что он прижимал к своей широченной, поросшей шерстью груди. Чей. Сумеет ли он просто перебросить ее через дверной проем отсюда? Вероятно, нет. Он должен будет остановиться, прицелиться, метнуть ее. На это уйдет слишком много времени, а демоны располагались так, что одному из них достаточно будет поднять переднюю конечность, чтобы отшвырнуть ее в сторону. А к тому моменту он потеряет всю свою временную силу и будет не сильнее, чем она сейчас — даже одному демону не сможет противостоять.

Делая следующий широкий, прыгающий шаг, он понял, что может использовать кривобокость к своей выгоде. Демон перед ним, собирающийся броситься на Прина, учел необычный характер его бега и подсознательно готовился перехватить его через два-три метра, рассчитывая на установившийся ритм, очевидный по его движениям.

Прин перебросил Чей из одной передней конечности в другую и прижал ее к груди с другой стороны. Это стоило ему потери некоторой инерции движения, но дало большее преимущество с точки зрения разрушения той тактики, что выбрал демон, собирающийся его остановить.

Прин распахнул челюсти, когда почувствовал третий укол в шею. Оставался еще один. Четвертый укол будет означать, что он мгновенно вернется в свое маленькое, побитое тело, в котором он был как в ловушке в течение нескольких последних месяцев.

У демона даже не было времени удивиться. Прин сжал зубы, чувствуя, как его клыки вонзаются сквозь шерсть в кожу, плоть, сухожилия и связки, а потом доходят до кости меньшего демона. Он уже поворачивал голову — инстинктивная реакция, дававшая его челюстям время сомкнуться полностью. Демон теперь тоже начал поворачиваться под воздействием большей массы нападающего. Прин продолжил движение, не разжимая челюстей, чувствуя, как хрустит и ломается кость у него во рту. Он развернулся вместе с демоном, используя для этого их общую массу, но при этом продолжая движение вперед и раскручивая тело укушенного демона, ноги которого, молотя в воздухе, ударили второго демона, отшвырнув его в сторону рычащим шаром. Прин разжал челюсти; первый демон отлетел от них, заскользил по полу, оставляя за собой кровавый след. Он едва не сбил с ног одного из двух других демонов, которые все еще держали павулеанцев.

Прин был уже почти у начала нисходящего к сияющему голубому проему внизу пандуса. Он сделал последний прыжок, подскочил в воздух.

И в этот момент он понял, что сделал это, что они доберутся до проема, который плыл к ним навстречу, когда он летел по воздуху, движимый еще тем последним мощным толчком его задних ног.

«Один», — подумал он.

Мельничный демон сказал «один», после того как в проем пробежали два последних павулеанца.

А когда он только влетел в здание мельницы, голос — тот же самый голос, как он понял теперь, — сказал: «Три».

Три — и два маленьких павулеанца опрометью пронеслись в голубые сияющие ворота. «Один».

Счет шел от большего к меньшему.

Конечно же, ворота вели счет. Ворота или те, кто управлял ими с этой стороны (а скорее, с другой стороны, из Реала), знали, скольких еще ожидать, сколько им можно пропустить.

Еще всего одному лицу будет разрешено перейти из Ада в Реал.

Он достиг вершины своего последнего отчаянного прыжка. Проем был перед ним — мерцающая преграда в виде голубого тумана, наполненного тенями. Он подумал: может быть, благодаря тому, что они с Чей почти слились воедино телами, им удастся проскочить обоим, обмануть эти ворота. Или, может быть, ему и ей удастся проскочить, потому что она впала в ступор, в лучшем случае находится в полубессознательном состоянии.

Он начал падение в воздухе, ворота находились теперь от него всего на расстоянии тела. Он переместил Чей в центр своей груди, держа обеими передними конечностями, которые вытянул перед собой. Если действительно пропустят только одного, если позволено пройти только одному закодированному сознанию, то пусть это будет она. А ему придется перебиваться здесь, нести то дополнительное наказание, которое изобретут эти дьяволы.

Она, конечно, будет не в состоянии рассказать о том, что они пережили; она, возможно, забудет или будет отрицать все, что произошло здесь. Возможно, она сама не будет верить тому, что это вообще случилось. Она отрицала существование Реала, пока была здесь, слишком легко покорилась ужасающей действительности этого кошмара вокруг нее. Скорее всего, она точно так же будет отрицать невероятный мрак Ада, когда окажется в безопасности Реала, даже если и будет помнить все это.

А что, если она не придет в себя по другую сторону? Что, если она сошла с ума и возвращение к реальности не изменит ее состояния?

Должен ли он оставаться куртуазным до идиотизма или трезвомыслящим до эгоизма, до желания спасти собственную шкуру?

Он согнулся, сжался, развернулся, сделал кульбит, видя быстро надвигающийся на него мерцающий голубым светом проем. Он пролетит первым, держа Чей сзади.

Он никогда не оставит ее. Она может оставить его.

В этот момент время контрабандного кода кончилось. Он моментально вернулся к своей прежней форме — за мгновение до того, как два маленьких павулеанских тела влетели в голубой мерцающий туман.

ГЛАВА 7

«Ореол 7» величественно катился по покрытой туманом долине, его царственное движение сопровождалось маленькими устремляющимися вверх клочками и облачками пара, которые словно старались зацепиться за трубы и лонжероны, будто не хотели их отпускать. Гигантское «Колесо» оставляло за собой расчищенную дорогу, которую вскоре снова бесшумно затягивало серым неспешным туманом, но за это краткое время можно было разглядеть землю внизу.

Вепперс плавал в бассейне, поглядывая на укрытую туманом землю, где высокие округлые холмы километрах в двадцати поднимались из серых пелен. Вода вокруг него подрагивала и пульсировала по мере того, как амортизаторы мобильного бассейна сглаживали неровности, встречавшиеся на неровном пути «Ореола 7» по затянутой туманом земле.

«Ореол 7» представлял собой «Колесо», транспортное средство для передвижения по бескрайним равнинам, холмистой местности и мелким морям Обреча — самого большого континента Сичульта. Имея сто пятьдесят метров в диаметре и двадцать в поперечнике, «Ореол 7» походил на гигантское колесо обозрения, сорвавшееся со своей оси и покатившееся по земле.

Подразделение «Планетарные проекты» корпорации «Вепрайн» (Сичульт) изготовило несколько стандартных типоразмеров «Колеса». Большинство из них были мобильными отелями, в которых богачи отправлялись в круизы по континенту. «Ореол 7», частное транспортное средство Вепперса, было самым большим и впечатляющим из крупнейшего безспициевого класса, и хотя по диаметру оно не превосходило остальных, в нем было тридцать три, а не тридцать две гондолы.

В отдельных кабинах «Ореола 7» имелись роскошные апартаменты, банкетные залы, приемные, два отдельных бассейна и банные комплексы, гимнастический зал, цветочные террасы, кухни, кухонные сады, командный и коммуникационный отсеки, силовая и сервисная установки, гаражи для наземного транспорта, ангары для верхолетов, эллинги для катеров, парусников и малых подлодок, помещения для экипажа и слуг. «Ореол 7» был скорее не транспортным средством, а мобильным особняком.

Тридцать три кабины не были жестко прикреплены к ребрам «Колеса» — они могли менять свое положение либо по желанию Вепперса, либо по дорожным условиям; при движении по крутым склонам — а в особенности при их пересечении, где не было проложенных для «Колес» дорог — все тяжелые секции можно было спускать поближе к земле, при этом смещался к земле и центр тяжести, что повышало безопасность и позволяло взбираться на склоны, которые казались непреодолимыми и пугающими. Было известно, что Вепперс, забравшись во время таких маневров в верхнюю подвешенную на кардане гондолу обозрения, любит пугать гостей такими маневрами. Для перехода из одной гондолы в другую, когда они располагались плотной цепочкой, достаточно было сделать шаг. Или же можно было воспользоваться одним из нескольких шарообразных лифтов, которые двигались в трубе малого диаметра, расположенной внутри главной структуры колеса.

Вепперс смотрел на подернутые синей дымкой холмы вдалеке, пытаясь вспомнить, принадлежат они ему или нет.

— Мы уже в границах имения? — спросил он.

Джаскен стоял у бассейна, вежливо держась вне поля зрения хозяина и разглядывая затянутый туманом ландшафт через усилительные окулинзы, которые позволяли увеличивать детали, выявлять тепловую сигнатуру земли, имеющую преимущественно низкотемпературный характер, и любые радиоисточники.

— Сейчас узнаю, — ответил он и пробормотал что-то. — Да, господин Вепперс, — сказал он. — Капитан Буссер сообщает, что мы уже тридцать километров как в границах имения. — Джаскен воспользовался небольшой клавиатурой на задней стороне панели, прикрепленной к гипсу, охватывающей его левую руку, чтобы наложить координатную сетку на то, что он видел в окулинзах. Верно, тридцать километров приблизительно отвечало действительности.

Капитан Буссер, командир «Ореола 7», была женщиной. Джаскен подозревал, что она была нанята за привлекательную внешность, а не профессионализм, а потому проверял все ее сообщения, пытаясь поймать ее на ошибке, чтобы потом убедить Вепперса в ее непригодности для этой работы.

— Гмм-м, — произнес Вепперс. Если подумать, то ему в принципе было все равно, принадлежат ему эти холмы или нет. Он автоматически поднес правую руку к лицу, его пальцы осторожно потрогали протез кончика носа, которым он пользовался, пока под ним не нарастут хрящи и плоть. Протез был великолепен, в особенности с гримом, но он все еще ощущал его. В следующие дни после происшествия в опере он отменил несколько встреч и отложил гораздо больше.

Ну и история приключилась. Замолчать ее полностью не удалось, в особенности потому, что ему пришлось отменять без заблаговременного предупреждения назначенные на этот вечер встречи. Доктор Сульбазгхи сочинил историю прикрытия, согласно которой Джаскен отсек кончик носа хозяина, когда они фехтовали.


— Ничего, обойдется, — согласился Вепперс менее часа спустя после нападения на него девчонки, когда лежал на процедурном столе в больничном блоке, расположенном в глубинах городского дома в Убруатере. Он мучительно осознавал, что голос его звучит странно, сдавленно, гнусаво. Сульбазгхи забинтовывал его нос, обработав его свертывающими веществами, антисептиком и стабилизирующим подготовительным гелем; вызвали специального пластического хирурга, который уже был на пути в особняк. Тело девчонки уже уложили в мешок и поместили в холодильник покойницкой. Доктор Сульбазгхи должен был позднее избавиться от тела.

Вепперса все еще немного трясло, несмотря на все противошоковые средства, что ему дал доктор Сульбазгхи. Он лежал там, думал, а доктор суетился вокруг него. Вепперс ждал возвращения Джаскена; тот был на пути из оперного театра, где оставался, чтобы проверить, все ли следы случившегося будут уничтожены, и подкорректировать все истории, которые должны будут рассказывать свидетели.

Не нужно ему было убивать девчонку. Глупый, импульсивный поступок. В тех редких случаях, когда такое необходимо, ты должен делать это чужими руками, передоверить кому-нибудь вроде Джаскена и тех, кого специально нанимали для таких заданий. Всегда так, чтобы можно было отпереться, остаться ни при чем, иметь алиби.

Но тут он был слишком возбужден преследованием, знанием того, что беглянка так близко, заперта в оперном театре, практически ждет, когда ее схватят. А он, конечно, хотел быть частью охоты, поимки!

Но убивать ее ему не следовало! И не потому, что она доброго стоила, что на нее было потрачено немало сил и денег; проблема состояла в том, что теперь нужно будет объяснять ее отсутствие. Люди обратят внимание, что она долго не появляется. После ее побега от кутюрье была придумана история прикрытия, говорили, что она больна, его пиарщики намекали на некое редкое заболевание, от которого страдают только интаглиаты.

Теперь придется говорить, что она либо умерла от этой болезни (а это повлечет за собой проблемы, связанные с Врачебной гильдией, страховщиками и, возможно, юристами клиники, которая осуществляла ее интаглиацию), или же сочинить более унизительную, хотя и более правдивую историю — сказать, что она сбежала. Он уже прикидывал, не сообщить ли, что ее, возможно, похитили, или что ей позволили уйти в монастырь, или еще что-нибудь в этом роде. Но оба эти варианта были чреваты большим числом осложнений.

Хорошо еще, что он хотя бы вернул ножи. Они все еще были заткнуты за пояс его брюк. Он снова прикоснулся к их рукояткам — удостовериться, что они все еще при нем. Нет нужды избавляться от орудия убийства, если ты собираешься гарантированно избавиться от тела. Украсть ножи — надо же, на какое оскорбление решилась эта сучка! В конечном счете она оказалась не более чем неблагодарной маленькой воришкой. Да еще и укусила его! Может, даже хотела прокусить ему горло и убить! Как эта сучка посмела?! Как она посмела поставить его в такое положение!

Он был рад, что убил ее. И, как он понял теперь, это у него был первый опыт такого рода; забрать чужую жизнь собственными руками — он испытал много разных ощущений, но такого он еще никогда не делал. Когда все успокоится, нос у него нарастет и все вернется в норму, это чувство у него останется, полагал он.

Он вспомнил, что никого не насиловал — нужды такой не было — до того, как в первый раз взял ее против ее воли лет десять назад; значит, она в двух случаях стала для него источником новых ощущений. Так что нужно отдать ей должное, неохотно признал он: это была своего рода компенсация за все те неприятности и неудобства, что она ему доставляла.

Да, ощущение незабываемое: вонзить в кого-то нож и почувствовать, как этот человек умирает. Каким бы сильным ты ни был, это потрясает. Он все еще видел выражение глаз девчонки, когда она умирала.

В этот момент вернулся Джаскен, снял окулинзы и кивнул двум зеям, охранявшим дверь в палату клиники.

— У тебя тоже должно быть ранение, Джаскен, — сразу же сказал Вепперс, сердито глядя на шефа своей службы безопасности, словно тот был виноват в случившемся. Теперь ему пришло в голову, что так оно и было на самом деле, ведь в обязанности Джаскена входило приглядывать за расписанной девчонкой и не допускать ее побегов. — Мы скажем, что ты отсек мне кончик носа, когда мы фехтовали, но мы не можем допустить, чтобы люди думали, будто ты превзошел меня. Ты должен лишиться глаза.

Лицо Джаскена, и без того бледное, побледнело еще сильнее.

— Но, господин Вепперс…

— Или пусть это будет сломанная рука. Что-нибудь серьезное.

Доктор Сульбазгхи кивнул.

— Я думаю, лучше сломанная рука. — Он посмотрел на руку Джаскена, видимо, делая выбор от имени Вепперса.

Джаскен сердито посмотрел на Сульбазгхи.

— Господин Вепперс, прошу вас… — сказал он, обращаясь к Вепперсу.

— Ты ведь можешь сделать чистый перелом, да Сульбазгхи? — спросил Вепперс. — Чтобы быстро залечилось?

— Легко, — сказал Сульбазгхи, улыбаясь Джаскену.

— Господин Вепперс, — сказал Джаскен, расправляя плечи. — Это поставит под угрозу мою способность охранять вас в том случае, если наши другие рубежи обороны будут нейтрализованы и между вами и нападающим останусь только я.

— Ммм-м, пожалуй, — сказал Вепперс. — И все же, нам что-то нужно. — Он нахмурился, задумавшись. — Как ты отнесешься к дуэльному шраму? На щеке, где он будет заметен всем?

— Это должен быть очень большой, очень глубокий шрам, — резонно вмешался доктор Сульбазгхи. — Возможно, пожизненный. — Он пожал плечами, когда Джаскен снова сердито уставился на него. — Травмы должны быть пропорциональны, — аргументировал он.

— Могу я предложить гипс для блезиру на пару недель? — сказал Джаскен, похлопав себя по левой руке. — История о сломанной руке останется, но при этом не пострадают мои охранные функции. — Он язвительно улыбнулся доктору. — Я бы даже мог спрятать в гипсе дополнительное оружие на всякий пожарный случай.

Вепперсу это понравилось.

— Хорошая мысль. — Он кивнул. — Так и сделаем.


Сейчас, плавая в бассейне на вершине «Ореола 7», Вепперс осторожно потрогал пальцами странную, теплую поверхность протеза и улыбнулся этому воспоминанию. Предложение Джаскена было вполне разумным, но видеть выражение на его лице, когда он думал, что ему выколют глаз или в действительности переломают руку, — это был один из ярких моментов того жуткого вечера.

Он снова посмотрел на горы. Сегодня рано утром, купаясь, он приказал поднять гондолу с бассейном на верхушку громадного колеса, а теперь развернулся и поплыл к другой стороне, где, завернувшись в плотный халат, уснула в шезлонге одна из девиц его разъездного гарема.

Вепперс искренно считал, что у него лучший разъездной гарем в Энаблементе, что десяти таких красавиц больше нет ни у кого. Но эта девица, которую звали Плер, была особой даже среди этой великолепной десятки: одна из его двух девиц-оборотней, умевших принимать внешность и манеры той публичной фигуры женского пола, к которой он чувствовал расположение. В его постели, конечно, побывало немало — очень немало, как он сам первый признавал это, — суперзнаменитых звезд экрана, певиц, танцорок, ведущих, спортсменок, изредка политиков и тому подобных, но их соблазнение могло отнимать слишком много времени; истинно знаменитые, даже если они были свободны и не имели никаких обязательств, желали, чтобы за ними какое-то время ухаживали, даже если речь шла о самом богатом человеке в Энаблементе, и обычно было гораздо проще, если одна из его девиц-оборотней изменяла себя, — и изменяла хирургически, если в противном случае на изменения уходило слишком много времени, — чтобы выглядеть, как красавица, которой заинтересовался хозяин. Ведь он, в конечном счете, желал их не за какие-то интеллектуальные способности; кроме того, это давало ему и еще одно преимущество: позволяло устранять имевшиеся у оригинала физические недостатки.

Вепперс, плывя, бросил взгляд на Джаскена и кивнул ему в сторону спящей девицы, которая в настоящий момент была похожа — необычно для Вепперса — на ученого. Плер недавно приняла внешность удивительно красивого доктора евгеники из Ломбе, которую Вепперс увидел мельком на балу в Убруатере немного ранее в этом году, но которая была исполнена отвратительной решимости сохранить верность мужу, несмотря на всю лесть и подарки, которые гарантированно должны были вскружить любую голову (включая и голову мужа, которому и нужно было всего лишь закрыть глаза). Джаскен подошел к спящей Плер, когда Вепперс подплыл к стенке бассейна, плеснул водой и показал Джаскену, что тот должен делать.

Джаскен кивнул, подошел к шезлонгу сзади, взял его за опору снизу, гипс на руке лишь чуть-чуть замедлял его движения, приподнял на высоту головы и скинул девицу в бассейн, та завизжала и подняла фонтан брызг. Вепперс все еще смеялся, отбивая ее разъяренные удары и одновременно стягивая с нее халат. В этот момент Джаскен нахмурился, приложил палец к уху, потом опустился на оба колена перед бассейном и принялся взволнованно махать рукой.

— Что? — рассерженно прокричал Вепперс Джаскену. Один из ударов Плер почти достиг цели, ее пальцы скользнули по его щеке, в глаза ему попала вода. — Нос не задень, глупая сука!

— Это Сульбазгхи, — сказал ему Джаскен. — Дело чрезвычайной важности.

Вепперс был гораздо больше и сильнее Плер. Он обхватил ее, развернул, прижал к себе, а она бранила его и Джаскена, кашляя и брызгая водой.

— Что? Что-то случилось в Убруатере? — спросил Вепперс.

— Нет. Он летит сюда. Через четыре минуты будет. Он не говорит, что случилось, но утверждает, что дело чрезвычайной важности. Сказать Буссер, чтобы она выставила посадочную платформу?

Вепперс вздохнул.

— Пожалуй. — Он наконец-то стащил с Плер халат. Она почти перестала сопротивляться и кашлять. — Иди встреть их, — сказал он Джаскену, который кивнул и пошел прочь.

Вепперс подтолкнул голую девицу к стенке бассейна.

— А что касается тебя, молодая дама, — сказал он, кусая ее в шею с такой силой, что она издала вопль, — то ты продемонстрировала ужасные манеры.

— Ведь продемонстрировала, правда? — поддакнула Плер. Она знала, что хочет услышать Вепперс. — За это меня нужно проучить, согласен?

— Согласен. Прими положение. — Он оттолкнул в сторону плавающий халат, а Плер тем временем обеими руками уцепилась за край бассейна. — Я недолго, — крикнул он в спину уходящему Джаскену.


Все еще тяжело дыша, все еще излучая приятное сияние довольства и все еще орошая пол вокруг себя водой, капающей из-под ворсистого халата, Вепперс подался вперед на своем кресле и посмотрел на то, что лежало на широкой бледно-желтой ладони доктора Сульбазгхи. Кроме него, Сульбазгхи (все еще в лабораторном халате, он являл собой необычное зрелище), Джаскена и Астила, дворецкого Вепперса, в гостиной, обильно уставленной мебелью, никого не было. Снаружи, за пухлыми парчовыми валиками, колышущимися кисточками, подрагивающей на окнах бахромой из золотых нитей, был виден медленно рассеивающийся туман — и перед, и за «Колесом», продолжавшим свой путь в усиливающемся пастельном сиянии рассвета.

— Спасибо, Астил, — сказал Вепперс, беря у дворецкого чашку охлажденной настойки. — Ты мне больше не нужен.

— Господин Вепперс, — сказал Астил, поклонился и вышел.

Вепперс дождался, когда Астил уйдет, и только потом сказал:

— Так что у нас здесь?

Это — бог уже его знает, что оно такое, — было похоже на клубок тончайших проводов цвета тусклого матового серебра с оттенком синего. Сжать его, подумал он, и получишь что-то вроде камушка, что-то такое маленькое, что проглотить можно.

Вид у Сульбазгхи был усталый, изможденный, чуть ли не больной.

— Это обнаружилось в топке, — сказал он Вепперсу и провел рукой по жидким, неухоженным волосам.

— В какой топке? — спросил он. Он уверился было, что это один из тех вопросов, который кажется ужасно важным и судьбоносным его окружению, но который, стоит ему познакомиться с делом, можно легко скинуть на них — пусть себе беспокоятся и улаживают, если возможно. В конечном счете именно за это он им и платил. Но сейчас он, судя по атмосфере в комнате, уже начинал думать, что это проблема серьезная.

— Ничего не должно было остаться, — сказал Джаскен. — Какая температура?..

— Топка в Мемориальной больнице Вепперса, — сказал Сульбазгхи, тря лицо руками и избегая смотреть в глаза Вепперса. — Наш маленький друг той ночи.

«Господи боже, девчонка», — понял Вепперс, и в животе у него тревожно защемило. «И что теперь? Неужели эта вздорная сучка будет преследовать его и из могилы?»

— Ну, хорошо, — медленно проговорил он. — Думаю, мы можем согласиться, что все это очень некстати. Но какое… — Он махнул рукой в сторону серебристо-синих проводков, все еще лежащих на руке Сульбазгхи. — Какое отношение имеет вот эта штуковина — уж не знаю, что она такое, — к нашему случаю?

— Это то, что осталось от ее тела, — сказал Сульбазгхи.

— Ничего не должно было остаться, — сказал Джаскен. — Если топка была…

— Эта сраная топка была разогрета до нужной температуры! — пронзительно прокричал Сульбазгхи.

Джаскен со свирепым выражением стянул с лица окулинзы. Судя по его виду, он был готов наброситься на доктора.

— Господа, прошу вас, — спокойным голосом проговорил Вепперс, прежде чем Джаскен успел ответить Сульбазгхи. Он посмотрел на доктора. — Сульбазгхи, только давайте попроще — для человека, не отягощенного техническими знаниями. Что это за штуковина такая?

— Это невральное кружево, — сказал доктор уставшим голосом.

— Невральное кружево, — повторил Вепперс.

Он слышал о таких вещах. Ими пользовались продвинутые инопланетяне, которые появлялись на свет мокрыми комочками — такими же, как сичультиане, например, и которые не желали погружаться в нирвану, или забвение, или куда уж там они погружались; с помощью таких штук они сопрягались с разумами машин или записывали свои мысли, а также сохраняли свои души, свои мыслеразумы.

Вепперс посмотрел на Сульбазгхи.

— Ты хочешь сказать, — медленно проговорил он, — что у девчонки в голове было невральное кружево?

Это было невозможно. Невральные кружева для сичультиан были под запретом. Боже мой, даже какие-то сраные наркожелезы и те для сичультиан были под запретом.

— Похоже на то, — сказал Сульбазгхи.

— И как же это могло остаться незамеченным? — спросил Вепперс. Он сердито уставился на доктора. — Сульбазгхи, ты же раз сто сканировал девчонку.

— Невральное кружево не проявляется на том оборудовании, которое есть у нас, — сказал Сульбазгхи. Он посмотрел на проволочки, лежавшие у него на ладони, и испустил тоненький безнадежный смешок. — Маленькое чудо — мы можем его видеть невооруженным глазом.

— И кто же ей его установил? — спросил Вепперс. — Врачи?

Сульбазгхи покачал головой.

— Это невозможно.

— Тогда кто?

— Я провел небольшое исследование после того, как доктор сообщил мне об этом, — сказал Джаскен. — Нам нужна помощь того, кто разбирается в таких вещах…

— Ксингре, — сказал Сульбазгхи. — Он знает. Или хотя бы знает, как выяснить.

— Ксингре? — переспросил Вепперс, нахмурившись. Джхлупианский торговец и почетный консул был его главным контактом с ближайшей к Энаблементу инопланетной цивилизацией. На лице у Джаскена появилось знакомое Вепперсу кислое выражение, означавшее, что он вынужден согласиться с Сульбазгхи. Они оба знали, что дело это огласке не подлежит. Почему же они предлагали посвятить в него инопланетянина?

— Он, она или оно, возможно, знает, — сказал Джаскен. — Все дело в том, что он сможет точно сказать, та ли эта штука, что мы думаем.

— А что мы думаем, черт побери? — спросил Вепперс.

Джаскен набрал в легкие побольше воздуха.

— Ну, мы думаем, что это… невральное кружево, такая штука, которой пользуется так называемая «Культура». — Он поморщился. Вепперс увидел, как Джаскен чуть не скрежещет зубами. — Трудно сказать — может, это подделка. С нашей технологией…

— Кому могло понадобиться его подделывать? — сердито сказал Сульбазгхи. Вепперс поднял руку, и Сульбазгхи замолчал.

Джаскен кинул сердитый взгляд на доктора, но продолжил:

— Мы сами выяснить это точно не сумеем, поэтому нам может понадобиться Ксингре — он проведет анализ с помощью диагностического оборудования, к которому у него есть доступ. Но похоже, что это одно из приспособлений Культуры.

Вепперс перевел взгляд с одного на другого.

— Это приспособление Культуры? — спросил он, протянув руку, в которую Сульбазгхи положил эту штуковину. Чем внимательнее он приглядывался, тем яснее видел, насколько тонки и миниатюрны эти нити, ответвляющиеся снова и снова от основных и без того очень тонких проводков. Этот клубок был удивительно мягок и практически невесом.

— Очень на то похоже, — подтвердил доктор.

Вепперс подбросил клубок в руке два-три раза — клубок волосков весил бы больше.

— Ладно, — сказал он. — Так что это значит? Ведь она не была гражданкой Культуры или чем-то в этом роде?

— Нет, — сказал Сульбазгхи.

— И… не было никаких признаков того, что она сопрягается с каким-то оборудованием?.. — Вепперс перевел взгляд с доктора на Джаскена, который стоял с болтающимися окулинзами, его рука в гипсе была прижата на груди, другая рука упиралась в первую локтем, а пальцы непрерывно поглаживали кожу вокруг рта. Он продолжал хмуриться.

— Нет, — повторил Сульбазгхи. — Возможно, она даже не знала, что у нее есть эта штука.

— Что? — спросил Вепперс. — Как такое возможно?

— Эти штуки растут внутри вас, — сказал Джаскен. — Если это то, что мы думаем, то оно было внедрено в нее в виде семени, а потом разрослось в мозгу и вокруг. А достигнув полного развития, эти штуки связуются практически с каждой клеткой мозга, с каждым синапсом.

— Почему же тогда ее голова не была размером с корзинку для фруктов? — спросил Вепперс. Он ухмыльнулся, но ни Сульбазгхи, ни Джаскен никак не прореагировали. Это было очень необычно и не предвещало ничего хорошего.

— Такие штуки добавляют меньше полупроцента к общему объему мозга, — сказал Джаскен. Он кивнул головой в сторону лежащего на ладони Вепперса клубка. — Даже то, что вы видите, является по большей части полой структурой, а в мозгу полости заполняются мозговой жидкостью. Тончайшие нити настолько тонки, что невидимы невооруженным глазом, и, возможно, они сгорели в топке.

Вепперс уставился на это странное, внешне ничем не примечательное устройство.

— Но зачем оно было в ее мозгу? — спросил он у обоих. — Для чего? При том, что, как мы установили, это не придавало ей никакой суперсилы или чего-то такого.

— Эти штуки используются для записи мыслеразума, — сказал Джаскен.

— Души, за отсутствием слова получше, — сказал Сульбазгхи.

— Это для того, чтобы людей Культуры можно было реинкарнировать, если они умирают внезапно, — сказал Джаскен.

— Я знаю, — терпеливо сказал Вепперс. — Я сам интересовался этой технологией. Не думайте, что я завидую. — Он попытался изобразить еще одну улыбку. И опять никакой реакции. Должно быть, это серьезно.

— Понимаете, — сказал Джаскен, — не исключено, что эта информация — ее мыслеразум — в момент смерти была передана в какое-то другое место. В конечном счете для этого такие штуки и существуют.

— Передана? — переспросил Вепперс. — Куда?

— Недалеко… — начал было Джаскен.

— Я не понимаю, каким образом. — Сульбазгхи покачал головой, кинув взгляд на Джаскена. — Я тоже провел исследование. На это нужно время и комплект клинического оборудования. Мы ведь говорим о личности во всей ее сложности, обо всех воспоминаниях. Это невозможно передать за секунду-другую, как страничку какого-нибудь говеного текста.

— Мы здесь имеем дело с тем, что у инопланетян зовется Технология восьмого уровня, — презрительно сказал Джаскен. — Я не знаю ее возможностей. Мы сейчас похожи на первобытного человека, который смотрит на экран и говорит, что это невозможно, потому что никто не может с такой скоростью делать рисунки на стене пещеры.

— И все же пределы возможностей существуют, — гнул свое Сульбазгхи.

— Несомненно, — ответил Джаскен. — Но мы понятия не имеем, каковы они.

Сульбазгхи набрал в грудь воздуха, собираясь ответить, но за мгновение до того, как он открыл рот, заговорил Вепперс:

— Что ж, в любом случае, новости неважные, господа. — Он протянул руку, возвращая клубочек Сульбазгхи. Доктор взял его и сунул в карман своего лабораторного халата.

— Значит… — сказал Вепперс. — Если в этом содержался ее мыслеразум, то, вероятно, эта штука должна знать…

— Все, вплоть до момента ее смерти, — сказал Сульбазгхи.

Вепперс кивнул.

— Джаскен, — сказал он, — узнай у Йарбетайля, каковы наши отношения с Культурой.

— Слушаюсь, — сказал Джаскен, отвернувшись на мгновение, чтобы соединиться с личным секретарем Вепперса, который уже наверняка сидел за своим столом в гондоле исполнительного офиса «Ореола 7». Джаскен прислушался, пробормотал что-то, повернулся назад. — Господин Йарбетайль характеризует наши отношения с Культурой как туманные, — язвительно проговорил Джаскен, пожав плечами. — Не знаю, то ли он хочет пошутить, то ли еще что.

— Так, — сказал Вепперс. — Значит, практически никаких отношений с Культурой у нас нет, верно? — Вепперс посмотрел на двух своих собеседников. — Верно.

Джаскен покачал головой. Сульбазгхи сжал челюсти и отвернулся.

Все трое на мгновение испытали неприятное ощущение — «Ореол 7», который в течение двух последних минут бесшумно и эффективно принимал иную конфигурацию, покинул твердую землю в точно предусмотренное время и соскользнул по двум галечным желобам в высоком широком берегу к подернутым туманистой дымкой сонным водам внутреннего моря Олиджин. «Ореол 7», устремляясь вперед сквозь туман, превратился в гигантское лопастное колесо, при этом скорость его движения упала лишь немного.

— Очевидно, что мы должны разобраться со всем этим, — сказал Вепперс. — Джаскен, используй все ресурсы, какие будут необходимы. Информируй меня ежедневно. — Джаскен кивнул. Вепперс встал, кивнул Сульбазгхи. — Спасибо, доктор. Надеюсь, ты останешься на завтрак. А пока, если больше ничего нет, я, пожалуй, пойду оденусь. Прошу меня извинить.

Он направился к переходу, ведущему в его спальню, в настоящее время сочлененную с гондолой-гостиной. Как это иногда бывало, Вепперс и на сей раз почувствовал, что покачивание «Колеса», двигающегося по воде, вызывает у него тошноту.

Он не сомневался, что это пройдет.

ГЛАВА 8

Планета снаружи была очень большой, синей, белой и яркой. Она вращалась, как обычно вращаются планеты, но увидеть это в режиме нормального времени было невозможно. Казалось, она двигается только потому, что двигается место, где он находился. Место, где он находился, было вне планеты, и оно двигалось. Место это располагалось над планетой, и оно двигалось. Место, где он находился, называлось Заброшенная космическая фабрика, и он ждал появления врагов — пусть появятся, и тогда он сразится с ними. Это он и делал — сражался. Для этого он и был создан. То, чем он был, то, что изнутри определяло его существо, было создано, чтобы сражаться.

Та вещь, в которой он находился, была вещь, «она», но он не был этим «она», он был он. Он был мужского пола. По крайней мере прежде. Он еще оставался тем, кем был прежде, но при этом он находился внутри этой вещи, которая была предназначена и создана для того, чтобы сражаться и, возможно, быть уничтоженной. Но не он. Он не подлежал уничтожению. Он оставался тем, кем был. И еще он находился где-то в другом месте, и именно там он должен был пробудиться, если вещь, в которой он находился, будет уничтожена. Вот так все было устроено.

— Ватюэйль? Капитан Ватюэйль?

Они снова говорили с ним.

«Мы проигрываем», — думал он просматривая последние схемы. Впрочем, схемы были и не нужны — отойди на чуть подальше от всего этого, прокрути все, что случилось со времени начала войны, — и увидишь, как оно само пишется перед тобой.

Вначале их постигали катастрофы, потом пришли успехи, потом их постоянно отбрасывали назад, потом они собрались с силами и после этого вроде бы переломили ситуацию почти на всех фронтах, добиваясь побед почти повсеместно… потом выяснилось, что фронты и не фронты вовсе, фронты (или, по крайней мере, те места, где его сторона была сильнейшей и побеждала) были похожи на упрямые обрывки воздушного шара, который, как выяснилось, взорвался уже некоторое время назад; просто не было времени услышать этот взрыв. Они продвигались вперед так, как продвигаются клочки взорвавшегося воздушного шара: безнадежно вспархивая и падая, совершенно бесполезные и безвредные, как шрапнель из перьев.

Он сидел — или парил, или бог уж его знает, как это можно назвать, — в называемом довольно претенциозно Главном Пространстве Оценки Стратегической Ситуации, окруженный другими членами Большого Военного Совета. Совет состоял преимущественно из людей, которые были его товарищами, друзьями, коллегами и уважаемыми соперниками. Число протестантов, критиканов и категорических пораженцев было сведено до минимума, но и они неплохо аргументировали свои позиции и, вероятно, вносили свой вклад в рабочий консенсус. Люди, инопланетяне, кто угодно — он к настоящему моменту знал их всех, насколько это было возможно, но при этом испытывал чувство одиночества.

Он оглядел их.

Идеальной аналогии в Реале той ситуации, в которой находились сейчас он и другие, не существовало: они словно парили вокруг какого-то скромного сферического пространства диаметром с десяток-другой метров. Снаружи поверхность сферы казалась жесткой и непрозрачной, но через нее можно было просунуть внутрь голову, если у тебя имелось соответствующее разрешение и достаточная степень военного старшинства.

Ты просовывал внутрь голову — и пожалуйста; одна бестелесная голова, просунутая в тускло освещенное пространство, где присутствовали другие бестелесные головы, и только малая их часть принадлежала хоть в какой-то мере к гуманоидным видам.

Обычно в центре этого пространства парил сферический дисплей. В настоящий момент на дисплее можно было увидеть фрагменты всеобщего космического сражения; древний объем фальш-Реала, в котором среди нескольких миллиардов астероидов, растянувшихся в кольцо вокруг солнца, носились, уничтожали и аннигилировали друг друга небольшие ракетные корабли, вооруженные ядерными снарядами, пучковыми пушками и эмиссионным оружием когерентной радиации. Он уже много раз видел такие боевые среды. Различные его версии внедряли в эти среды имитации людей или машины.

Большинство коллег, казалось, обсуждают какие-то псевдостратегические детали данной конкретной ситуации, которая давно уже перестала его интересовать. Он не вмешивался в их обсуждение, погрузившись в свои мысли и собственные видения.

«Мы проигрываем, — снова подумал он. — В небесах идет война, и мы ее проигрываем».

Война шла в небесах между Послежитиями, если уж быть точным. И камнем преткновения были Ады.

— Ватюэйль? Капитан Ватюэйль?

Это было его имя, но он не собирался им отвечать, потому что ему сказали, чтобы не отвечал. Ему было приказано не отвечать, а приказ означает, что ты должен сделать то, что тебе сказано.

— Ты меня слышишь?

Да, он слышал, но все равно молчал.

— Ватюэйль! Отвечай! Это прямой приказ!

Это вызывало у него странное чувство. Если это приказ, то он должен подчиниться. Но, с другой стороны, раньше ему было приказано не делать ничего, что будет требовать у него кто-то другой, не делать пока — до прибытия Верховного с правильными кодами. А это означало, что «приказ», только что им услышанный, вовсе и не приказ. В голове у него все смешалось.

Ему хотелось не слышать того, что они говорят. Он мог это сделать, он мог отключить связь, но он должен был слушать, чтобы знать, где они находятся. От этой путаницы ему стало нехорошо.

Он заставил вещь, в которой находился, снова проверить оружие, сосчитать снаряды, замерить состояние батареи и теперь прислушивался к ровному успокаивающему гудению энергетических ячеек и звукам проверки системы готовности. Так было лучше. После таких проверок он чувствовал себя лучше. После таких проверок он чувствовал себя хорошо.

— Он тебя не слышит. — Это уже сказал другой голос.

— Технари говорят, что, может, и слышит. Может, он и тебя слышит, так что ты смотри, что говоришь.

— Цыц! (Другой голос.)

Он не знал, что такое «цыц».

— Слушай, Ватюэйль, это майор К'найва. Ты меня знаешь. Ну, не валяй дурака, ты же меня знаешь.

Он не помнил никакого майора К'найву. Правда, он понимал, что вообще мало что помнит. Он чувствовал, что тут должно быть много чего, но этого не было. И поэтому у него возникало ощущение пустоты. Как магазин, который должен быть набит патронами, потому что развертывание только-только начиналось, а магазин в это время должен быть полон, но магазин был пуст.

— Ватюэйль, послушай меня, сынок, у тебя проблема. Твоя загрузка не завершена. Ты находишься в блоке, но не полностью. Ты меня понимаешь? Ну, давай, сынок, отзовись.

Часть его хотела ответить на голос майора К'найвы, но он был полон решимости молчать. Майор К'найва не мог быть Верховным, так как его сигнал поступал без кодов, которые сказали бы ему, что он говорит с Верховным.

— Подай какой-нибудь знак, сынок. Ну. Что угодно.

Он не знал, по каким кодам должен он определить, что говорит с Верховным, и это представлялось ему странноватым, но он предполагал, что, услышав, поймет.

— Ватюэйль, мы знаем, что ты загружен, но нам не известно, насколько правильно прошла операция. Вот почему ты стреляешь в своих — в нас. Ты должен перестать это делать. Ты меня понимаешь?

Ничего он толком не понимал. Нет, он понимал смысл сказанного, потому что знал каждое слово и как они соединяются между собой, но смысла в этом никакого не было. И в любом случае он должен был не замечать их, потому что люди, произносившие эти слова, не имели правильного кода, а потому не могли быть Верховными.

Он снова проверил оружие.


Он снова сидел/парил, сохраняя материальную форму настолько, чтобы не потерять рассудка в долгосрочном плане, не обращая внимания на общий дисплей, наблюдал, как расцветает вся война, расширяется и развивается в его мозгу, он видел, как это происходит в быстрой прокрутке, раз за разом, его внимание с каждым повтором сосредоточивалось на разных аспектах ее хода. Конечно, это выглядело, как обычная имитация. Вот только в каждый данный момент, когда события шли не тем путем, имитации неизменно развивались иначе, лучше, оптимистичнее.

С войнами, имитировавшимися в Реале, естественно, происходило то же самое, но в конечном счете они проигрывались в Реале, в суматошной физической реальности, а потому, казалось, не несли в себе ту иронию, которая была свойственна этой войне, потому что она — настоящая война, конфликт, который имел здесь важное значение, война, которая будет иметь длительные и в некотором смысле никогда не кончающиеся последствия, — сама по себе была имитацией, но имитацией, которая и сама по себе легко становилась такой же сложной и суматошной, как и все остальное в Реале. Но при этом оставалась имитацией, как и те, что они использовали в прошлом и продолжали использовать сейчас, чтобы планировать войну.

Только более масштабной. Масштабнее, чем та, которая должна была поставить точку в этой распре, как договорились об этом все заинтересованные стороны. А потому настолько реальной, насколько это вообще возможно.

Эту войну они проигрывали, а это означало, что если их намерения были серьезны, — а они от своих намерений пока не отказывались, — то им необходимо было придумать какой-нибудь хитрый трюк. А если трюк не сработает, тогда — невзирая на все договоренности, законы, традиции и установления, невзирая на все соглашения и торжественные клятвы, — тогда оставалась последняя возможность: Реал.

Неопровержимый хитрый трюк…

«Как, черт побери, мы ввязались в это?» — спрашивал он себя, хотя, конечно, уже знал ответ. Он знал все ответы. Все знали. Все знали всё, и все знали все ответы. Дело только было в том, что враг, похоже, знал ответы получше.


Никто не знал, кто первым научился записывать мыслеразум живых существ. Разные виды утверждали, что эта заслуга принадлежит им или их предкам, но мало какие из этих претензий вызывали доверие и ни одна не была убедительной. Эта технология в той или иной форме существовала миллиарды лет и постоянно изобреталась заново где-нибудь в вечно бурлящем бульоне материи, энергии, информации и жизни, каковую являла собой большая галактика.

И, конечно, постоянно забывалась; терялась, когда те или иные простодушные существа оказывались в неудачное время в неудачном месте и попадали под гамма-всплеск ближайшей сверхновой или же удостаивались неожиданного визита продвинутых технически, но настроенных недружески гостей. Другие вундеркинды случайно — или в результате какого-то идиотского умысла — либо самовзрывались, либо отравляли себя или окружающую среду, либо же собственными руками создавали какую-либо иную уничтожительную катастрофу, которую легко можно было избежать.

Но какая разница, то ли ты сам себе устроил эту радость, то ли это сделали другие, если появилась возможность копировать мыслеразум живого существа, то ты, как правило, мог (имея соответствующие воспитание и мотивацию) начать переносить в реальность хотя бы часть своей религии.

— Ватюэйль, у нас время на исходе, сынок. Нам необходимо войти туда. Ты должен уступить. Ты меня понимаешь? Ты должен отключить свой… дай-ка я посмотрю у себя… свои модули Агрессивной реакции, Автоматического захвата цели и Развертывания оружия. Ты как — сможешь это сделать? Мы не хотим, чтобы, когда мы войдем, там… ну, то есть, мы не хотим войти и рассматривать тебя как врага.

— Господин командир? — (Совсем другой голос. Если их пронумеровать, будет легче.) — Может, оно мертво, а? — (Другой голос № 2.)

— Да. Может, Ксагао его прикончил. — (Другой голос № 3.)

— Это с его-то карабинчиком? Хорош карабинчик — он расстрелял половину магазина, а потом эта штука оторвала к хренам его руку и обе ноги? Вы знаете спецификации этой дребедени? — (Другой голос № 1.)

— Оно живое. Он живой. Он там и слушает каждое наше слово.

— Господин командир? — (Другой голос № 4.)

— Что?

— Ксагао мертв, господин командир. — (Другой голос № 4.)

— Черт. Ладно. Ватюэйль, слушай меня. У нас тут один убит. Ты понимаешь? Это ты его убил, Ватюэйль. Ты сбил наше ТС, а теперь ты убил одного из нас. — (ТС означало «транспортное средство».) — Так вот, никто тебя за это не собирается наказывать. Мы знаем, это не твоя вина, но теперь ты должен уступить, пока не пострадал кто-нибудь еще. Не вынуждай нас войти и самим устранить тебя.

— Что? Да ты охренел, что ли? Нас только семеро против одного целого роботизированного космического танка, чтоб ему, суке, пропасть! У нас нет ни одного шанса… — (Другой голос № 1.)

— Ты заткнешься, мудак?! Я второй раз повторять не буду. Еще одно слово — и будешь отвечать. Да ты уже отвечаешь. Эта штуковина слышит тебя, идиот ты долбаный, а ты сейчас раскрыл ему все наши возможности. Если мы будем атаковать, то пойдешь первым, гений.

— Дерьмо. — (Другой голос № 1 = Гений.)

— Заткнись. Ватюэйль?

Семь. Их там семеро. Полезная информация.


Почти у каждого развивающегося вида есть миф творения, уходящий в далекое прошлое, и даже ко времени, когда они становятся космопроходцами, этот миф сохраняется, пусть и в виде странного и пыльного курьеза (хотя некоторые из этих курьезов и носили весьма непристойный характер). Неся всякую чушь о грозовых тучах, совокупляющихся с солнцем, одиноких старых садистах, которые изобретают что-то ради собственного удовольствия, большой рыбе, которая осеменила звезды, планеты и твой собственный богоизбранный народ (или любую другую дребедень, пришедшую в больную голову какого-нибудь энтузиаста, который первым и сочинил эту историю), вы по крайней мере демонстрировали желание попытаться найти объяснение окружающему вас миру, и обычно это было обещающим первым шагом к выработке системы верований, которая, возможно, окажется действенной и в самом деле будет творить чудеса: разум, науку и технологию.

Большинство видов, кроме того, сколачивало тот или иной метафизический базис, результат первых размышлений — путаных или нет — о природе вещей на фундаментальном уровне, что впоследствии можно было выдать за философию, систему жизненных правил или истинную религию, в особенности если воспользоваться тем предлогом, что это всего лишь метафора, какой бы буквальной ни провозглашала она себя вначале.

Чем труднее дался тому или иному виду подъем по эволюционной лестнице (от обычного первобытного сумбура едва пробудившегося сознания, которое могло себе поставить в заслугу только — например — изобретение колеса, до головокружительных высот и бесконечного радостного солнечного света, ставшего обыденностью космического полета, неисчерпаемых источников энергии, удивительно сообразительных искусственных интеллектов, средств против старения, антигравитации, жизни без болезней и других высоких технологий), тем вероятнее этот вид в какой-то важный момент своей истории лелеял мечту о бессмертной душе и не оставлял ее по сей день, когда воспарил в высоту и вошел в цивилизационную фазу освоения космоса.

Большинство видов, способных выработать собственный подход к этому предмету, имели о себе весьма высокое мнение, а большинство отдельных личностей в таких видах склонны были считать, что вопрос их жизни и смерти есть вопрос чрезвычайной важности. Сталкиваясь с неизбежными трудностями и несправедливостями, сопутствующими примитивной жизни, лишь очень пессимистичные, лишенные воображения и фантастически стоические или просто умственно недоразвитые виды не приходили к мысли о том, что их поразительно короткие, жестокие и ужасные жизни — это не все, что им отведено, что их — тех, кто пройдет некоторый отбор, — после смерти еще ожидает что-то получше и в личном и коллективном качестве.

И потому идея души — обычно, впрочем, не всегда бессмертной по ее природе — представляла собой довольно широко распространенный теоретический багаж, накопленный народом, делающим первые шаги на великой галактической сцене. Даже если ваша цивилизация каким-то образом сумела вырасти без этой концепции, последняя практически навязывалась вам, как только у вас появлялись средства записи точного динамического состояния чьего-то разума и либо прямого его размещения в мозгу другого тела, либо сохранения его в некоем уменьшенном — однако обеспечивающем полную функциональность — абстрактном вместилище искусственного субстрата.


— Ватюэйль? Капитан Ватюэйль! Я приказываю тебе ответить! Ватюэйль, немедленно доложи о ситуации!

Он слушал, но не обращал внимания. Он проверял оружие и системы каждый раз, когда голос, называвший себя майором К'найва, говорил что-то такое, отчего его мысли путались или он чувствовал себя плохо.

— Значит, так, время тут у нас на исходе, а кроме времени еще и терпение — так натянулось, сейчас к хренам лопнет.

Настроение у него улучшалось, когда он смотрел наружу через большой кривой вход в то место, где он находился. Место, в котором он находился, где размещалась та вещь, в которой он находился, имело размеры 123,3х61,6х20,5 метра и выходило в вакуум через большой кривой вход, который образовывал одну из коротких стен. Место это было завалено всякими устройствами и частями оборудования, ему незнакомого, но почти сразу же квалифицированным им кодом «Безопасные» и полезные в качестве укрытия, если понадобится.

— Мы войдем так или иначе и сделаем это так, что тебе не понравится.

— Вот хрень. — (Другой голос № 5.)

— Прекрасно. Идеальный день для таких дел. — (Другой голос № 6.)

— Мы все на хер погибнем. — (Гений.)

— Господин командир, не могли бы мы подождать?..

— Ничего мы к херам не погибнем. У нас нет времени ждать еще какого-нибудь нового мудака. Возьмите себя в руки — все вы. Мы сделаем это сами. Помните свою подготовку? Вот для этого она и была нужна.

— Не ахти какая и подготовка, господин командир. — (Гений.)

— Я даже не в том подразделении. Я должен быть в чем-то, что называется Н-С-М-Е. Откровенно говоря, я даже не знаю, что это такое. — (Другой голос № 4.)

— Вот черт вот черт вот черт. (Другой голос № 5.)

— Манин? А ну-ка заткнись, сынок. Все заткнитесь.

— Господин командир. — (Другой голос № 5 = Манин.)

— Гультон, эта твоя хрень может прикончить того сукина сына?

— Безусловно, господин командир. Я уж думал, вы никогда не спросите, господин командир. — (Другой голос № 6 = Гультон.)

Он слышал, как неизвестные (код: Считать врагами) разговаривают снаружи Заброшенной космической фабрики. Первого, кто вошел через большой кривой вход туда, где он находился, вероятно, звали Ксагао — тот, который теперь был мертв.

— Ладно, нам тут нужен план. Все, слушайте меня: отходим на мой уровень, здесь мы будем на ЛВ и сможем пользоваться лазерами, чтобы этот говнюк не подслушивал. — (ЛВ означало «линия видимости».)

Силуэт Ксагао был виден на фоне большой ярко-синей с белым планеты, висевшей где-то за кривым входом. Ватюэйль взял под прицел этот силуэт за доли секунды после получения импульса с кодом «Аномальное движение в визуальном поле», но он не перешел в режим кода «Готовность к огню», пока медленно двигающаяся фигура не прицелилась в него. После этого он послал на фигуру идентификационный сигнал кода «Свой-чужой» и одновременно прощупал его лучом лазера, определяя дальность.

Фигура выстрелила прямо в него кинетическими патронами малого калибра. Приблизительно девять пуль со звоном врезались в укрытие кода «Задействовать против неопознанных объектов высокой плотности», за которым он сидел согнувшись, две попали в его Башню 2 верхнего оружия, не нанеся заметных повреждений, а четыре или пять пролетели на его головой и врезались в перегородку за ним, проклацав по ней — этот звук он почувствовал ногами.

Он ответил шестью разрядами своего ружья (код: Верхнее легкое лазерное), отметил прямое попадание в оружие, направленное на него, а еще два поразили низ фигуры, большая часть которой метнулась за укрытие, хотя часть ее (идентифицируемая: «человеческие ноги в бронезащите») крутанулась, зашагала прочь сама по себе, истекая жидкостью, и рухнула где-то на пути к ярко-синей с белым планеты, видимой за большим кривым входом.

— Ксагао успел получить МРЦ на этого сукина сына? — (Другой голос № 3. МРЦ означало «место расположения цели».)

— Да. Передал его, когда мы вышли на ЛВ. — (Другой голос № 2.)

Он почувствовал себя хорошо. После стрельбы, попадания в цель, устранения угрозы он почувствовал себя хорошо, и что-то в том, как крутанулись эти ноги, как они пошли по все более искривляющейся линии, перед тем как окончательно исчезнуть, усиливало это чувство.

— Эй, оно запинговало Ксагао, прежде чем прикончить его? Кто-нибудь знает? — (Гений.)

— Погодите-ка. Да. — (Другой голос № 2.)

— Заткнись и иди сюда. Если я тебя слышу, то и оно тоже.

— Господин командир. — (Другой голос № 2.)

— Но это хорошо. Пингование. Мы этим можем воспользоваться. — (Гений.)

— Он его еще и идентифицировал на «свой-чужой».

— Правда? Весело. — (Гений.)

Он пересмотрел запись короткого столкновения с Ксагао и ввел две поправки в программу (код: Тактическое оперативное поведение на местности в боевой обстановке — немедленная активация: отключить автоматическое опознавание «свой-чужой», отключить предварительное лазерное определение дальности).


В особенности после того как тот или иной вид или цивилизация начинали обмениваться идеями и опытом со своими старшими братьями по галактике, копирование мыслеразумов и помещение их в другие носители стало делом относительно легким. В результате получилось, что одна личность — неизменно так или иначе привилегированная, либо почитаемая, либо просто состоятельная (когда технология безопасно преодолела стадию разработки) — могла последовательно или даже одновременно обитать в нескольких или очень многих телах.

Некоторые цивилизации пытались использовать эту технологию исключительно в качестве резервного копирования на пути к полному биологическому бессмертию; при этом все разработки по спасению души предназначались для чрезвычайных случаев, если обстоятельства складывались наихудшим образом и вас приходилось переселять в свободное тело. Но, как оказалось, это порождало проблемы в краткосрочном плане при условии, что уровень рождаемости сохранялся на прежнем уровне, или менее заметные проблемы в долгосрочном плане в случае такого сокращения прироста населения, что это приводило к стагнации общества.

Конечно, всегда существовал такой искусительный, но совершенно иллюзорный идеал (и каждый разумный вид, казалось, полагал, что только ему хватило ума додуматься до этого) неограниченного вечного роста, но любая попытка осуществить такой режим очень быстро наталкивалась на трудности, связанные с тем непреодолимым фактом, что окружающий материал в галактике и, предположительно, во вселенной был уже обитаемым, используемым, заявленным, обороняемым, чтимым и даже, по всеобщему на то согласию, имеющим владельца. Следствием этого стали давно уже введенные огорчительно строгие правила, принятые главными игроками галактического сообщества и Старейшинами, регулирующие разумное распределение материи и пространства, на которое могут рассчитывать новые виды (сводились эта правила в основном к следующему: «Ты не можешь претендовать на то, что принадлежит другому», хотя в то время эта формула и представлялась совершенно несправедливой). Казавшаяся невероятной шуточная идея превратить всю остальную вселенную в подростковые маленькие копии искавших жизненного пространства ни в коем случае не была обречена на провал (невежественные люди и тщеславные машины принялись без остановки делать это), но эта волна неизбежно и быстро сошла на нет.

Обычно (в особенности еще и с учетом того, что виртуальную реальность вообще, и Послежития в частности, можно было напичкать удивительно богатым жизненным опытом) люди удовлетворялись более скромными и добрососедскими планами роста в Реале и экстенсивной, хотя и все еще ограниченной программой экспансии в Виртуале.

И происходило это потому, что жизнь в виртуальной среде обитания соблазнительно манила, в особенности тех, кто только начинал развивать соответствующие технологии душеспасения. В высшей степени захватывающая и впечатляющая ВР являлась совершенно неизбежным приложением к технологии записи мыслеразума, даже если — странным образом — ее и не существовало прежде. Одна вызывала к жизни и дополняла другую.

Лишь немногие виды не озабочивались стороной дела, связанной с душепередачами; некоторые потому, что благодаря своему наследству и уровню развития уже имели что-то в этом роде или что-то, перечеркивавшее привлекательность этой технологии, у других были религиозные или философские соображения, а третьи — и их было большинство — потому, что их больше интересовало бессмертие в Реале, а на запись мыслеразума они смотрели как на какой-то отвлекающий фактор или даже как на признание поражения.

Конечно, в любом обществе, использующем эту заковыристую технологию записи душ, существовала консервативная точка зрения истинно верующих, которые утверждали, что единственная послежизнь, которая стоит этого названия, проживается где-то в другом месте, в истинном раю или аду, в которые они всегда веровали до появления всей этой новомодной технологии, но отстаивать эту позицию было нелегко, поскольку твой мозг одолевали сомнения: а что, если ты, когда настанет час, не будешь спасен, тогда как в мозгу всех остальных есть маленькое устройство, которое гарантированно обеспечивало спасение.

В результате многие цивилизации большой галактики обзавелись собственными Послежитиями: Виртуальными реальностями, сохраняемыми в цифровых или иных субстратах, куда могут отправиться умершие и — по крайней мере, в некотором смысле — продолжить жить.


— Я вас уже вижу, господин командир. — (Манин.)

— Возьми в награду пирожок, моряк. Переключайся на линию видимости.

— Извините, господин командир. Я хотел сказать… — (Манин.)

Последовала пауза. Ватюэйль рассматривал большой кусок ярко-синего с белым неба за кривым входом. Неизвестные — код: «Рассматривать в качестве врагов» — молчали.

Видимая ему часть планеты постоянно и очень медленно изменялась. Он вернулся назад и посмотрел, насколько она изменилась с того момента, когда он занял позицию здесь. Вычел компонент движения того места, в котором находился. Место, в котором он находился, тоже вращалось, но оно вращалось медленно и с неизменной скоростью, а потому вычесть это движение не составляло труда.

Теперь он видел, что планета очень медленно вращается. Кроме того, белые полосы и вихри поверх синевы тоже менялись, но даже еще медленнее. Некоторые полосы расширялись, некоторые сужались, а вихри крутились вокруг своих осей и, кроме того, смещались по поверхности планеты даже с учетом ее вращения.

Он много раз разглядывал повторы всего этого движения. И от этого чувствовал себя хорошо. Но иначе, чем то «хорошо», которое он чувствовал, проверяя свое оружие. Это было похоже на то чувство, которое он испытывал, глядя, как нога Ксагао, спотыкаясь, топает к планете. В особенности от того, как изменялась траектория ее движения. Это было прекрасно.

Прекрасно. Он задумался над этим словом и решил, что оно подходит для данного случая.


Некоторые Послежития просто предлагали бесконечную развлекуху для постмертвых: вечный курорт с безграничным смехом, приключениями, спортом, играми, науками, путешествиями, шопингом, охотой или любым другим видом деятельности, которая более всего была по душе данному виду. Другие Послежития существовали не только для самих мертвецов, но и для живых, обеспечивая практическим средством коммуникации с предками те общества, которые унаследовали эту идею или недавно прониклись ею.

Некоторые имели более созерцательную и философскую природу, чем те, что зациклились на всеобщем веселье. Для других — и большинства наиболее старых Послежитий — было характерно медленное увядание, а не подлинное виртуальное бессмертие, при этом личность скончавшегося медленно (обычно в течение многих поколений в Реале) растворялась в общей массе информации и цивилизационной морали, поддерживающейся в виртуальной среде.

В некоторых мертвые жили гораздо быстрее, чем в Реале, в других с таким же темпом, а в третьих гораздо медленнее. Некоторые даже предусмотрели способы возвращения своих возлюбленных мертвецов к жизни.

А в некоторых Послежитиях смерть оставалась: вторая — окончательная и безвозвратная смерть даже в Виртуале, потому что (как выяснилось) лишь очень немногие виды естественным образом рождали личностей, обладающих способностью или желанием жить бесконечно, а тех, кто прожил достаточно долго в Послежитии, начинала одолевать бесконечная, смертная тоска, или же они впадали в кататоническое — или визгливое — безумие. Цивилизации, лишь недавно втянувшиеся в эту игру, пережили настоящее потрясение, когда из их стоивших огромных затрат, требовавших мучительных усилий, усердно защищаемых и тщательно дублируемых Послежитии стали раздаваться первые отчаянные мольбы об истинной, настоящей смерти.

Рассматривать такие мольбы как абсолютно естественные было довольно-таки непросто.

А еще и исполнять просьбы мертвецов.


Он хотел остаться и наблюдать планету за кривым входом еще долго-долго, чтобы увидеть, как дальше будут изменяться полосы и вихри. А потом он смог бы снова и снова просматривать запись. Увидеть новые части планеты тоже было бы хорошо. Это было бы еще лучше. А еще лучше — увидеть всю планету целиком. Это было бы лучше всего.

Он осознал, что начинает чувствовать себя неудобно. Поначалу он не понимал, в чем причина этого, а потом ему стало ясно: он слишком долго оставался на одном месте после этого события с кодом «Недавнее боестолкновение».

Он задумался: что ему делать? В последнее время ничто не изменялось, ничто не двигалось. Он решил, что может поменять место.

Он попытался спрашивать у своих Внешних зондов/Узлов сопряжения, что они чувствуют, но у него все еще не было этих узлов. Вообще-то эти штуки, что уж они собой представляли, должны были наличествовать, но их не было. Это напоминало еще один пустой магазин, который по идее должен быть полон.

Значит: действуй иначе. Он тихо поднялся на своих трех сочлененных ногах, органы его чувств прощупывали все вокруг, когда его Верхний сенсорный купол поднялся в пространство под потолком (просвет наверху соответственно уменьшился с 18,3 до 14,2 метра) и позволил ему увеличить обзор. Обе его башни Главных стволов были направлены в сторону кривого входа. Все шесть его коконов вспомогательного оружия заняли боевое положение и взяли под контроль остальное пространство вокруг него, ему даже не потребовалось говорить им, чтобы они сделали это. Он повернул Верхний оружейный ворот, направляя Башню 2 назад, откуда, как он понимал, меньше всего можно было ожидать опасности, поскольку эта башня израсходовала часть энергии и получила некоторые повреждения, пусть и незначительные.

Пока он так и не почувствовал никакой угрозы. Он перешагнул через Объекты повышенной плотности и двинулся вправо и вперед в направлении той стороны кривого входа, где была видна ярко-синяя с белым планета. Двигался он медленно, со скоростью далекой от оптимальной, так что его ноги, касаясь пола, создавали минимальные вибрации. Наклонность пола рядом с длинной рваной пробоиной в его толстом материале означала, что для сохранения равновесия ему придется использовать оружейные коконы.

Некоторые из Неопознанных объектов средней плотности вокруг него приобрели очертания аппаратов, способных передвигаться в воздухе и космосе. Это означало, что место, где он оказался, называется ангаром. По большей части аппараты выглядели хаотически асимметричными, поврежденными, непригодными к использованию.

Он увидел еще один Неопознанный объект высокой плотности около кривого входа и двинулся к нему. Теперь ему стала видна большая, чем прежде, часть планеты, и от этого ему стало хорошо. Прекрасно. Это все еще было прекрасно.

Вдруг на фоне ярко-синего и белого на планете что-то шевельнулось.


И никто не знал, какой сообразительной маленькой душе первой пришло в голову соединить два Послежития, но поскольку большинство недавно открытых цивилизаций были исполнены энтузиазма в том, что касалось установления постоянных, насыщенных, высококачественных и предпочтительно свободных связей с датасферами и информационными средами своих соседей, — в особенности таких соседей, которые ушли гораздо дальше их в области технологии, — то это всегда и происходило, если не по случаю, то по плану. Это даже шло на пользу мертвецам обеих цивилизаций, открывая дополнительные новые возможности распалять постсмертные ощущения, что улучшало способность покойного противиться достойному сожаления влечению ко второй, уже совершенно окончательной смерти.

Соединение всех поддающихся коррекции и совместимых Послежитий стало чем-то вроде безумного поветрия; соответствующие ученые еще только готовили предварительный, хотя и основательный анализ истинного культурного значения этого явления и вытекающих из него последствий, а практически уже каждый уголок цивилизованной галактики был связан с каждым другим уголком с помощью соединений между Послежитиями, а также и всеми другими более обычными узами дипломатии, туризма, торговли, всеобщего любопытства и тому подобное.

Таким образом, много миллионов лет в галактике существовала сеть полунезависимых от Реала Послежитий, которые постоянно изменялись, так же как изменялось в Реале само галактическое сообщество, в котором появлялись, развивались, укреплялись, исчезали, либо изменялись до неузнаваемости, либо в некотором роде впадали в детство, либо выбирали стезю полубогов, полностью уходя от материальной жизни и выбирая легкомысленное безразличие, каковое представляло собой сублимацию.

Про Ады предпочитали умалчивать.


Движущаяся вещь была совсем крохотной. Слишком маленькой, чтобы быть бойцом в бронекостюме или даже Внешним зондом/Узлом сопряжения, его ли или чьим-то еще. Оно двигалось со скоростью 38,93 метра в секунду, а значит, слишком медленно, чтобы рассматривать его как кинетический снаряд. Размеры его составляли приблизительно 3x11 сантиметров, оно имело круглое поперечное сечение, конический наконечник и вращалось. Он решил, что это минометный снаряд диаметром 32 миллиметра. У него было много надежной информации по таким снарядам. Максимальная мощность пять килотонн микроядерного боеприпаса; множество разновидностей. Оно должно было пролететь над тем местом, где он только что находился, и ударить в перегородку, располагавшуюся за ним.

Теперь, когда его аппарат высокотелескопического видения засек эту штуку, он увидел на ней крохотные сенсорные впадинки, очертания которых расплывались из-за ее вращения (4,2 оборота в секунду). Она проплыла на расстоянии пяти метров от него и начала посверкивать, испуская лазерные пучки дальномера и определителя топографии боевого пространства. Ни один из этих пучков не нашел его. Потому что он покинул свое место, прежде чем эта штука активизировалась.

Он все еще продолжал двигаться, сделал еще один шаг, пока снаряд проплывал по темному пространству ангара. Он решил, что проникновение в ангар этого снаряда предшествует началу атаки и оптимальный выбор теперь — это пригнуться здесь, все еще в пяти шагах от Неидентифицированного предмета высокой плотности, к которому он направлялся, предпочтя частичную защиту ближайшего Неидентифицированного предмета средней плотности, при этом он получал дополнительное преимущество, основанное на том, что подсказчик заверил его: если он присядет на корточки, то с его размерами и формой будет похож на уже Идентифицированный объект средней плотности — маленькое, работоспособное, но дезактивированное Высокоатмосферное/Низкоорбитальное устройство для бомбардировки поверхности планеты.

Получение дополнительного преимущества — ему это нравилось. Это напоминало приказ изнутри. Он выбрал эту опцию и начал приседать на корточки.

Экспертная подсистема предположила, что если снаряд взорвется в том месте, где он теперь находится, то он, возможно, получит новое дополнительное преимущество. И это ему тоже понравилось.

Снаряд двигался так медленно, что у него вполне хватило времени определить свое точное местонахождение, найти прицелом Легкого лазерного ружья вращающийся снаряд и войти в режим максимальной защиты от фронтального удара при взрыве в том направлении, куда летел снаряд, если он и в самом деле окажется микроядерным.

Когда снаряд оказался над его прежним местонахождением, он выпустил четыре низкоэнергетических заряда в хвостовую часть снаряда; нулевой промах или высокая кучность — и от этого ему стало очень хорошо. Он убрал ружье назад в бронированную башню. Снаряд взорвался.

Микроядерный.


Ады существовали потому, что на этом настаивали некоторые религии и некоторые общества, вовсе не замеченные в чрезмерной религиозности.

Было ли это следствием слишком буквального прочтения священных книг (и желания от предписаний перейти к делу) или же насущной светской потребностью продолжать преследовать тех, кто считался заслуживающим наказания даже после смерти, но часть цивилизаций — некоторые в остальном вполне уважаемые — за прошедшие зоны лет создали вполне себе впечатляющие жуткие Ады. Они редко сочленялись с Послежитиями, будь то адскими или другими, но если и сочленялись, то все равно находились под строгим присмотром и обычно с единственной целью: усилить страдания мучеников, подвергая их новым пыткам, до которых почему-то не додумались их собственные народы, или все тем же старым, но под руководством сверхжестоких инопланетных демонов, а не более знакомой доморощенной разновидности.

Очень постепенно (что, видимо, объяснялось самой природой той случайной мешанины, которую представлял собой современный ряд участвующих в игре цивилизаций) появилась целая сеть Адов, — сеть пока что частичная, составляющие которой взаимодействовали под строгим контролем, — и сведения о существовании Адов и условиях внутри них все больше и больше просачивались в мир.

Со временем это привело к неприятностям. Многие виды и цивилизации категорически возражали против самой идеи Адов, независимо от того, чьи они. Многие категорически возражали против самой идеи пыток, и практика создания Виртуальных сред (которые традиционно считались ослепительно сказочными царствами ничем не ограниченного наслаждения), цель которых состояла в мучительстве и причинении страданий разумным существам, представлялась им не то что неправильной, а извращенной, садистской, откровенно порочной, позорной и постыдно жестокой. Да что там — нецивилизованной; а такие общества не бросались этим словом, не взвесив тщательно последствия.

Культура категорически возражала против мучительства, будь то в Реале или Виртуале, и была готова даже пожертвовать своими краткосрочными и даже — по крайней мере для видимости — долгосрочными интересами, чтобы пресечь это. Такое строго запретительное, непрагматическое поведение сбивало с толку людей, которые привыкли иметь дело с Культурой, но этот подход присутствовал со времени рождения цивилизации, а потому не имело смысла рассматривать его как временный каприз, уступку морали и ждать, когда он пройдет. В результате за прошедшие тысячелетия нетипично негибкая позиция Культуры незначительно, но значимо сдвинула всеобщие позиции в метацивилизационном споре по этому вопросу в сторону более либерального, гуманистического подхода на этическо-нравственном спектре, и безусловная идентификация пытки с варварством стала самым очевидным показным достижением.

Последовала предсказуемая разноголосица реакций. Некоторые цивилизации, имевшие Ады, просто взвесили, согласились и закрыли их; в целом это были те виды, которые вообще никогда особо не приветствовали эту концепцию, в их число вошли и те, кто принял эту идею только потому, что они находились под ошибочным впечатлением, будто это делают все новоприбывающие общества, а они не хотели выглядеть отсталыми на общем фоне.

Некоторые цивилизации просто не обратили внимания на эту шумиху и сказали, что она вообще не имеет никакого смысла. Другие (обычно те, кто по своему складу не могли пропустить ни одну возможность выразить свое категорическое возмущение) реагировали с истерическим остервенением, громко сетовали на наглый этический империализм, совершенно необоснованное культурное вмешательство и нажим, граничащий с открытой враждебностью. Некоторых из них, после того как они высказались, — и по прошествии некоторого времени — все же удалось убедить, что Ады неприемлемы. Но не всех.

Ады оставались. Как и разногласия, порождаемые их существованием.

Но при всем при том время от времени ту или иную цивилизацию удавалось подкупом убедить в необходимости пресечь существование Ада на ее территории. В качестве взятки обычно предлагалась технология, которая несколько опережала уровень развития данной цивилизации, хотя создание такого рода прецедентов было рискованным, потому что могло вдохновить других попытаться сделать то же самое, чтобы наложить руки на интересующую их игрушку, а потому этой стратегией приходилось пользоваться с осторожностью.

Несколько гуманистических цивилизаций, настроенных наиболее воинственно, пытались разгромить Ады (принадлежащие тем, кого они считали наиболее варварскими собратьями по галактике) с целью освободить или прикончить мучимые души, в них находящиеся, но этому сопутствовали известные опасности, и как следствие, случилось несколько малых войн.

Правда, войны такого рода считались наилучшим способом уладить возникшие разногласия. Подавляющее большинство противоборствующих по обе стороны соглашались на то, что вести сражения они будут в пределах контролируемой виртуальности под наблюдением бесстрастных арбитров и победитель признает результат; если победят сторонники Адов, то никаких дальнейших санкций и лицемерных упреков со стороны противников Ада не последует, если же победу будут праздновать противники Адов, то Ады их противников подлежат закрытию.

Обе стороны полагали, что одержат победу; противники Адов — потому, что были более продвинутыми (преимущество, которое частично проявится в имитации войны), а сторонники — потому, что были убеждены: они не такие изнеженные, как противник, война у них в крови. Кроме того, у сторонников Адов имелось несколько тайных союзников в виде цивилизаций, прежде содержавших Ады (о чем никому не было известно). Их, однако, удалось убедить присоединиться к сообществу, и они почти что (как было решено после продолжительных юридических процедур) годились для этого благодаря крючкотворству составителей соответствующего соглашения.

Естественно, обе стороны были убеждены, что правда на их стороне, хотя никто не был настолько наивным, чтобы думать, будто это может оказать какое-то воздействие на результат.

Начиналась война. Она бушевала на безмерных виртуальных просторах в пределах отведенных для этого субстратов, за которыми велось тщательное и многоуровневое полицейское наблюдение, осуществляемое народом Ишлорсинами — вид, славившийся своей неподкупностью, спартанским образом жизни, почти полным отсутствием чувства юмора и справедливостью, которая большинством других нормальных цивилизаций считалась абсолютной патологией.

Но теперь война приближалась к концу, и Ватюэйлю казалось, что его сторона проигрывает.


Это был микроядерный снаряд, но низкой мощности. Заменяемые сенсорные устройства на его бронированных Башнях главных стволов — его верхний сенсорный купол был убран вниз под бронированную крышку — наблюдали за происходящим. За мгновение до взрыва основной боеголовки из нее вышли три вспомогательных снаряда и направились к полу — в то место, где он сидел, скорчившись, прежде. Трудно было сказать наверняка, но он подумал, что она — та штука, внутри которой он находился, — выдержала бы взрыв, оставайся он все еще там.

Пол под ним вздрогнул.

Взрыв сильно повредил то место, где он находился прежде; в перегородке за ним образовалась дыра, в потолке наверху появились пробоины, он выгнулся, а потом обвалился, раскалившись, засиял белым и желтым, когда элементы опоры расплавились и рухнули под воздействием силы тяжести, обеспечиваемой вращением Заброшенной космической фабрики. Неидентифицированный объект высокой плотности, за которым он прятался прежде, частично испарился/уничтожился, а остатки его полетели по полу ангара и остановились, лишь ударившись о вздыбившуюся секцию уже поврежденного пола.

— Все еще там! — (Другой голос № 4.)

— Прикончи его, Гультон.

Яркая желто-белая линия устремилась вниз оттуда, где прежде был потолок, врезалась в палубу ангара в том месте, где раньше находился Ватюэйль, и там возник белый шар плазмы — вылетел наружу в кипящем облаке за фронтом волны из сгущающихся частиц расплавленного металла. Метровые, отливающие желтым фрагменты пола полетели во все стороны с разными скоростями, в основном высокими. Он увидел, что один фрагмент, вертясь в пустоте, летит в его сторону, ударяясь то об пол, то об потолок. У него не оставалось времени отпрыгнуть в сторону. Может быть, если бы он не сидел, пригнувшись, то ему удалось бы избежать удара.

Кусок металла сильно ударил по бронированному корпусу того, в чем он находился. И удар был неудачный. Не плоской стороной или даже хотя бы кромкой, а заостренным неровным концом. Он ударил по его верхней части сбоку, отчего его крутануло, а обломок попал в плечевую секцию его левого кокона главного ствола.

Все сотряслось. Поле его видения заполнилось скрин-спредами контроля повреждений. Последовал еще один удар сверху. Относительно медленный, предположительно, высокоинерционный, сминающий.

— Сучий ты потрох! Вот тебе, сука, вот тебе, сука! — (Гений.)

— Господин командир, снаряд взорвался. — (Гультон.)

— Вот хрень, у меня, кажется, из жопы затычка вывалилась. — (Другой голос № 2.)

— Размазали его. Размазали эту сучью Бронированную боевую единицу. — (Другой голос № 3).

— Похоже, дело сделано. Сукой буду. Получил, сучий потрох, сволочь трехногая, танк космический долбаный. — (Гений.)

— Все вперед — офицер в конце. Ничего личного, господин командир. — (Другой голос № 2.)

— Спокойно. Не спешить. Эти штуки крепкие.

Он был ранен. Машина, в которой он находился, свалилась в режим ниже оптимального. Называлась она Бронированная боевая единица.

Защитная крышка приняла на себя серьезный кинетический удар и теперь не открывалась, что не позволяло ввести в действие верхний сенсорный купол. Его левая Башня главного ствола была оторвана все тем же обломком. Четыре кокона вспомогательного оружия вышли из строя, а верхний ворот вспомогательного оружия заело. Что-то повредило и его Главный силовой распределительный узел. Он не понимал, как это случилось, но случилось. Кроме того, он теперь не мог толком двигать ногами. В его Ноге № 1 осталось немного вторичной энергии. И все. Определить, сколько имелось энергии или подъемной силы, было затруднительно.

Какое-то тяжелое оборудование, упавшее сверху, причина полученного им удара высокой инерции, похоже, пригвоздило его к полу. Кроме того, конденсирующиеся металлы после плазменного события, казалось, приварили какие-то его части к другим его частям, а какие-то его части — к полу ангара.

Он ввернул еще один комплект заменяемых сенсоров на место в правом плече. Теперь ему придется довольствоваться только этим.

Ему придется оставаться на том месте, где он сейчас. Он все еще мог поворачиваться, но когда он делал это, возникало какое-то скрежещущее ощущение, и он не мог плавно поворачиваться, что исключало возможность сплошного огня.

Он мало что видел. Нижний сенсорный купол был перекрыт широким корпусом его обездвиженной ноги.

— Ладно. Боец Друзер. Я, пожалуй, удостою тебя этой чести.

— Господин командир. — (Гений = Друзер.)

В кривом входе появилась фигура, прыгавшая на всех четырех и старавшаяся прижиматься как можно ближе к полу, на его спине с помощью треноги было закреплено кинетическое ружье средней мощности, брюхо его раскачивалось из стороны в сторону.

Ватюэйль пропустил его мимо себя почти до самой дыры в полу ангара, а потом тихонько бросил ему вслед сверхчерную гранату-снежинку. Сверхчерное покрытие делало гранату невидимой, к тому же в ангаре было слишком темно, и боец не смог бы увидеть падающий к нему в вакууме снаряд.

Он запустил вторую гранату, прицеливаясь так, чтобы та упала на спину облаченной в бронекостюм фигуры, если бы она остановилась… О-па.

Первая граната ударилась об пол в двух метрах за бойцом, потом взорвалась со вспышкой и глухим ударом. Фигура остановилась и развернулась. Боец оказался под колпаком осколков размером от миллиметра до сантиметра.

Раздался вопль. (Друзер.)

Установленное на спине ружье выстрелило дважды в то место, где взорвалась первая граната. В этот момент упала вторая граната. Она должна была упасть прямо на спину фигуре, но приземлилась в полуметре слева и спереди, потому что его сенсоры теперь не позволяли произвести точное прицеливание и не учитывали, что бойца отбросило назад дождем осколков первой гранаты.

Вторая граната была настроена так, чтобы взорваться при контакте. Взрыв откинул назад голову бойца. Кроме того, он оторвал и аннигилировал щиток со шлема Друзера, что явно привело к разгерметизации. Фигура рухнула на пол, где замерла, не издав больше ни звука.

— Друзер?

— Черт. — (Другой голос № 2.)

— Друзер?

— Господин командир, я думаю, он попался на растяжку. Ловушка для простачков. А эта штука все равно уже мертва. Наверняка. — (Другой голос № 4.)

— Господин командир? Сюда скоро прибудут по-настоящему серьезные ребята. Мы должны войти туда хотя бы для того, чтобы спрятаться. — (Гультон.)

— Я это понимаю, Гультон. Ты хочешь быть следующим?

— Господин командир, мы с Ковиуком думали, что нам лучше вдвоем отправиться на место боестолкновения. — (Гультон.)

— Ну, это бога ради, Гультон.

Сквозь дыру в потолке спрыгнули две фигуры. Их темные бронекостюмы на мгновение мелькнули в оранжевом сиянии, все еще исходящем от расплавленных материалов того, что прежде было потолком и полом ангара.

Ватюэйль мог бы уничтожить их обоих, но он слышал, что они сказали, и решил: из их слов вытекает, что они считают его мертвым. Пусть тогда они пока так и думают, а вот когда войдут в Непосредственную тактическую среду, в которой он находится, то ему будет легче их уничтожить.


«Трапеция» — пришел вызов. Он не удивился. Ватюэйль и сам собирался сделать этот вызов.

Он оставил в Главном Пространстве Оценки Стратегической Ситуации свою оболочечную сущность и переместился к пространству Трапеции, разбрасывая, словно лепестки, коды доступа и приманки.

Их было пятеро. Они сидели на чем-то похожем на трапеции, висевшие в полной темноте; провода терялись, уходя наверх в черную пустоту, и никаких признаков или намеков на пол внизу или стену в какой-либо из сторон не было. Это должно было символизировать изолированность этого тайного места или что-то в таком роде. Он понятия не имел, какое пространство они выбрали бы, если бы кто-то из них прежде обитал в условиях высокой гравитации и испытывал ужас перед возможностью падения с высоты более нескольких миллиметров. Они все взяли себе разные внешности, но он знал, кто были четверо других, и доверял им, как самому себе, надеясь, что и они доверяют ему не меньше.

Он принял обличье мохнатого четвероногого, большеглазого, с тремя мощными пальцами на концах каждой из четырех конечностей. Они все испытывали склонность принимать обличье многоногих существ, эволюционировавших в условиях гравитации среди лесов. Он понимал, каким странным это может казаться двум присутствующим здесь водным (насколько он знал) жителям, но к таким вещам в виртуальной реальности нужно привыкать. Чтобы опознавать друг друга, они приняли разные цвета; он, как и всегда, был красным.

Он оглядел всех и сообщил:

— Мы терпим поражение.

— Ты всегда так говоришь, — заметил желтый.

— Я так не говорил, когда мы побеждали, — ответил он. — Когда я понял, что мы терпим поражение, я стал говорить об этом.

— Ужасно, — сказал желтый, не глядя на него.

— Терпеть поражение почти всегда ужасно, — сказал зеленый.

— Ситуация, похоже, становится безвыходной, — согласился, вздохнув, фиолетовый. Фиолетовый держался за провода, на которых висела трапеция, и принялся раскачиваться назад-вперед на трапеции.

— Так что — следующий уровень? — сказал зеленый. Их разговоры в течение последних нескольких встреч стали лаконичными; прежде они до изнеможения говорили о ситуации и о возможностях, которые у них оставались. Они ждали, когда соотношение голосов изменится или когда кто-нибудь из них настолько разочаруется в процессе и всем этом трапециоидном устройстве, что они образуют еще более эксклюзивный подкомитет и возьмут управление в свои руки. Они все поклялись не делать этого, но до конца никогда нельзя быть уверенным.

Они все посмотрели на синего. Синий колебался. Синий до настоящего времени голосовал против того, что они называли переходом «на следующий уровень», но не делал секрета из того, что он — один из трех, говорящих «нет», и в большей степени, чем остальные, готов в зависимости от обстоятельств поменять свое (его, ее, одушевленное или нет) мнение.

Синий почесал в паху длиннопалой рукой, потом понюхал пальцы; каждый из них сделал свой выбор касательно того, насколько их образ древесных жителей соответствует поведению, тех, кто действительно живет на деревьях у себя в джунглях. Синий вздохнул.

Едва увидев, как синий вздохнул, Ватюэйль понял, что они победили.

Синий с сожалением посмотрел на желтого и фиолетового.

— Мне очень жаль, — сказал он. — Но я «за».

Фиолетовый покачал головой, стал копаться в шерсти в поисках неизвестно чего.

Желтый расстроенно вскрикнул и, совершив соскок с оборотом назад, безмолвно полетел в темноту внизу, превратился в желтую черточку, которая вскоре совсем исчезла из виду. Его оставленная трапеция раскачивалась, словно в безумном, дерганом танце.

Зеленый вытянул конечность и остановил трапецию, потом посмотрел вниз — в пропасть.

— Так что — можно не заморачиваться формальным голосованием? — тихо сказал он.

— Глядя на ситуацию, — безутешно сказал фиолетовый, — я тоже вынужден согласиться. — Он оглядел всех — каждый из них все еще ждал реакции других. — Но делаю я это не… из чувства протеста, а главным образом в духе солидарности и из отчаяния. Я думаю, мы еще пожалеем об этом решении. — Он посмотрел вниз.

— Никто из нас не идет на это с легкостью, — сказал зеленый.

— Так, значит, — сказал фиолетовый, — мы переходим на следующий уровень.

— Да, — сказал синий. — Мы прибегнем к дезинформации.

— Мы будем драться, просачиваться, саботировать, — сказал зеленый. — Это все тоже военная тактика.

— Давайте не выдумывать для себя извинений, — пробормотал фиолетовый. — Как бы то ни было, но мы нарушаем клятву.

— Я бы предпочел, чтобы мы все пришли к победе, сохранив свою честь в целости, — строго сказал зеленый. — Но выбор перед нами теперь такой: либо мы терпим поражение с честью, либо приносим в жертву нашу честь ради призрачного шанса на победу. Как бы ни был получен результат, он оправдывает жертву.

— Если только все получится.

— На войне не бывает гарантий, — сказал зеленый.

— Нет-нет, бывают, — тихо сказал синий, глядя в темноту. — Гарантии смерти, разрушения, страданий, боли сердечной и сожаления.

Несколько мгновений все они молчали, оставаясь наедине со своими мыслями.

Потом зеленый загудел проводами своей трапеции.

— Хватит. Мы должны составить план. Детальный план.


Они его не видели. Двое находились там, где произошло плазменное событие, один — рядом с телом бойца Друзера, еще один — там, где его не было видно, а двое других опустились на колени в десяти метрах почти перед ним, пройдя двенадцать метров от кривого входа.

— Ну и хрень тут. Один из его оружейных коконов. — (Другой голос № 2.) Двое, стоявшие перед ним на коленях, оглянулись, уставились чуть ли не прямо на него. Это помогло ему определить, где может теперь находиться Другой голос № 2.

— Ну, тут и хрень, господин командир. — (Гультон.)

Одна из двух стоявших на коленях фигур продолжала смотреть в его сторону, тогда как вторая уже отвернулась. Он, казалось, смотрел прямо на него.

— А там, под этой штукой, там что?.. — Это говорил тот, кто назвался майором К'найвой. Его оружие стало подниматься, указывая прямо на него.

Он выстрелил из обоих имевшихся у него лазерных ружей в двух стоявших на коленях и многократно поразил цели с высоким рассеянием луча, но минимальным отражением: он увидел несколько очевидных ранений, хотя фигура майора К'найвы частично закрывала ту, что находилась за ним, вероятно, принадлежащую Другому голосу № 4. Он добавил две мини-ракеты класса Живая сила в бронекостюмах/Транспортные средства легкого бронирования.

Одновременно он развернул свою действующую Башню главного ствола, чтобы взять под прицел ту часть ангара, где он находился раньше и где теперь находились Гультон и Ковиук. Задействовал рельсовую пушку, установленную на низкую кучность. Крохотные гиперкинетические снаряды превратили в решето наклонную часть пола, перегородки и потолок.

Башня главного ствола, разворачиваясь, поймала в прицел бойца, стоявшего на коленях у тела Друзера, и он выпустил в них три Заряда высокой мощности общего назначения/Шрапнельные малые ракеты. Потом свечкой запустил еще пять малых ракет в центр области прицеливания рельсовой пушки, выключив их двигатели практически сразу, как только они вышли из башни, а потому они упали в ту часть области прицеливания, которая была ему не видна.

С самого начала он одну за другой выстреливал наугад (туда, где за его спиной в ангаре мог находиться Другой голос № 2) разными гранатами — снежинками, теплонаводящимися, эмиссионно-чуткими, захватывающими движение. Некоторые гранаты рикошетили от потолка, но по большому счету это не имело значения.

Боец майор К'найва и фигура за ним исчезли в двойном взрыве мини-ракет. Неидентифицируемые хриплые крики, видимо, исходили от Гультона и Ковиука. Они тут же смолкли, так как выстрелы из рельсовой пушки продолжали поедать перегородки, пол и потолок. В центре ангара взорвались мини-ракеты, создав клубящееся облако газов и обломков. В огненном смерче исчезли два бойца — один из них Друзер, который уже был мертв.

Запущенные свечкой мини-ракеты приземлились одна за другой на том, что осталось от заднего угла ангара, наполнив его ненадолго дымкой плазмы, газа и шрапнели.

Он прекратил огонь. Магазин рельсовой пушки был пуст на 60 процентов.

Обломки летели, ударялись, рикошетировали, падали, кувыркались, скользили, останавливались. Газы рассеивались, уплывая в основном через широкий кривой выход, обрамлявший часть большой ярко-синей с белым планеты.

Он больше не слышал никаких переговоров.

Единственные видимые ему следы бойцов были двусмысленными по своей природе и довольно маленькими.

По прошествии почти девяти минут он, используя ту энергию, что оставалась в его единственной действующей ноге, попытался скинуть с себя то, что придавливало его к полу. Попытка оказалась неудачной, и он понял, что попался. Он подумал, что высока вероятность того, что не убил бойца, находящегося в ангаре у него за спиной, но его усилия подняться, вызвавшие некоторое движение обломков вокруг него и на нем, не привлекли к нему враждебного внимания.

Он сидел и ждал, жалея, что не может получше разглядеть прекрасную планету.

Другие появились полчаса спустя. Это были другие бойцы в других бронекостюмах и с другим оружием.

Коды «свой-чужой» у них тоже были не те, поэтому он стал драться и с ними. Ко времени, когда его выкинуло из ангара в облаке плазмы, он был абсолютно слеп, утратил почти все чувства. Только его внутренние тепловые сенсоры и ощущение, что он испытывает воздействие слабой, но возрастающей силы притяжения с одного направления, сказали ему (когда он принял тот факт, что падает, кувыркаясь), что он падает в атмосферу прекрасной ярко-белой и синей планеты.

Температура быстро повышалась, начала просачиваться в его Силовое и Процессинговое ядро через сквозные каналы повреждения, полученные во время недавнего боестолкновения. Его Процессорный костюм закроется или расплавится через восемнадцать, нет, одиннадцать, нет, девять секунд: восемь, семь, нет, три, два, одна…

Его последняя мысль: как было бы хорошо увидеть прекрасную…


Он вернулся в имитацию внутри имитации, которая была Главным Пространством Оценки Стратегической Ситуации. На Трапеции они обсуждали первые подробности плана, который может тем или иным путем положить конец войне. Здесь они продолжали снова и снова оценивать ту же самую ситуацию, над которой размышляли, когда он их оставил.

— Одно из твоих старых пастбищ, верно, Ватюэйль? — сказал один из других представителей Высшего командования, когда они обсуждали бессмысленность ведения самовоспроизводящейся войны среди этих кувыркающихся камней и глыб льда. Огненные хвосты ракет светились в темноте среди миллиардов орбитальных осколков; снаряды взрывались, боевые части то отступали, то наступали.

— Да? — сказал он. А потом узнал это место.

Он много чем побывал за время этой войны. Много раз умирал во время имитаций, иногда причиной этого становились некоторые недостатки характера или его действия, но чаще ошибки тех, кто стоял над ним в командной структуре, или просто необходимость самопожертвования. Сколько своих жизней он растратил, ведя войну? Он давным-давно сбился со счета.

Конечно, здесь, в царстве мертвых, где велась казавшаяся бесконечной война за души умерших, новые смерти не рассматривались как препятствие к продолжению схватки. После каждой смерти при исполнении обязанностей достижения солдата рассматривались комиссиями, составленными из его коллег и других экспертов. Был ли он отважен, хладнокровен под огнем, предприимчив? В зависимости от ответов извлекались уроки. Солдаты, реинкарнированные для новых сражений, поднимались, падали или оставались в строю в зависимости от выставленной им оценки, сама военная практика постепенно изменялась под воздействием принятых решений.

Ватюэйль сначала медленно продвигался по служебной лестнице. Даже в тех случаях, когда его действия кончались смертью, неудачей или поражением, выяснялось, что действовал он наилучшим образом, имея те ресурсы и преимущества, которые у него были, и — самое главное — он, принимая решения, продемонстрировал хорошее воображение.

Самая первая его инкарнация на этой войне с самого начала грозила обернуться катастрофой; он, даже не зная, что находится в имитации, не представляя, за что сражается, был военным туннелепроходчиком, стал предателем, был подвергнут пытке и погиб. Но все же он сумел пройти через зону, отравленную газом, а не пытался убежать, что пошло ему в зачет, а тот факт, что прежде такая стойкая и надежная душа предпочла рискнуть и сдаться врагу, а не пытаться немедленно бежать к своим, был поставлен в вину не ему, а тем, кто отвечал за это пространство боевых действий, и помог убедить тех, кто тогда руководил войной на более высоком уровне, что по большей части она ведется слишком жестоко, со слишком большим упором на секретность.

И да, именно здесь — в этом открытом лабиринте разбитых лун, летящих камней, заброшенных сооружений и пустых фабрик много поколений бойцов назад — он участвовал в сражениях.

И опять же, хотя он пришел к тому, что начал сражаться — слишком успешно — против собственного народа, это не было его виной. В том случае он даже не до конца был самим собой, неким слишком правдоподобным глюком внутри воссозданного сценария, то есть его загрузка в боевое подразделение прошла лишь частично, и он оказался там калекой, не знающим, кто здесь свой, а кто — чужой. Но и в таком неполноценном состоянии сражался он неплохо, продемонстрировал хорошее воображение и продемонстрировал зачатки попыток к развитию. Это заслуживало очередного повышения.

Но вот он снова смотрел на то же самое место, спор за которое так и не был разрешен. Невзирая на все последовавшие сражения среди и вокруг летящего кубарем каскада скалистых обломков и орбитального мусора, состоящего из заброшенной инфраструктуры, вращающейся вокруг планет системы, ни одна из сторон так и не одержала окончательной победы.

Он смотрел на это место, вспоминая, размышляя о том, какие другие бойцы вроде его прежнего «я» все еще проливали пот, сражались и умирали там.

— Нам необходимо решение, — сказала групп-лидер этой вахты. — Продолжать, остановиться, бросить? — Ее отделенная от тела голова одновременно смотрела на всех остальных, в каждый отдельный момент времени она фиксировала взгляд на всех сразу, потому что в имитации такое, конечно же, возможно.

Он проголосовал за то, чтобы бросить, хотя и не чувствовал особого убеждения. Таким и было принятое решение, хотя и с преимуществом всего в один голос. Он почувствовал что-то вроде душевного подъема вкупе с отчаянием и подумал, а не является ли в имитации столь противоречивая смесь единственной возможностью. Он так давно уже не был жив по-настоящему, что ни в чем не мог быть уверен.

Это не имело значения; они бросят сражение за имитированные астероиды и имитированные орбитальные сооружения в данной конкретной имитированной системе в данной конкретной имитированной версии данной конкретной имитированной эры в данной конкретной имитированной галактике.

Он подумал, что это должно было бы испортить ему настроение, но этого не случилось.

Что значило еще одно предательство среди такого множества других?

ГЛАВА 9

Она подумала, что одно только сооружение объектов такого размера впечатляет. То, что это сооружение не уникальное, не какое-то сверхособенное, а всего лишь одно из подобного ряда, было довольно удивительно. То, что оно принадлежит не к самому крупному классу, совершенно поражало воображение. А поверить в то, что оно двигается — фантастически, неимоверно быстро в складках пространства, недоступных ее прежнему знанию и опыту, — было невозможно.

Она сидела, свесив ноги, на скале высотой в тысячу метров и наблюдала за игрой разных летательных аппаратов. Огромное разнообразие типоразмеров верхолетов не оставляло сомнений в уникальности каждого; самые маленькие были одноместными — ими управляли мужчины, женщины или дети — и все они жужжа носились наверху, внизу, перед ней и по обеим сторонам. Верхолеты покрупнее передвигались с величественным изяществом, пестрые, беспорядочно уставленные мачтами, с вымпелами, открытыми палубами и луковицеобразными сверкающими наростами, хотя в целом чем больше были размеры, тем сильнее их формы приближались к некоему пухлому единообразию. Они парили на неспешных ветерках, создаваемых внутренней метеорологией громадного корабля. Настоящие корабли, космические суда, обычно более скромные по форме, хотя и не по украшениям, двигались с еще большей степенностью, часто их сопровождали небольшие коренастые, словно высеченные из глыбы буксиры.

Каньон перед ней имел длину около пятнадцати километров, его ровные, будто срезанные лазером кромки были смягчены занавесом многоцветной ползучей, висячей, парящей растительности, свисавшим, словно цветастые ледопады, с вершин двух громадных пиков по обеим сторонам.

Отвесные стены были испещрены умопомрачительно сложной сетью очень ярко освещенных отверстий разных размеров, в некоторых из них исчезали, а из других появлялись различные воздушные или космические суда, и вся эта поразительная, замысловатая структура доков и ангаров, вделанная в каждую из колоссальных стен, являла собой лишь малую часть этого воистину гигантского судна.

Дно громадного каньона представляло собой плоскую, как стол, и поросшую травой полосу, по которой, извиваясь, журчали ручьи, спешащие в подернутую дымкой равнину за много километров отсюда. Наверху, за дымчатыми слоями бледных облаков, светила и излучала тепло одиночная, заменявшая солнце яркая желто-белая линия, описывавшая за день неторопливую петлю по небу. Линия исчезла в туманистой дали открывающегося перед ней вида. По корабельному времени наступил полдень, а потому солнечная линия стояла почти точно над головой.

Сзади, за невысокой стеной в парке на верхнем слое корабля прогуливались люди, оттуда доносилось журчание воды, на холмистой земле росли высокие деревья. Между деревьев здесь и там виднелись поднимавшиеся в воздух длинные вертикальные полосы светлой, почти прозрачной растительности, каждая в два-три раза превышала высоту самых высоких деревьев и венчалась овоидом размером с кроны деревьев внизу. Дюжины этих странных форм покачивались туда-сюда на ветерке, колебались, словно громадные морские водоросли.

Ледедже и Смыслия сидели спиной к стене необработанного камня на кромке естественного вида утеса темно-красного цвета.

Ледедже, глядя прямо вниз, различала в пяти или шести метрах под ними нити похожей на марлю сетки, которая удержала бы их, свались они с кромки утеса. Она подумала, что эта сетка по ее виду вроде бы не годилась для такого назначения, но уже готова была довериться Смыслии, которая предложила посидеть здесь.

В десяти метрах справа от нее со скального отрога спадал ручей. Его разделяющиеся белесые струи падали метров на пятьдесят, где их бесцеремонно подбирала половинка гигантского вроде бы стеклянного перевернутого конуса, воронка которого переходила в прозрачную трубку, протянувшуюся до самого основания долины. Она чуть ли не с облегчением видела, что по крайней мере часть функционального великолепия всесистемного корабля (как и многие на первый взгляд экзотические, необычные и сказочные штуки) проявлялась в виде водопроводной трубы.

Это был Бессистемный корабль — ВСК — Культуры «Здравомыслие среди безумия, разум среди глупости», тот самый корабль, с аватоидом которого, Смыслией, она общалась, когда впервые пробудилась в его почти бесконечном субстрате мыслящего материала.

Рядом с ней сидела другая версия Смыслии — небольшая, худощавая, подвижная, бронзовокожая и почти голая. Это воплощение корабля соответствующим образом называлось аватарой. Она привела сюда Ледедже, чтобы дать ей представление о размерах корабля, который представляла и которым в некотором роде была. Вскоре они собирались сесть на один из маленьких воздушных аппаратов, скользивших, жужжавших и трещавших вокруг; предположительно это делалось для того, чтобы та крохотная часть мозга Ледедже, которая еще не была сверх всякой меры ошарашена умопомрачительным масштабом этого корабля — лабиринт внутри, трехмерное невообразимое плетение снаружи, — могла присоединиться к остальным частям, у которых глаза лезли на лоб от удивления.

Ледедже оторвала взгляд от открывающейся перед ней перспективы и уставилась на свои руки.

Итак, она была «реконфигурирована», как это здесь называлось, ее душа, сама суть ее «я» обрела новый дом — это случилось всего какой-то час назад — в новом теле. Она с облегчением узнала, что ее свежее новое тело никому прежде не принадлежало (она сначала думала, что такие тела раньше принадлежали людям, совершившим страшные преступления и за это наказанным; их личности, предполагала она, удалялись из их мозгов, а тела, таким образом, оставались свободными для принятия нового разума).

Она рассматривала крохотные прозрачные волоски у себя на руке и поры на золотисто-коричневатой коже. По существу это было человеческое тело, но в первом приближении, хотя и убедительно, модифицированное в сичультианскую сторону. Внимательно разглядывая отдельные волоски и поры, она подумала, что зрение у нее стало лучше, по сравнению с тем, что было раньше. Она теперь видела все настолько детализировано, что голова у нее шла кругом. Она подозревала, что тут всегда остается вероятность обмана, и, может быть, она все еще находится в Виртуальной реальности, где подобного рода увеличение чуть ли не проще, чем уменьшение.

Она снова перевела взгляд на впечатляющий, простирающийся на многие километры вид перед ней. Конечно, в имитации может существовать даже это. Смоделировать такой корабль, вплоть до последний мелочи все же, наверно, легче, чем построить его на самом деле, и уж несомненно, что люди, способные построить такой корабль, могут управлять и сравнительно простыми цифровыми ресурсами, необходимыми для создания такой абсолютно достоверной имитации того, что она могла видеть, слышать, чувствовать и обонять перед собой.

Нет, все это вполне могло быть нереальным — да и как доказать противоположное? Такие вещи принимаешь на веру отчасти потому, что нет никакого смысла делать что-то иное. Если подделка ведет себя совершенно, как нечто настоящее, то зачем рассматривать ее как нечто иное? Посматривай на нее с сомнением, пока не получишь доказательств противоположного.


Пробуждение в этом реальном теле было сродни пробуждению в воображаемом теле в субстрате громадного корабля. Она испытала медленное, приятное обретение сознания, теплый морок того, что воспринималось как глубокий, удовлетворительный сон, медленно переходящий к ясности и резкости пробуждения, о котором свидетельствует знание о произошедшем кардинальном изменении.

«Перевоплощенная», — подумала она. Перевоплощение, как иронически сказала ей Смыслия, когда они разговаривали в Виртуале, это — всё. Разум, полностью отделенный от физического тела или хотя бы от его имитации, представляет собой странную, курьезно ограниченную и чуть ли не порочную вещь, а конкретная форма, которую обретает ваша физическая сущность, оказывает сильнейшее и в некотором роде определяющее влияние на вашу личность.

Она открыла глаза и обнаружила, что лежит в кровати, состоящей словно из снежинок, на ощупь они были, как перья, а вели себя, как необыкновенно послушные и дружески расположенные к тебе насекомые. Белый, как снег, но почти такой же теплый, как ее кожа, этот материал, казалось, не ограничен охватывающим его конвертом, но в то же время его составляющие, которые явно парили свободно, не попадали ей в глаза, нос и вообще не выходили за пределы пространства в несколько сантиметров вокруг кровати и ее облаченного в пижаму тела.

Кровать стояла в скромной, почти без мебели комнате площадью метров пятнадцать, с одним окном, выходящим на ярко освещенный балкон, где она увидела Смыслию, сидящую в одном из двух кресел. Аватара еще несколько минут предавалась созерцанию открывавшегося перед ней вида, потом повернулась к ней и улыбнулась.

— Добро пожаловать в землю живых! — сказала она, делая приглашающее движение рукой. — Одевайтесь. Мы позавтракаем, а потом отправимся на экскурсию.


И вот теперь они сидели на утесе, и Ледедже пыталась осознать, что она видит перед собой.

Она снова перевела взгляд на свою руку. На ней были выбранные ею светло-фиолетовые брюки, с обтягивающей манжетой на голени, и легкая, но непрозрачная блузка с длинными рукавами того же цвета; рукава она закатала до локтей. Ей думалось, что в общем выглядит она довольно неплохо. Средний гуманоид Культуры (насколько она могла судить, увидев несколько сотен таковых за время прогулки; всякие диковинные, так сказать, экземпляры не в счет) ростом не превосходил хорошо питающегося сичультианца, вот только был плохо сложен: слишком короткие ноги, слишком длинная спина, и внешне они выглядели изможденными: животы и задницы слишком плоские, плечи и верхняя часть спины какие-то чуть не ломаные. Она подумала, что, наверно, кажется им горбатой, брюхатой и толстозадой; но это не имело значения: на ее собственный вкус она выглядела практически идеально. И она осталась красавицей, какой и была всегда прежде, какой ей всегда было суждено быть — с татушками, которые проникали в ее тело до костей и глубже — до клеточного уровня, или без них.

Она поняла, что у нее не больше ложной скромности, чем у Смыслии, чем у самого корабля.

Ледедже оторвала взгляд от своей руки.

— Думаю, я бы хотела иметь какие-нибудь татуировки, — сказала она Смыслии.

— Татуировки? — сказала аватара. — Нет проблем. Хотя мы можем предложить вам кое-что получше, чем несмываемые знаки на коже, если только вы не хотите именно этого.

— И какие, например?

— Посмотрите. — Смыслия махнула рукой, и перед ними над тысячеметровой пропастью появились гуманоиды Культуры с татуировками еще более удивительными, чем были у нее, по крайней мере на уровне кожи. Она видела татуировки, которые не только немного светились, а воистину сияли и могли отражать свет; двигающиеся татуировки, татуировки, излучавшие когерентный свет, татуировки, которые могли подниматься над поверхностью кожи и создавать реальные или голографические изображения, татуировки, которые были не просто произведением искусства, а нескончаемым представлением. — Подумайте, — сказала Смыслия.

Ледедже кивнула.

— Спасибо. Подумаю. — Она снова посмотрела вдаль. Сзади по тропинке за невысокой стеной прошла группка. Они говорили на языке Культуры, марейне, — Ледедже понимала его и могла на нем говорить, хотя и не без трудностей; для нее естественным был сичультианский формал, на котором они теперь и говорили со Смыслией. — Вы знаете, что мне нужно вернуться в Сичульт, — сказала она.

— Закончить одно дело, — сказала Смыслия, кивая.

— И когда я смогу отправиться?

— Как насчет завтра?

Она посмотрела на бронзовую кожу аватары. Та казалась фальшивой, словно была из металла — ненастоящие плоть и кости. Ледедже подумала, что это было сделано специально. Ее собственная кожа по тону напоминала кожу Смыслии, — издалека можно было подумать, что они ничем не отличаются, — но при внимательном взгляде ее кожа показалась бы естественной как сичультианцам, так и — она была в этом уверена — этой пестрой толпе людей странного вида.

— Это будет возможно?

— Завтра вы смогли бы отправиться в путь. Мы довольно далеко от Сичульта. Путешествие займет некоторое время.

— Сколько?

Смыслия пожала плечами.

— Тут много привходящих обстоятельств. Я думаю, много десятков дней. Но, надеюсь, что меньше ста. — Она сделала движение руками, которое, как догадалась Ледедже, означало сожаление или извинение. — Не могу доставить вас туда сама — пришлось бы сильно менять курс и расписание. Вообще-то в настоящий момент мы направляемся по касательной в сторону от пространства Энаблемента.

— Вот как. — Ледедже только теперь узнала об этом. — Тогда чем скорее я отправлюсь, тем лучше.

— Я передам запрос на корабли, узнаю, кто заинтересован, — сказала Смыслия. — Однако тут есть одно условие.

— Условие? — Она подумала, что в конечном счете какая-то плата все же взимается.

— Позвольте мне быть откровенной, Ледедже, — сказала Смыслия, и на ее лице мелькнула улыбка.

— Пожалуйста, — ответила она.

— Мы — я — почти уверены, что вы хотите вернуться в Сичульт, лелея в душе убийство.

Ледедже молчала, пока не поняла, что чем дольше она не отвечает, тем больше ее безмолвие похоже на согласие.

— Почему вы так думаете? — спросила она, пытаясь подражать ровному, дружескому обыденному тону Смыслии.

— Да ладно вам, Ледедже, — ворчливо проговорила аватара. — Я тут провела кое-какое расследование. Этот человек вас убил. — Она небрежно махнула рукой. — Может быть, не хладнокровно, но явно в условиях, когда вы были совершенно беззащитны. Вы были во власти этого человека еще до вашего рождения, он обратил вашу семью в рабство и оставил на вас пожизненные метки как на его собственности, разрисовал вас, как банкноту высокой номинальной стоимости, выпущенную специально для него. Вы были его рабыней, вы пытались бежать. Он преследовал вас, как зверя на охоте, поймал вас, а когда вы оказали ему сопротивление, — убил. Теперь вы освободились от него, освободились от меток, по которым он мог опознать в вас свою собственность, но вы еще и свободны вернуться туда, где живет он (возможно, считающий вас окончательно мертвой), ни о чем таком не подозревая. — Смыслия в этот момент посмотрела на Ледедже, повернув не голову, а плечи и верхнюю часть тела, так что младшая женщина не могла сделать вид, будто не замечает этого. Ледедже тоже повернулась, хотя и с меньшим изяществом, и Смыслия понизила и чуть-чуть замедлила свой голос. — Мое дитя, вы бы не были гуманоидом, пангуманоидом, сичультианкой или кем угодно, если бы не горели жаждой мести.

Ледедже слышала все до последнего слова, но не стала отвечать сразу же. «Есть и еще кое-что, — хотела сказать она. — Есть и кое-что еще, дело не в одной только мести…» — но она не могла это сказать. Она отвернулась, снова вперив взгляд вдаль.

— И каким же будет это условие? — спросила она.

Смыслия пожала плечами.

— У нас есть такие штуки — они называются шлеп-автономники.

— Да? — Она слышала что-то об автономниках; это были эквиваленты роботов, которыми пользовалась Культура, хотя они больше походили на чемоданы, чем на что-либо другое. Некоторые из малых аппаратов, плававших в туманной дымке перед ней, возможно, были автономниками. Но ей сразу же не понравилась эта разновидность со словечком «шлеп» в названии.

— Это такие штуки, которые не позволяют людям делать то, что им не стоит делать, — сказала ей Смыслия. — Они… просто вас сопровождают. — Она пожала плечами. — Это что-то вроде эскорта. Если он решит, что вы собираетесь совершить что-то противоправное, ну, например, ударить кого-то, или попытаться убить, или еще что-то, он вас остановит.

— Остановит?.. Как?

Смыслия рассмеялась.

— Ну, для начала, может, крикнет на вас. Но если вы не одумаетесь, то он физически встанет на вашем пути: отразит удар или оттолкнет в сторону ствол ружья — что угодно. В конечном счете у них есть разрешение вырубить вас, если нужно сделать так, чтобы вы лишились сознания. Никакой боли или ран, конечно, но…

— И кто это решает? Какой суд? — спросила Ледедже. Она вдруг почувствовала, как загорелись ее щеки, и только теперь осознала, что на ее новой, более светлой коже румянец будет вполне заметен.

— Этот суд — я, Ледедже, — тихо сказала Смыслия, чуть растянув губы в улыбке; Ледедже посмотрела на нее и отвернулась.

— Да? И на каком же основании?

Она слышала улыбку в голосе аватары.

— На том основании, что я — часть Культуры, и мои суждения по таким вопросам принимаются другими частями, конкретнее — другими Разумами Культуры. Непосредственно — потому что я могу. В конечном счете…

— Так, значит, даже в Культуре прав тот, у кого больше прав, — горько сказала Ледедже. Она принялась раскатывать рукава к запястьям — ей внезапно стало прохладно.

— Больше интеллектуальных прав, — мягко сказала Смыслия. — Но, как я собиралась сказать, в конечном счете мое право прикрепить к вам шлеп-автономника основывается на том, что любая наделенная сознанием и нравственно ответственная сущность, будь то машина или человек, сделала бы то же самое, если бы владела тем набором фактов, который известен мне. Однако часть моей нравственной обязанности перед вами состоит в том, чтобы указать, что вы можете придать ваш случай гласности. Существуют специализированные новостные службы, которые, безусловно, заинтересуются этим, и — при том, что вы существо относительно экзотическое и из краев, с которыми у нас почти не налажены контакты, — этим могут заинтересоваться общие новостные службы. Потом существуют специализированные правовые, процедурные, юридические, бихевористические, дипломатические… — Она пожала плечами. — И, возможно, даже философские группы по интересам, которые с удовольствием выслушают что-то в таком роде. Вы наверняка найдете кого-нибудь, кто будет готов представлять ваше дело.

— И кто бы его рассматривал? Вы?

— Суд просвещенного общественного мнения, — сказала Смыслия. — Это же Культура, детка. Это суд последней инстанции. Если бы я была уверена, что ошибаюсь, или даже если бы я думала, что права, но все остальные вроде придерживаются иного мнения, то я, хотя и неохотно, но отказалась бы от идеи шлеп-автономники. Будучи Разумом корабля, я больше буду прислушиваться к мнению других корабельных Разумов, потом Разумов вообще, потом искусственных интеллектов, людей, автономников и других, хотя, конечно, поскольку тут речь будет идти о правах человека, мне придется в большей мере прислушиваться к человеческому мнению. Все это довольно сложно воспринять, но существуют самые разнообразные широко известные прецеденты и наработанные, высокоуважаемые процессы.

Смыслия подалась вперед и посмотрела на Ледедже, пытаясь встретиться с ней взглядом, но Ледедже не хотела этого.

— Послушайте, Ледедже, я не хочу, чтобы вы думали, будто это сопряжено с какими-то сложностями; человеку вашего происхождения и с вашими представлениями о том, как работают суды и юридическая система, весь процесс покажется невероятно быстрым и неформальным, и вам не нужно будет оставаться на моем борту, дожидаясь решения; вы можете начать путь домой и узнать о решении в дороге. Я сказала, что процесс будет неформальным, но при этом очень тщательным, и вероятность вынесения несправедливого приговора будет гораздо меньше, чем если бы это дело рассматривалось у вас дома. Если вы хотите инициировать такой процесс — пожалуйста. В любое время. Это ваше право. Лично я думаю, что у вас нет ни малейшего шанса избавиться от шлеп-автономника, но в таких делах никогда нельзя быть уверенным, а тот факт, что вроде бы очевидные дела все время оспариваются, показывает, как работает система.

Ледедже задумалась.

— Насколько… тайным было мое возвращение к жизни до сего дня?

— Пока об этом знаем только вы и я, поскольку я не смогла найти «Не тронь меня, я считаю» — тот корабль, который, как мы полагаем, и внедрил вам в голову невральное кружево.

Ледедже, только сделав это, поняла, что притронулась рукой к затылку, когда Смыслия упомянула кружево. Она провела пальцами по очень, очень мягким волосам, покрывавшим ее голову, ощупывая контуры своего черепа.

Ей было предложено новое невральное кружево, с которым она могла проснуться в своем новом теле. Она отказалась, но так и не поняла, почему приняла такое решение. В любом случае его можно установить и потом, даже если на полное созревание кружева требуется какое-то время. В конечном счете, именно так оно и было с прежним кружевом.

— А что могло случиться с этим кораблем? — спросила она. Она вдруг вспомнила Химеранса, как десятью годами ранее он сидел в ее спальне в полутьме и тихо говорил с нею.

— Что с ним случилось? — Голос Смыслии прозвучал удивленно. — Ну, он, наверное, где-то на покое. Или бродит бесцельно по галактике, или упрямо преследует какую-то навязчивую цель. В любом случае ему нужно только перестать сообщать о себе, и он исчезает со всех экранов. Корабли делают это. В особенности старые корабли. — Она фыркнула. — В особенности старые корабли, которые были на активной службе во время Идиранской войны. Они склонны становиться Эксцентриками.

— Но кораблям не приписывают шлеп-автономников? — она постаралась произнести это как можно саркастичнее.

— Да нет, приписывают, если они становятся уж слишком странными. Или если они… имеют существенную массу — крупные корабли. — Смыслия подалась к ней и сказала: — Один раз корабль моего класса стал Эксцентриком. Или у него наблюдались внешние проявления. Можете себе представить? — сказала она с напускным ужасом, кивая в сторону каньона. — При таких размерах? Совсем съехал с шариков в кризисной ситуации и прогнал корабль, который был назначен ему в шлеп-автономники.

— И чем все это закончилось?

Смыслия пожала плечами.

— Не очень плохо. Хотя могло бы и немного получше. А могло и гораздо хуже.

Ледедже подумала еще немного.

— Тогда, пожалуй, я приму ваше суждение. — Она повернула голову и спокойно улыбнулась аватаре. — Я не считаю, что это необходимо, но… соглашаюсь. — На лице Смыслии появилось гримаса сожаления, на лбу — морщинки. — Но вы должны знать, — сказала Ледедже, изо всех сил стараясь контролировать свой голос, — что нет ни малейшей возможности совершить правосудие над человеком, который меня убил. Я уж не говорю о том, чтобы он понес наказание. Он обаятельный, он обладает огромным влиянием, но он — воплощение зла. Он абсолютный эгоист, занят только самим собой, а благодаря его положению — ему все сходит с рук. Все, что угодно. Он заслуживает смерти. Убийство Джойлера Вепперса было бы абсолютно нравственным поступком, даже если забыть о моих с ним личных счетах. Если я возвращаюсь домой с мыслью о смерти в душе, как вы об этом сказали, то вы принимаете абсолютно безнравственное решение, собираясь его защищать.

— Я понимаю, что вы чувствуете, Ледедже, — сказала аватара.

— Сомневаюсь.

— Что ж, я определенно понимаю силу того, что вы говорите, уж в это, по крайней мере, поверьте. Я не вправе выносить суждения с такого расстояния о человеке, который находится вне моей нравственной юрисдикции.

— Культура никогда не вмешивается в дела других обществ? — спросила Ледедже, пытаясь говорить презрительным тоном. Она не очень многое знала про Культуру, но эти разговоры на Сичульте помнила: что люди Культуры безнадежно изнежены, или что Культура населена неестественно агрессивными женщинами (история менялась в зависимости от того, какую сторону поносимого образа жизни Культуры сичультианская пресса и истеблишмент хотели изобразить шокирующей, развратной или омерзительной), они не пользовались деньгами, а правили ими гигантские корабли-роботы, которые вмешивались в жизни других цивилизаций. Как она ни сдерживалась, но слезы были готовы вот-вот брызнуть у нее из глаз.

— Да нет же, мы все время вмешиваемся, — признала аватара. — Но все это тщательно продумывается, регулируется в долгосрочном плане, и всегда должна быть стратегическая цель — благо тех людей, в дела которых мы вмешиваемся. — Смыслия на секунду отвернулась. — По крайней мере обычно. И я должна сказать, что иногда все планы рушатся и дела идут наперекосяк. — Она снова посмотрела на Ледедже. — Но это тем более говорит о том, что сейчас нельзя оставаться в стороне. В особенности, когда речь идет о такой важной персоне, столь знаменитой, пусть и печально знаменитой, но обладающей контролем над такой большой частью производственной сферы вашей цивили…

— Значит, его положение, его деньги защищают его даже здесь? — возразила Ледедже, теперь уже едва сдерживая слезы.

— Мне очень жаль, — сказала Смыслия. — Но таковы реалии ситуации. Не мы создаем ваши правила. Будучи инопланетянином, он, как и все остальные, имеет такие же права на то, чтобы я не участвовала в заговоре против его жизни, а поскольку он — средоточие влияния в вашем обществе, все, что случается с ним, имеет значение большее, чем случившееся со всеми остальными. Было бы безответственно не принимать это во внимание, даже если бы я разделяла ваше желание убить его.

— Убить… Да какие у меня шансы сделать это? Я ведь не профессиональный киллер, — сказала Ледедже, шмыгнув носом и отвернувшись. — Я бы и рада его убить, только у меня нет таких навыков. Единственное мое преимущество в том, что я знаю его дома и имения, людей, которые его окружают. — Она подняла руку, посмотрела на ладонь снаружи и изнутри. — И еще: выгляжу я совсем не так, как прежде, так что, может быть, у меня есть шанс подойти к нему поближе.

— Я думаю, у него хорошая система охраны, — сказала Смыслия. Она помолчала несколько мгновений и продолжила: — Да, вижу, как его охраняют. Ваши новостные службы, похоже, больше всего заняты этими клонами — зеями.

Ледедже хотела было сказать что-то о том, что настоящий телохранитель — это Джаскен, последняя линия обороны Вепперса, но потом передумала. Пусть лучше никто не знает, что она мыслит такими категориями. Она снова шмыгнула носом и утерлась рукой.

— Вам не обязательно возвращаться, Ледедже, — мягко сказала Смыслия. — Вы можете остаться здесь, начать новую жизнь в Культуре.

Ледедже тыльными сторонами ладоней отерла кожу вокруг глаз.

— Знаете, сколько себя помню, именно этого я и хотела, — сказала она, кинув искоса взгляд на Смыслию, которая озадаченно смотрела на нее. — Все эти годы, что я пыталась убежать, никто ни разу не спросил у меня, а куда я хочу бежать. — Она улыбнулась невеселой натянутой улыбкой аватаре, у которой теперь был откровенно удивленный вид. — Если бы у меня спросили, — продолжала Ледедже, — я бы сказала им: я бегу в Культуру, потому что, как я слышала, у них нет тирании денег и власти отдельных личностей, у них все равны, будь то мужчины или женщины, у них нет богатства и бедности, а потому один человек не может быть выше или ниже другого.

— Но вот теперь вы здесь, — печальным голосом сказала Смыслия.

— Теперь я здесь, но Джойлера Вепперса по-прежнему боятся, потому что он богат и имеет власть. — Она глубоко вздохнула, сдерживая рыдания. — И я чувствую, что должна вернуться, потому что это мой дом, нравится вам это или нет, и я должна каким-то образом примириться с ним. — Она вопрошающим взором посмотрела на Смыслию. — А для этого мне нужно вернуться. Мне позволят вернуться?

— Позволят.

Ледедже кивнула и отвернулась.

Несколько мгновений они обе молчали, потом Смыслия сказала:

— Но в любом случае шлеп-автономники могут быть весьма полезными спутниками, услужливыми и послушными. А еще и телохранителями. Пока вы не надумаете убить или покалечить кого-нибудь. Я выберу вам хорошего.

— Я уверена, мы с ним поладим, — сказала Ледедже.

Она подумала: а насколько легко будет потерять шлеп-автономника? Или прикончить его.


Йайм Нсокий стояла в главной комнате своей квартиры — плечи прямые, ноги в обуви прижаты одна к другой, голова чуть откинута назад, руки сцеплены за спиной. Одета она была строго — высокие темно-серые сапожки, серые брюки, легкая блуза и простой серый жакет с высоким жестким воротником. В нагрудном кармане жакета у нее был наладонный терминал и резервный терминал в форме каплевидного наушника на мочке уха. Волосы аккуратно расчесаны.

— Госпожа Нсокий, приветствую вас.

— Добрый день.

— Вид у вас очень напряженный. Не присядете?

— Я предпочитаю стоять.

— Хорошо. — Перед ней за мгновение до этого появилась аватара экспедиционного корабля Контакта «Бодхисаттва, НАСП», явно телепортированная, о ее визите Йайм была извещена получасом ранее. У нее было время одеться и собраться. Аватара приняла форму старомодного автономника почти в метр длиной, полметра шириной и высотой в четверть метра. Аватара парила на уровне ее лица. — Насколько я понимаю, мы можем отбросить всякие формальности, — сказала аватара.

— Я бы предпочла именно это, — согласилась Йайм.

— Понятно. В таком случае, готовы ли вы?..

Йайм присела, подняла небольшой мягкий пакет, лежавший у ее ног, и снова выпрямилась.

— Полностью, — ответила она.

— Прекрасно.

Аватара и женщина исчезли в двух серебряных эллипсоидах, которые едва успели появиться, как тут же сжались до точек и пропали из виду со скоростью недостаточной, чтобы вызвать два слабых удара грома, но все же настолько быстро, что возник ветерок, который зашелестел листьями стоящих поблизости растений.


Прин пробудился после долгого и жуткого реального кошмара — сна о том времени, что он провел в Аду, — и обнаружил, что Чей, его истинная любовь смотрит на него, моргая, а он лежит на больничной кровати. Он лежал на боку, смотрел на нее, она тоже лежала на боку в метре от него и лицом к нему. Ее глаза медленно моргали.

Ему понадобилось какое-то время, чтобы понять, где он находится, кто это смотрит на него и даже кто он сам такой. Поначалу он смутно осознавал только, что находится в каком-то медицинском заведении, что испытывает теплые и особые чувства к женщине, лежащей рядом, и что он совершил нечто важное и ужасающее.

Ад. Он был в Аду. Они были в Аду — он и Чей. Они отправились туда, чтобы доказать, что это реальность, а не миф, и что это омерзительная, извращенная версия послежизни, место неизбывной жестокости, невообразимое в любом цивилизованном обществе.

Они хотели убедиться в этом и вернуться со свидетельством, сделать публичное заявление, как можно шире распространить эту информацию, обличив государство, правительство, политико-коммерческий истеблишмент и все заинтересованные стороны, которым нужно было, чтобы их Ад — все Ады — существовал и дальше.

И вот они вернулись в Реал, вернулись оба.

Он еще не мог толком говорить. Он лежал на кровати, находящейся в каком-то помещении, определенно похожем на больничную палату, из которой они в свое время и переместились в Ад. Чей лежала на кровати рядом с ним. Их личности перевели в электронную, или фотонную, или еще какую форму — технические детали его никогда не интересовали, — и они вдвоем отправились в Ад.

Он слышал слабое побикивание и видел разное медицинское оборудование и коммуникационную аппаратуру вокруг двух их кроватей.

— Прин! Ты вернулся! — сказал голос. Он узнал этот голос. Или, по меньшей мере, знал, что говорящий должен быть знаком ему. В поле его зрения появился мужчина.

Он узнал его. Иркун. Его звали Иркун, и он был медиком, а по совместительству специалистом по связи и волшебником, который руководил перемещением их личностей, их существ, из их тел по коммуникационным сетям туда, где находился действующий переход в Ад. И, конечно, назад. В этом-то и был весь смысл: они должны были вернуться, поэтому их отправили с наборами кодов, которые и позволяли им вернуться. В Аду коды были замаскированы под ошейники из колючей проволоки. Они позволяли их обладателю на короткое время принять обличье одного из наиболее сильных и облеченных властью демонов и давали один шанс вырваться из виртуального мира в Реал.

Он помнил мерцающий синевой дверной проем, мельницу и склон долины, уставленный какими-то рогатинами, на которые были насажены разлагающиеся тела.

Мерцающий синим светом проем и его отчаянный прыжок вместе с нею…

Кульбит, переворот в воздухе, чтобы проскочить первым, держа ее в конечностях сразу же за собой, если это возможно.

— Ты сделал это! — сказал Иркун, хлопая хоботами. Он был одет, как медик: белый жилет, хвост подобран и подколот, копыта в маленьких белых сапожках. — Ты вернулся! Ты сделал это! А Чей — она?..

Иркун повернулся и взглянул на Чей. Она все еще смотрела прямо перед собой. Прин, придя в себя, подумал, что она смотрит на него, но это, конечно, было не так. Она опять медленно моргнула — точно, как раньше.

— …сразу же за тобой? — спросил Иркун, его голос замер — он повернулся посмотреть на медицинскую и коммуникационную аппаратуру вокруг ее кровати. Он вытащил пульт дистанционного управления и принялся выстукивать что-то на нем, пальцы его хобота плясали по иконкам, буквам и цифрам. — Она?.. — произнес он и замолчал. Перестал манипулировать с пультом и ошеломленно посмотрел на Прина.

Иркун, Чей, кровать, на которой она лежала, — в плавучем доме в лагуне мелководного моря — все это стало покачиваться и растворяться по мере того, как слезы наполняли глаза Прина.


В этом, кроме Прина и Иркуна, участвовали еще трое. Они составляли команду, число членов которой было сведено до минимума, чтобы не утекла информация и не дознались сторонники Ада.

Они лежали на террасе перед лагуной, за которой виднелись дюны и море. На фоне лиловатого захода летали птицы, темные формы на длинных полосах и разрывах усеянного облаками неба. Ни других лодок, ни плавучих домов в лагуне больше видно не было. Тот, в котором находились они, имел достаточно невинный вид, хотя в нем имелось высокотехнологическое оборудование, а утопленный оптический кабель связывал их с ретранслятором в небольшом городке в нескольких километрах. Прин уже около половины дня как пришел в себя. Им нужно было решать, что делать дальше, в особенности что делать дальше с Чей.

— Если мы оставим ее в ступоре, то сможем реинтегрировать, когда она вернется, — сказал Биат. Он был у них специалистом по мыслеразумам.

— Даже при таком надломленном разуме? — спросил Прин.

— Конечно, — ответил Биат, словно это было некое достижение.

— Значит, мы берем абсолютно здоровый спящий разум, внедряем в него надломленный, и побеждает, пробуждается надломленный? — спросила Йолерре. Она была их главным программистом, умельцем, которая выдумала код на колючей проволоке, позволивший им бежать из Ада.

Биат пожал плечами.

— Перезапись — накладка нового на старое, — сказал он. — Обычная вещь.

— Если мы ее разбудим, то она будет такой же, какой была перед вашим погружением, — сказал Сульте. Он был координатором их миссии, их главным источником информации из правительства и еще одним специалистом по связи. — Но чем дольше она будет находиться в состоянии пробуждения и жить более или менее нормальной жизнью, тем труднее будет воссоединить две ее личности: ту, которая теперь лежит без сознания и не имеет опыта пребывания в Аду, и ту, что виртуально сейчас пребывает в сознании, — где бы она ни находилась, — которая такой опыт имеет. — Он посмотрел на Биата, который кивнул, выслушав его.

— А поскольку последняя личность, возможно, сделает ее безумной, то, может, так оно и к лучшему, — сказал Биат.

— Это лечится, — сказал Иркун. — Есть специальные методы.

— А эти методы когда-нибудь применялись к тому, у кого в голове все ужасы Ада? — спросила Йолерре.

Иркун покачал головой и звучно всосал в себя воздух.

— Сколько у нас есть времени до того, когда реинтеграция станет невозможной? — спросил Прин.

— В худшем случае, возможно, несколько часов, — сказал Биат. — Не исключено, что несколько дней. Максимум неделя. Перезапись будет жесткой, она может… в лучшем случае впасть в кататоническое состояние. Единственный мягкий способ — это попытаться перенести ее воспоминания об Аде по частям. — Он покачал головой. — Очень возможно, что ее изначальная личность будет категорически отвергать эти воспоминания. При ночных кошмарах за ней нужно будет установить наблюдение.

— Ты и в самом деле не думаешь, что она вскоре придет в себя? — спросил Прина Иркун. Он держал перед собой дистанционный пульт, по которому контролировал состояние Чей в палате всего в нескольких метрах от них.

Прин покачал головой.

— Думаю, нет ни малейшего шанса, — сказал он. — Она забыла экстренный код, забыла, для чего он нужен, как его инициировать. Я уже говорил — она даже отрицала существование Реала. И эти ублюдки-демоны наверняка схватили ее через секунду после моего прорыва. Если она не последовала за мной через миг-другой, то не последует и… через несколько месяцев. — Он снова начал плакать. Другие, увидев это, обступили его, производя утешающие звуки, а те, кто был поближе, протягивали хоботы, чтобы погладить его.

Он оглядел их.

— Я думаю, мы должны ее разбудить, — сказал он.

— А что будет, если мы ее все же вернем? — спросила Йолерре.

— Мы можем найти для нее какую-нибудь форму существования в виртуальном мире, — сказал Сульте. — Факт остается фактом: работать с ней будет легче, если она находится там. Верно? — спросил он, кинув взгляд на Биата, который кивнул ему в ответ.

— Что — будем голосовать? — спросил Иркун.

— Думаю, это Прин должен решать, — сказал Сульте. Другие закивали, загудели, соглашаясь с ним.

— Она к тебе вернется, Прин, — сказала Йолерре, протянула хобот и легонько погладила его.

— Нет, — сказал он.


Когда они все же разбудили ее следующим утром, он уже ушел.

Он не хотел видеть ее. Он не хотел, приняв любовь той, которая никогда не побывала там, какой бы цельной, идеальной, психически здоровой она ни была, не хотел бросать ту, которую любил и которая все еще оставалась в Аду.

Конечно, эта Чей, которая никогда не видела Ада, будет обижена его поступком и не поймет, почему он так жесток с нею, но он-то видел, что такое настоящая боль и настоящая жестокость, и та личность, которой он стал теперь, никогда бы не смогла делать вид, что случившегося с ними двумя в Аду никогда не было, что оно не изменило его безвозвратно.


Комната, в которой проснулась Ледедже и увидела сидящую на балконе Смыслию, была отведена ей на все то время, что она пожелает оставаться на корабле. После путешествия на небольшом и почти бесшумном летательном аппарате (каждый внешний угол и внутренний коридор всесистемного корабля поражал воображение) Смыслия высадила Ледедже поблизости от ее комнаты, где один из километровой длины внутренних коридоров выходил на одну из небольших ступенчатых долин жилых ячеек, дала ей длинное серебристое, замысловатое кольцо — эта штука называлась терминалом, и с его помощью она могла разговаривать с кораблем — и оставила там: мол, дальше иди до дома сама и собирайся с мыслями. Аватара сказала, что стоит Ледедже ее вызвать, как она будет к ее услугам в качестве проводника, собеседника, кого угодно. А пока, сказала она, может быть, Ледедже хочет отдохнуть или просто побыть наедине с собой.

Кольцо плотно село на самый длинный палец Ледедже и провело ее по коридору до комнаты, давая голосовые указания. Одна стена ее комнаты превращалась в экран и позволяла получить явно неограниченный доступ к корабельному эквиваленту сичультианской датасферы. Она села и начала задавать вопросы.


— Добро пожаловать на борт, — сказала аватара автономника «Бодхисаттвы». — Позвольте ваш пакет.

Йайм кивнула. Аватара не стала забирать пакет — тот просто исчез из ее руки, лишь на пальцах осталось щекочущее ощущение. Она слегка покачнулась, чуть наклонилась, когда вес пакета неожиданно перестал оттягивать ее руку с одной стороны.

— Он будет в вашей каюте, — сказала аватара.

— Спасибо. — Йайм опустила глаза. Она стояла на пустоте. Пустота эта оказалась довольно основательной, но — стоило посмотреть — под ногами у нее вроде бы ничего не было, кроме звезд, закрученных в знакомые вихри или рассеянных прозрачным туманом. По бокам тоже были звезды. Над ней — безмерное темное ничто, потолок из полированного черного материала, отражающий звезды, горящие под ее ногами. Она подняла голову и увидела собственно призрачно-бледное отражение, смотревшее на нее.

Под ногами она узнала рисунок звезд, видимых с ее родной орбитали Диньол-хей. Хотя, если исходить из того, что она только-только — а время дома уже клонилось к вечеру — оставила свою квартиру, то если ее переместили на другую сторону орбитали, под тем местом, где она жила, то она должна была увидеть совсем другие звезды. Корабль явно находился на некотором расстоянии от ее дома. Она была довольна собой: быстро сообразила.

— Вам нужно время, чтобы освежиться, привыкнуть, сориентироваться или еще что-нибудь?.. — начал автономник.

— Нет, — ответила Йайм. Она стояла как и прежде, но теперь чуть расставив ноги. — Мы можем начать?

— Да. Прошу вашего полного внимания, — сказал «Бодхисаттва».

«Прошу вашего полного внимания». Она почувствовала себя немного оскорбленной. Но, имея дело с Покойней, с этим приходилось мириться. Покойня славилась своей внешней строгостью и безусловным аскетизмом. Если тебе не нравилась дисциплина, сопутствующая почти всему, связанному с Покойней, то тогда вообще не нужно было подписывать соглашение.

Ходили злопыхательские слухи, проверить которые вроде бы не было никакой возможности, что эти недавно ставшие известными специальные подразделения Контакта существуют только для того, чтобы предоставить суррогатную нишу занятости тем, кто отчаянно жаждет такой работы, но не может успешно пройти отбор и поступить непосредственно в Особые Обстоятельства.

Контакт был тем подразделением Культуры, которое в той или иной степени участвовало почти во всех взаимодействиях Культуры со всем и со всеми, кто не был Культурой, начиная от исследования недавно открытых звездных систем и кончая взаимоотношениями со всем спектром других цивилизаций на любых стадиях развития, начиная от тех, кто даже и представить себе не мог концепции всемирного правительства или функционирования космического лифта, до элегантно никчемных, но, тем не менее, потенциально весьма влиятельных Старейшин и еще более далеких от реальности Сублиматов там, где еще оставались остатки или следы таких экзотических существ.

Особые Обстоятельства фактически были шпионским подразделением Контакта.

Внутри такой организационной махины, как Контакт, всегда существовали специализированные подразделения. Особые Обстоятельства были всего лишь наиболее известными из них; ОО, как это ни странно, формально почти со дня своего возникновения существовали сами по себе. Главным образом это объяснялось тем, что иногда они делали такие жуткие вещи, к которым не хотели иметь никакого отношения люди, гордившиеся своей принадлежностью к Контакту.

Но со временем, в особенности за последние приблизительно полторы тысячи лет, Контакт трансформировался и подготовился к различным организационным и рационализаторским переменам, что и привело к созданию трех других специализированных подразделений, одним из которых была Служба Покойни.

Служба Покойни — Покойна, как её обычно называли, — имела дело с мертвыми. Количество мертвых в большой галактике с учетом всех тех, кто обитал во всевозможных Послежитиях, созданных за тысячелетия разными цивилизациями, многократно превосходило количество живых. К счастью — и слава богу, — мертвые обычно предпочитали компанию себе подобных и доставляли относительно мало беспокойств по сравнению с теми, для кого Реал все еще оставался объектом обитания и попыток исследования. Но количество мертвых было так велико, что время от времени с ними неизбежно возникали проблемы. Мертвецы, с которыми имела дело Покойня, в техническом смысле были мертвы, но иногда очень беспокойны.

По большей части эти вопросы касались законности, даже терминологии; в большинстве обществ основное различие между живым виртуальным лицом (возможно, просто временно, так сказать, виртуальным, ожидающим возвращения в новое тело в Реале) и мертвым виртуальным лицом состояло в том, что последнее не имело прав собственности и не могло владеть ничем за пределами их имитации. Вполне естественно, среди мертвых находились те, кто считал это разделение несправедливым. Такого рода недовольство могло привести к неприятностям, но Покойня поднаторела в улаживании последствий.

Относительно небольшая по количеству кораблей и персонала, Покойня могла прибегать к услугам всего включенного в каталог набора хотя и мертвых, но сохранившихся экспертов и экспертных систем, — не все из них по своему происхождению были пангуманоидными, — чтобы помочь им разобраться в этих вопросах; Покойня вызывала их из наполненного развлечениями отдыха или выводила из замороженного состояния, перед погружением в которое они оставляли завещания, которыми позволяли свое оживление, если того потребуют обстоятельства и они смогут быть полезны.

Покойня, которую кое-кто в ОО называл Стряпчеством, имела связи с Особыми Обстоятельствами, но рассматривала себя как более специализированное подразделение, чем более старое и крупное параллельное ведомство. Большинство гуманоидов в Покойне считали, что связи с ОО унизительные пользоваться ими можно лишь в самых крайних случаях. Они считали, что их служба более высокая, рафинированная, и это отражалось в их манерах, поведении, внешнем виде и даже одежде.

Корабли Покойни прибавляли к своему названию аббревиатуру НАСП — На активной службе Покойни — и обычно имели одноцветную окраску: либо ослепительно белоснежную, либо глянцево-черную. Они даже двигались бесшумно, так конфигурируя поля своих двигателей, чтобы производить минимум пертурбаций как в подгалактической энергетической решетке, так и в путанице реального трехмерного пространства. Обычные корабли Культуры конструировались из расчета максимальной эффективности или же из всегда популярных соображений: а посмотрим-ка, что мы сможем выжать из этого красавца.

И точно таким же образом от людей и других биологических оперативных сотрудников Покойни требовалось, чтобы они при исполнении служебных обязанностей были трезвомыслящими, серьезными и одевались соответствующим образом.

Именно к этому подразделению Контакта и принадлежала Йайм.

Вот уж в самом деле «Прошу вашего полного внимания». Ну да ладно. Йайм вместо ответа просто кивнула.

Вдруг она по пояс погрузилась в звезды. Автономник, далекие звезды у нее под ногами и их отражения — все это исчезло.

— Это скопление Рупрайн, рукав Один-один Ближний конец, — сказал обволакивающий ее со всех сторон голос корабля.

Рукав Один-один Ближний конец находился на расстоянии немногим менее трехсот световых лет от того места в пространстве, где располагалась орбиталь Диньол-хей, вращающаяся вокруг солнца Этчилбьет. В масштабе галактики это было просто рядом.

— Эти звезды, — сказал корабль, когда несколько десятков показанных солнц поменяли свой естественный цвет на зеленый, — очерчивают границы небольшой цивилизации, называемой Сичультианский Энаблемент, общество четвертого или пятого уровня, происходящее отсюда. — Одна из зеленых звезд ярко засветилась, потом ее сияние уменьшилось. — Система Квин, включающая планету Сичульт, на которой эволюционировали пангуманоиды сичультиане. Рядом с шаром звезд, окружающих Йайм, появилась пара пангуманоидов. «Необычные физические пропорции», — подумала Йайм. Два пола, оба, на ее взгляд, странноватого вида; впрочем, она, наверное, тоже показалась бы им странноватой, решила она. Пока она смотрела на них, цвет их кожи изменился с темного на светлый, потом опять на темный, в ходе этих изменений появлялись желтый, красный и оливковый оттенки. Затем вместо двух обнаженных существ появилось одно одетое. Высокое, мощного сложения, с длинными белыми волосами.

— Этого человека зовут Джойлер Вепперс, — сообщил корабль. — Он богатейший человек во всей цивилизации — намного оторвался от всех остальных. И еще он там самый влиятельный человек, хотя это и неофициально — следствие его богатства и связей, а не какого-то формального политического положения.

Изображения звездного скопления с подзелененными звездами и высокого беловолосого человека исчезли, вместо них появилось первое изображение звезд, составляющих Сичультианский Энаблемент, солнечная система Квин осталась самой яркой.

— Госпожа Нсокий, — сказал корабль, — вам известна текущая давняя конфликция касательно будущего Послежитий, известных как Ады?

— Да, — ответила Йайм.

Термин «конфликция» был технически корректен и обозначал формальные конфликты в Виртуальной реальности (он обозначал ситуацию, оказывавшую влияние на среды, находящиеся за границами самого виртуального сражения), но люди по большей части называли данный конкретный конфликт Война в небесах. Она продолжалась уже почти три десятилетия и пока безрезультатно. Йайм слышала недавно, что, похоже, война близится к завершению, но, с другой стороны, такие сообщения поступали почти каждые сто дней со времени ее начала, а потому Йайм, как и все остальные, не обратила на это сообщение никакого внимания. Большинство людей давно уже потеряли интерес к этой войне.

— Итак, — сказал корабль. — Господин Вепперс контролирует большую часть производственных мощностей Энтаблемента и — в особенности через одну из сфер своих интересов — имеет доступ вот к этому. — Привлекая ее внимание, загорелась еще одна звезда наружной границы Энаблемента. Изображение увеличилось с головокружительной скоростью, пока не появилась газовая планета-гигант с единственным кольцом. Между ее широкими серовато-коричневого цвета полярными зонами были видны семь горизонтальных полос, окрашенных в различные оттенки желтого, красного и коричневого.

— Это, — сказал корабль, когда все экваториальное кольцо планеты мигнуло зеленым, — искусственная планетарная туманность Цунгариального Диска планеты Ражир в системе Цунг. На диске имеется более трехсот миллионов отдельных обиталищ и — главным образом — мануфактур, обычно называемых фабрикариями. Диск был оставлен два миллиона лет назад некими мейюрнами, которые готовились к сублимации, и вскоре после их исчезновения был взят под галактический протекторат. Сошлись на том, что статус протектората необходим по причине беспорядочной и неконтролируемой войны, которая велась за весьма значительные оставленные там средства производства кораблей и оружия и продукции, на них изготовляемой. Мейюрны, оставив эти производственные мощности, повели себя, по меньшей мере, безответственно, возможно, бесшабашно и, вероятно, со злым умыслом. Цивилизации, участвовавшие в противостоянии, назывались Хрептазайл и Йелв.

Корабль не стал показывать изображения мейюрнов, хрептазайлов и йелвов. Йайм никогда о них не слышала, а это означало, что они либо уже много лет не существуют, либо просто не стоят внимания.

— Вскоре после Идиранской войны, — сказал «Бодхисаттва», — Культура стала последней в длинной череде доверенных Восьмиуровников, которым была поручена протекторатная опека Диска. Однако шестьсот лет назад мы, после разгрома Чела, уступили всеобъемлющий контроль за Диском — что практически можно назвать военными репарациями — Науптре Реликварии и их младшему партнеру ДжФКФ.

Йайм, безусловно, знала про Науптру Реликварию и ДжФКФ. Как и Культура, Реликвария была цивилизацией восьмого уровня, а технологически эти две цивилизации были равны. Являясь изначально видом гигантских шерстокожих скользящих сумчатых, они в последние тысячелетия проявляли себя почти исключительно через свои машины: кораблей-конструкторов размером с ВСК, кораблей меньшего, хотя и весьма внушительного размера, космосопроходческих судов еще меньших размеров и всевозможных, всего в несколько метров индивидуальных кораблей, которые можно было приравнять к автономникам, хотя стандартных моделей здесь не существовало. Каждая конструкция была единственной или почти единственной в своем роде. Их миниатюризация доходила до сантиметрового и миллиметрового масштабов, вплоть до стандартизированных наноботов.

Шерстокожие сумчатые все еще существовали, но они отошли на свои родные планеты и обиталища, где вели развесело-праздное эгоистическое существование, разрешив своим машинам представлять их в галактическом сообществе. По всеобщему признанию, Реликвария катилась вниз по скользкой дорожке (хотя, как это ни странно, все считали, что это движение направлено вверх) к сублимации, и ее отношения с Культурой были формальны — возможно, даже холодны, — а не дружественны, что объяснялось неколебимым отношением Реликварии к необходимости наказания их в искусственном Послежитии.

И, по существу, они открыто выступали за это. В отличие от Культуры, которая (хотя и твердо стояла в конфликте на стороне противников Ада) придерживалась политики невмешательства в виртуальную войну, в которой Науптра участвовала как ярый сторонник Ада.

Джесептианско-Фардесайлская Культурная Федерация была цивилизацией седьмого уровня. Ее представители, пангуманоиды, размером меньше, чем средние гуманоиды, и более хрупкие, с большими головами и крупными глазами обычно считались довольно красивыми. Они находились в странных отношениях с Культурой: с одной стороны, они провозглашали любовь к Культуре (даже имя свое они отчасти взяли в честь Культуры), а с другой — они, казалось, никак не могли удержаться от критики Культуры и даже действий против нее, словно так хотели быть полезными, что готовы были свести Культуру к немощности, при которой она искренно была бы благодарна им за помощь.

Упоминание Чела, подумала Йайм, было необязательным, но уместным. До появления этого пятна на репутации Культуры люди, казалось, вообще были не расположены обсуждать проблему Послежитий. А после Чела (по крайней мере некоторое время) они, казалось, не хотели говорить ни о чем другом.

— Компоненты Цунгариального Диска большую часть времени находились на консервации, — продолжал корабль, — были оставлены как своего рода памятник или мавзолей. Но за последние несколько десятилетий Сичульт расширил сферу своего влияния на эти пространства, а потому им был предоставлен ограниченный контроль низкого уровня над Диском и разрешено посредством корпорации Вепперса «Вепрайн» использовать некоторые из орбитальных мануфактур для строительства торговых и разведочных кораблей при условии, что работы будут проводиться под наблюдением Науптры Реликварии и ДжФКФ.

Вепперс и Сичульт давно хотели заполучить больший рабочий контроль над Диском и его производственными мощностями для вспоможения их коммерческой, военной и цивилизационной экспансии. Они сейчас как никогда близки к достижению этой цели благодаря изменению позиции — чтобы не сказать попустительству — ДжФКФ и Реликварии. Объясняется это тем, что ДжФКФ тоже жаждет заполучить по крайней мере часть производственных мощностей, — их среднесрочная цель поднять свой цивилизационный уровень, а контроль за расконсервированными средствами производства Диска в некоторой степени поможет им в этом — тогда как Науптра Реликвария, будучи сторонником Ада, хочет в краткосрочной, так же как и в долгосрочной, перспективе положить конец конфликции сторонников и противников этой концепции, — при том исходе, который они считают правильным, — а если они сами тем временем не сублимируют, то, по их же собственному признанию, собираются объединить все Послежития со своими собственными и других Сублиматов. Тот факт, что никто не считает это возможным, похоже, мало их беспокоит и в любом случае не относится к делу.

— Какая связь между тем, что Реликвария является сторонником Ада, и контролем за Диском? — спросила Йайм.

— Связь в том, что производственные и, возможно, вычислительные мощности Диска могут сыграть свою роль при переходе Конфликции в Реал.

— При переходе в Реал? — Йайм была потрясена. Конфликции — виртуальные войны — и были предназначены для того, чтобы не допустить войн в Реале.

— Конфликция сторонников и противников Ада, судя по всему, завершается, — сказал корабль, — победой сторонников Ада.

Это удар по Культуре, подумала Йайм. Хотя Культура и не вмешивалась в эту войну, мало кто сомневался, на чьей она стороне.

Как ни посмотри, все это было куда как не вовремя. В момент начала войны Культура находилась в одном из своих циклов, в ходе которого она придерживалась курса не разбрасываться влиянием. Слишком много других Игроков-восьмиуровневиков возражали против участия Культуры в Войне в небесах, потому что она не смогла бы это сделать, не демонстрируя своего высокомерия и даже воинственности.

Всегда существовало допущение, что сторонники Ада в конечном счете окажутся побежденной стороной, и их поражение неизбежно, независимо от того, кто ввяжется или не ввяжется в военные действия. Казалось, что чем больше Игроки и Старейшины думают об этом, тем очевиднее становится, что вся идея Послежитий, основанных на нескончаемых мучениях, и в самом деле варварская, чрезмерная и устаревшая, и предполагалось, что ход конфликции по поводу дальнейшего существования Адов будет следовать в русле этого медленного, но неуклонного сдвига общественного мнения. В тот момент подавляющему большинству казалось, что вмешательство Культуры, вероятно, сделает противоборство менее справедливым, а его исход предопределенным еще до начала военных действий.

Чтобы виртуальная война стала действенным инструментом, люди должны согласиться с ее исходом, а в особенности должна подчиниться проигравшая сторона, а не кричать о нечестной игре, не отзывать торжественных клятв, данных в Соглашении по ведению войны, заключенном еще до начала военных действий, и не продолжать жить так, будто ничего и не случилось. Согласно всеобщему мнению, вмешательство Культуры привело бы к тому, что сторонники Ада получили бы предлог для того, чтобы в случае поражения вести себя именно таким образом.

— Противники Ада, — продолжал корабль, — первыми попытались взломать процессинговые субстраты управления конфликтом противника. Противная сторона ответила тем же самым и в дополнение попыталась провести прямые хакерские атаки на некоторые из Адов, имея целью либо освободить мучеников, либо полностью уничтожить эту виртуальную среду.

Почти все хакерские атаки сторон потерпели неудачу, а успешные нанесли незначительный ущерб, и подавляющее большинство такого рода атак было выявлено теми, против кого они были направлены, что привело ко множеству претензий, рассматривавшихся судьями и арбитрами, однако решения ни по одному не было принято, что можно было считать успехом, хотя, возможно, такое положение дел долго и не продлится. Ожидаются широкомасштабные юридические и дипломатические прения, и стороны почти наверняка к ним готовятся.

Имеются пока не подтвержденные сообщения, что некоторые из секретных субстратов, в пределах которых функционируют несколько крупных Адов, расположены не там, где можно было бы ожидать, — главным образом в пределах сфер влияния их родительских цивилизаций, — а на Цунгариальном Диске или где-то еще в границах Сичультианского Энаблемента. Беспокойство вызывало то, что переход конфликта в Реал может затронуть Цунгариальный диск, в особенности законсервированное до последнего времени большинство фабрикарий и скрытых субстратов, которые тоже могут там находиться. Если так и обстоят дела, то вероятность полномасштабной войны в Реале представляется довольно высокой.

Таким образом, Сичультианский Энаблемент внезапно и неожиданно приобретает роль, которая значительно превышает его цивилизационный уровень. В своем нынешнем положении он может оказывать существенное и, возможно, решающее влияние на ситуацию чрезвычайной важности, исход которой может привести к серьезному конфликту в Реале с участием нескольких Игроков высокого уровня. Поскольку господин Вепперс имеет огромное влияние в Сичультианском Энаблементе, его слова и поступки приобретают первостепенную важность.

Йайм задумалась.

— И зачем нам — Покойне — втягиваться в это?

— Тут есть одно осложнение, — сказал ей корабль.

— Я так и думала.

— Даже не одно — а два.

— А вот это для меня неожиданность, — призналась Йайм.

— Первое связано с этой персоной. — Появилась фигура.

— Гм-мм, — мгновение спустя промычала Йайм. Фигура принадлежала к пангуманоидному виду; это была сичультианка, как догадалась Йайм по необычным пропорциям тела. Лысая и бритая, одетая в короткую блузку-безрукавку; ее черная, как ночь, кожа была сплошь исписана замысловатыми многоцветными абстрактными рисунками. Она улыбалась. Приглядевшись, Йайм увидела такие же метки на зубах и на белках ее глаз. У двух обнаженных фигур, что она видела прежде, ничего подобного не было. Но те были типизированные фигуры из учебника. Лицо же, которое она видела теперь, как и изображение Вепперса, было индивидуализировано.

— Сичультианка? — спросила она.

— Да.

— Эти метки выглядят как-то неестественно.

— Верно.

— Они… настоящие?

— Они были настоящими и пожизненными. Они находили продолжение внутри ее тела. Она была интаглиаткой — принадлежала группе, которая имеет татуировки на всем своем физическом существе. Эта практика начиналась как своего рода искусство, хотя позднее стало формой наказания, в особенности в делах, касающихся персональных долгов.

Йайм кивнула. Какие странности, подумала она.

— Ее зовут Ледедже И'брек, — сказал корабль.

— «Она была интаглиаткой», но «Ее зовут…», — заметила Йайм. Корабельные Разумы не допускают таких ошибок. Она подумала, что уже знает ответ.

— Госпожа И'брек умерла то ли пять, то ли десять дней назад в Убруатере, столице главной плавной планеты Сичультианского Энаблемента, — сказал корабль. — Вероятно, она была убита. Если так, то убийцей, возможно, был Джойлер Вепперс или кто-то, выполнявший его приказания, человек, состоящий у него на службе. Сичульт не владеет и даже, насколько мы знаем, не имеет ограниченного доступа к технологии передачи мыслеразума или «сохранения души». Однако мы имеем неподтвержденное сообщение, что личность госпожи И'брек каким-то образом была извлечена из ее тела в момент смерти и впоследствии реконфигурирована на борту ВСК «Здравомыслие среди безумия, разум среди глупости».

— Он находился поблизости?

— Ничуть. На расстоянии более трех тысяч световых лет от ближайшей части Сичультианского Энаблемента, и в тот момент никаких кораблей или других сущностей, представляющих этот корабль или связанных с ним, не находилось ближе, чем приблизительно за девятьсот лет. И ни этот корабль, ни какой-либо из его известных младших коллег никогда не имел никаких зарегистрированных контактов с Сичультианским Энаблементом.

— Как таинственно.

— Есть, тем не менее, одно соединительное звено между этими внешне никак не связанными компонентами.

— Ага.

— Мы сейчас вернемся к этому. Тут важно указать, что госпожа И'брек, вероятно, находится на пути к Сичультианскому Энаблементу, она реконфигурирована в абсолютно новое тело — возможно, по форме сичультианское, хотя, насколько нам известно, мужского пола — и исполнена решимости совершить акт насилия, вероятно фатального свойства, над мистером Вепперсом в отместку за ее убийство.

— И что я должна делать? Остановить ее? Помочь ей?

— На данный момент просто найти ее и поддерживать с ней связь уже будет немалым достижением. Потом вы будете ожидать дальнейших распоряжений.

— Значит, она — наш предлог? — предположила Йайм.

— Что-что, госпожа Нсокий?

— Эта реконфигурированная девушка. Она — наш предлог для вмешательства в эту историю.

— Ее реконфигурация — одна из причин для вмешательства. Если мы будем называть это предлогом, то не думаю, что от этого будет много пользы. — В голосе корабля послышался холодок. — Кроме того, вся эта Конфликция связана с судьбой мертвых. А это уже целиком в сфере компетенции Покойни.

— А разве это больше не в сфере ОО? — предположила Йайм. — Да на мой взгляд, на всей этой истории просто печать Особых Обстоятельств. Разве нет?

Она ждала ответа, но такового не последовало. Тогда она продолжила:

— Похоже, тут придется взаимодействовать с другими Игроками нашего уровня с целью предотвратить полномасштабную войну с участием кораблей и всего прочего. Я даже и представить себе не могу другую ситуацию, более подходящую для ОО.

— Любопытное наблюдение.

— Так ОО в этом участвуют?

— Нам об этом не известно.

— Кого в данном контексте обозначает «мы»?

— Позвольте мне изменить последнее мое предложение: мне об этом не известно.

Это немного проясняло ситуацию. У Покойни была намеренно плоская организационная структура; теоретически это идеально проявлялось на уровне кораблей — все задействованные разумы имели одинаковую степень осведомленности и равный голос. На практике же существовали юридические/исполнительные, стратегические/тактические различия, некоторые Разумы и корабли осуществляли планирование, тогда как другие проводили эти планы в жизнь.

— Мы не должны информировать ОО?

— Я уверен, что этот вопрос рассматривается. Моя непосредственная задача ввести вас в курс дела и доставить на место. Ваша задача, госпожа Нсокий, выслушать меня и, если вы согласны, участвовать в исполнении этого задания.

— Ясно. — Йайм кивнула. Это уже было обращено напрямую к ней. — А второе осложнение?

Вернулась проекция коричневого, красного и желтого газового гиганта с его искусственным кольцом, изображение сичультианки исчезло.

— Приблизительно двести восемь тысяч лет назад часть законсервированной фабрикарии Цунгариального Диска претерпела инфекцию гоп-материи в виде вторжения остатков гегемонизирующего роя, который и обосновался в тех местах. По отношению к роильщикам были приняты должные меры, и их уничтожили совместными усилиями цивилизаций, ответственных за этот объем пространства. Предполагалось, что одновременно из компонентов Диска была вытеснена и инфекция гоп-материи. Однако с тех пор через нерегулярные промежутки времени наблюдались рецидивы. Поскольку Культура зарекомендовала себя как эффективный борец с этими спорадическими вспышками, ее небольшому специализированному подразделению было разрешено остаться там и после того, как Культура утратила Мандат на защиту Диска.

Йайм кивнула.

— Я знаю. Паразит-контроль.

— Специализированный контингент Культуры на Цунгариальном Диске является подразделением секции Рестория.

Рестория была частью Контакта, которой вменялась в обязанность борьба с прорывами гегемонизирующих роев, когда — то ли случайно, то ли по умыслу — целый ряд самоумножающихся сущностей вышел где-то из-под контроля и начал предпринимать попытки превратить всю массу галактической материи в копии самих себя. Эта проблема в галактике была старой, как сама жизнь, и предположительно роильщики таковой и были — еще одной вполне себе имеющей право на существование (хотя при этом слишком уж оголтелой) галактической жизнеформой.

Считалось, что даже самые изысканно утонченные, предупредительно чуткие и болезненно вежливые цивилизации представляли собой роильщиков, наделенных, однако, чувством меры. Равным образом те же самые утонченные цивилизации можно было рассматривать как некую меру, с помощью которой галактика поддерживает равновесие между грубостью и рафинированностью, между примитивностью и сложностью, а также обеспечивает как возможность появления и эволюции новой разумной жизни, так и наличия чего-то дикого, неисследованного и интересного, на что можно поглазеть, когда оно появится. Секция Рестория являлась в настоящее время специализированным вкладом Культуры в эту многовековую борьбу. Известная как Паразит-контроль, так и под своим официальным названием, Рестория состояла из специалистов по контролю над роильщиками, улучшению их свойств и — при необходимости — уничтожению.

Покойня и Рестория временами работали в тесном взаимодействии, и обе организации чувствовали, что делают это со взаимным уважением и на равных. Подход Рестории к поставленной задаче, а отсюда и общая дисциплина были менее скрупулезными, чем у Покойни, но ведь корабли, системы и люди в Паразит-контроле обычно на протяжении своих рабочих жизней носились от одной вспышки роильщиков к другой, а вовсе не общались с почтенными мертвецами, поэтому от них и следовало ожидать не благовоспитанности, а разгильдяйства.

— Миссия Рестории на Цунгариальном Диске поставлена в известность относительно того, что фабрикария может стать объектом игры, если конфликция выплеснется в Реал, и у них запрошена вся возможная помощь, если таковая может быть оказана без привлечения излишнего внешнего внимания к их миссии или Диску. С учетом того, что ситуация может развиваться очень быстро и стать критической, мы рады и счастливы предоставить имеющиеся под рукой средства, которые включают меня и вас, хотя и не ограничиваются этим. Обратилась ли Рестория с подобным запросом к Особым Обстоятельствам, нам не известно.

Следует отметить, что в течение последних десятилетий инфекционные вспышки гоп-материи на Диске шли на спад и имеется надежда, что так оно и будет продолжаться.

Гоп-материей называли разрозненные остатки роильщиков, после ликвидации (как ликвидируется любая насущная угроза) последних. Обычно они практически исчезали вскоре после самой вспышки и уничтожения. Если какие-то клочки и оставались, то, хотя их и нельзя было полностью игнорировать, опасаться их по-настоящему оснований не было. С другой стороны, подумала Йайм, проникновение их в систему нескольких сотен миллионов древних законсервированных мануфактур не могло не вызывать беспокойства. Да что там беспокойства — получив такую информацию, люди Рестории вскакивали посреди ночи, крича и обливаясь потом.

Изображение газового гиганта и его сверкающего искусственного диска медленно и безмолвно вращалось перед Йайм.

— Что это за возможная связь между компонентами, о которой вы говорили? — спросила она.

— Это возможная связь между ВСК «Здравомыслие среди безумия, разум среди глупости» и Сичультианским Энаблементом в форме этого корабля.

Окольцованный газовый гигант исчез, а на его месте появилась удлиненная, но мощная на вид форма Наступательного корабля ограниченного действия класса «Хулиган». Он был похож на длинный основательный болт с большим количеством отшлифованных шайб, гаек и более длинных муфт, навинченных на него.

— Это «Не тронь меня, я считаю», бывший НКОД, теперь находящийся в Отделении Культуры, — сообщил ей корабль. — Он был построен кораблем «Здравомыслие среди безумия, разум среди глупости» незадолго до Идиранской войны и считается, что время от времени выходит с ним на связь. Он сам себя объявил Странствующим Эксцентриком — бродячим, бездомным кораблем. Последний раз о нем было слышно с некоторой степенью достоверности восемь лет назад, когда он заявил, что собирается уйти на покой. Считается, что двумя годами ранее он был в Сичультианском Энаблементе, и таким образом и может являть собой упомянутую связь между Энаблементом и «Здравомыслием среди безумия, разумом среди глупости». Есть сведения о том, что он собирает изображения странных и экзотических существ или устройств и, возможно, пополнил свою коллекцию изображением Ледедже И'брек.

— Это, должно быть, вполне исчерпывающее изображение.

— Да.

— И на десять лет младше этой женщины в момент ее смерти. Она могла и не узнать, что была убита, если так оно и произошло.

— Возможно, ей просто сказали.

Йайм кивнула.

— Да, вполне возможно.

— Нам кажется, что мы с известной долей уверенности знаем, — сказал корабль, и Йайм услышала осторожную нотку в его голосе, — где находится «Не тронь меня, я считаю».

— Знаем?

— Он вполне может быть вместе с ВСК «Полное внутреннее отражение».

— И где же это?

— Это не известно. Это один из Забытых.

— Из каких?

— Ааа.

ГЛАВА 10

— Что?

— Гимен.

Ледедже решила, что дел у нее много, но, может быть, всего одна ночь на ВСК, чтобы все их переделать. Сексуальный контакт был не самым важным из этого списка, но и не самым последним.

Привлекательный молодой человек недоуменно посмотрел на нее.

— Откуда мне знать?

По крайней мере, ей показалось, что именно это он и сказал. Музыка играла очень громко. По пространству корабля были разбросаны зоны, называемые звуковыми полями, где музыка волшебным образом смолкала. Она видела туманное синеватое мерцание в воздухе, свидетельствовавшее о такой зоне в нескольких метрах от нее, и — как ей показалось, довольно бесстрашно — она ухватила мешковатый рукав молодого человека, отчасти побуждая, отчасти таща его в том направлении.

Может, это она неясно выражается, подумала Ледедже; она говорила на марейне, языке Культуры, и хотя она с необыкновенной легкостью пользовалась им, каждый раз задумываясь о том, как ей выразить свою мысль, она словно спотыкалась и останавливалась на месте. Иногда у нее даже с выбором слов возникали затруднения; в марейне, казалось, есть множество не вполне взаимозаменяемых синонимов.

Очень громкая, навязчиво ритмичная музыка (называлась она Чаг, хотя Ледедже так еще и не установила, то ли это название композиции, то ли — музыкального жанра, то ли имя исполните-ля/-лей,) почти смолкла. Привлекательный молодой человек по-прежнему недоуменно смотрел на нее.

— У вас недоуменный вид, — сказала она. — Не можете вы просто найти это слово в своем невральном кружеве?

— У меня нет кружева, — сказал он, проводя рукой по щеке, а потом по длинным, темным, вьющимся волосам. — Сейчас при мне даже терминала нет. Я вышел поиграть. — Он поднял голову туда, откуда, видимо, начинался конус звукопонижающего поля — из потолка, теряющегося в темноте наверху. — Корабль, что такое гимн?

— Гимен, — поправила его она.

— Гимен — это тонкая мембрана, частично перекрывающая вход в вагину у некоторых млекопитающих, в особенности гуманоидов, — сказал корабль через длинное серебряное колечко у нее на пальце. — Имеется у приблизительно двадцати восьми процентов пангуманоидных метавидов, и его наличие часто рассматривается как свидетельство того, что данное лицо еще не имело сексуальных отношений с проникновением. Однако…

— Спасибо, — привлекательный молодой человек обвил пальцами колечко на ее руке, заглушая голос корабля и заставляя его замолчать.

Когда он убрал пальцы, Ледедже улыбнулась. Она почувствовала, что это было довольно интимное действие. Обещающее. Она чуть опустила голову к руке.

— А у меня есть гимен? — тихо спросила она.

— Нет, — ответило кольцо. — Пожалуйста, поднесите меня к уху.

— Извините, — сказала Ледедже привлекательному молодому человеку. Он пожал плечами, отхлебнул своего напитка и отвернулся.

— Ледедже, говорит Смыслия, — сказало кольцо. — Тот телесный шаблон, который я использовала, вообще не имел выраженных гениталий; он был запрограммирован на феминизирование. Одновременно в него были заложены базовые сичультианские свойства. По умолчанию установки не имеют гимена. А что? Вам он нужен?

Она поднесла колечко ко рту.

— Нет, — прошептала она, потом нахмурилась, увидев, как привлекательный молодой человек улыбнулся и кивнул кому-то поблизости.

Он, конечно, не был похож на сичультианца, но выглядел он… иначе, немного на тот же манер, на который выглядела иначе она. Когда несколько часов назад она сидела перед настенным экраном в своей комнате, после того как Смыслия оставила ее, у нее родился план действий, и она спросила, какие предполагаются сборища у той почти четверти миллиарда населения корабля, которая не похожа на типичного представителя Культуры. Ответ она получила быстро. На корабле с таким количеством людей на борту всегда наличествовало немало таких, кто не отвечал усредненным культурианским показателям.

Она решила, что лучше всего представлять себе жилое пространство корабля как гигантский город длиной в пятьдесят километров, шириной — в двадцать и приблизительно километр высотой. С идеальной, бесплатной и быстрой системой общественного транспорта, состоящей, как ей представлялось, из небольших, роскошных, сверхбыстрых подземных поездов, состоящих из одного вагона, сопрягаемых с кабинками лифтов. Ей было привычно представление о городе как о месте притяжения всех эксцентричных и странных людей, которые в сельской местности или маленьких городках подвергались бы остракизму или даже нападениям, если бы вели себя так, как хотели вести. Лишь в больших городах среди других эксцентричных и необычных становились они самими собой. Она знала, что где-нибудь найдет людей, на чей вкус она будет привлекательной.

Оставалась еще и другая проблема: найти то, что она про себя уже стала называть альтернативным кораблем, и эта проблема была первоочередной. Выбранное ею место — Предел Божественности — представляло собой нечто среднее между помещением для сборищ, местом для перформансов и наркобара.

У него была известная репутация. Когда она стала спрашивать у экрана об этом месте, появилась Смыслия — внезапно с экрана зазвучал голос аватары вместо более нейтрального голоса корабля, к которому она уже начала привыкать. Смыслия сообщила ей, что Предел Божественности — вовсе не то место, которое непременно должен посетить новичок в Культуре. Ледедже спрятала раздражение, поблагодарила Смыслию за совет и вежливо попросила ее больше не вмешиваться.

Итак: Предел Божественности. Известно было, что сюда захаживают аватары корабля.

— Вы снова вмешиваетесь, — прошептала она в кольцо, улыбнулась привлекательному молодому человеку, который хмурил лоб, заглядывая в свой теперь опустевший стакан.

— Я могла бы сделать вид, что я просто корабль, — резонно возразила Смыслия, чей голос раздражительно звучал без всякого раздражения. — Я решила, что вы хотите узнать подробности физического процесса, который завершился вашей нынешней инкарнацией. Извините, милая девушка. Если вы думаете, что ваше тело подверглось какому-то сексуальному вмешательству, пока вы находились в баке инкубатора, то могу вас заверить, ничего такого не было.

Привлекательный молодой человек потянулся к проплывающему мимо подносу, поставил на него пустой стакан, взял с него дымящуюся наркочашу, поднес к лицу и сделал глубокий вдох.

— Не беспокойтесь об этом, — сказала Ледедже. — Смыслия?

— Что?

— Пожалуйста, уходите теперь.

— Как прикажете. Только один совет: вы не думаете, что пора бы спросить, как его зовут?

— До свидания.

— Поговорим позже.

Ледедже, улыбаясь, подняла глаза. Молодой человек подошел к ней, протягивая наркочашу. Она хотела было взять ее правой рукой, но он отвел чашу, показывая на ее левую руку. Она взяла чашу левой рукой и осторожно поднесла к лицу.

Привлекательный молодой человек взял ее правую руку и снова обвил пальцы вокруг кольца. Она вдыхала ароматный серый дымок, поднимающийся из чаши, а он тем временем стащил колечко-терминал с ее пальца и забросил его назад через свое плечо.

— Оно было мое! — возразила она, глядя в ту сторону, куда полетело кольцо, но оно, видимо, приземлилось метрах в десяти за группой людей, и, судя по всему, никто из них не поймал его и ей нечего было рассчитывать на возвращение терминала. — Зачем вы это сделали?

Он пожал плечами.

— Так мне захотелось.

— Вы всегда делаете то, что вам хочется?

Он снова пожал плечами.

— Почти всегда.

— И как же мне теперь говорить с кораблем?

Он с еще большим недоумением посмотрел на нее, вдохнул из наркочаши. Она даже не заметила, как он взял чашу назад.

— Закричать? — сказал он. — Говорить в воздух? Спросить у кого-нибудь еще? — Он покачал головой, смерил ее критическим взглядом. — Вы, как я понимаю, не местная?

Ледедже задумалась.

— Да, — ответила она. Она не была уверена, что ей нравятся люди, которые полагают, будто могут позволять себе грубости, брать то, что им не принадлежит, и забрасывать как нечто бесполезное.

Его звали Адмайл.

Она сказала, что ее зовут Лед, решив, что Ледедже будет сложновато.

— Я ищу аватару какого-нибудь корабля, — сказала она ему.

— Да? А я думал ты тут… ну, фланируешь.

— Фланирую?

— В поисках секса.

— Возможно, и это тоже, — сказала она. — Да, определенно, но… — Она хотела было сказать: «определенно да, но, вероятно, не с ним», но потом решила, что это будет грубовато.

— Ты хочешь заняться сексом с аватарой корабля?

— Не обязательно. Это два раздельных желания.

— Гмм-м, — промычал Адмайл. — Иди за мной.

Она нахмурилась, но пошла за ним. Тут было многолюдно, почти все собравшиеся принадлежали к пангуманоидным видам, хотя и различались формой тел. За пределами звукового поля грохотал Чаг — она стала подозревать, что так называется просто разновидность музыки, а не какая-то конкретная музыкальная пьеса. На их пути попадались группки людей, и они проталкивались через них. Пространство заволакивали ароматные клубы дыма. Они миновали маленькое скопление, внутри которого двое обнаженных мужчин, чьи ноги были связаны в голенях короткими веревками, дрались на кулачках, в другом кружке мужчина и женщина в одних масках сражались на длинных кривых мечах.

Они подошли к некоему подобию глубокого, широкого алькова, где среди множества подушек, валиков и разнообразных предметов мягкой мебели удивительно разнообразное собрание людей в количестве человек двадцати увлеченно занимались сексом. По периметру стоял полукруг наблюдателей, которые смеялись, аплодировали, выкрикивали комментарии и давали советы. Одна пара наблюдателей начала раздеваться, явно собираясь принять участие в развлечении.

Ледедже не была потрясена — он видела такие оргии в Сичульте и была обязана участвовать в них. В жизни Вепперса был этап, когда ему нравились такие вещи. Она не получала удовольствия от такого времяпрепровождения, хотя и подозревала, что это скорее объясняется невозможностью выбора, а не избыточным количеством участников. Она надеялась, что Адмайл не собирается предлагать им обоим — или даже ей одной — поучаствовать в групповом сексе. Ей казалось, что для первого ее сексуального опыта в новом теле нужна более романтическая обстановка.

— Вот он, — сказал Адмайл. Она не поняла — наверно, опять из-за шума.

Она последовала за ним к краю полукруга, где в окружении по большей части молодых людей стоял невысокий толстый человечек. На нем было что-то вроде яркого, цветастого халата. Она смерила его взглядом: жидкие прямые волосы, покрытое потом лицо. Ей понадобилось несколько секунд, чтобы понять: такого толстого человека она на корабле еще не видела.

Маленький толстяк постоянно подбрасывал в воздух монетку и ловил ее. Каждый раз монетка приземлялась на его пухлой ладони, сверкая своей верхней красной стороной.

— Это умение, — говорил он окружавшим его людям, которые кричали, обращаясь к нему. — Это умение и больше ничего. Смотрите — теперь она будет зеленой. — Теперь монетка, упав на его ладонь, засветилась не красным, а зеленым светом. — Видите? Умение. Управление мышцами, концентрация: умение. Ничего больше. — Он огляделся. — Адмайл, скажи этим людям, что это умение и ничего больше.

— От этого ничего не зависит? — спросил Адмайл. — Ставки принимались?

— Ничего! — сказал толстяк, снова подбрасывая монетку. Красное.

— Хорошо, — сказал Адмайл. — Это только умение, — сказал он людям.

— Видите? — сказал толстяк. Красное.

— Это несправедливо, — добавил Адмайл.

— От тебя никакой пользы, — пробормотал толстяк. Снова красное.

— Лед, это Джоликси. Он аватара. Ты ведь аватара, правда, Джоликси?

— Я аватара. — Красное. — Доброго корабля «Путешественник в кресле». — Красное. — Весьма склонный к бродяжничеству Экспедиционный корабль Контакта… — Красное. — Класса «Гора»… — Красное. — Аватара, которая — могу поклясться — не использует ничего, кроме мышечного умения, чтобы получить красное. — Красное. — Сколько бы… раз… — Красное. — Ни кидал! — Зеленое. — Вот черт!

Послышались издевательские смешки. Он поклонился. Саркастически, как подумала Ледедже, если такое возможно. Он подбросил монетку в последний раз, посмотрел, как она крутится в воздухе, потом оттянул нагрудный карман своего экстравагантно цветастого халата. Монетка упала в карман. Он вытащил оттуда носовой платок и протер лицо, а часть людей, окружавших его, тем временем стала рассеиваться.

— Лед, — сказал он, кивая ей. — Рад познакомиться. — Он оглядел ее с ног до головы. Поначалу она оделась довольно строго, но потом передумала и выбрала короткое платье без рукавов, решив насладиться возможностью покрасоваться, не рискуя при этом свободой и при этом не демонстрируя свои одобренные законом, придуманные Вепперсом татуировки. Джоликси покачал головой. — У меня тут таких, как вы, еще нет, — сказал он. — Извините, сейчас проконсультируюсь со своей лучшей половиной. Ах, так вы сичультианка, верно?

— Да, — ответила она.

— Она хочет иметь секс с аватарой корабля, — сказал ему Адмайл.

Джоликси посмотрел на нее удивленными глазами.

— Правда? — спросил он.

— Нет, — ответила она. — Я ищу корабль с сомнительной репутацией.

— Сомнительной? — Глаза Джоликси расширились от удивления еще больше.

— Думаю — да.

— Думаете?

Наверно, подумала она, аватара или нет — он принадлежит к той категории людей, которые считают верхом остроумия постоянно задавать вопросы, когда в этом нет нужды.

— Вам известен такой корабль?

— Множество. А зачем вам корабль с сомнительной репутацией?

— Затем, что мне кажется, что «Здравомыслие среди безумия, разум среди глупости» хочет отослать меня на слишком уж благовоспитанном корабле.

Джоликси выпучил один глаз, словно этот ответ поразил его, как удар железным прутом.

Она у себя в комнате просматривала разные документы и презентации, какие ей удалось найти на экране, пытаясь понять, что знает и думает об Энаблементе Культура, когда раздался голос корабля.

— Ледедже, я нашел для вас корабль, — прозвучал прямо с экрана нейтральный голос корабля.

— Спасибо.

На экране появилось изображение того, что, видимо, было кораблем Культуры, и стало двигаться перед ней. Он напоминал ничем не примечательный небоскреб, лежащий на боку.

— Он называется «Обычный, но этимологически неудовлетворительный».

— Да?

— Пусть название вас не беспокоит. Самое главное, что он направляется туда, куда вам нужно, и готов взять вас. Он стартует завтра во второй половине дня.

— И он доставит меня до Сичульта?

— Почти. Он высадит вас в месте, которое называется Бохме, пересадочная станция и портовый комплекс у самого Энаблемента. Я организую вашу транспортировку оттуда, пока вы будете в пути.

— Мне не нужно будет денег, чтобы расплатиться?

— Предоставьте это мне. Хотите поговорить с этим кораблем? Договориться о посадке?

— Давайте.

Она поговорила с кораблем «Обычный, но этимологически неудовлетворительный». Тот разговаривал веселым голосом, но утомил ее. Она поблагодарила его, еще раз поблагодарила ВСК, а потом нахмурилась, глядя на экран, как только управление им снова оказалось в ее руках.

Она принялась просматривать документы, касающиеся космических кораблей Культуры. Им, казалось, нет числа — миллионы и миллионы кораблей, и у каждого вроде бы свой собственный журнал в общем пользовании и собственный фан-клуб — а нередко и не один — и еще она нашла бессчетное количество документов/презентаций по различным типам и классам кораблей или кораблей, построенных определенным изготовителем или другими кораблями. У нее голова шла кругом. Она теперь понимала, почему люди Культуры обращались к местному искусственному интеллекту или Разуму за нужной им информацией; пытаться самой продраться через эти горы информации было невозможно.

Может быть, ей имеет смысл просто задать вопрос. Кажется, так и поступают в Культуре. В Сичульте ты должен прежде подумать, какие вопросы и с какими людьми обсуждать безопасно, но здесь дела явно обстояли иначе. С другой стороны, ей казалось, что если она сделает это сама, это будет надежнее.

Она уже умела делать такие вещи, потому что система не очень отличалась от того, что имелось в Энаблементе для обеспечения доступа к информации, которой власть готова была поделиться с обществом, а кроме того, она получила некоторый опыт, пока находилась в виртуальной среде корабля до ее реконфигурации в это тело.

Здесь, в Реале, пользуясь экраном, она знала, как управлять уровнем интеллекта машины, с которой она общалась. Полоска у кромки экрана изменяла длину в зависимости от того, кто был на связи с Ледедже (или чем она пользовалась) — абсолютно тупая программа с продвинутым, но безмозглым набором алгоритмов, один из трех уровней искусственного интеллекта, разумная сущность или же непосредственно основная персонификация ВСК. Полоска вытянулась до максимальной длины, когда перед этим возникла Смыслия с ее предупреждением касательно Предела Божественности.

Она попросила искусственный интеллект первого уровня найти сайты с описанием кораблей и скоро обнаружила один, ведущийся небольшой фан-группой, где описывались оба — как «Здравомыслие среди безумия, разум среди глупости», так и «Не тронь меня, я считаю» — она решила, что приведенные там характеристики вполне справедливые. Она спросила про «Обычный, но этимологически неудовлетворительный». Скучный, послушный. Благочинный. Возможно, имеет амбиции быть призванным для исполнения более экзотических обязанностей, хотя, если надеется когда-либо оказаться в ОО, то это чистый самообман. Она не знала, что такое ОО — может, вернется к этому позже.

Она вызвала список кораблей, находящихся в настоящее время на ВСК, тряхнула головой. В настоящее время на борту находилось почти десять тысяч разных судов, имеющих имена, включая два ВСК малого класса, на борту которых, в свою очередь, находились другие корабли. Точное количество изменялось у нее на глазах, окончательная цифра колебалась то вниз, то вверх, предположительно потому, что корабли прибывали и убывали в реальном времени.

Она все еще считала, что находится под тем или иным наблюдением, и обратила внимание, что, чем сложнее заданный вопрос, тем ближе полоска интеллектуального уровня подходит к максимуму — персонификации корабля. Она не хотела общаться с кораблем, а потому, вместо того, чтобы спросить: «Какие есть самые хулиганские корабли?», прибегала к обходным маневрам, что позволяло ей отбирать корабли по уровню сомнительности репутации.

Несколько кораблей на борту работали в каких-то Особых Обстоятельствах или, видимо, были связаны с этой организацией. Она обратила внимание, что они не публиковали своих корабельных журналов или расписания и пунктов назначения. Опять ОО. Что бы ни скрывалось за названием Особые Обстоятельства, ей представлялось, что они имели непосредственное отношение к тем качествам, которые ей были нужны.

Она нашла информацию по Особым Обстоятельствам. Военная разведка, шпионаж, вмешательство во внутренние дела, грязные трюки. Она решила, что это звучит многообещающе. Казалось, что этой организацией интересуются чуть ли не столько же людей, — многие из них были настроены в высшей степени критически, — сколько и всеми вместе взятыми кораблями. Она внимательнее посмотрела некоторые анти-ОО сайты. В высшей степени критические; скажи что-нибудь такое о подобных организациях в Энаблементе, и они к тебе постучат в дверь, уведут с собой, и, возможно, о тебе больше никто никогда не услышит.

Ни с одним из нескольких кораблей, с которыми она хотела бы побеседовать, невозможно было связаться. Она узнала, как отправлять им послания, и написала им письма.

— Вон там, слева. Еще левее. Теперь прямо — метрах в пяти, — сказал нейтральный голос, быстро приближающийся к тому месту, где она стояла с Адмайлом и маленькой толстой аватарой. — Это она — разговаривает с бочкообразным господином.

Ледедже повернулась и увидела рассерженную даму, двигающуюся прямо на нее. В руке у нее было что-то маленькое, серебристое. Она подошла к Ледедже.

— Эта штука, — сказала она, размахивая кольцом перед носом Ледедже, — не замолкает. Даже в звуковом поле.

— Это она, — важно сказало кольцо.

Адмайл махнул рукой, разгоняя наркопары, посмотрел на кольцо и сказал:

— Хочешь заброшу его еще раз? Подальше?

— Нет, спасибо, — ответила Ледедже, беря кольцо у женщины. — Спасибо… — начала было она, но женщина уже развернулась и шла прочь.

— С возвращением, — сказал нейтральный голос корабля.

— С возвращением.

— Я собирался пойти заняться бодисерфингом, — сообщил Джоликси. — Кто-нибудь хочет заняться бодисерфингом?

Адмайл покачал головой.

— Хорошо, — сказала Ледедже, надевая кольцо ему на палец. — Возможно, мы еще встретимся попозже.


Те, кто занимался бодисерфингом, должны были раздеться почти догола и броситься либо спиной, либо животом, либо задницей на громадный завитой хребет набегающей волны; самые крутые просто стояли на ногах. Все это происходило в громадном полутемном зале, который полнился вскриками и счастливым визгом, а наблюдать за происходящим можно было из баров и специальных площадок. Некоторые люди занимались бодисерфингом голышом, другие — в купальных костюмах. Джоликси, оснащенный чем-то похожим на пару водонепроницаемых хоботков-телескопов, оказался блистательно-ужасающим серфером. Он не мог удержаться на поверхности, даже лежа плоско на спине и вытянув все четыре конечности.

Ледедже обнаружила, что у нее получается довольно неплохо, пока она не пытается встать на ноги. Она двигалась, сидя на заднице в аккуратном фонтане брызг, держа левую щиколотку Джоликси правой рукой, чтобы тот не вошел в неконтролируемый штопор и между ними сохранялось разговорное расстояние.

— Значит, вы хотите отправиться в какое-то место, которое не хотите называть по причинам, которые хотите сохранить в тайне, но не хотите садиться на корабль, предложенный ВСК.

— В общем — да, — согласилась она. — И еще я хочу поговорить с кораблями здесь на борту, у которых есть связи с Особыми Обстоятельствами.

— Вот как? — Джоликси завихлялся, и брызги полетели ему в лицо. — Вы уверены? — Он вытер лицо одной рукой, его тело заходило ходуном — это закончилось, только когда он вернул руку на поверхность воды. — Я хочу сказать, в самом деле уверены?

— Да, — ответила она. — Вы ведь не аватара одного из них, верно? — Он уже говорил, что он аватара корабля «Путешественник в кресле», это название было ей незнакомо, но она знала, что корабли меняют имена или пользуются несколькими разными по своему усмотрению.

— Нет, — ответил он. — Я всего лишь скромный Экспедиционный корабль Контакта, исполняю стандартные поручения Контакта. Честно. Никаких дел с ОО. — Он скосил на нее глаза (она подумала — может, в них просто попала вода). — Вы уверены, что хотите поговорить с ОО?

— Да.

Они сделали неторопливый разворот в локальной, направленной вверх струе. Джоликси задумался, кивнул.

— Похоже, я неважный бодисерфер. Хватит. Попробуем серфинг другого рода.

— Что это? — спросила Ледедже. Они стояли в коротком, широком, устланном ковром коридоре, на одной стене которого расположились пять простых двойных дверей. Джоликси, снова облаченный в свой цветастый халат, не без труда раскрыл центральные двери и теперь не позволял им произвольно закрыться, заклинив левую половинку своей обутой в тапочку ногой. Ледедже смотрела сквозь открытую дверь в темное гулкое пространство, пронизанное вертикальными тросами и поперечными балками. Она услышала грохот, почувствовала движение, ощутила ветерок на лице. В воздухе витал полузнакомый запах масла.

Она и маленькая толстая аватара воспользовались услугами обычной быстротрубы — им пришлось совершить лишь минутные прогулки по обоим концам. То, что она видела перед собой сейчас, казалось гораздо более старым, более примитивным.

— Воссоздание шахты лифта высокоэтажного здания. У вас есть такие?

— У нас есть небоскребы, — сказала она, держась за правую дверь и заглядывая внутрь. — И лифты. — Совсем рядом чуть ниже стояла кабинка лифта — всего в каком-нибудь метре. Она подняла голову вверх и увидела шахты и тросы, уходящие в темноту. — Я никогда не видела лифтовую шахту. Разве что на экране. И потом, видите ли, у нас в лифте всего одна шахта.

— Угу, — сказал Джоликси. — Прыгайте. Я отпущу двери. Только осторожнее — тут нет страховочной сетки.

Она спрыгнула на крышу кабинки внизу. Джоликси последовал за ней, отчего крыша кабинки заходила. Двери наверху, зашипев, закрылись, и кабинка тут же начала подниматься. Она ухватилась за один из тросов — он был весь в темном, вязком масле — и посмотрела вниз. В огромной темной шахте места хватало для десяти кабинок — по пять с каждой стороны. Кабинка быстро ускорилась, отчего в струе воздуха затрепыхались ее волосы и захлопали полы халата Джоликси. Она посмотрела вниз, перевешиваясь еще чуть больше, а кабинка тем временем пронеслась мимо ряда двойных дверей с такой скоростью, что их и сосчитать-то было трудно. Дно шахты терялось в темноте.

Ее ухватили за плечо и резко оттянули назад.

Она услышала собственный вскрик, когда ударилась о тело Джоликси, оказавшееся на удивление жестким. Мгновение спустя мимо нее промелькнула темная форма, подняв вокруг вихревые потоки воздуха. Не оттолкни ее Джоликси, она бы лишилась головы — ее бы снесла унесшаяся вниз кабина. Джоликси отпустил ее.

— Я же сказал: тут нет страховочной сетки. Это чрезвычайно опасное материальное воссоздание. На кабинах нет сенсоров, и потому они могут ударить или убить вас, на дне нет антигравитационной основы, которая подхватила бы вас, упади вы туда. Никто не заметит вашего падения, и уж, конечно, никто его не остановит. У вас есть резервирование?

Она почувствовала, что ее немного трясет.

— Вы имеете в виду резервирование моего «я»? Моей личности? — Он молча смотрел на нее. Она решила, что темень тут весьма кстати: чтобы она не смогла разобрать, какое выражение у него на лице. — Я всего день как вышла из… емкости, инкубатора. — Она проглотила слюну. — Нет, у меня нет резервирования.

Кабина замедлялась перед остановкой. Джоликси, стоявший на дальнем конце кабины, поднял голову.

— Отлично. А сейчас развлеченьице. — Он посмотрел на нее. — Вы готовы?

— К чему? — спросила она.

— Идите сюда. Прыгайте, когда я скажу. Не медлите. Но сначала вы должны отпустить трос.

Она отпустила трос, подошла к нему на другую сторону крыши. Неуверенно посмотрев вверх, она увидела днище другой кабинки, быстро спускающейся на них. Она услышала неожиданные далеки охи, потом — смех откуда-то снизу, из еще более темных глубин. Звуки многократно отражались от стен. Их кабинка все еще замедлялась.

— Так-так, внимание, приготовиться… — сказал Джоликси, когда их кабинка и та, что находилась наверху, сблизились.

— Мне взять вас за руку? — спросила она.

— Не берите меня за руку, — сказал он. — Так-так. Внимание. Приготовиться.

Их кабинка почти что остановилась, а та, что приближалась к ним сверху, со свистом понеслась мимо.

— Прыгайте! — крикнул Джоликси, когда крыши кабинок почти поравнялись.

Он прыгнул. Мгновение спустя прыгнула и она, но обнаружила, что прыгнула так, чтобы приземлиться на крыше другой кабинки, где та находилась в миг ее прыжка, а не тогда, когда она должна была на ней приземлиться. Приземлилась она неуклюже и ударилась бы о тросы, если бы Джоликси не поддержал ее. Ледедже услышала, как у нее из груди выбило воздух.

Она на мгновение ухватилась за маленькую толстую аватару — они оба ловили равновесие на крыше кабины. Та, с которой они спрыгнули, остановилась в нескольких этажах над ними и теперь все время удалялась от них по мере спуска их кабины, которая теперь тоже начала замедляться.

— О-па! — сказала она, отпуская Джоликси. Ее пальцы оставили грязные пятна на лацканах его халата. — Это было… что-то! — Она нахмурилась, глядя на него. — И часто вы это делаете?

— В первый раз, — ответил он. — Слышал от других.

Это заставило ее встряхнуться. Она полагала, что вручила свою жизнь в надежные или, по меньшей мере, опытные руки. Кабина остановилась. Она услышала и почувствовала, как двери их кабины открылись, и с этой стороны наверх пробился луч света, осветив лицо Джоликси. Ей показалось, что он как-то странно смотрит на нее. Она почувствовала холодок страха.

— Это проверка Особых Обстоятельств.

— Да? — сказала она, когда он подошел к ней на шаг. Она отступила, задела о поперечину, споткнулась. Он снова подхватил ее, потянул к заднему краю крыши. Далеко внизу она увидела быстро поднимающуюся к ним кабину, задняя часть которой была обращена к задней части их кабины. Два ряда из пяти кабинок на каждой стороне были разделены почти двумя метрами, что в три или четыре раза превышало расстояние между кабинками по бокам.

Джоликси кивнул, показывая вниз на приближающуюся кабину.

— Ну, что, сможем мы перепрыгнуть на нее, когда она подойдет? — сказал он ей в ухо. Она почувствовала его теплое дыхание на своей коже. — И помните — тут нет никаких страховочных сеток. Даже камер наблюдения нет. — Он подтянул ее поближе к краю, прижался так, чтобы его рот был еще ближе к ее уху. — Как вы думаете? Получится у нас?

— Нет, — ответила она. — И я думаю, вы должны меня отпустить.

Прежде чем она успела сделать что-нибудь, чтобы его остановить, он с силой ухватил ее за локоть и подтолкнул к краю — теперь лишь ноги ее оставались в проекции лифта.

— Все еще хотите, чтобы я вас отпустил?

— Нет! — закричала она, хватаясь за него свободной рукой. — Не валяйте дурака! Конечно, нет!

Он подтянул ее к себе, хотя ее положение все еще оставалось опасным.

— Если бы у вас был терминал, он услышал бы ваш крик, случись вам упасть, — сказал он, демонстративно посмотрев вниз. Потом пожал плечами. — Времени для корабля, вероятно, вполне достаточно, чтобы понять, что происходит, и послать автономник вам на выручку, прежде чем вы долетите до дна.

— Пожалуйста, прекратите это делать, — сказала она. — Вы меня пугаете.

Он подтащил ее к себе, его дыхание обжигало ее щеку.

— Все считают, что ОО — это так гламурно, так… сексуально! — Он встряхнул ее, потерся своим пахом о ее. — Захватывающие впечатления, дух захватывает, адреналин, но опасность не слишком велика. Вы так думаете? Нахватались всяких сплетен, напитались пропагандистской чепухой? Начитались правильных мнений, наслушались соответствующих самопровозглашенных спецов, так?

— Я просто пытаюсь узнать…

— Вам страшно? — спросил он.

— Я только сказала…

Он покачал головой.

— Это не опасно. — Он снова встряхнул ее. — Я не опасен. Я всего лишь миленькая пухленькая аватара Экспедиционного корабля Контакта. Я никого не сброшу в древнюю лифтовую шахту, чтобы расплющить его о бетонный пол. Я из хороших ребят. Но вы все еще испуганы, верно? Надеюсь, вы испуганы.

— Я уже вам сказала, — холодно ответила она, глядя ему в глаза и стараясь прогнать эмоции с лица и из голоса.

Он улыбнулся, оттащил ее от края и отошел назад, отпустил и ухватился за трос, а кабина тем временем устремилась вниз.

— Я же вам говорю, госпожа И'брек, я из хороших ребят.

Она ухватилась за другой трос.

— Я не называла вам моего полного имени.

— Какая наблюдательность! Нет, серьезно, я из хороших ребят. Я из тех кораблей, которые всегда изо всех сил стараются спасти кого-нибудь, а не убить, не позволить умереть. ОО — их корабли, их люди — возможно, заодно с ангелами, но это вовсе не значит, что они всегда ведут себя, как хорошие ребята. Я могу дать вам виртуальную гарантию, что, метафорически падая в шахту лифта, вы будете считать их плохими ребятами, какой бы этически здравой ни была тщательно продуманная нравственная алгебра, которая побудила их столкнуть вас туда.

— Вы донесли до меня, что хотели, — холодно сказала она. — Может быть, теперь мы можем оставить это времяпрепровождение.

Он несколько мгновений смотрел на нее, потом покачал головой и отвернулся.

— Что ж, характер у вас есть, — сказал он. — Но все же вы глупы. — Он глубоко вздохнул. Кабина лифта останавливалась. — Я отведу вас на корабль ОО. — Он улыбнулся грустной улыбкой. — Если и когда ваша затея с треском провалится, можете всю вину возложить на меня, если еще сможете. Это ничего не изменит.


— Забытые, — сказал «Бодхисаттва» Йайм Нсокий. — Известные также, как Изпамятистертые.

Йайм время от времени была вынуждена признавать, что в некоторых случаях невральное кружево могло бы воистину оказаться полезным. Будь у нее невральное кружево, она сейчас могла бы обратиться к нему, спросить об упоминаниях, ссылках и определениях. Что такое, черт побери, Изпамятистертые? Корабль, конечно, сразу же узнал бы, что она делает этот запрос — она сейчас находилась на корабле, а не на орбитали, а потому кружево или терминал действовали бы через Разум «Бодхисаттвы» или его субсистемы — но, имея кружево, ты, по крайней мере, мог бы закачать нужные знания себе в голову, а не выслушивать информацию слово за слово.

— Ясно, — сказала Йайм и сложила руки на груди. — Я слушаю.

— Это корабли определенной… скажем так, предрасположенности, обычно это ВСК, как правило, с несколькими другими кораблями и небольшим числом активных автономников на борту. Часто на них вообще нет людей, — сообщил ей «Бодхисаттва». — Они выходят из ежедневного информационного обмена Культуры, прекращают сообщать свои координаты, удаляются во всякие медвежьи уголки и просто сидят там, ничего не делая. Разве что слушают без перерыва.

— Слушают?

— Слушают одну или больше — а я могу себе представить, что и все, — из нескольких разбросанных там и здесь станций, которые вещают постоянно, информируя о состоянии дел в галактическом сообществе в целом и Культуре в частности.

— Новостные станции?

— Ну, поскольку лучшего названия нет — пусть так.

— Вещание.

— Это затратный и неэффективный способ передачи информации, но преимущество вещания в этом контексте состоит именно в том, что оно проникает повсюду и никому не известно, кто это слушает.

— И сколько всего этих Забытых?

— Хороший вопрос. Большинству людей они представляются просто кораблями, которые удалились на особенно уединенный покой, и корабли, конечно, не делают ничего, чтобы разрушить это впечатление. В любое данное время на покое может находиться около одного процента кораблей Культуры, и, возможно, три-четыре десятых процента этих кораблей, уйдя на покой, не выходили на связь, что можно трактовать как естественное поведение. Я не стал бы называть это дисциплиной. Это поле недостаточно изучено, так что даже качество относительно немногих догадок на сей счет трудно оценить. Число таких кораблей, возможно, составляет восемь или двенадцать, а может, три или четыре сотни.

— И к чему весь этот рассказ?

— Они являются резервом, — сказал «Бодхисаттва». — Если вследствие какого-то необычного и откровенно невероятного широкомасштабного и полного катаклизма Культура каким-то образом прекратит существование, то любой из этих кораблей сможет заново осеменить эту галактику — или, может быть, другую, — воссоздав тем самым подобие Культуры. Это, естественно, порождает вопрос, какой смысл в таких действиях, если Культура будет практически уничтожена, но на это можно возразить: сделав выводы из случившегося, новая Культура, возможно, станет более жизнестойкой.

— Я считала, что весь флот Контакта является нашим «резервом», — сказала Йайм. В отношениях Культуры с другими цивилизациями, в особенности с теми, которые сталкивались с ней впервые, многое определялось тем фактом, — или, по меньшей мере, утверждением, — что все и каждый из ВСК представлял Культуру в целом, что каждый имел весь тот объем знаний, что накопила Культура, и мог создать любой предмет или устройство, которые могла создать Культура, а уже один размер Бессистемных кораблей означал, что на них имеется достаточное количество людей и автономников, чтобы в большей или меньшей степени одним своим присутствием гарантировать репрезентативность тех и других.

Культура намеренно и сознательно широко распространила себя по галактике без какого-либо центра, ядра или главной планеты. Рассеяние по галактике делало Культуру уязвимой для нападения, но, с другой стороны, практически исключало ее полное уничтожение, по крайней мере теоретически. Имея сотни и тысячи кораблей, каждый из которых сам по себе мог с нуля возродить Культуру целиком, Культура считала, что достаточно защищена от уничтожения, по крайней мере Йайм верила в это. Другие явно придерживались на этот счет иного мнения.

— Флот Контакта можно назвать второй линией обороны, — сказал ей корабль.

— А первый?

— Первый — это все орбитали, — рассудительно ответил корабль. — И другие обиталища. Включая малые космические тела и планеты.

— А эти Забытые — они последняя линия обороны.

— Вероятно. Можно и так сказать. Насколько мне известно.

Йайм подумала, что на языке корабля это, наверное, означает «нет». Она знала, что пытаться выудить из корабля менее двусмысленный ответ бесполезно.

— Значит, они просто сидят там. Где уж оно это «там».

— Облака Орта, межзвездное пространство, внешний венец самой галактики, а может, даже и за его пределами. Кто знает? Но тем не менее, общая идея такова.

— И до бесконечности.

— По крайней мере на сегодня — до бесконечности, — ответил «Бодхисаттва».

— В ожидании катастрофы, которая, возможно, никогда не произойдет, а если случится, то будет указывать либо на существование столь мощной силы, что она, вероятно, сможет обнаружить эти корабли, где бы они ни находились, и уничтожить и их, либо на некий экзистенциальный изъян самой Культуры, изъян настолько глубокий, что им поражены и сами Забытые, в особенности с учетом их… репрезентативности.

— При таком взгляде вся стратегия представляется несколько неадекватной, — сказал корабль с извиняющейся ноткой в голосе. — Но она такая, какая есть. Потому что, думаю, никогда ничто нельзя знать наверняка. Я думаю, частично эта стратегия нужна для тех, кто без нее чувствовал бы себя в этом отношении менее уверенно.

— Но большинство людей вообще не знают о существовании этих кораблей, — возразила Йайм. — Как человека может успокаивать то, о чем он не знает?

— Ага, — сказал «Бодхисаттва», — в этом-то вся и прелесть: только те, кого это беспокоит, начинают доискиваться и получают утешительную информацию. Еще они по большей части понимают необходимость не слишком распространять эти сведения и даже находят дополнительное удовольствие в том, чтобы способствовать этому нераспространению. А все остальные живут счастливо, вообще ни о чем таком не задумываясь.

Йайм разочарованно покачала головой.

— Не могут они быть абсолютно засекреченными, — возразила она. — Где-то о них должно быть упоминание.

Культура славилась тем, что не умеет хранить секреты, в особенности самые важные. Это была одна из немногих сфер, в которой большинство из одноуровневых собратьев Культуры и даже многие менее продвинутые сообщества затмевали ее, хотя сама Культура смотрела на этот факт, как на законный источник некой извращенной гордости. Это не останавливало их («их» в данном контексте обычно обозначало Контакт или, с еще большей вероятностью, Особые Обстоятельства) — они постоянно засекречивали что-нибудь, хотя и ненадолго — все так или иначе всплывало наружу.

Впрочем, этого «ненадолго» подчас оказывалось вполне достаточно.

— Ну да, естественно, — ответил «Бодхисаттва». — Скажем так, информация имеется, только ее почти не замечают. И по самой природе всей этой… программы — если только это можно удостоить названия, подразумевающего такую степень организации, — найти подтверждение практически невозможно.

— Значит, это все, так сказать, неофициально? — сказала Йайм.

Корабль произвел звук, похожий на тяжелый вздох.

— Мне не известно какое-либо подразделение или комитет в Контакте, которое занималось бы этими делами.

Йайм вытянула губы. Она знала, когда корабль, говоря одно, на самом деле имеет в виду другое: «И давайте кончим об этом, договорились?»

Но оставался еще один незакрытый вопрос.

— Значит, — сказала она, — «Не тронь меня, я считаю», возможно, находится на борту ВСК «Полное внутреннее отражение», который ушел на покой и, возможно, является одним из этих Забытых.

— Верно.

— И у «Не тронь меня, я считаю» есть некое изображение госпожи И'брек.

— Вероятно, вполне конкретное изображение госпожи И'брек, — сказал «Бодхисаттва». — У нас есть сведения от другого лица (чье изображение было снято кораблем после госпожи И'брек), который получил заверения от «Не тронь меня, я считаю» в том, что любое снятое им изображение остается уникальным и будет находиться только в его коллекции, никогда никому не будет показано или скопировано. Похоже, корабль держит слово.

— И что вы думаете? Что И'брек попытается получить свое изображение, хотя ему уже десять лет?

— Было решено, что такая вероятность весьма высока.

— А Покойня знает, где находятся «Не тронь меня, я считаю» и «Полное внутреннее отражение»?

— Мы считаем, что у нас есть общее представление об этом. Точнее сказать, у нас был случайный контакт с «Полным внутренним отражением».

— Да, был?

— «Полное внутреннее отражение», по нашему мнению, довольно необычный корабль среди Забытых, поскольку в нем находит приют небольшая популяция людей и автономников, которые ищут более строгой формы уединения, чем дает обычный уход на покой. Такое затворничество обычно носит долгосрочный характер — в среднем несколько десятилетий, — однако происходит непрерывная, хотя и нерегулярная смена обеих популяций, а это означает, что людей привозят на ВСК и увозят оттуда. Существуют три полурегулярных места рандеву и довольно основательная программа рандеву. Следующая запланированная встреча состоится через восемнадцать дней в месте, называемом Семсаринский пучок. Госпожа И'брек должна успеть туда, и вы тоже. Вместе со мной, госпожа Нсокий.

— Ей известно об этом рандеву?

— Мы так полагаем.

— Она двигается в том направлении?

— И еще раз: мы так полагаем.

— Гмм-м. — Йайм нахмурилась.

— Такова ситуация в общих чертах, госпожа Нсокий. Несомненно, последуют и более подробные брифинги.

— Несомненно.

— Могу ли я считать, что вы согласны принять участие в этой миссии?

— Да, — ответила Йайм. — Мы уже в пути?

Изображение старого корабля класса «Хулиган» исчезло, и вместо него снова появились звезды, некоторые из них отражались в черном, словно отполированном теле корабля, висящего наверху, а другие сверкали сквозь ни на что не похожую твердь под ее ногами. Звезды теперь двигались.

— Да, в пути, — ответил «Бодхисаттва».


Ледедже представили аватаре корабля Особых Обстоятельств «Выход за пределы общепринятых нравственных ограничений» в военном баре, где единственным освещением, кроме экранов и голограмм, были широкие занавесы амфотерного свинца, ниспадающие по стенам из щелей в темном потолке.

Непрерывное потрескивающее желто-оранжевое сияние химической реакции придавало освещению неустойчивый, мерцающий характер огня в камине, отчего возникало впечатление душноватой теплоты. В воздухе висел странный горьковатый запах.

— Свинец, очень тонко измельченный элемент, его просто бросают в воздух, — пробормотал ей Джоликси, когда они вошли внутрь и она обратила внимание на странное освещение.

Пробраться внутрь было довольно непросто. Место это находилось внутри приземистого потрепанного на вид корабля класса Межзвездный, находящегося в одной из малых бухт ВСК, и сам корабль подчеркнул (когда они стояли в гулкой темноте бухты), что это преимущественно частный клуб, на который не распространяется юрисдикция ВСК, и это заведение, безусловно, не имеет никаких обязательств впускать кого бы то ни было, если будет возражать один из его патронов.


— Меня зовут Джоликси, я аватара «Путешественника в кресле», — сказал Джоликси единственному небольшому автономнику, плавающему в воздухе у закрытого входного люка. — Я думаю, вы знаете, с кем я пришел встретиться. Пожалуйста, известите его.

— Уже делаю, — сказал похожий на коробку маленький автономник.

Корабль назывался «Утаенный доход». Длина его составляла, может быть, метров сто. Прищурившись и оглядев мрачно-гулкие глубины бухты, Ледедже решила, что туда втиснуты еще как минимум три корабля такого же размера, при этом они не касаются ни килей, ни гондол двигателей, ни каких-либо других деталей друг друга. «Небольшой» — это определение явно было относительным, когда речь шла о кораблях и громадных ангарах, куда их помещали.

Ледедже посмотрела на маленького автономника, висевшего перед ними на уровне головы. Да, подумала она, такого она еще не видела. Куда бы ни брал ее Вепперс — в самые дорогие новые рестораны, самые эксклюзивные новые клубы, бары или места собраний, — его вместе со свитой тут же провожали до места, неважно, заказывал ли он столик или нет, даже если эти заведения не принадлежали ему. Странно теперь, оказавшись в Культуре с ее пресловутым равенством, ошиваться у входа в клуб в ожидании, впустят тебя или нет.

Люк неожиданно открылся за маленьким автономником. Крышка упала так быстро, что Ледедже ждала звона от удара о пол бухты, но, похоже, падение крышки было в последний момент самортизировано, и она открылась бесшумно.

Автономник, ничего не сказав, отплыл в сторону, пропуская их.

— Спасибо, — сказал Джоликси, ступая на крышку.

Джоликси держал ее за руку, пока крышка ровно поднималась в маленький, тускло освещенный ангарный объем внутри «Утаенного дохода».

— Демейзен странноват, — сказал он. — Даже по стандартам корабельной аватары. Будьте с ним откровенны. Или с ней. Или кто уж оно там.

— Вы этого не знаете?

— Мы не виделись некоторое время. «Выход за пределы общепринятых нравственных ограничений» довольно часто меняется.

— А что вообще это за место?

Джоликси поежился.

— Я думаю, военный порноклуб.

Ледедже хотела было спросить что-то еще, но тут их встретил еще один маленький автономник и проводил до места.


— Демейзен, позвольте представить госпожу Ледедже И'брек, — сказал Джоликси человеку, сидевшему за столом почти в центре комнаты.

Это помещение было похоже на странный ресторан с большими круглыми столами, стоящими здесь и там, в центре каждого — тройка или больше экранов или же бескорпусной голографический дисплей. Несколько человек — в большинстве своем гуманоиды — сидели у столов или в креслах вокруг. Перед большинством из них были расставлены, раскиданы или брошены наркочаши, стаканы с напитками, хладотрубки и небольшие подносы с едой. Экраны и голограммы показывали сцены боевых действий. Поначалу Ледедже показалось, что это обычные экраны, обычные фильмы, но несколько мгновений спустя, просмотрев несколько мрачных сцен, она решила, что все это по-настоящему.

Большинство людей в комнате не смотрели на экраны и голограммы — они смотрели на нее и Джоликси. Человек, к которому обратился Джоликси, сидел за столом с несколькими другими молодыми людьми, выражения на их лицах свидетельствовали о том, что они — по стандартам физиогномики этого пангуманоидного подвида — поразительно красивы.

Демейзен поднялся. Впалые щеки делали его похожим на покойника. Темные глаза без белков, две складки вместо бровей, плоский нос и кожа средней смуглости, местами рассеченная шрамами. Он был всего лишь среднего роста, но казался высоким из-за худобы. Если его физиология была сродни сичультианской, то некоторая изможденность его лица предполагала недавнюю и быструю потерю веса. Одежда на нем была темная, а то и черная: штаны в обтяжку и плотно сидящая рубашка или куртка, легко схваченная у шеи свободным галстуком со сверкающим кроваво-красным драгоценным камнем размером с большой палец.

Ледедже увидела, как он посмотрел на ее правую руку, и протянула ему ее. Он схватил ее руку, его костлявые пальцы клеткой сомкнулись на ее ладони. Рука его оказалась горячей, словно владельца мучила лихорадка, но абсолютно сухой, как бумага. Она увидела, как он поморщился, и заметила, что два его пальца были схвачены лубком — покоились на какой-то деревяшке или куске пластика и были перевязаны чем-то похожим на узловатую тряпицу. Но гримаса боли почему-то не расползлась по всему его лицу, которое уставилось на нее без всякого видимого выражения.

— Добрый вечер, — сказала Ледедже.

— Госпожа И'брек. — Голос его звучал сухо и холодно. Он кивнул Джоликси, потом указал на стулья по обе стороны от него. — Хелуб, Эммис. Если вы не возражаете.

Два молодых человека вроде бы хотели возразить, но не стали это делать. Оба быстро поднялись с презрительным выражением на лицах и гордо пошли прочь. Она и Джоликси сели на указанные места. Еще один красивый молодой человек разглядывал их. Демейзен взмахнул рукой, и голограмма на столе, изображавшая жутковато реалистическую схватку между какими-то всадниками и более многочисленным отрядом лучников и других пеших солдат, поблекла и исчезла.

— Редкая честь, — пробормотал Демейзен, глядя на Джоликси. — Как идут дела в Широких контактах?

— В общем неплохо. Как живется в охранниках?

Демейзен улыбнулся.

— Ночные дежурства безотказно познавательны.

Перед ним была небольшая золотая трубка, и Ледедже предположила, что это мундштук проходящей под столом хладо- или водяной трубки, — тут было и несколько других мундштуков, которые просто лежали или были установлены в подставки на столе, — но оказалось, что это палочка со светящимся концом, не связанная ни с чем. Демейзен поднес ее к губам и с силой втянул в себя воздух. Золотая трубка хрустнула, укоротилась, и под облачком шелковистого дыма появился огненный сияющий язычок.

Демейзен поймал ее взгляд и предложил трубку ей.

— Наркотик. Из Судалле. Называется нартак. Эффект такой же, как от веялки, хотя и резче, не такой приятный. А похмелье довольно болезненное.

— Веялка? — спросила Ледедже. Ей показалось, она вроде бы должна знать, что это такое.

Демейзен посмотрел на нее удивленным и одновременно бесстрастным взглядом.

— У госпожи И'брек нет наркожелез, — пояснил Джоликси.

— Неужели? — сказал Демейзен и нахмурился, глядя на нее. — Вам назначено какое-то наказание, госпожа И'брек? Или вы придерживаетесь того идиотского убеждения, будто просветление может быть найдено только в темноте?

— Ни то и ни другое, — сказала ему Ледедже. — Уж скорее я полулегальная инопланетянка. — Она надеялась, что эти слова забавны, но если они и были таковыми, то никому за столом, похоже, так не показалось. Может быть, ее знание марейна было не таким уж безупречным, как ей представлялось.

Демейзен посмотрел на Джоликси.

— Мне сказали, что эта молодая дама ищет попутный корабль.

— Ищет, — сказал Джоликси.

Демейзен взмахнул обеими руками, посылая из золотой трубки кольца дыма в воздух.

— Да, Джоликси, на этот раз ты меня обошел. С чего это ты взял, будто я превратился в такси? Ну-ка, говори. Жду ответа с нетерпением.

Джоликси только улыбнулся.

— Я думаю, за этим скрывается нечто большее. Госпожа И'брек, — сказал он ей, — вам слово.

Она посмотрела на Демейзена.

— Мне нужно попасть домой, господин Демейзен.

Демейзен бросил взгляд на Джоликси.

— Пока все это очень похоже на такси. — Он снова повернулся к Ледедже. — Продолжайте, госпожа И'брек. С нетерпением жду, когда ваша история достигнет скорости убегания и вырвется из притяжения повседневности.

— Я собираюсь убить человека.

— Ну вот, это уже кое-что необычное. Но опять же, можно себе представить, что для этого достаточно такси, если только для уничтожения господина, о котором идет речь, не требуется военного корабля. При этом современнейшего военного корабля Культуры, если позволите мне такую нескромность. По какой-то причине в голову приходит выражение «избыточная мощность». — Он улыбнулся ей ледяной улыбкой. — Возможно, в данный момент ваши дела здесь обстоят не так хорошо, как вы думали.

— Мне сказали, что я получу в сопровождение шлеп-автономника.

— Значит, вы оказались настолько глупы, что допустили утечку — и о вашем намерении убить этого человека стало известно. — Он нахмурился. — Боже мой. Позвольте мне предположить, что эта утечка не предвещает чего-то абсолютно ужасного при условии, что ваши планы убийства составлены хотя бы с некоторой степенью коварства, хитрости или, да осмелюсь я произнести это, интеллекта. Мои — можете мне поверить — в высшей степени ограниченные способности к состраданию остаются абсолютно незатронутыми. — Он снова повернулся к Джоликси. — Ну, Джоликси, ты уже покончил с самоуничижением или и в самом деле тебе нужно, чтобы я?..

— Человек, которого я собираюсь убить, богатейший в мире, богатейший и влиятельнейший во всей моей цивилизации, — сказала Ледедже. Даже она чувствовала, что в ее голосе звучат нотки отчаяния.

Демейзен посмотрел на нее, приподняв надбровную складку.

— Какой цивилизации?

— Энаблемента, — ответила она.

— Сичультианского Энаблемента, — сказал Джоликси.

Демейзен фыркнул.

— И опять, — сказал он Ледедже, — вы говорите не все, что у вас на уме.

— Он меня убил, — сказала Ледедже, изо всех сил стараясь, чтобы голос у нее не срывался. — Собственными руками. Мы не владеем технологией сохранения душ, но я спаслась, потому что корабль Культуры «Не тронь меня, я считаю» десять лет назад внедрил в меня невральное кружево. Я была реконфигурирована здесь только сегодня.

Демейзен вздохнул.

— Все это очень мелодраматично. Ваша история когда-нибудь в будущем — надеюсь, отдаленном будущем, — могла бы вдохновить на постановку какой-нибудь чертовски интересной кинопрезентации. С нетерпением жду того момента, когда я смог бы ее пропустить. — Он опять улыбнулся натянутой улыбкой. — А теперь я не возражаю, если вы освободите места. — Он кивнул двум молодым людям, которые немногим ранее освободили стулья для Ледедже и Джоликси. Они теперь стояли рядом с довольно торжествующим видом.

Джоликси вздохнул.

— Мне жаль, что впустую отнял столько времени, — сказал он, поднимаясь.

— И все же я намерен сделать так, чтобы ты пожалел еще сильнее, — сказал Демейзен с неискренней улыбкой.

— Я говорил с госпожой И'брек.

— А я нет, — сказал Демейзен, вставая вместе с Ледедже. Он повернулся к ней, приложил золотую курительную палочку к бледным губам и с силой затянулся. Посмотрел на нее и сказал: — Желаю удачи в поисках попутного транспорта.

Он улыбнулся пошире и загасил сверкающий желто-красный кончик палочки о раскрытую ладонь второй руки. Раздалось отчетливое шипение. Его тело опять словно бы дернулось, хотя лицо осталось бесстрастным.

— Что — это? — сказал он, глядя на пепельно-темный ожог на своей коже — туда же с нескрываемым ужасом смотрела и Ледедже. — Не волнуйтесь. Я ничего не чувствую. — Он рассмеялся. — Но тот идиот, что там внутри, он чувствует. — Он постучал себя по виску и снова улыбнулся. — Этот бедняга победил в своего рода соревновании, чтобы заменить корабельную аватару на сто дней, или на год, или на какой-то такой срок. Конечно, никакого контроля над телом или кораблем он не получил, но во всем остальном восприятие полное — ощущения, например. Говорят, что он чуть не кончил в штаны, узнав, что современный военный корабль согласился принять его предложение — поселиться в его теле. — Улыбка стала еще шире, теперь она походила на ухмылку. — Он явно не самый глубокий знаток психологии корабля. И вот я, — сказал Демейзен, поднимая руку с перевязанными пальцами и разглядывая ее, — мучаю этого бедолагу. — Он поднес вторую руку к перевязанным пальцам, помял их. Тело его при этом содрогнулось. Ледедже поймала себя на том, что поморщилась от чужой боли. — Видите? Он меня не в силах остановить, — весело сказала Демейзен. — Он страдает от боли и выучивает урок, а я… ну я немного забавляюсь.

Он посмотрел на Джоликси и Ледедже.

— Джоликси, — сказал он с явно напускной озабоченностью. — У тебя обиженный вид. — Он кивнул, сощурил глаза. — Это хороший вид, можешь мне поверить. Горькое негодование тебе идет как нельзя лучше.

Джоликси ничего не ответил.

Хелуб и Эммис вернулись на свои места. Демейзен протянул руки и погладил одного по волосам, другого по бритой голове, потом здоровой рукой ухватил точеный подбородок бритоголового.

— И совершенно чудесно, что этот тип, — он снова сильно постучал себя по виску перевязанными пальцами, — вызывающе гетеросексуален и страдает таким страхом перед насилием над телом, что это граничит с откровенной гомофобией.

Он оглядел молодых людей за столом, подмигнул одному из них, потом лучезарным взглядом посмотрел на Джоликси и Ледедже.


Ледедже тяжелым шагом двинулась по тускло освещенной бухте.

— Найдутся и другие корабли ОО, — со злостью сказала она.

— Ни один из них не будет говорить с вами, — сказал Джоликси, поспешая за ней.

— А тот, кто стал, казалось, не имел другой цели — только шокировать и унизить меня.

Джоликси пожал плечами.

— Экспедиционный корабль Контакта класса «Ненавидец», к которому принадлежит наш друг, отнюдь не славится мягкостью и дружелюбием. Видимо, сконструирован в то время, когда Культура считала, что никто не воспринимает ее всерьез, потому что она в некотором роде слишком мягка. Но и среди кораблей своего класса этот считается изгоем. Большинство кораблей ОО прячут когти и полностью отключают свою психопатию, кроме тех случаев, когда это считается абсолютно необходимым.


Все еще взволнованная, но немного успокоившаяся Ледедже сказала, когда они оказались в быстротрубе:

— Спасибо за попытку.

— Не за что. Все, что вы там сказали, это правда?

— Каждое слово. — Она посмотрела на него. — Я надеюсь, вы сохраните в тайне то, что услышали.

— Вообще-то такие вещи говорятся заранее, но я, тем не менее, обещаю: дальше меня это никуда не пойдет. — Маленькая толстая аватара задумчиво посмотрела на нее. — Вероятно, вы этого не ощущаете, но вы сейчас были на волосок от гибели, госпожа И'брек.

Она холодно посмотрела на него.

— Тогда это уже второй раз за сегодняшний вечер, верно?

На Джоликси это не произвело никакого впечатления. Если какое выражение и появилось на его лице, то смешливое.

— Я же сказал: я бы не позволил вам упасть. Это был обычный каскадерский трюк. То, что вы видели там, было взаправду.

— Разве кораблям разрешается так обходиться с людьми?

— Если это делается добровольно, если человек идет на это с открытыми, так сказать, глазами, то разрешается. — Джоликси широко развел руки. — Такие вещи могут происходить, если вы становитесь на опасную тропку, общаясь с ОО. — Маленькая толстая аватара, казалось, задумалась на секунду. — Но должен признать, это пример крайности.

Ледедже глубоко вздохнула, выпустила воздух.

— У меня нет терминала. Можно воспользоваться вашим?

— Бога ради. С кем вы хотите пообщаться?

— С ВСК. Скажу ему, что принимаю его предложение и отправляюсь с завтрашним кораблем.

— В этом нет нужды. Он и без того так считает. С кем-нибудь еще?

— С Адмайлом? — сказала она просительным голосом.

Последовала пауза, потом Джоликси с сожалением покачал головой.

— Боюсь, но у него другие дела.

Ледедже вздохнула, посмотрела на Джоликси.

— Мне нужен не налагающий никаких обязательств половой акт с мужчиной, предпочтительно привлекательного вида. С кем-нибудь вроде тех молодых людей у стола Демейзена.

Джоликси улыбнулся, потом вздохнул.

— Ну, вечер еще только начинается.


Йайм Нсокий лежала в темноте своей маленькой каюты и ждала, когда к ней придет сон. Она собиралась подождать еще несколько минут, а потом секретировать дремотин, который вызывает сон не совсем естественным образом. У нее был набор наркожелез, как почти и у всех людей Культуры, — с которым ты рождаешься по умолчанию, но она использовала их лишь в редких случаях и почти никогда ради удовольствия — только для достижения каких-то практических целей.

Она полагала, что могла бы избавиться от наркожелез вообще, просто сказать им, чтобы они завяли, растворились в ее теле, но не делала этого. Она знала некоторых людей из Покойни, сделавших это в духе отрицания и аскетизма, который, на ее взгляд, заходил слишком далеко. И кроме того, иметь наркожелезы и не пользоваться ими требовало от тебя больше самодисциплины, чем удалить их и раз и навсегда избавиться от искушения.

То же самое можно было сказать и о ее решении стать бесполой. Она положила руку между ног, нащупала крохотную рассеченную почечку — словно третий забавно расположенный сосок — все, что осталось от ее гениталий. Когда она была моложе, когда ее наркожелезы еще только созревали, она ускоряла приход сна мастурбацией, на розовых отливных волнах которой скатывалась в сон.

Предаваясь этим воспоминаниям, она рассеянно погладила почечку. Теперь она не получала никакого удовольствия, прикасаясь к себе в этом месте, — с таким же успехом она могла ласкать костяшку пальца или мочку уха. Да что там говорить — мочка уха теперь была чувствительнее этого места. Соски у нее уменьшились, груди стали почти плоскими и, как и почечка, утратили чувственность.

Ну, ладно, подумала она, сцепив пальцы на груди, это был ее выбор. Способ убедить самое себя, что ее выбор в пользу Покойни окончательный. На монашеский манер, полагала она. В Покойне было немало монахинь и монахов такого рода И решение это, конечно, всегда можно было переиграть. Она иногда подумывала, не вернуться ли в прежнее состояние, не стать ли снова женщиной. Она по-прежнему всегда думала о себе как о женщине.

Или же она могла стать мужчиной; она сейчас пребывала ровно посредине между двумя этими стандартными полами. Она снова прикоснулась к почечке у нее в паху, которая, как ей казалось, была чем-то средним между крохотным пенисом и оказавшимся не на своем месте соском.

Она снова сцепила руки на груди, вздохнула, повернулась на бок.

— Госпожа Нсокий? — раздался негромкий голос корабля.

— Да.

— Приношу извинения. Я почувствовал, что вы еще не совсем уснули.

— Вы верно почувствовали. И что?

— Ряд моих коллег задают мне вопрос касательно вашего замечания по поводу информирования Особых Обстоятельств о текущем деле. Они хотят знать, это было то, что называется официальное предложение, или просьба.

Она задумалась на секунду, прежде чем ответить.

— Нет, не было, — ответила она.

— Понятно. Спасибо. Это все. Доброй ночи. Хорошего сна.

— Доброй ночи.

Интересно, спросила себя Йайм, озаботится ли корабль когда-нибудь спросить, действительно ли у нее были прежде связи с ОО.

Ее потянуло в Покойню, когда она еще была маленькой девочкой. Серьезной, замкнутой, немного погруженной в себя маленькой девочкой, которую интересовало то мертвое, что она находила в лесу; а еще она любила держать насекомых в террариуме. Серьезная, замкнутая, немного погруженная в себя маленькая девочка, которая знала, что стоит ей захотеть, и она легко может поступить в Особые Обстоятельства, но которая всегда хотела работать в Службе Покойни.

Даже в то время она знала, что Покойня (как Рестория и третья из относительно новых специальных служб Контакта, Нумина, которая имела дело с сублимированными) большинством людей и машин считалась вторичной по отношению к Особым Обстоятельствам.

ОО были вершиной, службой, которая притягивала лучших из лучших в Культуре; в обществе, где почти не было должностей, наделявших индивидуальной властью людей, замещающих эти должности, ОО представляли собой вожделенную цель для тех, кого осенило благословение и проклятие лихорадочного, голодного честолюбия преуспеть в Реале, честолюбия, неутоляемого правдоподобными, но бесконечно искусственными приманками Виртуальной реальности. Если ты и в самом деле хотел утвердить себя, то ты непременно должен был оказаться в ОО.

Даже тогда, еще ребенком, она знала, что особенная, знала, что способна добиться многого из того, чего можно добиться в Культуре. ОО, казалось бы, являются ее очевидной и вожделенной целью. Но она не хотела работать в ОО, она хотела в Покойню — в службу, которая, по всеобщему мнению, уступала ОО. Это суждение было несправедливо.

Тогда-то, давным-давно, она и приняла это решение — ее наркожелезы тогда еще не развились достаточно, чтобы ими можно было пользоваться умело или изощренно, она сама тогда еще не созрела сексуально.

Она училась, тренировалась, узнавала, у нее росло невральное кружево; она подала заявление в Контакт, была принята, старательно и творчески искала свое место в Контакте и все это время ждала приглашения из ОО.

Приглашение пришло, и она отклонила его, а присоединилась к другому эксклюзивному клубу, на много порядков менее знаменитому, чем элитарный из элитарных, каким были ОО.

Она сразу же подала заявление в Покойню, объяснила свою мотивацию и была быстро принята. Она стала сокращать использование наркожелез и замедлила изменения своего тела с целью обретения бесполости. Она также прекратила пользоваться невральным кружевом, начав еще более длительный процесс, который закончился тем, что биохимические следы этого устройства стали постепенно сходить на нет и в конечном счете исчезли полностью; минерал и металлы, составлявшие большую часть неврального кружева, медленно растворились в ее теле. Последние несколько частичек экзотической материи, содержавшейся в кружеве, год спустя вышли с мочой через бесполую почечку между ее ног.

Она была свободна от ОО, душой и телом в Покойне.

Только все было не так просто. Когда возник вопрос о поступлении в ОО, не было какого-то конкретного момента принятия или отклонения предложения. Сначала ты должна была пройти проверку, выяснялись твои намерения, взвешивались твои мотивации; поначалу это делалось посредством внешне безобидных, неформальных разговоров, — нередко с людьми, о принадлежности которых к ОО ты даже не подозревал, — а потом уже в гораздо более формальной обстановке и контексте, в котором интересы ОО проявлялись со всей очевидностью.

И потому в известном смысле ей пришлось лгать, — или, по меньшей мере, конструктивно обманывать, — чтобы получить то, что ей нужно, а нужно ей было официальное приглашение, которое она могла тогда отклонить, но использовать впоследствии, чтобы показать Покойне, что она выбрала ее не как второй вариант, не в утешение несбывшихся надежд, а как организацию, которую она с самого начала ценила выше ОО.

Она в то время старалась подать себя с лучшей стороны, давала ответы, которые казались откровенными и недвусмысленными, когда давались, и только потом, после ее явного запланированного заранее отказа стала ясна степень их лицемерности. Но и при этом она была виновата лишь в степени открытости — ни в чем более, а если судить строго, то в простом обмане.

ОО считали себя выше злопамятности, но явно были разочарованы. Если уж ты дошла до этапа, когда тебя приглашают в ОО, то, значит, ты успела завязать довольно тесные отношения с людьми, которые стали твоими наставниками и друзьями, служа в Контакте, отношения, которые в обычной ситуации должны были бы развиваться, когда ты оказывалась в ОО, и она чувствовала себя виноватой перед этими людьми и перед несколькими корабельными разумами.

Она должным образом извинилась, и извинения были должным образом приняты, но это были самые темные часы, мгновения ее жизни, воспоминания о которых не давали ей уснуть, когда она ложилась спать, или пробуждали ее посреди ночи, и она никак не могла избавиться от ощущения, что это единственное пятно в ее жизни, проступок, грызущее присутствие которого будет досаждать ей всю жизнь.

И хотя она и предвидела это, она, тем не менее, не могла не чувствовать разочарования из-за того, что ее поступок навлек на нее слабое, но бесспорное подозрение, облако которого окутывало ее в Покойне. Если она отказалась от предложения ОО, чтобы заработать репутацию, то не отвергнет ли она из таких же соображений и Покойню? Как можно до конца доверять такому человеку?

А может быть, она так полностью никогда и не отказывалась от ОО? Может быть, Йайм Нсокий оставалась агентом Особых Обстоятельств, только секретным агентом, внедренным в Покойню либо по причинам настолько темным и загадочным, что, пока не наступит какой-нибудь кризис, и не разберешься, либо как некая страховка на случай некоторых обстоятельств, пока еще неопределенных… или даже вообще без всякого ясного мотива, а просто для того, чтобы показать, что ОО это по плечу, что они могут сделать, что захотят?

Тут она просчиталась. Она-то считала, что вся история ее отношений с ОО только докажет, насколько она предана Покойне, а последующее безупречное поведение и примерная служба лишь подтвердят это. Получилось не так. Она для Покойни в большей степени была нужна как символ — который ненавязчиво, но эффективно афишировался — равенства Покойни с ОО, а не действующий агент, которому доверяют целиком и полностью.

Поэтому она часто чувствовала разочарование: не имея заданий, томилась в ожидании или била баклуши (тогда как — по словами как минимум одного из ее друзей, — будучи в ОО, могла бить других людей). Она приняла участие в нескольких миссиях Покойни, и ее заверили, что проявила она себя наилучшим образом, да что там — почти идеально. И тем не менее к ее услугам прибегали реже, чем могли бы, использовали ее реже, чем менее способных, пришедших в организацию одновременно с ней, реже, чем она могла рассчитывать с ее умением и способностями, предлагали какие-то объедки — никогда ничего существенного.

До этого раза.

Теперь она, по крайней мере, чувствовала, что от нее требуются навыки оперативного сотрудника Покойни, что ей поручают задание высокой важности, пусть хотя бы и благодаря тому, что ее орбиталь по случаю оказалась близко к тому месту, где Покойне неожиданно потребовался агент.

Что ж, прежде ей не везло: Покойня совсем не так, как хотелось бы, реагировала на ее желание доказать, насколько она предана этой организации. Может быть, период невезения теперь закончился, и начались удачи. Даже ОО допускали вероятность случая, и то, что она оказалась в нужном месте в нужное время, было если не даром божьим, то уж определенно везением.

У Контакта на этот случай даже была поговорка: тот, кто рядом, тому и награда.

Йайм вздохнула, повернулась на бок и уснула.

ГЛАВА 11

— Ауэр. Рад видеть. Вы, как всегда, великолепны. Как только это прекрасное существо все еще терпит тебя, Фулеоу?

— Пока что терпит, Вепперс. А ты что — сам глаз на нее положил?

— Да мой глаз на ней все время лежит, Фулеоу. — Вепперс хлопнул по плечу своего коренастого собеседника и подмигнул его стройной жене.

— Ах, ваш бедный нос! — сказала Ауэр, откидывая назад локоны своих черных как смоль волос и демонстрируя посверкивающие серьги.

— Бедный? Ерунда. Он никогда не был богаче. — Вепперс провел пальцем по новой нашлепке на своем носу, который все еще медленно отрастал. — Это чистое золото! — Вепперс улыбнулся и отвернул голову. — Сапултрайд! Рад тебя видеть. Хорошо, что ты смог появиться.

— И как он выглядит под накладкой? — спросил Сапултрайд, кивая на нос Вепперса. Он снял солнцезащитные очки и смотрел теперь маленькими зелеными глазами над собственным тонким носом, на пластику которого потратил немало денег. — Я, до того как меня захомутали в семейный бизнес, изучал медицину, — сказал он. — Мог бы посмотреть. В обморок не упаду.

— Мой дорогой Сапултрайд, он выглядит великолепно. Смотрите фактам в лицо: без кусочка носа я выгляжу лучше, чем большинство людей в наилучшей своей форме, цельные и довольные, проведя весь день в салоне красоты.

— Джаскен, — сказала Джуссере, жена Сапултрайда, обращаясь к стоящему рядом с Вепперсом человеку, который держал на перевязи руку в гипсе, — неужели вы на самом деле сделали это с нашим дорогим, любимым Вепперсом?

— Как мне это ни прискорбно говорить, мадам, — сказал Джаскен, вежливо кланяясь стройной, изящно одетой и наманикюренной женщине. — Мистер Вепперс более чем мне отомстил. Тот удар, который он мне…

— Отомстил? — переспросила Джуссере, лицо у нее было идеальным, но тут на лбу появилась морщинка. — Согласно той истории, что слышала я, он нанес удар первым.

— Так оно и было, мадам, — сказал Джаскен, чувствовавший на себе взгляд Вепперса. — Он был потрясен тем, что нанес мне столь сильный удар, и его естественным движением было остановиться, опустить меч и спросить у меня, не получил ли я слишком серьезного повреждения, а это дало мне возможность нанести ответный удар, тот, что — скорее из чистого везения, а не из моих фехтовальных навыков — попал господину Вепперсу по носу.

Джуссере заговорщицки улыбнулась.

— Вы слишком скромны, Джаскен.

— Ничуть, мадам.

— И что — разве на вас не было масок? — спросил Сапултрайд.

Вепперс фыркнул.

— Маски — это для слабаков, верно, Джаскен?

— Вероятно, господин Вепперс. Или для тех из нас, чьи черты от природы и без того настолько уродливы, что они не могут себе позволить потерять даже малую их кроху. Чего никак нельзя сказать про вас, мой добрый господин Вепперс.

Вепперс улыбнулся.

— Господи, Вепперс, — озорно сказала Джуссере, — все ваши слуги вот так льстят вам?

— Вовсе нет. Я стараюсь не допускать этого, — сказал Вепперс. — Но правда все равно находит выход.

Джуссере изящно рассмеялась.

— Вам повезло, Джаскен, — он не пронзил вас насквозь, — сказала она, широко раскрыв глаза. Она взяла мужа под руку. — А вот Саппи побеждал Джойлера в каком-то виде спорта в школе, и тот его чуть не удушил.

— Ха! Он пытался, — сказал Сапултрайд, проводя пальцем под воротником.

— Ерунда, — сказал Вепперс, поворачиваясь к кому-то другому — Раунт! Ах ты, старый засохший мошенник! Этот комитет тебя еще не приговорил? Кого тебе пришлось подкупать?

— Все тех же, кого уже подкупил ты.

— А Хилфе у тебя все в пособниках?

— Скорее в игрушках.

Женщина, гораздо моложе мужа, хотя и средних лет, но прекрасно — что потребовало немалых расходов — сохранившаяся, холодным взглядом уставилась на его нос.

— Господи ты боже мой. И вы думаете, что по-прежнему сможете вынюхивать, где пахнет жареным.

— Лучше, чем когда-либо прежде.

— Не сомневаюсь. В любом случае, приятно видеть вас снова среди нас. — Она протянула руку для поцелуя. — Не выношу, когда вы прячетесь — как нам всем без вас веселиться?

— И это вы ему говорите? Он слишком много времени проводит в деловых поездках, — встряла Джуссере, повернувшись к ним.

— Моя единственная цель — чтобы вам, мои милые, не было скучно, — сказал Вепперс двум женщинам. — Песчл, привет, мы поговорим попозже, ладно?

— Конечно, Джойлер.

Джаскен приложил палец к каплевидному наушнику.

— Лодки готовы, господин Вепперс.

— Готовы? Отлично. — Он оглядел остальных, находящихся на узкой барке, хлопнул в ладоши — все другие разговоры на судне прекратились. — Ну, начнем развлекаться, да?

Он поднял руки над головой, снова громко хлопнул в ладоши.

— Слушайте, — прокричал он, привлекая внимание людей на двух других барках позади. — Прошу внимания. Делайте ставки, выбирайте фаворитов! Наша игра начинается!

Послышались радостные звуки. Он занял место на стуле — поднятом чуть выше остальных — на носу узкого судна.

Астил, дворецкий Вепперса, прислуживал своему хозяину, тогда как другие слуги двигались с напитками по центральному проходу барки. Над рассевшимися важными персонами трепыхались на ветру балдахины. Вдалеке за пастбищем с редкими деревцами виднелись аккуратные огороды и регулярные сады, башни и декоративные стены с бойницами особняка Эсперсиум.

Внизу раскинулись соединенные между собой маленькие озера, пруды и каналы, с которых вспорхнули птицы.

Огромный торообразный особняк Эсперсиум расположился почти в центре имения, носящего то же название. Эсперсиум был крупнейшим имением в мире. Если бы Эсперсиум был страной, то по площади он стоял бы пятьдесят четвертым в списке из шестидесяти пяти стран, которые все еще имели некоторую самостоятельность в объединенном мире, каким являлся Сичульт.

Эсперсиум являлся центром и источником богатств семьи Вепперса вовсе даже не в символическом плане. Огромное семейное состояние было сделано на компьютерных и экранных играх, включавших все более захватывающие и убедительные ощущения Виртуальной реальности, имитации, игры, интерактивные фантазии и приключения с большим числом участников, а также на более продвинутых играх всех разновидностей и уровней сложности, начиная от тех, что раздавались в качестве бесплатных образцов на пищевых упаковках из умной бумаги и игр малых размеров, встроенных в часы или ювелирные изделия, до тех, что требовали либо полного телесного погружения в полужидкую субстанцию процессора, либо более простых — но даже еще более радикальных — программно-аппаратных систем, связывающих биологический мозг с вычислительным субстратом.

Дом был давно опоясан коммуникационными башнями, которые были не видны из дома, но связывали его (и углубленную массу компьютерного субстрата, на которой он покоился) через спутники и релейные станции, расположенные по границам системы с еще более удаленными процессорными ядрами и серверами на более чем сотне планет, составлявших пространство Энаблемента, и даже с еще более отдаленными точками — с похожими (хотя и, как правило, не столь развитыми) цивилизациями, которые находили игры корпорации «Вепрайн» (при минимальном переводе и изменениях) такими же увлекательными и очаровательными, как и сами сичультианцы.

Но поскольку программное обеспечение многих из этих игр строго оберегалось, они могли функционировать только во взаимодействии с центром, который находился в Эсперсиуме, и взаимодействие это осуществлялось посредством всей системы серверов, процессоров и субстратов. Из дома имения можно было награждать или наказывать целые миры и системы в зависимости от того, насколько усердно местные правоохранительные органы применяли противопиратское законодательство, отсюда миллиарды пользователей получали доступ к новейшим апгрейдам, изменениям и уровням бонусов, а сведения о корыстных личных онлайновых и игровых наклонностях, предпочтениях и пристрастиях могли либо использоваться самой корпорацией «Вепрайн», либо продаваться другим заинтересованным сторонам, будь то правительственные или коммерческие.

Ходили слухи, что такого рода суперцентрализованный механизм начинает давать сбои, и дом перестал быть единственным местом, откуда все игры получали последние апгрейды (число спутников, куполов и яйцеголовых программистов определенно уменьшилось по сравнению с тем, что было прежде), но дом все же оставался чем-то гораздо большим, чем причудливое загородное имение.

Птицы, поднявшиеся с водоемов под барками, жалобно крича, устремились в небо.

Небольшой конвой барок двигался по акведукам над водным пространством внизу. Десятка два узеньких каменных башен держали на себе замысловатые каменные арки и контрфорсы, служившие опорой для висячих каналов. У каждой из башен виадуки расширялись, образуя круглые бассейны, по краям которых стояли стройные шпили и которые позволяли баркам — по одной или соединенным в небольшой флот — изменять направление и переходить в другие каналы. С полдюжины более мощных башен имели внутри лифты и пристани, для посадки и высадки пассажиров. Виадуки имели ширину всего в два метра, берега представляли собой тонкие каменные стены, вдоль которых не было дорожек, а потому прямо с них открывался вид до самого низа.

В двадцати метрах внизу в каналах, бассейнах и озерах в этот момент из исходных положений начинали развертываться десятки миниатюрных морских сражений.

Каждый боевой корабль имел длину с большое каноэ-одиночку и внешним видом напоминал корабль первого ранга тех времен, когда в морях Сичульта заправляли толстая броня и пушки крупного калибра. Каждый корабль был оснащен кормовым винтом с педальным приводом и румпелем, прикрепленным к скобе на поясе капитана, чьи руки оставались свободными, что позволяло ему вести огонь из трех или четырех стрелковых башен, в каждой из которых было по два или три ствола.

Там, где на надпалубной надстройке полномасштабного корабля должен был бы располагаться мостик, здесь был ряд щелей, похожих на те, что можно увидеть в древних рыцарских шлемах, которые надевались в те дни, когда сражались мечами, копьями и стрелами. Только сквозь эти щели человек в лодке и видел окружающий мир. Прицеливание осуществлялось с помощью таких простых средств, как расчет и умение, капитан миниатюрного корабля вращал башни и поднимал или опускал стволы с помощью набора шестерен и рычагов, встроенных в его тесный отсек. Каждое судно, кроме того, было оснащено несколькими миниатюрными торпедами и системой огней — аналогами прожекторов на большом судне, — которые позволяли капитанам общаться друг с другом, образовывать временные союзы и обмениваться информацией.

На мачтах висели флажки — по ним можно было узнать капитанов, которые, по требованию Вепперса, получали хорошую подготовку. Он когда-то и сам садился в такую лодчонку, это было в те времена, когда эта идея впервые пришла ему в голову, да и теперь еще иногда принимал участие в сражениях исключительно для любителей, таких же богатых и азартных друзей, но вообще-то, чтобы управлять этим суденышком, требовалось немалое мастерство — ради пустого времяпрепровождения приобретать таковое не имело смысла.

Теперь любительские разновидности кораблей оснащались двигателями, что немного облегчало жизнь капитана, но и при этом управлять кораблем, чтобы его не выбросило на берег или он не врезался в стену, было нелегко. А уж про удивительно трудную задачу точного прицеливания и стрельбы и говорить было нечего. Любительские версии кораблей имели более прочную броню и менее мощное вооружение, чем те, за которыми они теперь наблюдали.

Два корабля, находившиеся почти на стартовых позициях по концам длинного канала, соединяющего два пруда, обнаружили, но тут же потеряли друг друга из виду, но, тем не менее, подняли свои стволы и открыли стрельбу по тем точкам, где, как они полагали, теперь должен находиться противник, хотя надежды поразить цель были более чем призрачные. Снаряды, выпущенные противниками, вспахали дерн на невысоких холмах островков, подняли слабые фонтаны брызг в миниатюрных зарослях тростника и каналах. Ни один из снарядов не упал к предполагаемой цели ближе, чем длина корпуса суденышка.

— Пустые траты, — пробормотал Вепперс, глядя в полевой бинокль.

— А что — пули очень дороги?

Вепперс улыбнулся.

— Нет, я только хочу сказать, что число их у каждого ограничено.

— Они сами заряжают свое оружие? — спросил Фулеоу.

— Нет, это делается автоматически.

Главные стволы кораблей были больше похожи на гранатометы, чем на пушки, и конечно, дальность стрельбы у них была уменьшена пропорционально размерам лодок. Маленькие снаряды шипели и оставляли дымовой след, описывая траекторию над водой, но они были начинены взрывчаткой и могли нанести существенные повреждения, пробить броню лодки и вызвать пожар внутри, или же — при поражении вблизи ватерлинии — в лодке образовывалась такая пробоина, что суденышко начинало тонуть, либо при точном попадании из строя выходили башни или рули.

За годы этих представлений погибло несколько капитанов — либо от метких выстрелов, попадавших в смотровые щели, либо при затоплении, когда их суденышко переворачивалось, а повреждения не позволяли открыть выходные люки; случалось, они задыхались либо сгорали. Обычно пожар можно было погасить, затопив суденышко, — каналы, пруды и большинство озер имели глубину чуть более полуметра, а потому башня, в которой находилась голова пилота, оставалась над водой, — но клапаны заклинивало, или капитаны теряли сознание, и потому смертельные случаи не были редкостью. Имелись спасательные команды, находившиеся поблизости, но это не давало гарантии. Два раза корабли разносило в клочья — одновременно взрывались все снаряды в ружейных магазинах. Это было самое зрелищное происшествие, хотя в одном случае осколки разлетелись так далеко, что угрожали самим зрителям, что вызывало беспокойство.

Капитаны — все они входили в обслуживающий персонал Вепперса и имели и другие обязанности, когда были свободны от тренировок и участия в сражениях, — получали хорошее жалованье, в особенности если выигрывали сражение, а опасность ранения и даже гибели участников делали эти состязания еще более интересными для зрителей.

Сегодняшнее сражение было командным: по два корабля на каждой стороне, победителем объявлялась команда, которая первой затопит четыре корабля противника. Для начала шесть команд должны были найти друг друга. Каждый из кораблей стартовал по отдельности из одного из двенадцати плавучих эллингов, расположенных по периметру водного комплекса на любом из нескольких десятков произвольно выбранном месте.

Вепперс открыл для себя, что само миниатюрное морское сражение — корабль против корабля, или флот против флота, вспышки и залпы, облака дыма, попадания, обломки кораблей, фонтаны воды, устремляющиеся вверх при попадании торпеды, — является только частью удовольствия. Самую большую радость он получал от того, что, как бог, с высоты взирал на происходящее и мог видеть то, чего не видели капитаны кораблей.

Большинство островков и берегов были достаточно высоки, и капитаны из своих миниатюрных суденышек не могли видеть, что происходит за этими препятствиями, а вот из сети акведуков наверху была видна каждая часть водного лабиринта. Ах, какое это было чуть ли не невыносимое наслаждение — видеть сближение боевых кораблей в пруду с разных направлений или смотреть, как поврежденное суденышко спешит в свою гавань, а его подстерегает в засаде противник.

— Знаешь, Вепперс, тут бы нужен дым, — сказал ему Фулеоу, когда они смотрели, как кораблики со стартовых позиций устремляются на поиски противника. Двигались они с разными скоростями, кто-то предпочитал высокие, чтобы первым занять тактически важный пруд или переход, некоторые предпочитали более незаметно подкрадываться к нужному месту; там, где позволяла география, в ситуации можно было разобраться, если не производить волн и в то же время отслеживать признаки кильватерных струй от других судов в боковых каналах. — Ну, чтобы из труб. Это выглядело бы более реалистичным. Ты так не думаешь?

— Дым, — сказал Вепперс, поднося бинокль к глазам. — Да, иногда у нас бывает дым, и они иногда могут устраивать дымовые завесы. — Он опустил бинокль, улыбнулся Фулеоу, который впервые был на таком представлении. — Но тогда отсюда будет плохо видно, вот в чем проблема.

Фулеоу кивнул.

— Да, конечно.

— А что, если системой хорошеньких маленьких мостиков соединить все островки? — спросила Ауэр.

Вепперс посмотрел на нее.

— Хорошеньких маленьких мостиков?

— Между островками, — сказала она. — Такие аркообразные, высокие. Вид был бы красивее.

— Но немного нереалистично, — сказал ей Вепперс с неискренней улыбкой. — И потом, они мешали бы стрельбе — слишком много рикошетов. Между островками есть броды, если персоналу потребуется пройти туда, — что-то вроде подводных дорожек.

— Понятно. Это я просто так — подумала.

Вепперс снова стал наблюдать за двумя своими кораблями. Они стартовали, находясь на большом удалении друг от друга, чтобы все выглядело достаточно убедительно, хотя капитанам тайно сообщили, откуда стартует напарник, поэтому они начинали, имея некоторое преимущество над другими пятью командами. Флажки у них серебристые и голубые — семейные цвета Вепперса.

Один из его кораблей вышел на корабль команды красных, двигаясь по каналу, образующему ствол Т-образного перехода, тогда как второе судно двигалось прямо, что позволило кораблю Вепперса дать залп из башен А и Б. Вепперс всегда предпочитал корабли с двумя башнями, направленными вперед, и одной — назад; такие корабли казались ему более агрессивными, более мощными. А еще это означало, что бортовой залп состоял из девяти снарядов, а не из восьми.

Это было первое серьезное столкновение. Раздались громкие радостные крики, когда поврежденный корабль после залпа стал заваливаться на бок, с палубы оторвались части надстройки, сигнальные огни были потеряны. Около ватерлинии в борту посредине суденышка появились две темные пробоины. Вепперс приказал подать всем коктейли в честь победного залпа. Добравшись до следующей башни, окольцованной водным бассейном, имеющим разветвления на три канала, барки разделились и пошли дальше каждая своим путем.

Вепперс управлял первой баркой, работая педалями у него в ногах и не обращая внимания на призывы пассажиров, которые хотели видеть корабли, на которые они сделали ставки, — он хотел в первую очередь видеть свои суда.

Послышался грохот и визг, похожий на женский, с некоторого расстояния, где внизу столкнулись еще два корабля, и это столкновение было более жестким, чем предыдущее: одно судно таранило другое, выкинуло его бортом на берег, где то и застряло, как в ловушке, а корабль-таран принялся обстреливать его надстройку, снаряды, попадая в цель, рикошетировали.

Выкинутое на берег судно развернуло все свои четыре сдвоенные башни и дало бортовой залп, пришедшийся в ту надстройку судна, где располагалась верхняя часть туловища капитана. Вепперс, наблюдавший за происходящим в бинокль, присвистнул.

— Похоже, досталось ему, — сказал Раунт.

— Не позавидуешь тому бедняге внутри! — сказала Ауэр.

— Они сидят в бронированной капсуле, — сообщил ей Вепперс. — И на них пуленепробиваемые жилеты. Так, Джаскен? — сказал он, когда телохранитель наклонился к нему, сверкнув на солнце своими окулинзами.

— Дом, господин Вепперс, — тихо сказал Джаскен, кивая.

Вепперс нахмурился, не понимая, что тот хочет ему сказать. Он посмотрел в сторону видневшегося вдали особняка и разглядел небольшую темную стрелообразную форму, снижающуюся в направлении центрального двора. Он поднес к глазам бинокль как раз вовремя, чтобы увидеть знакомый инопланетный аппарат, исчезающий за каменной стеной.

— Черт! — сказал он, опуская бинокль. — Как не вовремя!

— Попросить его подождать? — спросил Джаскен в самое ухо Вепперса.

— Нет, мне нужны новости, плохие или хорошие. Вызови Сульбазгхи — пусть и он тоже будет. — Он оглянулся. Они находились гораздо ближе к той башне, что была сзади, чем к той, что спереди. Придется вернуться. Он дал полный ход назад.

— Прошу простить, дамы и господа, — прокричал он, заглушая вопросы и возражения. — Долг зовет. Я должен вас оставить, но я вернусь. Чтобы получить мой выигрыш, я думаю. Сапултрайд, оставляю тебя за капитана.

— Великолепно! А капитанскую фуражку ты мне дашь?


— Ну, так вы стопроцентно выяснили, что это такое? — спросил Вепперс. Он, Джаскен, доктор Сульбазгхи и джхлупианец Ксингре находились в экранированной гостиной без окон в полуподвальном этаже особняка Эсперсиум, эту комнату Вепперс использовал для особо секретных встреч или переговоров по деликатным вопросам.

К некоторому удивлению Вепперса, говорил именно Ксингре, обычно молчаливый джхлупианец, перевод лился из серебристой подушечки, на которой сидел инопланетянин, голос был настроен на скрипучие, звонкие тона — Ксингре их всегда предпочитал.

— Я полагаю, что это имеет отношение к внутримембранной полноспектральной внутричерепной герминаторной процессорной матрице события/состояния, наделенной сингулярной конденсат-коллапсной передающей способностью без ограничения расстояния, выпускаемой восьмиуровневиками (игроками), билатеральная углеродная пангуманоидная субразновидность.

Вепперс уставился на двенадцатиногое существо, три стебельковых глаза которого взирали на Вепперса. Один из стебельков опустился, чтобы почиститься и смочиться в оральной полости, потом выпрыгнул назад. Инопланетянин вернулся с тем, что находилось в голове девчонки, — то ли невральным кружевом, то ли нет. Ксингре попросил своих технарей проанализировать эту штуковину, используя джхлупианскую технологию.

Будь Вепперс честен перед самим собой, он должен был бы признаться, что на те несколько дней, когда эта штуковина была у джхлупианцев, он беззаботно выкинул из головы саму эту штуку и возможные осложнения, которые она могла вызвать. Джаскен не смог выявить ничего для них существенного, кроме уже известных им фактов, и за два-три раза, когда они разговаривали на эту тему, они практически убедили себя, что это подделка или что-то иное, может, инопланетное, а может, и нет, каким-то образом попавшее в топку.

Инопланетянин протянул одну свою зеленую конечность Сульбазгхи, возвращая ему клубок, помещенный в небольшой прозрачный цилиндр. Доктор посмотрел на Вепперса, тот кивнул. Сульбазгхи вывалил сверкающую сине-серую вещь на его ладонь.

— Мой дорогой Ксингре, — сказал, снисходительно улыбаясь, несколько мгновений спустя Вепперс. — Я думаю, что понял все слова, здесь вами сказанные, но только по отдельности. Все вместе они для меня не имеют смысла. Что вы имеете в виду? — Он посмотрел на Джаскена, который вовсю морщил лоб.

— Я вам сказал, — ответил инопланетянин, — что это, вероятно, остатки внутримембранной полноспектральной внутричерепной герминаторной процессорной матрицы события/состояния, наделенной…

— Да-да, — прервал его Вепперс. — Я уже сказал, что понял отдельные слова.

— Позвольте я переведу, — сказал Сульбазгхи. — Это невральное кружево Культуры.

— Теперь вы уверены? — спросил Джаскен, переводя взгляд с доктора на инопланетянина.

— Безусловно производство восьмиуровневиков (игроков), — сказал Ксингре.

— Но кто ей установил эту штуку? — спросил Вепперс. — Уж определенно не врачи.

Сульбазгхи покачал головой.

— Определенно нет.

— Тогда кто? Что? Кто мог бы сделать это?

— Никто из тех, кого мы знаем, — сказал Сульбазгхи.

— Производство восьмиуровневика (игрока), так называемой «Культура» с вероятностью сто сорок три из ста сорока четырех.

— Иными словами, почти стопроцентно, — сказал доктор. — Я это подозревал с самого начала. Культура.

— Только с вероятностью сто сорок три из ста сорока четырех, — снова повторил Ксингре. — Кроме того, имплантация устройства могла иметь место в любое время после события рождения до приблизительно двух местных лет назад, но не позже. Вероятно. Кроме того, это только остатки. Самые тонкие волоски скорее всего сгорели в топке.

— Но эта штука, — сказал Сульбазгхи, — обладает одноразовой передающей способностью.

Ксингре подпрыгнул на своей серебристой подушечке, что было джхлупианским эквивалентом кивка.

— Сингулярная конденсат-коллапсная передающая способность без ограничения расстояния, — сказал он. — Использованная.

— Передающая? — переспросил Вепперс. Он не был уверен, то ли у него голова плохо работает, то ли какая-то его глубинная часть никак не хочет знать правду. Им уже овладевало то чувство, которое охватывало его в преддверии самых плохих новостей. — Оно не передало ее?.. — он услышал, как его собственный голос замер, когда он посмотрел на маленькую, почти невесомую вещицу у него на ладони.

— Мыслеразум, — сказал Джаскен. — Видимо, эта штука передала ее мыслеразум, ее душу куда-то в другое место. Куда-то в Культуру.

— Норма отказов названного процесса составляет более четырех из ста сорока четырех, — сказал Ксингре.

— И это и в самом деле возможно? — спросил Вепперс, измеряя взглядом по очереди всех троих. — Я имею в виду полное, абсолютное… перемещение сознания того или иного лица? Это разве не удобный миф или инопланетная пропаганда?

Джаскен и Сульбазгхи посмотрели на инопланетянина, который несколько секунд парил в воздухе, а потом, устремив неожиданно в сторону каждого по глазу, словно понял, что именно от него они и ждут ответа.

— Да, — пробормотал он. — Абсолютно возможно. Полное подтверждение.

— И они могут их потом возвращать к жизни? — спросил Вепперс.

На этот раз Ксингре прореагировал быстрее. Когда через мгновение никто не ответил, он сказал:

— Да. Тоже в высокой степени вероятно, наличие соответствующих и совместимых процессов и физического субстрата предполагается.

Вепперс помолчал несколько секунд.

— Понятно, — сказал он, потом бросил невральное кружево на стеклянную столешницу ближайшего стола с высоты около полуметра, чтобы услышать, какой звук оно произведет.

Впечатление было такое, что падает оно слишком медленно — удар об стол был беззвучным.


— Вепперс, тебе не повезло, — сказал ему Сапултрайд, когда Вепперс вернулся к морскому сражению. — Оба твои корабля потоплены!

ГЛАВА 12

— Ледедже И'брек, — сказала аватара Смыслия, — позвольте представить. Это Чанчен Колльер-Фалпайз Барчен-дра дрен-Скойне.

— А проще — Колльер-Фалпайз, — сказал сам автономник, чуть провалившись в воздухе, что, как она догадалась, было эквивалентом поклона или кивка. — Впрочем, я с удовольствием откликаюсь на Колл или даже на КП.

Машина парила перед ней в воздухе. Размеры автономника позволяли упереться в него ладонями и сесть сверху; корпус кремового цвета практически совершенно ровный, похожий на что-то такое, что можно обнаружить на хорошо оснащенной кухне, — увидишь и задумаешься: а для чего же оно? Вокруг корпуса светился нечеткий мглистый ореол, в котором, казалось, были замешаны разные цвета — желтый, зеленый и синий, в зависимости от угла наклона. Это называлось поле ауры — эквивалент мимических выражений у автономника и телесный язык для передачи эмоций.

Она кивнула.

— Рада познакомиться, — сказала она. — Значит, вы — мой шлеп-автономник.

Колльер-Фалпайз откинулся назад в воздухе, словно от удара.

— Я вас умоляю. Это немного уничижительно, если мне позволено будет так сказать, госпожа И'брек. Я буду сопровождать вас главным образом для вашего собственного удобства и защиты.

— Я… — начала она, но ее оборвал молодой человек, стоящий рядом с ней.

— Моя милая Лед, — сказал он. — Мне очень жаль, что я не могу проститься с тобой, как полагается, но мне нужно уходить. Позволь мне… — Он взял ее руку, поцеловал, потом, кивнув и широко улыбнувшись, взял ее голову обеими руками и поцеловал ее лицо в несколько мест.

Его звали Шокас, и он оказался внимательным и чувственным любовником, и ей никак не удалось отвязаться от него утром. Он сказал, что у него есть другие дела, но, несмотря на все ее возражения, настоял и пошел провожать ее.

— Ммм-м, — уклончиво промычала она, когда он целовал ее, потом оторвала его руки от своего лица. — Я была рада, Шокас, — сказала она. — Думаю, мы больше никогда не встретимся.

— Шшш! — проговорил он, прикладывая палец к губам, а другую руку к груди. Полузакрыв глаза и покачав головой, он сказал: — Как ни жаль, но мне нужно идти. — Он шагнул назад, не выпуская ее рук. — Ты замечательная девушка. — Он оглядел остальных, подмигнул. — Замечательная девушка, — сказал он им, потом глубоко вздохнул и поспешил к быстротрубе.

«Ну, на одного меньше», — подумала она. Она не ждала, что будет столько народа. Пришел и Джоликси — стоял, улыбался ей.

Она находилась в Средней бухте ВСК на широких мостках на высоте пятидесяти метров по боковой стене от палубы, перед ней находился розоватый корпус Быстрого Пикета «Обычный, но этимологически неудовлетворительный»: почти три сотни метров относительно тонкого древнего боевого корабля, теперь выполняющего более мирные обязанности — перевозка по галактике людей, которые направлялись в места, не охваченные более или менее регулярными рейсами Культуры.

Считалось, что этому кораблю полторы тысячи лет, но он казался новеньким, как с иголочки и — для нее — все еще выглядел, как круглый небоскреб без окон, уложенный на бок. Три пятых его хвостовой части представляли собой один огромный цилиндр, бледно-розовый с коричневыми полосами. В другой его немалой части находились различные, по большей части сенсорные системы, а приближенно коническая передняя секция была бы оснащена оружием, оставайся он все еще Кораблем быстрого реагирования класса «Психопат». Отсек экипажа — толстая полоса в центре, затиснутая между двигателем и системной секцией, казалась маленькой для тридцати или около того людей, которые прежде составляли экипаж, но для одного пассажира была более чем достаточной. В этой полосе появилась дверь, единая, монолитная на вид заглушка длиной в двадцать метров, которая ровно выдвинулась им навстречу, а потом мягко опустилась вниз до уровня пола мостков, образовав что-то вроде трапа, по которому можно было войти в корабль. Аватара корабля представляла собой автономник, который был чуть больше, шире и массивнее, чем Колльер-Фалпайз.

— Можно входить? — просила она у автономника.

— Конечно. — Автономник отплыл в сторону, подобрал два небольших чемодана с одеждой, туалетными принадлежностями и всякой всячиной, что дала ей Смыслия.

— Прощайте, Ледедже, — сказала Смыслия.

Ледедже улыбнулась ей, поблагодарила, позволила обнять себя, потом немного официальнее попрощалась с Джоликси. Наконец Ледедже повернулась к кораблю.

— Все-таки успел. Пусть тогда я последний пожелаю вам счастливого пути, — раздался голос у нее за спиной.

Она повернулась и увидела Демейзена, который с натянутой улыбкой на губах появился из выхода быстротрубы. Он выглядел немного менее изможденным и растрепанным, чем предыдущим вечером. На его шее сверкал драгоценный красный камень.

Смыслия уставилась на него.

— Я думала, вы уже отбыли.

— Я и отбыл, моя любезная хозяйка. В настоящее время я нахожусь отсюда на расстоянии приблизительно в восемьдесят лет и двигаюсь лишь с чуть меньшей скоростью, чем ваша милость, хотя почти в диапазоне регулирования реального времени, по крайней мере для организма, обладающего столь замедленной реакцией, как человеческий организм. Надеюсь, все это для вас не является открытием.

— Так что — ты оставляешь здесь свою марионетку? — спросил Джоликси.

— Оставляю, — согласился Демейзен. — Я решил, что сейчас самое подходящее время вернуть этого факера в его джунгли.

— До меня доходили неприятные сведения касательно того, как вы обходитесь с этим человеком, корабль, — сказала Смыслия. Ледедже посмотрела на аватару ВСК и порадовалась, что не она стала объектом этой неожиданной стальной жесткости, которая, казалось, столь не отвечает хрупкой фигурке с вьющимися светлыми волосами.

Демейзен повернулся к Смыслии.

— Все по честному, моя дорогая. У меня есть соответствующие разрешения, подписанные его собственной рукой. Кровью, но подписанные. А что я должен был использовать — моторное масло? — Он недоуменно посмотрел на Джоликси. — У нас есть моторное масло? Думаю, что нет, верно?

— Хватит, — сказал Джоликси.

— Попрощайтесь и отпустите его теперь, иначе я сделаю это сама, — ровным голосом сказала Смыслия.

— Это было бы невежливо, — сказал Демейзен, делая вид, что шокирован.

— Я переживу этот урон моей репутации, — холодно сказала аватара ВСК.

Мертвенно-бледный гуманоид закатил глаза, потом повернулся к Ледедже и широко улыбнулся.

— Примите мои наилучшие пожелания в этом путешествии, госпожа И'брек, — сказал он. — Надеюсь, что не слишком вас напугал моей маленькой демонстрацией вчера вечером. Я иногда так вхожу в роль, что даже не понимаю, какие неприятности причиняю другим. Примите мои извинения, если таковые требуются. Если нет — все равно примите на случай моих прегрешений в будущем. Что ж, может быть, мы еще и встретимся. А до тех пор — прощайте.

Он низко поклонился, а когда выпрямился, то вид у него стал совсем другим: черты лица приобрели иной характер, и язык тела несколько изменился. Он моргнул, оглянулся, потом бессмысленным взглядом уставился на Ледедже, потом посмотрел на других.

— И это все? — спросил он. Он уставился на корабль перед ним. — Это где? Это там что — корабль?

— Демейзен? — сказал Джоликси, пододвигаясь поближе к человеку, который опустил глаза и разглядывал себя, ощупывал шею под подбородком.

— Я похудел, — пробормотал он. Потом посмотрел на Джоликси. — Что? — Он кинул взгляд на Смыслию и Ледедже. — Это уже произошло? Я был аватарой?

Смыслия утешительно улыбнулась и взяла его под руку.

— Да, сударь, думаю, были. — Она повела его к быстротрубе, но прежде чем повернуться, сделала прощальный жест Джоликси и Ледедже.

— Но я ничего не помню…

— Правда? Боже мой. С другой стороны, это, наверно, и к лучшему.

— Но я хочу воспоминания! Я хочу что-то помнить!

— Ну что ж… — услышала Ледедже голос Смыслии, прежде чем дверь капсулы быстротрубы закрылась.

Ледедже кивнула Джоликси, который смотрел на нее с серьезным лицом, и пошла по ровным, надежным, как гранит, мосткам к кораблю, за ней следовал корабельный автономник и в своей кремовой окраске — шлеп-автономник.


Быстрый пикет «Обычный, но этимологически неудовлетворительный» выскользнул из ВСК «Здравомыслие среди безумия, разум среди глупости», пролетел по удлиненному гнезду полей, которые снижали его скорость до значений, с которыми могли справиться двигатели Быстрого пикета. Ледедже, которая знала, что истребители летают быстрее пассажирских самолетов, а катера обгоняют лайнеры, это казалось неправильным.

— Размер, — сказал коробкообразный корабельный автономник. Она стояла — корабельный и Колльер-Фалпайз парили рядом с ней — в главном коридоре и смотрела на настенный экран с серебряной точкой, которая была исчезающим вдали ВСК. Точка и вихрь звезд за ней начали смещаться по экрану, когда «Обычный, но этимологически неудовлетворительный» начал долгий поворот в направлении рукава Один-один Ближний конец и скопления Рупрайн. — Корабельные двигатели — они чем больше корабль, тем быстрее.

— Чем больше, тем лучше, — подтвердил Колльер-Фалпайз. Серебристая точка и весь звездный небосклон двигались по экрану все скорее и скорее, движение убыстрялось по мере того, как Быстрый пикет закладывал вираж, ложась на курс в три четверти, обратный тому направлению, куда летел ВСК.

— Позвольте я покажу вам вашу каюту, — сказал корабельный автономник.

Они взяли курс к Сичульту. Путешествие должно было продлиться около девяноста дней.

Каюта Ледедже, занимавшая пространство четырех прежних кают экипажа, была просторной и красивой, хотя и довольно скромной по сравнению с тем, к чему она привыкла дома. Вепперс был противником скромности, он полагал, что она свидетельствует о недостатке воображения или денег. Или того и другого. Ванная размерами не уступала каюте, там была прозрачная сферическая ванна, и Ледедже подумала, что ей понадобится инструкция, чтобы научиться пользоваться этим приспособлением.

Колльер-Фалпайз следовал за ней и корабельным автономником, паря в метре сбоку от нее, и она, рассматривая каюту, краем глаза видела и его. Как только корабельный автономник удалился, она повернулась к Колльеру-Фалпайзу.

— Я, пожалуй, еще посплю, — сказала она шлеп-автономнику.

— Позвольте, — сказала кремового цвета машина, и кровать — еще одно гнездо с умными перьями-снежинками, к которым она уже начала привыкать, — взбилась, словно до странности локальная метель в углу каюты. Они по праву назывались волнокровати.

— Спасибо, — сказала она. — Вам нет нужды оставаться.

— Вы уверены? — сказала маленькая машина. — Я хочу сказать, что, конечно, пока мы на борту корабля, с этим нет проблем, но как только мы прибудем куда-нибудь, мое отсутствие рядом с вами, где я могу защитить вас, в особенности во время сна, будет пренебрежением моими прямыми обязанностями. Нам обоим лучше привыкать к такому положению вещей, как вы думаете?

— Нет, — сказала она. — Я предпочитаю одиночество.

— Понятно. — Машина качнулась в воздухе, ее аура приобрела серо-синий оттенок. — Ну, как я сказал, пока мы на борту корабля… Прошу меня извинить.

Дверь за ним захлопнулась.


— «Кхе-кхе» — это, кажется, приемлемая будилка. Попробуем: кхе-дерьмо-кхе.

Она открыла глаза и обнаружила, что смотрит на человека, который, скрестив ноги, сидит в двух метрах от нее почти посредине каюты. На нем были те же темные одеяния, что на Демейзене, и — когда он мигнул, подтверждая, что она и на самом деле видит то, что видит, — она поняла, что перед ней поздоровевшая, пополневшая версия сухопарой фигуры, которая всего несколькими часами ранее прощалась с ней.

Она села, чувствуя, как вихрятся вокруг ее тела перья, как они схлынули в стороны. Она была рада, что на ней пижама, но не очень — тому, что отослала шлеп-автономника.

Демейзен поднял длинный палец.

— Один секунд. Вам может понадобиться вот это.

В нижней частя поля ее зрения красными буквами загорелось слово ИМИТАЦИЯ, на сей раз на марейне.

— Что тут происходит, черт побери? — сказала она, подтягивая колени к груди. На головокружительное мгновение она снова оказалась в своей комнате в городском доме в Убруатере десятью годами ранее.

— На самом деле меня тут нет, — сказал Демейзен, подмигивая ей. — Вы меня не видели, верно? — Он рассмеялся, раскинул в стороны руки, оглядел каюту. — Вы хоть представляете себе, насколько все это невероятно? — Он упер локти в колени, а подбородок — в согнутые пальцы. Слишком длинные, слишком многосуставные, они образовали подобие клетки. — Этот долбаный старый дилижанс думает, что он все еще крутой боевой корабль — как же, ведь у него сняли какие-то старые системы, а большинство других усовершенствовали. Шансов на то, что пассажир сможет с кем-то перекинуться словечком тет-а-тет, не больше… не знаю, чем ему сесть на космическую мель.

— О чем вы говорите? — спросила она, оглядывая каюту. Слово ИМИТАЦИЯ двигалось вместе с ее взглядом, словно субтитр.

Лицо у Демейзена словно скривилось.

— Хотя таких вещей и нет в природе. Может быть, столкнуться с астероидом. Не знаю. В любом случае, снова вас приветствую, — сказал он. — Но вы не рассчитывали увидеть меня так скоро.

— Рассчитывала, что не увижу никогда.

— Неплохо сказано. А еще вы, наверняка, спрашиваете себя, почему я здесь.

Она, глядя на него, покачала пальцем у нижней части своего лица.

— Можно убрать это…

Он щелкнул пальцами. Звук получился тревожно резкий, громкий. Она чуть не подпрыгнула.

— Прошу, — сказал он. Слово ИМИТАЦИЯ исчезло.

— Спасибо. Так зачем вы здесь, даже если только виртуально?

— Чтобы сделать вам предложение.

— Чтобы я стала вашей следующей аватарой и подвергалась унижениям?

Он снова поморщился.

— Ну, это делалось только для того, чтобы огорчить Джоликси. Вы видели того типа, в котором я… перебивался. Я освободил его на ваших глазах. Он был в полном порядке. Я даже пальцы ему залечил. Вы разве не заметили этого сегодня утром?

Она не заметила.

— И потом, он ведь на все сам согласился. И я вовсе не унижал его. Он разве сказал что-нибудь такое? Разве сказал — когда я его отпустил? Я не стал посылать видеозапись, не стал просить об этом ЗСБРСГ. Так что я честно не знаю, что случилось после моего ухода. А он — он не делал заявлений?

— Он вообще ничего не помнил. Он даже не помнил, что был аватарой. Он думал, что это вот-вот может случиться.

Демейзен взмахнул руками.

— Ну, а я что говорю?!

— А что вы говорите? Ваши слова ничего не доказывают.

— Нет, доказывают. Если бы я и в самом деле был таким коварным, то я бы оставил этого долбаного хера с кучей ложных воспоминаний, наполненных всевозможными идиотскими фантазиями о Контакте, которые он себе воображал, прежде чем согласился на эту фигню. — Он взмахнул веером слишком длинных пальцев. — Но мы отошли от темы. Вы должны выслушать мое предложение.

Она подняла бровь.

— Должна?

Он улыбнулся. В первый раз, подумала она, он улыбается не напускной, а искренней улыбкой.

— Прекрасная попытка изобразить пренебрежительное безразличие, — сказал он. — Но мой ответ — да, должны.

— Ну, хорошо. Что же это за предложение?

— Полетим со мной. Не обязательно сейчас, но полетим.

— Куда?

— На Сичульт. К вам домой.

— Я и без того лечу туда.

— Да, но очень медленно и в сопровождении шлеп-автономника. Кроме того, они попытаются вас отвлечь.

— Как это они попытаются меня отвлечь?

— Сказав вам, что нашли корабль с полным изображением вашего тела — «Не тронь меня, я считаю». И там действительно есть ваше изображение, так что это не ложь, но они попросят вас сделать крюк, чтобы вернуть ваше прежнее тело, или скопировать все татуировки на ваше нынешнее, или еще что-нибудь в этом роде. А это будет означать серьезную задержку, в особенности с учетом того, что вы летите на этой древней рухляди.

— Возможно, я так или иначе захочу это сделать, — сказала она. Она почувствовала боль, в которой была утрата и надежда одновременно. Как здорово было бы увидеть ее прежнее привычное тело. Даже если она не захочет вернуть свои татушки, может быть, никогда не захочет… во всяком случае, пока не вернется, не сумеет подобраться поближе к Вепперсу и не извернется, чтобы его убить.

— Это не имеет значения, — сказал Демейзен, рубанув рукой воздух. — Да я сам доставлю вас туда, если вы настаиваете, только это будет быстрее. Дело вот в чем: останьтесь на этой черепахе — и вы попадете домой не раньше, чем через девяносто дней, и при вас неусыпно будет присутствовать шлеп-автономник.

— А если с вами?

Он подался вперед на скрещенных ногах, лицо его внезапно посерьезнело, и он сказал:

— А если со мной, то вы попадете туда за двадцать девять дней и у вас не будет никакой няньки, которая испортит все веселье.

— Не будет шлеп-автономника?

— Не будет.

— И никаких унижений? Я имею в виду, в отношении меня — так как вы унижали этого беднягу? Включая и те унижения, о которых я забуду?

Он нахмурился.

— Вы еще не выкинули этого из головы? Конечно, никаких унижений. Клянусь.

Она задумалась, через несколько секунд сказала:

— А Вепперса вы мне поможете убить?

Он откинул назад голову и громко рассмеялся. Имитация убедительно придала гулкость этому звуку в просторной каюте.

— Ах, если бы только я мог, — сказал он, тряхнув головой. — Вы, моя дорогая, сами можете совершить знаковое убийство, не придавая ему дипломатического оттенка, что случится, если в это будет вовлечена Культура.

— И вы мне ничем не сможете помочь?

— Я предлагаю доставить вас туда быстрее и без этого сраного шлеп-автономника.

— Но никакой помощи в том, что я собираюсь сделать, добравшись до места.

Он ударил себя по лбу.

— Черт меня раздери! Что еще вы хотите?

Она пожала плечами.

— Чтобы вы помогли мне убить его.

Одной своей длиннопалой рукой он на мгновение закрыл глаза.

— Что ж, — сказал он на вдохе, убирая руку от глаз и устремляя взгляд на нее, — есть всего один вариант. Максимум, что я могу вам предложить, это одного из моих собственных автономников, или ножевую ракету, или какую-нибудь волшебную пуговицу с силовым полем на ваш плащ, или волшебную вставку в платье, или хер его знает что хотя бы для защиты, если ничего другого… я не могу, потому что в том маловероятном случае, если вы прикончите этого факера или попытаетесь, но у вас не получится — гораздо более вероятный сценарий, если уж говорить откровенно, — и они найдут на вас какие-либо гаджеты Культуры, то мы ни с того ни с сего становимся плохими ребятами, и — хотя эта хрень со всех сторон, как ни посмотри, такая развеселая штука, — тут даже я говорю «нет». Если только, естественно, меня не попросит об этом надлежащим образом созванный комитет моих стратегически информированных интеллектуальных начальников. Но это уже совсем иное дело.

— Тогда зачем вы вообще предлагаете мне помощь?

Он усмехнулся.

— Ради собственного удовольствия. Хочу посмотреть, на что вы готовы, чтобы досадить ЗСБРСГ, и Джоликси, и всем прочим жопоголовым засранцам из Контакта, а еще потому, что мне и самому туда надо. — Он поднял обе щелевидные брови. — Не спрашивайте зачем.

— А откуда вам все это известно?

— Вы мне довольно много рассказали вчера вечером, детка. А остальное… — Он снова раскинул руки. — У меня хорошие связи. Я знаком с Разумами, которым много чего известно. А конкретнее, много чего из подобной дребедени.

— Так вы из Особых Обстоятельств?

Он помахал рукой.

— Технически ни корабли, ни Разумы на самом деле не являются частью Особых Обстоятельств — я имею в виду в организационном, иерархическом и юридически корректном плане. Все, что мы делаем, это оказываем помощь по мере сил, если подворачиваются какие-нибудь конкретные, ограниченные во времени обстоятельства. Но да. — Он вздохнул, выражая нечто среднее между терпением и раздражением. — Слушайте, у меня мало времени, даже эта телега заметит меня, если я буду торчать тут вечно, так что мне нужно отправляться. Вы должны подумать. Предложение остается в силе в течение следующих восьми часов. До полночи по местному времени. После этого мне нужно будет отчаливать. А вы подождите. Они устроят вам эту встречу с «Не тронь меня, я считаю» или чем-то, его представляющим. — Он откинулся назад, кивая. — Семсаринский пучок. Будьте внимательны — вы услышите это название — Семсаринский пучок. — Он помахал ей рукой. — А теперь можете снова ложиться спать.


Она вздрогнула и проснулась. Села. Свет в каюте включился на ее движение, медленно, от почти полной темноты перешел к распространившемуся по всей каюте мягкому сиянию. Корабль производил повсюду вокруг нее тихие шелестящие звуки.

Она снова упала на спину, подняв маленький организованный шторм умных снежинок.

Несколько мгновений спустя свет тоже погас.


— Местонахождение?

— Что?

— Где произойдет это рандеву? — спросила она Колльера-Фалпайза. Они находились в части корабля, имеющей форму гигантского эркера. Она сидела за столиком, ела — это был отчасти завтрак, отчасти ранний ужин. Ее обдувал ветерок, приносивший запахи океана. Она закатала рукава и брючины пижамы, чтобы икрами и руками чувствовать теплый ветерок. Вогнутая стена вокруг нее создавала впечатление безоблачного голубовато-зеленого неба, покрытой рябью поверхности зеленого океана и белоснежных бурунов, накатывающихся на голубой песок широкого пустынного берега, обрамленного чуть покачивающимися деревьями. Даже пол под ее ногами участвовал в иллюзии — ребристые, грубоватые, словно отполированные, хотя и неровные деревянные планки под ногами, какими устлан бережок у виллы или курорта в каком-нибудь приятном, теплом и отдаленном месте. Она почти закончила блюдо из совершенно неопознаваемых, но идеальных на вкус свежих фруктов. Утоляла разгулявшийся аппетит.

— В некой части неба есть место, которое называется Семсаринский пучок, — сказал ей маленький автономник так, будто ей на самом деле не стоило засорять голову такими глупыми подробностями. — Там и предполагается это рандеву.

— Мм-мм. — Она отхлебнула воды, прополоскала рот.

Автономник, паривший над столом вблизи ее правой руки, несколько мгновений молчал, словно задумавшись.

— Вы… вы знаете об этом?

Она проглотила воду, протерла рот мягкой, как пух, салфеткой, посмотрела на несуществующие берег и море, потом перевела взгляд на маленький кремового цвета автономник и улыбнулась.

— Попросите, пожалуйста, корабль связаться с Универсальным наступательным кораблем «Выход за пределы общепринятых нравственных ограничений».

— Что? Зачем?


— Ну, доведите мысль до конца. Скажите, что так не принято.

— Не принято — это мягко сказано. Это грубо, это подозрительно. — Коробкообразный корабельный автономник развернулся в воздухе, отворачиваясь от ухмыляющейся физиономии Демейзена в сторону Ледедже. — Госпожа И'брек, — холодно сказал он, — не могу даже найти слов, чтобы выразить, насколько это в высшей степени немудрый поступок; откровенно говоря, даже глупый и опасный. Извините, что говорю так прямо. — Он кинул взгляд в сторону Демейзена. — Мне казалось, вы видели, как эта личность, этот корабль ведет себя с невинными человеческими существами. Я не могу поверить, что вам пришла в голову такая рискованная и безрассудная мысль.

— Гмм-м, — сказала Ледедже, кивая. — Знаете, я, пожалуй, не буду брать этот багаж. — Она нахмурилась, глядя на два небольших чемодана, врученных ей Смыслией. Они стояли у ее ног в главной гостиной корабля. Рядом с ней расположился Демейзен, перед ними парили два автономника. Она повернулась к Демейзену. — Вы мне достанете?..

— Конечно.

— Госпожа И'брек, — сказал Колльер-Фалпайз, показывая голосом, что ему с трудом удается сохранять спокойствие. — Я, конечно, полечу с вами…

— Конечно, — согласился корабельный автономник, поворачиваясь к Демейзену.

Последовала заминка, но всего лишь кратчайшая.

— Что? О да, конечно, — сказал Демейзен, энергично кивая.

— Так. Значит, вы согласны? — сказал Колльер-Фалпайз, замирая прямо перед Демейзеном. — Я сопровождаю госпожу И'брек?

— У меня и в мыслях ничего иного не было, — торжественно произнес Демейзен.

— Хорошо. — Поле ауры маленького автономника засветилось одобрительным розовым сиянием. Он неторопливо повернулся к Ледедже. — Поскольку мы все согласились, что я буду вас сопровождать, с целью, конечно, обеспечения вашей безопасности…

— Главным образом от вас, — сказал Демейзен, мимолетно ухмыльнувшись. Он наклонил голову и поднял руку, когда поле кремового автономника засияло ярко-серым. — Прошу прощения, — сказал он.

— И, тем не менее, — продолжил Колльер-Фалпайз, — я все равно держусь того мнения, что это глупый, ненужный и опасный поступок. Пожалуйста, я вас прошу, не делайте этого.

Ледедже улыбнулась ему, потом посмотрела на автономник корабля.

— Спасибо вам за помощь, — сказала она. Потом снова посмотрела на Демейзена. — Я готова, когда будете готовы вы.

— Я приготовлю шаттл, — сказал корабельный автономник.

Демейзен помахал рукой.

— Не надо. Мы телепортируемся.

— А госпожа И'брек была поставлена в известность?..

— Не исключена возможность, что телепортация вам противопоказана, — вздохнув, сказал Демейзен. — Да, я ей зачитал ее последние права.

Поле Колльера-Фалпайза снова приобрело холодно-серый оттенок.

— Вы не спросили у меня, согласен ли я на телепортацию, тогда как существует гораздо более простой метод перенести нас с корабля на корабль.

Демейзен закатил глаза.

— Отлично, можете лететь шаттлом, вы, непорочно-прочный автономник, маленький-удаленький шлеп-защитник. А я телепортирую мучительно уязвимый органический мешок кишок, газов и жидкостей, который, в отличие от вас, совершенно не испытывает чувство страха.

— Откровенно говоря, я не верю, что вы меня дождетесь, — сказал маленький автономник. — Я буду телепортироваться вместе с госпожой И'брек. В том же самом поле перемещения, если вы не возражаете.

— Чтоб я пропал! — выдохнул Демейзен. — Какое высокомерие. Отлично! Пусть будет по-вашему. — Он показал на автономник корабля. — Вот что я вам скажу, дедушка: может, вы сами и проведете эту долбаную телепортацию? Переместите их обоих ко мне.

— Я так или иначе собирался предложить это, — холодно сказал корабельный автономник.

— Отлично, — сказал Демейзен с ноткой раздражения в голосе. — Ну, мы можем начать? Прямо сейчас. Ваша досточтимость, может быть, несется во весь дух, а я плетусь пешком. Начинаю нервничать.

— Прошу меня простить, — сказал кремовый автономник, подплывая поближе к Ледедже и легонько прижимаясь своей плоскостью к ее животу. На ней были новые брюки и топик, которые она полюбила, обретя новое тело. — Вы уверены, что не хотите брать с собой багаж?

— Абсолютно уверена.

— Готовы оба? — спросил корабельный автономник.

— Целиком и полностью.

— Да.

— После вас, — сказал Демейзену корабельный автономник.

— Увидимся там, — сказал он Ледедже, потом вокруг него образовался серебристый овоид, мигнул и исчез.

Мгновение спустя Ледедже на миг увидела собственное искаженное лицо.


Корабельный автономник откинулся назад, чтобы видеть потолок, куда воспарил шлеп-защитник Колльер-Фалпайз в тот миг, когда исчезло поле перемещения вокруг него и Ледедже И'брек. Колльер-Фалпайз, сильно накренившись, несколько раз ударился о потолок — ни дать ни взять частично сдувшийся выпущенный из рук воздушный шарик. Поле его ауры светилось цветами нефти, пролитой в воду.

— Шао, шум-шан-шино, шоловалова, ру, шува… — бормотал он.

Коробкообразный корабельный автономник с помощью собственного светового эффектора изобразил эквивалент пощечины. Колльер-Фалпайз задрожал, прижимаясь к потолочной арматуре, потом боком полетел вниз. На мгновение он засветился желто-оранжевым светом, потом словно встряхнулся. Выпрямившись, он замер на том же уровне, что и корабельный автономник, поле его ауры побелело от гнева.

«Сукин сын».

«Если вас это утешит, — отправил корабельный автономник, — то я даже не знаю, как он это сделал. Могу только сказать, что он не выкинул вас назад, сначала пропустив. Этот ублюдок разорвал мое поле перемещения посредине. Я даже не знал, что мы умеем делать такие вещи. Это в высшей степени удручающе».

«Вы успели оставить что-нибудь на девушке?»

«И на ней, и в ней. Лучшие штучки, какие у меня были. Я как раз жду…»

Над корабельным автономником мелькнуло серебристое сияние, за которым раздался хлопок — разрушилось входящее поле перемещения. Вниз стали падать крохотные компоненты, на вид всего лишь пылинки, проводки не толще волоса, несколько песчинок. Корабельный автономник выставил свое поле-манипулятор и поймал все это.

«Вернул — они теперь здесь. — Автономник своим полем-манипулятором слегка подбросил все эти штуки, словно взвешивая. — Да. Все здесь, до последнего пикограмма».

«Сукин сын», — повторил второй автономник.

«Пробую связь. Результат нулевой. — Корабельный автономник поднялся на полметра, потом медленно опустился. — Пожалуй, это оно и есть».

Сенсорный блок показал двум автономникам другой боевой корабль длиной сто шестьдесят метров, он расцветил множество полей своего высокоскоростного двигателя для перелетов в глубоком космосе сиянием, в котором не было никакой нужды. На мгновение «Выход за пределы общепринятых нравственных ограничений» проявился в реальном пространстве как черный абсолютно отражающий овоид, потом, мигнув, он исчез с такой скоростью, что даже тонко отлаженные сенсоры Быстрого Пикета не отследили этого движения.

ГЛАВА 13

На такой глубине во льду требуется серьезное охлаждение. Иначе ты закипишь. Ну, или закипишь, если ты обычный гуманоид или вообще обычное существо с биохимией, которая не совместима с температурами за пределами узкой полосы между замораживанием и кипением. Охлаждайся внутри льда, или вскипишь заживо. Альтернатива этому — расслабься, и громадное давление раздавит тебя даже быстрее, чем закипятит до смерти температура.

Все это было, конечно, относительно. Ниже точки замерзания или выше точки кипения чего и где? Он полагал, что для него как представителя пангуманоидного метавида привычной средой сравнения была вода, причем жидкая вода при стандартных температуре и давлении, но, с другой стороны: чьи стандартные температура и давление?

Здесь, внутри водяной планеты на глубине в сто километров под поверхностью теплого океана, одно только давление столба воды превращало воду сначала в шугу, а потом в лед. Это был лед высокого давления, а не низкой температуры, но, тем не менее, это был лед, и чем ближе ты находился к центру планеты, тем тверже и горячее становился лед, разогреваемый тем самым давлением, которое трансформировало воду из жидкого состояния в твердое.

Но при всем при том во льду имелись дефекты и вкрапления: трещины, сопряжения — иногда шириной всего в одну молекулу — между объемами твердого тела, куда могли просачиваться другие жидкости, находящиеся среди громадных обжимающих масс окружающего льда.

А если ты эволюционировал здесь или тебя тщательно создали для жизни в этих условиях, то живые существа могли существовать во льду. Тонкие до прозрачности щупальца, скорее похожие на сильно растянутые мембраны, чем на живое существо, они были способны передвигаться вниз и вверх по этим трещинам, пустотам, швам во льду в поисках пищи — поедали те самые минеральные вкрапления, или, в случае хищников, обитающих в глубоком льду, атаковали сами эти пасущиеся существа.

Он — такой, каким он был сейчас, — эволюционировал не здесь. Теперь он был имитацией существа, организмом, созданным для обитания в компрессионном льду водного мира. Но только имитацией. На самом деле он был не тем, чем казался.

Он начинал сомневаться, а был ли он вообще когда-либо прежде.

Льда внутри водной планеты на самом деле не было, как не было и самой планеты или звезды, на орбите которой вращалась планета, как не было галактики и вообще всего, что казалось реальным, независимо от того, из какой дали, по вашему мнению, вы смотрели. Или из какой близи. Всмотрись во что угодно — и найдешь все ту же зернистость, которая проявлялась в Реале; мельчайшие единицы измерений в обоих мирах были одинаковы, будь то единицы времени, расстояния или массы.

Для некоторых людей это, конечно, означало, что сам Реал в реальности не был реален, во всяком случае не являлся последним подлинным оплотом неимитационного мира. В соответствии с этим взглядом, все находились в вечно существующей имитации, просто не осознавали этого, и достоверные, точные виртуальные миры, созданием которых они так гордились, представляли собой имитацию внутри имитации.

Но такой образ мышления предположительно вел к безумию. Или к некоему безразличию, обусловленному приятием этого положения, безразличию, которое можно было эксплуатировать. Один из самых эффективных способов выбить из человека всякий дух сопротивления — это убедить его, что жизнь — шутка, этакая выдумка, кем-то полностью контролируемая, и, что бы они ни думали, что бы ни делали, все это не имеет никакого значения.

Все дело состояло в том, полагал он, чтобы постоянно помнить о вероятности такой теории, но ни на мгновение не воспринимать эту идею всерьез.

Размышляя об этом, он вместе с другими соскользнул в ледяную трещину, имеющую многие километры в длину и один в высоту. По человеческим представлениям они были чем-то вроде спелеологов, исследователей земных глубин. Хотя и это не могло оправдать подобное существование.

Они, казалось ему, подобны отдельным нитям вязкой нефти, просачивающейся между ледяными плитами в том, что он все еще воспринимал как обычный мир, каменистую планету с горными пиками и ледяными шапками на полюсах.

Он возглавлял небольшую, но действенную единицу, отряд трещиноходов из тридцати высокопрофессиональных бойцов, вооруженных ядами, химической микровзрывчаткой и упаковками растворителя. Большинство (а может, и все) морпехов и машин, в чьи образы он вселялся за те десятилетия субъективного времени, что длилась великая война, сочли бы такое оружие до смешного неэффективным, но здесь — где все эти морпехи или военные машины не продержались бы и доли секунды — оно было совершенно убийственным. Они имели относительно высокие звания, — он был здесь майором, хотя на любом другом театре был бы генералом, — но это отражало важность их миссии.

Он ощущал присутствие каждого из них, химические градиенты и электрохимические сигналы, проходящие внутри них и между всеми ними, в буквальном смысле связывали его со всеми тридцатью морпехами под его началом. Справа от него находился капрал Бьозуэл, который просачивался, соскальзывал в особенно широкий канал, на краткое время опережая всех остальных по глубине проникновения; вдали слева и чуть впереди капитан Мивадже вел, словно по трехмерному лабиринту, по замысловатой системе трещин отделение из четырех специалистов, вооруженных растворителем. Сначала Бьозуэл, потом морпехи один за другим между ними сообщили о сильном ледотрясении. Ватюэйль мгновение спустя и сам почувствовал его.

Лед, казалось, затрещал и застонал, пространство, в котором находилась большая часть Ватюэйля, сжалось, сузилось на полмиллиметра. Другая его часть оставалась в полости чуть выше и дальше, эта полость чуть-чуть расширилась и пыталась теперь затащить его туда. Ему пришлось ухватиться крепче, сопротивляться сильнее, чтобы продолжить свое медленное продвижение вниз, в направлении ядра.

«Все в порядке, господин майор?» — пришел вопрос от лейтенанта Лиске.

«Порядок, лейтенант», — транслировал он назад.

Ватюэйль еще раньше почувствовал, что все они остановились, замерли на месте, когда компрессионная волна ледотрясения прошла вокруг них. Замерев, они на мгновение замедлили свое продвижение, а в таких ситуациях это было чревато неприятностями, если только ты не находился в широкой трещине, собираясь войти в более узкую; но так оно и произошло, так ты и вел себя, такова была человеческая природа, или животная природа, или природа сознания — называйте как хотите; ты останавливался и выжидал в надежде и страхе, надеясь, что не погибнешь, и страшась, что лед вокруг тебя сместится, а еще страшась того биохимического ужаса, который может уничтожить ту единую живую сеть, в какую они превратили себя, когда их так сожмет в сомкнувшейся трещине, что они превратятся в отдельные, одиночные молекулы, расплющенные в ничто, расхимиченные в небытие.

Но вот ледотрясение закончилось, и они остались целы и невредимы. Они продолжили продвижение, продвигаясь все глубже и глубже в лед водяной планеты. Он послал электрохимические сигналы всем, извещая, что они все живы. Но они не могли позволить себе расслабиться только потому, что в данном конкретном малом случае из множества других опасность миновала; они приближались к уровню, где можно было столкнуться с оборонительными линиями и охраной.

Он спрашивал себя, как можно охарактеризовать то место, где они находились. Оно не было частью основной военной имитации. И оно не было еще одной имитацией внутри этой. Оно было чем-то отдельным, располагалось где-то в другом месте; оно было похоже на другие имитации, но находилось в стороне от них.

По сети отряда, от морпеха к морпеху, внезапно прошел сигнал от Бьозуэла:

«Что-то есть, господин майор…»

Ватюэйль дал команду всем остановиться, и все они остановились так быстро, как это было возможно, чтобы не вызвать еще каких-либо нарушений во льду.

Он выждал несколько мгновений, потом транслировал:

«Что там у нас, капрал?»

«Движение впереди, господин майор».

Ватюэйль, как все остальные, замер в ожидании. Бьозуэл был, как и все они, профессионал, все прошли тщательный отбор. Он сообщит, когда будет о чем. А пока лучше всего дать ему прислушаться, принюхаться, почувствовать, есть ли какие-либо колебания в стеклянистой темноте окружавшего их льда.

Впрочем, они мало что видели после высадки с субмарины в шугу на дне океана несколькими часами ранее. Видеть здесь было абсолютно нечего; в четверти километра от поверхности океана уже царила полная темнота, что уж говорить о сотне километров.

После того как они вошли в лед, видели они лишь несколько далеких вспышек космических лучей, да поверхностное ледотрясение, когда они погрузились несколько менее, чем на километр, дало некоторую пьезоэлектрическую активность, включая несколько слабых миганий, но их глаза, какие уж они у них были, являли собой наименее востребованный орган восприятия.

«Ха! — Это восклицание пришло по переданной химическим способом волне радостного воодушевления и облегчения, пронеслось по отряду морпехов так, будто они были одним целым… — Прошу прощения, господин майор, — отправил Бьозуэл. — Не хотел рисковать, передавая оттуда Столкновение с противником Противник нейтрализован».

«Поздравляю, Бьозуэл. Противник идентифицирован?»

«Передаю, господин майор». Сложный набор химических идентификаторов и градиентов передался по сети отряда Ватюэйлю. Охрана. Одиночная, высокочувствительная, но фактически неразумная единица на тайном посту в ледяной трещине — Бьозуэл почуял ее, прежде чем она успела почуять его. В любом случае на это только им и оставалось надеяться. Изучая результат анализа парализованного умирающего существа, Ватюэйль не обнаружил свидетельств того, что оно успело передать какую-либо информацию, прежде чем Бьозуэл поразил его и начинил ядом.

Ватюэйль передал необходимые подробности остальным членам отряда.

«Будем исходить из того, что впереди будут и другие, — транслировал он. — Бьозуэл, что там впереди от того места, где ты находишься?»

«Все в порядке, господин майор. Насколько видно, все в порядке. Ничего, что вызывало бы подозрения, подслушивающего, принюхивающегося».

«Хорошо. Мы меняем построение, — транслировал Ватюэйль. — Остальная часть первого отделения и второе отделение следуют за Бьозуэлом. Третье и четвертое перегруппируются, сохраняя ту же дистанцию, и не прекращают зондирование по мере спуска. У нас есть параметры одного противника — будьте к ним вдвойне внимательны, но имейте в виду, что возможны и другие типы. Мы здесь собираемся в кулак, концентрируемся. Будьте максимально начеку».

Он почувствовал, как отряд перегруппировался вокруг него, два отделения медленно переместились, сконцентрировались и собрались перед Бьозуэлом, два остальных подтянулись с другой стороны.

Ледотрясение началось неожиданно. Крики раздались с обеих сторон, казалось, одновременно с мучительным скрежетом смещающегося льда и нечеткими сцинтилляциями, вызванными пьезоэлектричеством, генерируемым вкраплениями в лед. Лед сомкнулся вокруг Ватюэйля, сжал его, вызвал в нем чувство полной беззащитности и ужаса перед этим мгновением. Он проигнорировал его, пропустил через себя, приготовился к смерти, если она придет, но не приготовился к тому, чтобы показать свой страх. Его выдавило из того места, где он находился, вытеснило вниз одной силой сжатия льда наверху в более широкую трещину внизу. Он почувствовал, что и другие тоже не контролируют ситуацию, почувствовал, что потерял контакт с тремя, щупальца между ними разорвались, разомкнулись, разошлись.

Они все снова остановились — те из них, кто не корчился. Несколько мгновений спустя даже и они перестали двигаться — либо погибли, либо обездвижились после самовпрыскивания релаксантов или же получив впрыскивание от своих товарищей.

Может быть, это был взрыв, вражеские контрмеры? Может быть, они привели в действие какой-то механизм, когда Бьозуэл нейтрализовал часового? Послышались стоны афтершоков, загрохотали над ними и вокруг. Ощущение было такое, что ледотрясение слишком масштабно, слишком всеобъемлюще, чтобы его источником была детонация где-то в одной точке.

«Доложите обстановку», — отправил Ватюэйль мгновение спустя.

Они потеряли пятерых из своего числа, включая капитана Мивадже. Были и раненые: у двоих потеря восприятия, у двух других частичная потеря способности двигаться.

Они снова перегруппировались. Он утвердил Лиске в должности своего нового заместителя. Они оставили раненых и одного морпеха в добром здравии, чтобы прикрывать их отход.

«Гибридный взрыв, господин майор, — отправил Бьозуэл из своего выдвинутого положения в пятнадцати метрах внизу. — Но он открыл здесь превосходную расщелину. Настоящий хайвей, господин майор».

«Рассматривай ее как подозрительную, Бьозуэл, — сказал он морпеху. — Все очевидное может быть заминировано или ловушкой на дурачка».

«Да, господин майор. Но она только сейчас открылась в стороне от той, где находился наш друг. На вид никаких подвохов. И глубокая».

«Если чувствуешь уверенность — разведай».

«Чувствую, господин майор».

«Отлично. Я думаю, мы все находимся там, где и должны. Иди вперед Бьозуэл, но осторожно».

Новая трещина вела почти прямо вниз. Бьозуэл поначалу спускался медленно, потом — быстрее, с большей уверенностью. Остальные построились за Бьозуэлом, следуя за ним вниз.

Два других отделения продвигались медленно. Ватюэйль решил воспользоваться преимуществом по максимуму. Он приказал и им перейти в новую трещину.

Следующий стражник, спотыкаясь, появился из боковой щели — ответвления той трещины, по которой они двигались до этого. Стражник атаковал Бьозуэла и мгновенно вывел его из строя, но и сам был сражен из помпового стреломета одним из специалистов боевой поддержки, шедшим сразу же за Бьозуэлом. Противник попытался было контратаковать, но умер и начал растворяться. Бьозуэл прилип к одной из стен расщелины, замер там, обездвиженный, яды стали растекаться по его растянутому телу. Другой специалист перетек на него — исследуя, диагностируя, пытаясь понять, где его можно прижечь, какие части можно ампутировать, чтобы спасти его. Специалист сполз с Бьозуэла, разорвал с ним связи, прежде чем тот передал Ватюэйлю:

«Похоже, что мне тоже придется прикрывать отход, господин майор».

«Похоже, что так, Бьозуэл».

«У этого, наверно, был отключен опознаватель», — транслировал один из специалистов.

«Я тут вижу кое-что, господин, майор, — транслировал тот, кто теперь шел впереди вместо сраженного Бьозуэла. — Глубоко внизу. Похоже… Похоже на мощный источник света, господин майор».

Улучшив связь через еще двух спускающихся морпехов, Ватюэйль смог более или менее увидеть то, что видел морпех, ушедший глубже других.

Не напороться бы на время ветра, подумал он.

«Оставайся здесь, Бьозуэл».

«Похоже, выбора у меня нет, господин майор».

«Мы вернемся за тобой, Бьозуэл. Всем остальным слушать меня. Мы здесь. И это главное. Построиться отделениями для обеспечения максимальной эффективности при атаке».

Они собрались, переместились, перестроились. Он испытал знакомое, похожее на любовь чувство гордости к тем, с кем он успел сродниться, пока они спокойно и эффективно готовились подвергнуться огромному риску за то дело, в которое верили, и за всеобщее благо их товарищей. Они подготовились чуть ли не скорее, чем ему того хотелось.

Они поплыли — четыре небольших отделения морпехов, готовые получить одну последнюю электрохимическую команду, а потом разделиться на отделения — в этом случае связь между ними будет осуществляться только вибрациями и светом.

«По моей команде, — транслировал он. — Пошли, пошли, пошли».

Они устремились вниз по трещине к нереальному свету ядра.


— Конечно, таких вещей не существуют в том виде, как вы их описываете. Уж во всяком случае никакие так называемые виртуальные люди не переживают ничего подобного в этих якобы существующих виртуальных мирах. Они существуют только в том смысле, что их воображают, о них говорят, предупреждают. По большому счету, мы верим, что они все же существуют, но мы верим, что они существуют в некой большей реальности, — выходящей за рамки нашего и вашего ограниченного воображения, — которая является истинным Послежитием, ожидающим всех истинно верующих, независимо от того, есть ли у них эти приспособления для «душеспасения» или нет. Мы предоставляем Богу решать, кого подвергать такого рода наказанию или вознаграждению. Мы не взяли бы на себя смелость исполнять обязанность Бога. Это должен делать один только Бог. Брать на себя такую смелость было бы богохульством. Откровенно говоря, вы оскорбляете нас подобными заявлениями.

По стандартам представителя Эрруна это была на удивление короткая речь. Когда он закончил, запахнул на себе сенаторскую мантию и сел, на ноги пришлось снова подняться представительнице Филхин.

— Нет, — сказала она, — мы ни в коем случае не имели намерения оскорбить вас, досточтимый коллега.

Эррун чуть приподнялся со своего места и ответил:

— Оскорбление, как и многие подобные чувства, есть то, что чувствует в душе тот, кому адресовано то или иное заявление, а вовсе не то, что вкладывает или не вкладывает в свои слова адресующий.

Эта тирада, как и предыдущая, вызвала одобрительный шепот. Представитель Эррун снова сел, принимая хлопки по плечам, кивки и одобрительное бормотание своей свиты, советников и помощников.

— Повторяю еще раз, — сказала молодая представительница от Удаленных обиталищ, — мы не имели ни малейших намерений оскорбляться. — Поняв, что оговорилась, Филхин пробормотала: — Я имела в виду — оскорблять. — Она посмотрела на Спикера Сената, сидевшего на подиуме Дискуссионной палаты. — Примите мои извинения, — сказала она древнему и достойному сенатору, сидевшему там в окружении своего стенографирующего, настукивающего по клавишам персонала. Она почувствовала, как зарделись ее щеки, увидела веселое выражение на лице представителя Эрруна и, жестом показав Спикеру, что она уступает слово, села. Она услышала, как шепоток, словно шорох листьев на ветру, пробежал по галереям для публики и прессы.

Представительница Филхин хотела было закрыть лицо хоботками, но потом вспомнила, что камеры все еще, видимо, направлены на нее, и не стала этого делать. Вместо этого, когда Спикер инициировал некий несомненно продолжительный и абсолютно не относящийся к делу вопрос о порядке ведения слушаний, она, убедившись, что ее микрофон отключен, наклонила голову к своему помощнику Кемрахту и сказала:

— С таким же успехом я могла бы носить ожерелье с надписью: «Кусать здесь». Чувствую себя ужасно — скажите хоть какое доброе слово.

— Постараюсь, мадам, — сказал молодой мужчина, кивая уходящему посыльному. Он приблизил рот к ее уху. — У нас на вечерней сессии будет гость.

Было в его голосе что-то такое, отчего она откинулась в свое кресло и уставилась на него. Он улыбнулся ей, обоими хоботками скромно закрывая лицо, чтобы полуспрятать появившееся на нем выражение.

— Вы хотите сказать?.. — начала она.

— Гость, вернувшийся с той стороны.

Она улыбнулась ему. Он опустил взгляд. Она оглянулась и увидела, что представитель Эррун подозрительно поглядывает на нее с другого конца дискуссионной палаты. Она хотела широко ему улыбнуться, но передумала. Лучше обойтись без всяких намеков. Она улыбнулась широкой, но безнадежной улыбкой, потом снова быстро отвернулась, словно пряча свою неспособность и дальше напускать на себя добродушный юмор. Она поднесла оба хоботка к глазам, словно утирая слезы.

«Ой-ой, я скоро стану настоящим политиком», — подумала она.


Они потеряли целое отделение при внезапном ударе электротока, прошедшею по льду, как глубинный заряд, отчего морпехи, принявшие на себя главный удар, растворились на ходу, а те, кого это не затронуло, продолжили спуск.

Еще одна атака последовала сбоку, где была первичная трещина. Два стражника, причем действовавших скоординированно, но на сей раз они были готовы, — обстреляли обоих и оставили умирать в судорогах в зоне пониженного давления, а свет снизу тем временем принял зеленоватый оттенок.

По мере их приближения свет постепенно становился ярче, потом он изменился, стал чуть более тусклым, крапчатым, в нем появилось какое-то свойство, подразумевавшее движение. Им навстречу двигался целый отряд стражников, их тени мелькали на фоне зеленоватого света внизу. Ватюэйль попытался пересчитать их, приблизительно. Дюжина? Двадцать? Больше? Это было слишком трудно, к тому же количество не играло никакой роли. Теперь им было уже не уйти.

Ему хотелось, чтобы его реальное «я» — то «я», которое вернется в основную имитацию волны, то «я», которое хранило все воспоминания о десятилетиях сражений, — запомнило все это. Но его сегодняшнее «я» ничего не будет знать.

На военной имитации ты учился на своих ошибках, включая и те, которые приводили к твоей гибели. Смерть сама по себе являлась частью процесса обучения. Все, включая и смерть, происходило в тщательно контролируемой имитации, где твоему резервному «я» было позволено знать все, что происходило с его предыдущими воплощениями. Таким образом ты учился, непрерывно набирался опыта… даже мудрости.

Это была имитация, виртуальный мир, но не часть имитации войны, и для него и других морпехов возвращения не будет. Они могут победить или потерпеть поражение, но в обоих случаях их ожидает смерть. Его истинное, продолжающееся «я» в имитации войны ничему не научится по результатам этой миссии.

Если ему повезет, то его истинное «я» может узнать, что это его «я» добилось успеха в этой миссии… если он и другие добьются успеха.

Они быстро сошлись со стражниками ядра. Стражники изо всех сил ползли им навстречу почти с такой же скоростью, с какой они сами спускались вниз. Часть стрел их противников просвистела мимо них, одна отрикошетила от щита морпеха рядом с Ватюэйлем. Его отделение шло впереди, они были авангардом, наконечником копья. Он смотрел, как быстро приближаются темные формы стражников. Очень быстро; теперь уже быстрее, чем падал и наступал на них его отряд.

Ватюэйль понял, что у них будет время на один залп, потом это быстро превратилось бы в то, что в прежние времена называлось рукопашной.

«Товсь, — транслировал он. — Огонь!»

В противника дождем полетели ударные копья, отравленные стрелы, растворяющие штанги и разряды шокеров.


Представитель Филхин завтракала на одной из широких травянистых террас на широкой крыше главного здания Сената. Терраса выходила на холмистый ландшафт, который обнимал Центральный правительствующий комплекс, как материнский хоботок обнимает новорожденного. За зеленым разливом лугов возвышались громадные зиккураты с пологими боками, грандиозные выбросы власти, коммерции и обитания, их стены были украшены ползучей растительностью, на их террасах и уровнях росли деревья. Великие равнины, простиравшиеся за городом, терялись за громадами пирамид и дымкой теплого дня.

Как об этом и сообщало наспех написанное послание, появился Эррун. Она спрашивала себя, что ему стало известно и через кого. Она встретила его у безлюдной купалки рядом с прозрачной стеной, окружавшей террасу. Мантию и другие личные вещи она оставила своим помощникам и теперь сидела, полуодетая, погрузившись в прохладную жижу. Она кивнула старику, когда тот появился; он пробормотал приветствие и погрузил свое старое, обрюзгшее тело в жижу рядом с ней.

— Пытаюсь себе представить, чему я обязана этой неожиданной честью, сенатор, — сказала она.

— Может быть, и пытаетесь, — сказал старый толстяк, с удовольствием вытягиваясь в грязи. Спина его оставалась на поверхности. Между прозрачной стеной, окружавшей террасу, и краем имелась трехметровая полоса безопасности (это был тот минимум, при котором павулеанцы чувствовали себя уверенно, если оказывались на высоте выше первого этажа), но было известно, что у старого сенатора часто случаются приступы головокружения. Она вообще удивилась, что он согласился встретиться с ней на такой высоте. Он повернулся в грязи и посмотрел на нее. — А может, у вас хоботы до этого не доходят.

Он сделал паузу в ожидании, что она ее заполнит, но она промолчала. Полгода назад она бы поддалась на эту уловку и, возможно, выдала бы ему больше, чем ей хотелось. Но пока она не стала себя поздравлять. У представителя Эрруна в запасе было немало трюков, кроме пауз, приглашающих тебя наболтать бог знает что на свою голову.

— В любом случае, — сказал он, наваливая одним из хоботов грязь себе на спину, — я думаю, нам нужно кое-что прояснить.

— Я всегда за ясность, — сказала она.

— Так-так, — проговорил он, накидывая новую порцию грязи себе на спину. Делал он это с удивительной аккуратностью, почти с изяществом, которое умилила Филхин. — Значит, мы оба, — сказал старик и сделал паузу. — Мы падший вид, представитель. — Он замолчал, заглянул ей в глаза. — Позвольте называть вас Филхин? — Он поднял один заляпанный грязью хобот и с всплеском уронил его в грязь. — Уж поскольку мы в такой неформальной обстановке.

— Пожалуй, — ответила она. — Почему бы и нет.

— Так вот, Филхин, мы — падший вид. Мы никогда не были абсолютно уверены в том, что существовало до нас, но всегда представляли себе нечто более героическое, более отважное, более похожее на хищника. Нам говорят, что такова цена, которую приходится платить, если хочешь стать цивилизованным. — Сказав это, он фыркнул. — Как бы там ни было, но мы такие, какие есть, и хотя мы не идеальны, мы старались быть как можно лучше и неплохо преуспели в этом. И мы можем гордиться тем, что пока еще не сдались искусственным разумам, созданным нами, и не забросили все принадлежности и механизмы, с помощью которых и достигли величия и цивилизованности.

Под этим Эррун, вероятно, подразумевал приоритет в принятии решений, оставленный павулеанцами за собой, тогда как искусственным разумам отводилась лишь роль советников и коммерческих агентов — деньги, накопление капитала. И — конечно — Коллективный Разум, павулеанские философию/религию/образ жизни, в которых сохранялись следы мужского превосходства и многоженства. Именно это, по мнению Филхин, тяжелыми гирями висело на их цивилизации, не давая двигаться вперед, но она не собиралась ввязываться в спор по этому поводу с древним и почтенным консерватором вроде Эрруна. Некоторые из проблем носили поколенческий характер, и нужно было только дождаться, когда вымрут старики, а на их место придут более прогрессивные индивиды. Если повезет.

— Насколько мы понимаем, вы, люди из Удаленностей, смотрите на вещи иначе, — сказал ей Эррун. — Но все же душа нашего народа — нашего вида, нашей цивилизации — находится здесь, на этих равнинах, на этой планете, на терраформированных Новых Домах и обиталищах на орбите вокруг нашей родной звезды. — Эррун поднял взгляд на солнце, которое сейчас подсвечивало слои кремового облака на юге.

— Под этим солнцем, — сказала Филхин. Она вовсе не собиралась жаловаться на абсурдность того, что она — единственный представитель всей диаспоры Большого павулеанского стада. Теоретически все они являлись частью Пятнадцати стад, и не было никакой нужды для всех десятков миллиардов павулеанцев, которые жили теперь на орбитах других звезд, иметь дополнительное представительство, но это, конечно, было полной нелепицей, способом для центра здесь, на Павуле, сохранить контроль за разросшейся империей.

— Под этим солнцем, — согласился старик. — У вас есть устройство душеспасения? — неожиданно спросил он.

— Да, — ответила она.

— Настроенное на религию Удаленностей, насколько я понимаю.

Она не была уверена, что это можно назвать религией.

— Я останусь с моими многочисленными друзьями, когда умру, — сказала она. — Мое душеспасительное устройство настроено на наше местное Послежитие.

Старик вздохнул, покачал головой. Он, казалось, собирается что-то сказать (может быть, даже отчитать ее, подумала она), но не стал это делать. Бросил еще немного грязи себе на спину.

— Нам, чтобы оставаться честными, необходим кнут, Филхин, — сказал он. В голосе его слышалось сожаление вкупе с уверенностью. — Я бы не хотел заходить так далеко, как те, кто жалеет, что мы перестали быть хищниками, но нам необходимо что-то, чтобы держать нас в рамках, чтобы мы не выходили за границы нравственности. Вы меня понимаете?

— Я понимаю, что вы искренне верите в это, представитель, — дипломатически сказала она.

— Гм-мм… Вы поймете, к чему я веду. Не буду лицемерить. Нам необходима угроза наказания в Послежизнях, чтобы мы в этом существовании не вели себя, как животные. — Он помахал одним хоботом. — Я понятия не имею, существует ли на самом деле Бог. Как и вы, как и Великий первосвященник. — Он фыркнул. Филхин была искренно потрясена, когда услышала эти слова, хотя и давно все это подозревала. — Возможно, Бог обитает в местах, где живут сублиматы, в тех скрытых измерениях, так искусно сложенных и таких недоступных, — сказал старик. — Я думаю, почти не осталось других мест, где его еще можно было бы найти. Как я уже сказал, я не знаю. Но я наверняка знаю, что в наших душах живет зло, и я знаю и соглашаюсь с тем, что технологии, которые предоставили нам средство исторгнуть из себя это зло (позволили нам изгнать из себя наших естественных хищников), в свою очередь, вызвали к жизни технологии, которые теперь позволяют нам спасать наши души, позволяют нам спасать себя, позволяют нам карать и вознаграждать за гробовой доской. Или, по крайней мере… угрожать карой. — Он посмотрел на нее.

Она неторопливо размазала грязь у себя на спине.

— Вы хотите мне сказать, что это только угроза?

Он подкатился чуть ближе к ней, вращаясь в серо-коричневой грязи.

— Конечно, это только угроза, — сказал он тихим, заговорщицким, даже немного шутливым голосом. Потом откатился назад. — Главное это то, что люди из страха ведут себя при жизни надлежащим образом. А что случается с ними после смерти — это не касается живых. И никогда не должно касаться. — Он усмехнулся. — Последнее — это мое личное соображение, но по существу оно истина в последней инстанции. Мы пугаем их этими угрозами исправления и всяких неприятностей, но когда испуг возымеет свое действие, необходимость накладывать наказание отпадает. Существуют целые творческие команды — художники, сценаристы, писатели, толкователи, дизайнеры, психологи, звукоскульпторы и… бог знает, кто и что еще… Как бы то ни было, но вся их рабочая жизнь посвящена созданию совершенно нереалистичной среды и совершенно ложных ожиданий, и делается это по совершенно положительным и нравственным причинам.

— Значит, Ады существуют только как угроза, чтобы люди при жизни не выходили за рамки.

— По крайней мере, наш Ад — определенно да. И это все, что от него требуется. Ничего не могу сказать про Послежития инопланетян. Но вот что вы должны знать: вся эта нынешняя суета вокруг Адов основана на одном существенном недопонимании. Меня выводит из себя то, что люди, которые не хотят, чтобы Ады существовали, не могут принять тот факт, что их и не существует. А противники Адов тем временем разрушают лишь воображаемое представление о существовании Адов. Если люди просто позакрывают рты и прекратят сетовать на то, чего вообще нет, то и все проблемы будут сняты. Жизнь будет продолжаться, люди будут вести себя, как полагается, и никому от этого не будет никакого вреда. — Старик встряхнулся в явном отвращении. — Я спрашиваю: чего они хотят? Сделать Ады реальными, чтобы ими можно было по-настоящему пугать людей.

— Так где же находятся все те, кто должен быть в других Послежитиях, на небесах? Потому что там их нет.

Эррун фыркнул.

— В чистилище. — Он прихлопнул что-то у себя на боку, внимательно рассмотрел, что это такое. Воображаемое насекомое, подумала Филхин. — На сохранении, но не функционируют; они ни в коей мере не живы. — Он, казалось, засомневался, потом снова подкатился к ней поближе. — Могу я говорить с вами доверительно, Филхин?

— Я полагала, что вся наша беседа здесь ведется доверительно, представитель.

— Безусловно, безусловно. Но я имею в виду особую доверительность, чтобы вы не сообщили об этом даже вашим ближайшим помощникам или партнерам. Только между вами и мной.

— Да, — сказала она. — Отлично. Я вас слушаю.

Он подкатился еще ближе к ней.

— Некоторые из тех, кто исчезает, кто, как можно подумать, попадают в так называемый Ад, просто уничтожаются, — тихо сказал он, глядя на нее серьезным взглядом. Она смотрела на негр. — Их даже не держат в чистилище, — продолжал он. — Они просто прекращают существовать; вся информация на их устройстве душеспасения стирается и никуда не передается. Вот в чем истина, Филхин. Такого по идее не должно происходить, но оно происходит. Вы категорически не слышали этого от меня, — сказал он, постучав ей по коленке. — Вы поняли?

— Конечно, — ответила она.

— Хорошо. Мы, естественно, не хотим, чтобы это стало достоянием гласности. Вы понимаете? — спросил он. — Имеет значение только то, что люди верят, будто те продолжают жить в той или иной форме и при этом страдают. Но откровенно говоря, зачем тратить компьютерную память на этих ублюдков? Вы уж извините мой грубый язык.

Филхин улыбнулась.

— А разве не лучше всегда говорить правду, представитель?

Эррун посмотрел на нее, покачал головой.

— Правду? Несмотря ни на что? Не считаясь с последствиями? Вы с ума сошли? Очень хочу надеяться, что это просто шутка с вашей стороны, молодая дама. — Он зажал ноздри корешками своих хоботных пальцев и полностью погрузился в жижу, несколько мгновений спустя вынырнул на поверхность и сделал мощный выдох, после которого протер от грязи веки. — Не притворяйтесь такой наивной. Правда не всегда полезна, не всегда во благо. Это все равно что веровать в воду. Да, нам нужен дождь, но если случится сильный ливень, вас может унести потоком, в котором вы утонете. Правду, как и все прочие природные, стихийные силы, необходимо канализировать, контролировать, ею нужно управлять, ее нужно разумно и нравственно распределять. — Он уставился на нее. — Вы просто подшучиваете надо мной, да?

Может, и подшучиваю, подумала она. Станет ли она когда-нибудь настоящим политиком, если согласится с тем, что говорит Эррун, спросила она себя.

— Если так, то мы просто попусту тратим наше время, представитель.

«Один из нас определенно шутит», — подумала она, подняла глаза, увидела, что Кемрахт издалека подает ей знаки.

— Я вовсе не шучу, представитель, — сказала она старику, поднимаясь на все четыре. — Наш разговор был очень полезен. Но прошу меня извинить — мне пора. Примете со мной душ?

Старик несколько мгновений смотрел на нее.

— Спасибо, нет. Я еще немного побуду тут. — Он не сводил с нее взгляда. — Не раскачивайте лодку, Филхин, — сказал он. — И не верьте всему, что вам говорят. Это не путь к истине. Сплошная путаница и неразбериха.

— Уверяю вас, я всему и не верю, — сказала она, изобразила неглубокий книксен передними ногами. — Увижу вас на вечернем заседании, представитель.


Кроме него, в отделении оставался еще один, а общая численность их отряда сократилась до шести. Остальные пали под напором превосходящих сил противника. Его морпехи были лучше вооружены и могли легко справиться со стражниками в противоборстве один на один, но стражников было гораздо больше, чем им показалось поначалу, и даже когда он со своими людьми прорвался через клубок их тел и оружия, перед ними возникли препятствия из колючки, ядов, разрядов электричества. Чтобы пробиться, прорубиться через это, потребовалось больше времени, и, задержавшись здесь, освещенные тошнотворным зеленым светом, льющимся снизу, они были атакованы сверху остатками стражников, сквозь ряды которых прорвались немногим ранее. Пали еще несколько морпехов, или растворились, или в судорогах и спазмах, спиралевидно вращаясь, унеслись наверх.

И наконец они все же пробились — всего шестеро. Упали на зеленую сияющую поверхность, рассредоточились, выпустили из упаковок растворители и словно стали частью самой прозрачной стены.

И наконец они все же пробились и начали падать. Само представление о льде, что был наверху, исчезло. Теперь они находились в каком-то громадном сферическом пространстве, словно внутри многослойной луны. Над ними были быстро закрывающиеся отверстия, словно шрамы в слое темного облака. Их причудливая форма тоже изменилась. Они перестали быть тончайшими мембранами, превратились в темные, плотные формы, зубчатые оголовники пик, устремляющихся вниз, быстро ускоряющихся. Они падали в вакууме к ландшафту, похожему на нечто среднее между плотно застроенным городом и гигантским заводом, повсюду были огни, и решетки, и вихри люминесцирующих точек, вспышек, плывущих дымов и потоков, рек и фонтанов и круговерти света.

Это похоже на сон, подумал Ватюэйль. Сон о полете, падении…

Он сбросил с себя это наваждение, оглянулся, сосредоточился, оценил обстановку. Кроме него, еще пятеро. Теоретически нужен был только один. На практике или, по крайней мере, в лучших имитациях, которые они могли создать для этого, отряд из двенадцати бойцов давал восьмидесятипроцентные шансы на успех. Девять бойцов давали шансы пятьдесят на пятьдесят. При наличии шести бойцов шансы были еще ниже. Специалисты по имитациям даже не желали говорить об отряде менее чем из восьми бойцов для последнего рывка.

И все же шансы сохранялись. А разве слава не громче, если число тех, кто пожинает ее, меньше?

Красивее огромного сверкающего ландшафта внизу он за свое долгое и разнообразное существование ничего не видел. У него защемило сердце при мысли о том, что они присланы бесповоротно разрушить его.


Заседания для опроса специального свидетеля были редкими событиями в палате при том, что сезон к тому же наступил мертвый, большинство представителей разъехались в отпуска или занимались другими делами. Чтобы организовать это заседание — не только в такие короткие сроки, а вообще, — Филхин пришлось изрядно потрудиться, напомнить о себе всем, кто, по ее мнению, был перед ней в долгу.

Их свидетелю не требовалась какая-либо подготовка, впрочем, так или иначе времени на нее не было.

— Прин, — сказала она ему перед самым началом заседания, когда они ждали в вестибюле, а Эррун и его люди пытались отменить или отложить заседание, — вы сможете это сделать?

Она знала, как можно потеряться, оказавшись в палате, когда на тебя устремлены все взгляды, когда ты пытаешься сформулировать свою мысль, зная, что на тебя смотрят сотни глаз, а кроме них — еще десятки миллионов видят тебя по системе в реальном времени, и, возможно, миллиарды услышат твои слова и увидят движения позднее, потенциально десятки, даже сотни миллиардов, если новостные каналы сочтут сказанное тобой важным или хотя бы интересным.

— Смогу, — ответил он. Ей показалось, что у него глаза старика, хотя это могло быть игрой ее воображения при том, что она теперь знала, что ему довелось пережить.

— Дышите глубже, — посоветовала она ему. — Когда будете говорить, смотрите на кого-нибудь одного. На остальных и на камеры не обращайте внимания. — Он кивнул.

Она надеялась, что он сможет взять себя в руки. В палате стоял обычный гул; вдруг ни с того ни с сего появились несколько припозднившихся представителей, которые никак не могли бросить дела в городе, задержавшие их утром. Оказались заняты и свободные прежде места для журналистов и камер на галерее для прессы. Обычно вечерние заседания проходили спокойнее утренних. У слухов явно были длинные ноги. Хотя и заполненная меньше, чем на треть, палата могла навести страх на новичка.

В конечном счете они, несмотря на всю свою цивилизованность, были стадные животные, и на протяжении миллионов лет существования их вида оказаться вне стада для них означало неминуемую смерть. Она подумала, что для других видов, для нестадных, это было бы проще. Для питавшегося ими вида хищников, выиграй они борьбу за доминирование на планете, это, наверняка, не составило бы труда. Но что о них говорить? Они, несмотря на всю свою свирепость, проиграли борьбу, понемногу смешались с другими видами, вышли из игры, были приведены к вымиранию или стали экзотическим видом, существующим лишь в природных заповедниках или питомниках.

Но, как выяснилось, волновалась она напрасно.

Ей оставалось только сидеть и слушать — при этом она плакала, много и свободно, даже не делая попыток скрыть слезы, — и смотреть, какое влияние оказывает хладнокровное, неспешное свидетельство Прина на других присутствующих. Откровенные подробности были почти невыносимы, — как она узнала позднее, большинство сетей вырезали наиболее жуткие части его показаний, — но воистину убийственными и безусловно действенными были моменты, когда члены Традиционалистской партии в целом и представитель Эррун, в частности, подвергли Прина самому яростному перекрестному допросу.

Неужели он рассчитывает, что кто-то всерьез воспримет эти нагромождения лжи?

Это не ложь. Ему бы хотелось, чтобы это было ложью. Он и не ожидал, что его воспримут всерьез, потому что понимает, как чудовищно и жестоко все то, что он рассказывает, и сколько различных людей не хочет, чтобы правда стала известна. Он знал, что они изо всех сил будут пытаться дискредитировать как его лично, так и то, что он рассказывает.

Да пусть он придет в себя и честно скажет, что это всего лишь ночной кошмар, галлюцинации, возможно, вызванные употреблением наркотиков.

Остается фактом, что он отсутствовал несколько недель в реальном времени, его тело находилось в лицензированном медицинском заведении — именно в таких заведениях многие представители на протяжении многих лет лечили свои болезни. Он никогда не слышал о кошмаре, который продолжался бы так долго. Может быть, представитель слышал?

Значит, он не отрицает, что эти видения, возможно, были вызваны наркотиками?

Нет, отрицает. Он не принимал наркотиков. Никогда не принимал. Даже теперь не принимает, хотя его врач и посоветовал ему, чтобы прекратились кошмары, которые преследовали его после возвращения. Анализ крови убедит представителя?

Ага, так вот теперь он наконец признал, что у него были кошмары!

Как он уже сказал, эти кошмары — только следствие того, что ему довелось пережить в Аду.

Представитель Эррун не унимался. Он прежде был адвокатом, потом судьей и славился своим умением вести допросы, своей жестокой цепкостью. Она видела, что Эррун исполняется все большей решимостью сбить Прина с толку, оглушить, ошарашить, обличить как лжеца, или фантазера, или фанатика, и она слышала, как Эррун проигрывает. С каждой дополнительной подробностью, которую он извлекал из Прина, очевиднее становился убийственный ужас свидетельства в целом.

Да, в Аду все голые. Да, люди в Аду могут попытаться иметь половые сношения, но это подлежит наказанию. В Аду разрешается только изнасилование. И точно так же в Аду только война формирует основу для любой общественной структуры. Да, люди в Аду умирают. Ты можешь умереть миллион раз, миллион раз агонизировать, и каждый раз тебя будут возвращать для новых страданий, для нового наказания. Демоны — это люди, которые в Реале были садистами, для них Ад — что-то вроде их собственного рая.

Нет, в Реале не так уж много садистов, но их хватает для того, чтобы Ад функционировал, потому что, не забывайте, все это виртуально, и отдельные личности могут копироваться. Вам нужен всего один садист, одна личность, упивавшаяся мучениями других, — вы просто создаете миллион копий.

Да, ему известны заявления о том, что посещения Ада, к которым принуждают людей (и иногда такие принуждения являются частью судебного постановления), являются посещениями Ада, которого на самом деле не существует, или, если он и существует, то лишь в очень ограниченном смысле, пока по ним водят этих злодеев, и что все, кто не возвращается из таких мрачных прогулок, якобы отправляются в чистилище. Но это ложь.

Филхин увидела, что кто-то передал Эрруну записку, и от дурного предчувствия дрожь прошла по ее телу.

Ей показалось, что глаза Эрруна возбужденно и злобно засверкали в предвкушении победы. Тон и манеры старика изменились, стали более степенными, торжественными, он стал больше похож на судью, выносящего окончательный приговор, на палача, наносящего удар милосердия скорее с сожалением, чем со злостью.

Верно ли, спросил он, что Прин отправился в это путешествие или кошмар, в этот предполагаемый Ад вместе со своей женой? Где же она теперь? Почему не стоит рядом с ним и не подтверждает его безумные свидетельства?

Филхин чуть не упала в обморок. Жена? Он взял с собой жену? Он что — сошел с ума? Почему он ничего не сказал — хотя бы ей? Ее охватило отчаяние.

Прин начал отвечать.

Во-первых, женщина, о которой идет речь, была его возлюбленной, партнером, а не официальной женой. Он оставил ее в самом конце их путешествия, когда остался шанс выйти только для одного из них, и ему пришлось принять самое трудное решение в своей жизни, оставить ее там на страдания, а самому бежать, чтобы рассказать правду о том, что там происходит, что в настоящий момент происходит с…

А почему он не упомянул о ней в своем рассказе, в этом — как сейчас было убедительно показано — наборе лжи, полуправд и откровенной фантазии?

Потому что он боялся упоминать о ее участии в этой экспедиции в Ад.

Боялся? Он? Тот, кто, если верить его словам, прошел сквозь Ад и вернулся? Боялся?

— Да, боялся, — сказал Прин, и голос его зазвенел в примолкшей палате. — Я боюсь, что прежде, чем я дам свидетельские показания там, где их действительно должны выслушать — перед Жюри Галактического совета, кто-нибудь, умудренный годами, заслуживающий доверия и обладающий безупречной, безукоризненной репутацией, как и вы, уважаемый господин, подойдет ко мне и потихоньку скажет, что я могу вернуть свою возлюбленную, вырвать ее из Ада, если только я дальше буду молчать о том, что мы с ней там пережили, и даже взять назад те слова, что я уже наговорил. — Прин, моргая, оглядел других членов палаты из противоположной партии, потом кинул взгляд на галерею для прессы и публики, словно только сейчас увидел их. Потом он снова перевел взгляд на представителя Эрруна. — И, уважаемый господин, боюсь, но я приму это предложение, потому что мне невыносимо думать о том, что она будет мучиться там хоть одно лишнее мгновение, и я забуду обо всех остальных, кто находится там, лишь бы вернуть мою возлюбленную, хотя потом всю жизнь буду презирать себя за слабость и эгоизм. — Он испустил глубокий, долго сдерживаемый вздох. — Вот почему я молчал про нее…

Эррун, казалось, наконец, словно осознал завуалированные обвинения в его адрес, содержавшиеся в словах Прина. Он взорвался негодованием, к которому тут же присоединились его приближенные, а еще через мгновение — остальные члены Традиционалистской партии. Через мгновение в палате стоял такой шум, какого Филхин не слышала никогда прежде, даже при полном кворуме.

Филхин показалось, что Прин в этот момент позволил себе улыбнуться: вот тебе и дискуссия в Дискуссионной палате. Но тут же она поняла, что он не улыбался, не мог улыбаться, потому что был абсолютно серьезен и совершенно обескуражен тем, что сделал сейчас достоянием гласности.

Он повернулся и посмотрел на нее. Она, как могла, улыбнулась сквозь слезы и проговорила одними губами: «Молодец», потом кивнула ему, приглашая сесть.

Он кивнул Спикеру и сел.

Но достойный сенатор в кресле Спикера на самом деле не сидел в кресле и вообще не видел Прина. Он стоял на ногах и ревел, размахивая обоими хоботами, пытаясь восстановить порядок. Филхин поняла, что палата выпускает пар, после того как была вынуждена выслушать то, что не хотела слышать, причем от того, кто не принадлежал к их числу. Не говоря уже о том, что этот чужак осмелился намекнуть им на то, что существуют и более высокие инстанции, чем эта их говорильня.

— Ишь как уязвлена их стадная гордыня, — пробормотал Кемрахт у нее за спиной. Спикер тем временем свирепо становился дыбом на задние ноги и хлопал передними. Такого грубого нарушения протокола не наблюдалось уже очень давно.

Новостные службы передали все — ах, эта неожиданная репортерская радость на ничего такого не предвещавшем унылом заседании. Они показали, как нарушает этикет Спикер, вставая на дыбы, словно базарный торговец, они показали Эрруна, который излучал жуткий гнев, — Филхин и не подозревала, что он способен на такое. Но самое главное, они показали Прина: спокойного, безупречного, но искреннего. И его слова, эти ужасные, убийственные, почти невообразимые подробности!

И ее показали. Но что касается ее, то тут новостные агентства делали акцент на ее плаче.

Ее слезы — не ее искренность, не ее ораторское мастерство политика или ее принципы — вот что сделало ее знаменитой.

ГЛАВА 14

Верхолет Вепперса летел над его имением, чуть не задевая кроны деревьев. Сам Вепперс сидел сзади и стрелял во что попадалось.

От земель, непосредственно примыкающих к торообразному особняку Эсперсиума, вели семь дорог, проложенных по лесу; просеки были прорублены в густом лесу и имели ширину всего в сорок или пятьдесят метров, но в длину тянулись (не прерываясь, кроме тех мест, где пересекались с реками) до самых границ имения, то есть километров на девяносто в случае самой длинной и часто используемой дороги, которая вела в Убруатер, столицу столичной планеты, всего Сичультианского Энаблемента.

Дороги эти, как всем было известно, создавались с одной целью: для развлечения Вепперса. Просто сесть в верхолет и по параболической траектории перенестись в столицу — ему это всегда казалось пустой тратой времени, хотя это и был самый быстрый и эффективный способ добраться до Убруатера. Когда у него было время, — а обычно он умел находить для себя время, — он выбирал более медленный маршрут у самой земли, заставляя своих пилотов вести верхолет всего метрах в десяти над кронами самых высоких деревьев.

Идея состояла в том, чтобы использовать верхолет в качестве загонщика, воем двигателя и мощным движением воздуха вспугивать диких зверей вообще, а в особенности вызывать панику среди птиц, сидящих в листве. Все верхолеты Вепперса имели форму гигантского оконечника стрелы с широким плоским хвостом, в котором имелось защищенное от ветра углубление, балкон, где могли разместиться до десяти человек и стрелять из лазерных ружей через сверхпрозрачное стекло туда, где среди взбаламученных листьев и веток сидели испуганные, верещащие птицы.

Вепперс сидел с Джаскеном, Лехктеви — еще одной девицей из его гарема — и Кредерре, дочерью Сапултрайда и его первой жены; Кредерре осталась в имении, тогда как ее отец и мачеха Джуссере отправились домой после той вечеринки на уик-энде с миниатюрными морскими сражениями. Вепперс предпринял меры, чтобы во время второй битвы — на следующий день после огорчительного визита Ксингре — его корабли не потерпели поражения; ставки при устройстве морских сражений были невелики, но суть была не в этом. Для Вепперса важно было побеждать.

Они летели над самой длинной дорогой — той, что вела в Убруатер. Двигатели верхолета ревели в отдалении, когда аппарат сбрасывал высоту, повторяя рельеф местности, а потом снова взмывал вверх. Внутри у Вепперса все обрывалось от этих скачков. Из клубка темных листьев и раскачивающихся за ними веток выпорхнул необыкновенно крупный и изящный спевалайн, еще не потерявший яркое оперенье брачного сезона. Вепперс повел стоящим на треноге лазерным ружьем, поймал изображение птицы в оптический прицел и идентифицировал ее как самый крупный двигающийся объект в видоискателе. Взвизгнул серводвигатель ружья, выравнивая его, сотрясая серией коротких рывков, чтобы учесть фактор движения верхолета. Вепперс нажал на спусковой крючок в тот момент, когда вспыхнула прицельная решетка. Выстрел пронзил крупную птицу, взорвавшись хлопьями перьев. Спевалайн съежился, словно человек, запахнувший на себе плащ, и упал вниз.

— Прекрасный выстрел, господин Вепперс! — сказала Лехктеви, которой пришлось лишь немного повысить голос, чтобы ее услышали за воем двигателей. Балкон был защищен от струй воздуха скошенной поверхностью сверхпрозрачного стекла. Стекло можно было убрать, чтобы использовать для стрельбы по птицам и другим животным не только лазерное оружие, но в этом случае на балконе при сколь-нибудь разумной скорости воцарялся невообразимый шум; нужно было надевать защитные заглушки на уши, а струи воздуха так истрепывали прически, что они тут же теряли право на это название.

— Спасибо, — сказал Вепперс, мимолетно улыбнувшись поразительно красивой Лехктеви. Он посмотрел на девушку, сидевшую по другую сторону от него. — Кредерре, — сказал он, кивая на лазерное ружье перед ней. — Не хотите выстрелить?

Девушка покачала головой.

— Нет, Джойлер, не могу. Мне жалко птиц. Я не могу в них стрелять.

Кредерре была молода, она еще только становилась женщиной. Но она уже достигла вполне приемлемого возраста. Она была хорошенькой, хотя рядом с темным великолепием Лехктеви ее светлая, бледная красота терялась.

Он только сегодня утром наблюдал, как девушка плавала в подземном бассейне.

Главный внутренний бассейн под домом занимал часть того пространства, где прежде — в те времена, когда дом в еще большей мере, чем теперь, был средоточием влияния семейства Вепперс, — располагались ряды и колонны серверов, откуда контролировались игры и программы во всем постоянно расширяющемся Сичультианском Энаблементе.

В прежнем количестве грубой, объемистой вычислительной мощи больше не было нужды, — процессинговые субстраты можно было встраивать в стены, корпуса, ковры, шасси, потолочные плитки, моноблоки, практически во что угодно, — а потому все пространство под особняком освободилось, и его заняли хранилища, подземные гаражи, битком набитые экзотическими машинами, и гигантский бассейн, изысканно украшенный водопадами, громадными естественными кристаллами размером с дерево, парфюм-прудиками, джакузи-заводями и водяными горками. Стройное бледное тело Кредерре двигалось на фоне черных плиток пола в бассейне, гибкое и быстрое.

Он наблюдал за ней и знал: она знает, что он за ней наблюдает. Что ж, так он наблюдал и за всеми женщинами, которые ему нравились, а потом выкидывал это из головы.

И все же, за этой девчонкой, видимо, имело смысл приударить. Он помнил, что не уложил в постель — даже не пытался — ни одной новой женщины с того неприятного случая, который закончился тем, что это маленькая разрисованная сучка откусила ему кончик носа. Наверно, он смущался. Он погладил золотую нашлепку на своем носу.

Мягко рассмеялся.

— Что ж, мне тоже жалко лесную живность, но если бы не это развлечение со стрельбой, то этих деревьев здесь вообще бы не было. А тут чертовски много деревьев и чертовски много спевалайнов и других птиц, а кроме меня, их никто не отстреливает. Большинство людей в этом смысле похожи на вас: слишком слабонервны. Так что птички от этого только выигрывают.

Девушка пожала плечами.

— Как скажете. — Она улыбнулась ему. Довольно приятная, обаятельная улыбка, подумал он. Он снова спросил себя, почему это она надумала — и почему ей разрешили — остаться с ним. Да, конечно, она была совершеннолетней, теоретически независимой, взрослой. И тем не менее. Его забавляло, когда его друзья, знакомые и деловые партнеры пытались сосватать за него своих дочерей. А то и жен. Может, и тут была та же подоплека. Он сомневался, что кто-то еще рассчитывал выдать за него своих женщин, но для человека с амбициями могли быть полезны даже интрижка, роман.

Вепперс оглянулся на Джаскена, который стоял у него за спиной, широко расставив ноги. На нем были окулинзы, и он держался за рукоятку, вделанную в перегородку сзади, его другая рука, все еще в гипсе, висела на перевязи.

— Джаскен, показал бы нам, как это делается, пока я говорю с госпожой Кредерре.

— С моим удовольствием.

— Лехктеви, пойди посмотри, как там дела у пилотов, — сказал Вепперс.

— Конечно, господин Вепперс. —