Исторические очерки Дона (fb2)

- Исторические очерки Дона (и.с. Казачья библиотека) 1.52 Мб, 422с.  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) (скачать исправленную) - Петр Николаевич Краснов

Настройки текста:



П. Н. Краснов Исторические очерки Дона


ПРЕДИСЛОВИЕ РЕДАКТОРА

«Исторические очерки Дона» можно считать последней опубликованной прижизненной работой великого Русского писателя, генерала Петра Николаевича Краснова.

Ещё до революции он был известен всей России как глубочайший знаток истории казачества и его бытоописатель — его работа «Картины былого Тихого Дона», впервые опубликованная в 1909 году, выдержала множество изданий, продолжает переиздаваться в наше время — зачастую под измененными названиями и даже без указания автора — являясь хрестоматийным исследованием по истории Донского казачества.

* * *

…Как известно, народ, не знающий своего прошлого, не имеет будущего. Именно общее понимание исторических процессов, единый пантеон национальных героев формируют единый национальный культурный код. Без знания и понимания собственной истории невозможна никакая осмысленная национально-освободительная борьба.

В условиях разразившейся в 1941 году советско-германской войны, авторитет Петра Николаевича Краснова, его знания и опыт, были востребованы и использованы в целях пропаганды и агитации среди десятков и сотен тысяч добровольцев, готовых встать на бой с большевизмом.

Основным печатным органом освобожденного казачества стал журнал «На казачьем посту», издававшийся с мая 1943 года в Берлине. Таким образом, сотрудничество генерала Краснова, к тому времени уже знаменитого писателя, с редакцией журнала стало закономерным продолжением его личной борьбы «пером и шашкой», не прекращавшейся с 1917 года.

Перед Петром Николаевичем стояла непростая задача — изложить историю Донского казачества доступно для молодых «подсоветских» казаков, которые не знали иной России, кроме СССР. В кратчайшие сроки требовалось дать исчерпывающую картину многовекового прошлого своего народа, овеянного подвигами и славой, составить десятки исторических портретов героев и злодеев — и все это со скидкой на уровень подготовки и восприятия простого человека — вчерашнего воспитанника советской школы.

Переиздать весьма объемные «Картины»?

Сам формат журнала, призванного быть средством пропаганды, не позволял опубликовать «Картины былого Тихого Дона» в разумные сроки, да еще и с иллюстрациями, которые на изрядную долю дополняли повествование.

Требовалось качественно новое произведение…

* * *

В конце 1943 года первые тринадцать глав первой части «Исторических очерков Дона» были изданы редакцией журнала отдельной брошюрой в рубрике «Казачья библиотека».

В некоторых источниках встречается упоминание о том, что отдельной брошюрой были выпущены и главы 14–28 первой части, однако до сих пор это издание не встречалось ни в одном из известных архивных фондов.

Напечатанные на страницах номера 3(43) журнала «На казачьем посту» от 1 февраля 1945 года главы LXIII, LXIV, LXV второй части заканчиваются описанием вступления России в Первую Мировую войну. К сожалению, по понятным причинам, выход последующих номеров журнала так и не состоялся.

Были ли «Очерки» завершены, до какого исторического момента было доведено описание истории Донского казачества и России — теперь остается только строить догадки.

В любом случае, собранная по крупицам со страниц тридцати семи номеров журнала «На казачьем посту» предлагаемая компиляция является на сегодняшний день максимально полной версией «Исторических очерков Дона».

* * *

Редактор-корректор выражает огромную признательность сотрудникам Музея «Донские казаки в борьбе с большевиками» (г. Подольск) и лично В. П. Мелихову и С. Ю. Василенко за всемерное содействие и предоставленные материалы.

Дмитрий Марченко
01 ноября 2014 года

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ ВСЕВЕЛИКОЕ ВОЙСКО ДОНСКОЕ

Исторический край бесконечной борьбы,

Край казачества, вольности, славы,

Подвергался не раз ты ударам судьбы,

Сын свободной великой державы.


Ты героев гнездо, где родился Ермак,

Где явился граф Платов, Бакланов,

Богатырь чародей, нагоняющий страх

На чеченцев и гордых османов.

Чулков

Глава I

Давнее прошлое Юго-востока Европы. Степь. Первые ее насельники, о которых упоминает история — скифы. Греческие колонии. Город Танаиды. Хозарская крепость Саркелы. Половцы. Позднейшие раскопки. Греческие вазы с изображениями скифов.

Широкая, на тысячу верст, равнина между южными отрогами Уральского горного хребта и восточными окраинами Карпатских гор, перерезанная низовьями мощных полноводных рек Яика (Урала), Волги, Дона и Днепра — бесконечная, бескрайная степь — «Поле», с глубокими оврагами-балками, поросшими дремучими лесами — ворота, проходной двор народов Азии в Европу.

Ни высоких гор, ни скалистых хребтов, ни естественных оборонительных рубежей. Только реки, замерзающие зимою, с низкими левыми и возвышенными, в холмах, правыми берегами. Равнина, ширь. Простор необъятный.

Весной — синь небесная на верху, синь цветочная, степная внизу. Тюльпаны, лютики. Серебристый ковыль струит седые султаны по ветру. Простор и корма для табунов диких коней, для стад сайгаков и оленей, для зайцев. В балках всяким зверем полно. По степи дудаки-дрофы гуляют, стаи куропаток, перепелов. В небе льется непрестанная сладкая песня жаворонков. По степным озерам, по речным заводям и протокам — что птицы!.. Лебеди, дикие гуси, утки всевозможных пород. Гордо в небе парит царственный орел, и голубая тень от его широко разметанных крыльев дрожит на ветром колышимой траве.

Летом от нестерпимого зноя погорит степь. Никнет к земле сухая желтобурая трава. Степной пожар палом пробежит по степи, до черна выжжет землю, избороздит глубокими трещинами, щелями.

Под осень прольют дожди. Иголками зеленой яркой травы покроется погорелое место. Отдохнет, оживет птица и зверь. И вот уже готовится она к дальнему отлету. В сентябре, когда катит по степи сухое «перекати-поле» и плывет по воздуху серебряная липкая паутинка — слышно в небе глухое, будто гортанное, курлыканье журавлей, несутся их стаи на юг. Тянут гуси и лебеди, понеслись утки, исчезли, умолкли жаворонки. Глубоко зарылся в балке в берлогу степной медведь. Сайгаки сбились в стада, хоронятся в затишке. Голодный волк воет в степи. Кричат по ночам шакалы.

А когда зимою дохнет из Сибирских просторов северо-восточный ветер, закружит снежным маревом, запуржит страшными буранами — вымрет степь. Мороз прочными мостами скует реки. Толстым саваном на сажень и больше покроется земля снегом. Жизнь притаится в степи. Тощают и гибнут табуны. Крепким копытом роют снег кони, пробивают ледяной наст, гложут замерзшую, сухую траву, лижут холодную просоленную землю.

Мертвый, страшный край. Нет в нем жизни.

Таким рисовался он древним греческим и римским колонистам — страна скифов и сарматов. Историк Геродот сказал о нем: «В Скифии нет ничего достопримечательного, кроме рек, ее орошающих. Они велики и многочисленны».

Конец света. Дальше — Гиперборейские страны — холод… мрак. Не отваживались идти туда ни греческий купец, ни римский воин-завоеватель. Теснились к берегам теплых морей — Азовского и Черного. Там ставили они свои торговые города, строили военные крепости для гарнизонов.

Римские историки, описывая этот край, указывают, что населяли его скифы и сарматы. Реку Дон называют они Танаисом и в низовьях его отмечают, в 9 верстах от устья реки Мертвого Донца, между теперешними селеньями Недвиговкой и Сенявкой греческий город Танаиды.

В недавнее время, уже при большевиках, профессор археологии Г. А. Миллер произвел раскопки около станиц Цымлянской и Семикаракорской и нашел остатки большого города. Найдены были обломки керамики, по рисунку и клеймам сходные с греческими рисунками Византийской эпохи X–XII веков. Белые кирпичи фундаментов показали, что тут была большая крепость и много зданий: это остатки древнего хозарского городка Саркеллы. Хозары вытеснили до Рождества Христова скифов и стали в долине реки Дона и Донца.

Хозар вытеснили в свою очередь печенеги, затем половцы.

И ничего живого не осталось от первых насельников придонской земли. Ни людей, ни живого их языка, ни преданий, ни сказаний, ни песни, ни крови их, ни рода, ни племени.

Сухой мертвый рассказ летописцев о скифах, искусных наездниках, служивших в Римском войске и славившихся, как неустрашимая конница.

В Петербурге, в Эрмитаже хранились две художественные вазы: Чертомлыцкая, серебряная, тонкой работы, IV века до Рождества Христова, греками сработанная — и на ней изображения скифов, укрощающих диких коней, и Кульобская ваза из электрона, смеси золота и серебра, — тоже греческой работы III–IV века до Рождества Христова, найденная близь Керчи, на ней тоже изображения скифской жизни.

Еще при раскопках на местах греческих колоний найдены были статуэтки, изображающие оленя, сраженного стрелой, женщин-охотниц, обломки копий и стрел, женские уборы — все художественной греческой работы.

А люди? А их потомки? Их дети, внуки, правнуки — кровь отцов, скифов, гунов, аваров, венгров, хозар, печенегов, половцев, всех тех, кто давно, давно в стародавние времена населял Донские просторы? Куда девались они? Что сталось с ними?

Одни прошли через «Великие Европейские Ворота» на запад за Карпатские горы и там осели, изменив имена и обычаи. Другие бесследно исчезли и говорит о них лишь чужая Римская история, да находят мертвые останки их ученые археологи, чуть приоткрывающие перед нами завесу прожитых веков.

Что же случилось с ними и почему они бесследно исчезли, не оставив своего семени?

Глава II

Нашествие татар. Батый. Разгром Русских городов. Мамай. Куликовская битва. Димитрий Донской. Нашествие хана Тохтамыша на Москву. Тамерлан. Татарские царства и ханства на Востоке и Юго-востоке Европы. Татарское иго. Его последствия для Руси. Первые слухи о казаках.

Как сибирский зимний буран налетает на степные просторы, покрывает снежным покровом землю и убивает травы и листву, мертвит степь, так умертвили, уничтожили, без остатка избили людей, населявших низовья Яика, Волги и Дона татарские орды, в начале XIII века хлынувшие неудержимым потоком из Азии в Европу.

В 1224-м году на хозарскую крепость Саркеллы, на становища половецкие, повалили татары. Летописцы сказывают, что от поднятой татарскими ордами пыли потускнело и затмилось солнце. Ржанье тысяч коней, рев верблюдов, крик ослов, скрип тяжелых арбяных колес, голоса людей слились в немолчный гул. Точно море шумело, ревело и билось о скалы. На небольших, крепких, выносливых конях, вооруженные саблями, луками и стрелами татары раскинулись по степи бесконечными лавами и стали ставить свои кибитки.

Они шли волнами, волна за волной, все за собой уничтожая. Хан Батый (1238 г.) пошел на Русскую землю и потопил ее в крови. Летописец бесстрастно отмечает, что в Торжке татары перебили всех жителей, в Козельске — не только все взрослое мужское население, но и женщин и детей; в Переяславле половину жителей истребили, а другую увели в плен; в Киеве от большого цветущего города осталось не более 200 домов, в окрестностях валялось бесчисленное множество черепов и человеческих костей, разбросанных по полям; в городе Ладыжине, на Буге, сдавшееся население было поголовно истреблено. Во Владимире Волынском не осталось ни одного живого человека. Церкви были забиты трупами. За один февраль 1238-го года татары Батыя взяли 14 городов, не считая слобод и погостов. Население, где могло, бежало в леса, страна обнищала и запустела.

Татарское иго нависло над Русской землей.

Прошло полтораста тяжелых черных лет рабства под татарами. Мамаевы орды прочно стояли в «Поле», поставили свои села-«улусы». Русская жизнь исчезла. Летописец отметил: «Где прошел татарский конь, там трава не росла».

Враждовавшие между собой Русские князья пришли, наконец, к единению, собрали большую рать и выступили против татар. 8-го сентября 1380-го года, на Куликовом поле, на реке Непрядве, под водительством князя Димитрия Донского Русские нанесли татарам первое поражение. Это еще не была победа, она не дала желанной свободы от татарского ига, но Русские увидели, что с татарами можно сражаться, и в будущем их можно будет победить.

И еще прошли жуткие годы неволи. В 1381-м году татарский хан Тохтамыш ворвался в Москву и учинил там кровавую расправу над жителями. Историк Костомаров так описывает это нашествие: «когда татары ворвались в Кремль, наполненный беглецами, несчастные москвичи, мужчины и женщины, дети метались в беспамятстве туда и сюда; напрасно думали они избавиться от смерти; множество их искало спасение в церквях, но татары разбивали церковные двери, врывались в храм и истребляли всех от мала до велика. По известию летописца, резня продолжалась до тех пор, пока у татар не утомились плечи, не иступились сабли. Все церковные сокровища, великокняжеская казна, боярское имущество, купеческие товары — все было ограблено. Наконец, город был зажжен. Огонь истреблял тех немногих, которые успели избежать татарского меча. Страшное зрелище представляла теперь Русская столица, недавно еще многолюдная и богатая. Не было в ней ни одной живой души; кучи трупов лежали повсюду на улицах среди обгорелых бревен и пепла, и растворенные церкви были заставлены телами убитых. Некому было ни отпевать мертвых, ни оплакивать их, ни звонить по ним».

Подводя счет потерям, летописец отмечает: «Погибло мало сказать — и тысяча тысяч!»

Через 14 лет, в 1395-м году на Европу, из глубин монгольских степей, с огромными силами двинулся покоритель Азии — Тамерлан. Европа замерла в ужасе, узнав о его приближении. Татары дошли до Ельца и повернули обратно.

Жуткие времена настали для южных и восточных границ Русских княжеств. Кругом стояли татарские силы, готовые каждый день обрушиться на Русь. На средней Волге утвердилось царство Казанское, по степям Яицким кочевала Ногайская орда, по низовьям Волги и на ее рукаве Ахтубе стало Астраханское царство, на Дону и Донце — огромная Золотая орда, в Крыму — Крымская орда, на Кубани — малая Ногайская орда.

Русские князья должны были платить татарам дань.

«Свыше чем двухвековое общение с татарами», — повествует историк, — «постоянное соприкосновение с ними неизбежно привело к сильному огрубению нравов, к усвоению варварских понятий и привычек. В средние века два христианских народа, на двух противоположных окраинах Европы, терпели иго мусульманское: Русские и испанцы; но последние находились в значительно лучших условиях: мавры принесли с собой высокую культуру, оставили после себя положительный след; они содействовали развитию знания и искусства и с избытком искупили нанесенный ими материальный вред; тогда как от татар Русский народ перенял, главным образом, жестокие пытки и кнут, рабское чувство низших перед высшими, привычку к произволу. Татары глушили чувства законности, и нравственного долга и надолго грубую силу поставили выше закона».

Русская женщина была заперта в терема, семья и мужья оторваны от благого женского влияния. Одежда стала походить на татарскую. Занятые татарами на востоке и на юге Русские были оттерты от запада. На западе в XV веке пышным цветом расцветала эпоха Возрождения — Россия как бы железной стеной была отгорожена от запада. Ни запад ничего не знал про таинственную Московию, подвластную татарам, ни Московия ничего не слышала про немецкие страны, про тамошнюю жизнь, про славные времена Возрождения наук и искусств.

Но эта шестивековая борьба (862–1462) России с кочевниками Азии — аварами, уграми, печенегами, половцами и монголами, бывшая величайшим бедствием Русских — является огромной заслугой Руси перед народами Западной Европы. Русские грудью своей отстояли Запад от страшных последствий татарского ига, приняв удары его на себя.

В те средневековые годы придонское «поле» носило название «Дикого Поля». Там кочевали татары, и горе было тому смельчаку, который вздумал бы проникнуть в их улусы и зажить на их земле. Там не было европейцев, не было никаких потомков скифов и сарматов — там была только татарская орда.

Кто же, однако, были «рязанские казаки», оказавшие своему городу Рязани помощь при столкновении с татарами в 1444-м году?

О ком пишет в Наказе великой княгине Рязанской Агриппине в 1502-м году великий князь Московский Иван III: «Казнить тех, кто ослушается и пойдет самодурью на Дон в молодечество»?

Каких это «рязанских казаков» нанимала Великая княгиня Агриппина для провода ее людей к Азову для сношений с Крымским ханом, «которые бы на Дону знали, чтобы послам ее от заполян лиха никакого не было»?

Что же это за люди были — казаки Рязанские и заполяне, бесстрашно жившие и ходившие между татар по Дикому Полю?

Глава III

Кто такие были казаки? Отбор сильных и смелых. Жизнь в Диком Поле. Что обозначает слово казак? Как принимали всех казаки. Земля, заслуженная кровью многих поколений.

Разные то были люди, по разным причинам тянула их полная опасных приключений жизнь в Диком Поле.

Были люди, в ком «молодецкая сила живчиком по жилушкам переливалась», кого тянуло к вольной охотничьей жизни в дикой необъятной стране, богатой зверем, птицей и рыбой. Хотелось в волю пополевать, поиграть со смертью в схватках с татарами и победить смерть. Так шли Русские и на Восток, в Азию, становились «землепроходцами», проходили неведомые страшные страны, доходили до Китая, бродили по берегам Ледовитого океана и открывали земли на Восточном океане. Так тянуло людей и на юг, к синему, никогда не замерзающему морю, к сказочным горам с серебрянными, вечным снегом покрытыми гребнями. Там сбывалось то, что слышали они в заманчивой старой, старой сказке! Не беда, что там их в каждой балке смерть сторожила, что татарская стрела могла поразить из-за каждого куста. Тем заманчивее, тем привлекательнее был поиск.

Шли те, кого сломило тяжкое горе. У кого родных увели в полон татары, у кого татары убили близких, мать, жену, детей, кому стал не мил родной дом, кому стало «либо в стремя ногой, либо в пень головой». Размыкать горе, отомстить татарам шли они в Дикое поле.

Еще шли те, кому невмоготу становились привитые татарами на Руси жестокие нравы, холопская неволя, угодничанье перед боярами и помещиками. Они шли искать вольной жизни.

Позднее, когда крестьяне были прикреплены к земле, когда круче становился помещичий произвол над жизнью крепостного раба — уходили люди от этого рабства, бежали от помещика на юг — «К казакам. На Дон».

«С Дона» — слышали — «выдачи нет»!

Когда начались гонения за старую веру, за рукописные книги, когда Московская власть стала насиловать совесть людей, гнуть веру по-своему, казнить и живьем сжигать не согласных с нею, пошли на северную окраину Дона, к рекам Хопру и Медведице, люди старого завета, потянулись и дальше — на реку Яик, становя там свои старообрядческие скиты и поселения. Твердые в вере, упорные, честные, трезвые и сильные — то были новые насельники Дона и Яика.

Так и полнился Юг России пришлыми людьми.

Какие же это были люди?..

Уже самый путь, — долгий путь пешком, или в челноке по Дону и Донцу, реже на коне, на мало объезженной лошади, отнятой у татарина — был полон лишений и опасностей — редко кто мог его вынести. Доходили до казаков, становились казаками лишь самые крепкие и выносливые телом, самые волелюбивые, сильные и крепкие духом.

Не легка была и самая жизнь в Диком Поле. Полна лишений, тревог и опасностей. Татары были кругом. Каждый час могли наскакать, порубить, уничтожить пришельцев. Каждый час нужно было быть готовым дать отпор, вступить в страшный рукопашный бой. Нужно было держать «уши буравцом, а глаза огнивцем» — все слышать и далеко видеть. Здесь выживали только сильные, воинственные, зоркие и храбрые.

Шли почти без оружия. Разве что засапожный нож был при путнике. Оружие нужно было достать, добыть с боя. Приходили отрепанные, больные — все нужно было получить с боя от врага татарина: «Добыть, альбо дома не быть».

Устраивались в землянках, в камышевых городках — некогда было строить хорошие курени — да и не стоило. В одночасье пожгут их татары. Питались охотой и рыбной ловлей — «с травы, да с воды». Неделями голодали; мерзли зимой; томились от зноя летом. Хлеба не сеяли. Уже больше двух сот лет стояли по Дону казаки, а все был запрет сеять хлеб, а кто будет сеять, то того казнить смертью — так казаки были всегда готовыми к бою, не думая о полях и урожаях. В песне казачьей и по сей день поется:

— «У нас, на Дону, да не по вашему —
Не сеют, не жнут, да не ткут, не прядут,
Не ткут, не прядут, а хорошо ходют…»

Как же было то, что казаки были в ту пору и одеты и вооружены и гордо говорили про себя: «Все земли нашему казачьему житью завидуют», или «у нас зипуны сермяжные — да умы бархатные».

В огромном большинстве эти насельники Дона были Русские из Рязани и Москвы, были люди и с севера, из-под Новгорода — так есть предание, что Ермак был родом из Новгорода, были и Черкасы-малороссы из Украины, приходили и поляки, и горцы Кавказа — грузины и черкесы, но главное население были Великороссы.

Но люди эти перерождались на Дону и становились только казаками.

Долгая опасная путина на Дон закаляла их. Слабые отпадали. Поворачивая назад, отставали, гибли от болезней, от лишений, голода или от татарской сабли и стрелы. Так тяжкий молот лишений и опасностей выковывал стальные души казачьи. Становились «самодурью на Дону в молодечество» лишь те, кто не испугался угрозы Великого князя Московского Ивана III, что казнит их смертью. Происходил на Дону отбор самых лучших, самых крепких, выносливых и волелюбивых людей — рыцарей-казаков.

Враг был конный. Пришлось и этим людям садиться на коня. По-татарски, так же, как и по-турецки легко вооруженный конный воин, без доспехов — панцыря, кольчуги и шлема — назывался «гозак». Искаженное это слово и стало нарицательным для насельников Донских степей, и стали они называться везде и у себя и за пределами Дикого Поля — «казаками».

Когда проходили те люди линию сторожевых Рязанских крепостей и засек, вступали в Дикое Поле и пробирались узкими тропками на юг, или плыли на челне, в скором времени окликал их громкий голос с вышки и слышался могучий посвист:

— Гей! Что за человек?

— Человек я Божий, — отвечал обычно пришлец, — обшит я кожей, крыт рогожей.

— Гей!.. Сам вижу. Чего пришел искать?

— Счастья пришел я искать. Воли Божией, у вас, у казаков, у вольных людей.

— В Бога веруешь?

— Верую. Его молитвами и дошел.

— А ну, перекрестись!

И крестились все, кто приходил на Дон и Русские православные с Русскими именами и прозвищами и иных земель люди — Грековы — выходцы из Греции, Татариновы и Татаркины — пришельцы от татар, менявшие магометанскую веру на вольную казачью жизнь, Грузиновы, пришедшие из далекой Грузии, Персияновы из Персии, Черкесовы из черкессов, Сербиновы и Себряковы из сербов, Миллеры из немецкой земли, Калмыковы из калмыцких кочевников, Мещеряковы из мещерских татар, Поляковы и Яновы из Польши — всех обламывала казачья удалая жизнь, все равно становились Донскими казаками и забывали, откуда и каким ветром занесло их предков на Тихий Дон в Дикое Поле.

Сильный, многочисленный, неистовый и жестокий враг был кругом. Бывали годы, когда в борьбе один на сто выбивалась сила казачья. Какая нужна была дисциплина, какое подчинение своему атаману-вождю, чтобы устоять в страшной неравной борьбе, какое нужно было товарищество — все за одного и один за всех, чтобы отстоять свое право на жизнь на Дону!

Вся Донская земля, каждый городок казачий от самого верху, от Хопра и Медведицы, до низовьев Дона и Донца до турецкой крепости Азова была густо залита кровью казачьей, каждая пядь земли была завоевана, заслужена большими победами и подвигами — подлинно кровью предков купленная земля, навеки нерушимо казачья земля!

— «Не сохами-то славная землюшка наша распахана,
Распахана наша землюшка лошадиными копытами,
А засеяна славная землюшка казацкими головами».

И еще поют казаки про свой, про Тихий Дон:

— «Но и горд наш Дон, Тихий Дон, наш батюшка;
Басурманину он не кланялся, у Москвы, как жить, не спрашивал.
А с Туретчиной по потылице шашкой острою век здоровкался,
              А из года в год, степь Донская, наша матушка,
За Пречистую Мать Богородицу, да за веру свою православную,
Да за вольный Дон, что волной шумит, в бой звала с супостатами».

Глава IV

Военно-дозорные дороги. Казачьи городки — военный стан. Нижние и Верхние Раздоры. Донской атаман Сары-Азман — 1549 г. Морские поиски казаков по Азовскому и Черному морям. Походный и Ватажный атаманы. Односумы. Крепость Азов. Морская тактика казаков. Основание Гребенского (Терского), Волгского и Яицкого войск.

Как же и чем жили казаки в те первые годы заселения Дикого Поля, когда число их не превышало несколько тысяч; в те далекие времена первой половины XVI века, когда Москва хотела их истребить за их молодечество?

Жили:

Степью широкой.
Степью необъятной.
Там!.. — на воле, на Тихом Дону!..
Скучно станет — на Волгу пойдем,
Бедно станет — и денег найдем,
Волга Матушка приютит,
Всех приласкает и всех одарит!..

Жили набегами, разбоем, жили войной. Жили — добычей.

Если пришельцы не плыли в Дикое Поле, опускаясь по рекам Дону, Донцу, Хопру и Медведице на челнах — они шли по шляхам — дорогам, положенным, вернее, — протоптанным вдоль этих рек. Дороги эти назывались «военно-дозорными». Главная, протоптанная из Москвы к Крымскому хану, шла по левой, ногайской стороне Донца. Она входила в Дикое Поле, возле речки Деркула, после шла вдоль течения рек Глубокой и Калитвенец к Сокольим горам. За Сокольими горами, за речкою Быстрою лежал первый казачий городок Раздоры Верхние. Нижние Раздоры, или «первая станица атаманская», находились под Кобяковым городищем.

Казаки ставили свои городки по течению больших рек. Городки эти были окружены тыном и терновыми плетнями, перед которыми были глубокие рвы. За тыном, ближе к городку, были валы с деревянными башнями по углам. Внутри такой крепости стояли большие избы, помещавшие по несколько десятков казаков. Иногда весь казачий городок состоял всего из нескольких таких изб-казарм. Возможно, что название Пяти-избянской станицы произошло от того, что когда то в ее городке стояло только пять изб-казарм. Это были в полном смысле военные станы с военным устройством. Этого требовала суровая жизнь в степи, где казаки были окружены врагами-татарами.

В эту пору, начала XVI века, Дон был пуст. Краковский каноник, оставивший по себе описание Сарматии, так пишет о Диком Поле: «…Широко раскинулись степи Алании, покинутые, как Аланами, так и последующими пришельцами. Иногда их пересекают казаки, ищущие по обычаю своему „кого поглотити“, ибо живут они грабежами, никому не подвластные и пробегают обширнейшие степи, объединясь в шайки по 10, 20, 60 и более человек…»

В 1538-м году ногайский мирза Келмагмед жалуется Великому Князю Московскому Иоанну Васильевичу (впоследствии царю Ивану Грозному) на притеснения татар от казаков и тот отвечает ему: «…Лихих где нет?.. На Поле ходят казаки многие: казанцы, азовцы, крымцы и иные баловни казаки; а и наших украин казаки, с ними смешавшись, ходят, и те люди, как вам тати, так и нам тати».

Однако не просто-то «тати» были те казаки, иначе не пришлось бы одиннадцать лет спустя, в июне 1549 года Юсуфу, князю Ногайскому жаловаться Царю Московскому Иоанну IV на грабеж, который учинили татарским купцам «казаки севрюки, которые по Дону стоят», а в октябре того же года писал он дополнительно: «Холопи твои, некто Сары Азман, на Дону в трех и четырех местах города поделали, да наших людей и послов стерегут, да разбивают…»

В списке Донских атаманов, хранившемся в Донском музее, в Новочеркасске, под 1549-м годом значится первым Донским атаманом Сары-Азман. Кто он был?.. Возможно, что был он и татарин. «Сары-аз-ман» по-татарски — «удалая голова».

Сары-Азман поставил по Дону Верхние и Нижние Раздоры, Махин Остров на левом берегу Дона, в пяти верстах от нынешней Ольгинской станицы, Монастырский и Смагин городки в юрте нынешней Старочеркасской станицы.

Так «самодурью» пришедшие в Дикое Поле, «баловни» казаки завоевывали себе в кровавых боях место под солнцем, устранились в диком богатом краю и, непризнанные Московскою властью, отрекающеюся от них, и называющею их «татями» — ворами, — делали великое дело расширения Русских пределов и их обороны.

«С травы да с воды» не проживешь. Нужна и одежда, нужны люди, чтобы ставить городки и обслуживать их, чтобы ходить за скотом, стеречь в степи табуны, нести всякую домашнюю, черную работу. Казак-воин, подобный западно-европейскому рыцарю — у него главное — война и набеги. У западно-европейского рыцаря были вассалы — его рабы; у казака ту работу исполняли пленники — «ясыри» и пленницы — «ясырки».

Наступал день, когда либо нужда заставляла, либо кровь казачья разыгрывалась в жилах молодца казака-атамана и вот, в праздничный день, выходил на площадь городка, на «майдан», статный молодец, скидывал с головы высокую шапку-трухменку из бараньей смушки, кидал ее на землю и кричал зычным голосом:

— Атаманы-молодцы, послушайте!.. На Сине море, аль на Черное поохотиться; на Куму, или на Кубань реку за ясырьми; на Волгу матушку рыбки половить, иль под Астрахань, на низовье за добычью; иль в Сибирь пушных зверей пострелять.

— Эге! — раздавалось в казачьей толпе. — Это кто же гутарит-то?.. О чем речь-то?..

— Иван Богатый кличет чего-й то.

— Иван Богатый?.. Ин быть делу!..

Шапка за шапкой скидывались с лохматых, чубатых голов и бросались на землю. Шире становился круг казаков около первого, бросившего свою шапку, выше поднималась и гора шапок. Несколько сот казаков соглашалось идти в поиск.

— Ну, разбирай, атаманы-молодцы, шапки и айда Богу молиться.

Церквей в городках тогда еще не было, но на площади стояла часовня-голубец; пропоют казаки около нее молитвы, какие знают, и идут в станичную избу, обсудить за чаркою вина поход и избрать походного атамана.

— Кому же и быть походным-то, как не ему?.. Ивану Богатому!.. — раздавались голоса.

— Быть так!..

— В час добрый!..

Избрав походного атамана, приступали к выборам «ватажных» атаманов, писаря, разбивались на звенья, казаки подбирали себе «односумов», с кем питаться из одной сумы, кого в бою держаться, как опоры.

И с того дня жизнь городка преображалась. Куда девались пьяные гулёбщики казаки, что целыми днями шатались по майдану, играли «в зернь», да затевали драки. Все слушало приказ атамана. Его власть была огромная. Малейшее неповиновение, да что неповиновение, — просто неуважение ему и — «в куль да в воду», или «посадя на землю забить его стрелами» — смертная, лютая, позорная казнь!..

Первые большие набеги казаков были морские. На легких «чайках» однодеревках, спустясь вниз по Дону, в плавнях построят большие парусные «будары», приспособленные и к ходьбе на веслах. Каждая такая будара вмещала 60–100 человек казаков и айда в Азовское море и оттуда в Черное. Для большей устойчивости лодок от морской волны и для укрытия от неприятельских стрел борта лодок обшивались камышевыми щитами. На дне ставили бочки с пресною водою, бочонки с соленою рыбою, мешки с сухарями и сушеною рыбой.

Без компаса и без морских карт, опознаваясь днем по солнцу, ночью по звездам, без секстана, шли казаки поперек Черного моря, к берегам Анатолии. Доходили до Босфора, грабили окрестности Константинополя. Турки укрепили находившийся в устьях Дона Азов, перегородили реку цепью из тяжелых бревен, скованных железными кольцами.

Ничто!.. Казаки ждали в Донских плавнях, в густых камышах, когда жестокая буря нагонит воду и поднимется над цепьями, когда напором воды порвет и самые цепи и тогда ночью врывались в море.

Завидев турецкие корабли, казаки рассыпались и на веслах уходили против ветра, а к закату солнца приближались к кораблям с запада, чтобы солнце светило туркам в глаза и кидались с топорами и саблями на абордаж. Брали добычу оружием и одеждою.

Немало казаков гибло в таких отчаянно смелых поисках. Когда турецкий флот большими силами настигал морской казачий поиск — казачьи лодки на парусах и на веслах неслись к берегам, рассыпавшись цепью, скрывались в камышах, иногда затопляли и самые лодки. Но только повернут от берега турецкие корабли, как казаки вылезут из камышей, вычерпают воду из затопленных лодок и понесутся в погоню.

А когда кончится поиск морской, войдут казаки в родные воды Тихого Дона, идут вверх, обремененные добычей, с лодки на лодку понесется в лад гребле лихая казачья песня:

— «На усть Дона Тихого,
По край моря синего
Построилась башенька,
Башенька высокая.
На этой на башеньке,
На самой на маковке
Стоял часовой казак;
Он стоял, да умаялся;
Не долго не мешкавши,
Бежит спотыкается,
Говорит задыхается:
„Кормилец наш — батюшка.
Ермак Тимофеевич.
Посмотри-ка, что там на море,
Да на море, на Азовском-то:
Не белым там забелелося,
Не черным там зачернелося,
Зачернелись на синем море
Все турецкие корабли.“
Речь возговорит надежда атаман
Ермак Тимофеевич:
— „Вы садитесь в легки лодочки,
На носу ставьте по пушечке,
По пушечке по медненькой,
Разбивайте корабли басурманские.
Мы достанем много золота
И турецкого оружия…“»

Шутка сказать, — а такими набегами по морю на ладьях, через степи на конях, баловни казаки, самодурью ставшие по Дону, с походным атаманом Андреем пошли «поохотиться» на Каспийское (тогда Хвалынское) море. Они дошли до Кавказских берегов, по реке Тереку поднялись в горы, стали по гребням их и положили основание Гребенскому казачьему войску. В 1580-м году царь Иван Васильевич Грозный перевел их на Терек и пожаловал их рекой Тереком с притоками. С той поры стало Терское казачье войско.

В то же примерно время другая партия казаков поселилась в низовьях Волги у самой Астрахани и образовала Волжское войско. В 1584-м году партия Волгских казаков под предводительством атамана Нечая прошла пустынные степи на восток и поселилась на реке Яике, основав Яицкое (Уральское) войско.

А там трубою среброгласной раздался голос Донского атамана Ермака Тимофеевича:

— Ой вы, Донские казаки охотники,
Вы Донские, Гребенские со Яицкими!..

звал атаман на Волгу и Каму искать новых земель за Каменным поясом за Уральскими горами далекой Сибири.

Нет!.. То не самодурь была воровских людей, как близоруко думала боярская Москва. Это были не баловни казаки, не тати, но лучшие, смелые, крепкие Русские, ставшие по Дону рыцарским военным братством, воинственным народом, совершившим величавый путь обратно через «Великие Европейские Ворота», путь Русской культуры на востоке, в Азию!

Шли казаки на Сибирь!..

Глава V

Ясыри и ясырки. Начало семейной жизни казаков. «Прирожоные казаки». Низовые и Верховые казаки. Примитивный свадебный обычай. Простота развода.
«Мы достанем много золота
И турецкого оружия…»

Не только золото, нужное для обмена у пришлых с Руси людей на хлеб, на кожу, на вино и дерево брали казаки в добычу, не только добывали себе драгоценные турецкие и кавказские сабельные клинки, луки, саадаки и колчаны со стрелами, а позднее ружья — рушницы и пушки и порох, но забирали и одежду, материи, шелка и бархаты, золотую канитель, самоцветные камни, жемчуга, седельные и конские уборы и сбрую.

Они вели с собою пленников и пленниц — ясырей и ясырок. Пленники были нужны, чтобы устроить по казачьим городкам кузницы, наладить казачье свое производство оружия, чтобы стеречь табуны, тесать лес для лодок и строить избы, укрепления и сторожевые башни, украшать привезенные с Руси иконы самоцветными камнями и жемчугом.

Из Крыма везли красавиц крымских татарок, счастливое сочетание татарской, ногайской крови с кровью романской, итальянской тамошних Генуезских колоний. С Кавказских гор приводили стройных горянок, черкешенок, осетинок, дагестанок и грузинок. С берегов Анатолии гордых малоазийских турчанок-османок.

В домашнем станичном быту казака появились женщины-ясырки. Появились, внесли в суровую жизнь воина-казака женский уют, красоту и восточный, цветистый обычай. Да так они привились, что еще в начале XIX века, т. е. спустя триста лет, в Новочеркасске домашнюю прислугу все продолжали называть «ясырками».

И вот — стали между суровыми прямыми избами-казармами, несколько поодаль, в стороне, на отшибе, отдельные «курени» семейных казаков. Оплели обширный двор — баз плетнем, а там, гляди, — появился и вишневый садок и цветы — то черноокая стройная ясырка заскучала по родному краю, насадила цветов — роз и олеандров, мальв и вьюнков, как то было у неё дома. Вместо буйволов появились коровы; овцы заблеяли на казачьем базу.

Появились и дети.

Как их назвать?.. Кто они?.. Дети Русского казака и чужеземной полонянки. Стали звать их «прирожоными» казаками, в отличие от казаков пришлых. Стали величать по батюшке — так начались на Дону казачьи «фамилии».

На низовьях Дона и Донца создался свой особый тип казака — Низового. В него влилась левантийская кровь горцев Кавказа, татар Крыма и турок Анатолии. Стал он черноволос, черноглаз, высок ростом, строен и красив лицом с тонкими чертами, кое-где по туземному обычаю стал брить бороду. В язык вошли слова с неРусскими корнями — татарскими и турецкими. В обычай вошел красивый, вежливый рыцарский быт горских народов Кавказа.

Иное случилось на верхах, в среднем течении Дона и Донца, на реках Хопре и Медведице. Тамошний казак-старообрядец брезговал магометанками востока, он искал женщин у себя дома, приводил из мест, откуда и сам пришел, своих «родимцев» и «родимок». От них и народился тип казака Верхового. Широкие, светловолосые, голубоглазые и сероглазые, основательные стали по верхам Дона казаки старообрядцы. Крепче там была семейная жизнь, и хотя земля там была много хуже, чем на низах, одолевали пески — там раньше стали пахать землю и сеять хлеб. Стал там — казак «лапотник». «Сипа» — презрительно кинул ему воин, низовой казак. Верховый не остался в долгу, ответил: «Чига востропузая». Так и разделился Дон на Верх и Низ, разделился, но не раскололся. По-прежнему все войско Донское стояло заедино, «единую думушку думало» — о чести и славе своего родного войска Донского. Когда приходило время — собиралось все войско на низ, к Раздорам, или к Монастырскому городку, выбирать всем войсковым Кругом атамана, решать большие вопросы, с кем и где воевать — ибо война была жизнь и смысл жизни казака.

Когда появились прирожоные казачки, имевшие отцами казаков, простое сожительство с ними стало неудобным. Девушке нужно было оправдать себя перед родителями. Своя «кровинушка» дорога была казаку. Не хотел он видеть девичьего срама, не хотел равнять свою дочь с пленницей — ясыркой.

Церквей и священников по городкам казачьим в ту пору не было. Жизнь была все еще проста и порядочно дика. Вошло в ту пору в обычай, когда подружится казак с казачкой, заведет себе зазнобу, «любушку», шел он с нею в праздничный день на площадь-майдан, приглашал станичного атамана, стариков и родителей нареченной невесты, брал ее за руку и объявлял всенародно:

— Ты будь мне жена!

Казачка отвечала:

— А ты мне муж!

— Согласны оба? — спрашивал атаман.

— Ну, чего там еще, — смущенно закрывая лицо, говорила пунцовая от счастья и стыда казачка, — согласны!

— Ну в час добрый.

Еще казачьим новым куренем становилось больше в станичном городке.

Если мужу надоедала семейная жизнь, если вдруг потянет его в большой и опасный долгий поиск, из которого не надеется он вернуться целым невредимым — выводил он жену опять на майдан, становился у часовни-голубца и объявлял казакам:

— Вот, атаманы-молодцы, поглядите, — кому люба, кому надобна?.. Она мне гожа была, работяща и домовита. Бери, кому надобна.

Женщин было мало на Дону, и почти всегда такая покинутая жена находила охотника взять ее себе в жены. За деньги, за вещи, а иногда и просто за попойку муж отдавал свою жену, пропивал ее.

Но, если не находилось охотника взять в жены, казак отпускал ее.

— Иди куда хочешь. Никому не надобна.

Приходилось такой жене мыкать горе по чужим людям, поступать в батрачки, в няни, в прислугу к какому-нибудь семейному казаку подомовитее.

Так в XVI веке зародилась на Дону семейная жизнь донских казаков, о которой в песне про Ермака так поется:

«Ермак тремя стами казаками город взял
Город взял он Казань и царю отдал,
Избавил Ермак войско Царское от урона,
За то пожаловал Царь Ермака князем
И наградил его медалью именною,
Да подарил Ермаку славный тихий Дон.
Со всеми его речками и проточками.
Как возговорит Ермак Донским казакам:
„Пойдемте, братцы, на тихий Дон, покаемся,
Не женатые, братцы, все поженимся“».

Глава VI

Казачий быт в XVI веке. Свадьбы. Жена и мать казака. Детские игры и воинское обучение. «Шермиции». Масляничные гулянья. Примерные бои. «Прощеный» день.

Сложнее становилась жизнь казаков по донским станицам. Полнились они уже не только пришлыми людьми, прошедшими тяжелые испытания пути, много перенесшими, крепкими и сильными, но росли по станицам и дети, и явилась забота, чтобы выросли они казаками.

Свадебный обряд стал мягче. Уже не на площади среди гуляк казаков совершался он, но в станичной избе, где в красном углу стояли образа и теплились лампады и свечи. Туда и приходили атаман, родители и родичи жениха и невесты. Жених, принаряженный, являлся туда с невестой, тоже одетой в лучшее платье. Они молились перед образами, кланялись в пояс на четыре стороны собравшимся, потом жених кланялся невесте и говорил:

— Ты, скить, Настасья, будь мне жена.[1]

Невеста становилась на колени, кланялась жениху в ноги и, поднявшись, отвечала:

— А ты, скить, Гаврила, будь мне муж.

После этого жених целовался с невестой и все присутствующие их поздравляли.

В случае, если брак был неудачен, муж приводил жену в станичную избу и говорил:

— Вот, скить, честная станица, она мне не жена и я ей не муж. Почти всегда отказанную кто-либо из присутствующих прикрывал полою кафтана и тут же брал ее в жены.

Когда в станицу приезжал священник, все, кто раньше не был обвенчан по-церковному, венчался у него, и это была гордость казачки завершить брак в станичной избе церковным обрядом.

До конца XVI века охотников жениться среди казаков было немного. Свободнее, вольготнее чувствовал себя казак без жены. Жена — обуза. Говорит, рассказывает о том казачья старая песня:

«Как со славной, со восточной со сторонушки
Протекала быстрая речушка, славный тихий Дон;
Он прорыл, прокопал, младец, горы крутые,
А по правую по сторонушку — леса темные,
Как да по левую сторонушку — леса темные,
По Дону-то все живут, братцы,
Донские казаки, люди вольные,
Люди вольные живут, братцы, Донские казаки,
Донские казаки живут, братцы, все охотнички.
Собирались казаки — други во единый круг,
Они стали меж собою, да все дуван делить.
Как на первый-то пай они клали пятьсот рублей
На другой-то пай они клали всею тысячу,
А на третий становили красную девицу.
Доставалась красная девица доброму молодцу.
Как растужится, расплачется добрый молодец: —
— Голова-ль ты моя головушка, несчастливая.
Ко бою ли, ко батальице ты не первая,
На паю-то, на дуване, ты последняя,
Как возговорит красна девица доброму молодцу:
„Ах не плачь ты, не тужи, удал, добрый молодец;
Я сотку тебе шелков ковер в пятьсот рублей,
А другой ковер и сотку тебе во всю тысячу,
А третий я сотку ковер, что и сметы нет…“»

Казачка оправдала себя не только сотканными коврами, созданным ею уютом степного казачьего быта, но, выросшая в казачьем военном стане, сама в нем дисциплинированная и строго одна блюла себя.

— Не замай!.. Не лезь, пока не спрашивают. А то знаешь!!

Сильная, сноровистая, годная на всякую работу она стала вровень с казаком. Уйдет казак в морской или степной поиск — казачка останется в его курене, за всем присмотрит, все соблюдет, а, если нападет в ту пору татарин на казачью станицу, возьмет и она рушницу или лук и стрелы и пойдет с оставшимися казаками оборонять и ни в чем не уступит казакам. Своего не отдаст дурно.

Из поколения в поколение она воспитывала своих детей, как казаков, внушила им веру в Бога и любовь к родному краю. Века прошли — не изменилась казачка, не забыла заветов отцовских и материнских. Граф Л. Н. Толстой в бесподобной своей повести «Казаки», описывающей жизнь Терских, Гребенских казаков в пору завоевания Кавказа дает прелестный облик Марьянки. В романе М. А. Шолохова «Тихий Дон» перед нами казачки уже теперешних, жестких и смутных времен, и какая прелесть они все, каждая в своем роде!.. Да разве это не казачки в советском аду вырастили настоящих казаков, любящих свое войско, верующих в Бога, неустрашимых и твердых. В тяжком изгнании, в соблазне европейских городов казачка соблюла казака эмигранта, любящего Родину — Тихий Дон, вольную Кубань, бурный Терек, сибирские просторы, равнины Уральских и Оренбургских степей, пустыни и горы Семиречья.

Когда появились в городках первые «прирожоные» дети — что радости было!.. «Нашего полку прибыло!» В Верхне-Курмоярской станице до последнего времени сохранилось предание о второй, после пленниц женщине в станице. Это была некая «Чебачиха». Первого младенца ее нянчили всею станицей, а на первый зубок у него смотрели все с особенным восторгом и умилением. А, как гордилась им сама Чебачиха!.. Ну, еще бы! Молодой казак растет! Первый, не пришлый, какой то пришлый будет — Бог его знает, а это уже самый настоящий казак!..

И нужно было воспитать его и обучить казачьей науке. Тогда была эта наука — да и не простая. Меткость глаза, уменье стрелять из лука и из рушницы, уменье ездить и рубиться с татарином. Кажется просто: стрельба на несколько десятков шагов, да промахнуться нельзя. И тактика у казаков была своя. Заманить неприятеля в «вентерь» хитрою лавой, потом сразу обрушиться на него с флангов, закружить и уничтожить его. Теперь эта тактика, известная с римских времен, применяется в Германской Армии и носит ученое название «Канн», по имени того места, где она впервые была применена римлянами в войне с карфагенянами. Тогдашние казаки о «Каннах», конечно, никогда не слыхали, а сами, своим казачьим умом, выработали этот прием, и молодежь должна была его знать и понимать.

До пятнадцати лет казачье дитя росло, как Бог укажет. Играли на улице в «айданчики», — бараньи или телячьи кости, поставленные городками, в которые кидали свинчаткой, разбивая городки. Здесь незаметно, за игрою — развивалась рука и приобреталась меткость глаза. Зимними вечерами смотрел мальчик-казачонок, как в избе, под зажженной свечою, играли старшие в шахматы — очень была в ходу в ту пору у казаков эта игра, привезенная из турецких и персидских стран, или слушали дети рассказы старших о набегах и поисках, о турках и татарах и знали казачьи дети, что татарин здесь близко, что каждый час может он прискакать на быстрых конях и напасть на городок.

Летом скакали дети на непоседланных конях в табун, отводили отцовских коней и ночью сидели у костра, стерегли коней от волка и от лихого человека. С пятнадцати лет мальчик становился уже казаком и принимал участие во всех казачьих военных играх — маневрах, в ту пору называвшихся «шермициями».

Бывали те игры обычно на масляной неделе, когда морозы станут помягче, дни станут длиннее, а о походах и поисках еще рано думать: — реки покрыты льдом.

К городку к этому времени съезжались на конях казаки из окрестных станиц — каждая станица приезжала со своим знаменем. Начинались военные игры с упражнений в джигитовке и рубке. Стреляли в глиняные бутылки, поставленные в поле из луков и рушниц. Потом происходили любимые в ту пору кулачные бои, где станица шла на станицу стеною, где начинали бой мальчишки, а потом разыгрывались и взрослые, силачи зазывали силачей, и вот пошла стена на стену, поощряемая криками зрителей, и началась драка, часто доходившая до смертоубийства. Тут была жестокая сеча, но она приучала казака к бесстрашию и в настоящем рукопашном бою.

В четверг на масляной станичные атаманы собирали «сбор» и объявлялся приказ: «На гуляньи быть без бесчинств».

Станицы разбивались на несколько «ватаг». Каждая ватага выбирала своего ватажного атамана, двух судей и писаря. Ватаги ездили по станице верхом или ходили пешком и возили знамена. При встрече одной ватаги с другой они салютовали, потом разъезжались и кидались одна на другую в примерный бой в дротики.

Тем временем в степи за станицей строилась крепость из снега с Кремлем, и на ней водружалось знамя. Одна часть молодежи станичной занимала гарнизон этой крепости — другая должна была атаковать крепость и сорвать с Кремля знамя. Атаковали на конях большею частью без седел. В ряды молодежи порою становились и старые казаки — для примера.

Вся станица собиралась на степи и пестрою толпою располагалась вокруг крепости. Все принарядились, все празднично настроены, все немного под влиянием винных паров. И крепкого меда и пива и полпива и пенного «арьяна» выпили немало. Защитники и атакующие возбуждены и готовы на смертный бой.

Раздался сигнал, двинулась стройная казачья лава в атаку. Свищут плети, посылая коней, и вот уже скачут через ров, карабкаются по скользкому скату крепостной ограды. В толпе не выдерживают, кричат, поощряют своих, соболезнуют упавшим.

— Ой, батюшки светы родимые, глянь, да что это, никак наш Пашка Кривянсков упал с коня!.. Ить это его конь бежит.

— Расшибся никак.

— Ничего. Вскочил. На ногах стоит. Бежит!.. Доспевает!..

— Он и пеший в раз потрафит.

— Так его!.. Так его!.. Дай ему раза!.. Да покрепче.

— Не по ладному бьет. Штрахвовать надо-ть таких. Это ему не татарин.

— Егорка на пегом у самого знами свалился.

— Тоже ить не пущают. Не отдают свого дурно.

— Котору атаку отбили, а все идут.

— К чему судьи присудят.

— Не взяли крепости.

— Вот те на!.. Не взяли! Как же оно то будет?..

— Ить казачья крепость-то оказалась, как ее возьмешь?..

Кончился бой. Идет сговор между старыми казаками «с носа по алтыну» — в кабак водку пить.

Жены недовольны. В открытые окна кабака гремит по всей станице слышная песня казачья. Услышит в той песне казачка голос мужа, накинет платок и спешит выручать мужа из пьяной гульбы. И, если выручит — плати штраф — выставляй честной компании водку на два алтына.

В воскресенье, на масляной — отбой. На станичном майдане в круг поставлены столы и скамьи, навалена закуска — баранина, тарань, осетровые балыки, икра, соленые арбузы, хлебы, чего только нет! Стоят жбаны и сулеи с вином и пивом, с медами и винами заморскими, из набегов привезенными. Ватаги собираются к столам со своими атаманами и знаменами. Женщины и дети стоят поодаль: — не место женщине на казачьей беседе.

Собрались, устроились за столами. Станичный атаман встает и снимает шапку. Встают все казаки и обнажают головы. Седые, лысые, черноволосые головы с примасленными волосами блестят на зимнем низком солнце.

Разобрали чары. Примолк круг станичный. Атаман возглашает:

— Про здравие Царя и Великого Князя Московского!

Молча пьют. Хотя и теснит порою Москва, и обижает вольных людей, называет их «татями» — не помнят той обиды казаки, знают, за кого по степи стоят, где государское дело вершат.

— Про здравие Войскового Атамана!..

— В час добрый!..

Выше поднимает чару атаман.

— Про здравие всего Великого Войска Донского!.. Радостно зашумел круг.

— Про здравие честной станицы!.. Садись, атаманы молодцы.

Ушло за снежную степь зимнее солнце. Близок конец «прощеного» дня. Темнеет на площади. Глуше пьяное бормотание толпы. Негромко и будто печально ударил у станичной часовни колокол: — зовет к покаянию.

Все встают, поворачиваются лицом к востоку, где в синеющей ночной дымке таинственным фонарем загорается вечерная звезда. Все крестятся и по одному один за другим подходят к атаману, друг к другу, протягивают руки, целуются.

— Прости, атаман, Христа ради, в чем согрешил.

— Бог простит.

— Прости, дед Алпатыч.

— Прости, брат Корней.

Попрощались, притихли. Хмель вылетел из буйных голов. Раздается команда:

— Знамена к относу!..

Хрустят по снегу сапоги. В темноту станичных проулков между заиндевелых плетней казачьих базов уходят знамена.

Так шуткой-игрою, так полным повиновением даже и в самых играх, старые казаки готовили из себя тот рыцарский бесстрашный народ, готовый для боя, жаждущий славы казачьей, не страшащийся смерти, глубоко верующий в Бога, знающий свое великое назначение, готовый за себя постоять.

Сегодня — игра. Завтра набег, поиск, далекий поход и новые страны, откуда, может быть, никто не вернется.

Глава VII

Кто был Ермак? Песни-былины. Купцы Строгоновы на реке Каме. Поход Ермака в Сибирь. Бой с царевичем Маметкулом у урочища Бабаган. Бой 22-го октября 1581-го года у городища Атика мурзы. Взятие города Сибири. Посольство Ивана Кольцо к Царю Иоанну Грозному. Смерть Ермака 6-го августа 1584 г.

Самым ярким представителем Донских гулёбщиков-землепроходцев, со славой, уже не донской и Русской, но славой мировой является Ермак Тимофеевич.

Кто был Ермак? Его имя, его подвиги так опутаны легендой, сказкой, былинной песнею, что разобраться в том, откуда родом был Ермак, был ли он на Дону пришельцем, или был «прирожоным» казаком нет возможности. Как семь греческих городов спорили о том, какой из них был родиной Гомера, так не одна Русская, — да что Русская, но и варяжская — окраина приписывали себе честь быть родиной Ермака.

Подобно тому, как это бывает с лицами, далеко выделившимися среди современников, когда их жизнь изображается уже в песнях-былинах, сказках и смутных, далеких воспоминаниях, как, например, Киевский князь Владимир, крестивший всю Русь в православную веру воспет в былинах, окруженный богатырями Русскими Ильей Муромцем, крестьянским сыном, Добрыней Никитичем и Алешей Поповичем и весь овеян сказочным вымыслом — так случилось и с Ермаком.

Песня-былина то посылает Ермака в смелый морской поиск в Азовское море, то приписывает ему подвиг взятия с Донскими казаками города Казани, то описывает его грабежи на Волге, причем Ермак оправдывается перед грозным царем Московским и говорит:

— Ой ты гой еси, надежда православный Царь!..
Не вели меня казнить, да вели речь говорить:
Как и я то Ермак, сын Тимофеевич,
Как и я то гулял ведь по синю морю,
Что по синю морю, по Хвалынскому,
Как и я то разбивал ведь бусы корабли,
Как и те корабли все не орлёные,
А теперича, надежда, православный
Царь Приношу тебе буйную головушку
И с буйной головой царство Сибирское!

Где же правда? Исторические изыскания скупо и неопределенно говорят о прошлой жизни Ермака. О Ермаке молодом, времен Казанского похода и поисков по Волге и морю Хвалынскому ничего у летописцев не говорится. Самое имя «Ермак» подвергнуто оспариванию. Такого православного имени нет. В песнях Ермака иногда называют Ермолаем Тимофеевичем, но был он действительно Ермолаем, по прозвищу Ермак, или нет, кто скажет точно? В историю он вошел, во всяком случае, с именем Ермака.

Донские казаки того времени, второй половины XVI века, не имели летописцев, и не дошло до нас никаких писаний. О Ермаке мы узнаем из Русских источников, из записей, сохранившихся в делах купцов Строгоновых, из Московских «списков» и показаний летописцев.

Вскоре после завоевания Казани (в 1552 году) — царь Иоанн IV Васильевич продвинул Московские владения вверх по реке Каме в Пермскую землю. Обремененному заботами на севере, где теснили шведы, и на западе, где были войны с ливонцами и поляками, царю было не под силу управиться самостоятельно с новоприобретенными землями. Нашлись предприимчивые люди, казачьего склада, купцы Строгоновы. Они получили от Царя большие земляные угодья в Уральских горах, право строить крепости, иметь свои наемные войска для защиты их горных и иных промыслов.

Основатели Строгоновского городка Яков и Григорий Строгоновы умерли, не решившись перешагнуть через каменный пояс — Уральские горы. Наследники их — меньшой брат Семен и сыновья Максим Яковлевич и Никита Григорьевич — встретились с Ермаком.

Какая была между ними беседа, где и как она произошла — можно только догадываться. Купцы Строгоновы поняли и оценили смелого гулёбщика-завоевателя с орлиным полетом мысли, восхитились его предложением завоевать Сибирь и обещали ему поддержку казной, продовольствием, оружием, порохом и войском.

Глухою осенью 1579-го года Ермак с ватажными атаманами Иваном Кольцо, Яковом Михайловым, Никитой Паном и Матвеем Мещеряком и с пятьюстами казачьей вольницы поднялся на лодках по реке Каме и пригрянул к Строгоновым.

Полтора года готовились к походу. Строгоновы усилили Ермакову дружину тремястами своих наемных воинов — Русских, немцев, татар и литовцев, дали проводников и переводчиков. Весною 1581-го года отряд Ермака — 840 человек — по-современному — один батальон — пошел на ладьях вверх по реке Чусовой до устья реки Серебряной и дальше по реке Серебряной до Сибирской дороги.

Здесь Ермак заложил крепость «Кокуй-город», поставил в ней гарнизон, сложил запасы, словом, — заложил то, что в науке стратегии называется «базой», эту базу он связал с главной — Строгоновским поселением.

Отсюда по реке Туре казаки пошли в Азию. В одном из татарских улусов казаки захватили в плен татарского князя Мирзу Таузака. Ермак обласкал пленника, расспросил его о Сибирском царстве, которым в ту пору правил царь Кучум и отпустил Таузака на волю.

Таузак отправился к Кучуму с известием, что идут на Сибирь никогда раньше невиданные «белолицые» люди, имеющие страшное оружие, бьющее огнем, громом и дымом.

Кучум направил против маленькой дружины Ермака многочисленную конницу под начальством царевича Маметкула.

Ермак, шедший на ладьях по реке Тоболу, получил от своих разъездов донесение, что у урочища Бабаган собраны несметные силы татарской конницы.

Ермак высадил казаков из лодок и приготовился к пешему бою.

Густым строем, дикой ордой, с неистовыми криками, махая над головами саблями, кинулись татары на казаков. Те подпустили их на сто шагов и встретили дружным огнем из пищалей и аркебузов. Не видевшие никогда огневого боя, полудикие татарские лошади остановились, закинулись, повернули и помчались назад. Пули и стрелы поражали их. Произошло смятение. Маметкул остановил свои полки, снова устроил их и повел в атаку. Атака была опять отбита ружейным огнем с огромным для татар уроном. Три раза Маметкул повторял бешеные атаки, но ни разу не смог врубиться в казачий строй. Он отступил. Ермак возвратился на лодки и продолжал идти по Тоболу.

На пятьдесят второй день похода, 22-го октября 1581-го года, под вечер, казачьи струги, шедшие по реке Иртышу, подошли к городищу Атика мурзы.

Перед ними, в сумерках осеннего дня, показались огни костров. Это был стан Сибирского Царя Кучума, засевшего с царевичем Маметкулом в крепкой засеке. Гомон тысяч голосов, ржание коней доносилось по реке за несколько верст. Татарский стан гомонил и шумел, точно то было бурное море. Так ничтожна казалась перед ним пятисотенная казачья дружина Ермака.

Но она была казачья!..

На рассвете, 23-го октября, казаки бросились на штурм татарского стана.

Вот когда вспомнили казаки свои масляничные военные игры и потехи — «шермиции» и кулачные бои. Казаки подошли на расстояние ружейного выстрела и стали обстреливать засевших за засеками татар. Тучи стрел полетели в казаков. Перестрелка продолжалась до полудня. Татары увидели малочисленность отряда Ермака. Они сами проломили засеки и пошли на казаков для рукопашного боя. Казаки мужественно встретили их — началась свалка, где каждому казаку приходилось рубиться против десятка татар. Жестокий бой продолжался несколько часов. Летописец написал о нем: «И бысть сеча зла; за руки емлюще сечахуся…» То есть хватали друг друга за руки и рубились саблями.

Царевич Маметкул был ранен. Начали татары покидать поле сражения.

В сумерках осеннего дня казаки заняли татарские засеки. Союзники Кучума, остяцкие князья, покинули поле сражения. Раненый Маметкул ушел с конницей. Кучум ночью скрылся в свою столицу Сибирь, собрал пожитки и жен и бежал в степи.

Ермак победил. Не дешево досталась ему победа. 107 казаков было убито. Более половины дружины было ранено.

Сделав на татарском становище дневку, похоронив с честью убитых, перевязав и устроив раненых, Ермак пошел за Кучумом и 26-го октября 1581-го года занял покинутую Кучумом Сибирь. Там нашел Ермак большую добычу и устроился в Сибири на зимовку.

В эту зиму проявил Ермак большую государственную мудрость. Далеко по татарским становищам и улусам послал он казачьи разъезды. Он внушил казакам, чтобы они ласковым и внимательным отношением к жителям и кочевникам привлекали их сердца к себе и приводили татар к присяге Московскому царю.

В Сибири Ермак готовил посольство к Строгоновым и к Царю Ивану Васильевичу. Собиралась «летучая станица» с дарами Сибири. Станичным атаманом этой станицы был назначен Ермаком его лучший дружинник — Иван Кольцо. Ему было наказано, прибыв в Москву, «бить челом царю царством Сибирским».

Посольство Ермака было радостно принято в Москве. Прошлые разбои казаков на Волге были прощены; казаки были пожалованы деньгами и сукнами на одежду. Атаману Кольцо было разрешено набирать в Московской земле «охочих людей» для заселения Сибири. Ермаку и его станичникам была пожалована особая грамота, где Ермак был назван князем Сибирским. Ему было поручено устраивать Сибирскую землю. Царь подарил Ермаку драгоценный стальной панцирь, украшенный золотым Московским орлом. Для принятия от Ермака Сибирских городов был послан из Москвы воевода князь Семен Волховский и голова Иван Глухов с отрядами стрельцов.

Ермак провел в Сибири без малого три года, довершая начатое дело завоевания огромного края. В неравных, частых боях и стычках таяла Ермаковская дружина. Туго и медленно приходили из Москвы обещанные подкрепления. Много казаков погибло от болезней, главным образом, от цинги.

Татары стали чувствовать свою силу.

Ермак, не смущаясь потерями, продолжал налаживать устройство Сибирского края. Он завязал торговые сношения с Китаем и Бухарой. Сибирь богатела торговлей. Силы же казачьи расходились по постам и гарнизонам в маленьких городках.

Скитавшийся в поверховьях Иртыша, в Алтайских горах старый Кучум собрал войско и стал с ним на Иртыше, не пропуская бухарских купцов в Сибирь.

Ермак с пятьюдесятью казаками пошел искать Кучума. Он поднялся на челнах по Иртышу. Кучум, узнав о приближении Ермака, скрылся в горах. Несколько дней казаки искали его, но не нашли в оставленных Кучумом заставах. Усталая, измученная, голодная дружина Ермака вернулась к лодкам 5-го августа 1584-го года и заночевала на берегу в лесу.

Ночь на 6-ое августа была темная и бурная. Ветер шумел вершинами деревьев, нагоняя сон на усталых казаков. Бдительность постов притупилась — казаки уснули.

Кучум, следивший за казаками с противоположного берега, переправился ночью через Иртыш и врасплох напал на спящих казаков. Бесшумно подползли татары к стану казачьему и перерезали всех сонными. Проснулись только Ермак и один донец. Они отчаянно оборонялись. Когда Ермак увидел, что он остался один — он кинулся в реку, надеясь доплыть до лодок. Тяжелый панцирь, надетый на нем, тянул его ко дну. Князь Сибирский утонул в Иртыше, не доплыв до стругов.

Сказкой веет от подвигов Ермака. Его образ исполнен казачьего благородства. Его мужество и его государственный ум поражают нас. О нем сложились песни. Стихотворцы посвятили ему немало звучных стихов. В Сибири, в Тобольске, и в Новочеркасске, на Дону, ему поставлены памятники. В дореволюционное время имя Ермака Тимофеевича носили 3-й Донской и 1-й Сибирский казачьи полки. На Дону имеется Ермаковская станица и Ермаковы хутора. Не один казак носит фамилию Ермакова. Сподвижники Ермака положили основание Сибирскому казачьему войску.

До последних лет в Сибирской глуши, сохранились большие церкви совсем особенной стройки из кедровых бревен и досок.

Церкви эти по преданию поставлены казаками Ермака.

Ермаком Тимофеевичем начинается длинная череда казаков, своими подвигами, умом, волею, честью, прославивших имя донского казака.

Глава VIII

Сношения Дона с Москвой. Легковые и зимовые станицы. Царское жалованье казакам за помощь Москве. Равенство казаков на Дону. Первая Царская грамота Дону. Отказ Донцов исполнить пожелания Царя Феодора Иоанновича.

Скоро поняли Московские власти, какую выгоду могут они иметь от прочно ставших по Дону и его притокам казаков. На южной степной окраине Московского Царства, еще так недавно опасной от татарских набегов, стало Русское, никому не подчиненное, вольное войско, не пускавшее татар к Рязанским рубежам.

Когда татарские князья, крымцы или турки жаловались Москве на казачьи набеги, на разорение приморских городов и делений, на непроездность степных дорог из-за казачьих застав — Москва отрекалась от казаков. — «Лихих где нет?» — писала Москва. — «Они вам тати, как и нам тати…» Но, когда нужно было провожать через Донские степи караваны Московских купцов, Московских послов в Азов или в Крым — Москва поручала их охрану казакам. Так постепенно на казаков была возложена охранная, сторожевая и разведывательная служба на южной окраине Московского Государства. Донские казаки должны были следить за тем, что делается в татарских и турецких землях и отписывать о том Московскому Царю.

После завоевания Московским царем Казани (1552 год) и Астрахани (1554–1556 годы) сношения с Доном становятся теснее. С Дона в Москву посылается «Легковая станица» для сговора с Московским Царством. Она принимается в Посольском приказе, то есть в том, что теперь называется министерством иностранных дел. Этим Москва показала, что она рассматривает Донское войско, как самостоятельное, иноземное государство.

Москва сговаривается с легковой станицей о той помощи, какую Донское войско будет оказывать Москве в деле охраны, разведки и конвойной службы и какое за это ежегодно жалованье хлебом, селитрою (для пороха), сукнами, холстами, камкой, золотом и пр. будет войско получать от Москвы. Для более тесных сношений, для получения этого жалованья и отвоза его в Войско, должна была ежегодно осенью перед осенним ледоставом приходить с Дона особая «станица», которая зимовала в Москве и весною, получив «жалованье», спускалась по Дону обратно в войско. Посольство это получило наименование зимовой станицы. Она состояла из 93 казаков при атамане, есауле и писаре.

В ту пору в Москве все люди делились на сословия. И сословия эти были неравны между собою. Были знатные, родовитые и богатые бояре, были поместные люди, владевшие крепостными людьми, была торговая сотня — купцы, были изгои — люди без определенных занятий — сыновья священников, не научившихся грамоте, и потому отставших от духовного сословия, холопы, выкупившиеся из холопства, наконец, смерды и крепостные рабы.

Не только между сословиями не было равенства, но и в самих сословиях соблюдалось местничество. Боярин более старого рода, более отличенный царем, становился выше других бояр. Это так вошло в обычай Московских людей, что те не могли представить себе иного порядка вещей.

В 1592-м году Русский посол в Константинополе Григорий Нащокин, ехавший через Донское войско, привез казакам от Царя подарки и сказал, чтобы казаки, разверстав, роздали лучшим добрые, рядовым средние и иным «рославские» сукна. Казаки ответили: «У нас больших никого нет, все равны, разделят они сукна на все войско, кому что достанется».

Несколько лет спустя Москва предложила казакам послать в Москву посольство (зимовую станицу) «лучших людей». С Дона ответили: «Лучших у нас нет; все казаки между собою равны; лучшие кого они, выбрав войском, пошлют…»

Крепко держались казаки равенства, установившегося между казаками с древних времен.

В 1585-м году скончался Московский царь Иоанн IV Васильевич. На престол Московский вступил его сын Феодор Иоаннович. В том же 1585-м году, 31-го августа, от Царя Феодора Иоанновича была послана грамота войску Донскому. Это была первая грамота войску. Она начиналась словами: «От Царя и Великого Князя Феодора Иоанновича всея Руси, на Дон, Донским Атаманам и Казакам, старым и новым, которые ныне на Дону и которые зимуют близко Азова».

Казакам объявлялось, что от Москвы к Азовскому паше послан для переговоров Борис Петрович Благово, казаки должны помочь ему доехать до Азова. Далее говорилось, что Царь желает, чтобы казаки с азовскими людьми «жили смирно и задору никоторого азовским людям не чинили». Казаки должны были позволить Азовским людям ловить рыбу по Дону, рубить в придонских рощах дрова и становиться на Дону. Казакам же запрещалось ходить против Крымцев и требовалось, чтобы казаки жили с Крымским ханом в мире. За то посылал Московский царь казакам жалованье: — селитру для пороха и свинец. И на будущее время было обещано жалованье, казаки же должны были составить поименные списки, кто и где атаман и сколько с ним казаков, и список этот отдать тому же Благово, когда тот поедет обратно в Москву.

Так была сделана первая попытка Москвы наложить руку на вольную казачью общину и сделать из Донского Государства свою область.

Но не настало для этого время. Москва была слаба для того, чтобы силою заставить казаков исполнять ее повеления, казаки же к этому времени представляли из себя прочное и серьезно управляемое самостоятельное государство. Они знали, что жить с азовцами в мире они не могут, потому что это не казаки нападали на азовцев, но азовцы нападали на казаков, и верные своей тактике обороняться, нападая, казаки должны были вести почти непрерывную войну с турками. Так же не могли и не желали казаки пускать азовцев в свои рыбные донские угодья и селиться по Дону.

Царская грамота осталась без последствий. В Москве же скоро наступили такие события, что уже приказывать казакам она не могла, но должна была искать казачьей помощи и спасения от врагов.

Глава IX

Государственное устройство Донского Войска в конце XVI и начале XVII веков. Войсковой Круг. Кто имел право быть участником Круга. Порядок на Кругу. Войсковой атаман и Правительство. Власть Круга. Дон, как военное самостоятельное государство.

Равные между собою казаки считали лучшими тех, кого выберут войском.

К началу XVII века Войско Донское было настолько многочисленным, что нужно было выработать правила о том, кто же может избирать и законодательствовать в Войске? Те времена, когда все войско едва насчитывало пять тысяч человек, прошли. Тогда действительно все казаки войска съезжались в Круг, чтобы избирать из своей среды атамана и вершить свои дела войсковые всем войском. Теперь в войске было много разного народа. Были казаки и были люди случайные, приезжие из России, были пленные — ясыри. Были женщины, чего раньше не было, были и прирожоные казаки разного возраста, и нужно было определить права всех этих людей.

Казачьи дети, мальчики с 16 с половиной лет и до 18 назывались выростками. 18 лет они становились малолетками, и только после 19 лет мальчик казак мог заслужить название служилого казака.

Выростки и малолетки могли присутствовать на Круге, но без права голоса.

Озимейные казаки — те, кто «сбежал» или «прибрел» на Дон и жил, хотя и год, и два или три года и даже участвовал в походах, или иных станичных делах, но приговором станицы не был зачислен в Войско, не мог быть участником Круга. Осторожно допускали казаки людей в свою среду. Долго, годами, испытывали новых людей. Это уже не было, как сто лет перед тем, когда только спрашивали «в Бога веруешь?» и довольно — становись с нами в нашу станицу.

Бурлаки и даже зажилые бурлаки — так назывались «новоприходцы», убежавшие на Дон и бродившие по Дону, укрываясь от преследования Московской власти, или в поисках работы, не могли быть участниками Круга. Казаки не хотели принимать тех, кто шел для того, чтобы спасать свою жизнь. Это были не рыцари-казаки.

Не могли, естественно, быть на Кругу чужеземцы — люди, приходившие на Дон на весеннее и летнее время, чтобы «покормиться» работою в казачьих городках, живя в куренях у более состоятельных казаков.

Ясыри не могли быть участниками на Кругу, но могли «бить челом» Кругу и просить помощи и защиты у Войска.

Не могли, естественно, быть на Кругу чужеземцы — московские люди, торговые люди, приезжавшие к казакам за рыбой, или для сбора для церкви, «вожи» (провожатые), «казачьи (не Донские) головы», стрельцы, сопровождавшие царских послов.

Азиаты — турки, татары и калмыки, как те, с кем почти непрерывно воевали казаки, не допускались на Круг, как враги Донского государства.

Духовенство не допускалось на Круг. Церковь Божия не от мира сего. Это отлично понимали казаки и считали, что дела мирские не касаются служителей Бога.

Пенные казаки, то есть казаки, за какие-нибудь проступки лишенные казачьих прав, не допускались на Круг.

Не допускались на Круг и женщины. Не женское дело решать казачьи дела.

Созыв Круга совершался тайно от татар и турок. Если таковые были ко времени созыва Круга в Черкасском городке — их удаляли с острова.

На время Круга была запрещена продажа водки. И если кто «к обещанию (присяге) придет пьян и такому человеку и продавцу вина учинено будет жестокое наказание».

Войсковой Круг собирался на главной площади — майдане — Черкасского городка у часовни. «Сбивали» Круг «войсковые есаулы». Они следили за порядком на Круге, наказывали тех, кто был признан Кругом виновными, исполняли приказания атамана и приводили на Круг тех лиц, кого Войско желало видеть и выслушать.

Участники Круга становились на площади «кругом», оставляя в середине место для атамана. Когда Круг был «сбит», — то есть собран, из станичной избы выходил атаман с насекою в руке, за ним шли избранные Кругом старшины и несли за ним Войсковые знамена. Как только атаман покажется на площади, есаулы кричали «есаульскими» голосами:

— Помолчите-те ста (пожалуйста), атаманы молодцы.

Круг стихал. Атаман входил на середину и становился под знаменем. Он снимал шапку и сейчас же все казаки обнажали головы, показывая этим уважение к месту и к случаю.

Обычным обращением атамана к кругу было:

— Атаманы молодцы и все великое Войско!

Дальше коротко ставился вопрос, подлежащий решению Круга и предложение атамана, как он решил это дело, и спрашивал атаман:

— Любо-ль? Не любо?

Обычно Круг отвечал коротко:

— Любо!

— Не любо! — Или: если это касалось приговора о каком-нибудь преступнике:

— В куль да в воду!

Если о каком-нибудь новом деле, то отвечали:

— Бог в помочь!

— С Богом!

Если не было единогласного ответа, но слышалась разноголосица, есаулы спрашивали, обращаясь в разные стороны:

— Все ли так соизволяют?

Каждый из участников Круга мог говорить на Кругу и высказывать свое мнение. Для этого он должен был выйти в середину майдана и стать против атамана.

Круг избирал все управление войском — Войскового атамана, Войсковых есаулов, Войскового дьяка (писаря), Войскового толмача и подтолмача (переводчиков) для сношений с турками, татарами и калмыками, атаманов, есаулов и казаков зимовых и легких станиц, выборных посыльщиков к соседним казачьим войскам — Запорожскому, Волжскому, Терскому и Яицкому; Войсковых старшин и казаков, посылавшихся по донским городкам для разбора на месте различных дел местного значения; походных атаманов и полковников при отправлении всего ли войска или только части его в поход. Если в поход уходил и сам Войсковой атаман, то на время его отсутствия из Войска Круг выбирал ему заместителя — наказного атамана.

Первое время атамана избирали без срока, «пока угоден Кругу». Неугодный атаман мог быть «отставлен» и даже «скинут». Так в 1675-м году Круг не желал согласиться с атаманом на постройку крепости на реке Миусе, отговаривался малолюдством казаков и тянул дело, не давая ответа. Атаман Корнилий Яковлев потребовал от Круга решительного ответа. Казаки, не дав ответа, стали расходиться. Яковлев стал укорять Круг и трех возразивших ему казаков ударил палкой. Казаки бросились на атамана, избили его и выбрали атаманом Михаила Самарянина.

Впоследствии вошло в обычай избирать атамана на один год.

С выбором атамана не было недоразумений. Ко времени созыва Круга атаман был уже намечен. В войске люди были на виду. Казаки знали друг друга и намечали того, кто отличился храбростью и распорядительностью в походах или умелым ведением войсковых дел. Их и избирали, почти всегда единогласно.

Огромна была власть Круга и избранного им атамана.

Круг посылал послов, то есть, выражаясь современным языком, «вступал в дипломатические сношения с другими государствами».

В 1616-ом году посылали с Дона атаманы и казаки на Днепр к Черкасам (Запорожским казакам) дружину Трубникова и Ивана Слепова договориться о том, чтобы «черкасы на них не приходили, а были с ними в миру».

В 1661-ом году к калмыкам были посланы старшины Будан и Степан Разин.

Круг принимал послов. В Царском наказе послу Егорью, посланному на Дон в 1662-ом году, было написано: «Как атаманы и казаки в Круг соберутся, послу при всех говорить:

„Атаманы и казаки, Фрол Минаев и все Войско Донское! Великий Государь Царь“… далее следовал полный титул Московского Царя с перечислением всех подвластных ему царств и земель, — „велел вас, атаманов и казаков и все Войско Донское, опросить о здоровьи“».

Потом посол, «изговоря речь», должен был подать атаману грамоту.

«Да как атаманы и казаки Великого Государя грамоту у него, Егорья (посла), примут, в Кругу вычтут и выслушают и Егорью говорить: „Атаманы и казаки, Фрол Минаев и все Войско Донское, Великий Государь, Царь и пр. велел Вам говорить…“»

И далее шло то, о чем желал договориться с Войском Московский Царь.

Войсковой Круг карал казаков, поступавших самовольно.

В 1623-ом году 600 казаков без спроса атамана и Круга на Дону в устье реки Чира, построили город и отписали в Москву, что «с Донскими де казаками с нижними городки они не съезжаются и ни в чем донских казаков не слушают».

Это была полная измена Войску. По повелению Круга городок был сметен с лица земли. Атаман Епифан Родилов послал приказ атаманам верхних станиц и городков и потребовал, чтобы все те казаки, которые самовольничали на Чиру и «ныне воруют на Волге» и те, которые их у себя укрывали, явились на суд Войска, на Яру, на урочище Монастырском. Там этих казаков и тех, кто их ссужал зельем (порохом) и свинцом и помогал им и атаманов их «били на Кругу осопьем и грабили».

В 1659–1660 году казаки самовольно поставили городок в «пустом юрте» между Паншинским и Иловлинским городками и назвали тот городок — Рыгиным. Круг послал на Рыгин своих «низовых казаков многих людей конных и пеших с пушками и те посыльщики тот городок взяли за большим боем и подкопами. Городок воровской сожгли и старшин их воровских заводчиков сожгли; атамана и есаула с товарищами 10 человек привезли для вершения (то есть на суд Войска) живых и, расспрося, тех воров повесили…»

Круг расправлялся так сурово не только со своими казаками и пришлыми случайными людьми, но он не стеснялся с расправой и над иноземными послами, не оказавшими должного уважения войску, или нарушивших законы и обычаи войсковые. История знает несколько примеров таких расправ с Московскими, Черкасскими и Турецкими послами.

В 1648-ом году майор Андрей Лазарев привел из Московского государства на помощь Войску, по Царскому повелению, отряд из 4-х капитанов, 5 поручиков и 1000 наемных солдат. Лазарев потребовал, чтобы казаки пришли к нему на «стан». По войсковому обычаю он должен был сам явиться на Круг и на Кругу объявить Царскую грамоту. «Казаки учинились непослушными», — пишет в Москву майор Лазарев, — «против царского повеления, ко мне в шатер милостивых слов слушать не пошли и казны тут у меня не приняли». Несколько крепостных слуг Лазарева перебежало к казакам. Лазарев послал в станицу искать тех людей офицера иностранца и с ним команду солдат. Это было полное нарушение казачьих обычаев. Казаки схватили того офицера и команду его и, как доносит Царю Лазарев, «им, иноземцам, были за то в Круге позорные лай (попросту — их обругали). А меня, холопа твоего, сверх разорения моего, хотели убить в Кругу до смерти без вины моей…»

Войско Донское в ту пору ревниво оберегало свои права и законы и сурово расправлялось с нарушителями этих законов. Оно держало строжайшую дисциплину и повиновение всех Атаману и Кругу, и именно за это-то в те времена Войско Донское пользовалось огромным уважением у московских властей. Да и помнил Царь, кому он был обязан престолом своим. В Москве знали, что Войско «ворам» повадки не даст.

В 1625-ом году Царь Михаил Феодорович писал «крепкий заказ» о том, что, если «кто куда пойдет без ведома войскового и тех кажнивали смертью». Тот же Царь просил Войско, чтобы «ходившим (для разбоя) на Волгу и Яик казакам и впредь чинить наказание по своему суду, как у вас, на Дону повелось…»

Так уважало Московское правительство Войсковые порядки и законы.

Как усовершенствовалось, как далеко шагнуло Донское Войско за какие-нибудь сто лет! Сто лет тому назад — баловни казаки, «тати» — теперь Правовое Государство сурово военного закала, дисциплинированный военный стан, с судом строгим и беспристрастным. Государство, права на существование которого признает сама державная Москва!

Сто лет тому назад казаки свободно «бродили» по Дикому Полю по «ничьей земле» — теперь рубежи Войска были обозначены, и земля та называлась «землею казачьего присуда», а Московское царство, запорожцы, турки, татары и калмыки называли ту землю — «землею Донских казаков». Закрепили за собою кровью политую землю казаки.

Чтобы жить на земле «казачьего присуда», нужно было получить от станицы или от Круга «жилую грамоту», чтобы проехать через землю Донских казаков, нужно было иметь «проезжую грамоту». Круг выдавал казакам, желавшим устроить новый станичный юрт и поставить на нем станицы и хутора «заимную грамоту». Круг утверждал представления станичных сборов о зачислении в донские казаки «озимейных казаков» и «зажилых бурлаков». Круг разрешал казакам выезд заграницу к «родимцам», на богомолье, для торговли с товарами и пр.

Старел казак, обессиливая от ран и болезней, нуждался в покое и, если не было у него семьи, которая приютила бы его, Войско шло ему на помощь. Такие казаки отправлялись в монастыри, служившие в ту пору лучшим убежищем для престарелых и больных.

И можно только удивляться, как во времена, когда большие и сильные государства брели в рабстве и насилиях, на юге России процветало свободное государство, устроившее своих членов так, как только много позже стали устраивать другие государства.

Не зря с ранних времен своего существования казаки говорили: «Все нашему житью завидуют…», «Зипуны у нас сермяжные, да умы бархатные…»

Глава X

Управление станицей в XVII веке. Атаманская насека и булава. Круг (станичный сбор). Выборы атамана и «подписных стариков». Решение станичных дел на Кругу. Станичный суд.

Как же управлялась в эту пору казачья станица?

Всеми делами ведал в ней и творил суд и расправу станичный атаман, выборные старики и станичный Круг. Атаман избирался на один год.

Круг собирался на площади, майдане; зимою, в крепкий мороз, в станичной избе. В каждой станице был свой день для сбора круга и выбора атамана. Так, в Верхне-Курмоярской станице выборы бывали 6-го января, в Богоявление, в станице Есауловской — в четверг на маслянице и т. д.

Если в станице был священник, то служили у станичной часовни утреню, после чего станица скликалась на майдан, или в станичную избу. Приходил туда и станичный атаман с насекою.

Насека изготовлялась следующим образом: выбирали прямой терновый ствол и, не срезая его с корня, делали на нем частые насечки. За время роста терна насечки заплывались кожицей и образовывали возвышения. Получалась пестрая прямая трость. Когда она вырастала до двух аршин, ее срезали и украшали на верху серебряной шапкой — булавой. Отсюда и произошли названия: «насека» и «булава». Так и поговорка сложилась на Дону: «не атаман при булаве, а булава при атамане».

Атаман долго и истово молился перед иконами в станичной избе. Перед образами теплились лампады. Казаки ставили зажженные восковые свечи: тихо было в избе. Слышны были тяжелые вздохи молитв.

Атаман оборачивался к казакам и говорил:

— Простите, атаманы молодцы, в чем кому согрешил.

Гулом пронеслось по избе:

— Благодарим, Зиновий Михайлович, что потрудился.

Атаман клал шапку на стол, поверх шапки клал насеку. Это означало, что он отбыл свой срок и нужно выбрать нового атамана. Для этого должен был быть раньше еще выбран почетный старик, который и передаст новому атаману насеку, от лица всей станицы.

— Есаул, — говорил атаман, — доложи!

Станичный есаул выходил перед стоящих кругом казаков и говорил:

— Кому, честная станица, прикажете насеку взять?

На кругу поднимался шум. Каждый кричал своего избранника. Старый атаман и есаул прислушивались, на ком остановятся. Наконец, как будто одно имя стало чаще повторяться.

— Сохрону Самойловичу. Сохрону Самойловичу, — соглашались казаки.

Софрон Самойлович, наиболее уважаемый в станице старик, брал насеку и становился на место атамана. Разгладив седую бороду, в сознании важности и ответственности происходящего, он медленно и негромко говорил:

— Есаул, доложи!

Есаул обращался к станице:

— Вот, честная станица Курмоярская! Старый атаман свой год отходил, а вам без атамана быть нельзя. Так, на кого, честная станица, покажете?

Снова поднимался невообразимый шум.

— Макея!.. Макея!.. Макея Яковлевича!.. — кричали одни. Их перебивали другие:

— Якова!.. Якова Матвеевича!

Хорошее ухо нужно было иметь есаулу, чтобы в разнобое голосов уловить, чье имя повторяется чаще, за кем становится большинство. Кто-то возмущенно кричал:

— 3-зач-чем Якова Матвеевича? Григория Петровича надо-ть просить.

И опять, и уже дружно кричали:

— Якова!.. Якова Матвеевича!..

Есаул докладывал старику:

— Сохрон Самойлович! На Якова Матвеевича указывают, — и кричал казакам:

— Помолчите-ста, честная станица!

Софрон Самойлович троекратно спрашивал примолкший Круг:

— Так на Якове Матвеевиче порешили?

— На Якове Матвеевиче, — раздаются одинокие голоса.

Остальные молчат, подтверждая выборы.

Из среды казаков выдвигается Яков Матвеевич.

— Ослобонить бы надо, — говорит он хмуро.

Он смущен и доволен оказанным ему вниманием, но и озабочен. Не сладкая, хотя и почетная служба ходить атаманом. Суеты, хлопот и неприятностей — не оберешься. Он знает, что «атаману — первая чарка, — атаману и первая палка…»

— Может и то, честная станица, ослобоните. За старостью… за ранениями.

Станица молчит. Кое-кто посмеивается — дескать, «попался».

— Потрудись, Яков Матвеевич, на тебя станица указала, — раздается одинокий голос.

Софрон Самойлович вручает Якову Матвеевичу насеку, тот, перекрестившись, принимает ее. Старики окружают новоизбранного атамана и в знак поздравления накрывают его своими шапками. Новоизбранный садится и говорит:

— Спасибо, честная станица, на выборе… на почете. Так приступим к выборам «подписных стариков».

«Подписных стариков» выбирают десять человек, тоже наиболее уважаемых и ревностных казаков. На их обязанности: в случае нападения на станицу скакать в степь, скликая казаков: «В станицу… в осаду»; мирить ссорящихся; по общим делам брать штрафы на выпивку; вести очередь нарядов в караулы, для провода служилых людей; в посыльные в Главное Войско, в Раздоры или в Монастырский городок, объявлять Кругу о преступлениях, совершенных казаками и ожидать от Круга приговора.

Атаман избран; казаки расходятся в кабак пить могарыч.

В станицу съехались казаки из степных хуторов. Нужно воспользоваться этим, чтобы решить накопившиеся в станице дела.

Наутро идет «закличка».

По улицам и проулкам между казачьих куреней ходит есаул и резким протяжным станичным есаульским голосом кричит:

— Атаманы молодцы, вся честная станица Курмоярская! Сходитеся на беседу, ради для станичного дела! А кто не придет, на том станичный приговор — осьмуха!

Когда казаки соберутся — приходит атаман с есаулом и «подписные старики».

В станичной избе шумно. Старые односумы собрались в кучки, гутарят о том, о сем, невнимательно слушают, что докладывают Кругу атаман и «подписные старики». Все идут неважные, мелкие дела.

Уже не раз и не два кричит есаул станичным голосом:

— Атаманы молодцы, вся честная станица Курмоярская! Помолчите!

Он бьет тростью о пол и снова кричит:

— Помолчите-ста, атаманы молодцы, помолчите-ста!

Говор и шум переходит в шопот. Поднимается со своего места атаман:

— Помолчите, атаманы молодцы!

Наступает тишина и атаман докладывает:

— Вот, честная станица, Аксен Пахомович просит дать клин степовой, что возле левады, для попаса его кобылиц. Как присудите — дать, или не дать?

Зашумел снова Круг:

— Не дать!

— За что?

Тут кто-нибудь скажет:

— В час добрый!

И вдруг все согласятся:

— В добрый час! Пущай принимает!

— Что-нибудь да поставит!

Аксен Пахомович выходит на середину и кланяется Кругу, благодарит за «присуд».

Есаул вызывает обвиняемого в каком-то поступке, тот выходит, кланяется Кругу и ждет своей участи. Есаул докладывает старикам его вину.

На Кругу опять шум, крики, споры и разговоры, никто не слушает, о чем идет речь. Между тем атаман возглашает:

— Вот, честная станица, старики присудили наказать его плетьми. Как прикажете? Простить ли его или выстегать?

— В добрый час! — раздаются голоса. — Не лови рыбу в неурочное время.

— В добрый час! — кричит и молодой бравый казак, не расслышавший, о ком идет речь. Сосед хватает его за руку и говорит:

— Да что с тобой, Левонтий! Это твоего отца бить хотят. А ты — в добрый час!

Левонтий машет руками и кричит на весь Круг:

— За что батюшку сечь? Не надо!

Если казаки находили, что какое-нибудь дело не стоит внимания — они заявляли о том атаману, и тот не делал о том деле доклада Кругу. Отсюда и сложилась на Дону поговорка: «Атаман не волен и в докладе».

Так просто, по-семейному, общим дружным сбором, единою душой решали казаки на станичных кругах все свои маловажные дела. Когда же дело касалось чего-нибудь важного, затрагивавшего интересы всего Войска, постановлялось передать дело Войсковому Кругу на общее решение всем Войском.

Вскоре после славного подвига Ермака Тимофеевича и его смерти, перед Донскими казаками стали дела огромной государственной важности. Дело касалось — быть или не быть Московскому государству?

Много осторожности и глубокой мудрости показали в этом случае Донцы и вплели не одну красивую страницу в историю уже не только родного Войска, но и государства Российского.

Глава XI

Смутное время на Руси. Правление Бориса Годунова. Смерть царевича Димитрия. Первое появление Самозванца — Григория Отрепьева. Посольство Самозванца на Дон. Посылка атаманов Корела и Межакова к Самозванцу. Дворянин Хрущов. Казаки с Лжедимитрием в Москве.

Жуткие, кровавые 1584–1613 годы в Москве, Русская история назвала смутным временем.

Подлинно: все замутилось в тогдашней обширной Московской Руси: великая началась смута.

У Царя Иоанна IV кроме сына Феодора был еще Димитрий. Он жил с матерью, Марией Нагой, в городе Угличе.

Царь Феодор Иоаннович был неспособен к управлению государством, расшатанным войнами и внутренними беспорядками в последние годы царствования его отца. Тихий, застенчивый, безвластный, он любил церковные службы, да колокольные звоны и чуждался дел управления. За него правили Царством бояре. Среди них выделялся властолюбивый и твердый боярин Борис Годунов, татарского происхождения.

15-го мая 1591 года пришло известие из Углича, что 8-ми летний Царевич Димитрий в припадке падучей болезни закололся ножом.

В народе были сильно недовольны Царем Феодором Иоанновичем, вернее, его правителем Борисом Годуновым. Крестьяне были прикреплены к земле и не могли, как раньше, переходить от одного помещика к другому. В Москве из-за неудачного подвоза хлеба был такой голод, что люди умирали на улицах. Страшный пожар истребил большую часть Москвы, населенную московской беднотой.

Все это приписали Годунову. И, когда в Москве узнали о смерти Царевича Димитрия, — народная молва стала утверждать, что Царевич убит по приказанию Годунова. Указывали и на убийц.

Потом пошли темные слухи, что Царевич не был убит, что убит был другой мальчик, что Царевича верные его слуги спасли, что он где-то, до времени, скрывается, придет и спасет Русь от Годунова.

Нашлись люди, решившие использовать эти слухи. Они подыскали молодого послушника, подходившего по возрасту к убитому Димитрию — Григория Отрепьева, переправили его в Литву, и стали распространять слухи, что Димитрий жив, что подлинный царь придет спасать Русь от Годунова.

Отрепьевым заинтересовались поляки. Король польский Сигизмунд послал средства на содержание самозванца. Лжедимитрия окружили католические священники и монахи-иезуиты, обставили Самозванца с царскою роскошью, прислали ему польское войско для похода на Москву.

Все эти московские настроения доходили до донских казаков. На Дону были очень недовольны Годуновым. Это в его правление пришла от Царя Феодора Иоанновича грамота, которой запрещалось воевать с азовцами, требовалось пускать азовцев на донскую землю. Годунов запретил донским казакам ездить в Московскую землю для продажи добычи и построил крепость на Донце Царев-Борисов, где задерживали казаков, ехавших в Москву.

От Годунова в Раздоры приезжал князь Вяземский, привезший от Царя грамоту. В ней говорилось, что за борьбу с азовцами, которая может «царскому делу с Турским султаном учинить поруху», будет казакам «опала и казни и впредь к Москве вам к нам николи не бывать и пошлем на Низ Доном, к Раздорам большую свою рать и поставить велим город на Раздорах и вас сгоним с Дона, и вам от нас и от Турского Салтана где избыти? Только почнете так воровать, как ныне воруете?»

Еще был князь Волконский в Раздорах в ожидании провожатых в Азов, когда прибежал из города Серпухова казак Нехорошко Картавый, служивший с другими казаками по вольному найму в Москве и рассказал, что «в Москве их товарищам нужа великая: государева жалованья им не дают, а на Дон не пускают, а служат на своих конях и корму им не дают, и иных в холопи отдают…»

Взволновался Войсковой Круг. Особенно шумели так называемые «голутвенные» казаки, «голытьба» — казаки бедняки, жившие по-старинному набегами и добычей. Это касалось более всего их — запрещение воевать с турками, ходить на Русь продавать добычу, это они нанимались на разные службы и это их хотели в «холопи» писать.

Заговорили на Кругу и о Годуновых угрозах. Слышали, что уже и начальник в те Раздоры, что грозил Царь поставить на место казачьих Раздор, назначен — дворянин московский Хрущов.

Круг вызвал Волконского к себе и в резкой отповеди отказался дать ему провожатых в Азов.

В эту пору прибыл от Самозванца на Круг литвин Свирский с грамотой от Димитрия.

Лжедимитрий писал в ней, что он «сын Царя Белого», что «вы, казаки, вольные христианские рыцари, присягнули бы тому Царю в верности…» «помогли бы ему свергнуть раба и злодея с Престола Иоаннова».

Пошли разговоры на Кругу.

— Не по-Русскому грамота писана.

— Николи мы никому не присягали. Всегда были вольным народом.

— Назвал нас вольными христианскими рыцарями, какая же тут присяга?

— Чего доброго ждать от Бориса Годунова? Надо настоящего искать Руси царя, который не покушался бы на наши вольности, не мешал нашему делу с азовцами. Может быть, и точно Димитрий есть сын Иоаннов, а не татарин Бориска?.. Может быть, тот Димитрий-то помягче будет?..

— С Москвой нам не воевать, а пособить новому царю отчего не пособить?

— И раньше мы царям пособляли — пособим и теперь.

И было решено послать к Самозванцу выборных атаманов Андрея Корела и Филата Межакова, чтобы те атаманы доподлинно узнали, точно ли Димитрий сын Иоаннов?

Корела и Межаков увидели у Самозванца роскошь польского стана, прекрасных коней, богатые одежды, польское войско в светлобронных доспехах и самого Самозванца, молодого, приятного в обращении, смелого и радушного. Атаманов хорошо кормили и поили.

Они вернулись на Дон и рассказали о всем виденном, но сказать, подлинно ли то сын Иоаннов, не могли.

— Надо кого попросить, кто царя хорошо знал, а мы никогда царя не видали.

Рассказы Корелы и Межакова взволновали «голытьбу». Давно ожидала она хорошего похода, где можно было бы брать добычу. Казаки настояли перед Кругом, чтобы Кореле и Межакову было разрешено собрать отряд и идти к Лжедимитрию, в город Самбор. Собралось 8000 казаков, добыли коней и оружие и собрались в поход.

Когда узнали о том в Москве, послали на Дон дворянина Хрущова отговаривать казаков от похода к Самозванцу.

Казаки выслушали грамоту Бориса и сказали:

— Это ты тот самый Хрущов, кого хотели назначить начальником всего Войска Донского?

Хрущов стал отговариваться. Казаки схватили его, заковали в кандалы и повезли в Самбор с атаманом Корелой.

3-го сентября 1604 года казаки привели Хрущова к палатке Самозванца.

Лжедимитрий вышел к нему в прекрасных одеждах. Хрущов залился слезами, стал на колени и воскликнул:

— Вижу Иоанна в лице твоем! Я твой слуга навеки!

— Так о чем же нам теперь говорить, — рассуждали казаки. — Ему виднее, чем нам.

Обо всем отписали в Войско, и Круг решил послать еще 4000 казаков с Дона в помощь Самозванцу.

Эта казачья сила явилась главной опорой Самозванца.

Когда высланный от Бориса Годунова большой отряд воеводы Мстиславского опрокинул польскую рать Лжедимитрия, на Мстиславского неожиданно ударили Донцы, и Мстиславский стал отходить к Москве.

13-го апреля 1605 года в Москве скончался Борис Годунов, не сумев окончить смуты. На московский престол вступил сын Годунова, юный Феодор. Недолго процарствовал он. Слухи о приближении Самозванца дошли до Москвы. Чернь московская взволновалась, ворвалась в Кремль. Федор и его мать Мария Годунова были убиты.

В эту летнюю пору Самозванец в Туле принимал перебегавших к нему Московских бояр. Приведший к нему новое Донское подкрепление атаман Смага Степанович Чершенский был принят «прежде московских бояр».

Донские и запорожские казаки окружили Самозванца во время приема бояр, и при Лжедимитрие «лаяли и позорили бояр».

И сам Лжедимитрий «наказывавше и лаяше бояр якоже прямой царский сын и срамиша их за то, что они признали его позже казаков и простого народа…»

20-го июня 1605 года Самозванец во главе польской и казачьей конницы вступил в Москву.

В Москве Лжедимитрий «боярские дворы и животы (крепостных), и поместья, и вотчины роздал худым людям и казаком Донским и Запорожским». Казаки тех даров от Самозванца не приняли.

По свидетельству Палицына, «атаман Корела расхаживал по Москве и чудил, говоря, что он презирает блага мира сего. Тогда от злых врагов — казаков и холопей все умные только плакали, не смея слова сказать; только назови кто царя (Лжедимитрия) разстригою — тот и пропал…»

Самозванец послал в Войско знамя и требовал, чтобы войско Донское принесло ему присягу на верность. Но Войско того знамени не приняло и присягу принести отказалось. Службу у Самозванца атаманов Корела и Межакова Войско рассматривало, как их частное дело. И раньше так бывало, что казаки ходили служить даже и в иностранные государства — это не нарушало самостоятельности войска Донского.

Недолго, менее года, процарствовал Лжедимитрий в Москве. Только первые дни он был ласков и милостив к простому народу. Вскоре наехали в Москву гордые польские паны, приехала невеста Самозванца, польская княжна Марина Мнишек, с нею католические ксендзы и иезуиты. По городу пошли слухи, что Русский народ и казаков будут обращать в католическую веру. Москва возмутилась, собралась около любимого в народе боярина Василия Шуйского. Вооруженная толпа 17-го мая 1606 года ворвалась в Кремль, растерзала Лжедимитрия и прах его развеяла по четырем ветрам. Не оборонило его польское войско.

Царем в Москве стал Василий Иванович Шуйский.

Глава XII

Войсковой Круг о Московских событиях. Второй Самозванец. Тушинский вор. Атаман Межаков наблюдает за событиями. Королевич Владислав. Грамоты Троице-Сергиевой Лавры. Козьма Минин и князь Пожарский. Прокопий Ляпунов. Убийство казаками Ляпунова. Межаков переходит к князю Трубецкому.

В дни убийства Лжедимитрия донских казаков в Москве не было. Большая часть их с атаманом Корелой, получив награду за помощь, осенью 1605 года, отправилась на Дон. Человек 500 настоящих гулебщиков с атаманами Межаковым, Епифанцем, Коломной, Романовым и Козловым стали казачьим станом недалеко от Москвы, следя за тем, что делалось в Москве и отписывая о событиях в Войско.

Доклад в Раздорах, на Кругу, атамана Корелы слушали с громадным вниманием.

Первый раз донским казакам пришлось сражаться против Московской рати. Случалось и прежде, когда ходили они разбойничьими ватагами по Волге нападать на стрельцов, сопровождавших товары, но то были небольшие схватки, где все решалось быстро, круто и кроваво.

Рассказ казаков о битве 21-го января 1605-го года у села Добрынич, которую они наблюдали со стороны, когда они видели, как Царское войско сначала было опрокинуто запорожскими казаками и польской конницей, но не бежало, как воевода Мстиславский скоро устроил Московские полки и встретил полки Самозванца залпом из 12 000 ружей, после чего поляки и запорожцы стали отступать, запорожская пехота была истреблена; Лжедимитрий на раненом в ногу коне бежал и попался бы в плен, если бы его не выручили донские казаки.

Рассказ об осаде города Кромы, где Донцы атамана Корелы и небольшая Русская дружина Григория Акинфиева оборонялись от стотысячного войска Мстиславского, где один дрался против десяти, заставил казаков призадуматься.

«Худой мир лучше доброй ссоры» — так думали казаки, слушая о силе Московских войск. Москва сильна и средствами, и землями, и людьми. А говорится — «с сильным не борись, с богатым не судись».

Окруженная со всех сторон врагами «земля казачьего присуда» может существовать только тогда, когда подле нее будет кто-то сильный и могущественный, кто поможет казакам в случае беды. Военные припасы, хлеб и одежда получались казаками от Московского Царства, с Московскими людьми торговали казаки, продавая заграницу своих земель добычу, полученную в набегах, рыбу и соль.

Пахать самим землю? Обратиться в мужиков-земледельцев? Перестать быть казаками, перестать «казаковать», стать ремесленниками? Претило это казакам. Не хотели они расставаться со своею военною жизнью, со славою побед и набегов.

Так жить можно лишь тогда, когда было какое-то неписанное соглашение с Москвою Царей и Великих Князей Иванов и Василиев, когда разрешалось казакам бороться с азовцами, когда на них возложено было охранение Московских южных рубежей, разведка и провожание Московских послов и торговых людей к Крымцам и Туркам.

Ныне — в Москве поляки; католики, схизматики, надменные ляхи, презирающие казаков. С польскою Москвою нельзя жить и дружить. Идти под самого короля Сигизмунда, искать помощи и защиты у Польши еще того хуже. Много наслышаны были от Запорожцев Донцы, что такое польская власть. Переходить к своему злейшему врагу, с кем всегда боролись Донцы, к Турецкому султану?..

Ясным было одно — без Москвы казакам не жить. Худо ли, хорошо ли с Москвою, мать или мачеха Москва, но нужно идти с Москвою. Нужно помочь тамошним людям преодолеть смуту и заслужить перед Москвою, чтобы жить по-прежнему.

Знали казаки, что смута в Московском царстве продолжалась.

Поляки и Московские бояре, завистники Василия Шуйского пустили слух, что в Москве был убит не Лжедимитрий, но какой-то немец, что Лжедимитрий спасен. В стане польском появился новый Лжедимитрий — Лжедимитрий II. Он шел с польскими полками Гетмана Рожинского на Москву и стал в укрепленном лагере у села Тушина. В Москве назвали его «Тушинским вором». Часть донских казаков с атаманом Епифанцем явилась в Тушино, и, увлеченная обещаниями наград от польских воевод Сапеги и Лисовского, согласилась принять участие в осаде Троице-Сергиевой Лавры. Казаки неохотно пошли на это. Поляки, считая Епифанца человеком неверным, решили отделаться от него и убить его. Казаки узнали про это. Зашумел Донской казачий стан. Казаки собрались в круг и вынесли постановление: «Не делать зла царствующему городу Москве и стоять с православными заодно на иноверных».

Ночью Донцы поседлали коней и ушли из польского стана на Дон. Литовская конница догнала Епифанца на реке Клязьме у деревни Вохпы. Начались переговоры. Казаки были непреклонны в своем решении; Литовцы хотели обезоружить Донцов, но те не дались. Отряд Епифанца пошел на Дон, выделив небольшие силы для наблюдения за тем, что будет дальше. Во главе этого наблюдательного отряда стал атаман Межаков.

Он донес в Войско, что на Московское Царство с большим войском идет польский король Сигизмунд. Московские города один за другим сдаются ему. К Сигизмунду прибыли московские бояре просить короля, чтобы в Москве царствовал его сын королевич Владислав. В августе бояре, сдаваясь на милость полякам, писали в договоре: «На Волге, на Дону, на Яике и на Тереке казаки будет надобе или ненадобе, о том Государю Королевичу говорить с бояры и с думными людьми, как будет на Государстве…»

Самое существование казачьих войск становилось под вопросом. Бояре московские предавали казаков.

На Дону собрали большое войско и с атаманами Марковым и Епанчиным послали на поляков.

Слухи о таком предательстве Московских бояр дошли и до отряда Межакова. Они взволновали казаков, но еще более взволновали их грамотки, посылаемые из Троице-Сергиевой Лавры монахом Авраамием Палицыным, с беспощадною правдою писавшем о несчастиях Московской земли.

«Отечество терзали более свои, нежели иноземцы», — писал Палицын, — «наставниками и предводителями ляхов были наши изменники. С оружием в руках ляхи только глядели на безумное междоусобие и смеялись. Оберегая их в опасности превосходным числом своим, Русские умирали за тех, которые обходились с ними, как с рабами. Вся добыча принадлежала ляхам и, избирая себе лучших юношей и девиц, они отдавали на выкуп ближним и снова отнимали их. Многие гибли уже не за отечество, а за свои семейства: муж за жену, брат за сестру, отец за дочь. Милосердие исчезло: верные царю люди, взятые в плен, иногда находили в ляхах жалость и уважение; но Русские изменники, считая их противниками царя Тушинского, подвергали жестокой смерти: кидали в реки, расстреливали из луков, перед родителями жгли детей, носили их головы на саблях и копьях, младенцев разбивали о камни. Смотря на это, сами ляхи содрогались и говорили: — что же будет нам от россиян, когда они и друг друга губят с такой лютостью? В этом омрачении умов все хотели быть выше своего звания: рабы — господами, чернь — дворянством, дворяне — вельможами. Не только простые простых, но и знатные знатных обольщали изменою. Вместе с отечеством гибла и церковь. Храмы были разоряемы. Скот и псы жили в алтарях, воздухами и пеленами украшали коней, из чаш со святыми Дарами пили, на дискос клали мясо, на иконах играли в кости. Священников и иноков жгли огнем, допытываясь сокровищ. Города пустели. Могилы, как горы, везде возвышались. Граждане и земледельцы укрывались в дебрях, в лесах и болотах. Грабители, чего не могли взять с собою, сожигали дома и все, превращая Россию в пустыню…»

Жесткие и правдивые слова грамоток доходили до сердец многих и многих Русских. Все видели развал кругом. Раздавались голоса: «Нужно нам всем, православным, восстать и прекратить это ужасное зло. Нельзя этого терпеть дальше…»

В Нижнем Новгороде купец Козьма Минин собирал пожертвования на вооружение и содержание ополчения. Кто что мог несли ему. Отдавали крестильные кресты, несли обручальные кольца, женщины приносили свои украшения, поднимался народ. Собирались люди, готовые жертвовать собою за Родину. Во главе ополчения стал доблестный князь Пожарский и повел ополчение на выручку Москве.

Не остались равнодушными к этому освободительному движению и Донцы атамана Межакова. Межаков явился к Ляпунову и сказал, что Донцы готовы постоять за Русь и за веру православную.

Стан Ляпунова полнился разными людьми. Пришли к Ляпунову и недавние сторонники Лжедимитрия, князь Димитрий Трубецкой и Заруцкий, называвшие себя «казацкими атаманами». Они привели с собою Московскую чернь, беглых воров и разбойников.

10-го декабря 1610-го года Лжедимитрий II был убит. Поляки короля Сигизмунда заняли Москву.

В начале марта 1611-го года, не дожидаясь распутицы, разные ополчения пошли к Москве. Пожарский ворвался в окраины города. Москвичи заволновались. Народ, стрельцы и ополченцы князя Пожарского загнали было поляков в Кремль. Москва горела в разных местах.

Ляпунов пошел к Москве с юга. В его стане было неблагополучно. Единственною твердою и дисциплинированною частью у него были Донцы атамана Межакова. Все остальные занимались грабежами и пьянством. Ляпунов пытался восстановить порядок, но люди Заруцкого заволновались и решили его погубить. В стане Заруцкого была составлена поддельная грамота будто от Ляпунова, где говорилось: «…Казаки — враги и разорители Московского Государства. Их следует брать и топить, куда только они придут. Когда, Бог даст, Московское Государство успокоится, тогда, мы истребим этот злой народ».

Донцы, прочитав эту грамоту, возмутились, собрались на круг и потребовали к себе Ляпунова. На круг явились и люди Заруцкого. Ляпунов пытался оправдаться, но люди Заруцкого стали наседать на него со своими обвинениями. Произошла свалка, и Ляпунов был на кругу зарублен.

Когда слух об убийстве на казачьем кругу Ляпунова распространился по Руси восточные и северо-восточные города послали грамоты: «Казаков в города не пущати… а выбрати бы нам на Московское государство Государя всею землею Российския державы; а будет казаки учнут выбирати Государя по своему изволению одни, не сославшася со всею землею, и нам того Государя на Государство не хотети…»

Под влиянием этих грамот Межаков с Донцами стал под команду Трубецкого и Заруцкого.

Глава XIII

Беспорядки в стане князя Трубецкого. Осада Москвы. Межаков переходит к князю Пожарскому. Примирение князей Трубецкого и Пожарского. Донцы выгоняют короля Сигизмунда из Московского царства. Земский собор 21-го февраля 1613-го года. Участие атамана Межакова в выборе царя Михаила Феодоровича Романова.

Ни князь Димитрий Трубецкой, ни Заруцкий не могли справиться с набранным ими ополчением. Беглые холопы, равнодушные к судьбам Российским, тупые и жадные, не понимали величия совершавшегося вокруг них. Они могли только пьянствовать и грабить население. Они называли себя — «казаками». И это было оскорбительно для Донцов Межакова. Донцы старались держаться в стороне от этой рати Трубецкого.

Оттесненный от Москвы к Ярославлю князь Пожарский, 20-го августа 1612-го года подошел к Москве и остановился в пяти верстах от города, на реке Яузе.

Князь Трубецкой, стоявший под Москвой, послал гонцов к Пожарскому звать князя к себе, чтобы вместе идти на Москву.

Из стана Пожарского ответили: «Отнюдь не бывать тому, чтобы нам стать вместе с ворами казаками».

Трубецкой и его «казаки» обиделись и остались стоять неподалеку от Пожарского по другую сторону реки Яузы, наблюдая за его действиями, но не принимая участия в боях.

Князь Пожарский приступил к осаде Москвы.

Польский гетман Ходкевич спешил на помощь полякам, засевшим в Москве. Вечером 21-го августа Ходкевич занял Поклонную гору, на рассвете 22-го перешел через Москва реку и атаковал ополчение князя Пожарского. С восхода солнца, в продолжение семи часов, поляки бились с ополченцами.

Князь Трубецкой, его начальники и Межаков, наблюдали за боем. Они смеялись над неудачами Пожарского.

— Так им и надо. Богаты пришли из Ярославля! Отстоятся и одни от гетмана.

Солнце перевалило за полдень. Полки Пожарского отступали к стенам Москвы. Польские конные латники понеслись в атаку на мужицкую конницу Пожарского. Та не приняла атаки и стала покидать коней для пешего боя. Поляки врубились в мужицкие ряды.

Возмущенный видом этого избиения Русских поляками, Межаков подошел к князю Трубецкому и сказал:

— От вашей нелюбви к Московскому государству пагуба становится!

Вскочив на коня, он помчался к своим донским полкам и понесся с ними на поляков.

Атакованные сзади поляки смешались, повернули и ушли за Поклонную гору. На другой день Ходкевич, силы которого были потрепаны в бою, пошел от Москвы.

Перед Пожарским были лишь небольшие силы поляков, крепко засевшие в Кремле. Они ожидали помощи от короля Сигизмунда.

Пристыженный Межаковым, князь Трубецкой примирился с князем Пожарским, и оба ополчения пошли на Москву.

У Волоколамска король Сигизмунд был разбит донскими казаками атаманов Маркова и Епанчина и бежал до самой границы Польши, неотступно преследуемый Донцами. В эту пору сложилась поговорка: «Пришли казаки с Дона — погнали ляхов к дому…»

22-го октября войска князя Пожарского приступом взяли предместье Кремля Китай-город. Вскоре над Кремлем показалось белое знамя — поляки сдавались Пожарскому. В Кремле нашли поруганные святыни церкви, котлы с человеческим мясом и изголодавшихся поляков. Мерзость запустения была в Москве.

Нужно было приступать к строительству Москвы. Князь Пожарский, Трубецкой, прибывшие из Троице-Сергиевой Лавры монахи архимандрит Дионисий и келарь Авраамий выпустили воззвание, призывая поместных людей на Московский Земский Собор для решения государственных дел.

Келарь Авраамий приехал к атаману Межакову и привез ему золотую и серебряную церковную утварь в награду за помощь Московскому ополчению. Атаман Межаков отказался принять церковное достояние.

— Донцы, — сказал он, — почитали своею обязанностью и долгом помочь Москве. Не ради награды шли они на бранный труд. Они поклялись, не освободивши Москвы, не идти на Дон.

Среди полков Московского ополчения донские казаки были самою лучшею, верною и дисциплинированною частью. Они стали в ту пору первыми людьми в Москве. Боярский сын Иван Философов в конце ноября 1612 года показывал полякам: «Бояре и лучшие люди хотят на царство Владислава, но прямо говорить не смеют, боясь казаков. А казаки-де говорят, чтоб обрать кого из Русских бояр и примеривают Филаретова сына и Воровского Калужского. И во всем — де казаки бояром и дворяном сильны, делают что хотят…»

21-го февраля 1613 года Земский Собор собрался в Москве. Первым делом было приступлено к избранию Царя. Между боярами было большое волнение — каждый имел своего ставленника. Многие тянули к польскому королевичу. Стали подавать голоса. Первым выступил Галицкий дворянин и сказал, что «быть на царстве Михаилу Феодоровичу Романову».

Раздались в собрании сердитые голоса:

— Кто принес?

— Откуда?

— Молодший помеж боярских родов. Есть и познатнее, и постарше.

В разгар этих пререканий из рядов выборщиков вышел донской атаман Межаков и подошедши к столу, за которым сидел князь Пожарский положил записку.

— Какое это писание ты подал, атаман? — спросил Пожарский.

— О природном царе Михаиле Феодоровиче Романове, — громко ответил Межаков.

Летописец, записавший действия и постановления Собора отметил: «Прочетше писание атаманское, бысть у всех согласен и единомыслен совет…»

Иначе и не могло быть. В тогдашней разнузданной и разноголосой Москве, полной всякой преступного сброда, единственной силой, с которой считались и которой боялись, были донские казаки. Так много они в ту пору сделали для спасения земли от поляков. Поляки же прямо уверяли, что «Михаила выбрали не бояре, а взбунтованное казачество».

После выборов Царя Собор не разъехался, но приступил к решению многих дел, возникших в пору смутного времени. Между ними была и жалоба донских казаков на то, что «казаками» называют всяких воров и разбойников и этим порочат имя казака.

Собор разобрал эту жалобу, и в сентябре 1613 года вынес постановление: «К атаманам и казакам, которые стоят в уездах и Государеву землю пустошат послать людей от Собора и предложить тем атаманам и казакам, которые хотят отобратися от воров, имен своих списки прислать к Государю и идти на Государеву службу, за которую царь пожалует их денежным жалованьем. Верным казакам стоять за один и над ними промышлять для того, что они пуще и грубнее Литвы и немец и „казаки“ тех воров не называть, чтобы прямым атаманам, которые Государю служат, тех воров казачьим именем безчестья не наносить…»

В Москве на Красной площади, стоял прекрасный памятник князю Пожарскому и Козьме Минину, спасителям Москвы.

Памятника Феофилакту Межакову и его Донцам Москва нигде не поставила.

Историк В. Ключевский пишет: «…Повернувшись лицом на запад к своим колониальным богатствам, к своей корице и гвоздике, Европа чувствовала, что сзади, со стороны Урало-алтайского востока, ей ничего не угрожает и плохо замечала, что там идет борьба, что переменив две главные боевые квартиры на Днепре и Клязьме, штаб этой борьбы переместился на берега Москвы, и что здесь в XII веке образовался центр государства, которое, наконец, перешло от обороны в наступление на азиатское гнездо, спасая европейскую культуру от татарских ударов. Так мы очутились в арьергарде Европы, оберегали тыл европейской цивилизации. Но сторожевая служба везде неблагодарна и скоро забывается, особенно, когда она исправна; чем бдительнее охрана, тем спокойнее спится охраняемому, и тем менее расположены они ценить жертвы своего покоя…»

Эти слова историка Ключевского в полной мере можно отнести к отношениям Московского государства к Донскому войску. «Самодурью» образовавшееся на юге России казачье государство стало прочной охраной и защитой России, не раз являлось спасителем ее, но «сторожевая служба везде неблагодарна и скоро забывается…» Москва очень скоро забыла жертвы и подвиги охранителей своего степного юга.

Войско же Донское в ближайшие годы показало, на какие величайшие подвиги способно оно ради спокойствия, тишины и неприкосновенности Русских рубежей.

Глава XIV

Состояние Московского Царства после Смутного времени. Отмена запрещения казакам ездить в Россию. Деулинский и Столбовский миры. Перемена в отношениях России к Донскому Войску. Песня-былина. Посол Савин. Убийство воеводы Карамышева на Кругу. Разрыв с Россией.

Вскоре после окончания Земского Собора на Дон из России был послан от Царя Михаила Феодоровича дворянин Опухтин с наказом спросить на Кругу «атаманов и казаков всего великого Войска Донского от Государя о здоровьи». Опухтин передал войску Царскую грамоту и Государево знамя. С войска было снято объявленное в 1600 году запрещение ездить в Россию и было дано разрешение на беспрепятственный «проезд с Дона в Русские украинные (пограничные) города к „родимцам“ с товаром и без товара».

Россия окончила первую польскую войну (1613–1618 гг.) временным перемирием в Деулине на 14 1/2 лет. Северская и Смоленская области остались в руках поляков. Королевич Владислав величал себя (хотя и в Варшаве!) Московским Царем. Поляки отказались признать Михаила Феодоровича Царем.

Мужественная оборона Пскова остановила продвижение шведов к Москве и дала возможность России и в 1617 году заключить со шведами Столбовский вечный (?) мир. Россия была отброшена от Балтийского моря. Шведский король Густав Адольф с великим торжеством заявил шведскому сейму: «Ныне без нашего позволения на Балтийском море не появится ни одна Русская лодка: озера Ладога и Пейпус, болота в тридцать миль шириною — надежные крепости — отделяют нас от Русских. Не так-то легко будет им теперь перескочить через этот ручеек».

На юге по-прежнему грозила Турция. Донские казаки продолжали промышлять под Азовом и не прекращали морских поисков на Черном море. Там шла непрерывная малая война. Обеспокоенный этим Царь Михаил Феодорович в 1617 году писал турецкому султану Ахмету:

«Мы вам Ахмет салтанову величеству, про тех воров, про Донских казаков, объявляем, что тут на Дону живут наших государств воры, беглые люди и казаки вольные, которые бегают от наших государств, заворовав от татьбы и от разбои, и от всяких смертных вин, боясь от нас смертной казни, и тут, на Дону живучи, воруют, сложася, ссылаяся с запорожскими черкасы; по повелению недруга нашего польского короля, в смутное время с польскими и литовскими людьми и с запорожскими черкасы наши великие Российские государства воевали и многие места запустошили и единоплеменную крестьянскую кровь розлили и многую смуту те воры, называюси воров своею братьею, государскими детьми, учинили. По окончании польской войны мы на тех воров пошлем рать свою и с Дону их велим сбить…».

Давно ли этих самых воров Царь Михаил Феодорович в грамоте 1614 года именовал: «Великия Российские Державы и Московские области оберегатели»; тогда это было «все великое войско Донское» — теперь, четыре года спустя, когда чуть-чуть замирилась Русская земля, это были воры, которых собирались сбить с Дона ратью!

Донцы узнали про это письмо турецкому султану. Они озлобились, и не на Москву! — трезвым умом своим казаки понимали, что нелегкое было положение Москвы, но злобились на турецкого султана за его жалобы на них. Донцы усилили набеги на крымцев и турок. Они взяли на малоазиатском берегу крепость Трапезунт, подходили к Азову, взяли азовскую сторожевую башню на реке Каланче, сняли с нее пушки и перебили караул. Крымский султан Махмуд Гирей жаловался на казаков, что те взяли город Старый Крым и разграбили его.

Русское правительство приняло ряд мер против казаков. Зимовая станица в Москве (посольство) атамана Алексея Старова была схвачена и сослана в монастырь на Бело-озеро. В силу этих наказаний Донской атаман Епифан Радилов по решению Войскового Круга отдал «крепкий наказ»: «От сего времени впредь и навсегда, чтобы никто с Дона не ходил для воровства на Волгу; а ежели кто объявится на Дону, и тому быть казнену смертью…»

Отписали об этом решении и Волжским казакам, но те донские грамоты изодрали и ответили, что «нам-де Донских казаков не слушивать…»

«…Подымался с Москвы большой боярин
Он на Тихий Дон гуляти.
Не доехавши Тихого Дона остановился,
Похвалялся всех казаков перевешать;
Казаки братцы тотчас догадалися,
Во единый круг они собралися,
Он стал читать Государевы указы,
Дочитался он Царского титула,
Казаки все шапки поснимали,
А большой Царев боярин шляпы не снял.
Оттого казаки взволновалися,
На боярина они бросалися,
Буйну голову его срубили,
А бело тело в Тихий Дон бросили.
И, убивши, телу говорили:
„Почитай ты, боярин, Государя,
Не гордись ты перед ним и не славься.“
Ко царю они с повинной приходили:
„Ты гой еси, батюшка, православный царь!..
Ты суди нас праведной расправой,
Повели над нами делать, что изволишь:
Ты волен над нашими буйными головами!..“»

Эта песня-былина точно и верно передает событие огромной важности, бывшее на Кругу в Монастырском урочище в 1630 году. От турецкого султана был в Москве посол грек Фома Кантакузен. Он жаловался на казачьи разбои и сказал действительному правителю России отцу Царя Михаила Феодоровича, патриарху Филарету, что, если царь не угомонит казаков, султан возьмет Дон себе и разрешит казакам грабить Московскую землю.

Московское правительство сослало в ссылку казаков, сопровождавших Кантакузена, и на Дон не послало обычного жалованья. Для увещания казаков вместе с ехавшим обратно в Турцию послом был послан на Дон посол Савин с воеводою Иваном Карамышевым с 700 стрельцами.

Прибытие на Дон, неизвестно для чего, Русского войска смутило казаков. В Монастырском городке был собран Круг.

Карамышев благополучно на лодках дошел до устья реки Маныча и остановился у Орехова ярка, недалеко от Монастырского городка.

Посол Савин потребовал атаманов и казаков в свой стан для выслушания Царской грамоты. Воевода Карамышев похвалился, что он без всякого Царского указа напоит казаков допьяна и перевешает.

Атаман послал к Орехову ярку войскового дьяка разъяснить послу, что по войсковому обычаю — царский посол должен сам явиться на Круг, и там, в присутствии всего войска, прочитать грамоту. Савин согласился.

Он отправился с Карамышевым, Кантакузеном и стрелецким караулом в Монастырский городок. Там он передал царскую грамоту атаману, а тот войсковому дьяку.

Густою вооруженною толпою стояли казаки на пространном майдане. В раскаленный знойный степной воздух тяжело падали слова Царских упреков и обвинений.

Набеги на Азов. На Крым. На турецкие малоазиатские земли. Царь и патриарх требовали от Донских казаков, чтобы они учинили крепкий мир с азовцами и под начальством турецких пашей шли на войну с поляками.

— Ка-ак!? — точно не дослышав, вздохнул весь Круг.

Кто-то повторил громко и раздельно:

— Под начальством турецких пашей? Да что же это такое?

Посол Савин принял от дьяка грамоту и сказал:

— Слышали Царское слово? Пока вины своей не исправите — царского жалованья вам не будет.

— И не надобно!..

— Сами, что нужно, добудем, — раздались отдельные выкрики.

И вдруг точно потревоженный рой пчел загудел и зашумел войсковой Круг. Приехавшие с Московским послом провожатые казаки, волнуясь, рассказывали, что по требованию Фомы Кантакузена 60 казаков зимовой станицы сослано в ссылку.

Все шумнее и грознее становилось на Кругу.

Донской атаман взялся рукою за шапку.

Звонкими голосами закричали войсковые есаулы:

— Помолчите, атаманы молодцы! Атаман трухменку гнет!

Войсковой круг смолк. Атаман, а за ним и все казаки, обнажили головы. Только воевода Карамышев стоял в шапке.

— Войско Донское, — сказал атаман. — Молить Бога о многолетнем здравии Царя и Патриарха не перестанет. С воеводами Царскими, но не с пашами басурманскими мы готовы идти против всякого врага поголовно. И головы свои за Царя сложим, как и допреж слагали. По воле Государя с азовцами помиримся и послов до Азова с честью проводим.

Жуткая, напряженная тишина стояла на Кругу. Слышно было, как дышали казаки. Они остро смотрели то на атамана, то на Савина, то на Кантакузена.

— На море ходить перестанете? — строго спросил Савин.

— Не ходить на море нам нельзя, — ответил атаман. — Казаки на море против басурман ходят потому, что иначе кормиться нечем. Без добычи казаки будут наги и босы. Царского жалованья мы давно не получаем, и сейчас его с вами не прислано. Азовцы сами на нас ходят, переступают наши рубежи и уводят наших в полон.

— Что там тюшманится с ними? — раздался чей-то зычный голос. — Разве это царские слуги? Когда грамоту царскую читали, весь Круг шапки посымал, а воевода царский шапки не снял.

— Важный какой — выше Царя себя почитает.

— На Азов не ходить? Эка какой нам указ!..

— Какие указчики приехали!..

— Захотим, и на Азов пойдем. Фомкиных наветов не испугаемся.

— Таких наветчиков в куль да в воду.

В знойном воздухе выблеснули молниями выхваченные из ножен клинки. Напряженно и душно стало на Кругу.

— Из-за его шестьдесят наших казаков томятся в ссылке!

— Нашего посла, атамана Старова, посадили в темницу. Разве так в христианских странах водится?

— Воевода их первый зачинщик. Его первого в воду.

— Ишь какой! Похвалялся напоить казаков пьяными и повесить их.

— А ну напой попробуй!

— Чини расправу в Москве, а тут тебе делать нечего. Стрельцов понавел и думает чего!

— Стоит в шапке, закуся бороду!

Как бурный поток прорывает плотину, так и тут среди шума и отдельных выкриков вдруг несколько казаков выбежали из круга, распихали растерявшихся стрельцов, схватили Карамышева, изрубили его шашками и бросили в воду. Атаман и есаулы с трудом удержали казаков, чтобы они не сделали того же с Савиным и Кантакузеном. Он поспешил распустить Круг и назначил большой отряд для проводов послов.

Как быстро вспыхнули под влиянием незаслуженных оскорблений и требований казаки, так быстро они остыли и сознали свою вину. Войско отписало по поводу случившегося на Кругу в Москву: «…И, приехав тот Иван Карамышев нас, холопей, хотел казнью смертной казнить, вешать и в воду сажать, и кнутьями достальных быить, и мы, холопи, твоего государева указу и грамоты на это у Ивана Карамышева не поединожды спрашивали, и он ответил: „Нет-де у меня государевой грамоты и ни наказу, своим злохитроством и умышленьнем без всякой винной вины хотел казнить, вешать и в воду сажать и кнутьем бить и ножами резать, а сверх того, Иван Карамышев, учал с крымскими и ногайскими людьми ссылаться, чтобы нас всех побить и до конца погубить и разорить и искоренить и городки наши без остатку пожечь, чтобы наше, донских атаманов и казаков на Дону и по заполью, везде имя казачье не именовалось… и мы, холопи твоя, видя его, Иваново, над собою злохищрение от горести душ своих, за его великую неправду того Ивана Карамышева обезглавили. Будет, Государь, мы тебе на Дону реке негодны и великому твоему, государеву, Российскому Московскому государству неприятны, тебе и всей земле ненадобны, и мы тебе, государю, не сопротивники: Дон реку от низу до верху, и речки запольные все тебе, Государю, до самых украинных городов крымским и ногайским людям распространим, все очистим, с Дона реки сойдем…“»

Вот этого-то последнего Москва и боялась больше всего. Гневаясь на самоуправство Донцов, Царь и Патриарх сознавали, какое громадное значение имеет это самовольное, самостоятельное государство на южном степном рубеже Российского государства.

Москва прервала отношения с войском. На угрозу Донцов оставить Дон российское правительство приняло меры: атаман зимовой станицы Наум Васильев и с ним 70 казаков были «все по городам разсожены и показнены и иные перекованы, пометаны в заключение и помирали голодною смертью».

Обычное московское жалованье не было послано на Дон ни в этом, ни в последующие годы. Донское войско было предоставлено само себе.

В эти грозные годы, как никогда раньше, на небывалую высоту поднялся воинственный дух казаков. Донцы не винили Российское государство в наложенных на них наказаниях — они считали, что во всем этом виноваты турки, которые ставили Москву в необходимость преследовать казаков. Мудрое и великое решение в эти дни вынес Донской войсковой Круг — нужно уничтожить турецкое гнездо в устьях Дона — нужно завоевать Азов!

Глава XV

Крепость Азов. Движение Донских войск к Азову морем и сушей. Первые штурмы Азовских твердынь. Взрыв Азовских стен через подкоп. Взятие Азова 18-го июня 1637 года.
— «У нас, братцы, на Дону, во Черкасском городу
Проявилась у нас, братцы, прирожоная тума.
Он на тум, братцы, тума, Сенька Маноцков злодей;
Крепкой думушки с стариками он не думывал,
Думывал крепкую он думушку с ярыжками,
Перекинулся, собака, к Азовскому паше
 „Ты скажи, скажи, приятель, правду истинную,
Что-то думают у вас в Черкасском городу?“
 „Старики то пьют, гуляют, по беседушкам сидят,
По беседушкам сидят, про Азов ваш говорят:
— Ой не дай Боже азовцам ума разума того
— Не поставили бы они башеньки на усть речки Каланчи,
Не перекинули бы цепи через славный тихий Дон,
Не подвели бы они струны ко звонким колоколам,
Уж нельзя ним, братцы, будет в сине море пройтить,
По синю морю гулять, зипуны-то доставать“.
Как у нас было, на Дону, во Черкасском городу
Войсковой наш атаман во всю ночушку не спал,
Как со вечеру, сокол наш, Роговыя проплывал,
По белу свету, сокол наш, по синю морю гулял,
По синю морю гулял, корабли разбивал».[2]

Нашелся, видно и точно между донскими казаками «тума» — изменник, который передал азовцам сокровенные думы казаков. Азовцы стали укреплять город. Высокие каменные стены были обновлены. Вокруг них прокопали глубокие рвы, которые наполнили водою, за ними насыпали земляные валы, по углам поставили каменные башни с бойницами. Внутри города был выстроен прочный замок — Кремль, куда должен был укрыться гарнизон, если бы казакам удалось ворваться в город. По берегам Дона впереди крепости были построены башни — форты. Отборный четырехтысячный отряд янычар был прислан на усиление азовского гарнизона. Река Дон была перегорожена цепями. У башень-каланчей поперек реки были протянуты канаты и к ним привязаны колокола, чтобы, если кто ночью попытается плыть вниз по Дону, звон колоколов возбудил бы внимание стражи.

По тогдашнему времени Азов была очень сильной крепостью. Среди казаков были старики, слышавшие рассказы о штурме Казанских твердынь Российскими войсками Царя Иоанна IV, они слышали о подкопной войне, о кровавых штурмах, о взрывах бочек с порохом, о всех тогдашних «хитростях» крепостной войны. Донцы понимали трудность задуманного предприятия. Они вдумчиво и осторожно готовились к атаке Азова. В ту пору в Монастырском городке проживал немец Иван Арадов, знавший окопное дело, ученый-математик и артиллерист, приставший к казакам в годы Смутного времени. Казаки привлекли его к работам.

Весною 1637 года на Монастырском Яру собрался Круг для решения «Войскового дела». Возвращавшиеся с набега с Черного моря Запорожские казаки были приглашены на Круг.

После обычных молебна и приветствий съехавшимся казакам Донской атаман Михайла Иванович Татаринов обратился к притихшему в торжественной тишине Кругу со следующими словами:

— Атаманы и казаки! Все великое войско Донское! Совершим подвиг, смоем многие наши вины перед Государем Московским. Откроем Москве свободный доступ к синему морю. Пойдем посечь басурман, взять город Азов и утвердить в нем православную веру!

— В час добрый! — раздался одинокий голос, и вдруг разом восторженно зашумел весь собравшийся народ.

— В добрый час! — гулом пронеслось по Кругу, и не скоро удалось войсковым есаулам успокоить казаков. В затихшем Кругу атаман обратился к Запорожскому Кошевому.

— Путь ваш далек и опасен. У нас запасов много, оставайтесь у нас. Пойдем вместе на Азов, найдем там богатую добычу, откроем пути в дальние моря, где станет нам свободно гулять.

Запорожцы поклялись идти заодно с Донцами, и до смерти воевать с басурманами.

Походным атаманом был избран войсковой атаман Михаил Иванович Татаринов.

У Донцов не было стенобитных тяжелых пушек, и всю тогдашнюю донскую артиллерию составляли четыре легких пушки-фальконета. Брать Азов нужно было открытою силою. Одна часть казаков была отправлена к Азову на лодках по Дону, другая, больгая, на конях по степи.

Казаки, шедшие на ладьях, сняли турецкую стражу, порвали цепи, прошли до самого моря и отрезали Азов от морских сообщений.

Конные полки подошли к Азову и окружили крепость. Разбить азовские стены фальконетами было нельзя, поэтому было решено подкатить к крепостным стенам туры, наполненные землею, забросать из-за них турок каменьями и стрелами, и броситься с насыпанных валов на крепость в шашки.

Казаки вели три недели земляные работы. Турки обстреливали казаков из прекрасных по тому времени пушек. Они толпами стояли на стенах и кричали казакам:

— Сколько вам под Азовом не стоять, а его, как ушей своих, не видать.

Первые штурмы казаков были отбиты с большими потерями для казаков.

По совету Ивана Арадова было решено подвести подкоп под Азовские стены, взорвать их, как это было сделано в Казани, и тогда кинуться пешими и конными полками в пролом. Тайно, издали, повели подкоп, а пока что для отвлечения внимания турок казаки наездничали подле Азовских стен и переругивались с турками.

— Стойте под Азовом, сколько хотите, — кричали турки. — Города ничем не возьмете. Сколько в стене каменьев, столько ваших голов ляжет под ним!

17-го июня 1637-го года подкоп был окончен. На рассвете, 18-го июня, грозный гул страшного взрыва раздался по степи и покатился перекатистым эхом по Дону. Азовские стены надломились, взлетели на воздух, и в белых пороховых дымах грудой камней упали на землю… Конные полки кинулись в пролом. Одновременно Донская пехота с штурмовыми лестницами побежала к оставшимся целыми стенам.

Янычары встретили казаков частой стрельбой из ружей и луков. Со стен сталкивали казаков, рубили их саблями, закидывали камнями, сыпали в глаза песок, лили на головы кипяток и расплавленное олово. Ничто не могло остановить стремительности штурма. Конные части ворвались в город. В узких улицах шла беспощадная рубка. Пехота спрыгивала со стен и вступала в рукопашный бой. Каждый дом, каждый квартал приходилось брать силою. Вспыхнули по городу пожары. Серый дым горящего дерева смешался с белыми пороховыми дымами ружейных выстрелов и пополз по улицам. Убитые казаки и янычары покрывали мостовую. От крови скользкими стали каменья. К вечеру часть гарнизона укрылась в замке, другая бежала в степь. Казаки погнались за ними и в лихой атаке изрубили турок.

Три дня и три ночи шла осада замка. Наконец, удалось таранами сбить замковые ворота, через сухой ров ворваться в замок и перебить его защитников.

Азов был взят!

18-го июня 1637 года Донское войско совершило самый блестящий свой подвиг — открытой силой взяло сильную турецкую крепость.

Три года казаки устраивались в Азове, и 10-го сентября 1640-го года отписали в Москву: «…Взяли мы Азов, вам, государям, в отчину… Бьем челом тебе, праведному государю, городом Азовом со всем градским строением… А мы не горододержцы».

Казаки понимали — взятие и удержание Азова означало для них серьезную войну с турками. У турок было все: огромное войско, пушки, порох, ядра, снаряды — у Донцов было только великое мужество, храбрость, пылкость, любовь к родине и гордости своим Тихим Доном. Наставал час расплаты. Нужно удержать Азов от громадных турецких сил, нужна была помощь, и кто же даст эту помощь, как не Москва?

Москва отказала в помощи Донскому войску.

Глава XVI

Переселение Войска в Азов. Устройство города и крепости. Осада Азова турками весною 1641-го года. Предложение о сдаче. Ответ туркам Донских казаков.

Как только весть о подвиге, совершённом Донскими и Запорожскими казаками, о взятии Азова, дошла до Монастырского городка, по приказу оставшегося там наказного атамана, все Войско с его управлением перешло в Азов. Приехали жены казачьи, и с женским казачьим уменьем и любовью впряглись в нелегкую работу приведения Азова в чистоту и порядок. Первый раз у казаков был настоящий город, окруженный каменными стенами, с каменными домами в два и три яруса, с величественным замком — Кремлем, с мощеными камнем улицами, город с башнями по краям, крепость с глубокими каменными большими пороховыми погребами, с остатками стоявших в Азове с древних времен греческих храмов св. пророка, Предтечи и Крестителя Иоанна и святителя Николая Чудотворца.

Прежде всего перевязали и устроили раненых казаков, похоронили, отпевши, убитых, а тела убитых янычар побросали в реку. Течением унесло их в море, и чайки поклевали те тела.

Очистив город от трупной заразы, Донцы принялась за починку стен. Они переложили каменные стены, наново залив камни и кирпич известкой и расширив их. Потом поправили разрушенные пожарами и взрывами дома. Казачки навезли цветов и рассаду, и стали заводись в городе домашний казачий уют.

Принялись за постройку церквей.

Так незаметно пошли годы.

Несколько раз турки пытались подойти к Азову, но подходили малыми отрядами, у казаков же теперь была своя артиллерия. Донцы прогоняли отряды турецкие и преследовали их далеко по степи.

Турецкий султан Амурат был тяжело болен. Ему было не до Азова.

Зимовая станица атамана Потапа Петрова, повезшая известие о взятии Азова и просьбу принять Азов под высокую руку Москвы, была принята Москвою милостиво. Старые «грубости» казачьи, убийство воеводы Карамышева, а потом и посла Кантакузена, которого при обратном его проезде через Дон казаки заподозрили в доносительстве туркам о действиях казаков под Азовом и убили — были забыты. Великий подвиг — взятие Азова открытою силой — поразил Москву. Не могли там не преклоняться перед мужеством и храбростью Донцов. Посаженные по тюрьмам казаки были освобождены и отпущены, станица получила жалованье для войска, и по общему постановлению Круга на полученное от Русского правительства были наменены в Москве иконы и церковная утварь для Азовских церквей, были закуплены большие запасы пороха и всякого военного припаса.

Войско в Азове готовилось к упорной обороне от турок. Выбранный в 1640-м году атаман Наум Васильев укрепил Азов. 296 пушек, взятых в Азове, были приведены в порядок и казаки усердно занялись пушкарским делом. Лишние казаки были удалены из города. В нем оставлено 5000 казаков и с ними 800 казачьих жен. Атаманами в Азове стали Наум Васильев и Осип Петров. Собравшийся в Монастырском городке Круг еще раз подтвердил: «Азов оборонять, и туркам ни за что не сдавать».

Морская разведка Донцов, взявшая пленных турок и татар, в 1640 году выяснила, что султан Амурат умер, на его место вступил султан Ибрагим, который собирает громадное войско, чтобы во что бы то ни стало отбить от казаков Азов. Это известие не смутило и не испугало Донцов.

Весною 1641-го года многотысячное войско, составленное из разных народов, подвластных султану, пошло морем из Царь-Града и сухим путем из Крыма для обложения Азова. Этим войском командовал Сераскир паша Гуссейн. При войске находились 6000 наемных генуэзских (итальянских) и французских мастеров осадного дела. Были при войске и французские «планщики» землемеры, были ученые греки и шведы. Сухопутное войско по пути забирало молдаван и валахов и гнало их с собою для окопных работ. Боевого войска считалось более ста тысяч. На судах везли 129 осадных пушек, стрелявших ядрами в пол пуда, 674 мелкие полевые пушки и 32 мортиры для навесного огня и перебрасывания ядер через стены. С моря Азов обложили 45 больших парусных кораблей и множество мелких гребных судов — лодок, галет, чаек и челноков.

24-го июня войско подошло к Азову. Никогда еще казаки не видели такой громадной вооруженной силы. Днем в город доносился непрерывный шум тысяч голосов, крики, бой в литавры, звуки рожков, ржанье лошадей, рев верблюдов и ослов. Ночью небо вокруг Азова пылало заревом от множества костров.

Наутро к азовским воротам подъехали в сопровождении конных ашкеров богато одетые переговорщики. Они предложили атаманам сдать город.

— Помощи и защиты ждать вам от Московского государства нечего, — говорили они. — Сопротивляться бесполезно. Силы наши громадны. Сдадите Азов — получите 12 000 червонцев сейчас же, и 30 000 — по очищении города!

Сурово сдвинув брови, выслушали атаманы переговорщиков.

— Ответ будет вам завтра, — коротко ответили атаманы.

Всю ночь составляли ответ в станичной Азовской избе. Каждый говорил свое мнение. Один подкреплял слова другого. К утру был готов ответ. Он был единогласный. Войсковой дьяк записал его, войсковой толмач перевел его.

Донцы писали туркам:

— Мы вас отлично знаем, и силу вашу знаем тоже. Не раз бились мы с вами на суше и на море. Вы говорите, что Турский султан прислал четырех пашей, да адмирала, да полковников, да триста тысяч солдат, не считая мужиков, и нанял против нас еще шесть тысяч мудрых иноземцев. Не велика будет ему честь, если он нас возьмет такими громадными силами, умом, разумом и промыслом чужим. Такою победою он не изведет нашей старинной славы и не запустеет от того Дон головами нашими.

И на взыскание наше (отомстить на нас) будут молодцы с Дона.

Если же мы отсидимся от вас со своими малыми силами — великая срамота будет царю нашему от всех государств и земель.

Город Азов — строение великих царей греческих, православной христианской веры, а не вашего басурмана царя Турского, и он завладел им напрасно. Мы — Божьи люди. Вся надежда наша на Его милость и на Пречистую Богородицу и на всех святых Его угодников и на своих братьев — товарищей, которые живут на Дону, по городкам. Те нас выручат.

Имя нам — вечное казачество Донское вольное бесстрашное!.. И нас не так-то легко побить.

Помощи от Руси мы не ждем.

Будто такие люди, как мы, Руси надобны и дороги? Мы в Московском государстве никому не нужны и не годны, и это знаем отлично.

Кому о нас, бедных, в Московском Государстве потужить, или порадеть? Все князья и бояре, и дворяне, и дети боярские, и московские приказные концу и смерти и погибели нашим рады.

К нам больше со своею глупою речью не ездите. Сманивать вам нас — это только время терять понапрасну. Кто приедет, мы того убьем. Делайте то, для чего вы нам под Азов присланы. Мы у вас же взяли Азов малыми силами, так и вы добывайте его своими многими тысячами.

Письмо было прочитано всем казакам, скреплено атаманскими подписями, одобрено всеми, и пленный татарин повез, его Сераскиру паше Гуссейну.

Казаки разошлись по городским стенам и стали ожидать штурма. Пушки были заряжены, фитили дымили в руках у пушкарей.

Глава XVII

Штурм Азова открытою силой. Ответ Донцов на предложение денег за право похоронить убитых турок. Осада крепости. Бомбардировка и разрушение Азовских стен и города. «Азовское сидение». Повальные болезни. Оставление казаками Азова. Панихиды на Монастырском урочище. 301 годовщина Азовского сидения. Панихида 1-го сентября 1942 года в присутствии германских освободительных войск.

25-го июня турецкое войско, окружив Азовские стены со всех сторон, двинуло вперед иноземные полки со стенобитными машинами. За ними несметными толпами шли рослые и сильные янычары — турецкая гвардия. Одни стреляли по стенам, мешая обороне казаков, другие топорами, ломами и стенобитными машинами разбивали Азовские стены, третьи на заготовленных лестницах лезли на стены. Турецкая армия непрерывно бросала по стенам каменные и чугунные ядра. Казачьи пушки ей отвечали.

Белой пеленой навис над крепостью пороховой дым. В нем яркими молниями вспыхивали огни выстрелов.

Донцы, заранее, в ожидании штурма, подрыли землю у крепостных валов, прикрыли прикрытые места плетнями и соломенными щитами, засыпанными землею, и навели на эти места пушки, заряженные картечью и мелкими железными осколками. И когда янычары, попав на подрытые места, попадали в ямы — артиллерия, стрелы и пули из казачьих луков и рушниц избивали их. Рвы наполнились убитыми. Но это не остановило штурма. По телам убитых бежали новые толпы солдат. На смену сброшенных со стен ашкеров лезли другие, и уже алое знамя с золотым полумесяцем появилось на стенах азовских.

Все, кто был подле, презирая опасность и смерть, бросились на ворвавшихся. Знамя было схвачено, янычары истреблены или сброшены со стен.

Не было в Азове в эти жуткие часы штурма казака или казачки, не занятых боем. Женщины перевязывали и подбирали раненых, готовили кипяток, плавили олово, раскаляли песок, и несли все это к стенам, и вместе с казаками их жены встречали штурмовые колонны. Когда не было кому стрелять, когда падал убитый казак, на его место становилась казачка и брала его рушницу или лук и стрелы, и вела бой, пока и ее не сражала сабля турецкая.

Позднею ночью штурм прекратился. Туркам не удалось ворваться в крепость.

Трупы убитых турок высоким, по пояс, валом лежали вокруг крепостных стен. С утра тысячи воронов носились над ними, и их карканье нарушало вдруг наступившую после вчерашнего грохота и шума боя тишину.

Под вечер к Азову подъехали переговорщики. Они просили о перемирии, чтобы убрать тела убитых и предложили Донцам за каждого убитого янычара по золотому, а за начальников по сто серебряных рублей.

Горд был казачий ответ:

— Мы не продаем убитых и не торгуем мертвыми. Не дорого нам серебро ваше и злато, дорога нам слава казачья. Это вам была, собакам, от нас из Азова от Донских казаков и молодцов первая игрушка. Это мы только оружие свое прочистили. Дальше вам хуже будет.

Перемирие продолжалось два дня. Турки хоронили своих убитых, Донцы отпевали в церквах и хоронили на холме своих.

На третий день турки приступили к обложению крепости. Десятки тысяч рабочих молдаван и валахов, руководимых иностранными инженерами, насыпали высокие валы вокруг крепости. На глазах у защитников Азова эти валы становились выше городских стен.

Атаман Наум Васильев собрал гарнизон и вышел из крепости. С оглушительным криком и гиком Донцы бросились на рабочих и прикрывающие их отряды янычар и опрокинули их. Рабочие обратились в бегство. В турецком стане началось смятение. Бегущие рабочие мешали строить полки. Донцы перебили охранный отряд, взяли несколько знамен и 28 бочек с порохом. Порох тут же закопали в валы и подорвали в нескольких местах.

Турки отошли дальше и стали насыпать новый, еще более высокий вал. Вокруг каменной крепости казачьего Азова становилась земляная турецкая крепость. На валы турки ввезли тяжелые пушки и приступили к бомбардировке Азова.

Шестнадцать дней и шестнадцать ночей непрерывно гремела пушечная стрельба. Она была так сильна, что казачий летописец записал, что над Азовом «дым топился до небес».

От тяжелых каменных и чугунных ядер рушились стены Азова, разрушались башни, падали дома. Церковь Иоанна Предтечи была разбита, все постройки вокруг нее были снесены до самого основания. Уцелела от бомбардировки только церковь Св. Николая Чудотворца, стоявшая под горою, куда не долетали ядра.

Донцы порыли глубокие землянки и скрывались в них от ядер.

Когда бомбардировка прекратилась, казаки насыпали на место порушенных каменных стен земляные валы, прорыли 28 подземных ходов и стали делать по ночам вылазки и нападать на турок.

Турки повели свои подземные ходы — началась страшная и трудная подземная война.

Ничто не могло сокрушить силу сопротивления донских казаков. Турки бросали в Азов «немецкие хитрости» — чиненые порохом ядра — прообраз нынешних гранат, кидали раскаленные камни, зажигавшие одежду и дома. Потом вдруг совсем перестали стрелять, и 24 дня подряд бросались открытою силою на штурмы; казаки, и с ними их жены, с большими потерями для турок отбивали эти штурмы.

Тяжело было казакам, не легче было и туркам. Они не знали, что делается в Азове. Перебежчиков от Донцов к туркам не было, а от раненых пленных турки ни обещанием наград и свободы, ни жестокими пытками не могли ничего узнать. Пленные молчали.

Было жаркое, душное лето. От скопления около крепости множества людей, от плохо, наскоро закопанных трупов смрад стоял над лагерем Сераскира паши Гуссейна. Продовольствия не хватало. Раненые и больные умирили без перевязок и ухода. Начались повальные болезни. Паша донес султану, что взять Азов до зимы открытою силою он не может и просил разрешения снять осаду и отойти на время от Азова, чтобы весною начать снова осаду. Ответ пришел скорый и суровый:

— Паша! Возьми Азов или отдай свою голову!

В сентябре Сераскир решил взять Донцов измором. Две недели подряд днем и ночью Азов обстреливался орудийным огнем, и каждый день 10 000 человек кидались на штурм. Каждый день посылались новые, свежие полки.

Последние силы истощались у казаков. От смрада, стоявшего над городом, от недостатка продовольствия — питались только кониной — казаки «поцынжали».

Казачий летописец так написал об этой страшной Азовской осени: «Ноги под нами подогнулись, и руки наши обороненные уже служить замертвели. А уста наши и не глаголют от безпрестанные стрельбы пушечные и пищальные. Глаза наши, по них, поганых, стреляючи, порохом выжгло. Язык наш в устах на них, поганых басурман, закричать не может…»

Приходил конец могучей казачьей силе, Атаманы понимали это и собрали из остатков гарнизона Круг.

Что оборонять? Азов разрушен. Груда камней и кучи земли — не крепость. Сил не стало у людей. Срама сдачи Азова казаки на себя не брали — решили выйти из Азова и всем до одного полечь в честном полевом бою с несметною турецкою ратью.

В глубоком тяжелом молчании разошлись с Круга ночью казаки и спустились к церкви Николая Чудотворца. В глубоком молчании крестились на иконы, ставили свечи, молились молча и прощались с Азовом и друг с другом.

Густой утренний туман покрывай степь, когда, 27-го сентября, истомленные, скорбные, раненые и больные, казаки и казачки вышли из-за валов и обвалившихся стен. Жидкая разведывательная цепь медленно и осторожно подавалась вперед.

Смердела трупами степь. Обглоданные воронами и степными орлами лежали в лохмотьях одежды костяки. Везде обрывки тряпок, развороченная ядрами земля, брошенное оружие. Никого на передовых турецких заставах. Разбитые ящики, лохмотья разорванных палаток, ржавая солома… Мусор.

Где же люди? Куда девались турки?

Утренний ветер раздернул полог тумана. Показалось бледное утреннее море и Дон внизу, под степью. На море, распустив паруса, с береговым ветром плыли турецкие корабли.

Сераскир паша Гуссейн снял осаду и отходил от Азова.

Казаки из последних сил побежали к Дону. Они захватили тыльный отряд, отняли одно большое знамя и семь малых знамен.

«Азовское сидение» было кончено. Из пяти тысяч казаков — три тысячи были убиты, а те две, что остались, были все по несколько раз переранены, больны и немощны.

С той поры ежегодно на том месте, где когда-то был Монастырский городок, на Монастырском урочище, служили панихиду по Донским воинам, сложившим головы при штурме и обороне Азова.

В 1867 году на этом месте на средства всего Войска Донского был сооружен памятник — часовня «в честь и вечную славу» донских героев, покорителей и защитников Азова.

Внутри каменной красивой часовни были повешены иконы и сделаны надписи, повествующие о казачьем подвиге. В числе икон был точный список иконы Св. Пророка и Крестителя Иоанна, снятый с иконы, у которой триста лет тому назад молились защитники Азова — донские казаки. Подле часовни были поставлены старые Азовские пушки.

В обычай войска Донского вошло совершать на том месте в субботу, предшествующую 1-му октября, панихиду по Донским казакам, взявшим и оборонившим Азов, по героям 1637 и 1641 годов. На панихиду приезжали атаман и войсковое начальство, приходили войсковые части из ближайших станиц и съезжались представители от всех станиц Донского Войска. Перед панихидой торжественно перед собравшимися казаками читалась похвальная грамота Царя и Великого князя Михаила Феодоровича от 2-го декабря 1641 года, после панихиды при пении «Вечной памяти» войска отдавали воинскую честь, стреляли из ружей и пушек, играла музыка «Коль славен». Потом бывал парад. После парада все присутствующие шли в ближайшую Старочеркасскую станицу, где от станичного общества им по древнему обычаю предлагалась «поминальная хлеб-соль…»

Так шли годы…

Царскую власть сменила власть Императорская. Вместо выборных атаманов стали атаманы наказные, сначала донские казаки, потом Русские генералы, потом снова на недолгое время были опять выборные Донцы свободного Всевеликого Войска Донского. Так шло до тех пор, пока было войско Донское, пока были казаки.

Осенью 1920 года жидовская большевицкая власть Ленина — Троцкого нагнала толпы безответных советских рабов на землю Донского войска. Началось обдуманное жидами уничтожение казаков и всего, что говорило о их славном и великом прошлом. Казаки были уничтожаемы, были ссылаемы на далекий север, на верную смерть, казаки должны были скрываться и странствовать, стараясь никем не быть узнанными. Жид стал на Дону. Жид смёл с лица земли часовню, он хотел бы навсегда уничтожить и самое имя донского казака. Да… сорвалось!

Жуткие и тяжелые 21 год прошли. В эти годы тихо было в осенние дни поминовения убитых героев Донцов на Монастырском урочище. Не пели там панихиды, не гремела музыка, не раздавался гул пушечной пальбы.

Наступила 301-ая годовщина Азовского сидения.

1-го октября 1942 года ожила заброшенная и загаженная большевиками Старочеркасская станица. Словно с того света появившиеся казаки собрались у Старочеркасского собора. Построилась вдруг появившаяся Грушевская добровольческая сотня и спешенная полусотня с войсковым оркестром. Приехал на коне Начальник Штаба Войска Донского полковник Сергей Васильевич Павлов и обратился к казакам со словами:

— От лица донских казаков штаб войска Донского передает казачий привет населению старого города и поздравляет его с освобождением от власти большевизма победоносными союзными германскими войсками.

Загремело дружное «ура». Просветлели старые изможденные лица мучеников казаков, чудом уцелевших при советской власти. Оркестр заиграл войсковой гимн. Все запели: «Всколыхнулся, взволновался православный тихий Дон…»

И только докончил свою речь полковник Павлов, как к собору подъехал автомобиль с немецкими офицерами. Полковник генерального штаба Финк принял приветственную речь полковника Павлова. Оркестр исполнил германский гимн.

После литургии в соборе, войска и население отправились на место, где стояла часовня, уничтоженная большевиками, на старое Монастырское урочище. Там было приготовлено все для служения панихиды.

Из Новочеркасска на машине приехал немецкий полковник Левених. Два германских унтер-офицера торжественно возложили большой красивый венок на месте часовни.

Началась панихида…

Представители двух мужественных рыцарских народов соединились в общей молитве за Донских казаков, героев Азовского штурма и Азовского сидения. Тени немца Ивана Арадова и атаманов Татаринова, Васильева и Петрова и их сподвижников вздохнули спокойно: не забыли их родные Донцы. Нашли они и в новое жуткое время великой жидовской смуты и неволи пути к свободе Тихого Дона. Бог поможет им найти и после временного оставления родных куреней пути к родным станицам, в родные степи столькою кровью их предков политые, вернуться к старой славе, к свободе и прежнему могуществу Всевеликого Войска Донского, под покровительством Великого Германского народа.

Иначе быть не может. В этом порукой слава немецких побед над одурманенными жидовской ложью обезумевшими советскими войсками, в этом порукой четырехвековая слава донских казаков. Тени Азовских героев нетерпеливо ожидают возвращения на Монастырское урочище родных Донцов…

Глава XVIII

Великий Земский Собор в Москве 3-го января 1642 года, на котором решалась судьба Азова. Приказ Войску оставить Азов. Разорение турками Монастырского городка. Основание Черкасска 24-го апреля 1644 года. Царствование Алексея Михайловича. Посылка войску Донскому похвальной грамоты и знамени. Протекторат Московского Государства над Войском Донским.

28-го октября 1641 года Войсковой Круг снарядил в Москву легковую станицу атамана Наума Васильева и есаула Феодора Порошина с 24 казаками для подробного донесения о Азовских делах.

— Мы готовы, — докладывал в иноземном приказе Васильев, — стоять верою и правдою за Государя, но без Царского Войска Азова нам не удержать. От сидения в Азове много славы добыли мы своему войску, но добычи не получили никакой. От нужды и истомы оголодали и обнищали так, что не на что нам снарядиться в морские поиски за добычей. Азов лежит в развалинах. Много нужно денег и труда, чтобы восстановить его.

Царь пожаловал Донское войско похвальною грамотою, послал жалованья 5000 рублей, а весною обещал по рекам прислать хлеб, съестные припасы, порох, свинец и сукно. Из Москвы прислал людей для осмотра Азовских укреплений.

Отсутствие прямого ответа на просьбу принять Азов от казаков сильно смутило Войско Донское. Было решено на Кругу послать второе посольство с тою же просьбою.

Громадное значение для России крепости Азова в Москве понимали. Турция вытеснялась с Русских берегов. Ключи от Черного моря передавались в Русские руки. В ту пору Россия, утратившая в Смутные годы побережье Финского залива, имела для внешних сношений и торговли только одну гавань в Белом море — Архангельск, большую часть года стоявшую подо льдами. Сообщение через Ледовитый океан на парусных судах было медленное и ненадежное. Принять Азов от казаков было нужно для России, но… принять Азов — это значило бы вступить в войну с Турцией.

Для решения этого государственного вопроса 3-го января 1642 года в Москве был собран Великий Земский Собор. Голоса на нем разошлись. Бояре и Московские дворяне советовали сказать казакам: «Вы взяли Азов без нашего наказа; сами его и обороняйте. Посылать Царское войско нам не годится».

Никита Беклемищев и Тимофей Желябужский — дворяне Московские, предлагали: «Послать помощь Донцам — вольных людей, опричь (кроме) крепостных и кабальных. А сидети им в Азове заодно с казаками под Атаманским началом, а государевым воеводам в Азове быть нельзя, потому что казаки люди самовольные…»

Представители Новгорода, Костромы и Смоленска, городовые дворяне и боярские дети (сословие, из которого пополнялся тогдашний офицерский состав), знающие, что такое порубежная жизнь, заявили:

— Грех будет на нас, если мы отдадим христианский город басурманам. Нужно всею землею крепко стать за Азов.

То же говорили купцы и мелкие городские люди — черная сотня. Долго спорили на Соборе об Азове, наконец, пришли к решению, и 30-го апреля 1643 года спешно выехали из Москвы атаман зимовой станицы есаул Родионов с царским наказом: «Всевеликому войску Донскому Азов оставить, возвратиться по своим куреням, или отойти на Дон, кому куда пригодно будет…»

Казаки вывезли из Азова 80 целых пушек, крепостные железные ворота с петлями, железные калитки, городские металлические весы со стрелою. Из церкви Иоанна Предтечи взяли медное пятиярусное паникадило, чудотворную икону Иоанна Предтечи и всю церковную утварь. Эти вещи до последнего времени хранились в Старочеркасском соборе. С молитвами выкопали Донцы из братских могил тела убитых в Азове — «да не оставить их братство в басурманской земле». Тела эти похоронили на Монастырском урочище.

Остатки Азовских стен были взорваны казаками и место их сравнено с землею.

В то же лето в гирла Дона вошел большой турецкий флот. Турки приступили к постройке новой крепости с толстыми каменными стенами, такой, какую уже нельзя будет взять без тяжелой осадной артиллерии.

Часть турецкого войска в бурную осеннюю погоду, когда по степи гулял восточный ветер, неожиданно подошла к Монастырскому городку и ворвалась в улицы. Закипел рукопашный бой. Каждый казак отстаивал свой курень. Турки подожгли хаты с восточной стороны. Ветер понес огонь по камышевым крышам и огорожам. Весь Монастырский городок стал добычей пламени. В часовне Монастырского городка сгорело Царское знамя и драгоценные иконы.

К вечеру удалось казакам отогнать турок. От Монастырского городка осталось черное пепелище с торчащими кое-где кирпичными трубами, да осыпавшиеся глиняные стены куреней.

Войсковой Круг собрался в Раздорах. Нужно было решить, где ставить наново столицу Донского Войска.

Атаман Павел Феодорович держал речь Кругу:

— Надо, атаманы молодцы, так поставить наш город, чтобы не сладко то было туркам. И нет лучше места, как на Черкасском острову.

— Верно говорит атаман, — раздались голоса. — Оттуда и до Азова недалече.

— Всегда турок у нас под призором будет.

Так и постановили, чтобы ставить новый город на том месте, где жили пришедшие из-за Днепра Запорожские казаки — Черкасы.

24-го апреля 1644 года войско спустилось по Дону из Раздор и приступило к разбивке города. Вырыли рвы, насыпали городские валы, поставили деревянные палисады с башнями по углам, постаили пушки. Внутри разбили места для шести станиц: две Черкасских и четыре Донских: Средняя, Павловская, в честь атамана Павла Феодорова, Прибылянская и Дурновская. Когда же прибыли в новый городок казаки с верхов и татары, были поставлены еще станицы: Новая Прибылянская, Скородумовская, Тютеревская, три Рыковских станицы и татарская, или Базовая станица.

Новый город был назван Черкасском. Туда стало собираться Войско и там жил войсковой атаман. 161 год Черкасск был столицею Войска, пока не был построен новый город — Новочеркасск, а Черкасск был тогда переименован в Старочеркасскую станицу.

В 1645 году по смерти Царя Михаила Феодоровича на престол Российский вступил сын его Алексей Михайлович.

Хорошо образованный, мудрый Царь сразу понял значение для России Донского войска. Он не только не запрещал Донцам ходить под Азов, но предложил им подробно разведывать о том, что там делается и постараться взять башни, стоявшие у реки Каланчи.

В действиях против Крымцев, сделавших в июле набег на Черкасск, участвовали вместе с Донскими казаками и Российские войска — Шацкие стрельцы и вольные люди, бывшие под начальством воеводы Семена Пожарского. Вся тяжесть боя легла на Донцов. Шацкие стрельцы и вольные мужики разбежались под натиском татар.

25-го сентября 1645 года Царь Алексей Михайлович прислал за эти дела Донскому Войску похвальную грамоту и знамя. В грамоте было написано:

— «За мужество и храбрость бившихся честно, жалуем и милостиво похваляем и посылаем вам, нашему Донскому войску, атаманам и казакам Нашего Царского Величества знамя, да впредь на нашу Царскую милость будьте надежны. Тех же вольных людей и шацких стрельцов, всего шестьсот человек, которые на отходе разбрелись, и струги у вас вверх на Дону порастаскали и порубили, велели мы бить кнутом, чтобы такое воровство другим было не в повадку. Крымцев и Ногаев воевать, а с турецкими людьми под Азовом жить смирно повелеваем».

Знамя было малинового цвета с зеленою каймою, вверху знамя было длиною 2 1/2 аршина, а внизу 4 1/2 аршина и шириною 3 1/2 аршина. На знамени был вышит щелками герб Русского Государства — большой черный двуглавый орел с гербом Московского княжества, изображением Георгия Победоносца на белом коне посредине. На знамени была надпись: «Повелением великого Государя Царя и Великого Князя Алексея Михайловича, всея Руси Самодержца и многих государств Государя и обладателя послано сие знамя на Дон, Донским атаманам и казакам, лета 7154 — августа[3]. Крымцев и Ногаев воевать. С турскими людьми под Азовом жить мирно повелеваем…» На знамени: Российский герб. Нет на нем Донского оленя, пронзенного стрелою.

Что же это было такое? Донское Войско стало вотчиною Русского Царя?

Нет!

Начнем с церковного вопроса, в ту пору имевшего первенствующее значение.

Войско Донское состояло непосредственно в ведении Патриарха Московского и всея Руси, но власть и заботы Патриарха выражались только в посылке предметов церковного обихода и посвящении в священники тех лиц, кого посылали ему из войска.

Эти священники и причетники были на Дону выборные. Тот, кто «духовен и смирен, и не упоец, и нам, казакам, годен…» Так же постройку церквей разрешал на Дону Круг, но не патриарх…

Все сношения Войска с Россией шли через Посольский приказ, иными словами Россия смотрела на Войско, как на чужеземное государство.

Как же назвать такие отношения между Войском Донским и Россией?

С. Г. Сватиков в своем объемистом труде «Россия и Дон» определяет эти отношения, как «вассалитет». Нет, это не был вассалитет. Донские казаки не были вассалами России. Вассал во всем покорен своему сюзерену. Он ему служит и его содержит. Дает ему людей, войско, продовольствие и материалы. Сюзерен живет за счет своих вассалов.

Тут было наоборот. Это Россия помогала Донскому Войску своими богатствами, посылая казакам жалованье и требуя за то помощи на далеком степном рубеже.

Владимирский-Буданов определяет эти отношения, как союз. И это неверно. Дон не был настолько самостоятелен, как должен быть самостоятелен союзник.

Более точно определил эти отношения историк профессор Платонов, как ПРОТЕКТОРАТ, т. е. покровительство России Донским казакам. Россия покровительствовала самостоятельному Донскому Государству, сознавая его полезность на ее дальнейших рубежах.

Но еще точнее и красивее определили сами Донские казаки тогдашние свои отношения с Россией звучными словами:

— Здравствуй Царь в Кременной Москве, а мы, казаки, на Тихом Дону!

Царь — не правительство и не боярство, и даже не всесильный тогда патриарх — крепил эту связь России с Доном.

«Будь здоров и силен Русский Царь, наш друг и покровитель, у себя в Москве, и не мешай нашей вольной жизни на Тихом Дону».

Глава XIX

Наплыв на Дон «новопришельцев». Голодные годы. «Голутвенные» казаки. Запрет пахать землю и сеять хлеб. Разбойничья песня Яицких казаков.

Царствование Алексея Михайловича было началом преобразований в России. Необходимость закончить начатую еще в Смутное время войну со шведами; присоединение по просьбе гетмана Богдана Хмельницкого к России Украины в 1653-м году, вызвавшее упорную войну с Польшею — потребовали увеличения и улучшения Русских военных сил. Наряду со стрелецкими полками в Москве появляются полки «иноземного строя» из наемных немцев. Содержание этих полков, войны, улучшение путей сообщения, устройство необходимых заводов — все это требовало расходов. Налоговое бремя было увеличено. От помещиков стали брать больше «сдаточных» людей на службу, на целый ряд предметов первой необходимости, в том числе и на соль, были наложены «пени».

В народе были неудовольствия, в Москве доходило до открытых бунтов.

На Дон потянулись искать вольной жизни, спасаться от суда и наказаний, от призыва в войска не одиночные люди, но целые толпы с женами и детьми.

Преобразование церковного строя, изменение церковных канонов, замена двуперстного сложения троеперстным, гонение на иконы франкского письма и пр., сурово и жестоко проводимое патриархом Никоном в годы 1653–1667, побудили приверженцев старого богослужения — как тогда говорили, «старой веры» — уходить на юг к донским казакам, в низовья Волги и на Яик (Урал).

Война из-за Украины велась с перерывами 13 лет (1654–1667) и закончилась Андрусовским перемирием. Россия вернула Смоленскую и Северскую области, приобрела левобережную Украину и на правом берегу Днепра город Киев, как ключ к обладанию западной правобережной Украиной и священная память единства Русской земли, колыбель России, мать городов Русских.

Недовольные новыми московскими порядками украинцы устремились на Дон.

Так, вдруг, в конце XVII века Донская земля наполнилась пришлецами из Москвы, Рязани, Саратова, шедшими с севера и из украинских городов, пришельцев с северо-запада.

Эти «новоприходцы», «озимейные казаки», «зажилые бурлаки» и «работные люди» селились по донским городкам и станицам. Переписи им не было, количества их никто не знал, ибо так уже исстари было, что «число на Дону не живет» и «переписи на Дону не повелось».

— Живите, коли вы добрые люди и в Бога веруете, — говорили казаки пришельцам. — Промышляйте сами за себя.

Но промыслов на всех людей не хватало. «С травы да и с воды», то есть скотоводством и рыболовством Дон не мог пропитать всех людей; присылаемого из России хлеба не хватало на новоприбывших. Когда те попробовали сами заняться земледелием, донские казаки усмотрели в этом унижение казака, потерю казаком его воли и свободы передвижения. И было отписано по станицам и городкам: «Приходят к нам на Дон, и на Хопер, и на Медведицу непрестанно беглые, и завели было всякую пашню, и мы, уведав то, во время съезда всех казаков великих Государей к годовому жалованью, послали по всем городкам войсковой свой приговор, чтобы никто и нигде хлеба не пахали и не сеяли, а, если станут пахать, и тогда бить до смерти и грабить, и кто за такое ослушание кого убьет и ограбит, на того суда не давать, а кто хочет пахать, и те бы шли в прежние свои места, где кто жил».

Своих обжитых отцами и детьми куреней, своего скота и лошадей, садов, своего имущества, добытого в поисках новопришельцы не имели — они явились в городках и по станицам крутыми бедняками — «голытьбою», «голутвенными казаками». Что же оставалось им делать, как не искать, где бы «добываться», на войне ли, в грабежах ли на Волге, на Яике, или на Черном и Хвалынском (Каспийском) морях?

Такою жаждущей разбоя, воровства, душегубства «голытьбою» был полон тогда весь юг России. Возможности добывать там большие. Рядом — обширные калмыцкие и татарские кочевья с лошадьми и скотом, с синими, влекущими в даль морями — сказочно богатые, пестрые, яркие Турецкое и Персидское государства; между ними Кавказские горы, и что в них, что за ними? Там своеобразные люди, имеющие прекрасное оружие, лихих коней, сладкие вина, пестрые ткани и ковры, медную, золотую и серебряную посуду и прелестных женщин.

Играл на все это глаз казака-гулёбщика.

И не только на Дону. Кругом жили товарищи, готовые откликнуться на смелый и вольный призыв идти на смелый разбойничий поиск.

Пели на Яике задорную песню:

«За Яиком за рекой
Казаки гуляют
И каленою стрелой
За Яик пускают.
Казаки не простаки —
Вольные ребята,
Как по шайкам тумаки,
Все живут богато.
Они ночи мало спят: —
В поле разъезжают.
Все добычу стерегут,
Свищут, не зевают…
Как персидские купцы
Едут с соболями,
Ну-те, братцы, молодцы,
Пустим со стрелами.
Всю добычу поделим,
Славно попируем,
Сладко выпьем, поедим,
Все горе забудем.
Наш товарищ — острый нож,
Шашка-лиходейка.
Пропадем мы ни за грош: —
Жизнь наша — копейка…»

Это стремление широко погулять, «добыть» себе благосостояние, устроиться хорошо и богато, «по-казачьи», постепенно охватило всю голытьбу Дона, Волги и Яика. Нужен был только толчок, чтобы поднялась она на смелый и большой поиск, на лихую гульбу. Нужен был вождь, атаман, который собрал бы ее и вдохновил на войну, на грабежи, вопреки запретам, приказам и запорам.

Такой вождь нашелся.

Глава XX

Песня о Степане Разине. Облик Разина по историку Костомарову. Призыв Разина на поиск. Морской поход по Хвалынскому морю. Взятие персидского города Ферабада. Тяжелая зима в камышах и болотах. Морское сражение с персидским флотом. Победное прибытие в Астрахань. Переговоры с воеводой. Выезд и пьяная гульба в Астрахани.
«У нас то было, братцы, на тихом Дону,
На тихом Дону, во Черкасском городу
Народился удалой, добрый молодец.
По имени Степан Разин Тимофеевич.
Во казачий круг Степанушка не хаживал,
Он с нами, казаками, думы не думывал.
Ходил, гулял Степанушка во Царев кабак
Он думал крепкую думушку с голутвою:
 „Судари мои, братцы, голь кабацкая.
Пойдем, братцы, на сине море гулять.
Разобьем, братцы, басурмански корабли,
Возьмем мы, братцы, казны, сколько надобно
Поедемте, братцы, в каменну Москву,
Покупки мы, братцы, платье цветное,
Покупивши цветное платье, да на низ поплывем“…»

В 1667-м году по Дону, на площадях и на улицах городков, и в самом Черкасске раздавался запретный клич:

— На Волгу-матушку рыбку ловить, на Черное море за ясырьми, на Хвалынское за добычью… Кто желает?.. Кто хочет?.. Атаманы молодцы, послушайте!..

Призывал казаков на поиск не какой-нибудь голутвенный, «отпетый» казак, призывал Степан Разин, шесть лет тому назад по назначению Войскового Круга ездивший «выборным посыльщиком» к калмыкам, сам метивший в донские атаманы.

Историк Костомаров так обрисовывает нам личность Степана Разина: «Это был человек чрезвычайно крепкого сложения, предприимчивой натуры, гигантской воли, порывчатой деятельности. Своенравный, столько же непостоянный в своих движениях, сколько упорный в предпринятом раз намерении, то мрачный, то разгульный до бешенства, то преданный пьянству и кутежу, то готовый с нечеловеческим терпением переносить всякие лишения; некогда ходивший на богомолье в отдаленный Соловецкий монастырь, впоследствии хуливший имя Христа и святых Его. В его речах было что-то обаятельное; дикое мужество отражалось в грубых чертах лица его, правильного и слегка рябоватого; в его взгляде было что-то повелительное; толпа чувствовала в нем присутствие какой-то сверхъестественной силы, против которой невозможно было устоять, и называла его колдуном. В его душе, действительно, была какая-то страшная, таинственная тьма. Жестокий и кровожадный, он, казалось, не имел сердца ни для других, ни даже для самого себя; чужие страдания забавляли его, свои собственные он презирал. Он был ненавистник всего, что стояло выше его. Закон, общество, церковь — все, что связывает личные побуждения человека, все попирала его неустрашимая воля. Для него не существовало сострадания. Честь и великодушие были ему незнакомы»…

Валом повалила к Разину казачья голытьба. Такого вождя она давно ожидала. Несмотря на запреты Донского атамана Корнилия Яковлевича Яковлева, быстро собралась большая ватага людей, на все готовых. Домовитые и степенные казаки тайно помогали Разину, снабжая его оружием и деньгами и выговаривая за то часть добычи, когда Степан Тимофеевич вернется с поиска.

Разин со своей ватагой прошел на реку Камышевку и там укрепился, став грозою для Русских и персидских судов, шедших по Волге. Первые же удачные нападения дали ему избыток продовольствия, оружия и одежды. Шайка его пополнялась с Волги отчаянными крепкими и смелыми людьми.

С отрядом в 2000 человек Разин прошел вверх по реке Яику и стал на зимовку у городка Гурьева, готовя суда для морского поиска.

Что творилось в этой безумно-смелой голове?.. О чем в ту пору думал Степан Разин?… Поклониться царю Русскому царством Персидским, как поклонился Ермак Сибирским царством?.. Самому стать царем над Персией?.. Кто знает, что думал удалой казак, когда на 40 стругах с отрядом в 2000 человек, прекрасно вооруженных и снаряженных за счет ограбленных им деревень у Дербента, Шемахи и Баку, Разин в 1668-м году пригрянул к персидским берегам у города Ферабада.

Он вошел в город с несколькими казаками и объявил персам, что он и его товарищи мирные купцы, привезшие кавказские товары, чтобы обменять их на персидские.

Персы охотно брали у казаков их добычу. Казаки не дорожились — отдавали все задешево. Шесть дней, все расширяясь, шла торговля. На базарной площади больше и больше становилось казаков. Они гуляли с персами и зорко поглядывали на своего атамана. На шестой день Разин стал так, чтобы его было видно со всех концов площади. Он вдруг повернулся и сдвинул шапку на бок. Это был условный знак. Казаки бросились на персов, порубили купцов, отняли у них проданное ими и их собственные товары.

В Ферабаде был богатый шахский дворец, полный драгоценностей. Казаки разграбили дворец, взяли пленных, и Разин забрал себе красавицу Персидскую княжну.

Ферабад был началом военных действий.

В Ферабаде Разин освободил Русских пленников из персидского рабства, и те примкнули к шайке Разина.

Обшарив соседние городки, Разин при приближении зимы высадился на Персидской земле, на береговой косе, далеко уходящей в море. Здесь по его указанию пленные построили городок укрепленный валами и засеками.

Персидский шах послал против Разина большое войско. Долго и упорно бились казаки на косе. Персидская сила ломила, не считаясь с потерями. Разин, потеряв немало людей, сел на ладьи и отошел дальше в море. Зимовать пришлось в камышах между морем и болотом. Голод и болезни косил отряд Разина. Хлеба вовсе не было. Казаки резали лошадей и питались конским мясом. Жуткая и скучная протекала зима. Пели в ту пору Разинские молодцы мощную, но и печальную песню-молитву:

«Ах, — туманы, вы мои туманушки.
Вы туманы мои непроглядные…
Как печаль — тоска ненавистные…
Не подняться вам, туманушки,
Со синя моря долой.
Не отстать тебе, кручинушка,
От ретива сердца прочь.
Ты возмой, возмой туча грозная,
Ты пролей, пролей част крупен дождичек,
Ты размой, размой земляну тюрьму,
Что бы тюремщички, братцы, разбежалися,
В темном бы лесу собиралися,
Во дубравушке, во зелененькой…
Ночевали тут добры молодцы,
Под березонькой они становилися,
На восход Богу молилися,
Красну солнышку поклонилися —
               „Ты взойди, взойди, красно солнышко“
Над горою взойди, над высокою,
Над дубравушкой, над зеленою,
Над урочищем добра молодца
Что Степана свет Тимофеевича,
По прозванию Стеньки Разина…
Ты взойди, взойди, красно солнышко,
Обогрей ты нас, людей бедных,
Добрых молодцев, людей беглыих,
Мы не воры, не разбойнички,
Стеньки Разина работнички,
Есауловы все помощнички».

Наконец пришла долгожданная весна. Растаяли Каспийские льды, и потянуло Разинское войско на новые поиски и набеги. Пересмотрели, наново осмолили и оснастили ладьи и пошли шарить по персидским берегам.

В июне 1669-го года персидский военный флот из пятидесяти кораблей с 3700 человек войска с пушками настиг легкие струги Разина в открытом море. Несмотря на громадное превосходство в силах Персов, Разин атаковал персидский флот. Под жестоким пушечным и пищальным огнем казаки на веслах бросились на корабли, топорами прорубили днища и потопили. Лишь небольшой части персидского войска на трех судах удалось уйти от казаков и выброситься на берег. Разин потерял в этом морском сражении 500 человек.

Уже два года ходил Разин по Хвалынскому морю вдоль Персидских берегов, набрал огромную богатую добычу, и на кругу порешил с казаками возвращаться домой, на Дон.

Не легок был длинный морской путь вдоль всего Хвалынского моря. На лодках было много больных и раненых казаков. Бурное море сильно трепало легкие казачьи струги, и только в августе Разин вошел в устье реки Волги.

В Астрахани знали о набегах Разина на Персию, о грабеже на море Русских и персидских судов. Оттуда отписали обо всем в Москву, и царь Алексей Михайлович прислал в Астрахань воеводу князя Ивана Прозоровского с войском. Астраханские перебежчики предупредили об этом Разина.

Казаки стали на якорь в виду Астрахани. Из ящиков подоставали персидские ковры и шелка, стали шить из шелка паруса и готовить шелковые канаты. Борта лодок убрали пестрыми коврами и установили вдоль них золотую и серебряную посуду. Казаки вырядились в роскошные затканые золотом кафтаны и надели дорогое оружие. Они были намучены двухлетнею, непрерывною войною, были голодны, исхудали, дочерна загорели, но духа бодрого не теряли.

В Астрахани в виду настроения черни, стоявшей за казаков и ожидавшей их, побаивались Разина, и Прозоровский прислал к Разину воеводу князя Львова с 3000 стрельцов. Воевода послал стрелецкого голову для переговоров с Разиным.

Переговорщик сказал Разину, что есть уже от Царя Разину милостивая грамота, что казакам будет разрешено войти в город, если казаки изъявят свою покорность.

— Казаки, — отвечал Разин, — царю всегда покорны и супротив царя Московского не шли, а занимались своим делом, промышляли добычей в чужих землях. Так всегда, как стоит наше войско, велось.

— Царь требует, чтобы все казаки были переписаны, чтобы пленные и беглые были выданы и добыча ваша сдана воеводе.

— Добыча? Вот берите эту баржу, груженую персидскими лошадьми, что мы на днях захватили, то будет наш, донских казаков, подарок его царскому величеству. Переписки казакам на Дону и на Яике и нигде по нашим казачьим обычаям не повелось. Не повелось и беглых людей выдавать. Скажи воеводе, что я увижусь и рассчитаюсь с ним. Он дурак и трус. Хочет обращаться со мною, как с холопом, а я прирожденный вольный человек. Пленных персиян и знамена их сдам сам в приказной палате. Так все и скажи.

Кругом тесно, борт к борту стояли изукрашенные коврами и шелками Разинские струги и на них, блистая оружием, расшитыми золотом кафтанами и драгоценными мехами толпились Разинские молодцы. Тихо было среди них. Каждое слово Разина раздавалось по реке. Слушали своего атамана казаки. Понял стрелецкий голова по напряженному молчанию казаков, что сила была на стороне казаков. Он вернулся к князю Львову с докладом, что с казаками не следует задираться.

От князя Прозоровского последовал приказ — впустить Разинские суда в Астрахань.

22-го августа Разин с легким ветром с моря входил в Астрахань. Яркое солнце играло зеленоватыми морскими волнами. В них огневыми искрами отражались золото кубков и чаш, наставленных по бортам. От пестрых казачьих кафтанов, от расшитых ковров цветная рябь бежала по воде.

Толпы народа, стрельцы, весь город — высыпал на Астраханские стены. С первого Русского корабля, построенного голландскими мастерами «Орла», и с крепостных верков грянул пушечный салют. Ему из персидских пушек, поставленных на стругах, ответили казаки. Не разбойничий атаман с лихой вольницей казаков гулебщиков входил в город, но грозный победитель Персидского шаха.

— Поистине, — говорили в толпе, — богат Стенька приехал… На судах его веревки и канаты все шелковые, и паруса все из материи персидской шелковые учинены.

Торжественный въезд Разина в Астрахань вскружил головы жителям и стрельцам.

Окруженный богато и нарядно одетыми молодцами, рослыми казаками, сам пышно одетый, в золотом изукрашенном оружии, Разин, во главе отряда, несшего бунчук и десять персидских знамен, везшего пять медных и шестнадцать железных пушек, ведшего толпу персиян пленных, пошел через город в приказную палату сдавать князю Прозоровскому обещанное. Народ бежал за ним, восторженно приветствуя победителя.

Астраханские власти запретили казакам сходить на берег и ходить по городу. Но кто мог удержать их?

Открытый торг награбленной добычей шел по всему городу. Стрельцы и народ с увлечением слушали рассказы казаков о их подвигах в войне с персиянами и о доблести и силе их атамана Степана Тимофеевича.

Разин в эти свои Астраханские дни, по описанию историка Костомарова: «Был для всех щедр и приветлив, разделял с пришельцами свою добычу, оделял бедных и голодных, которые, не зная, куда деться, искали у него приюта и ласки. Его называли батюшкой, считали чудодеем, верили в его ум, в силу и счастье. Стенька не отличался от прочих братьев казаков ни пышностью, ни роскошью: жил он, как и все другие, в земляной избе; одевался, хотя богато, но не лучше других; все, что собрал в Персидской земле, раздавал неимущим»…

Глава XXI

Набег на Царицын. Разин на Дону. Разинский городок на Кагальнике. Переговоры с атаманом Яковлевым. Войсковой Круг в Черкасске. Разин на Кругу. Убийство царского посла Евдокимова.

Князю Прозоровскому только с большим трудом удалось выпроводить незванных и нежеланных гостей из Астрахани.

Успех, преклонение толпы, непробудное пьянство вскружили голову Разину. Он стал груб с казаками и искал раболепных исполнителей его причуд среди Астраханской черни. Он стал окружать себя беглыми крепостными рабами, бездомной нищей братией Астраханской бедноты.

В песне, позднее написанной, поется, как Разин в угоду пьяной толпе бросил в Волгу свою любовницу, персидскую княжну. В истории не говорится про это. С того дня, как по песне этой грубо крикнул Разин:

— Что ж вы черти, приуныли!?
Эй ты, Филька, шут, пляши!!
Грянем, братцы, удалую
На помин ее души!.. —

вошел хмель буйной власти в его голову. «Братья» казаки стали «чертями», «шуты» и «Фильки» нужны для забавы.

С пьяными, нескладными песнями понеслись Разинские струги вверх по Волге. В Царицыне убили стрелецкого сотника, пытавшегося остановить насилия, насмехались и издевались над дьяком в палате, раскрыли тюрьмы, выпустили преступников, и убийцами и ворами пополняли свой отряд.

Так буйно и бурно дошел Разин до Пятиизбянской станицы и спустился на челнах по Дону в Угольник. Здесь, на острове, самовольно, не спрося разрешения Круга, разницы стали рыть землянки и устраивать свой городок. Из Черкасска Разин выписал к себе жену и брата.

В Кагальник Разин прибыл с 1500 казаками, поздней осенью у него было 2000, а к весне 4000 голытьбы.

Атаман Корнилий Яковлев, бессильный что-либо сделать с самовольными насельниками — все войско восхищалось ими, — послал есаула в Кагальник спросить Разина, что он делает в Кагальнике, нарушая войсковые обычаи и законы?

— Я послал гонцов к царю, — отвечал Разин, — если возвратятся ко мне они с милостивою грамотою — пойду воевать за царя на Крым, или на Азов, или где повеление великого Государя будет, и покрою вину государю службой. А если милостивой грамоты не будет, пойду к запорожцам и буду с ними воевать против поляков.

Ни с чем вернулся есаул к атаману Яковлеву.

В мае 1670 года в Черкасск приехал царский посол Евдокимов. Разин, узнав об этом, поднял свою ватагу и пошел к Черкасску.

В Черкасске, как всегда при приезде царских послов, был собран войсковой Круг. Дьяк, в присутствии посла Евдокимова, перед казаками прочитал царскую грамоту, и на другой день было назначено собраться на майдане для торжественного вручения ответной от Войска грамоты послу.

Как только Круг собрался, по Дону спустился на стругах Разин со своими молодцами. Богато и пестро одетый, с драгоценным оружием, окруженный такими же щеголями и молодцами-казаками, Разин сошел с ладьи, расталкивая казаков, стоявших на Кругу, вошел в середину и прошел к атаману.

Страшная, грозная тишина стала на площади. На Дону все знали про Разина, знали и про Астрахань, и про то, что воевода, князь Прозоровский, боялся что-нибудь предпринять против Разина, знали и то, что Разину атаманом было запрещено являться на Круг, что он самовольно устроился на Кагальнике. Все ожидали, что, если Разин и появится в Черкасске, то появится с повинной головой просить перед войском о прощении. И вот он появился на Кругу. С гордо поднятой головой, богато одетый. Не снимая прекрасной собольей шапки, прошел он к атаману и грозно, как власть имеющий, громко, голосом, раздававшимся по всему майдану, спросил:

— Это почему Круг?

Корнилий Яковлев молчал. Войсковой дьяк ответил:

— Снаряжается легковая станица для отвоза царю ответной грамоты от Войска.

— Кто привез грамоту?

— Посол Евдокимов.

— Позвать его на Круг!

Разинские молодцы, вытесняя казаков Круга, тесно стали подле Разина. Точно не Яковлев был атаманом, но Разин. Кто-то услужливо побежал за Евдокимовым. Когда тот пришел, Разин смерил его с ног до головы строгим взглядом и спросил громко:

— Ты что? Мне привез грамоту?

Посол ответил, что грамота была атаманам и казакам, всему Войску Донскому.

— Кто тебя послал на Дон? Государь или бояре? — спросил Разин.

— Я приехал с царскою грамотою, — ответил Евдокимов.

— Врешь! Ты не грамоту привез, а приехал лазутчиком. В воду его!!

Никто не успел даже подумать о том, что совершается, как Разинские казаки бросились на посла, зарубили его шашками и потащили топить в реку.

Войсковые старшины и есаулы стали уговаривать Разина не буйствовать. Корнилий Яковлев подошел к Разину.

— Опамятуйся, Степан Тимофеевич, — сказал он, — что с тобою? Рехнулся, что ли? Ты своим буйством войско губишь.

— Молчи! — грубо оборвал атамана Разин. — Ты владей своим войском, а я владею своим. В мои дела не мешайся! Кругу разойтись!

В подавленном молчании казаки разошлись по куреням.

Разин расположился полным хозяином в Черкасске. Многие казаки, ослепленные его богатством, забегали к нему и вступали в его шайку. Корнилий Яковлев заперся в своем курене. Несколько дней Разин пробыл в Черкасске, распоряжаясь полновластно, как атаман. По всем Черкесским станицам шла пьяная гульба.

Так же внезапно, как пришел Разин в Черкасск, так же быстро он его и покинул. Он направился опять на Волгу, к Царицыну.

Корнилий Яковлев, предвидя беду, послал вдогонку Разину «войскового казака» Фрола Минаева, с приказом уговорить Разина вернуться и не губить войско. Разин не послушался уговоров.

В Черкасске было неспокойно. Казаки, боясь Разинской расправы, держали стрельцов, провожавших посла Евдокимова, семь недель в «крепи» (тюрьме). Только тайно от казаков Корнилию Яковлеву удалось их отпустить из Черкасска.

Как только немного утихло в Черкасске, Яковлев послал в Москву отписку. Он писал: «Разин подходил под Черкасск, чтобы в войске учинить великую смуту, а нам за малолюдством не токмо над ним, вором, и над его единомышленниками промысла учинить и себя уберечь было некем…»

Глава XXII

Взятие Разиным Царицына. Послания Разина на Дон. Осада и взятие Астрахани. Убийство князя Прозоровского. Поход на Москву. Сражения под Симбирском. Бегство на Дон. Казнь Разина в Москве 6-го июня 1671 года. Мнение о Разине Русского народа и царя Петра I. Песня — завещание Разина.

Подойдя к Царицыну, Разин приказал есаулу Василию Усу осадить город, где заперся со стрельцами воевода Тургенев. Жители Царицына продержались недолго. Как только стал ощущаться у них недостаток в воде — они отворили ворота Усу. Воевода Тургенев с войском заперся в замке. Казаки осадили замок, выбили ворота, перебили стрельцов, а Тургенева привели на веревке к Разину.

Разин долго мучил и издевался над воеводой. Тургенева били, кололи копьями и, наконец, полуживого утопили в Волге.

Оставив отряд в Царицыне, Разин с главным войском пошел вниз по Волге к Астрахани. Все попутные городки и селения покорялись Разину. Разин всюду говорил, что он идет за великую правду, что с ним находится царевич Алексей Алексеевич (сын царя Алексея Михайловича, умерший 17 января 1670 года), что сам патриарх Никон состоит при его отряде, и что он несет крестьянам волю и дарует им землю. В то же время Разин дослал на Дон приказ не строить церквей и запретить богослужение.

— А как же венчаться-то будем? — спросили его казаки.

— Венчаться можете под кустом. Для чего вам Христос? Вера в Христа пришла к вам из Москвы. Я иду против Москвы и против веры.

Астраханский воевода князь Иван Прозоровский послал навстречу Разину гонцов с приказом остановить Разина.

— Скажи воеводе, — сказал Разин посланнику, — что я твоего воеводы не боюсь. Не боюсь и того, кто повыше его!

Боярин и воевода Астраханский Иван Прозоровский, дьяк и стрелецкие головы (начальники), приняв благословение от митрополита Иосифа, приготовились к бою.

22 июля 1670 года на трехстах больших лодках Разин подошел к Астрахани и высадился у городских стен в виноградных садах. Казаки приготовили лестницы для приступа.

Наступила ночь. Воевода приказал зажечь лежащую у стен города слободку, чтобы помешать казакам ворваться в город в темноте. Стало светло, как днём. Воевода и его полки провели ночь под ружьем.

В три часа утра полки Разина пошли от Вознесенского монастыря к Вознесенским воротам. Загремели было пушечные выстрелы и сейчас же смолкли. Астрахань изменила Москве и сдалась Разину. Стрельцы не только не стреляли, но помогали казакам приставлять лестницы к стенам. Все начальники были перебиты стрельцами. На улицах и площадях стрельцы и чернь братались с казаками Разина. Израненного на стенах города копьями князя Прозоровского на ковре отнесли в собор. Там собрались митрополит и немногие оставшиеся верными стрельцы. Народ набился в соборе, спасаясь от Разинцев.

На рассвете казаки ворвалась в собор. Они вывели Прозоровского к Разину. Разин, измучив князя, бросил его с башни в ров.

Из собора Разин отправился в приказную избу и там приказал рвать и жечь бумаги. Когда кто-то сказал ему, что тут могут быть и нужные дела. Разин ответил:

— Нужных дел нет! Это только закрепощение темных людей. Да я не токмо в Астрахани, в Приказной палате, а в Верху, у Государя, все дела передеру.

Повальное пьянство и дикий разгул охватили Астрахань. Разин, и с ним пьяная городская чернь ездили по улицам, въезжали в церкви, срывали иконы и ругались над ними. Они рубили всякого, кто чем-нибудь не угодил Разину. С Разиным ездил какой-то юноша в черкеске. Его величали царевичем Алексеем.

— Погоди, — говорил Разин окружавшим его людям, — мы Москвой тряхнем — вот когда будет у нас пир горою…

По всем поволжским городам были посланы посыльные с призывом крестьян убивать помещиков и бояр.

Пламя мятежа запылало по юго-востоку России. Царские воеводы были заняты усмирением восставших. Разин торжественно и пьяно шел на выручку взбунтовавшемуся народу.

Донские казаки покидали Разина. Им противна была пьяная гульба и издевательства над безоружными. Уже не казаки, но городская и деревенская Русская чернь окружала Разина и во всем потворствовала ему.

Под Симбирском воевода Милославский перегородил путь Разину. Разин вступил в сражение с ним. Пьяная чернь, умевшая бить безоружных и расправляться с женщинами и детьми, не устояла в правильном бою. Спившийся Разин не мог руководить боем. Его войско обратилось в бегство. Разин с остатками своих ватаг кинулся на Дон, на Кагальник.

Донские казаки не приняли его. Пришел на Дон не лихой гулебщик-атаман, покоритель Персидского царства, пришел пьяный растерявшийся казак, окруженный толпою раболепствующих перед ним мужиков.

Войсковой Круг постановил арестовать Разина.

14 апреля 1671 года атаман Яковлев с Донцами легко взял приступом Кагальницкий городок, связал Разина и его брата и доставил в Черкасск. Там, до отправки в Москву, держали Разина прикованным цепями к Черкасскому собору.

Сообщников Разина Войсковой Круг приговорил к смертной казни, а Разина к выдаче Москве. Корнилий Яковлев лично повез Разина в Москву.

Отрезвевший за время длинного пути, Разин одумался и покаялся. В Москве перед казнью Разина жестоко пытали. Разин молчал, когда били его кнутом, подвешивали за ребро к потолку, жгли угольями и каленым железом. Разину обрили макушку и капали на нее холодной водой. Разин не проронил ни слова.

6 июня 1671 года Разина привезли в Кремль и ввели на возвышение, где его ожидал палач. Красная площадь была черна от народа.

Молча, опустив голову, выслушал Разин чтение боярином приговора суда. Он низко поклонился на четыре стороны собравшемуся народу. Палач подошел к нему. Разин несколько раз перекрестился, обращаясь лицом к церкви Казанской Божией Матери, три раза поклонился народу, говоря:

— Прости!.. Прости!.. Прости!..

Разина положили между двух бревен и отрубили ему правую руку по локоть и левую ногу по колено… Ни стона, ни крика… Ахнул народ. Нужно было продолжать «четвертование» — рубить левую руку и правую ногу. Палач торопился. Он сразу отрубил Разину голову.

Народ простил Разину. Народная молва окружила кровавый бунт «изверга рода человеческого» красивой сказкой и песней. Сколько холмов над Волгой, урочищ, лесных ущелий связаны с его именем — «стол Степана Разина», «шапка Разина», «Разинская тюрьма», «Стенькин бугор» и т. д.

Да… «погуляли, поцарствовали, попили, поели». Русский черный народ это любит и не гнушается при этом кровью невинных жертв. Чужая кровь ему нипочем… Своя? — «Жизнь наша — копейка!!»

Простил Разину и царь.

Когда молодой Государь Петр в 1695 году прибыл с войском на Дон для осады Азова, нашел он «во взятии его препятствия». Пошли расспросы бывалых казаков, и кто-то сказал, что разбойный атаман Стенька Разин трижды бывал под Азовом.

Государь полюбопытствовал о Разине. На ладьях, на которых шел по Дону Петр, оказался старый казак Морковкин, ходивший с Разиным под Азов и в Персию. Государь потребовал Морковкина на свою ладью. Морковкин заробел было, и Государь, заметив, что казак «в смятении», приказал угостить его водкой, усадил на корме, где сидел сам с атаманами и старшинами, и сказал:

— Ну, поведай нам о своем атамане Степане Разине.

Была теплая, летняя лунная ночь. Медленно гребли на царском струге казаки, спускаясь по Дону, и складно и подробно рассказывал Морковкин о Хвалынском море, о том, как строили и снаряжали казаки корабли, о высадках в Персии, о взятии Персидских городов, о их богатстве, о большом морском сражении с Персидский флотом, где дрались Разинцы один против двух и где полегла половина ватаги Разина.

Царь слушал внимательно и, когда Морковкин кончил свой рассказ, царь сказал окружавшим его казакам:

— Жалко, что не умели тогда из Степана Разина сделать великую государству пользу, и жалко, что он не в мое время.

Дошла до нас трогательная, красивая песня — завещание Разина. Народная молва приписывает ее самому Степану Разину:

— «Схороните меня, братцы, между трех дорог:
Меж московской, астраханской, славной киевской;
В головах моих поставьте животворный крест,
В ногах мне положите саблю вострую.
Кто пройдет или проедет — остановится,
Моему ли животворному кресту помолится,
Моей сабли, моей вострой испужается:
Что лежит тут вор, удалый добрый молодец,
Стенька Разин, Тимофеевич по прозванию…»

Глава XXIII

Последствия для Донского войска бунта Стеньки Разина. Присяга Войска Царю «на случай» 29-го августа 1671 года. Утрата самостоятельности. Присяга царю Феодору Алексеевичу в 1676 году.

Бунт Стеньки Разина тяжело отозвался на Донском Войске.

Обычное жалованье казакам не было послано из Москвы. Казакам было запрещено ездить за рубеж Донского войска и торговать добычей и солью. Войско писало в Москву в Посольский приказ: «Мы на Дону помираем голодною смертью, ибо к нам весною жалованья и торговых людей ни единого судна не бывало».

Только после тяжелого голодного лета, осенью, в августе 1671 года, после казни Разина, прибыл на Дон стольник Косогов с отрядом в 1000 стрельцов. Он привез из Москвы Донцам деньги, хлебные и пушечные запасы. Он сообщил, что Донской атаман Корнилий Яковлев и посланные с ним Михайло Самаренинов и казаки легковой станицы, везшие Разина, в Москву «Великому Государю в верных своих службах перед святым Евангелием обещались».

Косогов требовал, чтобы все войско принесло такую же присягу.

Три дня подряд шумел и волновался Войсковой Круг на Черкасском майдане. Казаки говорили, что они «Великому Государю служить рады верно и без крестного целования, а креста-де им целовать не для чего…»

Лишь после долгих переговоров и угроз со стороны стольника Косогова, 25-го августа 1671 года, атаманы и все казаки, бывшие на кругу, при стольнике и войсковом дьяке, по «чиновой книге», присланной из Москвы, принесли клятву в том, чтобы «старшинам и казакам все открывшиеся на Дону возмущения и тайные заговоры противу Великого Государя в то ж время укрощать, главных заговорщиков присылать в Москву, а их последователей по войсковому праву казнить смертью… С калмыками дальнейших сношений не иметь, кроме увещания служить Государю с казаками вместе; скопом и заговором ни на кого не приходить, никого не грабить и не убивать, и во всех делах ни на кого ложно не показывать. На здравие Государя и всей его царской фамилии не посягать и, кроме царя Алексея Михайловича, другого государя, польского, немецкого и из других земель царей, королей или принцев иноземных и российских на царство московское никого не призывать и не желать, а если услышат или узнают на государя или всю его царскую фамилию скоп, или заговор, и с таким в злоумышленниками, не щадя жизни своей биться…»

За Кругом Донские казаки нижних и верхних городков и все Войско Донские в том же Великому Государю крест целовали.

Это не была настоящая присяга Московскому Государству. Это было лишь, как верно определи историк Сватиков, обещание Государю «на случай» какой-либо измены или заговора против Государя. Это было подтверждение и развитие казачьего привета Московскому царю:

— «Здравствуй царь в кременной Москве, а мы, казаки, на Тихом Дону»…

Свежи в памяти были потрясения Смутного времени в России, когда самому самостоятельному существованию России грозила опасность, когда шведы и поляки шли на Москву. Только что кровавою грозою пронесся бунт Разина.

Войско Донское продолжало сноситься через Посольский приказ в Москве. Оно продолжало быть свободным государством, связанным с Россией ее над ним протекторатом. И этот протекторат обязывал Войско быть верным России.

В 1676-м году царь Алексей Михайлович скончался. На престол Московских государей вступил сын его Федор Алексеевич.

Вся Россия была приведена к присяге новому царю. В Москве присягнула ему зимовая станица с войсковым атаманом Корнилием Яковлевым и станичным атаманом Иваном Семеновым. Посланник из Москвы от царя дьяк Семен Котловский привел к присяге все Войско Донское.

Этой присягой Войско Донское утрачивало самостоятельность. Оно еще долго боролось за нее, и не столько присяга, сколько изменившиеся жизненные условия, мощный рост Государства Российского уничтожили остатки государственности Донского Войска.

Ширились пределы Российские. На Дон шли новопришельцы уже не как будущие вольные казаки, но как работники на казачьих землях. Войны с турками и Крымцами вели не казаки от себя, но Россия с ее царем, братом Федора Алексеевича — Петром Алексеевичем. Донские казаки принимали в ней участие, как союзное войско, подчиненное царю.

Россия окружала и захлестывала поднявшимися в ней новыми силами Всевеликое Войско Донское.

Глава XXIV

Воцарение в Москве Петра. «На Дону от Государя тесно становится». Потешные полки Петра — Преображенский и Семеновский. Речные забавы. Поездка на Белое море. Царь Петр на Дону. Поход на Азов. Казачья песня о Петре.

Время царствования на Руси Петра I для войска Донского было тяжелым временем потери Донскими казаками самостоятельности. Круто изменилась за первую четверть XVIII века жизнь Донских казаков — Россия в своем поступательном движении захлестнула Дон.

Петру шел двадцать пятый год. Он побывал за границей, был и на Дону, взял с казаками Азов, когда поняли, оценили его и заговорили о нем по казачьим куреням.

В 1698 году, стрельцы, отбывшие два года тяжелой и томительной скучной службы в Азове, были посланы вместо Москвы на новую службу в Великие Луки. На походе они возмутились и требовали: «Немцев побить, бояр; идти к Москве и к Донским казакам». Их почти всех казнили. Донские казаки, узнав о том в Черкасске, говорили приезжему из Воронежа писарю: «Знать и ты потешный… Дай только нам сроку, перерубим мы и самих вас, как вы стрельцов перерубили».

В ту пору Петр был заграницей, и говорили казаки: «Если великий Государь к заговенам не будет, то нечего Государя и ждать. А боярам мы не будем служить и царством им не владеть, а атаман нас не одержит, и Москву нам очищать — воевод будем рубить».

После взятия в 1696 году Петром Азова говорили на Дону: «Теперь вам на Дону от Государя тесно становится…», «Как он к нам на Дон — приберем его в руки…» Хотели прибрать, да вышло наоборот — во второй приезд на Дон Петра не казаки прибрали его к рукам, а Петр прибрал казаков, да так и точно тесно стало на Дону.

Казаки следили за Петром с самого его детства. Петру шел четвертый год, когда скончался его отец Алексей Михайлович. Мальчик-царевич жил с матерью недалеко от Москвы, в селе Преображенском. Необычайный был мальчик… Живой, сообразительный, всем интересующийся, все желающий знать. Для забавы царевичу собрали его сверстников, детей служащих при дворе Царицы. С ними Петр «играл в солдатики». По мере того, как Петр вырастал, серьезнее становилась эта игра. От маршировки и ружейных приемов с деревянными ружьями перешли к постройке по всем правилам тогдашней фортификации земляных укреплений, их атаке и обороне. Число мальчиков, которых называли «потешными», росло; вырастали и мужали и сами мальчики, и незаметно подле Москвы у Петра создалось два полка: Преображенский и Семеновский — будущая гвардия Царя и опора его трона. Для полков понадобились хорошие учителя. Были призваны для этого немецкие офицеры. Деревянные ружья заменили настоящими, завели пушки.

Все интересовало мальчика-царевича. Нашел он как-то в сарае села Измайлово старую лодку, и спросил своего воспитателя боярина Стрешнева, чем она отличается от простых лодок, которые Царевич раньше видел. Тот не мог объяснить, и послали за немцем Францем Тиммерманом, придворным лекарем и учителем математики. Тот объяснил, что это английский парусный бот, и что он может ходить по ветру и против ветра. Так заинтересовало это Петра. Сначала на реке Яузе, потом на Переяславском озере стал ходить на том боте Царевич. Учитель Петр Тиммерман и Бранд рассказывали Петру о морях, окружающих Русскую землю: студеном Белом море, замкнутом Каспийском и Азовском, откуда идет дорога в богатые, теплые страны. Сердце Царевича горело скорее узнать эти страны. Но он не был свободен. Над ним и его братом Иоанном была старшая сестра, Царевна Софья. Она управляла с боярами Московским царством и ревниво следила за братьями, чтобы они не вздумали выйти из повиновения ей.

В 1689 году Петр с потешными полками пошел походом на Москву, разбил стрельцов, низложил Правительницу Царевну Софью и заточил ее в Новодевичий монастырь.

Став царем, Петр поехал в Архангельск на Белое море. Он устроил там верфи и приказал строить корабли для Русского флота.

В Архангельске царь посещал корабли иностранных купцов. Он выходил на них в море. Закрытое дымкой тумана серое небо сливалось с серым, холодным, угрюмым, волнующимся морем. Даль манила. Юный царь слушал за кружкой пива с трубкой крепкого голландского табака в зубах рассказы капитана о трудностях плавания по северным морям, о льдах, три четверти года затирающих море, о коротком сроке плавания.

Прослышал царь, что по Азовскому и Черному морям ходят Донские казаки, берут от турок добычу, и полвека тому назад, при деде его, царе Михаиле Феодоровиче, заняли турецкую крепость Азов.

— А чей ныне Азов? — спросил Царь.

— Турецкий.

Зародилась в голове Царя мысль с помощью Донских казаков снова овладеть Азовом и рубить двери из полуазиатской Москвы в Европу на юге, на незамерзающих теплых морях…

16 марта 1695 года донской атаман Фрол Минаев получил от царя Петра тайную грамоту. Двадцатидвухлетний царь писал атаману о том, что в Тамбове соберется царское войско под начальством генерала Гордона, и отправится на реку Хопер на Дон, в Черкасск. Войску Донскому было предложено изготовиться тайно, «чтобы в Азове прежде времени не увидели», для действия, как союзное войско, вместе с полками Гордона.

Старые Московские войска и большая конница под начальством боярина Шереметева были двинуты на Днепр, чтобы воевать против турок вместе с Запорожскими казаками.

Тридцать одна тысяча, и в том числе лучшие полки Петровы: Преображенский, Семеновский, Бутырский и Лефортов под командой генералов Головина, Лефорта и Гордона с царем, шедшим под именем Петра Алексеева, командира артиллерийской роты и в чине всего только бомбардира (приказного), на сотнях судов спустились по Волге до Царицына, прошли сухим путем, походом, до городка Паншина на Дону, и потом поплыли на казачьих стругах по Дону.

Донские степные просторы очаровали Петра. Весна была в полной красе. Степь благоухала цветами. В густой зелени и в белом боярышниковом и терновом цвету были глубокие балки правого крутого берега, покрытые лесами. Мерно и сильно гребли казаки на стругах, и в самой гребле их видел Царь, что это не Московские люди, не привычные к лодкам, но природные моряки и судоходцы.

По вечерам разжигались костры. Царь сидел с казаками, слушал их песни и рассказы про поиски по морям и рекам, про дерзкие набеги и войны.

Царь увидел на противоположном берегу утку и приказал застрелить её одному из сопровождающих его Московских людей. Тот выстрелил и промахнулся. Сидевшие у костра казаки засмеялись.

Царь обернулся к ним.

— Вы что же, — сказал он. — Ведь утка была далече.

Молодой казак Пядух широко улыбнулся, взял свою пищаль и, не целясь, навскидку, убил утку.

— Исполать, казак, — сказал Государь, — хотя и я так убью, но только поцелюсь.

26 июня 1695 года Петр прибыл в Черкасск. Здесь к Царскому войску присоединилось 7000 казаков, собранных атаманом Фролом Минаевым.

Три дня до Царских именин, 29 июня, войска отдыхали в Черкасске. 29 июня пошли к Азову.

Как ни тайно собиралось под Азовом Царское войско, турки узнали о нем. Стоявшие по обеим берегам Дона крепостные башни-каланчи были наново укреплены и снабжены артиллерией. На Дону были забиты сваи, а между ними протянуты цепи. Не взявши каланчей, нельзя было подойти к Азову.

Были вызваны Донские охотники. Они с одним из гвардейских Петровых полков с налета захватили две башни.

Царское войско подошло к Азову, обложило его, построив шанцы, вооруженные пушками и мортирами.

Медленными сапными работами царские войска подошли к стенам, и 5 августа бросались на штурм крепости. Штурм был отбит, и войска Петра потеряли полторы тысячи человек.

25 августа Гордону удалось взорвать мину под стенами крепости и разрушить стены на протяжении двадцати саженей. Русские полки вбежали в город, не привыкшие и городскому бою в тесных улицах между каменных домов солдаты были отброшены.

Атаман Минаев с 1000 Донцов на каюках, и с ним Преображенский и Семеновский полки под начальством генерала Апраксина, подошли к Азову с моря, овладели приморскими укреплениями, но, не поддержанные полками Гордона, должны были отступить.

Надвигалась осень с её ветрами, дождями, непогодой и распутицей. Петр решил отложить взятие Азова, и 28 сентября снял осаду. Царское войско пошло на зимовку к Валуйкам.

Сильное впечатление оставил этот поход, руководимый самим Царем, на Донских казаков. Молодой красавец царь, громадного, без двух вершков саженного роста, с круглым лицом, простой, приветливый и смелый, всюду первый, и в бою, и в беседе, он понравился в ту пору казакам. Сложилась тогда про него песня:

Не ясен сокол летал по поднебесью,
Донской есаул бегал по Дону.
Казаков то он речью приветствовал:
«Вы вставайте, добры молодцы,
Господу Богу помолитеся,
Да не пусти Господь руки варвара
На Петра, Царя Белого, православного.
Вы вставайте, други, пробудитеся,
Под Азов город, други, поезжайте:
Сам сивый орел пробуждается,
Сам Петр царь подымается
Со своими князьями, боярами,
Со своими Донцами,
Со своими Запорожцами…»

Глава XXV

Поход на Азов 1696 года. Петр с казаками Фрола Минаева в Азовском море. Первая победа на море Петра 21 мая 1696 года одержана Донскими казаками.

Неудача под Азовом не смутила молодого царя. Напротив, раззадорила его. Петр понял, что взять приморскую крепость без флота нельзя. Каменные стены разрушить одной артиллерией, какая тогда была, невозможно.

Зима прошла у Петра за спешной и усиленной подготовкой для нового похода. В Воронеже была устроена верфь; там рубили корабли для спуска по Дону. Из Италии были выписаны искусные мастера для устройства подкопов под Азовские стены. Снаряжалось новое войско под начальством боярина Шейна.

8 января 1696 года на Дону был получен Царский приказ «Донцам занять Приазовские „каланчи“ и поддержать солдат до подхода всего войска». Но Донцы сами знали, что нужно делать. Каланчи были заняты Донцами еще до царского приказа, и в них было поставлено шестьсот казаков.

В конце апреля царский флот стал спускаться по Дону. Впереди шло восемь гребных лодок — галер с Преображенцами и Семеновцами. На одной из них — «Принципиуме», в чине капитана, командира роты Преображенского полка, под именем Петра Алексеева, шел царь Петр.

В Черкасске войсковой атаман Фрол Минаев доложил Царю, что посланный в море на разведку походный атаман Поздеев 3 мая открыл в Азовском море два больших турецких корабля и целую флотилию мелких судов. Поздеев атаковал корабли с 250 казаками на лодках, но, так как корабли имели очень высокие борта, казакам не удалось взять их в штыки, и казаки отошли.

Загорелось сердце Петра отвагой. Петр приказал сейчас же идти всему Русскому флоту в море. 12 мая корабли царские подошли к Каланчинским башням. Дул северо-восточный ветер. Он согнал воду с Дона, и Русские суда, глубоко сидевшие в воде, не могли пройти через обмелевшее устье Дона. Царь оставил Русские суда с войсками в Кутюрминском рукаве, пересел на легкую Донскую лодку, и во главе Донских челнов с Фролом Минаевым на ста лодках с 6000 казаков вышел в море.

Зеленовато-синие волны играли под налетами вечернего ветра и звонко плескались о борта казачьих челнов. Все шире становился морской простор. Дальше уходили берега. Окруженный Донцами царь сидел на корме.

Вдруг перестанут казаки грести. Кое-кто снимает шапку и перекрестится. Мимо проплывает низкий пустынный, песчаный берег, далеким мысом выдавшийся в море. Скажет кто-нибудь из казаков:

— Вот здесь убит был мой дед.

Другой добавит:

— Потонул в бою мой отец.

— Когда? — спросит царь.

— Ещё когда Азов казаки наши брали. Я совсем малым был. Бабка мне сказывала.

С ранних, детских лет они знали это синее норе. Оно было их море. Азовское синее море — могила их отцов и дедов, свидетель их морских походов и подвигов на протяжении сотен лет.

В тихом вечернем освещении стали видны розовевшие парусами, собранными в бухты большие корабли. Было видно, как с них грузили товары на тяжелые плоскодонные суда — «тумбасы», и как тумбасы один за другим отваливали, направляясь к Азову.

Царь не заметил, как и каким способом передал приказание на лодки атаман. Он видел только, что часть лодок вдруг отделилась от каравана челнов. Она раздалась широкою цепью и понеслась, обгоняя царский челн, в море. Длинные весла гнулись в руках у казаков. Седые буруны вскипали под острыми килями. Казаки вихрем налетели на тумбасы, и на глазах Петра 11 больших лодок с товарами стали добычей казаков.

Царь в волнении совершившегося на его глазах морского боя встал на корме. Он показал рукою на корабли, стоявшие далеко в море.

— На корабли! — сказал он.

— Обождем до утра, — сказал атаман, — они никуда не уйдут, вишь, ты, как тихо. Ветра нет, а утром мы с ними покончим, коли Господь повелит.

Тихая и теплая потянулась ночь. Никто не спал на челнах, но и тихо было на них, все молчали, нигде не раздавалась песня, нигде не зажигались огни.

И только задул легкий ветер, яснее стали дали и зарозовел над водами восток, как по таинственному атаманскому сигналу, как стая птиц, встрепенулись казачьи струги и вынеслись, рассыпаясь широким строем, в море.

На турецких кораблях стали слышны сигналы на рожке, забил барабан, раздавались пронзительные крики. Паруса развернулись, суда становились к ветру. В суматохе не могли скоро выбрать якоря и рубили якорные канаты. Корабли пошли в море, но ветер был слаб. Паруса полоскались, и медленно подавались корабли, уходя от казачьих лодок. Донцы настигали их.

Два самых больших корабля окутались белым дымом пушечной пальбы. Гром канонады прокатился над морем и эхом отдался о берега. Картечь золотыми всплесками брызнула по воде и ударила по казакам. Никто не охнул. Лодки неслись с неудержимой силой на корабли. Глухо стукнулись они о высокие, смоленые борта и сцепились с ними крюками. Казаки становились на плечи товарищей и влезали с обнаженными шашками на корабли. Лихая казачья атака опрокинулась на турецкий флот. И вот — побежало желтое пожарное пламя по одному кораблю, другой наклонился подрубленным бортом к воде, и рухнули с треском его мачты. Турецкие моряки сдавались казакам.

Другие казачьи челны погнались за мелкими турецкими судами, нагнали их и прижали к берегу на мель. Казаки спрыгнули в море и по пояс в воде атаковали эти суда. 10 полугалер и 10 чаек стали добычей казаков. Суда пылали на мели. Казаки рубились с турками.

2000 турок было убито. Один паша и 800 янычар были взяты в плен. 70 пушек, 86 бочек с порохом, много ядер, оружия, съестных припасов, 50 000 червонцев и сукно на 4000 человек достались казакам.

Так первая Русская морская победа под флагом царя Петра была одержана на рассвете 21 мая 1696 года донскими казаками и их атаманом Фролом Минаевым.

Глава XXVI

Осада Азова. Бои на реке Кагальнике. Самовольная атака Донских и Запорожских казаков Азова. Сдача Азова 20 июля 1696 года. Постройка города и крепости Таганрога. Учреждение Азовской губернии. Запрет казакам ходить в Азовское море. Вмешательство царя в Донские дела. Садоводство и хлебопашество на Дону. Постройка церквей. Умаление значения Круга. Запрещение ходить в походы. Усмирение казаками стрелецкого бунта в Астрахани. Пожалование Войску Донскому знамен и «честных клейнод».

Сейчас же после морской победы Петр приступил к осаде Азова. 17 июня валы, окружавшие крепость, были закончены, и пушки и мортиры установлены на них. Началась правильная осада крепости.

Шестидесятитысячная турецко-татарская армия под начальством Крымского султана Нуреддина и Муртазы-паши за рекою Кагальником, в десяти верстах от Азова, шесть раз нападала на Русские войска Петра. Особенно были кровопролитны бои 10 и 24 июня.

24 июня неприятель подошел на картечный выстрел к Русскому лагерю и бросился в атаку на пехоту. Петровские молодые полки с невозмутимым спокойствием встретили турок метким ружейным огнем. Турки дрогнули. Из флангов Русских каре выскочили конные казачьи полки, и в шашки, с гиком, атаковали турок. Они загнали их в топкую, тинистую и глубокую реку Кагальник и там утопили их.

17 июля полторы тысячи казаков самовольно пошли на штурм крепости. Их поддержали Запорожские казаки и несколько стрелецких сотен. Захватить всю крепость казакам и стрельцам не удалось, но они удержали за собою два угла крепости, два ее бастиона и взяли четыре пушки.

Атаман рассердился на казаков за их самовольность и хотел их жестоко наказать. Он резко выговаривал им у своего шатра:

— Вы зачем же это, почем зря, без моего приказа, куда не надо…

— Да мы, атаман, чего же. Разве мы чего худого сделали. Мы ить только за хлебом сходили. Хлеба у нас нема, а там нанюхали мы — пшеничным горячим запахло… Ну, мы и пошли.

С усмешкой на смелом лице слушал этот разговор царь. Он потребовал атамана и казаков к себе, и «не гневом, а милостиво, многою похвалою пожаловал»…

Этот самовольный казачий поиск так потряс дух турецкого гарнизона, что на другой день над Азовскими стенами повисли белые флаги. Комендант прислал переговорщиков. Крепость сдавалась на милость победителей.

20 июля 1696 года Петру были выданы ключи крепости Азова. Паша с 3700 янычар и 5900 мирных жителей вышли из крепости. Их с честью проводили до Кагальника, откуда они отправились к своему войску. 171 пушка и мортира, 1000 пудов пороха и много боевых припасов и хлеба досталось Петру. Найденное в Азове имущество — серебряную и медную посуду, сукна, ковры, парчу и шелковые материи Государь отдал Фролу Минаеву для раздела между казаками.

На Азовской площади было отслужено торжественное молебствие. После него Петр приказал две турецкие мечети перестроить в православные храмы во имя Пресвятой Богородицы и Иоанна Крестителя.

Русские войска приступили к укреплению Азова. Комендантом крепости был назначен князь Львов.

Казалось — Донским казакам радоваться было бы нужно: Турецкая вечная угроза ушла от дверей «земель казачьего присуда». Своя, Русская, родная, православная сила стала в Азове.

Но скоро поняли казаки, что радоваться им нечему. С переходом Азова в Русские руки стал погибать Донской казачий флот. Не казачьи легкие струги колыхались и ходили в гирлах Донских и у Азовских стен, но стояли на Дону высокобортные, палубные, мачтовые корабли молодого Русского флота, пришедшие из Воронежа.

Царь Петр то ездил в Москву, то возвращался в Азов. Широкие планы прочного захвата реки Дона были в его голове. Донского войска они не касались, с донскими казаками в них не считались.

Весною 1697 года князю Голицыну с 35 000 солдат и стрельцов было приказано рыть канал от реки Камышенки, впадающей в Волгу, до речки Иловли, впадающей в Дон. Зашептали по казачьим куреням седые старые казаки: «Это чего же? Нешто хочет царь спустить воду с Дона в Волгу? Чем прогневали мы царя Московского… Омелеет Тихий Дон наш. Лишит нас Москва и рыбы, и пути»…

В 1699 году Петр приказал заложить на берегу Азовского моря, в 60 верстах от Азова, крепость и город Таганрог.

Москва окружала Донское войско и отрезала его от синего теплого моря.

И еще узнали Донцы, что в 1699 году, когда заключал мир с турками, Русский посланник объявил туркам: «Если во время мира казаки пойдут войною на турецкие или крымские места, то вольно их побивать, как злодеев, а когда из похода возвратятся, то по царскому указу учинена им будет смертная казнь»…

Приазовский край был превращен в Азовскую губернию с губернским городом Азовом и городами: Троицким, что на Таганьем Рогу, Миюсом, Павловским, Сергиевым и Никоновым, последние два у Каланчей на Дону.

Донское войско без войны и без боя лишалось своих приморских земель.

Не только в этом была беда для Всевеликого Войска Донского. Казаки разлагались внутренно.

Наружно Царь не стеснял их. Напротив, окружал вниманием. На Руси брили насильно бороды или брали за право ношения бороды большие пени, стригли волосы по-немецки, заставляли носить короткое немецкое платье. Дона это не касалось.

«Донские казаки», — говорил в 1705 году боярам атаман легкой станицы в Москве Кочетов, — «пред иными народами от великого Государя пожалованы и взысканы. К ним и по сие число о бородах и о платье указу не прислано. Платье они и поныне носят по древнему своему обычаю, как кому из них которое понравится: иные любят носить платье и обувь по-черкесски и по-калмыцки, а иные обыкли ходить в Русском стародавнего обычая платье, что кому лучше похочется, тот тако и творит, и в том же между ими, казаками, распри и никакого посмеяния друг над другом нет, а немецкого платья никто из них, казаков, у них на Дону не носит».

Внешнее, незначительное, сохранялось. Внутреннее, глубокое, уничтожалось. Донское государство, тесно соприкоснувшись с возраставшею при Петре Россией, стало ломаться изнутри.

В 1700 году Донской атаман Лукьян Максимов был «выбран вольными голосами», но утвержден царем.

Во время пребывания на Дону в пору Азовских походов Петр хорошо ознакомился с казаками и приобрел себе много друзей и почитателей. Его обаяние на людей было огромно. К нему льнули, и через то попадали в старшины. Утверждаемый царем атаман не был самостоятелен. Он и старшины служили не столько войску, сколько царю и России. Дела войсковые решались на собрании старшин, и в готовом виде преподносились Кругу. Донское Войско, прежде гордившееся тем, что в нем нет ни больших, ни меньших, но все равны, утратило это равенство. Когда были морские и речные набеги, когда жили казаки добычей — нужно было иметь только на плечах удалую голову, и все будет твое. Но моря и Волга закрылись для казачьих набегов, кругом стало Русское Петровское войско; куда стало идти казакам, где «добывать себе зипуны», чем богатеть, чем жить?

Еще так недавно был запрет пахать землю и сеять хлеб — и вот казаки побогаче, старшины, стали захватывать целинную степь, никому ненужную, добывать из России крепостных, рабов, батраков, и тяжелая соха, запряженная волами, стала бороздить степь.

Петр, бывший в 1697–98 году во Франции, вспомнил про Дон. Он нанял опытных французских виноделов, купил чубуки винных сортов винограда и послал все это в Цымлянскую на Дону для насаждения в ней садов и обучения казаков делать вино. По всему Дону, и не атаманом, не Кругом, но царем Петром было приказано садить фруктовые и виноградные сады и сеять хлеб.

Донская вольница, моряки-гулебщики, лихие разбойники, подобные Степану Разину, стали оседать в своих куренях, приживаться к ним, к своей «землице», «домовитились».

По городам и станицам начали строить на месте часовен церкви во имя Архистратига Михаила. Такая же церковь и во имя того же святого была построена в Добринской станице; в Михайловской станице была построена деревянная Богоявленская церковь, в Верхне-Чирской станице — часовня с алтарем во имя святителя и Чудотворца Николая.

Петр запретил казакам жениться без священника, и это ускорило постройку церквей. К 1709 году на Дону было 24 церкви и постройка шла далее.

В 1700 году Петр приказал для выборов атамана и для обсуждения дел, касающихся всего войска, на войсковой Круг в Черкасске собираться не всем казакам и атаманам, не всему великому войску Донскому, а только станичным атаманам и с ними по два старика, выборных от станицы. Так учредилось правление старшин.

Самовольно собирать в походы казаков было запрещено. В походы с Русскими войсками стали назначать казаков по очереди. Собранные казачьи полки стали оставлять на службе не только во время войны и похода, но и в мирное время.

Летом 1705 года в Астрахани взбунтовались стрелецкие полки. Стрельцы отказались исполнить Царский указ — брить бороды и надевать солдатские короткие, нового образца, кафтаны. 30 июля ночью они убили Астраханского воеводу Ржевского с детьми и перебили триста царских чиновников. К астраханцам пристали стрельцы городов Красного и Черного Яра. Волнение перекинулось в станицы Гребенских и Терских казаков. Стрельцы послали на Дон Михаила Скорнякова с семью товарищами. Посланные на Кругу призывали Донцов отойти от Государя, соединиться с Астраханцами и Терцами, привлечь на свою сторону Запорожских казаков и вернуть себе прежние вольности.

«Царю теперь не до нас, — говорил Скорняков, — он занят войною на севере, со шведами, да, слышно, там у него неудачи. Вооружайтесь за земли своего казачьего присуда, а то, гляди, и вам обреют бороды и запишут „в регулярство“».

Атаман Лукьян Максимов выслушал посланных и прочел стрелецкое письмо. Круг постановил остаться верными Государю. Казаки целовали в том крест и евангелие, стрельцов арестовали и, заковав, отправили под охраною станичного атамана Саввы Кочета в Москву.

Против Астраханцев по приказу атамана был снаряжен отряд под начальством походных атаманов Максима Фролова и Василия Поздеева.

Когда Астраханцы узнали, что казачьи отряды вошли в калмыцкие улусы, они послали сказать, что хотят договориться о сдаче казакам и назначили местом для переговоров глухой ерик на Волге ниже города Черного Яра. Казаки отправили часть сил с атаманом Фроловым на Царицын, и заняли город. Часть казаков пошла на условленное место. Ночью стрельцы изменнически напали на казаков, захватили 70 человек и Донской бунчук, и пошли на выручку Царицына. Атаман Фролов вышел из Царицына, и в поле разбил стрельцов. В Царицыне Донцы оставили 900 человек под начальством войсковых старшин Тимофея Пирожникова и Леонтия Поздеева.

Пирожников и Поздеев прошли к Черному Яру и заставили засевших там стрельцов сдаться.

Остатки мятежников, бывшие в Астрахани, были уничтожены Русскими войсками боярина Шереметьева.

За усмирение Астраханского бунта царем Петром 5 марта 1706 года были пожалованы Донскому войску грамота и «честные клейноды».

Клейноды эти были: — серебряный и позолоченный пернач с цветными каменьями, бунчук с яблоком, доскою и серебряною позолоченною трубкою; знамя с золотым тканьем — атаманам, как знаки их воинского достоинства в «вечную несмертную память».

Войску — шесть писанных золотом и серебром станичных знамен и грамоту на пергаменте с государственною печатью.

Пожалование знамени и клейнод как бы подтверждало самоуправляемость (автономию) войска Донского, но вместе с тем ставило через пожалованных атаманов в подчинение Российскому монарху.

Были на Дону казаки, которые понимали это. Они помнили прежнюю независимость Дона от Москвы, они думали, не настал ли и точно час воспользоваться тяжелою войною, которую вел Петр на Севере и вернуть прежнюю свою независимость. К числу таких принадлежал станичный атаман Бахмутского городка Кондратий Афанасьевич Булавин.

Глава XXVII

Перепись казаков. Налог на соль. Столкновение атамана Бахмутского городка Булавина с полковником Изюмского полка. Убийство булавинцами князя Долгорукого и стрельцов. Булавин в Боровском городке. Царские войска идут против Булавина. Булавин в Черкасске. Кровавая расправа с атаманом. Приказ царя князю Долгорукому. Атаман Зерщиков осаждает Булавина в Черкасске. Самоубийство Булавина. Некрасовцы. Устрашение Донского войска Петром.

В 1703-м году из Москвы на Дон были присланы чиновники для переписи казаков. Они обязывали станичных атаманов подпиской не принимать беглых из России людей. Казаки просили оставить тех, которые пришли в 1695-м году. Им в этом было отказано. На Дон был послан воевода для уничтожения построенных по речке Айдеру городков.

За два года перед тем на западной окраине Дона произошли кровавые события. В 1701-м году в России стали брать налог на соль. Налог этот не касался Войска Донского, как самостоятельного государства. В Бахмутском городке у казаков были свои солеварни. Против Бахмутского городка стоял слободской Изюмский полк малороссийских казаков. Полковник этого полка, Шидловский, стал требовать от казаков уплаты налога на соль. Произошла ссора. За казаков заступился станичный атаман Кондратий Булавин. Изюмскому полку было приказано силою отобрать от казаков их солеварни. Булавин их не отдал, поднял казаков и разорил угодья Изюмского полка.

Войсковой атаман Максимов поддержал Булавина, заявив, что тот творит правое дело, но, по долгу службы, отписал о событиях в Бахмутском городке в Москву. Из Москвы прислали воеводу с наказом отобрать спорные солеварни от казаков в казну.

Булавин отправился на Хопер, где много было голутвенных казаков, где давно шло брожение, и стал поднимать их вступиться за свои права.

На Хопре в это время находился воевода князь Долгорукий с бригадою пехоты. Его полки стояли малыми частями по станицам и хуторам и были заняты переписью беглых людей.

Воевода и его офицеры пьянствовали и безобразничали по станицам. Казаки были хмуры и озлоблены. Когда появился к ним Булавин, тайно поддерживаемый Максимовым, стали к нему сходиться голутвенные казаки.

Глухою темною ночью, осенью 1708-го года, Булавин с отрядом отчаянных казаков подкрался к Шульгинскому городку, где находились главные силы князя Долгорукого и овладел городком. Князь Долгорукий и с ним 10 офицеров и 1000 солдат были перебиты казаками.

Пожарным быстрым пламенем загорелся мятеж по северу Дона. 20 000 беглых людей пристало к Булавину. Все — безлошадная, плохо одетая, безоружная голытьба, надеющаяся получить все от похода и войны. Булавин пошел во главе этой вольницы по Дону.

Атаман старого Боровского городка встретил Булавина с хлебом, вином и медом и радушно принимал его в станичной избе.

При Булавине была старшина, правительство с полковником Лоскутом, пришлецом из России, из города Валуек, ходившим в разбои еще с Разиным, человеком бывалым.

У станичного атамана в его курене пошла деловая беседа.

— Заколыхали вы всем государством, — говорил Булавину Боровский атаман. — Что будет делать, когда придут войска с Руси? И сами пропадете, и нам с вами пропадать.

— Не бойся, — отвечал Булавин, — начато мое дело непросто. Был я в Астрахани и в Запорожье, был и на Тереке. Астраханцы, Запорожцы и Терчане присягу дали, что помогут мне. Мне и гетман Мазепа тоже обещал. Не покинут нас… Мы пойдем по казачьим городкам по Дону, и будем к себе казаков приворачивать, а которые к нам не пойдут, таких мы, назад вернувшись, будем жечь и резать. Пойдем и на Украину, там богато конями, оружием, одеждой — всего наберем. Возьмем Азов и Таганрог, освободим ссыльных и каторжных и на весну — айда! На Воронеж и на Москву!

Лоскут поддержал Булавина.

— Не бойсь, — сказал он, — я при Кондратии Афанасьевиче прямой Стенька Разин. Но не как тот Стенька, что без ума голову потерял. Мы своих голов не потеряем. Мы вас толком поведем.

И точно — Булавин переписывался с Мазепой, умело распространял по станицам и хуторам слухи, что скоро будут казаков «писать в регулярство» — брать в солдаты, брить бороды, стричь по-солдатски.

— Придет Тихому Дону конец, — говорил Булавин Боровскому атаману, — если не восстанет он, как один, против Петра и не прогонит со своих земель Русские войска.

Атаман собрал станичный круг. Боровская станица передалась на сторону Булавина.

Пошел мятеж по всему северу Дона. Станицы по Хопру, Медведице, Бузулуку и Донцу, где много раскольников, бежавших из Москвы, не признавали другого атамана, как Булавина.

Поднялось волнение и в Черкасске. Казаки открыто говорили:

— Правду пишет Булавин. Какой он мятежник. Он только стоит за свое, за казачье. Наш Азов московские люди не по праву от нас забрали. Гулять по морю запрещено. Чем дальше жить — ума не приложим. В Азове бреют людям бороды, стрельцов пишут в солдаты. Сегодня стрельцов — завтра, гляди, доберутся и до нас — казаков.

Булавин поехал на Днепр поднимать Запорожцев. Он был у гетмана Мазепы, сообщил ему, что войско Донское отложилось от Москвы, получил от гетмана оружие и 8000 запорожских казаков, и пошел к Черкасску.

Занятый войною со шведами Петр, теснивший подавшегося к Украине шведского короля Карла XII, узнав о событиях на Дону, спешно собирал войска для усмирения Булавинского мятежа.

Весною 1708-го года Булавин пошел к Черкасску. Навстречу ему вышел атаман Максимов с низовыми казаками. Началась междоусобная распря на Дону — брат пошел на брата. Черкасские казаки дрались отчаянно, но сила была на стороне Булавина. Максимов стал отступать. Одна за другою низовые станицы переходили к Булавину. Войска его увеличивались. Средняя и Нижнерыковские станицы первыми изменили Максимову. Казаки открыли бунтовщикам ворота Черкасска и изрубили караулы. Булавинцы ворвались в город. Войсковому атаману Максимову и четырем старшинам отрубили головы, пятому старшине Ефрему Петрову, тому, кто привез из Москвы клейноды, накинули на шею веревки и задушили.

Булавин собрал круг из преданных ему казаков и был избран войсковым атаманом.

Между тем, собранное Петром двадцатитысячное войско под начальством гвардии полковника князя Долгорукого, брата убитого булавинцами, поспешно делая двойные переходы, шло на Дон.

19-го июня 1708-го года Петр писал князю Долгорукому: «Когда будешь в Черкасском, тогда добрых обнадежь, и чтобы выбрали атамана доброго человека, и, по совершении оном, когда пойдешь назад, то по Дону лежащие городки по сей росписи разори и над людьми чини по указу: — надлежит опустошить по Хопру сверху Пристанской по Бузулук; по Донцу сверху по Лугань; по Медведице — по Усть-Медведицкую, что на Дону. По Бузулуку — все. По Айдару — все. По Деркуле — все. По Калитам и по другим Задонным рекам — все. А по Иловле, по Иловлинской, по Дону до Донецкого, надлежит быть так, как было»…

Булавин послал навстречу царскому войску 16 000 под начальством Лучко Хохлача. Войско, составленное из необученного сброда, было легко разбито и рассеяно солдатами князя Долгорукого.

Как только в Черкасске узнали о поражении Хохлача, казаки стали покидать Булавина. Кто шел в свои станицы, кто искал спасения в отряде Долгорукого. Под Черкасском собралась часть казаков и выбрала своим атаманом Илью Зерщикова. На этом кругу было постановлено схватить Булавина и выдать его Московскому войску.

В ночь на 8-е июля казаки Зерщикова вошли в Черкасск и окружили курень, где находился Булавин. Булавин с несколькими преданными ему казаками отчаянно защищался. Он собственноручно убил двух казаков, пытавшихся ворваться в избу. Казаки Зерщикова боялись подойти к дому, где заперся Булавин. Привезли пушки и стали разрушать ядрами маленький курень. Тащили хворост, чтобы живым жечь Булавина. Бывшие при Булавине казаки, видя безнадежность сопротивления, покинули его. Булавин, оставшийся один, застрелился из пистолета.

Часть Булавинских казаков с атаманом Некрасовым подалась через степи на Кубань, оттуда пробралась на Тамань и, переправившись через пролив, отдалась в Крыму под покровительство турецкого султана. Султан принял казаков и поселил их на реке Дунаевцы в Добрудже. Позднее они были переселены в район города Бургаса, а после еще глубже в Турцию, в село Внусь, на Мраморном море, а еще позднее — в село Майнозы.

Прошло более двухсот лет. В чужой магометанской стране казаки-некрасовцы остались такими, какими были, сынами Тихого Дона и России, которых никогда не забывали. Ни вере православной, ни своему казачьему обычаю они не изменили. Они участвовали во многих войнах султана и считались храбрейшею конницей в Турции. Во время Русско-Турецкой войны 1877–78 годов некрасовцы были гребцами, перевозившими Государя Александра II-го на лодках через Дунай. Они жили в Турции, но не отуречились. Они служили у турок, но были верны Русскому Государю. В 1927-м году г. Падалкин посетил поселок некрасовских казаков в Болгарии близ города Варны. Он нашел потомков казаков Игната Некрасова такими же казаками, какими были их предки. Такова сила казачьего духа, сила веры и гордость именем Донского казака.

Атаман Зерщиков встретил князя Долгорукого у Черкасска со старшинами и станичными знаменами. Петр не доверял, однако, Зерщикову и приказал Кругу избрать Донским атаманом Петра Рамазанова бессменно.

Князь Долгорукий в точности исполнил приказ Петра об устрашении Донцов жестокими казнями. Солдаты, слободские малороссийские казаки и калмыки ходили по Дону, жгли дома, резали и вешали казаков, как то было указано Петром. По Дону были пущены плоты, уставленные виселицами с телами казненных. Около 8000 казаков было казнено. Более того погибло в боях с долгоруковскими войсками.

Глава XXVIII

Петр в Черкасске в 1709-м году. Гулянье на Черкасском майдане. Новый герб войска Донского. «Повытье казачьих дел» при Иностранной коллегии. 3-го марта 1721-го года войско Донское переходит в ведение военной коллегии. Потеря Всевеликим Войском Донским самостоятельности. Наказные атаманы.

Петр считал войско Донское весьма важною частью своего царства, и сейчас же принял меры, чтобы устрашением, лаской и личным появлением удержать казаков у себя.

Осенью была первая большая победа петровских войск над Карлом XII у Лесной, наступала весна; Карл стремился на Украину, где его ожидали изменивший Петру Мазепа, там должны были разыграться события огромной важности, и все-таки Петр нашел нужным спуститься на кораблях к Черкасску и появиться среди Донских казаков.

10-го апреля 1709-го года Петр подошел на судах к Черкасску.

20-го апреля на городском майдане было устроено гулянье. В простом немецком платье, со своею дубинкою в руках, в сопровождении «денщика», как назывался тогда дежурный при Государе офицер — Петр сошел с корабля и вмешался в праздничную толпу.

Ногайские татары на маленьких косматых лошадях, калмыки в пестрых халатах, Русские купцы в кафтанах, казаки в пестрых зипунах и высоких шапках, матросы с царских судов в синих «голландках» и круглых черных лакированных шляпах толпились на площади, играла зурна, ей вторила флейта, начиналась и обрывалась казачья песня. Гуд голосов глушил ее. Весеннее солнце заливало площадь золотом лучей. Богато цвели у казачьих куреней яблони и черешни.

У кабаков — толпы!.. Настал день — пропивалось и проигрывалось все… до тла…

Окруженный Донскою старшиною, Петр подошел к кабаку, где что-то очень много толпилось народа, и откуда раздавался веселый, ядреный смех.

У кабака, верхом на бочке от вина, сидел голый казак при сабле и ружье. Толпа смеялась над ним. Петр подошел к казаку.

— Для чего ты не продал ружье вместо рубахи? Ишь, какое оно у тебя богатое. За него дали бы много. А за рубаху ты, поди, и осьмухи не получил.

— Сбыть ружье, альбо шашку казаку не пригоже, — мрачно ответил казак. — С ружьем да шашкой я и службу царскую отбуду, и шелковую рубаху добуду.

Запомнился и понравился этот ответ царю.

Уезжая в тот же день на Украину и прощаясь с провожавшим его атаманом, Петр спросил:

— Есть ли в Войске Донском герб?..

— На отписках донских атаманов, — ответил ему атаман, — еще с древних времен ставилась войсковая печать, и на ней изображали оленя, пронзенного стрелой. Бывало, что на печати было изображение казака в полной справе верхом на бочке.

— Так изображайте его ныне так, как я того молодца повидал — нагим до пояса и держащим в поднятой руке ружье.

Герб этот продержался в Войске Донском почти сто лет, с 1709 по 1805-й годы.

Булавинский бунт и меры устрашения, проведенные Петром, придавили Войско Донское.

Без ропота принимало оно одну за другою меры, приканчивавшие его самостоятельность.

В 1718-м году войско Донское было переведено из ведения Посольского приказа в ведение Иностранной Коллегии, при которой было учреждено «повытье казачьих дел».

3-го марта 1721-го года Петр указал — Донским и Яицким казакам во всех управлениях быть в ведении военной коллегии.

Окончилось этим самостоятельное существование государства «Всевеликого Войска Донского». Оно становится нераздельною военною частью Российского Государства, становится «Землею Войска Донского», с поселенными на ней Донскими казаками, а потом и просто «Донскою Областью».

Казаки рассматриваются, как часть Русского войска, преимущественно конного, но еще долгое время сохраняют свою самобытность и входят в армию самостоятельными крупными соединениями со своими начальниками, уставами и «тактикой».

В 1718-м году войско Донское было в церковном отношении присоединено к Воронежской епархии. Казаки увидели в этом умаление своего значения, и ходатайствовали перед царем, чтобы казачьими церквями ведал непосредственно Святейший Синод. Просьба Донцов не была уважена.

С 1723-го года войсковой атаман уже не избирается Кругом, но назначается Военной коллегией из достойнейших казаков и носит название наказного атамана.

Героями Дона становятся не вольные атаманы донских дружин, но донские генералы, офицеры, казаки — ученые, художники, писатели, прославившие свое имя в боях и сражениях в рядах Российской Императорской армии, или заявившие о себе на мирном поприще.

Не было похода, где не участвовали бы донские казаки; не было войны, веденной Россией, где Донцы не проливали бы свою кровь; не было сражения, где не отличались бы Донские полки…

Не было научного поприща или искусства, где не вписали бы свои имена Донские казаки.

Слава былого вольного Донского Государства преобразилась в славу Донского казачьего войска и прокатилась волною от берегов Атлантического океана до берегов Великого океана; от хладных вод Скандинавии до теплых голубых волн Средиземного моря.

Конец первой части.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ ДОНСКОЕ КАЗАЧЬЕ ВОЙСКО

Глава I

Опасность жизни на Дону из-за набегов Закубанских татар и черкесов. Разорение татарами Быстрянского городка 15-го августа 1738-го года.

Как же жили Донские казаки под покровительством Российской Империи, когда началась у них мирная жизнь, когда стали они сеять хлеб, разводить сады и винограды, прочно оседать на земле? Настали мир и тишина на некогда столь бурном Диком Поле? Мог казак наслаждаться этой тишиной? Перестала литься по Донским степным просторам кровь, и казачьи головы засевать донские поля и буераки?

Нет!.. Мира и мирной, покойной жизни на этой южной, степной окраине Русского Государства не было.

К востоку от Дона по Задонской степи кочевали калмыки. Их князь Дундук Омбо в первые годы второй четверти XVIII века заключил прочный союз с Донскими казаками и вместе с ними воевал против Закубанских татар — ногайцев. У казаков были старые счеты с ногайскими татарами и черкесами, жившими в Кавказских горах. Донцы жили набегами на татарские и черкесские улусы и аулы; татары и черкесы платили им тем же.

Конный, лихой и лютый враг был кругом. Донским казакам с морских и речных стругов, на которых они ходили по морям и рекам, пришлось пересесть на коней, вооружиться шашками, луками и стрелами, пищалями, а с 1738-го года и пиками (дротиками). Им нужно было всегда и везде быть готовыми к бою, к отпору, к гибели и разорению их станиц и городков.

Шел казак в степь, на свою «деляну», пахать или сеять — он брал ружье или лук не для того, чтобы подстрелить набредшего к нему на поле дудака (дрофу), или чтобы стрелять пролетного гуся, или лебедя, но для защиты от могущего каждый час наскакать татарина.

Станицы были окружены рвами и валами, имели впереди засеки. От каждой станицы днем и ночью высылались в степь дозоры, называвшиеся в ту пору пикетами, чтобы наблюдать за степью.

России было не до помощи казакам. Российская Империя в молодые свои годы бурно росла, ведя ряд завоевательных войн. Едва окончилась Ништадским миром, в 1721-м году, война со шведами, давшая России владения на Финском заливе и Балтийском море, как Петр повел войска на юг, вдоль западного берега Каспийского моря, по следам Степана Разина, и вступил в войну с персами. Петр искал путей в богатые Индейские страны.

При Императрице Анне Иоанновне была война с Турцией, и фельдмаршал Миних занял Азов, уступленный Петром туркам после неудачной войны в Молдавии. Русские войска вошли в Крым…

Во всех этих войнах принимали участие Донские казаки. Они, по приказу военной коллегии, выставляли полки в Русскую армию. В эти войны особенно отличался Донской атаман Иван Матвеевич Краснощеков, ставший первым «бригадиром» войска Донского.

Молодые, взрослые и сильные казаки уходили в походы, в Финляндию, на Кавказ — к Дербенту, в Крым. По станицам оставались старики, дети и женщины. В эту пору стала закаляться в суровой и опасной мужской работе женщина — казачка, ничем не отстававшая от мужа и отца-казака. Во время войн с Турцией, турки посылали к ногайцам послов, побуждая татар устраивать набеги на Донские городки, чтобы тревожить оставленные казаками станицы.

История сохранила очень яркое и живое описание такой боевой жизни на Дону в царствование Императрицы Анны Иоанновны.

15-го августа 1738-го года в Быстрянский городок со степных пикетов прискакали два попуганных всадника. Они мчались к избе станичного атамана и кричали по улицам и проулкам:

— Валит на нас Касай-мурза с черкесскою силою видимо-невидимо!..

Ударили «всполох». Побежали станичники к станичной избе. Пошли разговоры.

— Отразить надо-ть, — говорил один.

— Отра-азить… Говорят тебе — видимо и невидимо!.. Ухлебосолить горцев надо, — возразил другой…

— Т-тю!.. Ухлебосолишь их аспидов!.. Эва какой!.. А ишшо казак!..

Кое-кто и причитал беспомощно:

— Пропали наши головушки… Погибать нам через их придется… Нет наших защитников казаков.

Среди гомона, крика и шума раздавался громкий голос станичного есаула:

— Помолчите!.. Помолчите, атаманы молодцы!..

Говор затих. Казаки раздались по площади, привычно стали кругом.

Из избы при шашке, опираясь на насеку, вышел станичный атаман.

— Ну, атаманы молодцы, — сказал он, поглаживая седеющую бороду, — застала нас зима в летнем платье. Теперь не время замышлять о шубе, надо подумать, как бы голытьбе выдержать морозы… Не учить мне вас, атаманы молодцы, как резаться с басурманами — это дело казацкое, обычное. Но о том не смолчать мне, что всех нас теперь — первый, второй — да и конец счета. Татарской же силы сложилось по наши головы тысяч тридцать, аль и больше.

— Счет-то велик, — перебил атамана старшина Роба, — да цена в алтын: Касай-мурза громоздок ордою, а лихих начальников и молодцов — наездников у него по пальцам перечесть можно. Так не лучше ли не терять поры, залечь по концам городка и нажидать татар на дуло… А там, гляди, и войсковой наш атаман Данило Ефремыч с войском подмогу подаст… А и нет… Так лучше голова с плеч, чем живые ноги в кандалы татарские.

— То-то вот: голова с плеч! — в раздумьи проговорил атаман.

— Головы казакам складывать не диковина, да какова про мертвых в войске речь пройдет?..

На середину круга вышел старый седой казак Булатов.

— Не под стать нам теперь, атаманы, смутные заводы заводить, — сказал он. — Того и гляди, татарская сила накроет наш городок. Рассудимся после. К вечеру, может, припадет нам в новоселье скочевать, на матушку сырую землю. Там будет каждому расправа на чистоту. Подумаем о другом. Ведь делу конец и теперь виден; помощи ждать неоткуда; живым отдаться стыдно, да и не за обычай…

— Говорите дальше, чего же делать?..

— Дальше?.. Да что же и говорить-то!.. Пока у нас шашки, ружья да порох, есть и головы на плечах — надо биться — вот и все тут… Давайте-ка разделимся на десятки, да раскинем умом — разумом, где кому засесть в концах городка. Я, примерно, покладаю вот как: Афанасию Меркуловичу быть на коне, с конными, и по первоначалу выскакать за городок. Посмотреть, что и как?

— На разведку, значит, — сказал Афанасий Меркулович и толкнул сына, двенадцатилетнего мальчика, чтобы тот седлал ему коня.

— На разведку, — подтвердил Булатов. — Мне, Булатову, в передовых — лежать на валу; Михаил Иванычу — по базам и за городом сесть, а тебе, атаману, оставаться с подмогою недалеко от боя и быть надо всеми старшим… Ну, станичники, как присудите, пригадаете?..

— Быть по-твоему, — раздались голоса казаков.

— К делу речь!..

— Дай Бог в добрый час!

Быстро разбежались по куреням, схватили оружие; конные с Афанасием Меркуловичем в облаках пыли понеслись в степь.

И только успели казаки залечь по завалам, как татары нахлынули на городок.

Два сильных приступа татарских Быстрянцы успешно отразили. Надеялись на помощь войскового атамана — да далека была та помощь. Более ста верст нужно было скакать за нею по балкам и степям.

При третьем натиске казаки потеряли в рукопашном бою половину бойцов и подались назад. Свирепые закубанцы бурным потоком разорвали сомкнувшиеся для рукопашного боя ряды казаков и с громкими криками:

— Гайда!.. Адын-джур!.. Вперед, вперед! — рассыпались по улицам.

Затрещали ломаемые плетни. Стройные черкесы помчались вдоль казачьих куреней. Сверкнул огонь вздутых смоляных факелов, потянуло соломенною гарью. Белый дым поднялся от крыш. Вспыхнуло желтое пламя.

Городок запылал пожаром.

— Бабы, — крикнул атаман. — Тушите пожар!

Он кинулся с подмогою на татар, и погиб в кровавой сече…

Вечерело. Татары и черкесы кончили вьючить лошадей, и, обремененные добычей, уходили в степь. Городок догорал. Торчали обгорелые кирпичные печи и трубы. По углям, покрывавшим землю, курился сизый дымок. Старик Булатов погиб со всею семьею. С окровавленными сединами, раскинувшись на горячей золе своего куреня, спал он непробудным вековечным сном. Возле него умирали старая жена его Нефельевна, и меньшой внук. Старший внук, юноша, бравый казак, корчился на площади в предсмертных судорогах. Татары отрубили у него обе руки в то время, когда он хотел вырвать у татарина аркан, захлестнувший его невесту.

Быстрянский городок погиб.

Но… жизнь сильнее смерти. Из далеких походов на родное пепелище вернулись казаки, и на месте старого городка выросла новая Быстрянская станица.

И пока существовало Донское войско, было в обычае в станицах Быстрянской и Нижне-Каргальской (потом Мариинской) вечером звонить на колокольне редким звоном три раза. Так в старину напоминали рабочим в поле, что после третьего удара ворота запрут и никого в станицу не пустят. 15-го августа в Быстрянской станице служили панихиды по убитым в 1736-м году. За поминальным обедом станичники поминали своих дедов, погибших от татар.

В те годы не одна Быстрянская станица пострадала от татарского набега. Гибли и другие станицы… Гибли и возрождались…

Так было на Дону… Так и будет… И хотя все погибнут — в новой и лучшей красе все встанут из пепла разрушения!..

Глава II

Жизнь «пока Москва не узнала». Зимовые и легковые станицы в XVIII веке. Донское войско в глазах иностранцев продолжает считаться самостоятельной республикой. Донские старшины. Атаман Данило Ефремов. Появление на Дону крепостных крестьян — «иногородних».

Войско Донское потеряло самостоятельность, но самобытности, самоуправляемости не утратило. Говорили в ту пору Яицкие казаки: «Живи, пока Москва не узнала».

Так рассуждали и Донцы.

В первую половину XVIII века Российская Империя не в твердых была руках. На севере отстраивалась новая столица — державный Санкт-Петербург, Петров город. Интересы властей были на севере. Москва хирела. Не до Дона ей было. Так было в правление Екатерины I, вдовы Императора Петра Великого, Анны Иоанновны, Анны Леопольдовны и в тихое, спокойное, безмятежное царствование Императрицы Елизаветы Петровны, дочери Петра I. В России крепло дворянство. Тяжелее налегала рука помещика на крепостного крестьянина. По городам строились дворцы и хоромы вельмож, а по имениям росли богатые усадьбы. Роскошь парадов, выездов, псовых охот окупалась тяжким трудом раба-поселянина.

Донских казаков это не касалось. По-прежнему ездили в Москву ко двору «зимовые» и «легковые» станицы. Но они уже утратили дипломатический характер. Было только «представительство» Войска перед Императорскою властью. С 1731-го года было постановлено посылать от Войска ежегодно одну зимовую станицу и пять легковых. Как и раньше, весною спускалась по Дону на бударах зимовая станица; с ружейною пальбой плыла мимо прибрежных станиц, везла царское жалованье. Но и это был только старинный обряд. И сукна, и муку, и всякий припас казаки покупали за деньги у купцов, а порох и необходимое снаряжение Войско получало из Приазовских крепостей. Но — мил был донскому казаку старый обычай, напоминал ему о временах вольных. Радостно, в «цветных» платьях, с пушечной пальбой встречали в Черкасске станицу; собирался войсковой Круг. Атаман зимовой станицы перед Кругом чинил доклад о Московских делах, о Царском пожаловании. Делили между станицами привезенное жалованье.

Военная Коллегия, которой было подчинено войско Донское, не касалось внутренних распорядков войска. Она вела учет казакам, указывала, куда и сколько полков должно быть направлено, выплачивала служилым казакам жалованье, кому таковое полагалось, и снабжала полки провиантом и фуражем. Кто будет начальниками этих полков, как они будут созданы, как и кем будут обучаться — это ее не касалось. В «казачьем повытье» Коллегии знали, что полки будут хороши и отлично будут сражаться.

Дон продолжал жить, управляться и судиться по своим обычаям и старым заветам и преданиям, как говорили на Кавказе, на основании написанных законов — «адатов». И были эти неписанные законы крепче писанных. Жили казаки, как говорили со снисходительной насмешкой в Петербургских канцеляриях, «по ихнему нерегулярству».

Проезжий через Россию в ту пору иностранец Манштейн в своих воспоминаниях о России 1730-го года называет Дон «республикой, добровольно подчинившейся покровительству России». Он писал, что «Двор обращается с казаками с большой мягкостью и обходительностью». Самих Донцов Манштейн называл «нацией, из главных офицеров (старшин) которой набирается глава их республики, утверждаемой Двором».

Немец, академик Гмелин, в 1769 году, в царствование Императрицы Екатерины II, описывая Черкасск, называет его местом, где казаки, «рассуждая по образу общенародного их правления, собираются в важных случаях советоваться между собою. Там находится их верховный суд, которому все подчиняются».

Круг и точно был, но он был меньше числом, чем в старое время. На него съезжались казаки 11-ти Черкасских станиц и станичные атаманы и старики ближайших к Черкесску станиц.

1-го января каждого года на Кругу происходили выборы всего войскового управления, кроме атамана. В мае, по прибытии будар с зимовой станицей из Москвы, распределяли по станицам жалованье и разбирали важнейшие судебные дела и межевые споры между станицами. Круг выбирал казаков в зимовые станицы, выбирал старшин и назначал полковников в полки.

4-го марта 1738 года Императрица Анна Иоанновна, ознакомившись с усердной службою старшины Данилы Ефремова, именным указом на его имя объявила: «Понеже Мы за благо и потребно рассуждаем, при Донском войске особливого для нынешнего военного случая, вместо наказного атамана, которым до ныне войсковые дела управляемы были, определить войскового атамана; того ради Мы оного войскового старшину Данилу Ефремова за долговременные и ревностные его Нам и предкам нашим службы, в оный чин войскового атамана всемилостивейше жалуем».

Это было первым и крупным вмешательством в Донские дела и обычаи. Войсковой атаман был назначен Императорской властью, и назван чином. Войсковой атаман был назначен за «долговременные и ревностные Нам и предкам нашим службы». Ефремов был назначен за службы России и её двору, а не за службы Войску и заботы о нем… Назначение это имело для Войска большие и разнообразные последствия.

Данило Ефремов был сыном старшины Ефрема Петрова, удавленного в Черкасске Булавинцами за то, что тот привез на Дон «честные клейноды».

Человек характера сильного, искушенный при Петербургском Дворе, по тогдашнему времени образованный, привыкший к широкой жизни, выслужившийся не в Войске, а на войнах и при Дворе, почти чужой для Войска, он самовластно, не считаясь с Кругом и старшинами, правил Войском 15 лет, и при своей жизни провел своего сына Степана в войсковые наказные атаманы. И еще долгое время продолжал за спиною сына руководить войсковыми делами.

Насмотревшись на жизнь Русских вельмож, Ефремов занял для себя большие земельные угодья и стал на них широко, с Русским помещичьим размахом, строиться как на Донце в имениях своих, так и в Черкасске. Он завел роскошь, невиданную на Дону.

На него, за незаконные его поступки, на самовластье его, на жестокие расправы с казаками, не угодившими ему, шли жалобы в Петербург. Жалобы эти не доходили ни до Императрицы Елизаветы Петровны, ни до Императрицы Екатерины II, неизменно благоволивших к Ефремовым.

Для обработки захваченных Ефремовым земель, отец и сын сманивали и покупали крепостных крестьян из соседней Украины, принимали беглых и селили их слободами и на огромных степных просторах своих имений. Эти донские новопришельцы не имели ничего общего с прежними «бурлаками» и «беглыми из России», кого Войско Донское принимало к себе с тем, чтобы они сделались впоследствии, по испытании, казаками. Оно принимало их для воли, как людей, искавших правды и свободной казачьей жизни.

Ефремовские крепостные приходили рабами, чтобы служить своим новым господам — атаману Ефремову и его сыну, чтобы работать на них и своим трудом обставлять Ефремовых блеском, какой повидали Ефремовы при Петербургском Дворе. Они оставались рабами.

За атаманом потянулись и другие старшины, стали добиваться земель, селить на них крепостных, стали заводить роскошную жизнь на прежде столь суровом и простом Дону.

Так во второй четверти XVIII века появились на Дону крестьянские, преимущественно малороссийские слободы людей, получивших потом наименование иногородних.

Казаки относились к иногородним с враждою и презрением.

Вражда была от того, что иногородние поселенцы были на казачьих землях, которыми казаки только одни могли владеть и распоряжаться. Презрение было потому, что вольные казаки, гордившиеся своею волею, добытою большою кровью, видели в них рабов, помещичьих крепостных, холопов, низкопоклонников.

Очень долго казаки не смешивались с иногородними. Не было браков между казаками и холопами. Станицы и хутора жили своей казачьей жизнью. И, когда на ярмарке ли, у мельницы ли, в пути встречались казаки с холопами — часто споры доходили до кровопролитных побоищ.

Глава III

«Особое служение» Донского войска. Как составлялся на службу Донской казачий полк. Обучение полка. Офицерский состав. Старые казаки. Односумы. Презрение к ранам и смерти. Песня-призыв к гордой защите родных краев.

От военной коллегии Донским казакам было предоставлено «особое служение».

В чем же состояло оно?

Когда объявлялся поход, или когда России были нужны казачьи полки для внутренней службы, за несколько месяцев до начала похода войсковому (наказному) атаману посылался указ Военной Коллегии о сборе определенного числа полков.

Состав Донского казачьего полка был: полковник — 1, есаулов (командиров сотен) — 5, сотников (младших офицеров) — 5, хорунжих — 5, квартермистр — 1, писарь (адъютант) — 1, казаков — 483, всего — 501.

Атаман рассылал наряд по станицам, указывая, какие станицы должны составить какой полк.

Казаки должны были являться на службу со своими лошадьми, с седлом, при шашке, дротике (пике), с ружьем и, кому положено, — пистолетом. Они должны были быть одинаково, по форме, одеты.

До 1779 года жалованья никому от военной коллегии не полагалось, но отпускался месячный провиант и фураж — полковникам на 8 лошадей, старшинам (офицерам) на 3, и казакам на 2 лошади каждому.

Получив такой указ, атаман выбирал из числа богатых и известных ему казаков полковых командиров и посылал их в станицы для сбора полка своего имени. В предписании командиру полка указывались станицы, из которых должны быть набраны казаки для службы; давались мундиры для образца, и отпускалось сукно на весь состав полка. С полковниками посылались от Войска человек пятьдесят старых опытных, бывалых казаков — ремесленников, седельные щепы для полиц, караичевые луки, кожи и ремни — все необходимое для постройки седел тем казакам, у кого таковых не будет. Таких казаков бывало очень мало. В каждом курене, в каждой семье были седла, шашки и ружья. От отца, от деда, от прадеда.

Командиру полка указывался срок, обычно 4–6 месяцев, в который полк должен был быть собран и обучен.

Учить казаков было нечему. С малых лет казак на коне. Он с отцовскими конями в табуне. Двенадцатилетний мальчик владеет арканом, накидывая на указанную ему в табуне лошадь. Он — джигит: он зорок и слышит малейший шум. В степи и в лесу он без компаса, по солнцу и звездам, найдет дорогу. В хитрых вилюжинах лесом заросших балок он не запутается. Он так хорошо стреляет из лука, что еще в начале XIX века казаки лук и стрелы предпочитали тяжелым, медленно заряжаемым и бьющим всего на триста шагов кремневым тогдашним ружьям. Он рубит так, что на станичных состязаниях живого барана на скаку пополам может перерубить. Тяжелый, четырехаршинный дротик играет в его руке, как тростинка. Лошадь слушается его голоса и понимает его; она — одно целое с казаком. Остается немного подучить его строю, сигналам, команде и дисциплине.

Печатных уставов не было. Командир полка писал «инструкции» полку на основании своего опыта. Он поучал казаков строевой и гарнизонной службе. Если командир полка был молод — бывали случаи, что и в 19 лет командовали полками — за него инструкцию составлял или писарь (адъютант), или кто-нибудь из старших офицеров.

О командирах тогдашних полков в их списках найдем отметку «Российской грамоте читать и писать умеет». Редко что-нибудь больше. Но многие из них хорошо знали турецкий и татарский языки, а кода начались походы в Западную Европу, войны с Польшей и Францией, казачьи полковники знали польский, французский и немецкий языки.

Полковой командир выбирал казаков на офицерские должности и делал атаману представление о производстве их в офицеры. Это были или старые опытные, искушенные в походах и боях урядники, или сыновья богатых казаков, хорошо знающие грамоту, могущие своими средствами и положением в станице влиять на казаков. При таких молодых офицерах всегда ставились старые опытные казаки — их «дядьки».

Разницы между казаком и офицером не было. Всякий казак мог дослужиться до офицерского чина. Храбрость, расторопность в бою, бодрость на походе, честность и воинская доблесть — были пути к офицерскому жгуту на плечо.

Не все офицеры умели читать карту, но все — и казаки, и офицеры — прекрасно разбирались на местности и умели толково доложить о виденном и замеченном в «партии» (разъезде) или на «пикетах» (сторожевых заставах).

Еще учили рассказом. Вернувшиеся с войны и похода урядники и старые казаки собирали по куреням, а на походе — у костров свои партии (взводы), и шел длинный и захватывающий рассказ о службе в бою. В рассказе этом пояснялось, что такое «кордон», «авангард», «арьергард», что значит «стоять на позиции», что такое пехотное «каре» и как его атаковать. Рассказывали о начальниках Русских и своих казачьих, о турецких пашах, о «лютом короле» Прусском Фридрихе и его бессмертной коннице; о том, как нужно брать города; как разведывать и сторожить.

— Ты так, брат, иди, чтобы ты все видел, а тебя чтобы никто заприметить не мог.

Покажет ночью офицер или урядник на звездное небо, на опрокинутый «котел» Большой Медведицы, ткнет пальцем в седьмую звезду и скажет:

— Вон там сивер… Понял… А ишшо как определишь, иде он?..

Запинаясь, станет рассказывать молодой казак, как по древесной коре, по листве, по замшелым камням можно узнать, где север.

— Ну, а ишшо как?.. А ишшо? — подбадривает казака урядник.

— В селение, к примеру, вошел, там чего?.. Ну церкву увидал… Олтарь ее иде будет?..

— На восход…

— Вот тебе и сивер нашел; стань лицом на восход, об левую руку тебе и будет сивер.

Так с «дома» и на походе готовился казак-разведчик, удивлявший потом иностранных офицеров умением опознаваться на всякой местности.

В поход казак выступал «о дву-конь». Одна лошадь под седлом, другая под вьюком с домашними припасами. Так и в сотне казаки разбивались по своим сумам. Сродичи, родные братья, однохуторяне — становились, как и в старину то было, односумами. Казаки с одних мест составляли одну партию (взвод). Сотня собиралась из казаков одной станицы. Все знали друг друга. Каждый щеголял перед другим своею храбростью, каждый стыдился перед другим выказать робость.

— Ить расскажет в станице… Девки засмеют… Оборони Бог! Срамота-то какая!..

Умирающий на поле брани казак звал своего односума и говорил ему:

— Расскажи, брат там… Дома… Как меня убили.

Соберет перед боем свою партию старый урядник, или офицер и скажет:

— Смерти не боись. От нея не уйдешь. Ранят — эка, подумаешь, недаль… Не больше, как зубная боль будет.

— Убьют. Так ты и сам того не узнаешь.

Велика была мудрость тех слов.

Помолчат… И красивая, бодро-печальная песня начнется, и завьется над костром. Говорит она о высоком, не земном, зовет на подвиг, стыдит робких, требует храбрости, манит к славе казачьей.

На усть, было, батюшки тиха Дона
Не черные вороны в стаю слеталися.
Собирались, съезжались в круг Донские казаки;
Среди Круга стоит золотой Царский бунчук,
Под бунчуком стоит стуличко распущенное,
На стуле сидит войсковой наш атаман.
Не золотая то трубочка вострубила
И не серебряная речь возговорит:
— «Вы други, мои други, вы Донские казаки!..
Вы послушайте, мои други, что я буду говорить:
Хвалится, похваляется Закубанский Большой Хан.
Он хвалится, похваляется, на Тихий Дон побывать
И батюшку славный Дон наскрозь пройтить.
А матушку широку Волгу, в обретки перебресть,
Яик-то славный город он шапками заметать…
Неужто у нас не стало на тихом Дону казаков?..
Неужто они не станут за отцов своих, матерей?..
Неужто не станут за жен своих, за детей?..»

Глава IV

Казаки в Семилетнюю с Пруссией войну. Отзыв о них Русского офицера Болотова и немецкого пастора Теге.

Как же выглядел в ту пору донской казачий полк?

В конце царствования Императрицы Елисаветы Петровны Россия была втянута Францией и Австрией в тяжелую войну с Пруссией короля Фридриха Великого. Война эта продолжалась с перерывами зимнего затишья семь лет — 1756–1763-й годы.

16 000 казаков и калмыков под начальством генерал-майора Данилы Ефремова приняли участие в этой войне. Они составили полки — Краснощекова, Пушкарева, Луковкина, Попова, Себрякова, Дячкина, Туроверова, Перфилова, Ребрикова и Машлыкина.

Донским казакам пришлось столкнуться с лучшей конницей того времени — Прусской кавалерией короля Фридриха, с такими её вождями, как граф Дона, Зейдлиц, Цитен, Шорлемер, Малаховский, принц Голштинский, Платен, Платенберг, Финк-фон-Финкельштейн, Рюш и принц Брауншвейгский.

Оставивший записки о времени той войны Русский офицер Андрей Болотов с великим презрением и негодованием отзывается о казаках.

«Срамота одна… Над курами, гусями и поросятами вся их победа. По недостатку фуража для подъемных лошадей нас посылали с казаками в селения. Погонщики, денщики, крепостные слуги только приедут, не успеешь оглядеться, а казаки уже рассыпались по деревне, и вместо того, чтобы сено набивать в тюки, пойдут шарить по всем местам добра и пожитков. И никого тогда не сыщешь. А тут наскочат неприятельские гусары, и пойдут чесать, кого где поймали. Казачья разведка — расспрос. Казак по-Русски — Пруссак по-немецки. Казак, ничего не понимая, отрубает Пруссаку нос и уши. В деревне давили людей петлями, вырезывали утробы у беременных женщин, похищали детей»…

Таково мнение о казаках озлобленного желчного Русского образованного офицера, тылового, не воинственного, все еще смотрящего на казаков «Московскими глазами», как на «воров». С московским высокомерием и нарочитым презрением он говорит о лучшей тогдашней коннице Российской Империи.

А вот тут же и о тех же казаках мнение врага — немецкого пастора в Россиенах Теге:

— «Казаков шло через наш городок», — пишет он, — «несколько тысяч. Казаки и калмыки с длинными бородами и суровым взглядом. Вооружение их — луки, стрелы и пики. Они шли по нашей улице бесконечной вереницей в полном молчании и дисциплине. Страшен и величествен был их вид. Но они ничего никому не сделали худого. Они прошли город и стали по деревням, где им были отведены квартиры. Как боялись мы казаков!.. Мы ждали увидеть почти зверей, а увидали прекрасное конное войско»…

Как могли такие казаки, какими их описал Болотов, сражаться и побеждать прекрасные полки конницы Фридриха? Казаки сидели на малого роста степных конях, а против них были закаленные в боях с австрийцами и французами драгуны, кирасиры и гусары Фридриха, сидевшие на прекрасных Ганноверских, Прусских, Датских и Венгерских лошадях.

Чем и как побеждали эти страшные и грозные Прусские полки, грозу Французской и Австрийской кавалерии, Донские казаки, вооруженные луками со стрелами и пиками и не имеющие ни лат, ни касок?..

Они побеждали их своей казачьей лавой.

Глава V

Своеобразная казачья «тактика» боя — лава. Сущность лавы. Разведка. Полк Себрякова в сражении у деревни Гросс-Егерсдорф.

Лава — не разомкнутый на широкие пространства конный строй казачьей части. Лава — сочетание сомкнутых и разомкнутых строев. Лава — совмещение действий на коне шашкой и пикой с действиями пешком, со стрельбой из ружей и метанием стрел из луков.

Лава почти всегда согласована с действиями других родов войска, участвующих в сражении. Действия лавой не ограничены. Они могут продолжаться несколько мгновений: развернулись, заманили, атаковали, смели и порубили врага. Они могут продолжаться и несколько суток. Изнурили, замотали, измучили непрерывным беспокойством днем и ночью, не давая ни часа отдыха, и тогда вдруг и совершенно неожиданно, и не там, где думал неприятель, атаковали и смяли.

Лава есть своеобразный казачий способ действия на войне. Иными словами, лава — казачья тактика.

Научить действию лавой, как обучают любому строю — нельзя. Для лавы нужно воспитать людей. Для действия лавами нужно иметь казаков.

Сущность лавы заключается в том, что каждый казак, не говоря про офицеров и урядников, но каждый рядовой казак, знал, что должен сделать полк, а иногда и весь казачий отряд. Каждый следил за своим командиром, за своим соседом, каждый смотрел на неприятеля, как смотрит охотник на обгладываемого зверя, и думал только об одном: как помешать врагу в его действиях, как заставить его сделать опрометчивый шаг: — подставить свой фланг, нарваться на нашу пехоту или артиллерию, и тогда сокрушить его стремительной неожиданной атакой, когда он расстроен пушечным и ружейным огнем, когда он отброшен нашей пехотой и отходит в беспорядке.

Особый способ действия лавой носил название вентеря. Вентерь — рыболовная сеть, натянутая на ряд уменьшающихся обручей и оканчивающихся мешком. Каждый казак — рыбалка; каждый рыбалил на Дону или его притоках и знает, что такое вентерь, сам строил такие сети. Создать из людей такие вентеря, такие обручи из конных или пеших засад и заманить в мешок пехоты или конницы врага — это и будет вентерь лавы. Иногда заманивать, сжимать, изводить придется сутками — конец один: неприятель попадается в окружение, будет атакован со всех сторон.

Лава всегда искусно сообразуется с местностью. Каждое укрытие — деревня, лес, болото — засада — там огонь, тучи стрел. Каждое поле — стремительная атака в дротики. Еще сила этой казачьей тактики лавы была в том, что она действовала не по правилам. Ее нельзя было предугадать, предусмотреть, научиться, научиться действиям против неё. Она всегда была неожиданна… Врасплох…

Лава предварялась прекрасной разведкой. Казаки знали, кто против них и где. Они соображали, что может предпринять неприятель.

Для лавы нужны были не только казаки, но и их казачьи лошади. Легкие, ловкие, стремительные, резвые и необычайно выносливые. Пруссаки в Семилетнюю войну изумлялись тому, как ходили и скакали казаки по болотам, где не только конница, но и пехота не могла пройти. Пруссия — страна лесов, болот и озер. Страна теснин. Казаки ходили по лесам, переходили болота, переплывали озера. Для них теснин не было — везде был простор. Не их теснили, но они, выходя внезапно сбоку теснины, брали неприятеля во фланг.

Вот так было 19-го июля 1757-го года у деревни Гросс-Эгерсдорф.

В час ночи на 19-е июля Прусская пехота начала строить боевой порядок. С рассветом, с грохотом барабанов, с распущенными знаменами, она вдарила в центр Русской армии. Первая атака была отбита. Вторая потрясла Русскую пехоту, но та устояла. Наступил решительный час Прусской победы. Пехота отошла, на горизонте показались темные колонны конницы принца Брауншвейского. Готовилась страшная атака Прусской конницы.

Был вызван казачий Донской полк Себрякова, и было ему приказано сокрушить эту конницу.

Себряков собрал полк за пехотою. Казаки тогда не знали ни резервных, ни сотенных полковых колонн. Сотни стали кучами против своего командира и он стал объяснять задачу полка. По мере того, как он говорил, плотнее его обступали казаки, становясь привычным «кругом»: каждый слушал и вникал в задачу.

— Друзья, — говорил Себряков, — нам приказано сокрушить вон ту конницу.

— Иде-ж? — вздохом пронеслось по казачьим толпам. — Ить — сила!.. Опять же — кони!.. Он ударит — маштак наш наземь падет.

Лучше казаков понимал это полковник. Он продолжал:

— Наша пехота — пятнадцать свежих, не тронутых боем батальонов и сорок пушек — устроились вон за тем пригорком. Надо заманить драгун на них. Поняли?

Казачьи лица оживились. Заблистали неугасимым огнем подвига глаза.

— Поняли, поняли, — шорохом пронеслось среди казаков.

— Заманить, а как те повернут после огня пехотного и батарейного, ударить в дротики.

— Ладно… Только б заманули. Он тоже не прост, а там. Поработаем…

— Так. С Богом!

Через топкое болото жидкою колонною стремительно понеслись Донцы, и совсем неожиданно показались сбоку Брауншвейгских драгун, уже построивших тесный порядок полковой эскадронной колонны (как в ту пору атаковала конница пехотные каре), чтобы снова идти на потрясенный и еще не устроенный центр нашей позиции.

Казаки Себрякова дерзко наседали сбоку. Не стоило обращать внимания на них. Их было так мало. Но они стреляли с коней, метали стрелы из луков. Они дерзко построили сомкнутый строй и угрожали атакой Брауншвейгским драгунам. Это было смешно — атаковать грозную колонну драгун на их маленьких лошадках. Но фланг — опасное место. У драгун были уже убитые и раненые. Брауншвейгские драгуны стали заходить плечом, чтобы сразу сбить Донцов. Казаки повернули назад и понеслись на холм. Драгуны пошли за ними. Все грознее и скорее был топот их рослых лошадей. Сейчас они врубятся в казачьи ряды.

— За-ма-а-нива-ай! — раздалась звонкая команда по казачьим рядам.

На глазах драгун точно растаял казачий полк. Как будто и не было тут никаких казаков. Казачьи сотни рассыпались и ускакали по сторонам, по перелескам и болотам. В пятистах шагах от драгун в грозном порядке сомкнутых каре стояла Русская пехота, и в промежутке между каре сверкала медь пушек и дымили готовые фитили. Остановить и повернуть сразу расскакавшихся коней было нельзя.

Взвизгнула картечь. Пушки окутались белым дымом; «батальонный» ружейный огонь эхом прокатился по долинам и холмам.

Брауншвейские драгуны в беспорядке повернули.

Как из-под земли выросли, появились опять те же неугомонные казаки. Поработала донская пика. Каждый делал свое кровавое дело, не ожидая приказа. Односум следил за односумом и спешил ему на помощь.

После атаки казаки собрали чепраки Брауншвейгских драгун, сняли с них одноглавых белых орлов и отправили свою добычу в Черкасск. Там их нашили на черные покрышки аналоев. Так и оставались эти покрышки до последнего большевицкого времени, как память победы казачьей лавы над лучшей конницей Прусского короля.

Белые Прусские орлы перелетели с полей Егерсдорфских в Черкасский собор.

Пруссаки познакомились с Донскими казаками. Кровавые столкновения в Семилетнюю войну не озлобили их, но заложили прочное основание уважения и дружбы, которые в полной мере проявились пятьдесят лет спустя, когда Русские войска явились союзниками Пруссии и вступили в войну с Наполеоном для освобождения Пруссии от ига Наполеонова.

Глава VI

Отзыв о казаках фельдмаршала Румянцева. Полковник Суворов в Семилетнюю войну узнает под Ландсбергом Донских казаков. Сражение на Кинбурнской косе. Приказы и инструкции Суворова о казаках.

Как относились к казакам и как отзывались о них великие Русские полководцы времени Императрицы Екатерины II?

Россия в царствование Императрицы Екатерины II вела две войны с турками: первую, с 1762 по 1774-й год, и вторую, с 1787 по 1791-й год. Усмиряла Польский мятеж в 1794 г., усмиряла Пугачевский бунт и посылала войска в Закубанский поход.

В этих войнах и походах прославили свои имена два полководца Русских: Румянцев и Суворов.

Румянцев узнал Донских казаков в первую турецкую войну, в которой принимало участие 22 000 донских казаков под начальством походных атаманов Михаила Поздеева, Тимофея Грекова, Дмитрия Мартынова и Никифора Сулина. Полки эти действовали в больших сражениях, веденных и выигранных Румянцевым на берегах реки Ларги и на Кагуле; Румянцев по окончании войны выдал Донским казакам следующее свидетельство:

«Подвиги старшин и казаков войска Донского против неприятеля отлично споспешествовали (сопровождали) все славные успехи Российского оружия. Они составляли зимою и летом первую стражу армии, не утомлялись ни нуждою, ни выгодами, особенно в необитаемых местах. Их бдению и врожденному в них военному искусству мы особенно обязаны тем, что неприятель нигде не мог во вред наш скрыть своего движения, но был часто самими казаками отбит. Казаки, побуждаемые доброю волею и рвением к службе, всюду, где было столкновение с неприятелем, в малых и больших стычках и в самых генеральных сражениях, пускались в огонь первые, отличались храбростью чрезвычайною, повиновением власти и жертвованием самой жизни, обретали многие над неприятелем победы. Доказательства их мужества, военного искусства, старания и послушания в действиях, которые я, или генералы, командовавшие отрядами, им поручали — так велики, что описать их трудно и нельзя достаточно похвалить. Я заключаю свое свидетельство тем, что храброе и полезное отечеству Донское войско по отличным своим заслугам, в войне доказанным, достойно Высочайшего благоволения и милостей Монарших».

Императрица Екатерина II отметила участие Донских казаков в первой войне с турками пожалованием войску Донскому 28-го июня 1775-го года похвальной грамоты и великолепно украшенного знамени. На знамени была надпись: «Нашему вернолюбезному войску Донскому за храбрые и мужественные подвиги во время минувшей войны с турками».

Суворов познакомился с Донскими казаками, когда был полковником и командиром пехотного полка. Он уже тогда провозгласил в полку, что главное в военном искусстве — «быстрота, глазомер и натиск»… К его полку во время Семилетней войны были приданы Донские казаки. Это было в Пруссии, и Суворову нужно было занять город Ландсберг и уничтожить в нем мост, имевший важное значение для движения армии Прусского короля.

В сумерках подъехал Суворов на казачьей лошади к Донцам и повел их к реке Нетце. С ним был немец — проводник. Уже темнело, когда Суворов въехал в реку и оглянулся — казаки въехали в реку за ним. Глубже и глубже река, плывет Суворов, плывут за ним и казаки. За рекой втянулись в глухой лесной проселок. За ночь прошли 45 верст, и в предрассветном тумане увидели перед собою каменные стены городка Ландсберга.

Суворов обернулся к казакам и воскликнул:

— Город наш!.. Ура!.. Нападаем?!

— Там Прусские гусары, — в страхе шепнул ему проводник.

— Помилуй Бог!.. Благодарю, — сказал Суворов. — Их-то мы и ищем.

Суворов и казаки подскакали к городку. Тяжелые ворота замыкали крепостные стены. Задержка была на одно мгновение. Не успел Суворов и распорядиться, как у казаков появилось откуда-то взятое тяжелое бревно. Казаки раскачали его и выбили ворота.

Все поскакали к мосту. Суворов кричал:

— Одно ломи!.. Другое жги!

— Сами знают, — сказал ординарец, Донской урядник, — не извольте себя беспокоить, ваше высокоблагородие.

Когда? По чьему приказу? они успели спешиться… Откуда достали они лодки? Откуда появились у них соломенные горящие жгуты? Как смело плыли некоторые по реке вплавь с топорами в руках. Затрещали, загорелись доски настила, рухнули в воду подрубленные сваи. Моста как не бывало…

Не прошло и получаса, как казаков не было в Ландсберге, не было в нем и гусар, и не было столь нужного для Прусской армии моста.

Подлинно то были «глазомер, быстрота и натиск». Каждый «воин понимал свой маневр». Каждый казак без указки знал, что ему нужно делать.

Суворов узнал казаков — казаки узнали Суворова.

Во вторую войну с турками Суворову было поручено оборонять крепость Кинбурн. Турки высадились в значительных силах на Кинбурнской косе. Суворов вышел из крепости для полевого боя. Во время этого боя, 1-го октября 1787-го года, Суворов был ранен в левую руку пулей на вылет. Верный его ординарец, донской казак Иван, с другими казаками вынес Суворова в сторону. Донской есаул Кутейников своим галстуком перевязал ему рану.

— Помилуй Бог!.. Благодарю, — сказал Суворов, — помогло!.. Тотчас помогло!.. Прогоним, богатыри, всех турок в море, и раненых, и здоровых.

Суворов бросился в самую сечу боя.

Турецкие силы во много раз превосходили силы Кинбурнского гарнизона. Ночь надвигалась. Не хватало патронов. Турки ожесточенно напирали на Русских. Местами уже были заняты ими передовые укрепления. Надо было отступать. Но не знал этого слова Суворов. Он обратился к бывшему при нем есаулу Краснову и приказал привести последний резерв — пехотный батальон.

Краснов прискакал к батальону, и нашел его в расстройстве; в батальоне не было офицеров. Они все были перебиты или ранены.

— Друзья! — крикнул Краснов. — Суворов приказал ударить в штыки! Ура!..

Он повел батальон на крепостные окопы. Его ранили в ногу. Он продолжал отбиваться от турок. Уже в полной тьме прискакали его казаки: в темноте, среди кустов и прибрежных камышей пошла свалка. Турки отступили и пошли на свои корабли.

Около 2000 турок пало в рукопашном бою. Русские войска потеряли около тысячи человек.

Все это запомнил Суворов и выделил казаков в своей памяти.

Александр Васильевич Суворов знаменит не только как искусный полководец, «непобедимый», ибо никем во многих войнах и сражениях никогда не побежденный, как изумительный знаток солдатской души, но еще и как бесподобный учитель военного искусства.

Суворовские «Наука побеждать», «приказы войскам», «инструкции», писанные по разным случаям короткими, ясными, каждому солдату понятными и доступными поучениями так верны, значительны и глубоки, что прошло почти два века с тех пор, как они писаны, а все не потеряли они своего значения и силы, и до сей поры, хотя все переменилось — оружие, состав и сила сражающихся войск, и самый способ ведения войны.

Касаются Суворовские поучения духа войны. Дух же войны — вечен.

В этих приказах и наставлениях Суворов выделяет казаков. Он дает указания по разным родам войск — пехоте, артиллерии, кавалерии, но тут же добавляет о казаках. Он, узнавший их, хорошо видевший их в разных оборотах службы и боя, понял, что они — конница, да только совсем особая конница. Они — сверхконница.

В «Науке побеждать» Суворов, указывая на значение в бою «натиска» пишет: «Конница должна действовать всюду, как пехота, исключая зыби (болота). Казаки везде пролезут».

В итальянскую войну 1799-го года, накануне сражения на реке Треббии, Суворов отдает приказ: «Неприятельскую армию взять в полон. Влиять твердо в армию, что их 27 тысяч, из коих только 7 тысяч французов, а прочие — всякий сброд реквизионеров. Казаки колоть будут, но жестоко бы слушали, когда французы кричать будут пардон или бить шамад. Казакам самим в атаке кричать: „Балезарм, пардон жетелезарм“ (бросайте оружие, простите, кидайте оружие) и, сим пользуясь, кавалерию жестоко рубить, а на батареи быстро пускаться, что особливо внушить казакам, коим удобно испортить на реке Таро мост и тем зачать отчаяние; с пленными быть „милосердну“… „Их генералов особливо казаки и прочие примечают по кучкам около них; кричать пардон, а ежели не сдаются — убивать“…»

В том же году Суворов написал «инструкцию» по обучению австрийской, союзной с нами, армии, и в ней отметил: «Казаки должны всегда держаться за кавалерией; их быстрота довершает победу… и как только неприятель сбит, то не один человек не спасется»… «Победителю прилично великодушие. Бегущий неприятель охотно принимает пардон. Смерть или плен — все одно»…

«Казаков надобно ставить за пехотой, полками, или сотнями, чтобы немедленно преследовать неприятеля, лишь только начнет отступать».

«В боевом порядке казаки должны строиться, смотря по местности, малыми или крупными частями, или позади линии, или по флангам. Как только неприятельская линия сбита, казаки по своей быстроте отлично преследуют и в особенности забирают пленных. Иногда должны кричать: „Пардон“, „пардон“».

Глава VII

От казаков по военным обстоятельствам отобрали лошадей. Песня по этому поводу. Измаил. Штурм Измаила. Подвиг Донского генерала Матвея Ивановича Платова. Взгляды Суворова на добычу.

Вторая Турецкая война была полна подвигов, оказанных Суворовым и Русскими войсками. Крепость Очаков была взята, под Рымником Суворов на голову разбил турецкую армию, за что получил от Императрицы Екатерины II наименование «Рымникского».

Шел третий год войны. Русские войска подошли к Дунаю. Осенний поход через Молдавские степи был очень тяжел для Русской конницы. Многие ее полки потеряли лошадей, гусары потеряли и оружие. Главнокомандующий Русской армией Потемкин приказал отобрать лошадей и оружие от казаков, сумевших и в тяжелых условиях безкормицы и похода по топкой грязи сохранить и тех, и другое, и передать коней в кавалерийские полки, а оружие отдать гусарам. Неохотно расставались казаки со своими доморощенными конями; на них смотрели они, как на членов семейства, как на своих близких, из «дома» приведенных друзей. Сложилась в ту пору об этом песня:

«Ах ты, батюшка, воеводушка.
Ты за что на нас прогневался?
Или сделали тебе изменушку,
Изменушку, переменушку?
Ты зачем у нас коней побрал,
Ты коней побрал, по полкам раздал,
Ты по тем полкам, по гусарским?
Ты полковника у нас разжаловал,
Есаулушков на часы ставил.
Аль мы в чем тебе прослужилися?
— Я затем у вас коней обрал,
Я коней обрал, по полкам раздал,
Что во всех полках кони выпали,
Генералушки все приопешили,
Лямочки на плечах несут,
А орудия на себе ведут»…

Позднею осенью 1790-го года турецкая тридцатитысячная армия укрылась в крепости Измаиле на Дунае. Отлично укрепленная французскими инженерами, крепость эта считалась неприступной. В ней было около трехсот орудий, большие запасы продовольствия, командовал войсками, в крепости находившимися, поседелый в боях Айдос-Мехмед-паша, человек твердый и бесстрашный.

Русский осадный корпус в 30 000 человек, в том числе 13 000 пеших казаков, был без осадных орудий, боевых припасов не доставало. Продовольствия было недостаточно.

Был ноябрь. Лили дожди. Войска стояли в палатках. Кругом была непролазная грязь, много солдат было больных. В эту-то пору к осадному корпусу прибыл Суворов. Он приехал верхом на казачьей лошади в сопровождении одного казака, везшего в руках небольшой узелок — все имущество Суворова. Шел проливной дождь. Плащ на Суворове старый, ветхий — солдаты называли его «родительским» — промок насквозь; сам Суворов был в дорожной грязи… Он объехал крепость, осмотрел войска. Ему было приказано взять Измаил. Требовали от него невозможного. Это понял Суворов, но не растерялся. Понял одно — брать осадой бесполезно. Надо брать открытым приступом, неприступную крепость брать голыми руками.

30-го ноября Суворов приказал своему корпусу готовиться к штурму крепости. Строили 40 штурмовых лестниц и 2000 фашин. Суворов в сопровождении казака Ивана постоянно ездил по работам, подъезжал к солдатам и казакам, и говорил:

— Валы Измаила высоки, рвы глубоки, а все-таки нам нужно его взять. Такова воля матушки Государыни.

Солдаты смотрели на своего корпусного командира и говорили уверенно:

— С тобой возьмем! Чего там!

7-го декабря Суворов послал начальнику крепости записку с предложением сдать Измаил:

— «Сераскиру, старшинам и всему обществу, — писал Суворов, — с войсками сюда прибыл. Двадцать четыре часа на размышление — воля; первый мой выстрел — уже неволя; штурм — смерть. Что оставляю вам на размышление…»

— Скорее Дунай остановится в своем течении и небо упадет на землю, чем сдастся Измаил, — отвечали турки.

9-го декабря Суворов в своей палатке собрал генералов на военный совет. Собралось тринадцать генералов. Младшим из них был Донской генерал-майор Матвей Иванович Платов. Суворов коротко рассказал о положении дел, серьезности и опасности открытого штурма, о невозможности продолжать осаду и предложил высказаться, начиная, как то было принято на таких советах, с младшего.

Платов встал, смело и отчетливо сказал:

— Штурмовать!

Все остальные генералы подтвердили мнение Донского генерала.

Суворов встал, обошел всех, перецеловал, вышел из палатки и, обращаясь к генералам, отдал короткий приказ:

— Сегодня молиться, завтра учиться, послезавтра или победа, или славная смерть.

На 11-е декабря был назначен приступ всех войск. Для атаки с суши было приготовлено шесть колонн, три колонны с резервом шли со стороны Дуная для высадки. Пятая колонна состояла из Донских казаков. Донцы шли наравне с пехотою, за неимением оружия они шли с укороченными пиками, а те, которые несли лестницы и фашины, шли и вовсе без оружия. Колонна эта была разделена на две части — одною командовал Платов, другою Орлов.

Ночью на 11-е были вызваны охотники идти и засыпать рвы фашинами. Вышли самые отчаянные казаки.

За ними двинулись колонны штурмующих войск и стали у крепости, ожидая сигнала для начала приступа.

Была зимняя, темная, хмурая, беззвездная ночь. Казаки пожимались от холода и от волнения ожидания.

Вдруг, шурша, взвились к небу ракеты и лопнули высоко в небе, в черных тучах. Полки кинулись на штурм…

Первыми взобрались на стены Измаила Платов, Орлов, Денисов и войсковые старшины Греков и Краснов.

Началась рукопашная свалка.

Когда наступило хмурое зимнее утро, крепость была в руках Русских войск. Бой шел в тесных улицах. К часу дня войска достигли середины города. В улицах турки были перебиты. Они оборонялись в главной мечети, в двух больших караван-сараях (гостиницах) и в срединном замке — Табия. Наконец, и там сопротивление было сломлено, и турки стали сдаваться.

Защищавший с двумя тысячами янычар один из караван-сараев Айдос-Мехмед-паша был в пылу боя убит гренадерами Фанагорийского полка.

К четырем часам дня вся крепость была в руках Русских войск. Суворов отдал ее войскам на три дня на разграбление.

Неприятеля было убито в крепости 26 000, пленных взято 9000 мирных жителей, женщин и детей оказалось в крепости около 9000, 265 пушек, 364 знамени и 7 бунчуков достались Русским. Около 10 000 лошадей было захвачено в крепости. Казачьи полки вооружились и сели на коней. Корпус Суворова потерял 10 000 убитыми и ранеными. Из 650 офицеров — 400 пало при штурме.

Войска получили богатую добычу. Суворов не взял себе ничего. Ему привели прекрасного арабского коня в богатом, шитом золотом и усеянном самоцветными камнями уборе. Суворов отказался от него.

— Ваше превосходительство, — сказал ему один из генералов, — тяжело будет вашему коню везти добытую вами славу.

— Донской конь всегда выносил меня и мое счастье, — ответил Суворов.

— Да, — говорили стоявшие кругом казаки и солдаты, — наш Суворов в победах и во всем с нами в паю, но только не в добыче…

За эти годы Суворовских побед — казачья удаль, отвага, смелость, победа сливались в одно с удалью, отвагой, смелостью и победой Российского солдата. В этих победах ковалось братство донского казака и Русского Екатерининского солдата.

Глава VIII

Восстание в Польше. Битва у Мацеевич. Донские казаки берут в плен предводителя восстания Костюшку. Казачья песня о том.

4-го апреля 1794-го года, в ночь на Светло-Христово Воскресение, поляки вероломно напали в Варшаве на Русские войска и перерезали всех офицеров и солдат. То же было сделано и в других городах, где стояли Русские войска. Поляки назвали это «кровавою заутреней». Во главе польского восстания стал Костюшко.

Императрица Екатерина II приказала генералам Суворову и Ферзену подавить восстание и примерно наказать поляков. Русские войска весною вошли в Польшу, имея целью захватить Костюшку и взять снова Варшаву. Казачьими полками, входившими в эти войска, командовал генерал граф Федор Петрович Денисов. Одним из полков казачьих командовал полковник Адриан Карпович Денисов, герой Измаильского штурма…

Поляки, пользуясь густыми, непроходимыми лесами и болотами, действовали малыми партиями, почти неуловимыми для Русских войск.

В сентябре Ферзен узнал, что главные силы Костюшки окопались в лесах у деревни Мацеевичи. 27-го сентября Русским войскам удалось окружить его. Поляки были разбиты, часть взята в плен, часть перебита. В разгар и сумятицу боя, когда свои смешались с чужими, командовавший казачьим авангардом из двух полков Денисов заметил, как какой-то прекрасно одетый всадник на буром коне прорвался между Русских конно-егерей и во весь опор помчался к лесу.

«Наверно это Костюшко», — подумал Денисов, подозвал к себе майора Карпова и приказал ему оставить взятые казаками пять пушек, рассыпать по лесу четыре сотни казаков и поймать богато одетого всадника.

Казаки рассыпались по лесу. Несколько казаков, скакавших по дороге, увидели, что на перекрестке поломаны жердяные заборы, идущие вдоль дороги и на лугу видны свежие следы копыт. Два казака, Лосев и Тапилин, поскакали по следу.

Они скоро нагнали поляков, скакавших на прекрасных конях. Те поляки, которые выбрались на дорогу, скоро исчезли из вида казаков, но трое, пошедших напрямик, лугами, попали в болото. Лосев и Тапилин настигли их. Одного — майора — убили, солдата ранили, а третий, бывший на сильной лошади, выскочил из болота, но, проскакав несколько шагов, снова попал на топкое место и загруз. Он соскочил с лошади и, накрывшись плащом, притворился мертвым. Лошадь его справилась одна и, выбравшись из топи, ускакала. Один из казаков кольнул лежащего под плащом поляка два раза дротиком и приказал выйти из болота. Начальник сдался. Он стал отдавать казакам деньги и часы. В это время к казакам подскакал конноегерский вахмистр и ударил польского начальника палашом по голове. Тот упал. Лежавший в болоте раненый поляк крикнул:

— Не убивайте его — это самый наш главный начальник.

Один из казаков поскакал за Денисовым.

Денисов, не раз видевший Костюшку, сейчас же узнал его. Голова Костюшки была в крови, ноги без сапог. Одет Костюшко был в кафтан, атласный жилет и штаны. Он лежал на траве. Денисов приказал накрыть его шинелями, и спросил его, не хочет ли он чего-нибудь.

— Ничего, — ответил Костюшко.

— Я знаю, — сказал Денисов, — что вы Костюшко, храбрый и великий начальник. Я готов вам помочь.

— Я знаю, что вы Денисов — полковник, — ответил Костюшко.

Костюшко перевязали платками и галстуками, сделали из пик носилки и понесли из леса.

Так донские казаки взяли в плен Костюшку, душу польского восстания. Взяли, и песню о том сложили:

— Не ясен то сокол по тем горам летает,
То Костюшко варвар по своей армеюшке разъезжает.
Он фронты-то свои, знаменушки украшает.
Своих мызничков… генералушков ублажает:
— «Вы не плачьте же мои мызнички, право, генералы.
Не рыдайте же вы, мои свирепые кавалеры.
Как завтра у Бела Царя будет праздник.
Не маленький праздник, праздник Петров день,
Все рынушки, трактирушки будут растворены,
Все гусарушки… все уланушки будут пьяны,
Казаки наши Донецкие загуляют…»
Как на тот-то раз казаки-други были осторожны.
Всю ночушку казаки-други не спали.
В руках-то своих борзых коней продержали.
На белой-то заре, на утренней, ура закричали.
Закричали они, загичали, Костюшку поймали,
Да велели ж его, Костюшку, накрепко связать.
Приказали у него скоро допрос допросить…

Пленение Костюшки тяжело отозвалось на духе польских войск. Польские отряды стали стягиваться к последней своей опоре — Варшаве.

24-го октября Суворов, соединившийся с Ферзеном, штурмом взял Варшавскую крепость Прагу. Вслед затем пала и Варшава.

Казачьи полки простояли в Польше еще год. Зимою 1795-го года они вернулись на Дон.

Глава IX

Донские полки в Австрии. Смотр Императором Австрийским в гор. Брюнна. Встреча Суворова с Денисовым и урядником Селезневым. Взятие города Бергамо в северной Италии. Вступление в город Милан. Сражение на реке Треббии. Суворов и урядник Селезнев.

Маршалу Суворову шел семидесятый год, когда он, находившийся в немилости у Императора Павла и проживавший у себя в маленьком имении в селе Кончанском, получил приказ Императора принять командование над Русскими и Австрийскими войсками, сосредоточенными в Австрии, и идти в северную Италию, чтобы выгнать оттуда французские республиканские войска.

В Итальянский поход с Суворовым с Дона было послано восемь полков: Денисова, Поздеева 1-го, Грекова 8-го, Молчанова, Семерникова, Курнакова, Сычева и Поздеева 2-го — всего 4162 казака под общим начальством героя Турецкой войны и усмирения Польского мятежа Адриана Карповича Денисова.

Зимою 1799-го года казачьи полки потянулись походом через Австрийские земли. Император австрийский с Императрицей в городе Брюнне смотрел казаков. Он был в восхищении от лихой езды Донцов и их уменья преодолевать самые разнообразные препятствия. Казаки прошли в Вену, ночевали там, и в начале апреля 1799-го года вступили в северную Италию.

9-го апреля в городе Валеджио их встретил Суворов.

Сердечные, простые, настоящие военные, товарищеские отношения были между фельдмаршалом и его сотрудниками. Суворов был для казаков своим, и казаки смотрели на Суворова, как на своего. Они любили и берегли его в боях и на походе.

— А, Карпович, здорово, — приветствовал Суворов Денисова.

— Вот и опять со мною. Повоюем еще. Побьем французишек! Побьем ведь?

— Еще и как побьем-то, ваша светлость.

Здесь явился Суворову бывший при нем в прежних походах урядник Евсей Селезнев, казак Березовской станицы; ему было за сорок лет.

— Что, Евсей, постарел твой фельдмаршал? — сказал казаку Суворов.

— Не помолодеешь с годами, ваша светлость. Про вашу тяжелую жизню эти годы слыхали… Поберегать вам себя надо-ть… Не как прежде… — сурово сказал Селезнев.

— При мне опять будешь, — сказал Суворов, и проворчал: — Поберегать!.. поберегать!..

Прошло четыре дня, и вот они, еще невиданные казаками французы.

13-го апреля полки Денисова и Грекова, бывшие в авангарде князя Багратиона, определили у города Бергамо отступавшую французскую армию.

Ночью пролил дождь. Глинистые поля размокли, вязко было скакать по ним. Отступавшие французские полки хотели укрыться за стенами замка Бергамо и вошли в тесные улицы города. Казаки полка Грекова вскочили за ними и начали колоть их пиками. Французы, первый раз увидавшие казаков и их страшные пики, подняли крик. Казаки, чтобы удобнее было колоть в тесноте улиц, соскакивали с коней и бились пешком.

Адриан Карпович Денисов прискакал в город.

— Вперед, любезные друзья, вперед! — кричал он.

Казаки погнали французов за город, выставили сторожевое охранение, а сами расположились в городском замке. 19 осадных орудий, много ружей, запасов и знамя были захвачены здесь казаками. Начальник города поднес Денисову ключи от крепости.

Денисов послал ключи и донесение Суворову.

Ночью лил проливной дождь. Дул ледяной ветер. По грязной размытой дороге в Бергамо прискакал Суворов, в мокром плаще, забрызганный грязью, как когда-то прискакал он и к Измаилу. Он вошел к Денисову, обнял его и сказал:

— Спасибо, Карпович, спасибо! Порадовал старика. Зови Грекова, офицеров, казаков, хочу видеть их, благодарить за первую славную победу над французишками. Ишь какие! — крепости конной атакой берете…

Не зря говорится: «Почин дороже денег…» Так и пошло… с Суворовым…

На другой день, 14-го апреля, Суворов разбил французов на реке Адде. 17-го апреля донской майор Миронов торжественно вошел в главный город северной Италии Милан. Быстрота и натиск шли с Суворовым.

Больше месяца Русские войска простояли в Милане. Тем временем командующий французской армией, генерал Макдональд, отошел к реке Тидоне; 6-го июня Русские войска его настигли; был жестокий бой, и 7-го июня Макдональд отошел к реке Треббии. Здесь Макдональд обрушился на австрийцев, и те начали отступать. В самый разгар боя, в жару и пыль, Суворов подскакал к казакам. Он был в белой рубашке с орденом поверх нее, с непокрытой головой. Он показал казакам на наступавших на австрийцев французов и крикнул:

— Помилуй Бог, как хорошо!.. Руби!.. Коли!.. Ура!..

С грозным топотом конских ног развернулись казачьи полки. Склонились пики. Протяжный казачий гик раздался по полям. Через канавы, обсаженные кустами, через каменные стенки виноградников понеслись казачьи сотни на французские карре. Наступление французов было остановлено. Русские войска, и впереди их князь Багратион с авангардом, спешили на выручку австрийцам. Была жара. Полки Багратиона, с ночи в походе, изнемогали от усталости. Багратион остановился. Суворов подъехал к нему, рукой показал — «идти вперед».

— Нельзя идти дальше, — сказал Багратион, — много отсталых. Измучены люди… Повременить надо… В ротах не насчитывается по сорока человек.

Суворов наклонился к уху Багратиона и сказал:

— А у Макдональда нет и двадцати. Атакуй с Богом!

Багратион встал.

— Барабанщик, бей атаку! — крикнул он.

Заиграла музыка, забили барабаны, солдаты запели полковые песни, Багратион ударил на Макдональда.

Суворов поехал с полками. Свистали пули, ядра носились над ним. Когда он заезжал слишком вперед, Селезнев хватал лошадь Суворова за поводья и поворачивал обратно.

— Ты что! — кричал Суворов и замахивался плетью. — Как ты смеешь!.. Генерала!.. Фельдмаршала!..

— Не пущу, и все тут… Не фельдмаршальское это дело, чтобы полки в атаку водить… Прикажи, и без тебя пойдут. А твоя жизнь дороже для нас.

Уводил Суворова из сечи. Поберегал Русского фельдмаршала донской урядник Селезнев.

Тидоне… Треббия… Почти вся французская армия, действовавшая в северной Италии, была истреблена. Суворов замышлял поход во Францию… На Париж!..

Глава X

На помощь австрийцам через Альпы. Там, где перелетали только орлы, прошла Русская армия Суворова. Мир с французами. Благодарность Суворова казакам. Суворов — шеф 1-го казачьего полка. Казачья военная слава.

Австрийская армия была окружена французами в Швейцарии. Итальянскую армию Суворова потребовали выручать австрийцев.

Перейти через Альпы в осеннее время, да еще с армией и ее тяжестями, перейти с боями с французами в горных кручах считалось невозможным. Только орлы перелетали Альпийские горы.

Суворовским «чудо-богатырям» и это оказалось возможным.

В сентябрьские ненастные дни, в снежные метели, по еле видимым горным тропам шли казаки и солдаты с боями через крутые альпийские горы. Когда ночевали на Сен-Готарде, был ледяной ветер. Нигде не было топлива, нельзя было развести костры. Казаки поставили лошадей в круг, сами стали в середину круга и согревались конским дыханием.

По ночам, когда отдыхала пехота, казаки ходили на разведку, рыскали по неприступным горным кручам между угрюмых скал и истребляли французские посты, не зная ни отдыха, ни сна.

4-го сентября начался этот беспримерный в военной истории заальпийский поход, и окончился 12-го октября.

Суворов в приказе по армии отметил казаков: «В тяжелом пути, — писал он, — казаки Денисова и Курнакова много способствовали. Они открывали рассеянного неприятеля в выгодных для него местах, и вместе с пехотою били и брали в плен…»

С ужасом и удивлением вся Европа следила за движением Суворова. Швейцарцы, жители этих гор, не верили, что можно перевести армию через Альпы.

По окончании перехода, в Австрии, Суворов получил приказ возвращаться в Россию. Недовольный действиями австрийцев Император Павел прекратил войну и заключил мир с французами. Он замышлял новое великое предприятие, выгодное для России, и хотел поручить его Донским казакам.

Подвиги, совершенные казаками в Суворовские войны, не были забыты. 16-го апреля 1901-го года Императором Николаем II донским полкам были пожалованы «шефы»[4]. 1-й Донской казачий полк, стоявший тогда в Москве, был наименован 1-м Донским казачьим Генералиссимуса Князя Италийского, графа Суворова-Рымникского полком. Не были забыты и ближайшие сотрудники Суворова: имя «Карповича» — Денисова получил 7-ой Донской казачий атамана Денисова полк, имя Краснова — 1-го полк, и Грекова — 16-й Донской казачий генерала Грекова 8-го полк.

Войны, веденные Россией во вторую половину XVIII века, Суворовские победы и Суворовская Школа сильно изменили взгляды Донских казаков. Они по-прежнему служили в Русской армии отдельным войском, но они тесно вошли в эти войны в Русские войска, сдружились с их начальниками и солдатами. Прежняя недоверчивость, отчужденность, ревнивое оберегание своей самостоятельности, своих прав, своего «казачьего присуда» сменились ревностным служением Российской Императрице и Императору.

Весомое, наживное, житейское, преходящее, как и сама вольность, независимость, земли, богатства, жизнь, здоровье и силы — все это отдавалось под влиянием войн, их тяжестей и под влиянием таких высоко нравственных учителей, какими были Суворов и его сподвижники, за невесомое, вечное, духовное, за великую Донскую казачью славу

Листок за листком, вплетали Донцы лавры в венец славы казачьей. Полнили страницы неветшающей истории подвигами своих доблестных сынов.

Когда во время 1-й Турецкой войны колыхнул донской казак Емельян Пугачев всем понизовьем Волги, потряс свирепым и беспощадным крестьянским мятежом Москву — устояло Донское войско, не поддалось соблазну бунта, осталось верным данной им присяге.

Глава XI

Казак Емельян Пугачев. Дело атамана Степана Ефремова. Приезд в Черкасск из Петербурга генерала Черепова для следствия на Яике и на Дону. Избиение на Кругу генерала Черепова казаками. Арест Ефремова. Пугачев в Яицком войске.

Казак Зимовейской станицы Емельян Пугачев в молодые годы занимался с отцом хлебопашеством. 17-ти лет он женился и, прожив с женою одну неделю, отправился по наряду в поход для участия в Семилетней войне.

Грамотный, смышленый, разбитной, смелый и ловкий казак понравился полковому командиру, полковнику Денисову. Тот взял его к себе вестовым. Пугачев, ездя при полковнике, повидал много людей, о многом услышал и многому научился. Денисов был любитель лошадей и поручил их своему вестовому. Во время ночной тревоги Пугачев упустил одного коня, и конь убежал к Пруссакам. Денисов жестоко наказал своего вестового плетьми. Мрачным огнем загорелись глаза чернобрового, смуглого казака, когда он встретился после наказания с полковым командиром. Затаил в сердце своем Пугачев злобу на полковника, на всех офицеров, на всю «старшину» казачью. Затаил, но смолчал.

Из Пруссии, из самого Берлина, в поля Молдавии, на турецкую войну — не малая путина. Сломал и этот поход Емельян Пугачев, посмотрел белый свет. Отличный стрелок, наездник, лихо владевший пикой, на вид тихий и покорный казак, Пугачев в Турции был выделен, произведен в урядники, а потом и в хорунжие. На войне он заболел чирьями, покрывшими его грудь и ноги, и был отправлен на поправку, на Дон.

В неспокойное время прибыл он домой. На Дону самовластно и своевольно «атаманил» Степан Ефремов. В 1762-м году был он в Петербурге с полками, принял участие в перевороте 29-го июня, когда Императрица Екатерина двинулась с войсками походом на Ораниенбаум, чтобы арестовать своего мужа Петра III и сесть на престол. Ефремов был за это отличен от государыни, пожалован саблей в серебряной оправе, стал лично известен Императрице.

На Дону, окруженный льстецами и приспешниками, атаман Степан Ефремов повел широкую разгульную жизнь, хотел сделать свое атаманство наследственным, передать пернач сыну, как то сделал его отец Данило. Он жил на Дону царьком, никого не признавая, не считаясь ни с законами, ни со старшинами, ни с Кругом.

Кое-кому такое самовольство Ефремова нравилось. В нем видели возрождение независимости Дона от Москвы. Ефремов имел сторонников.

В 1771-м году наказной атаман Сидор Кирсанов и старшина Юдин донесли Военной Коллегии о злоупотреблениях войскового атамана. Ефремова обвиняли в расхищении войсковой казны и провианта, во взяточничестве, в тайных сношениях с кабардинскими князьями, кумыкским князем Темиром и с пограничными татарами.

Благоволившей Ефремову Императрице донос был неприятен. Она ограничилась посылкой на Яик, где тогда были беспорядки, и на Дон из Петербурга генералов для присмотра за Ефремовым.

Это не поправилось Ефремову, и он говорил окружающей его старшине:

— Когда правительство начало за мною присматривать — так я уберусь в горы и таких бед России натрясу, что она будет век помнить. Стоит только Джан-Мамбет-бею одно слово сказать, так ни одной души на Дону не останется.

О таких речах было донесено в Военную Коллегию. Ефремова потребовали в Петербург под предлогом переговоров о безопасности границ. Ефремов в Петербург не поехал. Было приказано привезти атамана силою, и это было поручено генералу Черепову, только что круто и жестоко расправившемуся с Яицкими казаками.

По Дону пошло смятение. Казак Бесергеневской станицы Яков Янченков писал атаману и старшинам: «За реку (Дон) стойте крепко, генералу Черепову подписок не давайте, а то узнаете, что вам и генералу с вами будет. Это ведь не Яицкое, а Донское войско…»

Такие письма создали у Ефремова уверенность, что войско постоит за себя и за него, атамана.

1-го октября 1772-го года в Черкасске собрался обычный, праздничный Круг. На Круг приехал генерал Черепов и передал грамоту. Войсковой дьяк прочитал на Кругу грамоту Военной Коллегии и указ об отзыве атамана Ефремова в Петербург.

Войсковой есаул Перфилов подошел к дьяку и сказал:

— А ну, покажи грамоту!

Взглянув на поданные ему бумаги, Перфилов громко объявил казакам:

— Грамоты подписаны генералами, а ручки Государыни нашей нет. Атаман наш пожалован по именному высочайшему указу, а теперь не велено от него никаких ордеров исполнять, а слушать Черепова. Как же это, атаманы молодцы, так? По атаману стрелять грозят, как то было в Яицком войске.

Казаки стали кричать:

— По войсковому атаману стрелять не будем. Генерала Петербургского за командира почитать не желаем, потому что и напред сего никогда не бывало, как ныне Черепов нами командует.

— Большая нам от этого обида!

— Генерал хочет нас в регулярство писать и реку разделить.

Казаки стали толпою наседать на Черепова и продолжали все грознее кричать:

— В солдаты нас писать хочешь? А этого не видал?!

— Все помрем, а до того себя не допустим.

Черепов побежал к Дону, надеясь на лодке уйти под прикрытие пушек крепости Св. Димитрия (Ростова). Но казаки схватили и избили его. Они хотели по старинному обычаю посадить его в куль и бросить в воду, но одумались и повели на расправу к атаману.

Ефремов с большой свитой вышел к толпе, ведшей Черепова, и, принимая от нее генерала, сказал ему с язвительной усмешкой:

— Это, ваше превосходительство, Войско Донское, а не Яицкое!

Насмеявшись над Череповым и отпустив его, Ефремов больше ничего не предпринимал. Он так был уверен в покровительстве Императрицы, ему отчасти обязанной престолом, что даже не писал покаянных писем и выражений покорности. Он не принимал мер и против Черепова.

Так прошло больше месяца.

В ночь на 9-е ноября в Черкасске раздался набат и выстрелы из «вестовых» пушек. Сбежавшиеся к Войсковой канцелярии казаки узнали от наказного атамана, что прибывшая из крепости св. Димитрия команда драгун арестовала Ефремова в его усадьбе «Зеленый двор» и увезла в крепость.

Возмущенные этим казаки кричали наказному атаману и старшинам:

— Всех вас перебить и в воду посадить! Эт-так-ки раз-зявы! Не уберегли атамана.

Старшина Василий Иловайский с тремя сотнями казаков поскакал к Кизитеринскому форпосту крепости св. Димитрия и требовал выдачи атамана.

— Глядите сами, — кричали казаки, — не выдадите, придем всем войском выручать атамана.

Несколько дней продолжались волнения, но, как только пришло известие, что Ефремов взят драгунами по именному высочайшему повелению, волнения быстро улеглись.

Ефремова отправили в Петербург. Военный суд приговорил его к смертной казни через повешение.

14-го марта 1773 года смертная казнь Ефремову была заменена ссылкою в город Пернов. Позднее его перевезли в Таганрог, где за ним следили, чтобы он не имел сношений с Донцами. Прощенный Императрицей, Степан Ефремов умер в 1784-м году в Петербурге и погребен в Александро-Невской Лавре.

После Ефремова с 1772 по 1773 годы атаманом на Дону был Василий Акимович Машлыкин, а после него Семен Никитич Сулин.

Таковы были первые впечатления молодого хорунжего Емельяна Ивановича Пугачева на родной земле. Многое узнал он, и многое вынес, наблюдая эти события. В это же время встретился он с Яицким казаком, и тот рассказывал ему о череповской расправе, и сказал:

— Что же и говорить тебе: одно слово — худо! Мы разорены от старшин, и все наши привилегии нарушены… За Волгой крестьяне, страшно сказать, как живут… Как скот… Помещики гнетут их — подай оброк. А где его подать: земля плохо родит. Засухи одолевают… Крепкая тамотка земля. Больших трудов требует… Недовольно там крестьянство, особенно которые из старообрядцев… Клянут Государыню… Понимают государя Петра III. Кабы жив-то он был, заступился никак о своих крестьянах… Не так ли?

Увидел на Дону Пугачев, какое значение для казаков имеет имя государыни: «ручки государыни нет» — вот и не нужно исполнять указа, ею не подписанного… А имя Государя? Выводы сами напрашивались в сметливой голове Пугачева.

В эту пору Пугачев помог своему зятю бежать на Терек, что было строго запрещено. Зятя поймали. Пугачеву, как пособнику грозило жестокое наказание.

Пугачев бежал на Яик.

Глава XII

История Яицкого казака Богомолова. Слухи о том, что Император Петр III скрывается в Яицком войске. Пугачев выдает себя за Императора. Яицкие «заводчики». Речи Пугачева казакам. Устройство войска. «Оказачивание» крестьян. Казни помещиков. Пугачевский бунт.

На Яике незадолго до всех этих событий был за что-то арестован яицкий казак Богомолов. Сидя под арестом, Богомолов показал караульным солдатам какие-то следы на своем теле и сказал им, что это крест.

— Крест этот означает, — говорил Богомолов, — что я вовсе не казак Богомолов, а Император Петр III Феодорович.

За такие речи Богомолова сослали в Сибирь, но сослали тайно. По Яицкому войску, по приволжским раскольничьим селениям пошла молва, что Император Петр жив и скитается, укрываясь до времени, на Яике. Дошел этот слух и до Пугачева.

Однажды Пугачев парился в бане с яицким казаком. На распаренном красном теле резко проступили белыми пятнами на груди следы старых чирьев.

— Что это такое у тебя? — спросил яицкий казак.

Пугачев не ответил.

Вышли из бани. Темная ночь. Степь. Кругом ни души. Пугачев подозвал казака к себе и тихо сказал:

— На груди-то? На груди, спрашиваешь, что за знаки?.. Крест… Крест мне от Бога!.. Потому я не донской казак Пугачев и не раскольник из Польши, как я допрежь говорил. Скрываюсь от ворогов. А… Император Петр III.

Пошел о том слух по Войску. Оно только что пережило череповскую расправу. Явились «заводчики» дела, яицкие казаки. Они окружили Пугачева, почуяли в нем нужного человека. Потом они сами показывали:

— Нам какое дело, государь он или нет? Мы из грязи сумеем сделать князя. Если он не завладеет Московским царством, так мы на Яике сделаем свое царство… Для сих причин вздумали мы принять его покойным государем Петром Федоровичем, дабы он восстановил прежние наши обряды, а бояр, которые больше всего в сем деле умничают, всех истребить, надеясь на то, что сие наше предприятие подкреплено будет, и сила наша умножится от черни, которая тоже вся притеснена и вконец разорена…

Яицкие казаки, «заводчики» этого дела, укрыли Пугачева на Таловом умете. Когда к нему приехали ходоки из яицких городков, Пугачев вышел к ним и держал речь, как Император Петр III:

— Я вам даю свое обещание, — говорил он, — жаловать ваше войско так, как Донское — по двенадцати рублей жалованья и по двенадцати четвертей хлеба. Жалую вас рекою Яиком и всеми протоками, рыбными ловлями, землею и угодьями, сенными покосами безданно и беспошлинно; я распространю соль на все четыре стороны, вези, куда кто хочет, и я буду вас жаловать так, как и прежде государи, а вы мне за то послужите верою и правдою.

Поднялось Яицкое войско.

16-го сентября 1773-го года, на хуторе Толкачеве, перед походом на Яицкий городок Пугачев говорил казакам:

— Жалую вас рекою Яиком, с вершины до устья, жалую морями, травами, денежным жалованьем, хлебом, свинцом и всею вольностью. Я знаю, что всем обижены, что вас лишают привилегий и истребляют вашу вольность. Бог за мою прямую к Нему старую веру вручает мне царство по-прежнему, и я намерен восстановить вашу вольность, я вас не оставлю, и вы будете у меня первые люди.

На другой день Пугачев подтвердил сказанное «имянным указом Яицкому войску». В нем он писал: «Жаловаю я вас: рякою с верьшин и до усья», и далее так же неграмотно все, что говорил накануне; под указом подписал: «Амперадор Петр III»…

Знал народную и казачью душу Пугачев. Обещать, обещать, как можно больше обещать! Пошли на его обещания яицкие казаки, беглые солдаты, крепостные крестьяне. Полны дворы набились таким народом. Смышленый казак, видавший и слыхавший о Суворове, ученик одного из лучших казачьих командиров того времени, Денисова, Пугачев из этого сброда составлял войско. Он делил людей на полки, полки на сотни, везде ставил полковников, атаманов, сотников и хорунжих. Красные и желтые знамена были розданы по полкам. На знаменах были нашиты восьмиконечные кресты и образа.

Яицкое войско было глухим и дальним углом Российской Империи. Русская армия была занята в Молдавии войною с турками. По волжским городам стояли гарнизоны из старых солдат — инвалидов. В помещичьих домах и вовсе не было никакой охраны.

Первыми полыхнули старообрядцы. Им было известно, что до вступления на престол Императрицы Екатерины II, Император Петр III давал им льготы. Потом дошел до них слух, что Император от желудочных колик в Ропше скончался. Зашептали по скитам и поселкам, что не своею смертью умер Петр, но был задушен по повелению Государыни. На Российском Престоле сидела женщина — не укладывалось это с их понятиями о престоле… И вдруг пошел слух, что Император Петр жив и явился на Яике, чтобы помочь черному, простому народу.

Подлинного Государя никто никогда не видел. Появившийся теперь, отвечал представлению об Императоре. Чернобородый, могучий, властный, он шел вверх по Волге, уничтожая всех, кто не признавал его Императором. Он подвергал истязаниям помещиков и их семьи. Он отпускал на волю крестьян, дарил им земли.

— Руби столбы, — повелевал он — заборы сами повалятся.

Валились заборы. Все припадало к его ногам. Он величаво входил в церкви, проходил через царские врата, садился на церковном престоле в алтаре и творил суд и расправу.

— Настоящий царь! — восторженно говорили про него крестьяне.

Татары, калмыки и киргизы чмокали губами и падали на колени.

Знал черную народную душу Пугачев, умел поразить ее. Знал Пугачев, как крестьяне завидуют казакам и их вольному житью.

— Все будете у меня казаками, — величественно заявлял Пугачев, и этим привлекал к себе сердца крестьян.

В Татищевой крепости Пугачев приказал остричь волосы по-казачьи помилованным им пленным и приказал им именоваться «государевыми казаками». В пригороде Осы сдавшемуся ему воеводе сказал:

— Будь ты отныне казак, а не воевода.

Заняв Пензу, Пугачев сказал купцам:

— Ну, господа купцы, теперь вы и все городские жители называйтесь моими казаками. Я ни подушных денег, ни рекрут с вас брать не буду.

Пленных офицеров, которые признавали его за Императора, жаловал в атаманы и есаулы.

Сам от живой жены женился на казачьей дочери Устинье Кузнецовой и обставил ее и себя «двором» из яицких казаков. В церквах, за обедней, поминали Государя Петра Федоровича и супругу его, Государыню Екатерину Алексеевну, приближенные носили имена вельмож, окружавших в ту пору Екатерину II.

Пожарным пламенем, сильнее, чем при Степане Разине, сами заполыхали села и деревни по Волге. Все накипевшее годами недовольство дворянами и помещиками за их притеснения крестьян вылилось в безпощадном бунте против всех дворян. Верили, что настала долгожданная воля, что идет на Москву и Петербург подлинный Император Петр III Федорович, идет «мужицкий царь», чтобы дать на землю правду, чтобы постоять за обиженный черный народ, переделить по-справедливому землю…

Учитывая все это, Пугачев писал в своих грамотках:

— «Кои дворяне в своих поместьях и вотчинах — оных противников нашей власти, возмутителей Империи и разорителей крестьян, ловить, казнить и вешать… По истреблении которых противников и злодеев дворян всякий может восчувствовать тишину и спокойную жизнь»…

Вся Волга поднялась на этот призыв. Пугачев осадил и взял Оренбург, занял Казань. Ему не нужно было самому действовать. Именем Государевым ловили, казнили и вешали дворян; перед именем Государевым сдавались города, от имени государева пылали помещичьи усадьбы — ужас шел впереди Пугачева и ему сопутствовал.

Пугачевский бунт разрастался в подлинное государственное бедствие.

Во время войны Императрице Екатерине II пришлось собирать, где только можно, войска, назначать во главе их лучших своих генералов, и повести правильную войну с крестьянскими и казачьими полками Пугачева.

Глава XIII

Отношение Донского войска к Пугачевскому бунту. Войсковой Круг в октябре 1772-го года собирает войска против мятежников. Пугачев на Дону. Первая жена Пугачева. Разорение Пугачевым Донских станиц. Бои на реке Мечетной и под Царицыным. Полковник Кутейников. Донцы узнали Пугачева. Яицкие казаки выдают Пугачева генералу Михельсону. Казнь Пугачева.

О событиях на Яике, на Дону стало сейчас же известно. Пугачев посылал на Дон грамоты; ездили от него по станицам «тайные подговорщики». Бывали у Пугачева и перебежчики с Дона, ездившие посмотреть казачьего и крестьянского «амперадора Петра Федоровича».

Собравшийся в октябре 1772-го года войсковой Круг постановил набрать по станицам 1000 лучших казаков, составить из них полк с тем, чтобы тот полк был готов по первому требованию выступить и дать отпор самозванцу. Станичным атаманам было приказано зорко следить за всеми приходящими и приезжающими в станицы, «особливо на бродяг и носящих на себе образ нищего».

(В этом месте в публикации журнала «На казачьем посту» опечатка: присутствует фраза: «вым когда-то Пугачев был собран и направлен в Самаре в отряд генерала Мансурова». Начало предложения, по всей видимости, утрачено — прим. ред. 2014 г.)

И уже пошли по Дону слухи, что Император Петр III — никто иной, как свой донской казак Зимовейской станицы Емельян Пугачев. Станичники отказались от него. Дом Пугачева был уничтожен. Его жена и дети ходили по станице, побираясь милостынею.

Узнав о том, Императрица Екатерина II приказала отправить ее в стан Пугачева, в надежде, что та уличит мужа в самозванстве.

Русская армия под начальством генерала Михельсона вытеснила Пугачева из Самары и Оренбурга. Крестьяне везде приносили повинную. Яицкие казаки понемногу стали покидать Пугачева.

Пугачев решил идти на Дон искать новых людей, еще не прознавших про него. В эту пору добралась до него его жена с детьми.

Свидание Пугачева с семьей произошло в его палатке.

Пугачев принял ее с глазу на глаз.

— Что, Дмитриевна, как ты думала обо мне? — спросил жену Пугачев.

— Да что думать-то!.. Буде не отопрешься, так я твоя жена, а вот это твои дети.

— Это правда; я не отопрусь от вас, только слушай, Дмитриевна, что я тебе скажу: теперь пристают ко мне наши донские казаки и хотят у меня служить, так я тебе приказываю, неравно между ними случатся знакомые, не называй меня Пугачевым, а говори, что я у вас в доме жил, знаком тебе и твоему мужу; и сказывай, что твоего мужа в суде замучили до смерти за то, что меня у себя держал в доме.

— Как я стану говорить?! Я право не знаю.

— Так и сказывай, что ты жена Пугачева, да не сказывай, что моя, и не говори, что я Пугачев. Ты видишь, что я называюсь ныне государем Петром Федоровичем, и все меня за такого почитают. Так смотри же, Дмитриевна, исполняй то, что я тебе велю, а я, когда Бог велит мне быть в Петербурге и меня там примут, тогда тебя не оставлю, а буде не то, так не пеняй — из своих рук саблею голову срублю.

Жена Пугачева заплакала и вышла из палатки. Она говорила с той поры так, как приказал ей её муж.

Пугачев послал на Дон воззвания, обещая то же, что обещал и яицким казакам. Воззвания его успеха не имели. Атаман Сулин объявил по войску, что тому, кто поймает злодея, будет выдано 25 000 рублей и золотая медаль. По станицам в распоряжение полковника Алексея Иловайского набирали казаков. Так как почти все способные носить оружие казаки находились на турецкой войне, набранные и собиравшиеся в Скуришенской и Арженовской станицах казаки были плохо вооружены, среди них было много слабосильных, и сидели они на плохих лошадях. Они составили три отряда полковников: Луковкина, Максима Янова и Андрея Вуколова.

Пугачев собрал огромные толпы крестьян, и в августе 1774-го года вошел со стороны Камышина в пределы Войска Донского. Одна часть мятежников пошла по берегам реки Медведицы, другая по реке Иловле, и третья по Хопру. В станицах оставались только старики, женщины и дети. При приближении Пугачевских орд жители спасались по лесам и балкам, оставляя имущество пугачевским толпам. 14-го августа Пугачев дотла разорил станицы Березовскую, Малодельскую, Заполянскую, Орловскую и Раздорскую на Медведице. В Березовской угнали станичный конный табун; в Малодельской повесили оставшихся там казаков; в Заполянской жестоко избили станичного атамана и двух стариков за то, что не могли снабдить мятежников овсом и сеном.

«Амперадор Петр Федорович» показал Донцам свой подлинный лик.

Походный атаман Луковкин со старшинами Яновым и Вуколовым с отрядом в 550 казаков пошел на мятежников, бывших у Етеревской станицы. В ночь на 17-е августа Луковкин прошел 80 верст, и днем неожиданно напал на мятежников, пьянствовавших в Етеревской станице. Многих убили, забрали в плен, но большая часть бежала к Заполянской станице. Луковкин преследовал ее и выгнал из пределов Войска.

Главные силы Пугачева направились к Царицыну. Когда хвост его колонны проходил мимо Царицына, Донцы атаковали его. При этом много, до 1200 казаков, любопытствуя узнать про Императора, перебежало к Пугачеву. При остановке на ночлег казаки старались заглянуть на Императора, но — показывали они потом — «злодей рожу свою от них отворачивал»… Нашлись, однако, знавшие и видавшие Пугачева, и пошли разговоры между казаками о том, что Император — вовсе не Император, но свой казак Пугачев. Тою же ночью донские казаки стали покидать стан Пугачева, а между яицких казаков началось «такое замешательство, что руки у всех опустились, и не знали они, за что им приняться».

При приближении Пугачева к Царицыну крестьяне окрестных деревень взбунтовались, и царицынский комендант просил помощи Войска Донского. По приказанию наказного Донского атамана Сулина, все служилые казаки, состоявшие на льготе до отставки и жившие от Маноцкой до Терновской станиц и казаки Донецких станиц, были вновь призваны на службу. Они составили два полка: Макара Грекова и Акима Карпова. Из возвратившихся с Кубани на льготу полков Павла Кирсанова, Матвея Платова и Акима Уварова было отобрано тысяча доброконных казаков и из них составлено два полка Кирсанова и Платова.

Эти полки были спешно посланы к Царицыну. Туда же был направлен полковник Кутейников с полками Василия Манькова, Карпа и Михаила Денисовых.

На реке Мечетной отряд Кутейникова настиг главные силы Пугачева. Кутейников, Маньков и Денисовы три раза атаковали мятежников, и всякий раз прогоняли их до самых пушек, но захватить пушек не смогли. В третью атаку Кутейников столкнулся с яицким казаком. Он зарубил его, но казак успел нанести Кутейникову две тяжелые раны — в грудь и левый бок. Кутейников упал с коня и был схвачен бутовщиками. С него сорвали амуницию и платье, связали ему назад руки, таскали за волосы, били, надели на него ременный аркан, которым едва не удавили его и привязали его к арбяному колесу. Так оставался он привязанным до вечера. Под вечер его понесли к «Императору».

Пугачев сидел в шатре, окруженный своими товарищами. Перед ним был стол, на столе штоф водки.

— Чей ты?.. — строго спросил Кутейникова Пугачев.

— Кутейников… полковник.

— Так, ты, брат, мне и роднею причелся, — с насмешкой сказал Пугачев. — Ты Пугачева дом разорял?!

— Не разорял, а исполнял волю командирскую.

Пугачев приказал привести в палатку свою жену и спросил Кутейникова:

— Узнаешь Пугачиху?

— Не знаю.

— Вот она — Пугачиха.

— Я ее никогда не видывал.

Пугачев засмеялся.

— Уведите Пугачиху, — сказал он. — Признаешь меня Императором Петром Федоровичем? Пойдешь с нами, как все донские казаки идут?

— Которые идут, а которые и не идут. У нас не Император, а государыня Екатерина Алексеевна.

— Вот как!.. Да я тебя, брат, повешу!

Кутейников промолчал.

— Или расстрелять его, что ли? — со зверской усмешкой сказал Пугачев. — Ты как о себе думаешь?

Кутейников молчал.

— Четвертовать!.. Нет. Допреж — отрезать ему пятки и вытянуть из ног жилы. Ты что же молчишь-то? Али языка от страха лишился? Что я не могу, что ли, того сделать?

Кутейников ничего не отвечал Пугачеву. Тот приказал казанскому татарину пристрелить Кутейникова.

Кутейникова вывели из обоза, перевели чрез буерак и посадили в поле. Татарин стал стрелять в него. Три раза ружье давало осечку. Кутейников молча ожидал смерти. Четвертый раз татарин стрелял в упор, в левый раненый бок Кутейникова. Кутейников свалился в овраг и два часа пролежал без сознания. Когда очнулся — ночь. Тишина и безлюдье. Пугачев ушел к Царицыну. Полуживой донской полковник был найден двумя казаками, уходившими от Пугачева, и доставлен ими в Качалинскую станицу.

Царицын отстоялся от Пугачевских толп. Пугачев, потерпев неудачу под Царицыным, пошел к Черному Яру. Здесь он окопался. В его стане было неблагополучно. Наблюдавшие за ним донские казаки говорили между собою:

— Конечно, он не государь.

— Разве такие государи бывают?

Когда Пугачев показывался на валу, казаки из осаждавших его полков кричали ему:

— Здорово, Емельян Иванович!

Пугачев отворачивался и скрывался в палатке.

— И всего боится, — говорили казаки. — Нет!.. Не государь он.

Каждую ночь сотни людей уходили из стана Пугачева.

С севера наступала армия генерала Михельсона. С нею шли донские полки.

Пугачев кинулся искать спасения в Яицкое войско. Там казаки схватили его и выдали генералу Михельсону.

Скованного по рукам и по ногам Пугачева в большой клетке повезли в Москву. Нечесаный, с косматыми отросшими волосами, с бородою в лохмах, в разодранной рубахе, в нагольном тулупе, как дикий зверь сидел Пугачев в клетке. Таким увидел его граф Панин, когда Пугачева привезли на тот двор, где Панин стоял со своим штабом.

— Кто ты таков? — спросил Пугачева Панин.

— Сам, чаю, лучше моего знаешь — Емельян Иванович Пугачев, — ответил, мрачно насупившись, Пугачев.

— Как же ты смел, вор, назваться Государем?

Пугачев как бы про себя пробормотал:

— Я не ворон. Я вороненок, а ворон еще летает. Гляди, еще и тебе глаза выклюет!

В Москве Пугачев во всем покаялся. Когда вывели его 10 января 1775 г. на Лобное место в Кремле, окруженное несметными толпами народа, Пугачев перекрестился, сделал несколько земных поклонов, поклонился в землю народу и говорил прерывающимся громким голосом:

— Прости, народ православный!.. Отпусти мне, в чем я согрубил перед тобою!.. Прости, народ православный!.. Прости!!

Потом сам кинулся на плаху. Палач сразу отрубил ему голову.

Глава XIV

Почему в народе нет ни песен, ни сказаний о Пугачеве? Разин и Пугачев. Ложь Пугачева. «Мели, Емеля — твоя неделя». Последствия для Донского войска пугачевского бунта. Подчинение войска Потемкину. «Москва узнала про войско». Войсковое гражданское правительство. Потери Донским войском самоуправления.

Сто лет перед казнью Пугачева на той же самой кремлевской площади палач четвертовал другого донского казака — Степана Тимофеевича Разина.

Сколько красивых, задушевных песен сложили казаки и Русский народ о Разине! Сколько мест на Волге носит его имя! Он остался в народной памяти.

О Емельяне Ивановиче Пугачеве — ни песен, ни сказаний, ни сказок, ни названий — ничего.

Казаки Зимовейской станицы просили о перенесении станицы на другое место, и о переименовании ее. Казаки хотели самое имя Пугачева стереть из своей памяти, как позорное и позорящее имя донского казака. Станицу перенесли на другой берег реки и переименовали в Потемкинскую. Дети и родичи Пугачева получили имя Сычевых. Имя Пугачева угасло на Дону.

Яицк, Яицкое войско и река Яик были переименованы в Уральск, Уральское войско и реку Урал.

Народ не хотел ничего вспоминать того, что было связано с Пугачевым.

Почему? Разве не был Пугачев подобен Разину? Разве не хотел он так же, как и Разин, «тряхнуть Москвою», да и не только Москвой, но и самим державным Петербургом. Почему же народный и казачий суды одного оправдали и воспели, другого осудили и забыли?

Кто был Разин? Свой… Казак… Молодчина… Гулебщик, «воровской атаманушка»… Воевал Персидское царство! Город Ферабад взят! Богатую чужую добычу собрал, и уже такой ли богатый в Астрахань пригрянул — любо-дорого смотреть! Нищую братию деньгами наделял. Никем не брезговал. Душа нараспашку. Ну — да! Возил потом так, для «большого случая», юношу в черной черкеске, «царевича Алексея Алексеевича». Так ведь каждый знал, что это только «так», для простого Русского народа. Ну, спился!.. Нашумел не в меру, набезобразил на Дону… Пришлось его утихомирить, выдать Москве. Но Разин не обманывал. Был Степаном Разиным, гулял, как донской казак Степан Разин и кончил Степаном Разиным. Он был казаком…

Совсем другое был Пугачев. Вся его деятельность была построена на лжи и обмане.

Он и начал с обмана. С чужих людей, с яицких казаков. Это они «из грязи сделали князя». Трясти Москвою и Петербургом шел не донской казак Емельян Пугачев — это было бы лихо! Но шел законный Император Петр Федорович отнимать Императорскую корону от Императрицы Екатерины Алексеевны. И ее же приказывал поминать на обедне, как свою супругу!

Ложь!!

Чего только ни наобещал Пугачев в своих посланиях казакам и «оказачиваемому» им народу.

«Жалую вас рекою Яиком с вершины до устья». «Жалую морями, травами, денежным жалованьем»… Вместо того — три года кровавых боевых скитаний по заволжских степям и лесам, неистовые казни, убийства, кровопролитные бои. Вместо благодатного края — дотла разоренные станицы и деревни, поруганные алтари церквей, нищета и голод.

Пугачев говорил и писал не как лихой казак — гулебщик, но как Государь Император: «Бог за мою прямую к нему старую веру вручает мне царство по-прежнему»… В пригороде Осы он торжественно заявляет городским жителям: «Подушных денег, ни рекрут брать не буду» — и тут же потребовал на свою службу в войско по расчету одного из шести мужиков.

Идя свирепым помещичьим погромом по Волге, указал дворян «ловить, казнить и вешать» — он в то же время поучает: «От дворян лучше все деревни отнять и определить жалованье, хотя бы и большое».

Сознавал, что, как государю, ему без дворян не обойтись. Начал с обмана Пугачев и продолжал обманом и ложью. Оставил о нем народ Русский лишь одну нелестную для него поговорку: «Мели, Емеля — твоя неделя»…

Народ Русский и казаки шли не к Пугачеву и не за Пугачевым, но шли к Государю Петру Федоровичу, который будет править по правде и облегчит крестьянам их долю, а казакам Яицким и Донским вернет их вольности. Когда же казаки увидели, что никакого государя нет, но есть буйный казак Пугачев, его и выдали властям.

Императрица Екатерина II, в награду Войску Донскому за его непоколебленную верность и помощь при преследовании и пленении Пугачева, приказала в 1775 году назначить 65 казаков, «самых лучших и способнейших в оборотах казацких» и отправить их в Москву в почетный конвой Императрицы. Эти казаки были потом переведены в Петербург и составили Лейб-гвардии казачий эскадрон. Эскадрон этот дал основание Лейб-гвардии Казачьему Его Величества полку.

По приказанию Потемкина, заведовавшего всеми казачьими полками, атаман Иловайский для того, чтобы всегда иметь под рукою надежный и хорошо обученный полк постоянной службы, собрал в том же 1775-м году из всех станиц войска тысячный полк, получивший наименование Атаманского.

События на Дону за десятилетие конца шестидесятых и начала семидесятых годов XVIII века заставили насторожиться Русское правительство. Потребовалось в корне пресечь самую возможность таких явлений, как самоуправство и хищения атамана Степана Ефремова и появление бунтарей, подобных Емельяну Пугачеву. На своенравного, дикого коня, каким рисовалось Донское казачье войско Петербургу, накладывалась узда.

Полковник А. И. Иловайский, наиболее отличившийся при пленении Пугачева и принявший его из рук яицких казаков, был проведен в Войсковые атаманы и правил войском двадцать два года.

В июле 1774-го года вице-президент Военной коллегии, генерал-губернатор Новороссийской губернии и главный командир войск, там поселенных, Потемкин был назначен начальником всей легкой кавалерии и иррегулярных войск. Донское, Яицкое, Волжское, Астраханское и Оренбургское казачьи войска, Хоперский, Моздокский, Азовский. Таганрогский, Кизлярский, крепости св. Димитрия, Чугуевский и Тобольский казачьи полки вошли ему в подчинение.

15-го февраля 1775-го года было повелено: «К восстановлению в пределах Войска Донского желаемого благоденствия, учредить отныне для правления всех земских дел Войсковое гражданское Правительство, которому вверить все хозяйственное в пределах Войска внутреннее распоряжение, равным образом сбор всех установленных там доходов и расходов, также все до промыслов, торговли и прочие гражданскому суду подлежащие дела производить на генеральном во всем государстве установлении, с соблюдением данных оному войску привилегий, и состоять оному под управлением Потемкина»… Состав этого «правительства» был — донской атаман, два донских надежнейших и знающих старшины по назначению Потемкина, и четыре старшины, избираемых ежегодно войском.

Все военные дела подчинялись атаману, который был подчинен в военном отношении Потемкину.

До смерти Потемкина Черкасск и с ним все станицы Донского войска были перечислены в состав Азовской губернии.

Власть Круга, возможность его и атамана управлять и распоряжаться судьбами войска Донского была уничтожена. Самое войско некоторое — правда, недолгое — время было стерто с карты:

«Азовская губерния».

Не только самостоятельность, но и самоуправление было утеряно войском.

Правы были яицкие казаки, когда говорили: «Живи, пока Москва не узнала»… Всякая встряска в войсках, бунты, подобные разинскому, булавинскому и пугачевскому, будили бдительность «Москвы» и заставляли ее крепче натягивать повода управления непокорным войском.

Глава XV

Влияние походов в Западную Европу на казаков. Строительство церквей. Епископ Воронежский и Черкасский. Войсковая латинская семинария в Черкасске. Публичные училища по станицам. Сравнение в чинах казачьих офицеров с регулярными — гусарскими. Донское дворянство. Войсковая канцелярия. Главное народное училище. Донская гимназия. Промысла. Торговые казаки. Ярмарки. Армяне на Дону. Нахичевань. Новый герб войска Донского.

Вторая половина XVIII и первая четверть XIX века резко изменили жизнь и быт донских казаков.

До этого казаки, бывавшие постоянно в походах и поисках, знали народы востока, азиатские народы, турок, татар и кавказцев. В свои курени везли они добычу восточную, и с нею — и восточные нравы.

Тревожная и неспокойная была жизнь по станицам, постоянно прерываемая набегами татар или своими бунтарями. Казак не обзаводился «домашнестью», все держал по сундукам, мало беспокоился об украшении своего дома, об улучшении жизни в станице. Но когда граница Войска стала безопасной, когда умолкли бунты и набеги, когда стали казаки не от себя, самовольно и самочинно ходить в набеги за добычею, но стали выставлять полки и ходить целыми большими отрядами на войны, веденные Россией, забрасывали эти походы казаков в самые разнообразные страны и государства. Добыча казаков в этих войнах стала меньше, и не была такой красочной и яркой. Это были войны, а не разбойничьи поиски. Казак привозил с собою в родную станицу нечто большее, нежели самая богатая добыча. Привозил знания и опыт западноевропейской жизни. Являлась жажда к образованию, к познанию жизни, через сравнение крепло сознание своего значения, уважение имени казачьего.

По-прежнему считали казака «диким сыном степей», полукочевником, смешивали его с калмыком и татарином, по-прежнему слова «воры-казаки» были ходячими о казаках — дикое о казаке было представление — а казак тем временем прочно сел на землю, въелся в эту землю и полюбил ее. Он стал садить сады, заниматься виноделием, украшать свой курень заграничными редкостями, стал заботиться о чистоте и уюте, о породности своих табунов и об улучшения скота и птицы. Способный ученик таких полководцев, каким был Суворов, казак и в свое воинское обучение вносил суворовские заветы.

В красивый вошло обычай у Донцов, возвращаясь со службы домой, а тем более возвращаясь с войны, с похода, непременно привезти что-нибудь особенно дорогое и ценное для украшения станичного храма. В глухих станицах появлялись иконы художественного итальянского письма в драгоценных серебряных окладах заграничной работы (Вешенская станица), свещники и люстры в хрусталях венецианского стекла; хоругви французского шелка и бархата…

XVIII век покрывает войско большими деревянными церквями.

Первые церкви были построены в станицах Кочетовской, Черновской и Ведерниковской в 1720-м году. С 1720 по 1743 год были построены церкви по станицам: Старо-Григорьевской, Малодельской и Бурацкой (1722); Усть-Хоперской, Тишанской, Алексеевской и Терновской (1724) Раздорской, Семикаракорской, Усть-Быстрянской, Нижне-Курмоярской, Нагавской и Бесергеневской (1720 и 1727 г.); Дурновской, Филоновской, Лукьяновской, Есауловской и Луковской (1728 и 1729 гг.); Митякинской, Еланской, Кумылжинской, Безплемяновской, Орловской и Котовской (1730 и 1731 гг.); Яминской, Верхне-Чирской, Верхне-Курмоярской, Зимовейской, Луганской, Етеревской и Казанской, Кепинской (1732–1733 гг.); Нижне-Каргальской, Верхне-Каргальской, Кепинской и Голубинской (1735 г.), Березовской, Федосефской и Калитвенской (1736 г.); Кумшацкой, Распопинской, Быстрянской, Богаевской, Мелеховской, Верхне-Кундрючской, Усть-Бело-Калитвенской, Каменской, Гундоровской, Золотовской, Траилинской, Камышевской, Верхне-Михалевской, Пятиизбянской, Романовской, Вешенской, Филипповской, Ново-Григорьевской, Букановской, Правоторовской, Арженовской и Островской (1740 г.); Нижне-Михалевской, Тишанской, Ерыженской, Мартыновской, Перекопской, Усть-Быстрянской и Арчадинской (1742 г.).

К 1764 году на Дону было 4 каменных церкви — все в Черкасске, и 103 деревянных.

Духовенство в эти церкви назначалось воронежскими епископами, которые с 1795 года носят наименование епископов Воронежских и Черкасских.

В 1748 году в Черкасске было открыто первое учебное заведение на Дону — «войсковая латинская семинария», для подготовки казачьих детей к духовному званию.

С 1751 года все донские церкви были подчинены трем духовным правлениям: Черкасскому, Усть-Медведицкому и Хоперскому.

При атамане Степане Даниловиче Ефремове было приказано в 1765 году учредить в станицах «публичные училища».

При Потемкине было приказано сравнять в чинах казачьих офицеров с Русскими армейскими. Сотники и есаулы стали считаться обер-офицерами, войсковые старшины сравнены с гусарскими корнетами, есаулы — с ротмистрами, дальше были устроены чины: майора, подполковника и полковника. Казачьих полковников стали ставить наряду с полковниками Российской армии. Они стали получать права потомственного дворянства Российской империи, и дети их стали дворянами. Им нарезали участки земли и разрешали приводить крестьян для обработки земель. В царствование Императора Павла появилось донское дворянство. В бесклассовом прежнем обществе появились помещики.

Тогда же стали жаловать казачьих чиновников гражданскими чинами регистраторов и советников.

Указом 29 сентября 1802 года было повелено войсковой канцелярии состоять под председательством войскового атамана, и в ней присутствовать двум непременным членам и четырем асессорам. Члены и асессоры служили по выбору дворянства по три года. Канцелярия была разделена на три экспедиции: воинскую, гражданскую и экономическую. Для судебных дел учреждены сыскные начальства; в Черкасске учреждена полиция, при войсковой канцелярии назначены землемер и архитектор.

Войсковой Круг окончательно утратил былое значение. Он больше не собирался для решения войсковых дел, но лишь осталась церковная церемония, называвшаяся войсковым Кругом. В определенные дни: 1-го октября, в дни рождения и именин Государя, на Новый год устраивался церковный парад. В торжественном шествии, имея впереди атамана с булавой, несли войсковые регалии — знамена, бунчуки и грамоты в ларцах в собор, и там служили обедню и молебствие. После чего устраивался парад местным войскам, и регалии и знамена относили обратно в места их хранения.

В 1790 году в Черкасске, в предместье города, близ Преображенской церкви, торжественно, с пушечной пальбой и ночною иллюминацией, было открыто «главное народное училище». Директором училища был назначен сын атамана, полковник Петр Алексеевич Иловайский. Из Петербурга были присланы учителя — Димитрий Яновский с тремя товарищами.

До 1798 года в училище принимались мальчики и девочки, потом одни мальчики. В училище сначала было четыре класса, потом добавили еще пятый — рисовальный. Ученики 2-го, 3-го и 4-го классов обучались, кроме общих предметов и Русского языка, еще французскому и немецкому языкам. Учебников было мало, и мальчики-донцы должны были переписывать в тетради учебники грамматики и арифметики. На выпускных экзаменах почти всегда присутствовал войсковой атаман.

11-го мая 1805 года в Черкасске, в присутствии атамана Платова, была открыта первая на Дону донская гимназия. Сначала она была при главном народном училище, потом ее перенесли на Ратное урочище, а с постройкой города Нового Черкасска она была переведена туда в нарочно построенное для нее большое каменное здание.

Первым ее директором был Алексей Григорьевич Попов. Он обучался при войсковой канцелярии письмоводству, через два года был отправлен в Московский университет, где провел семь лет. По окончании университета он служил в войсковой канцелярии писарем и землемером. Обмеривая станичные участки, Попов объездил все войско и хорошо ознакомился с казачьею жизнью в станицах. Во время походов на Кубань он состоял при штабе походного атамана; он устраивал переправы через реки, строил мосты, выбирал места для биваков, командовал артиллериею и был произведен в есаулы. С 1801 года он был начальником учебных заведений войска Донского, а с 1805 года — директором гимназии.

С тех пор, как не добыча и царское жалованье кормили казаков, а земля и река, стали казаки больше обращать внимания на работы на земле, на промысла и торговлю.

Основным промыслом казачьим были рыбная ловля, скотоводство, и для себя — охота… Рыбы в никем и ничем не тревожимом Дону, особенно тарани, было великое множество. Во время весеннего разлива тарань шла большими стаями по поверхности реки. Трудно было зачерпнуть ведром воды, чтобы в ведро не попали рыбы. Жители Черкасска ловили рыбу из окон своих куреней. Казаки строили плотины через мелкие протоки в гирлах Дона, чтобы не вся рыба ушла в море. Цены на тарань стояли низкие. Продавали за 10 копеек 1000 штук, не считая, на глазомер. Рыбу у казаков скупали малороссы-чумаки и везли ее возами в Малороссию и Польшу.

В степях процветало скотоводство. В низовых станицах у богатых казаков скот считался тысячами голов. Разводили казаки голландский, венгерский и калмыцкий скот. Голландский скот был у Мартынова, калмыцкий у Богачева и венгерский у Кирпичева.

Большие казачьи табуны бродили и паслись в Задонье. Казаки особенно ценили лошадей от персидских (арабских), черкесских (кабардинских и карабахских), турецких (варварийских и арабских) жеребцов и донских, калмыцких и Русских (малороссийских, тамбовских и воронежских) маток. Были лошади, вывезенные из Польши и Австрии — венгерские и английские. Цены на верховых лошадей были от 40–80 рублей за лошадь. Донская лошадь того времени была во всей Русской кавалерии и у охотников-любителей в большом почете. Она считалась очень резвою и выносливою — военною лошадью. Лучшие верховые лошади были в табунах Ефремова, Краснощекова (авшарской, кабардинской породы), Грекова, Иловайского, Харитонова, Мартынова, Краснова (золотисто-гнедые персидской породы), Платова и Орлова-Денисова. Самый лучший конный завод был у Платова. Он был поведен от отбитого в 1806 году у кубанских татар табуна и улучшен горскими и персидскими жеребцами. В нем много было прекрасных серых и золотисто-гнедых лошадей. Его тавром была перевитая двойным кольцом змея на левом заднем стегне.

Земледелие еще только начинало развиваться, но так как земля родила богато, на сторону хлеба не продавали, то хлеба у казаков было в изобилии.

Начинала процветать и торговля. Занимались ею казаки, получившие наименование торговых казаков. Так как торговым казакам трудно было бросать свои предприятия и уходить на четыре года на службу и в походы, они нанимали за себя бедных казаков, которые и несли за них строевую службу. 12-го сентября 1804 года, по ходатайству атамана Платова, последовал указ, которым на Дону было определено иметь 300 торговых казаков, совершенно освобожденных от военной службы. Вместо таковой они были обязаны вносить по сто рублей за каждый год, что их сверстники находятся в полках. Наиболее богатыми торговыми казаками в ту пору были Шапошниковы и Корнеевы. Торговали на Дону привозными товарами: строительным лесом, железом, канатами, дёгтем, кожами, мехами, сукнами, полотнами, шелковыми и шерстяными материями, чаем, сахаром, кофе. Товары эти скупались в Москве, в Нижнем Новгороде, на Макарьевской ярмарке, в Харькове и на Урюпинской ярмарке, на Дону. Казаки продавали рогатый скот (Черкасский), лошадей, овец, вино, рыбу и соль.

Ежегодно на Дону бывали большие ярмарки в станицах:

Михайловской (Крещенская), Митякинской, Цымлянской, Пятиизбянской, Урюпинской, Луганской, Раздорской и в селе Криворожье. На этих ярмарках, куда съезжались тысячи торговцев и покупателей, продавали не только лошадей, рогатый скот, но и невольников, приводимых казаками из Азии.

В царствование Императрицы Екатерины II было разрешено армянам селиться для торговли подле крепости св. Димитрия. Армяне устроили свой город Нахичевань, откуда вели торговлю с казаками, Крымом, Турцией и Персией.

Когда на Дон пришло просвещение, когда повидали казаки западную Европу, стал казаться петровский донской герб с обнаженным казаком на бочке унизительным, зазорным и обидным, не соответствующим новому положению Донского войска в Российской империи. При атамане Платове он был заменен в 1805 году новым. Щит этого герба разделен поперек на две части. Верхнюю треть занимает вылетающий и видный наполовину черный двуглавый орел Русского Государственного герба — как знак покровительства России Дону; нижние две трети образуют четыре равносторонних треугольника. В верхнем — атаманский пернач; в нижнем: пернач, насека и соболий хвост (бунчук); в левом — четыре скрещенные знамени в лавровом венке, и в правом — крепостная башня (Азов).

Глава XVI

Император Павел I. Поход Донских казаков к стороне Оренбурга. Письмо Императора атаману Орлову. Поголовное ополчение войска. Весенняя распутица. Переправа через Волгу. Смерть Императора Павла. Император Александр I возвращает казаков домой.

6-го ноября 1796-го года, по смерти Императрицы Екатерины II, на российский престол вступил Император Павел I.

Сын Императора Петра III, неумеренно отдававшегося пьянству, неразвитого, почти безумного; не испытавший в детские годы материнской ласки — Императрице Екатерине, занятой делами управления обширнейшим государством, было не до сына — проведший юность и молодые годы в суровом одиночестве в глухом Гатчинском замке, Император Павел по вступлении на престол поражал современников неожиданными выходками и переменами в решениях. Он был полон благих намерений, но осуществить их, даже продумать их до конца, не мог.

…«Не проходило дня, в который фельдъегеря не привозили бы кого-нибудь в ссылку в Сибирь, в заточение в крепость, в каторжную, в крепостную работу», — пишет современник Павла А. М. Тургенев.

Престарелый Суворов, победитель турок и поляков, гордость и слава Русской армии, был уволен в отставку и обречен на бездействие в своем селе Кончанском. Потом был внезапно вызван «спасать царей», направлен воевать с австрийскими войсками в Италию против революционных французских войск; в разгар побед отозван в Швейцарию. Вчерашний враг, француз Бонапарт, стал другом, и у Императора Павла сложились новые планы обогатить Россию завоеваниями.

Император Павел, в необузданной своей выдумке, вспомнил про Донское войско.

Генерал-майор Матвей Иванович Платов, сотрудник Суворова, герой Измаила и походов на Кубань, усмиритель пугачевского бунта, по нелепому доносу и обвинению в сношениях с турками был арестован, сослан на жительство в Кострому, а потом заточен в Петро-Павловскую крепость в Санкт-Петербурге.

Зимою 1800 года, ночью, Платов был из крепости потребован к Императору в его новый дворец. Павел милостиво принял донского генерала, подарил ему табакерку со своим портретом и сказал:

— Сейчас же скачи в Войско к атаману Орлову, помоги ему поднять все Войско и ступай с ним в поход.

— Куда, ваше величество? — спросил Платов.

— О том тебе сейчас знать незачем. Перед выступлением получите от меня карты и маршрут.

В перекладных санях, на почтовых, «курьерских» лошадях помчался Платов в студеную зиму на Дон, в Черкасск.

Атаман Василий Петрович Орлов только что получил обещанный маршрут, карты и письмо Императора.

Государь писал Орлову: «Индия, куда вы назначаетесь, управляется одним главным владельцем и многими малыми. Англичане имеют у них свои заведения торговые, приобретенные или деньгами, или оружием. Вам надо все это разорить, угнетенных владельцев освободить, и землю привести России в ту же зависимость, в какой она у англичан. Торг ее обратить к нам. Все богатство Индии будет вам в награду».

Донским казакам повелевалось по пути занять Бухару, в Хиве освободить Русских пленников.

Индия была давнишнею мечтою Русских. Ее загадочная прелесть и богатство манили. С былиной и арабской сказкой пришли об Индии невероятные слухи. Никто не знал о ней верного. При Императоре Петре I на Индию посылалась боевая разведка Бековича Черкасского. За раннею смертью великого Государя вопрос об Индии был оставлен.

Теперь Войску Донскому предлагалось завоевать Индию своими конными полками.

Орлов разложил присланную карту. Платов мерял по ней циркулем. Тяжело вздохнул.

— Зима, — сказал он тихо, — опять же, все степь! Пески. Все под снегом. Как мы прокормим коней? Как будем продовольствовать людей? Весною, когда поднимутся травы, еще можно куда-то добраться. А там дальше, гляди, все пески… пески. Горы…

Он покачал головою.

— Есть приказ Императора — «выступить, не медля ни часу». Ты Императора Павла, чаю, знаешь побольше моего. Приказано поднять все войско и идти, — сказал Орлов.

— Что же?.. Бог в помощь!!.. В час добрый!..

12-го января 1801-го года все войско было поднято в поход. Цель и направление похода были тайной.

В шестидневный срок было приказано всем офицерам, урядникам и казакам быть готовыми к выступлению о двуконь. Иметь с собою в сумах полуторамесячный провиант, иметь ружья и дротики, кроме шашек. В войске числилось 800 больных — им приказано явиться на осмотр. Забирали всех «под гребло». Брали недужных, опухших от ран, искалеченных. Круглые сироты и беспомощные бедняки готовились в поход. У многих казаков не было форменных курток и чекменей — их одевали в серые халаты и сермяжное одеяние. Никому не было послабления. Хотя у кого и дом сгорел, и все погорело — шли за счет станицы. Богатые казаки снаряжали бедных. В Черкасской станице шесть казаков собрали 3000 рублей и дали на обмундирование пеших казаков. Двадцать душ семейства в одном курене остались без хозяина и пропитания.

Брали без очереди. Шел последний хозяин, хотя уже два его брата служили в полках. Только что пришедшие с Кавказской линии и из Итальянского похода не были отпущены по станицам, но шли в новый поход. Церкви остались без пономарей, станичные правления без писарей. Забрали всех. Было поголовное ополчение.

Потребовали на службу и калмыков. Офицерам-помещикам не было разрешено съездить на хутора. Жены не простились с мужьями, отцы с детьми, дети с отцами. Все бросалось на произвол судьбы — «Император Павел приказал»!

Вне пределов Войска продовольствие и фураж был должен поставлять нанятый для этого Войском коммиссионер Теренин.

Сборными местами были назначены станицы — Бузулуцкая, Медведицкая, Усть-Медведицкая и Качалинская.

В зимнюю стужу, в февральские морозы и степные, неистовые бураны, выступили казаки из теплых куреней в неизвестный поход. Всего с Войска собрали: — 510 офицеров, 20 497 конных казаков, 500 артиллеристов и 500 калмыков Они составили 41 конный полк, 2 роты донской казачьей артиллерии и инженерный отряд. Вел все войско атаман Орлов, разделивший его на четыре отряда. Первым, из 13 полков, командовал генерал-майор Платов; вторым, из 8 полков — генерал-майор Бузин; третьим, из 10 полков — генерал-майор Боков, и четвертым, из 10 полков — только что вернувшийся из Италии и Швейцарии генерал-майор Андриан Карпович Денисов. При отряде Платова была донская артиллерия и инженеры. С ним шел атаман Орлов.

27 и 28 февраля полки со сборных мест выступили четырьмя колоннами в поход. Ни офицеры, ни казаки не знали цели и конечного назначения похода. Было сказано только, что идут к «стороне Оренбурга».

С первых дней похода стали трудности, замедлявшие движение отрядов. Степные дороги были занесены снегом. Пушки и повозки застревали в глубоких сугробах. Казакам приходилось спешиваться и на руках вытягивать орудия, зарядные ящики и «полковые тяжести», как назывались тогда обозы. Нигде не было достаточно домов, где могли бы казаки переночевать и обогреться. Не было топлива для костров. Не хватало провианта, не было ни сена, ни зерна. По ночам казаки и их лошади стыли и озлоблялись на ледяном ветру в голой степи. Днем некормленные лошади еле брели навстречу страшным буранам.

В начале марта солнце пригрело, и настала дружная оттепель. Ручьи заиграли. Степь размокла. Грязь и топь стали непроходимыми. Каждая балка, каждый ручей стали препятствием. Через ничтожную в летнее время речку Таловку войсковой старшина Папузин с полком еле переправился. Сорок верст шел он по колено в грязи, ища места для переправы, а через самую Таловку переходил по мосту, устроенному казаками из хвороста огорожей, ворот и крыш, принесенных с ближайшего хутора.

Отряд Денисова первый подошел к реке. Денисов, зная, что на больших реках лед всегда в середине толще и крепче, чем у берега, приказал начать переправу. Согнали мужиков с прибрежных деревень и поставили их с веревками поперек реки. Казаки повели лошадей в поводу. Лошади стали проваливаться. Казаки остановились. Денисов приказал вести своих крупных, заграничных тяжелых лошадей. Они проваливались, но справились, выпрыгнули на лед и пошли. За ними потянулись казаки. До семисот лошадей провалилось, но казаки вытащили их всех. Переправа длилась пять часов.

За Волгой пошли вдоль ее течения, потом по реке Иргизу. Степь становилась пустыннее и безлюднее. На Волге минувшим летом был неурожай хлеба, и травы погорели. Комиссионер Теренин не выполнил своего обязательства поставки кормов и провианта. На местах, назначенных для ночлегов, полки не находили зерна, а сено было пополам с мусором. Лошади падали от бескормицы. Путь, пройденный казаками, обозначался длинной вереницей вздувшихся конских трупов, да черными стаями ворон. Среди казаков появилась цинга.

Как ни тяжело было казакам, они шли молча, без ропота. Они знали тяжелую долю казачью, знали, что такое долг строевого казака. Веками обтерпелись в сознании, что «доля казачья — жизнь собачья»…

На заре поднимутся казаки с ледяного ночлега под открытым небом, глянут на восток. Та же бескрайняя, ровная, голая степь… В золотистом тумане зябкое поднимается солнце. Трубач играет седловку. Кричат урядники: «Седлать!.. седлать!!..» Со стонами поднимаются с грязной земли исхудалые кони. Иной уже и не встанет. Будет брошен доморощенный конь в степи. Пойдёт хозяин либо пеший при обозе, либо на вьючном коне…

От Дона отошли по пустынным степям около семисот верст, и 23-го марта, накануне Светло-Христова Воскресения, казачий отряд атамана Орлова остановился на ночлег в селе Мечетном Вольского уезда Саратовской губернии.

Здесь догнал отряд курьер, посланный вдогонку казакам из Петербурга.

В ночь с 11-го на 12-е марта скончался Император Павел. На Российский престол вступил его сын Александр I. Курьер привез манифест о вступлении Императора Александра на престол, и с ним именной приказ государев: «Войску Донскому вернуться домой»…

Еще раз менялось отношение России к иным державам.

Поскакали ординарцы и вестовые казаки по полкам с приказом всем построиться.

Атаман Орлов объезжал полк и говорил:

— Жалует вас, ребята, Бог и Государь родительскими домами…

Громовое радостное ура неслось в ответ.

В первый день Пасхи атаман и полки, стоявшие близ Мечетного, слушали обедню в старообрядческом монастыре. После все в казачьем стане стреляли на радостях из пушек и ружей, и первый раз за время похода раздалась казачьи удалые песни.

25-го марта, в день Благовещения, полки пошли домой.

Весна наступила. Степь просыхала. Только еще в низинах, по балкам, была непролазная грязь.

Между 9 и 17-м апреля полки подошли к границам войска Донского. Хоперские, медведицкие, бузулуцкие, верхнедонские и донецкие казаки были отпущены по домам прямо с границы, остальные с офицерами пошли левым берегом Дона к Черкасску. Атаман Орлов прибыл в Черкасск 2-го мая.

Поход «на Индию» был кончен. Он не состоялся. Потерь в людях не было. Конский состав в общем выдержал путь хорошо. Казаки и их лошади показали большую выносливость. Люди проявили высокое мужество, решимость и святую покорность казачьему долгу.

Глава XVII

Неудобства жизни в старом Черкасске. Попытки его перестроить. Поиски нового места для Донской столицы. Атаман Платов ставит город «на горе на горе». Взгляды Платова на казаков. Закладка Нового Черкасска 18-го мая 1805-го года. Переезд в новый город. Торжества по этому случаю.

Тесен и неудобен стал Черкасск, столица Донского войска. Окружающие его стены не давали простора улицам и площадям. В черкасских станицах каждый казак ставил свой курень и базы при нем, где хотел. Образовались кривые и тесные улицы. Среди построек, на площадях, были озера, куда жители сваливали отбросы. Летом от этого стояла в городе нудная вонь. Улицы города не были освещены, и по вечерам по Черкасску было небезопасно ходить от загулявших по кабакам казаков.

Одним краем город примыкал к реке Дону. В половодье вода заливала улицы и площади. На базаре торговали на лодках, по улицам ездили на лодках. Дома стояли на высоких столбах, и вдоль них были устроены узкие проходы с перилами на столбиках. В домах была сырость. Во время весенних бурь сообщение с правой, нагорной стороной прекращалось, и посланцам, едущим на Кавказ и с Кавказа, приходилось днями дожидаться в Черкасске или в Аксайской, когда вода спадет и буря утихнет.

Повидавшие Петербург и заграничные города казаки подумывали о переносе столицы в другое место и об устройстве настоящего города с широкими улицами и проспектами, с бульварами и садами. Но и атаманы и старшины чувствовали, как крепко за двести с лишним лет привязались Донцы к своему старому Черкасску.

Назначенный после смерти атамана Орлова, 30-го июля 1801-го года, войсковым атаманом Матвей Иванович Платов сейчас же приступил к улучшению Черкасска. В 1802 году в Войско был прислан инженерный подполковник де Романо, которому было поручено поднять город, построить вокруг него насыпь для защиты от воды, прорыть каналы для спуска лишних вод.

Начали работы с засыпки вонючих озер. Жители подняли ропот. Им далеко было носить отбросы, и негде было откармливать уток. Де Романо составил план перестройки города — жители не хотели сносить свои курени и разрушать веками стоящие дворы. Расчистка донских протоков и прорытие каналов стоили больших денег, и работы подвигались очень медленно.

Платов решил избрать другое место для столицы и построить там казенные здания, чем побудить казаков переселяться на новые места.

Государь Александр I одобрил решение атамана, и в 1804-м году для выбора места и разбивки улиц и площадей был прислан из Петербурга инженерный генерал де Волант. От войска было избрано 12 депутатов во главе с атаманом.

Подходящими местами были признаны: — Аксайская станица — лучше некуда: — высокая, просторная гора полого спускается к Дону. За Доном обширный луг с лесом, озерами, протоками и речками. Дон тут широк и глубок. Переселение удобное — дома и имущество можно сплавить водою на баржах. Не хуже стольного града Киева стала бы новая столица Донского войска. Всем это место очень понравилось.

Смотрели еще Черкасские горы — на ветру и на юру, неуютное место — ни воды, ни реки, ни леса…

Лучше Аксайской не было места.

В ту пору крепка и велика была власть атамана. Никто из атаманов не считался с войсковой канцелярией и ее асессорами, смотрел на нее, как на свой исполнительный орган. В войско от пеней, от торговых казаков, от налогов, от продажи войсковых земель поступали большие деньги. Атаманы распоряжались ими безотчетно. От этого и власть их была велика. Сказал кто-нибудь грубое слово атаману — без всякого разговора: «Секи его»! — и потащат в «тюгулевку», и высекут за милую душу: «Не груби атаману». Не угодил чем-нибудь казак атаману: «На линию на две перемены!» — и пошел казак на Кубань, или в Грузию на восемь долгих лет. Выдумал атаман устроить праздник, или скачки, которые в ту пору были на Дону любимым развлечением, нужны деньги для того: «Взять из войсковых сумм, сколько нужно»!..

Матвей Иванович Платов и того более чувствовал себя полновластным. У него были связи в Петербурге. Собственноручно, своеобразным языком писал Матвей Иванович письма вдовствующей Государыне Марии Феодоровне и самому Императору Александру I, очень благоволившему к умному храброму Донцу. Платов знал, что в Петербурге примут и утвердят всякий его доклад.

Платов сказал: «Поставить столицу на Черкасских горах»…

Казак до мозга костей, суровый воин Платов горячо любил свой Тихий Дон и Донцов, но видел их благополучие и благоденствие не в самостоятельности, не в самоуправстве Круга, где избивали и убивали царских послов, но в военной казачьей славе. Испытавший с Суворовым величайшую сладость побед, выученик Суворова, Платов скорбел, видя, как гражданская жизнь, торговля, земное благополучие, казачья «домашнесть» заедают казака.

Глядя на богато убранные курени, обставленные заграничной утварью казачьими офицерами, вернувшимися из походов, глядя на бархатом и шелком крытые кресла и диваны, на венецианские зеркала и флорентийский хрусталь, Платов постоянно повторял:

— Мы не рождены ходить по паркетам, да сидеть на бархатных подушках; так можно вовсе забыть родное ремесло. Наше дело ходить по полю, по болотам, а сидеть в шалашах, или, еще лучше, под открытым небом, чтобы и зной солнечный, и всякая непогода не были в тягость. Так и будешь всегда донским казаком. Всякое дело тогда и хорошо, пока всегда с ним, а то ты от него на вершок, а оно от тебя на аршин, и так и пойдете вы врозь: — хорош будет толк!

Выбирая место для новой столицы донского войска на Черкасских горах, на юру, без воды, в голой степи, ставя город «на горЕ — на гОре», Платов хотел, чтобы Донцы оставались всегда «донскими казаками, чтобы и зной солнечный, и всякая непогода была им не в тягость». Степные ветры гуляли на просторе в Черкасских горах. Зимние бураны заносили их. Летом нестерпимо грело солнце. Вода была внизу, в маленьких речках Аксае и Тузлове.

Очень не нравилось это место казакам, но с Платовым не поспоришь.

И позже — уже заслуженный герой, граф, атаман всеми уважаемый — кривился Платов, когда в своем Новочеркасске видел казачек и своих дочерей, одетых в модные французские платья, казаков в фраках и сюртуках.

Однажды, проезжая по Новочеркасску, Платов встретил двух молодых людей, одетых во фраки со светлыми пуговицами. Они остановились и поклонились атаману. Платов принял их за проезжих и спросил сопровождавшего его полициймейстера:

— Куда проезжают эти «сипуташки»? На Кавказскую, что ли, линию?

— Никак нет, ваше сиятельство, — ответил полициймейстер, — это наши донские студенты, которые учатся в Харьковском университете.

— Донские?! Как же смеют они носить здесь «сиповский» мундир, да еще и с «гуциками»? Позови их ко мне сейчас.

Коляска остановилась. Студенты подошли.

— Кто вы такие? — строго спросил Платов.

— Студенты Харьковского университета.

— Донцы?

— Донские казаки.

— Как же смеете вы у себя на Дону ходить в таких дурацких нарядах! В первый и последний раз прощаю. Да, смотрите у меня. Покажетесь на улицах в этих вот «сиповках» — в тюрьму засажу! Когда вы на Дону — носите казачьи чекмени!

С таким атаманом, да еще поддержанным из Петербурга самим Императором, спорить и прекословить не приходилось. Весною 1805 года было приступлено к разбивке улиц и планировке казенных зданий. Улицы проводились прямые и широкие, просторно ставился город, «по-европейски». Из Усть-Бело-Калитвенской станицы сплавляли в Аксайскую для города серый камень. Тысячи казенных рабочих из донских крестьян (иногородних), сотни землемеров, каменщиков, плотников, садовников и землекопов были согнаны на место постройки. Насаждали деревья бульваров, садили сады, рассаживали кусты, как то видел Платов в Петербурге и заграницей. За работами наблюдали инженерный капитан Ефимов и войсковой строитель Бельтрамн. В апреле из Заплавской и Кривянской станицы были потребованы плуги и проложены борозды, обозначавшие улицы. Места домов наметили кольями.

18-го мая, в день праздника Вознесения Господня, была торжественная закладка города. От тридцати ближайших станиц прибыли станичные атаманы и служилые казаки со станичными знаменами. Все генералы и офицеры войска съехались на место закладки. У временной деревянной часовни с колокольней было отслужено молебствие; после него торжественным шествием прошли к тому месту, где теперь стоит собор, у крутого спуска, на вершине горы, и там был установлен врытый в землю кирпичный ящик. В него Платов и епископ Воронежский и Черкасский положили серебряную доску с надписью:

«Город Войска Донского, именуемый Новый Черкасск, основан в царствование Государя Императора и Самодержца Всероссийского Александра Первого, лета от Рождества Христова 1805 года, мая 18 дня, который до сего существовал двести тридцать пять лет при береге Дона на острове, от сего места прямо на юг, расстоянием в двадцати верстах, под названием Черкасска».

На обороте доски был изображен новый герб войска Донского.

После закладки собора заложили церковь во имя св. Александра Невского, Гостиный двор, войсковую канцелярию и гимназию.

По окончании закладок и благодарственного молебствия, во время которого стреляли из пушек и ружей, было народное гулянье. По Задонью, где станом стояли съехавшиеся на закладку казаки, горели костры, там пускали ракеты и римские свечи, и горели фонари иллюминации. Там были поставлены бочки с вином, подле них гуляли казаки, и далеко за полночь по луговым просторам Задонья раздавались дружные казачьи песни.

Через год, 9-го мая 1806-го года, состоялось перевезение знамен и войсковых регалий и дел Войсковой канцелярии из Черкасска в только что отстроенное новое, строгого Александровского стиля, здание в Новом Черкасске.

Платов обставил это самым торжественным образом. По отслужении в Старо-Черкасском соборе литургии и молебствия, при громе 51 выстрела с крепостных Черкасских валов, атаман, сопровождаемый знаменами и регалиями, конными и пешими казаками станиц от Грушевской и Мелеховской до Кочетовской и всех Донецких, а от остальных станиц по три старика и по три выростка от 13-ти по 16-ти лет — громадным многотысячным шествием спустились к Донским пристаням, где ожидали лодки.

Впереди на богато разукрашенных и убранных коврами лодках поплыли вверх по Дону знамена, духовенство, регалии, за ними следовали атаман, генералы и офицеры, дальше представители СтароЧеркасских станиц, Бесергеневской, Заплавской, Маноцкой, Богаевской, Александровской, Гниловской и Аксайской, потом шли лодки с директором гимназии и гимназистами, с учениками приходского училища, и дальше остальные казаки и гости. У Аннинской крепости с лодок началась пальба из ружей, из крепости грянул 31 выстрел.

Жаркий, ясный, солнечный, подлинно праздничный был день. По всему широкому разливу Донскому полыхали выстрелы и неслось с лодок мерное красивое пение молебнов.

Когда стали приближаться к Новому Городу — с горы раздалась пальба собранной там казачьей артиллерии. Шествие из Аксая направилось по Крещенской улице вверх к месту, где был заложен собор, потом по Платовскому проспекту, установленному рядами войск к Войсковой канцелярии, там сдали в канцелярию знамена и регалии.

На другой день утром состоялась церемония Войскового Круга. Днем был обед всем казакам, съехавшимся на торжество. Пели песельники. В семь часов вечера на особом поле за городом состоялись первые скачки в городе Новом Черкасске. Скачка была на семь верст с многими препятствиями — плетнями, валами, канавами и оврагами. Пришедший первым получил большую серебряную, вызолоченную кружку с надписью:

«Победителю скачки месяца мая 10-го дня 1806-го года».

Второй и третий получили серебряные позолоченные стаканы с надписью:

«В утешение последних, чтобы знать о доброте их коней».

Всем участникам скачки было предложено угощение с «выпивкой и заедкой».

Гулянье у атаманской ставки, музыка и песни продолжались почти всю ночь.

Нерадостный и невеселый вид имел новый город. На Платовском проспекте — кое-где стояли маленькие деревянные лавочные ларьки, два-три дома, отделенных один от другого на сотни саженей. Перед ними шла широкая немощенная, разъезженная колеями улица. Везде валялись груды мусора. Вдали, на площади, были навалены камни для будущего собора. Одиноко стояли: здание войсковой канцелярии, большой каменный дом с колоннами и огромным балконом Семена Курнакова и небольшой дом атамана Платова, с двором, на котором был насыпной курган; в стороне виднелся остов начатой постройки гимназии — вот и весь город.

Не прошло и года, как работы приостановились. Начался ряд войн. Атаман Матвей Иванович Платов оставил за себя наказного атамана Адриана Карповича Денисова, ушел с казаками в далекие походы, ковать мировую славу донским казакам и себе самому.

Новочеркасск стал заселяться и застраиваться, как следует, только после войн с Наполеоном, когда вернулся на Дон Платов.

Глава XVIII

Станичная жизнь. Казаки хотят оставаться казаками. Одежда казаков и казачек. Рождение казачьего сына. Подарки «на зубок». Воспитание молодого казака. «Малолетки». Военные игры.

Заграничные походы, начало народного образования на Дону, развивавшаяся торговля и промысл, садоводство и земледелие, а более того широкая Русская жизнь, уже заглянувшая только, как то было раньше, но тесно обступившая Донское войско и, конечно, православная церковь, ставшая в каждой станице, изменили внешний вид донских станиц и хуторов, но не сломили внутреннего быта донского казака.

Курени обвесились черешневыми, яблоневыми и грушевыми садами. Где только было можно, по южным пристенам крутых донских берегов и балок, высоко «кустами» поднялись виноградники. На станичной толоке было полно скотом и овцами. В степи паслись казачьи станичные табуны, и каждый казак стремился получить из старшинских табунов хорошего производителя.

В беленых глинкой куренях было чисто. Появились там заграничные, из походов привезенные предметы — где затейливые часы, где швейцарская гармоника или немецкая скрипка, где резной баварский ларец.

Кубанская линия отошла на восток, к Кавказским горам. Там жили Кубанские казаки. Ничто не угрожало станицам. Валы осыпались, рвы сравнивались с землею, засеки были сняты. Безмятежно и спокойно становилось на Тихом Дону.

Но казаки оставались казаками. Их учили этому отцы и деды.

Отец знаменитого донского атамана графа Платова, войсковой старшина Иван Платов, отправляя тринадцатилетнего сына Матвея урядником на службу, напутствовал его:

— Смотри, Матвей, служи Государю и Тихому Дону примерно. Помни меня. Из простых казаков дошел я до чина войскового старшины — храбростью, да примерною службою. Береги отцовские обычаи — будь казаком… Уповай на Господа Бога, и Он тебя не оставит. Слушай начальников. Будь внимательным к равным тебе, снисходителен к низшим, и строг более всего к самому себе. Но помни всегда: никогда, Матвей, и думать не моги забыть наш Тихий Дон, вскормивший и взлелеявший тебя!.. Аминь!..

Платовский завет был общим казачьим заветом всех Донцов. Такими, или подобными словами каждый казак-отец напутствовал сына на службу.

Дома, в станицах, казаки носили форменные чекмени, или кафтаны синего сукна, шаровары с алыми лампасами, высокие сапоги и барашковые папахи. Одеваться в праздник в форменную одежду, носить щегольские сабли или шашки, украшенные золотом и серебром, надевать ордена и медали, старые кивера, было в обычае. Сабля хранилась из рода в род, переходила от отца к сыну, от деда к внуку. Её украшали, вешали под образа, на почетное место. Почетом пользовалась и пика. Называли ее «дончихой». В порядке содержалось старое дедовское ружье. И еще долго стрельба из лука была любимым развлечением в станице.

Казачки дома носили повойник и кубелек. И тот, и другой из простого черного сукна. В праздник казачки надевали повойник из парчи, на повойник повязывали платок, к которому прикалывали цветы, или разноцветные страусовые перья. Носили еще собольи шапки, вышитые жемчугом, алмазами и яхонтами. Из-под шапки, по-старинному, свешивались на лоб чикилики — кружево, вынизанное жемчугом. Поверх рубашки и турецких шальвар, надевали кубелек — длинное платье, украшенное под мышками пастовками, по пояснице уперами, на груди капкачем. Кубелек застегивался жемчужными или золотыми пуговицами, имевшими форму груши. При выходе из дома богатые казачки надевали поверх кубелька карвак. Казачки носили ожерелья из камней или, чаще, из золотых и серебряных монет, браслеты из золота и жемчугов. Жемчуг был любимым украшением женщины на Дону. На ноги обували легкие туфли.

Так одевались в станицах. В Новочеркасске только лишь старые казачки блюли одеяния своих бабушек. Молодые, при атамане Иловайском 3-м (1821–1826), стали носить французские платья, и на Дону появились первые портнихи из Москвы и Варшавы.

Когда в семье рождался сын — он рождался воином. Его не называли мальчиком, но казаком, казачьим сыном.

Новорожденному на зубок — родные, друзья, знакомые, однохуторцы и однополчане отца — приносили подарки, и подарки эти всегда были какой-нибудь военный предмет: патрон пороха, стрела, лук, пули. Дед дарил свою шашку или ружье. Дареные вещи развешивались по стене в той горнице, где лежала мать.

Когда, по истечению сорока дней, мать с сыном возвращалась из церкви, их встречал отец. На дворе держали лошадь. Отец брал сына на руки, надевал на него саблю, сажал на лошадь и подстригивал ножницами волосы в кружок. После обряда он возвращал сына матери и поздравлял ее с «казаком».

Когда у младенца прорезывались зубы, отец садился верхом, брал сына на руки и ехал с ним в церковь, где служили молебен Иоанну-воину о том, чтобы сын был храбрым казаком.

Трехлетние казачата ездили верхом по двору, а пяти лет скакали, отводя коня в табун.

Сердце матери замирало от страха. Губы испуганно шептали:

— Болезненький ты мой!.. Казак ведь!.. Казак!..

А у казачонка, ловко сидящего на отцовском коне, глаза горят. Весь дышит отвагой, и в маленькой головенке — жажда подвигов и казачьей удали.

17-ти лет — он малолетка. Он в строю. Малолетки собираются на смотр. Скачка. Стрельба в цель. Стрельба в цель с коня на всем скаку. Рубка шашками. Фланировка пиками. Разгоревшись отвагою, целые станицы малолетков с полного разгона, с крутого яра кидалась в реку и плыли на другой берег с лошадьми, в амуниции и с пиками. Они рассыпались лавою, скакали друг против друга, схватывались в объятия и боролись на конях. Они лихо джигитовали.

Как сто и двести лет тому назад, зимою строили из снега крепость, водружали знамя и атаковали на конях и пешком.

— Чего не могу?! Все могу!! — задорно кричал малолетка, и мчался в самую кипень боя, навстречу туче снежков.

Кто их учил?.. Никто. Старый урядник, казак, а чаще отец — он ведь тоже казак, — покажет прием, и прием уже на лету схвачен. Один перенимает у другого. Один спешит показать другому.

— Э! да не так! Ить вот как надо-ть! Мне надысь батяня показал.

В ту пору — влюбиться в женщину, грезить о девушке?..

Какой стыд!..

…— Это горе — нам не в горе,
Не привыкли этап жить,
Чтобы по ветреной девчонке
Тосковаться и тужить…

Девушки-казачки, не знавшие рабства крепостных и неволи боярских теремов, свободные, ловкие, мало в чем уступавшие братьям, любуясь играми казаков, слушая их песни, танцуя с ними, даря им за лихость цветы и ленты, угощая их стаканом вина или меда, любили их всех, любили казачество, молодцов казаков своей станицы. Влюбиться в кого-нибудь, показать свое чувство — какой срам для девушки-казачки!

Глава XIX

Выбор невесты. Смотрины. Сватовство. Рукобитье. Сговор. «Подушки». Девишник.

Наступала пора женить молодца. Не его это была забота. Давно подумали об этом и не раз загадали родители. Сыну-казаку нужна и невеста-казачка. В ту пору брак с иногородцами был редок; брак с иноверкой еще того реже. Это всегда были браки самовольные, без родительского на то благословения.

Сын еще и пятнадцати лет не имеет, а отец с матерью тишком, да молчком приглядели ему невесту. Чтобы и не родня была, и чтобы все-таки своя была, с одной станицы или с соседнего хутора.

В доме невесты приглядываются к будущему жениху: «Не пьет ли дюже? Не охальник ли? Не сквернослов ли?.. Не развратник ли?..» И тем временем складывали и складывали приданое в большой сундук.

Когда наступало время женитьбы, обычно за год до отправления в полк на службу, когда минет казаку 20 лет, отец говорит сыну:

— Сынок, тебе время жениться. Мы с матерью выбрали тебе невесту. Она хозяйка домовитая и работящая.

— Воля на то ваша, — отвечал сын и кланялся отцу в ноги. После этого устраивались смотрины невесты.

Родители жениха с женихом отправлялись в дом родителей невесты на вечернику. Собирались гости. Все уже знали, в чем дело, но по обычаю и вида не показывали, что знают, почему вечеринка.

Гости, друзья родителей невесты, заводили разговор о хозяйской дочери, хвалили ее красоту и ум, называли ее доброю хозяйкой и просили, чтобы она поднесла им вина.

— Нешто и то, — говорил отец невесты, — покликать ее, что ли?

Мать шла в соседнюю горницу. Там невеста была подготовлена к выходу. Она была по-домашнему одета, но принаряжена и прибрана для гостей. Она брала приготовленный поднос с чарками с вином и шла обносить гостей. Подав всем чарки, она, скромно потупившись, становилась в углу. Гости медленно пили и похваливали вино. Жених смотрел на невесту.

— Бог даст, — говорили гости, — она и нас полюбит.

Теперь уже знали, в чем дело, но никто и вида не показывал, что знает.

Нужно было послать сватов. Получить согласие — не невесты — но родителей, на брак. Хотя о том и было сговорено давно, но на смотринах могли выйти перемены. Чем-нибудь не понравился жених, — не невесте, невесту о том и не спрашивают, — а родителям ее. То ли показался он слишком тихим, или, напротив, мало уважения им показал, тогда — хотя это и редко бывало — мог быть и отказ.

И тут — веками, с восточной, изящной цветистостью был выработан весь обряд сватовства. Сваты — друзья родителей жениха или их родственники — снаряжались в поездку, и, приодетые по-праздничному, на телеге, запряженной добрыми конями, ехали в дом родителей невесты. Здесь по первому взгляду, по всему приему хозяев было видно — отказ, или предложение будет принято. Родители невесты, «причепурившись», выходили в чистую горницу и, после обычных поклонов, сваты говорили:

— Урядник Мосей Карпович и Маланья Петровна так что желают вступить с вами в родство.

Если слова эти встречали с поджатыми губами и серьезными лицами и отвечали:

— Благодарим покорно за доброе мнение о дочери, но только мы не можем собрать свадьбу.

Это означало отказ. Посидев недолго для приличия, поговорив о постороннем — о видах на урожай, о прошлой службе, сваты, не солоно хлебавши, уезжали.

Если было согласие, отец невесты говорил:

— Постойте… Нельзя же так… Дайте посоветоваться, да и ее самую поспрашивать. Заходить на послезавтрева.

Невесту когда спрашивали, а когда и нет. Она все равно не смела ответить иначе, как сказав:

— Воля ваша.

В назначенный день сваты приезжали с хлебом-солью на блюде, покрытом полотенцем.

— Отец и мать Гаврилы Миронова, — говорили они, — наказали вам кланяться и просить принять их хлеб-соль.

Хозяева молча целовали гостинец.

— Дай Бог, — говорили сваты, — в добрый час!

— В добрый час! — отвечали родители, оборачивали руку суконною полою чекменя, сваты делали то же, и так подавали друг другу руки.

В этот же день, вечером, в доме невесты справлялось рукобитье. Собирались гости, приходили девушки, подруги невесты. Жених приходил с родителями. При их входе все вставали и поздравляли жениха с невестою. Он кланялся в ноги будущим тестю и теще.

Девушки садились за стол, накрытый скатертью и уставленный чарами с вином и разными сладостями, домашними коржиками, винными ягодами, изюмом, пряниками, пастилами. Девушки переглядывались и запевали:

— По рукам ударили,
Заряд положили[5],
Варюшку пропили.
Пропили и хвалятся:
— Что ж мы за пьяницы,
Что ж за пропойцы.

Помолчат немного, подмигнут невесте, прижмутся к ней, охватят ее руками, и продолжают просительно:

— Родимый мой батенька,
Нельзя ли передумати?
Нельзя ли отказати?
— Нельзя, мое дитятко,
Нельзя передумати,
Нельзя отказати:
По рукам ударили,
Заряд положили…

«Заклад» положен. Дело кончено. Сват выводил на середину горницы жениха, отец невесты — невесту. Их ставили рядом. Подходили родители жениха и мать невесты. При общем торжественном молчании отец жениха соединял руки сына и невесты его, и говорил:

— По рукам ударили
Заряд положили…

Этим кончался обряд рукобитья. На этой вечеринке долго не сидели. Жених и невеста бывали взволнованы. Назначали день сговора. Девушки накидывали верхнюю одежду и гурьбой выходили на станичную улицу. Они шли и пели: «Ой, заюшка, горностай молодой» и «Перепелушка, рябые перушки» — по этим песням вся станица знала: рукобитье состоялось.

На сговор созывалась чуть не вся станица. Родня жениха и невесты, свояки и друзья, кумовья и дружки жениха и подруги невесты. Тесно от народа в казачьем курене. Тесно и душно. Все принаряжены, казаки при саблях и шашках. Ярко горят свечи в медных шандалах. Блестит оружие, офицерские эполеты, самоцветные камни и жемчуга ожерелий на девушках. На столах гостинцы, свое вино. Женщины и девушки проходят в заднюю горницу. В доме жениха на этот случай приготовлено 10–20 блюд с кренделями, пряниками, орехами, изюмом, восточными сладкостями — рахат-лукумом, халвой; наставлены кувшины с медом и сулеи с вином: все это дружки жениха длинной вереницей несут в дом невесты.

Опять поют девушки, выводят жениха и невесту, и они целуются. Жених с невестой обносят гостей вином. Подав последнему гостю чарку, невеста убегает в горницу и прячется за девушками. Жених идет «выкупать» ее. Он кладет на протянутый ему поднос серебро. Девушки задорно смеются:

— Ну, чего это надумали? Она ведь у нас золотая. Не дешево вам достанется.

Приходится жениху раскошеливаться. Он достает золотой и кладет его на блюдо. Невесту выдают жениху, и тот ставит ее в угол горницы.

В мужской горнице перебрали ладами гармоники, взвизгнула скрипка… Девушки подходят к дверям, казаки выбирают казачек: сейчас будут танцы. Танцевали журавля и казачка.

Степенно и чинно выходят одна за другой пары. Каждая старается превзойти другую в красоте и лихости «выходки». Но вот все быстрее и быстрее играет гармонист, стучат подковки башмачков, извивается тонкий стан казачки, топают сапоги казака. Он уже пустился вприсядку, хлопает ладонями по пяткам, прыгает, едва не касаясь чубатой головой потолка. Звенит посуда на столе, вспыхивает пламя свечей. Все приходит в движение. Плещут в ладоши, ухают, подбадривают танцующих криками:

— Ах, так, так!.. Ах, так и эдак! Эдак так!

Старый, подпивший сват идет показать, как надо плясать.

— По-старинному!.. Глянь!.. А?!..

Он идет мелким шагом, стукнул в лад музыке каблуками, тряхнул седыми кудрями, повернулся, улыбаясь румяными щеками в густую бороду, и пошел за девушкой, широко размахивая руками. Та убегает от него, порхает легко ласточкой, семенит маленькими ножками…

Все устали, упарились. Душно. Открыли окна и двери. Пора и за ужин. Хозяйка несет большие миски с пшеном, с вареной бараниной, с курятиной, гусятиной. Все крестятся и чинно садятся за стол.

Первый голод утолен. Понеслись стройные песни о далеких походах, о службе, о грозном царе Иване Васильевиче:

— На светлом то было праздничке,
Праздничке Благовещенья,
Как стоял грозный царь,
Царь Иван Васильевич,
Со своими князьями с боярами,
Как на тех на князьях, на боярах
Платье цветное, на самом-то царе
Платье кручинное…

Протяжные песни сменяются плясовыми.

Загремела, застонала:

— Посею лебеду на берегу,
Омою крупную рассадушку…

И опять пляски до утра!..

За два дня до свадьбы справляли подушки.

Жених со своею роднею и знакомыми приходил в дом невесты смотреть приданое. По всем горницам куреня на полу положены подушки, на столах разложено приданое. Жених с невестою первыми садились на подушки. Швеи, шившие приданое, подносили им мед. Жених выпивал его маленькими глотками, и после каждого глотка говорил:

— А и горек же мед!.. Надо-ть подсластить!..

И целовал невесту.

Осушив чашу, жених клал на поднос швеям деньги.

После жениха и невесты на подушки садились другие казаки и казачки, пили мед и целовались. В них при общем хохоте и визге бросали подушками. Потом подушки убирали, приходили музыканты и начинались пляски.

Накануне свадьбы невеста справляла девишник. Это был ее последний праздник.

Под вечер, незадолго до захода солнца, она одна, или с какою-нибудь старою женщиною шла на кладбище. Там она молилась на могилах родных и просила их загробного благословения на новую жизнь.

Тем временем в ее доме собирались гости «наволакивать подушки», а в дом жениха съезжались «каравай сажать». Каравай пекли торжественно, с песнями. Стряпуха — по большей части, мать жениха — накладывала тесто на лопату. Гости хватались за лопату, дружки и сваха освещали печь свечами ярого воска, обвитыми пестрыми лентами. Эти свечи потом дадут жениху и невесте при венчании.

С пением особой «каравайной» песни:

— «Каравай мой раю…
Сажаю — играю,
Сыром посыпаю,
Маслом поливаю.
Каравайное тесто
Побегло к месту,
По мед, по горелку,
По красную девку…»

выносили караваи.

Караваи готовы. Пышут коричневыми, усаженными орехами изюмом, корками. Гости жениха забирают их и несут в дом невесты.

Там, в праздничном свете свечей, на подушках, в кругу подруг сидит невеста в парадном уборе. На голове — высокая шапка, украшенная цветами и перьями; в косе золотой косник. Подруги поют грустно и протяжно:

— Кукуй, кукушка, не умолкай,
Не долго тебе куковать:
От велика дня до Петра…
Плачь, Варюшка, не умолкай,
Не долго тебе девовать:
А и с вечера до утра.
А и с утрева до обеда,
А и с обеда часину:
Там тебе косушку расплетут,
Шелковый колпачок наденут…

С приходом жениха песня смолкает. Пришедшие садятся на подушки и пьют мед. Женщины разбирают легкие вещи из приданого и несут в дом жениха с песнями.

Вечер догорает в станице. Если дело не зимою — на рундуках сидят старые казаки. В окна глядятся казачки. Звонко по станичным улицам раздается песня девушек:

— Оглянися, мати.
Каково у тебя в хате…
Пустым пустехонько,
Дурным дурнешенько…
Сестрицы подружки,
Да несите подушки,
Сестрицы Катерины,
Да несите перины,
А сестрицы Алены,
Да несите павильоны…
Метеная дорожка метена —
Туда наша Варюшка везена…
По дорожке василечки поросли,
Туда нашу Варюшку повезли,
Повезли ее, помчали,
В один часок свенчали…

Длинной вереницей, в вечернем сумраке, мелькают цветные подушки, белые перины, коробка (павильоны) с платьями Варвары Михайловны. Вся станица знает без всяких приглашений, без пригласительных писем: завтра свадьба сына урядника Гаврилы Моисеевича Миронова и Варвары Михайловны Котовой.

Глава XX

Свадьба. «Ведун», «поезжане». Венчание. Девушки убирают по-женски невестины косы. Свадебный пир. Подарки молодым.

Самый большой, торжественный, полный таинственных, задушевных, трогательных обрядов был свадебный день. Все, что было богатого, яркого запрятано в сундуках родителей невесты, в этот день доставалось, протиралось, разглаживалось и чистилось. Убирали невесту, как икону. Жемчуга и монисто из золотых и серебряных Русских, турецких и персидских монет горели на ее шее и груди.

Со станичной церковной колокольни раздается благовест. Отец и мать входят к невесте. Отец в старом боевом мундире, мать в богато расшитом кубелеке. Невеста опускается перед ними на колени, и родители иконой благословляют ее на брак.

Невеста прикладывается к иконе и говорит, вставая:

— Простите, батюшка. Мамаша, простите… Прощай, родительский дом.

Слезы орошают её лицо, и алмазами сверкают на щеках и подбородке, отражая блеск камней.

Жених в нарядном кафтане идет за невестой. Кафтан этот сохраняется из рода в род. Часто на женихе бывал надет кафтан, жалованный прадеду еще в царское время, в нем венчался и отец, и дед его. Иногда венчальный кафтан быт общественный, станичный. Он хранился в станичной избе, его надевали все женихи, и по окончании венчания сдавали обратно в избу.

Жениха ведет «ведун». Он предупреждает жениха о порогах. Если церковь недалеко, священник приходит в полном облачении с крестом и ведет брачующихся в церковь. За ним идут мальчики, братья невесты и близкие родственники, и несут на расшитых кружевами, золотом и серебром пеленах благословенные образа. Вокруг жениха идут его товарищи — поезжане. Рукава кафтанов у них повязаны расшитыми полотенцами. Если церковь далеко, или нужно ехать в нее с хутора — запрягались телеги, зимою сани. Все нарядно и пестро убрано коврами, лентами и полотенцами. Как вычищены и блестят шерстью кони! Как подобраны, масть в масть, рубашка в рубашку. Под невестой обязательно серой масти. Сколько «поезжан» гарцует кругом верхом на легких аргамаках. Все «причепурены», при саблях или шашках. На дугах пестрые ленты: звенят колокольцы и бубенцы. На поезжанах полотенца и ленты реют по ветру. Несутся с гиком, с веселыми криками через хутор, степью, в станичную церковь, к мерным зовам колокола.

Чинно идет венчание. Задушевно и красиво поет церковный хор. Гудит голос диакона. Затаив дыхание, следят, кто ступит первый на атласный коврик перед аналоем — жених или невеста. Кто первый — тому и владеть и верховодить в доме. Да разве какая девушка посмеет показать при всем народе себя. Разве уж очень красивая и богатая, знающая себе цену озорная казачка.

Поют «Исайе ликуй». Обводят венчающихся под золотыми венцами вокруг аналоя. Кончено — свадьба завершилась…

Подруги обступают молодую, ведут ее в притвор, сажают в кресло, и ближайшие подружки расплетают ее девичью косу и укладывают волосы по-женски надвое, обвивают ими голову и надевают шапку — повойник. Окружающие девушки печально поют:

— Не золотая трубушка вострубила —
Рано на заре восплакала Варюшка
По своей русой косе:
— «Свет моя косушка русая
Что родная маменька плела,
Она мелко-намелко переплетывала,
Мелким жемчугом усаживала…»

Медленно, опустив голову в женском уборе, идет невеста из церкви. Мчится поезд троек и пар, скачут бешено поезжане. Звенят бубенцы, реют ленты. Кричат верховые. Мчатся к дому жениха.

На крыльце куреня стоят родители молодого с хлебом — солью на блюде. Они поднимают блюдо в уровень с плечами. Все гости идут впереди и сгибаются под блюдом. Они проходят и становятся по бокам у мешка с пшеницею и другим хлебным зерном, перемешанным с хмелем, орехами, пряниками и мелкими монетами.

Последними проходят под хлебом молодые. На них сыплют из мешков зерно, орехи, деньги…

— Богато!..

— Богато жить! — говорят кругом.

В чистой горнице накрыт стол. Вино налито по чарам. Все становятся кругом, принимают чары. Отец молодого, или, если присутствует почетным гостем станичный атаман, то он, поднимает чару:

— Про здравие Государя Императора!..

Гремит дружное ура.

— Про здравие войскового атамана!

— За все наше великое войско Донское!..

— За молодого князя и княгиню!

Тут тесть и родные одаривают молодых.

Отец передает сыну драгоценную шашку. Тесть подмигивает молодому, и говорит:

— Выйди, Гаврюшенька, на часину, шо я тебе покажу…

Они идут на заднее крыльцо на двор. Гости следуют за ними. На дворе казак держит поседланного черкесским седлом заветного скакуна тестя.

— Владей! — говорит тесть и, обернув полою повод, передает коня зятю. — Владей!.. ездий… Береги!..

Слезы на глазах у обоих.

Невесту одаривают платьями и материями.

Пир идет до утра. Поют свадебные песни. Старый дед поднимается в голове стола. В руках у него серебряный кубок, отбитый у турок еще в Азовские походы. Цимлянское шипучее вино сверкает в нем, розовыми каплями брызгает на скатерть. Все встают.

— Желаю здравствовать, — говорит дед, — князю молодому с княгинею. Княжему отцу, матери, дружкам со свахами и всем любящим гостям на беседе, не всем поименно, но всем поровенно. Что задумали, загадали — определи Господи талан и счастье. Слышанное видеть, желаемое получить, в чести и в радости нерушимо!

Все гости в голос отвечают:

— Определи Господи!

И опять поют свадебные песни.

Глава XXI

На службу. Одинокая жизнь казачки. Жизнь казака — походы, походы и еще — походы.

Быть может, во всей жизни казака не было и не будет более ярких светлых, радостно волнующих, душу поднимающих дней, как эти свадебные дни. Невеста-девушка в цветении восемнадцатой весны, окруженная милыми, радостно взволнованными подругами. Все принаряжены, счастливы чужим счастьем. На всех жемчуга и ожерелья из монет или камней, блестят уборы, но еще того более блестят глаза девичьи. Чистые поцелуи смущенной девушки. Хмель вина — и счастья хмель… Дорогие подарки. Он — князь!.. Он хозяин!..

Он обладатель всей этой милой, еще застенчивой молодой радости. Поздравления старших… Вчера — малолетка, у всех на побегушках — сегодня — казак, муж покорной жены. Сколько незабвенных часов останется навсегда в памяти казака и украсит его тяжелую жизнь.

Пройдет год. Редко два — разве, что очень молодым оженят казака, а то пройдет всего лишь месяц или, как то было у казака Зимовейской станицы Емельяна Пугачева, — одна неделя пройдет полного счастья, медового месяца, и уже:

— Конь боевой с походным вьюком
У церкви ржет — кого-то ждет.
В ограде бабка плачет с внуком,
Молодка возле слезы льет.
А из дверей святого храма
Казак в доспехах боевых
Идет к коню, из церкви прямо
С отцом, в кругу своих родных.
Жена коня подводит мужу,
Племянник пику подает.
— «Вот», — говорит отец, — «послушай
Моих речей ты наперед.
Мы послужили Государю,
Теперь тебе черед служить.
Ну, поцелуй же женку Варю,
И Бог тебя благословит…
И да пошлет тебе Он силы
Долг службы свято соблюдать,
Служить, как мы Царю служили,
И славу рода поддержать.
Иди туда, куда укажут
Господь, начальство и черед,
Когда же в бой лететь прикажут,
Благословясь, ступай вперед…
Но ни в бою, ни перед боем
Ты не бранися, не ругай;
Будь христианин, и перед боем
Крестом себя ты осеняй…
Коня тебе даю лихого,
Он добровит был у меня,
Он твоего отца седого
Носил в огонь и из огня.
А добрый конь — все наше счастье.
И честь и слава казака.
Он нужен в счастьи и в напасти,
И за врагом, и на врага.
Конь боевой всего дороже,
И ты, мой сын, им дорожи;
И лучше сам ты ешь поплоше,
А лошадь в холе содержи.
Тот колет пикою ловчее
И в деле тот и молодец,
Кому коня добыл добрее
Дед, прадед, дядя иль отец…
А вот и пика родовая,
Подруга славы и побед,
И наша шашка боевая —
С ней бился я, и бился дед…
Исправен будь. И старших слушай,
Найди товарища себе,
Живите с ним душа вы в душу,
Клянитесь выручать в беде.
Куда придешь ты, первым делом,
Разведай все до пустяка,
Где тракт какой, кто есть, примером,
Где лес, где села, где река.
Тогда ты свой в чужой сторонке
И командирам ты рука…
Ведь ловкость, сметка да сноровка —
Весь капитал у казака»[6].

Проводит мужа казачка, вернется в пустой и опостылый курень и зальется слезами. Все, часто очень сложное, казачье хозяйство ляжет на ее молодые неопытные плечи. И не справилась бы она, если бы не было в казачьем обычае помогать всею семьею, а когда нужно — всем хутором, оставленной мужем казачке.

Она ждет…

Нет казакам «побывки» домой. Нет отпусков. Никто не приедет с чужой дальней сторонки. Разве вернется тяжело раненый, изувеченный в бою с горцами или турками казак — однополчанин. Побежит к нему Варвара Миронова, послушает короткий рассказ.

— Ну, как мой-то?

— Ничего.

— Сражается, поди?

— Как надо-ть.

— Жив?.. Здоров?..

— Пока Бог милует.

Писем нет. Какая тогда почта была. И надо ждать. Казачка ждет три долгих, долгих года. И вот:

Всем-то полкам
С Дона смена идет,
А мому-то дружку
Перемены нет…

Еще на три года остались… Так нужно.

И часто, часто:

Как и все полки с моря домой идут,
А мово-то друга милого — коня ведут…
А на коне-то лежит седельце черкесское,
На седельце лежит подушка козловая.
Во подушечке лежит рубашечка белая…
Не чистым-то чисто она вымыта
Да в крови-то вся она измазана…
Умирал молодец, друзьям приказывал:
«Как лучит Господь вас на тихий Дон,
Отнесите вы моей жене поклон…
Скажите, чтобы не мыла рубашечку в речной воде.
А чтоб выбанила ее горючей слезой,
Да чтоб не сушила ее на солнышке.
А чтоб высушила ее — на своей груди».

Каждый поход приносил славу Донскому казачьему войску. Приходили станичники с похода, привозили в храм дорогие хоругви, иконы и паникадила, привозили жемчуг к родной иконе Аксайской Божией Матери. Этот жемчуг был, как слезы казачек по своим убитым мужьям.

Жизнь казака проходила в походах и боях. Там она и кончалась. Вернулся казак с третьей перемены, а в четвертую уже и сына повел.

Стариками возвращались в родные станицы. Соберутся старые служаки теплым весенним вечером у станичной избы на рундуке, вспомянут былые годы, старые походы, пропоют полковые песни. Помолчат в раздумьи о прожитой жизни, и скажет кто-нибудь из них с глубоким проникновением:

— Да… Заслужили наши казаки Богу, Государю и великому войску Донскому!..

Глава XXII

Война с Наполеоном 1805-го года. Шенграбенское сражение. Аустерлиц. Война с французами 1806–07 годов. Атаман Платов в Пруссии. Старые казаки на войне. Дело у Гейльсберга. Фридланд. Тильзитский мир. Платов и Наполеон. Дружба казаков с Пруссаками.
— Хвалим Платова героя: —
Победитель бил врагам,
Победитель был врагам,
Слава донским казакам…
Украшен Дон славой Русской,
Дон собою доказал,
Что не терпит Дон французов,
Казакам приказ отдал: —
— «Вы злодеев не щадите,
Мои верные Донцы,
Царю честно послужите,
Как деды ваши, отцы».
— «Нет, мы сделаем получше,
Чтоб прелестней было нам;
Мы по Польше, мы по Пруссии
Мы докажем всем врагам;
Мы докажем всем врагам
Славу донским казакам».
Хвалим Платова героя: —
Победитель был врагам…

Звенит, переливается, жаворонком-подголоском к самому небу летит бодрая казачья песня в лад спорому, степному ходу казачьих коней. Все дальше и дальше сверкают копья заброшенных «за плечо» алых пик. Поднялись на бугор; перевалили через него. Скрылись. Не стало слышно и песни. Поднятая на широком шляхе пыль улегается. Стоявшие на окраине станицы провожавшие казаков старики, женщины и дети расходятся по куреням. Ушли кормильцы… Куда?.. Зачем?.. Кто знает?..

Десять лет — 1805–1815-й годы Россия, а с нею и вся Европа, были потрясены войнами с Наполеоном Бонапартом, его союзниками и приспешниками. В кровавом трепете корежилась Европа. Одни государства погибали, на их развалинах созидались другие. По городам Русским, по помещичьим усадьбам, по селам и станицам гадали о Наполеоне. Видели в нем самого Антихриста. Искали на нем «звериное число» 666. Старались провидеть и угадать будущее.

В ту пору куда только ни посылало Донское войско сынов своих, лихие свои полки!.. В Австрию и Пруссию, в Швецию и Турцию, к Москве — спасать Россию, и потом — широким маршем через Пруссию, Саксонию, за Рейн, на Сену и Марну, в самую столицу французскую — Париж!.. Где только не побывали тогда Донские казаки, куда только ни занесли славное имя свое!

В 1805-м году корпус Русских войск фельдмаршала Михаила Илларионовича Кутузова был отправлен в Австрию на помощь германскому Императору Францу II, на которого напал французский Император Наполеон. При этом корпусе находились два Донских казачьих полка: № 2 Сысоева и № 3 Ханженкова.

Армии Кутузова угрожало окружение. Кутузов решил смелым фланговым маршем пробиться со своими войсками перед лицом всей французской армии на соединение с австрийцами. Прикрыть этот марш должен был арьергард князя Багратиона в 5000 человек.

4-го ноября 1805-го года Багратион укрепился в деревце Шенграбен. Ему было приказано продержаться во что бы то ни стало сутки, пока армия Кутузова дойдет до деревни Погорлиц, где соединится с австрийцами.

К вечеру к Шенграбену подошел французский тридцатитысячный корпус лучшего французского маршала Мюрата. Шенграбен был подожжен, и всю ночь, при свете пожара, шел неравный бой. Наутро превосходящие в шесть раз Русских французы окружили отряд Багратиона. Полки Сысоева и Ханженкова бросились в атаку, за ними пошли в атаку остатки Багратиона. Отряд пробился, и у Погорлица соединился с Кутузовым.

Полки Сысоева и Ханженкова получили георгиевские знамена с надписью: «За подвиги при Шенграбене 4-го ноября 1805-го года в сражений 5 тысячного корпуса с неприятельским, из 30 тысяч состоявшим».

19-го ноября в присутствии Императоров Александра и Франца произошло сражение под Аустерлицем. В этом неудачном для австрийцев сражении, когда были брошены им на помощь Русские полки, Русская гвардейская кавалерия пошла в безумно смелую атаку. В этой атаке отличился Лейб-гвардии казачий Его Величества полк, бывший под начальством полковника Чернозубова и состоявший из трех эскадронов Донских казаков и одного Черноморского (Кубанского) эскадрона. Лихою атакою на французских латников, только что сокрушивших Кавалергардский полк, где пали смертью храбрых все офицеры, лейб-казаки спасли пехоту. К концу дня лейб-казаки, спешившись, вместе с остатками кавалергардов и Л. Гв. Измайловским полком прикрывали отступление Русской армии.

На другой день Австрия покорилась Наполеону. Император Франц утратил наименование Императора Германского и стал именоваться Австрийским Императором… Очередь погибать стала за Пруссией.

Русский Император был связан союзом с Прусским королем Фридрихом Вильгельмом III. За два года до войны с Австрией Император Александр I был в Берлине, и подле Берлина, в Потсдаме, у гроба короля Фридриха Великого, Александр, прикоснувшись губами к гробнице, протянул руки Прусскому королю и королеве Луизе, и поклялся им в вечной дружбе.

Наполеон знал об этой клятве. Собираясь напасть на Пруссию, он решил связать Россию на юге войною с турками.

Осенью 1806-го года с Дона были двинуты полки: — семь полков в Молдавию в армию Кутузова, и 13 полков с атаманом Платовым пошли в 60-ти тысячную армию генерала Бенигсена, находившуюся в Пруссии для ее защиты.

2-го января донские казачьи полки Иловайского 9-го, Андронова, Сысоева 3-го, Малахова, Грекова 18-го, Киселева 2-го и Папузина приняли участие в большом сражении у деревни Прейсиш-Эйлау. 27-го января, в снежную бурю, полк Киселева в конной атаке разбил и уничтожил прорвавшуюся сквозь Русские полки французскую гвардейскую кавалерию.

Русские войска отошли на реку Пассаргу. Французы, не ожидавшие такого отпора со стороны Русских, девять дней простояли на месте. За это время на реку Пассаргу прибыл с Дона атаман Платов с полками Атаманским, Ефремова 3-го, Селиванова, Иловайского 10-го, Иловайского 6-го и ротою Донской артиллерии. Полки эти густою сетью пикетов и партий прикрыли Русскую армию от французов.

Началась та полная подвигов служба охраны, сторожовки и разведки, в которой казаки не имели себе равных. Началось боевое знакомство донских казаков с пруссаками. Удивлялись пруссаки, когда приглядывались к Донцам. Что же это за люди?.. Что за особый воинственный народ?.. Рыцарь — народ нашел другого рыцаря — народ.

С полками Платова пришел в Пруссию Березовской станицы урядник Евсей Селезнев, бывший ординарец Суворова. Пятнадцатилетним казаком пошел он на войну, и тридцать лет прослужил бессменно в казачьих полках, не ища себе ничего, кроме славы казачьей. Своими рассказами про Суворова — а как хорошо его знал старый урядник, как верно усвоил суворовскую «науку побеждать», — про Италию, про переход через заоблачные выси Сен-Готарда — он увлекал молодежь на подвиги. Теперь Селезнев возил за Платовым его атаманское знамя. Видели немцы в окружении Платова семидесятилетнего старика — казака Усть-Бело-Калитвенской станицы Обухова. Он был участником еще Семилетней войны. Был тогда против Пруссии и её «лютого короля», теперь явился на те же поля, как союзник немцев. При Императрице Екатерине II он участвовал в первой и второй войнах с турками, с Суворовым и Платовым брал неприступный Измаил, а теперь пошел за сына…

Со своим сыном пришел на войну поручик Гаврилов. Одиннадцать ран было на его теле. Он давно считался в отставке, но, когда стал собираться на войну его сын — загорелось сердце старого воина. Он стал проситься в полк. Напрасно друзья его отговаривали:

— Да ты же стар… Где тебе уж воевать?

Старик только рукой отмахивался.

— Друзья мои, — говорил он, — я иду на войну, чтобы научить моего сына, как разить врагов отечества, хочу видеть, как он будет следовать по стопам отцов своих. Рука моя, конечно, слаба и не в состоянии сбить всадника дротиком, но я, будучи при сыне, и укажу ему, как управляться с врагом.

В ночных партиях и пикетах Гаврилов нигде не отходил от сына и передавал ему свои знания и опыт. 21-го мая 1807-го года на реке Алле он был убит.

Что это были за люди!. Верно сказано про них:

— Гвозди бы делать из этих людей —
Крепче бы не было в мире гвоздей…

У города Гейльсберга, 20-го мая, Наполеон начал наступление на Русскую армию. Полки Адриана Карповича Денисова находились на охране правого фланга армии.

Уже не раз французская конница бросалась на казаков, но всякий раз, заманенная лавой, бывала опрокинута.

Вдруг показались французские латники-кирасиры. Они были уверены, что казачьи дротики сломаются и копья погнутся об их стальные доспехи. Многие казаки в первый раз увидели такую конницу. На громадных лошадях, с ног до головы закованные в железо, рослые люди бесстрашно врубились своими тяжелыми палашами в казачьи ряды. Ломались казачьи дротики о латы, копья гнулись. Смятение началось в рядах полка Ефремова, столкнувшегося с французскими кирасирами.

Вдруг кто-то из старых, видавших виды казаков, крикнул:

— Колпаки долой!..

— Колпаки долой! — понеслось по казачьим рядам.

Копья направились в лица под каски. Кирасиры, сраженные насмерть, стали падать на землю. Атака французов была смята…

В это время из дальнего леса показались длинные линии полков французской кавалерии, шедшей на выручку кирасирам.

Казакам грозила или гибель, или отступление. Денисов, ученик и любимец Суворова, не знал слова «отступление». Он проскакал к своим полкам. Он встретил два Прусских конных полка. Их вел генерал большого роста, рябоватый, с большим носом и со шрамом старой раны на лице. Он подъехал к Денисову. Генерал говорил по-французски, Денисов тоже говорил по-французски.

Денисов предложил немцам атаковать вместе французскую конницу.

— Охотно, — ответил пруссак.

Под общею командою Денисова немецкие и донские полки пошли навстречу французам. Они смяли их и прогнали до леса, но, наткнувшись на бывшую в лесу пехоту, принуждены были отойти на прежнее место.

Смеркалось. Французская артиллерия кидала гранаты по казачьим полкам. Казаки рассыпались жидкой лавой и медленно отходили. К ним приехал Платов.

Целый день казаки провели в бою. Они ничего не ели, не расседлывали лошадей. Лавы свернулись в «звенья». Казаки, кроме дозорных, спешились. Тихо протекала теплая душистая майская ночь. Как только стало светать, Платов, проведший ночь с казаками, приказал отряду Денисова продвинуться вперед и влево и занять промежуток между лесами, и там не пропустить французов.

Едва Денисов дошел до указанного ему места, как увидел шедший на него большой отряд французов. Шла конница и пехота, блистали в лучах восходящего солнца медные тела французских пушек.

У Денисова была только конница. Он решил: «Лучший способ обороны — атака»…

Французская конница развернулась против Денисова; пехота побежала в лес, чтобы лесом зайти во фланг Денисову.

Денисов бросил полк Ефремова в сомкнутом строю в атаку на французскую конницу; полк Астахова направил к лесу, чтобы тот лавою не допустил французскую пехоту выйти из леса; сам стал в резерве.

Платов, ознакомившись из доклада посланного Денисовым офицера о положении отряда, послал часть своих полков на выручку, но Денисов один справился с врагом.

Полк Ефремова так стремительно атаковал французскую конницу, что та, не приняв атаки, повернула назад. Астахов лавой загнал пехоту в лес, и не дал ей выйти из него.

Денисов глазам не верил. Как легко далась ему полная победа над превосходящим его численно неприятелем!.. Описывая в своих воспоминаниях дело у Гейльсберга, он пишет:

— «Видя сие, не постигал я, каким образом остаюсь победителем? Ясно видел я, что произошло сие от единой благости Всевышнего Творца к нам».

2-го июня под Фридландом Русская армия столкнулась с Наполеоном. Сражение было Русскими проиграно. Приказано было отступать.

Завеса конных казачьих полков прикрыла отход Русской армии. Полки Платова бросались в атаку на авангарды французов, задерживая продвижение армии.

4-го июня на Таплакинской пластине казачья артиллерия заставила французов развернуться. Начался упорный бой. Спешенные казаки отбили атаки французов, сожгли мост и отошли. На другой день наступавшие французы были снова остановлены в Кучелахском лесу, где казаки засели за засеками, а полки Грекова 18-го и Иловайского 10-го атаковали в дротики французов на лесной прогалине. Движение Наполеона снова было задержано на четыре дня.

7-го июня Платов ушел за реку Неман. Здесь узнали казаки, что в Тильзите идут переговоры, с Наполеоном о мире.

По случаю заключения мира и союза с Францией, в Тильзите были празднества. Нелегко дался этот мир и союз Императору Александру. Еще вчера он отказывал Бонапарту в Императорском титуле, не признавал его за государя, еще вчера он считал, что Наполеон незаконно сидит на престоле французских королей, а теперь ему приходилось принимать его, как равного, говорить льстивые речи, сознавать себя побежденным и уступать ему первое место… «Подумать только, что я провел эти дни с Бонапартом», — писал Александр своей матери… «Никогда Александр Павлович, во всю жизнь не мог переварить, этого свидания; чувства его достоинства были чересчур уязвлены, и самолюбие державного повелителя России приходилось приносить обстоятельствам», — пишет в истории великий князь Николай Михайлович.

Не менее тяжело переживали это унижение праздников с французами и Русские офицеры и казаки, последние особенно. Нелегко было и донскому атаману, вызванному на этот праздник. Шли смотры и парады то Русских, то французских полков, торжественные обеды, угощение то Русскими французов, то французами Русских. На одном из таких обедов Император Александр представил Платова Наполеону. Наполеон отозвался с большой похвалой о казаках и сказал, что он слышал, что казаки и теперь стреляют из лука, и что он слышал, что их атаман прекрасно владеет луком.

— Я хотел бы видеть это ваше искусство, — сказал Наполеон.

В ушах Платова звучали слова казачьей песни: «Что не терпит Дон французов». Он вопросительно посмотрел на своего Государя. Император Александр сказал атаману:

— Покажи свое искусство, Матвей Иванович. Нам есть чем похвалиться перед французами.

— Но… Ваше Величество. Ведь они… враги?.. злодеи?..

— Теперь они друзья… После обеда ты нам покажешь свое уменье метать стрелы.

Платов послал за своим богато украшенным, любительским луком и приказал за шатром на поле поставить мишень.

После обеда Платов в присутствии обоих государей метал стрелы. Наполеон был поражен силою и меткостью стрельбы.

— Это страшнее ружья, — сказал он.

Наполеон на память об этом подарил Платову дорогую табакерку со своим портретом. Платов не пожелал оставаться в долгу перед Бонапартом и передал ему свой лук и стрелы. Платов никогда не злоупотреблял подаренной ему Императором французов табакеркой. Он не хотел смотреть на изображенный на ней портрет «злодея».

За недолгую эту войну донские казаки сдружились с немецкими солдатами и мирным населением Пруссии. И как-то особенно полюбили Донцов мальчики-школьники.

Во время битвы под Пассенгеймом все школьники вышли из городка и наблюдали, кто победит. А когда после победы казаки входили в городок, мальчики строем с песнями пошли казакам навстречу.

— Что это они поют по-немецки? — спросил кто-то из офицеров.

— Это они нашу песню поют, ваше благородие, — ответил урядник. У нас ее переняли. Только слова по-своему придумали.

И точно — школьники пели по-немецки:

— Хвалим Платова героя —
Победитель был врагам…

В город шли женщины с кувшинами молока на продажу. Мальчики с казачьим гиком атаковали их, отняли молоко, и при общих веселых криках и хохоте отдали молоко утомленным боем казакам.

За войну с французами 1807-го года, 11-го августа 1811-го года войску Донскому были пожалованы Георгиевское знамя и грамота. В грамоте этой значилось:

…«Врожденная бдительность, донских воинов ограждала спокойствие нашей армии, а главнокомандующему служила вместо недремлющего ока»…

Этою грамотой подтверждались все права и преимущества Донского войска, дарованные Императрицей Екатериной Великой, и утверждались «нерушимость настоящего образа его служения и неприкосновенность всей окружности его владений»…

Пришедшие на Дон казаки сложили об этой войне и о Прусской земле песню:

— Под славным было городом, под Гутштадтом
Протекала там речушка, река слезовая,
А на речушке струя бежит, струя кровавая;
По-над речушкой сады цветут, сады зеленые.
В зеленом-то саду не кукушечка, она куковала,
Жалко, жалобно голосочек свой она выносила;
Она всю-то нашу армеюшку прослезила…
— «Ну вы стойте, наши казаченьки, стойте, не робейте
Государева свинцу пороха не жалейте,
Как заутра будет вам, казаченьки, награжденье:
Будет жаловать Государь, жаловать крестами,
Еще жаловать своим Царским знаменем»…
Но молодые тут малолеточки не испужались,
По темным лесам они разъезжали…

Глава XXIII

Война, со Швецией 1808–1809 годов. Дело у деревни Ильби. Взятие города Боро лейб-казаками. Переход по льду через Ботнический залив. Служба в Финляндии.

Зимою 1808 года началась война на севере России со шведами. В этой войне участвовали два Донских казачьих полка: Л. Гв. Казачий Его Величества полк под командою генерал-майора Орлова-Денисова и полк Киселева. Лейб-казаки у деревни Ильби 12 февраля 1808 года в теснине, занесенной снегом, по глубоким сугробам, пешком с пиками в руках, атаковали и взяли шведскую батарею, а потом, преследуя шведов, с налета захватили город Борго.

Полк Киселева шел впереди Русской армии, когда та совершила в марте 1809 года безумно смелый переход по льду через Ботнический залив.

Перенос войны из Финляндии в пределы Швеции побудил шведов осенью 1809 года просить о мире. По этому миру Финляндия отошла к России и составила часть Русской Империи.

Долгое время, охраняя покой и мир в Финляндии, донские казачьи полки стояли там по гарнизонам. Об этой службе на далеком и глухом севере малороссийским сочинителем Гребенко были написаны стихи. Они стали любимою песнею донских казачьих полков:

— Поехал казак далеко на чужбину
На добром коне вороном,
Свою он навеки покинул краину,
Ему не вернуться в отеческий дом.
Напрасно казачка его молодая
И утро, и вечер на север глядит,
Все ждет, поджидает, с далекого края
Когда же к ней милый казак прилетит.
А там, за горами, где вьются метели,
И страшны морозы зимою трещат,
Где сдвинулись дружно и сосны, и ели, —
Там — кости казачьи под снегом лежат.
Казак и молил и просил, умирая,
Насыпать курганчик ему в головах:
— Пусть на кургане калина родная
Растет и красуется в пышных цветах.
Пусть вольная пташка на этой калине
Порой пропоет эту песенку мне,
Как жил-был казак далеко на чужбине
И помнил про Дон на чужой стороне.

Глава XXIV

Турецкая война 1806–1812 годов. Дело Атаманского полка под Рассеватом на Дунае 4 сентября 1810 года. Переправа вплавь через Дунай.

Между Россией и Турцией шел давнишний спор из-за обладания Молдавой и Валахией. Наполеон предложил свое посредничество, чтобы примирить воюющие стороны. В случае отказа Турции принять Русские условия — России предоставлялось право захватить эти области и даже раздвинуть границы за счет Турции за Дунай до Балканских гор.

Готовясь захватить Пруссию, Наполеон хотел связать Россию войною на Дунае.

18 декабря 1800 года военные действия против турок начались.

— Пишет, пишет султан турецкий Царю белому
И хочет султан турецкий Русскую землю взять:
— «Отберу я всю Русскую землю,
В кременну Москву стоять пойду,
Поставлю своих благоверов по купеческим домам,
А сам я, султан, стану в Николаевском дворце…»
Затужился, загоревал Александрушка
И пошел в кручине по кременной Москве
И стал спрашивать посланца турецкого манорина:
— «Ты скажи, скажи, манорин, всю правду:
Много ли вашей силушки турецкой собралося?»
— «Сорок тысяч батальонов, а эскадронов сметы нет».
Тут Матвей Иванович Платов приподнялся,
И возговорил он своим громким голосом:
— «Врешь ты, врешь, манорин, облыгаешься.
Ты, манорин, дюже выхваляешься;
Я вашей силушки не боюся
И во славный Царь Град уберуся…»
— «Ты не бойся, наш православный царь…
Встречать его сошли гренадерушков,
Потчевать его заставь канонерушков,
Стол поставь из медных пушечек,
А скатерти постели все лафетушки.
Закусочки им поставь мелкие пулечки,
А провожать их пошли Донских казаков…»

Занятая войнами с Наполеоном сначала в Австрии, а потом в Пруссии, Россия не могла сразу послать большое войско в Турцию. До 1809 года наши войска медленно подвигались к Дунаю. Только после 1809 года они дошли до Дуная и осадили крепость Силистрию. К этому времени из Пруссии прибыл к Дунайской армии атаман Платов с полками: Атаманским, Денисова 4-го, Денисова 7-го, Карпова, Гордеева, Иловайского 8-го и Иловайского 11-го и с донской артиллерией.

В войне, происходившей в осаде крепостей, что было делать конным казачьим полкам? Партии — разъезды, пикеты — заставы, удаль хорунжих и урядников, с малыми партиями казаков захватывавших пленных — так нужно «языка» чтобы знать, что делается в стане врагов — в этом протекала служба — утомительная, изматывающая, с ежедневными, но малыми потерями.

«Проводить турок», как говорилось в казачьей песне, Донцам пришлось 4 сентября 1810 года под Рассеватом, когда большая часть донских полков была собрала под начальством генерала Кутейникова и передана молодому графу Строгонову, приехавшему в армию, чтобы отличиться. Когда Русская пехота к вечеру сломила упорное сопротивление турок и те стали отходить к Дунаю, казаки бросились в преследование. Первыми врубились в турецкие ряды атаманцы. Урядники Сердюков, Терсков, Чеботарев и казаки Пахомов, Коновалов и Ковалев отбили 6 турецких знамен, казаки Цыганов и Назаров взяли в плен неприятельского мурзу, а хорунжий Мельников полонил пашу и его знамя.

Солнце спускалось за горы. В розовых блесках заката была река, когда атаманский сотник Яновский заметил турецкие парусные лодки, наполненные людьми, плывшие на ту сторону Дуная.

— За мною, друзья! — крикнул Яновский и с полного хода лошади с кручи бросился в Дунай. За ним его сотня.

Турки пошли на веслах. Они стреляли по плывшим через реку казакам. На том берегу атаманцы догнали убегавших турок, часть их покололи, забрали лодки, сели на них, взяли пленных, погрузили на лодки лошадей, и с песнями вернулись к полку.

В 1811 году к Дунайской армии прибыл престарелый фельдмаршал Кутузов. В начале 1812 года турецкая армия была окружена Русскими войсками и положила оружие. Турция просила мира. Молдавия и Валахия отходили к России. Можно было потребовать и большего, но… наступал грозный двенадцатый год. Казачьи полки с Платовым пошли на реку Волгу и в леса и поля Белоруссии, встречать Наполеоновы полчища.

Глава XXV

Отечественная война 1812 года. Причины и поводы войны. Недовольство Наполеона действиями России в Австрии. «Континентальная система». Занятие французами герцогства Ольденбургского. Честолюбие и славолюбие Наполеона. Невежество французов в Русском вопросе. Армия «двунадесяти языков». Решимость Императора Александра I. Его приказ войскам.

История отыскивает причины и повод каждой войны.

Причинами войны, получившей наименование отечественной, России с Наполеоном историки считают:

— Несоблюдение Императором Александром обязательства действовать с французами, если Австрия начнет войну против Наполеона. В 1809 году австрийский Император Франц начал войну с Францией. Русские войска, хотя и вошли в австрийские земли, но избегали сражений и не оказали обещанной помощи.

— Чтобы ослабить значение Англии на европейские дела, Наполеон в союзе с Императором Александром создал так называемую «континентальную систему». Английские товары не допускались на европейский материк (континент) для продажи. Россия, нуждавшаяся в привозном из Англии и ее колоний товаре, обходила это обязательство, разрешив привоз английских товаров на кораблях, идущих не под английским флагом, а под каким-либо иным, и одновременно обложила высокими пошлинами предметы роскоши. От этих пошлин больше всего пострадала французская торговля.

Поводом для войны считают захват Наполеоном немецких земель, лежавших на берегу Северного моря: «Ганзеатических городов» (немецких городов, принадлежавших торговому союзу «Ганза») и герцогства Ольденбургского. Герцог Ольденбургский был женат на сестре Императора Александра — Екатерине Павловне. Александр потребовал возврата захваченных земель. Наполеон не обратил внимания на это требование.

Однако вовсе не эти причины и не этот повод послужили к началу жесточайшей по тому времени войны, стоившей Наполеону его падения и давшей России и ее казакам вечную мировую славу победителей Наполеона.

Наполеон в 1809 году так быстро расправился с Австрией, что помощь Русских войск ему была не нужна.

«Континентальную систему» нарушали сами французы. Нуждаясь тоже в привозных английских товарах, они разрешили их привоз во Францию с тем, чтобы на такую же сумму было вывозимо англичанами товаров из Франции.

Захват герцогства Ольденбургского и отказ возвратить его земли оскорбили Александра, но Император, по всему складу своего ума и характера, был далек от мысли из личных целей начинать войну с Наполеоном, бывшим на вершине своей военной славы и считавшимся непобедимым.

Причинами войны были непомерное честолюбие и славолюбие Наполеона Бонапарта; легкость одержанных им в Европе побед: Иена, Ауэрштадт, Аустерлиц, Фридланд, занятие без выстрела Вены вскружили голову Наполеону. Он стал мечтать о создании «всемирной монархии», о подчинении ему всей России. Глубокое его невежество и невежество вообще французов в познании России, делали то, что, с одной стороны, Россию считали необычайно богатой страной, привольной и яркой, чем-то вроде Индии, с другой — считали ее страной с полудиким народом, с плохими войсками, с никуда не годными генералами. Вот все эти-то настоящие причины и побудили Наполеона уже с 1809 года готовить поход на «Москову» и одновременно уверять Императора Александра в своем миролюбии и дружбе.

Наполеон собрал и вооружил для похода на Россию громадную по тому времени армию — 610 000 человек, а с тыловыми частями до полутора миллиона было поднято в Западной Европе, покоренной Наполеоном. При этой армии было 182 000 лошадей и 1872 орудия. Никогда еще мир не видел такой огромной армии.

Двенадцать народов, как писали и говорили тогда в России — «двунадесять языков», было брошено на Россию. Более половины Наполеоновской армия не говорило по-французски. В ней находились австрийцы, пруссаки, саксонцы, поляки, баварцы, вюртембергцы, мекленбургцы, испанцы, итальянцы, неаполитанцы, голландцы, бельгийцы, жители берегов Рейна, пьемонтонцы, швейцарцы, женевцы, токсанцы, римляне, жители Бремена и Гамбурга… Подлинно «двунадесять языков!..»

Император Александр не хотел войны, но, зная о намерениях Наполеона, готовился к ней. Он исправил ошибки 1807 года, когда, вследствие плохого снабжения, Русская армия голодала в Пруссии и в ней были болезни. Теперь вдоль западной границы были устроены большие продовольственные склады, армия была хорошо одета и снабжена. Путем переговоров Император Александр пытался удержать Наполеона от нападения на Россию. Напрасно! Переговоры принимались Наполеоном, как признак слабости. Голова кружилась у Бонапарта. Он предвкушал легкие победы, победоносный марш к Москве, а там — сдачу на милость победителя всей России. Сокрушить полудикий народ, каким Наполеон считал Русских, казалось просто и легко…

Как только Император Александр узнал, что из переговоров ничего не вышло, и что армия Наполеона перешла пограничную реку Вислу — он принял войну, как неизбежное.

— «Я не положу оружия, доколе ни единого неприятельского воина не останется в царстве моем», — заявил Государь, — «я лучше отпущу себе бороду и буду питаться картофелем в Сибири, чем заключу бесславный мир».

В день начала войны, 12 июня 1812 года, в приказе Русским армиям Император Александр отдал:

— Не нужно напоминать вождям, полководцам и воинам о их долге и храбрости. В их издревле течет громкая победами кровь славян. Воины! Вы защищаете веру, отечество, свободу! Я с вами! На зачинающего Бог!..

В Петербурге и Москве, куда поехал Александр, говоря с дворянством, купечеством и представителями народа, Александр вдохновлял общество и сумел сделать начавшуюся войну подлинно народной войной, войной за отечество — «отечественной войной».

Русская армия была сосредоточена в трех местах: у Полоцка — корпус князя Витгенштейна прикрывал Петербург; у Вильны была 1-ая армия Барклая-де-Толли, и у Волковыска — 2-ая армия князя Багратиона.

Наполеон бросил часть своей армии заслоном против Витгенштейна, обрушился на армию Барклая-де-Толли. Русским армиям нужно было соединиться, и они начали отходить, сближаясь одна с другой.

Прикрывать отход армий должны были Донские казаки под общим начальством атамана войска Донского Матвея Ивановича Платова.

Глава XXVI

Распределение казачьих полков по Русским армиям. Дела — у Кореличи 26-го июня, Мира — 28-го июня, Романова — 2-го июля. Набег Платова в тыл французской армии. Назначение главнокомандующим Кутузова. Бородинское сражение 26-го августа. Военный совет в Филях 2-го сентября.

Первыми, с кем столкнулись передовые конные части армии Наполеона, когда душною летнею ночью с 12-го на 13-е июня они переправились через Вислу и вступили в пределы Российской Империи, были донские казаки Лейб-Гвардии Казачьего полка. Первый выстрел, разбудивший ночную тишину в знаменательный двенадцатый год, был выстрел из лейб-казачьего ружья.

Атаман Платов, всего на несколько дней заехавший с турецкого похода на Дон, оставил за себя наказным атаманом Адриана Карповича Денисова, а сам во главе 14-ти донских казачьих полков и роты казачьей артиллерии поспешил к армии Багратиона. При корпусе Витгенштейна было 3 донских казачьих полка, при армии князя Багратиона еще до прихода Платова было 9 полков и рота Донской артиллерии, у генерала Тучкова — 1 полк, у генерала Тормасова 9 полков, и на Дунае оставалось 14 полков. К началу отечественной войны Донское войско выставило на фронт 60 казачьих полков.

26-го июня казачий арьергард Платова столкнулся с авангардом Наполеона, состоявшим из польских уланских полков графа Турно, у деревни Кореличи.

Казачий вентерь полков Атаманского, Сысоева, Иловайского 5-го, Краснова 1-го, Иловайского 10-го, Иловайского 11-го, Перекопского, Татарского и Ставропольского калмыцкого замотал улан. Смелые атаки их были опрокинуты. Поля и перелески были покрыты убитыми и ранеными. Более 260 израненных улан было подобрано казаками. Донося об этом деле, Платов писал: «У нас урон был не велик, потому что перестрелкой занимались мало, но дружно атаковали в дротики».

Платов был подкреплен отрядом генерала Васильчикова и 5-го егерского полка, Киевского драгунского, Ахтырского гусарского и Литовского уланского полков.

28-го июня начальник авангарда Наполеоновой армии генерал Латур Мобур, подкрепив графа Турно польской конной дивизией Рожнецкого, приказал занять город Мир.

Бесконечно разнообразна была в этом кавалерийском сражении казачья лава. То заманивала она жидким вентерем поляков под выстрелы казачьих пушек и егерских цепей, то подвозила их под фланговый, боковой удар драгун, улан и гусар Васильчикова, то сама кидалась на расстроенные польские эскадроны. Дивизии Турно и Рожнецкого были разбиты; в Мире ночевали полки Платова.

2-го июля у Романова, 3-го июля у Слуцка, 12-го июля в набеге в тыл неприятелю, когда полки Платова вдруг появились в самой гуще Наполеоновой армии, когда везде вздымались дымы и блистали зарева пожаров, когда казаки побывали в Могилеве, Орше, Шклове и в Копысе — вот непрерывные бои Донцов Платова с войсками Наполеона.

Русские армии, отступая, соединялись. Наполеон ничего не знал о том, что происходит в Русском стане. Пленных не было. Перебежчики не являлись. Наполеон, имея прекрасную кавалерию, шел в слепую. Разведке мешали казаки. Они никогда не сдавались — они сами брали в плен.

Перед Смоленском произошло соединение армий Барклая-де-Толли и Багратиона. Прислушиваясь к народному голосу, Александр назначил главнокомандующим всею армией престарелого Кутузова. Говорили в народе: «Приехал Кутузов — бить французов»…

Кутузов побил французов под Смоленском, но после сражения продолжал отступление к Москве.

26-го августа у села Бородино Кутузов дал «генеральное сражение» армии Наполеона. У Русских было 103 тысячи, у Наполеона 130 тысяч. В разгар сражения, казаки Платова и конница Уварова хозяйничали в тылу армии Наполеона, внося ужас в ее ряды.

Сражение длилось с рассвета до ночи. Французы не могли сломить сопротивление Русских. Поле сражения осталось за Кутузовым.

27-го августа обе армии оставались на месте сражения. 28-го Кутузов приказал отходить к Москве.

2-го сентября, в маленькой деревушке Фили, в виду Москвы, Кутузов пригласил генералов своей армии на военный совет. На этом совете был поставлен вопрос о том, давать ли сражение для защиты Москвы, или оставить Москву без боя.

Генерал граф Бенигсен начал прения вопросом:

— Оставить ли без боя священную и древнюю столицу России, или защитить ее?

Наступило тяжелое молчание. Оно было прервано сердитым голосом Кутузова:

— Священную, древнюю столицу России, — повторил слова Бенигсена Главнокомандующий. — Позвольте вам сказать, ваше сиятельство, что вопрос этот не имеет смысла для Русского. Такой вопрос нельзя ставить и такой вопрос не имеет смысла. Вопрос, для которого я просил собраться этих господ, это вопрос военный. Вопрос следующий: «Спасение России и армии. Выгоднее ли рисковать потерею армии и Москвы, приняв сражение, или отдать Москву без сражения?» Вот на какой вопрос я желаю знать ваше мнение.

Начались долгие прения. Никто из генералов не решился взять на себя оставление Москвы без боя. Каждый понимал, какое впечатление такое решение произведет на Государя и Русский народ. Оставить Москву! Всем это казалось невозможным и позорным. Кутузов молча слушал то, что говорилось кругом него. Смеркалось, когда Кутузов тяжело поднялся с табурета, на котором сидел в голове стола и сказал:

— Господа, я слышал ваши мнения… Но я… Властью, врученною мне моим государем и отечеством… приказываю… Отступать!..

Совещание было кончено. Молча расходились генералы. Невозможным казалось принятое главнокомандующим решение. Отдать Москву без боя!

Кутузов остался в избе один. Вошедший к нему позднею ночью за распоряжениями адъютант Шнейдер застал его сидящим в тяжелом раздумье за столом.

— Этого… Этого я не ждал, — сказал, как бы говоря с самим собою, Кутузов. — Этого я не ждал… Этого я не думал… — Он ударил кулаком по столу. — Да нет же!.. Будут же они лошадиное мясо жрать, как турки! Будут и они!

Глава XXVII

Поголовное ополчение Донского войска. Платов на Дону. Опустевший Дон.

Через день после Бородинского сражения Платов был вызван в главную квартиру Кутузова, и получил от главнокомандующего приказание ехать на Дон и поднять все Донское войско на защиту России.

29 августа атаман поскакал на почтовой бричке на Дон.

Зашумел тихий Дон грозным воинственным шумом. Поднимались верхние и нижние станичные юрты. По слову атамана старые и молодые, седые и безусые, богатые и бедные собирались к станичным знаменам. Снаряжались новые полки. Как в пору таинственного похода «к стороне Оренбурга», со всех хуторов потянулись в станицы казаки. Шли давно уволенные в «чистую» (отставку), являлись единственные сыновья — опора покинутой ушедшим отцом семьи. Каждый помогал ополчению, кто чем мог. Донское дворянство выставило 1500 лошадей; торговые казаки пожертвовали 100 тысяч рублей на нужды поголовного ополчения. Несли седла, оружие, одежду. В какой-нибудь месяц было создано 26 полков и снаряжено 6 орудий Донской казачьей артиллерии.

Платов ездил из станицы в станицу. Он приказывал полкам стать вокруг него.

Тишина… Торжественно, как в храме… Недвижно стоят казачьи кони. Тепло в осеннем воздухе. Тихо в степи подле станицы. Медленно плывут в прозрачном воздухе белые паутинки.

Платов стоит в середине круга.

— Друзья! Сам милосердый Бог ускорил ваш путь, — вдохновенно восклицает он. — Наступило время Донцам доказать всю силу нашего усердия к Богу, Государю и отечеству. Мы в душах запечатлели милости царские; у нас в душах — отечество. Не щадя голов своих, докажем мы снова наше рвение, нашу любовь…

Рвется от волнения голос атамана. Кто-нибудь вздохнет в рядах и скажет негромко:

— Один раз родила казака мати — один раз и умирати.

— Вы Донцы! — с новою силою восклицает Платов. — Вы сыны земли Русской! Не утерпели ваши сердца. Вы прилетели соучастники общей славы!.. Друзья!.. Злодей в стенах Москвы. Он все в пепел обращает; он, может быть, алчет распространить зверство свое и в дальнюю внутренность России. Преградим путь врагу свирепому: умрем здесь, или выгоним его из земли Русской. Вы охотно пришли подкрепить нас. Правосудный Бог нам поможет! Враг идет на нас с адом — мы пойдем с крестом животворящим. Если бы Бог попустил, если бы враг прорвался до берегов тихого Дона, не пощадил бы он ни жен, ни детей наших. Кровь наша смешалась бы с волнами тихого Дона. Поруганы были бы храмы Господни. Встревожили бы прах отцов наших. Друзья и братья! Воскликнем к Господу сил: не для нас, Господи, для Имени Твоего вспомоществуй нам поразить, устыдить и изгнать врага!

Гордым смелым рокотом несется из полковых казачьих рядов:

— Готовы умереть везде, где ты, наш отец, нам прикажешь! Отмстим, отмстим злодеям за кровь братьев наших! Умрем, а далее врага не пустим!

Неслась, раздавалась в те дни по Российским дорогам бодрая песня казачья, что пели песельники в полках, спешивших на выручку Москвы.

— Грянул внезапно гром над Москвою,
Выступил с шумом Дон из брегов…
Все заплыло мщеньем, войною —
Против врагов.
А-ай Донцы… Молодцы…
— Только раздалось Царское слово:
— «Россы-полканы. Враг под Москвой» —
Тотчас сто тысяч храбрых готово
Броситься в бой.
А-ай Донцы… Молодцы…
Ринулись чада Тихого Дона,
Мир изумился, враг задрожал!
Рушилась слава Наполеона —
Он побежал.
А-ай Донцы… Молодцы…

Опустел Тихий Дон. Без хозяев казачьи курени. Заваливаются плетни. Оседают ворота. Некому их приклячивать. Надрываются в тяжелой работе казачки — жены и матери. Сколько могут, им помогают немощные старики. Соберутся вечером в осеннюю тихую погоду у берега Донские казачки и поют; поют печально, тихо, надрывно, точно молятся… Будто плачут:

— Ой ты, батюшка наш, славный тихий Дон.
Ты кормилец наш, Дон Иванович.
Про тебя-то лежит слава добрая,
Слава добрая, речь хорошая.
Как, бывало, ты все быстер бежишь,
Так быстер бежишь, все чистехонек,
А теперь ты, кормилец, все мутен течешь.
Помутился ты, Дон, сверху до низу.
Речь возговорит славный тихий Дон:
«Уж как то мне все мутну не быть:
Распустил я своих ясных соколов,
Ясных соколов, Донских казаков.
Размываются без них мои круты бережки,
Высыпаются без них косы желтым песком…»

Глава XXVIII

Наполеон в Москве. Пожар Москвы. Просьба Наполеона о мире. Отзыв об этом прусского майора Карла фон Клаузевица.

В ночь 1 сентября Кутузовым был отдан приказ об отступлении Русской армии через Москву на Рязанскую дорогу.

2 сентября Наполеон подошел к Москве и остановился у Воробьевых гор на Поклонной горе. Он знал об отходе Русских войск. Он ожидал, что к нему явятся представители города, поднесут ему на бархатной подушке ключи города; что колокольным звоном, криками восторга, улицами с домами, украшенными флагами, полным радостного народа, его, победителя, встретит город. Так бывало всегда во всех больших городах Европы, которые он брал в эти годы.

Но. Там была — Европа… Здесь — Россия. Почти что — Азия.

Тих был город. В полуденном туманном мареве точно уснула Москва.

В четвертом часу пополудни авангард Мюрата вошел в город. Москва была пуста. Жители покинули се. Раскрытые ворота, побитые стекла в домах. Во дворах клочья сена, солома, конский навоз, следы торопливой укладки, валяющаяся сломанная домашняя обстановка, разбитые ящики — все то, что не успели или не могли увезти уходившие из Москвы жители, хозяева этих домов. Следы грабежа оставшимися. К этому грабежу скоро присоединились солдаты Наполеоновой армии.

И в ту же ночь — пожары… Кто, по чьему приказанию, жег Москву? Пылали богатые особняки, горели торговые ряды, маленькие домишки бедноты городской. Пожар подходил к самому Кремлю, где остановился Наполеон.

Так будто бы приказал граф Ростопчин, бывший начальником Москвы и увезший из Москвы пожарные обозы… Или горела Москва потому, что расположившиеся по улицам и площадям, ставшие по дворам биваками солдаты не соблюдали предосторожности и раскладывали костры где попало, или потому, что оставшиеся в ней подонки населения поджигали ее. Москва сгорала. Наполеон должен был оставить Кремлевский дворец и переехать в окрестности города.

Таинственная, влекущая «Москова» достигнута. Взята столица Русской Империи… Половина армии полегла на полях Смоленска и Бородина. Еще треть осталась растянутой на длинном пути от Вислы до Москвы. Победы не было. Император Александр не просил о мире. Русская армия, целая и неповрежденная, стояла на Рязанской дороге. Она угрожала тылу Наполеона. Она преграждала пути на богатый юг, который только и мог прокормить армию Наполеона. Уже ощущался в ней недостаток продовольствия. Никто не вез припасов в Москву. Крестьяне дубьем встречали фуражиров, а когда посылали с фуражирами воинские команды — они натыкались на казаков.

Но мир должен был быть. Наполеон взял Вену, и Император Франц просил о мире… Так было всегда… Почему же Император Александр молчит?

Наполеон отправил к Кутузову своего генерал-адъютанта Лористона с письмом Императору Александру. Он просил о мирных переговорах.

Александр отклонил переговоры. Он оставался верен своему слову. Враг до последнего солдата должен оставить Русскую землю, раньше этого не может быть никаких разговоров о мире. Договариваться о мире с врагом, сидящим в горящей Москве, было невозможно.

В войну 1812-го года при Русской армии находился сначала, как обер-квартирмейстер кавалерийского корпуса графа Палена 2-го, потом при корпусе Витгенштейна прусский майор Карл фон Клаузевиц. Считая долгом своим бороться с Наполеоном, поработившим его родину — Пруссию, он поступил в Русскую армию. Это был вдумчивый, высокообразованный офицер, создавший потом огромный военно-философский труд «О войне». Труд этот стал основанием немецкой военной науки «стратегия». Клаузевиц проделал с Русскими войсками все походы 1812, 1813 и 14-го годов. В описании этих войн Клаузевиц пишет: «…Отступление Наполеона было неизбежно, и самый поход оказался неудавшимся с той минуты, когда Император Александр отказался заключить мир. На достижении этого мира были построены все расчеты; в этом отношении Наполеон, конечно, ни минуты не обманывался»…

Москва была взята… Мира не было. Что же дальше?.. Оставалось только… отступление.

Глава XXIX

Сражение у Тарутино 5-го октября. Отступление французской армии из Москвы. Дело у Малоярославца 12-го октября. Городня 13-го октября. Зимний поход. Переправа через реку Вопь 28-го октября. Платов пожалован в графское достоинство. Поражение маршала Нея у села Гусиного. Березина 12-го ноября. Наполеон покидает армию. Казачья добыча. Пожертвования на церкви. Конец «отечественной войны».

Престарелый Кутузов, всю жизнь проведший в походах и войнах, видел то, чего не видели его более молодые сотрудники. Он видел разложение французской армии, он понял, что настало время, когда, как он сказал в Филях, французы начали питаться конским мясом. Он считал, что теперь его задача — сохранить, одеть, обуть, накормить, словом, сберечь Русскую армию, предоставив «двунадесяти языкам» погибать своею смертью при отступлении по ими же разоренной дороге.

Но когда «партии» (разъезды) выяснили, что в лесах, недалеко от селения Тарутино, весьма беспечно стоит авангард Мюрата, и когда штаб Кутузова стал настаивать на том, чтобы атаковать Мюрата, фельдмаршал очень неохотно дал на то свое согласие.

Была составлена «диспозиция» — приказ армии, и Русская армия, отдыхавшая на Рязанской дороге, пришла в движение. Все жаждали боя; все были уверены в победе. Осенние дороги были грязны. Орудия и повозки утопали в болотах. Отдельным колоннам приходилось идти по глухим лесным проселкам. Пехота подвигалась медленно. Ночное движение с расчетом напасть на Мюрата на рассвете не удалось. Пехотные колонны блуждали в лесах, и к рассвету 6-го октября к реке Чернишне, на которой стоял биваком Мюрат, подошла только казачья колонна графа Орлова-Денисова.

У Мюрата было несколько десятков тысяч конницы, пехоты и артиллерии, у Орлова-Денисова 9 конных полков, неполные пять тысяч. В ожидании подхода пехоты казачий отряд остановился на опушке леса и послал дозоры наблюдать за неприятелем. Были получены донесения, что французы не подозревают о присутствии поблизости от них казаков. На биваке, в палатках и шалашах было тихо. Солдаты спали. Просыпалась только конница, и казаки видели, как на непоседланных лошадях и без оружия проехали солдаты на реку поить лошадей.

Наступал хмурый осенний день. Ветер бил голыми ветвями, срывая с них последние листья. Пошел мелкий, холодный дождь. В серую дымку тумана закутался французский стан.

Казачьи полковники съехались к Орлову-Денисову.

— Ваше сиятельство, начинать, что ли? — спрашивали они.

Орлов-Денисов посматривал на часы, на восток, откуда по лесной дороге должны были выходить пехотные колонны. Но там не было заметно движения. Было тихо, только лес мерно гудел, да сыпались с неба ледяные капли дождя.

— Ведь проснутся, ваше сиятельство. Тогда тяжелее будет. А теперь и одни ловко управимся.

— Ну!.. С Богом!..

Полковники поскакали по своим полкам.

— Гг-иии!.. Гг-ииии! — раздалось в сыром холодном утре и, сотня за сотней, из леса понеслись пятьдесят казачьих сотен.

Нападение было столь неожиданное и стремительное, что французы не успели очнуться от сна и понять, что же это происходит, когда весь лагерь левого крыла и 38 орудий были отхвачены казаками. Полки рассеялись по стану, били разбегающихся, сгоняли толпы пленных, вывозили пушки, поджигали зарядные ящики. Везде были тревога и ужас.

Но Мюрат увидел, что казаков мало. Он устроил свой отряд в середине бивака. Успевшие поседлать кирасиры бросились на казаков. В это время на выстрелы и на пламя и дымы пожаров вышла первая Русская колонна. Среди поваленных шатров громадного стана, на лесной опушке, между брошенных пушек и повозок разгорелся беспорядочный бой. Мюрат собирал полки и вводил их в дело. Русские войска теснили его, наконец, сбили к Калужской дороге, принудив к поспешному отступлению.

Как только известие о Тарутинском сражении и поражении Мюрата дошло до Москвы, французская армия стала покидать Русскую столицу. Ночью с 6-го на 7-е октября ломали сделанные по дворам и площадям шалаши и балаганы для солдат. Телеги и повозки вдруг распухших обозов потянулись из города. Каждый старался увезти добычу, набранную в Москве. В колясках и каретах везли меха, одежду, посуду, серебро, содранное с икон, ризы священников, всякую домашнюю рухлядь. Войска пришли в расстройство; каждый думал лишь о том, чтобы дотащить до дома награбленное и уйти поскорее из нелюдимой страны. Беспорядочно выступали из Москвы полки армии двунадесяти языков.

12-го октября у города Малоярославца произошло небольшое авангардное дело. Утром 13-го, Наполеон с генералами Раппом и Коленкуром с небольшим конвоем гвардейской кавалерии выехал из главной квартиры, чтобы осмотреть поле бывшего накануне сражения. Все чувствовали себя в полной безопасности. Они были среди своих войск. Не отъехали они и версты от бивака гвардии, как увидели у деревни Городни стройную колонну конницы, выходящую из леса.

Она шла в таком образцовом порядке, так чисто было равнение в рядах, так стройно было ее движение и отчетливы промежутки между эскадронами, что Наполеон был уверен, что это идет его французская конница.

— Государь! Это казаки! — испугано крикнул Коленкур.

— Не может быть, — сказал Наполеон.

Вдруг колонны сделали заезд по четыре, развернули фронт и помчались в суровом молчании на Наполеона.

Рапп схватил под уздцы лошадь Наполеона и насильно повернул ее назад.

— Да это наши, уверяю вас, — сказал Наполеон.

Как мог он допустить мысль, чтобы совсем подле его гвардии могли быть казаки?

— Это казаки! Медлить нельзя, государь, — сказал Рапп.

— Вы правы! Это и правда, кажется, они.

Из леса колонна за колонной выходили полки и, быстро строясь, неслись на Наполеона.

Император выхватил шпагу из ножен, приказал своему конвою встретить казаков и помчался к лагерю.

Эскадрон, сопровождавший Наполеона, был разметан и уничтожен сотней Атаманского полка. Под Раппом ударом казачьей пики была убита лошадь. Она упала на него, прикрыла его, и тем спасла его от плена.

Никто из казаков, ни сам Платов, ведший полки, не смогли предположить, что маленький человек в сером меховом сюртуке, мчавшийся на серой лошади к биваку, был сам Император французов — Наполеон.

Платов направил полки на артиллерийский бивак. Казаки захватили 40 орудий гвардейской артиллерии. 11 увез Атаманский полк, 29 были наскоро заклепаны. Тем временем Наполеон успел бросить навстречу казакам гвардейскую конницу маршала Бессьера, которая и отогнала казаков.

Прусский майор Карл фон Клаузевиц пишет об этом деле: «…Первый день отступления французов, или, вернее, дневка 13/25 октября 1812-го года, ознаменовалась смелым налетом, который Платов произвел рано утром на центр французской армии близ Городни; Платову досталось 11 орудий, и сам Наполеон едва не попал в плен. В тот же день другие казачьи отряды появились под Боровском. Таким образом, уже в самом начале отступления среди французов распространились как страх перед казаками, так и серьезная тревога относительно предстоящего отступления»…

Не одетая по-зимнему, не готовая к морозам Русской зимы французская армия не продуманно двинулась по той же дороге, по которой шла на Москву. Так было легче и проще. Без боев… Города и деревни были разорены и частью сожжены. На ночлегах войскам негде было укрыться и обогреться. Продовольствия не было. С первых дней ноября начались морозы и пошел снег. Жестокая стужа увеличивала страдания французов. Они отмораживали руки и ноги, падали в сугробы и замерзали насмерть. Казаки находили биваки с целыми ротами замерзших солдат. Однажды, прогнавши небольшую часть французских солдат, сидевших у костра, казаки нашли в котле варившееся человеческое мясо.

Полки и батареи бросали оружие и пушки, и сдавались перед небольшой казачьей партией.

Все тяжести зимнего похода и ужасы голодных морозных ночлегов, которые испытывали французы, приходилось испытывать и казакам корпуса Платова. Но с казаками шла победа. Они чувствовали за собою мощную поступь армии Кутузова, оправившейся и пополненной. К казакам доверчиво выходили жители из лесов и, чем могли, делились с ними.

28-го октября отряд итальянцев под командою вице-короля Евгения Богарнэ подошел к реке Вопи. Мост через реку был разрушен. Крутые берега обледенели. Сзади напирали казаки. По реке шло ледяное сало. Попытка построить мост кончилась неудачей. Не было под руками леса. В ближайших лесах гремели выстрелы — там были казаки Платова. Короткий зимний день догорал. Люди стали спускаться в ледяную воду, и по пояс в воде брели на другую сторону. Итальянцы торопились переправить через реку пушки и обозы. Дно было вязкое. Колеса застревали в нем. В это время на них наскочили казачьи сотни. 23 орудия, весь обоз и 2000 пленных были захвачены казаками.

Промокшие, иззябшие итальянцы хотели стать в ближайшем селении Духовщине, но там уже стали два полка казаков генерала Иловайского 12-го. Пришлось итальянцам стать биваком на голом поле на ледяном ветру.

Утром 29-го октября Богарнэ подтянул все свои силы и пошел к Духовщине. Иловайский очистил деревню. К нему подошел Платов с остальными полками, атаковал итальянцев, уничтожил их конницу, забрал почти всю артиллерию, и 1-го ноября вогнал вице-короля в Смоленск без конницы и всего с двенадцатью пушками.

За эти дела на реке Вопи и в Смоленске Платов был пожалован в графское достоинство.

3-го ноября, когда французская армия хотела приостановиться под городом Красным, Русские войска насели на нее и заставили ее бежать. Ночью после сражения французы не имели покоя.

В местечке Ляды две сотни казаков и вооруженные кольями и топорами крестьяне заставили всю армию провести ночь под ружьем.

Ни на одном ночлеге не было спокойствия. Измученные дальним тяжелым походом по снегу, голодные, ознобленные люди не имели ночью отдыха. Им везде чудились казаки.

7-го ноября остатки Наполеоновской армии вошли в город Оршу. Из полутораста тысяч, выступивших из Москвы, в Оршу пришло только 30 000.

Граф Платов преследовал наиболее стойкого и мужественного генерала французской армии — маршала Нея, шедшего в арьергарде.

5-го ноября Платов вошел в Смоленск, из которого только что выступил Ней. Оставив в Смоленске 20-й егерский полк и сотню казаков, Платов пошел преследовать Нея по обоим берегам Днепра.

Сотник Наркин, шедший в авангарде отряда генерал-майора Денисова, в 17-ти верстах от Смоленска, на большой дороге нашел 112 орудий, брошенных французами.

Граф Платов с 12-ю полками шел по покрытым глубоким снегом узким проселочным дорогам, а местами и «на простяка», полями, пересеченными канавами, наперерез маршалу Нею.

Ней вел полки в густых колоннах по берегу Днепра. По сторонам колонн были высланы цепи стрелков. Недалеко от села Гусиного, на поляне между лесами, Платов нагнал Нея. Казачьи пушки вынеслись на опушку леса и обстреляли колонны французов. Полки графа Платова, с артиллерией, с невероятными усилиями, в глубоких сугробах снега пробились через густые леса, и вышли французам наперерез. Произошла свалка. Надеявшиеся спастись в лесу и кинувшиеся к опушке, французы были встречены картечным и ружейным огнем. Солдаты бросали ружья и разбегались. Маршал Ней на крестьянской лошади выехал к бегущим солдатам.

— Солдаты! — громовым голосом кричал он, — неужели вы предпочтете постыдный плен славной смерти за Императора и Францию?!

Образумившиеся солдаты возвращались, строились в колонны, направлялись к лесу. Платов вывел из него свои полки. Побросав ранцы, тяжелым ночным походом французская пехота прошла через лес, и далеко за полночь дошла до селения Дубровны. На рассвете у села Дубровны появился Платов с донскими полками и выгнал из домов на мороз и стужу остатки арьергарда Нея.

8-го ноября Ней пешком добрался до города Орши, и здесь соединился с Наполеоном.

12-го ноября, не задержанный Русским корпусом адмирала Чичагова, Наполеон приступил к переправе через реку Березину. Река была покрыта тонким льдом. Французским саперам удалось из подручного материала навести два моста. Часть армии успела переправиться, когда снова из лесов появились казаки Платова. Все, что было еще на берегу: замерзшие обозные, раненые в больные, на подводах и пешком, бросились спасаться в полном беспорядке к мостам. Мосты были заняты войсками. Тогда вся эта толпа, частью безоружных, побежала на лед… Лед сломался. Французы стали тонуть. Березина была страшным бедствием для армии Наполеона.

23 ноября Наполеон оставил армию, и под именем Коленкура, в санях, а потом в почтовой карете уехал во Францию, в Париж, создавать новую армию на замену погибшей в снегах и лесах России.

Французская армия бежала к границе. По-прежнему ее прикрывал Ней.

29 ноября казаки настигли Нея. Его солдаты стали разбегаться. Ней взял ружье, и с несколькими солдатами стал отражать казаков. Казаки не взяли его в плен только потому, что в обмороженном, небритом, одетом в грязное тряпье солдате с ружьем не признали самого мужественного маршала Наполеоновой армии.

Пройдя Ковно, Ней переправился через Неман. На Русской земле не оставалось больше ни одного французского солдата. Отечественная война была кончена. 552 000 солдат армии «двунадесяти языков» остались на полях России. 1200 пушек было взято Русскими или брошены французами при отступлении. Донские казаки Платова истребили более 18 000 французов, взяли в плен 10 генералов, 1047 штаб- и обер-офицеров и около 40 000 солдат; отбили 15 знамен, 364 орудия и 1066 зарядных ящиков.

Они взяли громадную добычу.

Как-то зимою, к командиру атаманского полка пришел казак Черкасской станицы Гаврило Чернишников, принес слитки серебра до двух пудов весом и просил принять серебро на церковь, как церковное.

Командир полка сказал, что это не церковное серебро, но литое, и по правилам дележа добычи принадлежит ему, Чернишникову.

— Почему мы можем знать, ваше высокоблагородие, — отвечал атаманец, — церковное или не церковное это серебро? Про то Бог один ведает. Может быть, нечестивые элодеи из ограбленного в храмах слили это серебро? Не хочу принять греха на душу. Оставя у себя слитки, буду мучиться совестью. Милосердный Бог сохранил мне жизнь. Богу посвящаю я эту малую жертву. Дай Бог здоровья нашему атаману. Он подал нам благую мысль показать делом усердие наше ко Всевышнему Творцу и святой вере праотцев.

Другой раз какой-то донец подъехал к биваку гвардейского корпуса и продавал офицерам разные вещи, отнятые от французов: часы, кольца, табакерки, пистолеты, сабли… Один из покупателей, чиновник Литовского полка Щеглов, увидал большой и по виду тяжелый мешок, висевший поперек холки казачьей лошади.

— А тут у тебя что? Нет ли и тут, станичник, чего продажного? — спросил Щеглов у казака.

— Нет, тут церковное серебро, — отвечал казак, — я обещал пожертвовать его на церковь. Боже сохрани, чтобы я пользовался из него хотя бы одним золотником.

— Отдай тогда на нашу церковь, — сказал чиновник.

— Это вот ладно… Бери!..

Казак снял тяжелый мешок с седла, передал его Щеглову, беззаботно свистнул и уехал, не назвавши своего имени.

По мысли Платова, казаки стали сдавать все захваченное ими серебро в штаб Кутузова для пожертвования в церкви. Набралось более пятидесяти пудов серебра. Из сорока пудов была сделана в Казанском соборе в Санкт Петербурге решетка вдоль главного амвона храма. На этой решетке сбоку, малоприметная, «александровскими» печатными буквами, вырезана надпись: «Усердное приношение войска Донского» — 10 пудов серебра и 20 000 рублей Платов передал на возобновление ограбленных французами храмов Донского монастыря в Москве.

В конце ноября к Русской армии прибыл Император Александр и приказал переходить через Неман для преследования французов заграницей.

3 декабря в Ковенском соборе служили торжественный молебен по случаю освобождения России от нашествия двунадесяти языков.

Из тысячного Атаманского полка на молебствии было 150 человек. Остальные полегли на полях России убитыми, умершими от ран, от болезней, замерзшими, умершими от голода. Так же было и в других казачьих полках.

Новые пополнения шли с Дона.

Начался заграничный поход Русской армии и ее казаков.

Глава XXX

Отзывы иностранцев о действиях казаков в отечественную войну. Наполеон. Французы де Брак и генерал Моран. Англичанин Нолан.

Как же оценили эти подвиги казаков, их особую, им только свойственную «казачью» тактику бесконечно разнообразных лав и вентеря, их неутомимость и постоянную бодрость те, кто на себе испытал силу казачьих войск: Наполеон и его генералы.

«Казаки — бич рода человеческого» — отозвался о казаках Наполеон.

Француз де Брак писал: «Казаки делают войну весьма опасною, в особенности для тех офицеров, которые назначены производить разведки. Многие из них, в особенности офицеры генерального штаба, довольствовались обыкновенно тем, что успевали узнать от местных жителей из опасения наткнуться на казаков, никогда не поверяли на месте этих показаний, а потому Император не мог узнать того, что происходило в неприятельских войсках»…

Генерал Моран написал следующее: «Казаки, кидаясь в атаку, обыкновенно несутся марш-маршем и хорошо останавливаются на этом аллюре. Их лошади много способствуют смелости, и со своими всадниками составляют как будто одно целое. Эти люди, будучи осторожны, не требуют особых попечений о себе, отличаются необыкновенною стремительностью в своих действиях и редкою смелостью в своих движениях.

Какое великолепное зрелище представляла наша кавалерия, когда, блистая при лучах июньского солнца золотом и сталью, пылая отвагой, она гордо развертывала свои стройные линии на берегах Немана. Какие грустные размышления возбуждали эти перестроения, утомлявшие только лошадей и оказавшиеся совершенно бесполезными в делах с теми самыми казаками, которые до сих пор были презираемы всеми, но которые так много сделали для славы России. Каждый день видели их в виде огромной завесы, покрывающей горизонт, от которой отделялись смелые наездники и подъезжали к самым нашим рядам Мы развертываемся, смело кидаемся в атаку, и совершенно уже настигаем их линии, но они пропадают, как сон, и на месте их видны только голые березы и сосны… По прошествии часа, когда мы начинаем кормить лошадей, черная линия казаков снова показывается на горизонте и снова угрожает нам своим нападением. Мы повторяем тот же маневр, и по-прежнему не имеем успеха в своих действиях… Таким образом, одна из лучших и храбрейших кавалерий, какую только когда-либо видели, утомлялась и приходила в расстройство в делах с теми людьми, которых она постоянно считала недостойными себя, но которые, тем не менее, были истинными освободителями своего отечества…»

Еще мнение англичанина Нолана: «Военная история предоставляет нам много весьма поучительных примеров того превосходства казаков над регулярною кавалериею, которым не следует пренебрегать и которое не должно забывать…»

Глава XXXI

Переход Русской армии через границу. Император Александр принимает командование армией. Пруссия переходит на сторону России. Донские казаки в Берлине. Сражение под Люценом 20 апреля 1813 года. Перемирие. Пополнение армии.

1 декабря 1812 года остатки Наполеоновской армии в числе 20 000 человек перешли Неман. Командовавший ими король Неаполитанский расположился в деревне Скрауце. Русские авангарды генерал-майора графа О’Рурка и генерала графа Платова выдвинулись к деревне Жижморам. Адмирал Чичагов занял Вильну. Туда же вскоре прибыла Императорская главная квартира с Императором Александром.

Старый Кутузов не сочувствовал заграничному походу. Он считал, что для России не было смысла продолжать войну вне ее пределов. Но сместить главнокомандующего, устранить и заменить другим генералом, Кутузова, изгнавшего «двунадесять языков» из России, было неудобным. Приезд Императора и принятие им на себя командование армией устраняло это неудобство.

1 января 1813 года Император Александр перешел за армией через Неман и вступил в пределы Пруссии.

Армия Наполеона, составленная из двадцати различных народностей, держалась насилием над одними, обаянием имени Наполеона над другими. Не могли Наполеону служить пруссаки, так много перетерпевшие от французов в 1807 году и ненавидящие Наполеона. В Пруссии к этому времени было сильно народное освободительное движение. Как только выяснилась слабость Наполеона и его поражение в России, Пруссия отошла от насильственного союза с Францией. Прусский корпус генерала Норка перешел на сторону Императора Александра. Русских в прусских городах и селениях встречали, как освободителей. Особенно же приветливы и ласковы были жители к Донским казакам, кого пруссаки успели полюбить в 1807 году.

Граф Платов в начале заграничного похода был отозван в главную квартиру Александра и донские полки распределены по корпусам. Где только за этот год не пришлось перебывать казакам в Пруссии! Они проходили длинными колоннами через приморский Гамбург; художник Христиан Зур нарисовал их с пиками у бедра, когда они шли через Данциг. Как только узнавали казаки, что в каком-нибудь городе еще остались французские гарнизоны — они спешили туда, и бывали случаи, что укрепленные городки сдавались одной — двум сотням казаков.

В холодные февральские дни Русский генерал Чернышев составил летучий отряд из шести казачьих полков, шести эскадронов гусар и драгун, и с ними пошел к столице Прусского королевства Берлину. В Берлине стоял значительный отряд из пехоты, конницы и артиллерии. Чернышев отдал приказ подходить к городу с большою осторожностью и занимать его постепенно, улица за улицею. Предполагалась только разведка о силах французов в Берлине.

Когда Донской казачий полк Киселева подходил к городским воротам, из Берлина выехало около тридцати конных французов. Казаки с места в карьер стремительно бросились на них, вогнали их обратно в город и вскочили в ворота. За полком Киселева в Берлин вошел полк Власова, а за ним и Чернышев. Казаки помчались по улицам Берлина и доскакали до реки Шпрее. Все мосты через Шпрее, кроме одного каменного, были французами сломаны. За каменным мостом стояла французская батарея из шести пушек. Пехота рассыпалась вдоль набережной и встретила огнем казаков. Под выстрелами батареи и пехотным огнем казаки прошли по всему городу, наведя ужас на французский отряд. На главной улице Берлина «Под липами» казаки остановились на обед. Здесь нарисовал их под голыми деревьями художник Л. Виттих, у костра, разложенного на улице. К вечеру, по приказу Чернышева, отряд оставил Берлин. Ушел и французский гарнизон, почувствовавший себя в опасности в городе, куда так просто проникли казаки.

В марте для охраны Берлина от французов прибыл в город Атаманский полк. Проделавшие весь поход от Вильны до Москвы и от Москвы до Берлина, атаманцы совершенно сносили форменное обмундирование. Во французских мундирах, в крестьянских зипунах и полушубках, изорванных, загрязненных, пробитых пулями, разорванных штыками, с полами, обожженными огнем бивачных костров, атаманцы имели «боевой», но далеко не нарядный вид. Героические кресты на груди, да исхудалые, обросшими бородами лица показывали жителям, что эти люди недаром износили свое обмундирование. Их командир, подполковник граф Иван Матвеевич Платов, сын атамана, исхлопотал разрешение полку перейти в Дрезден, где для полка было заказано синее и голубое сукна; но французская армия перешла в наступление, и нужно было раньше отогнать ее от Дрездена. Атаманский полк получил приказание войти в состав немецкой армии генерала Блюхера.

За время с ноября 1812 по апрель 1813 гг. Наполеон с необычайной быстротой собрал новую армию из молодых французов. Армия эта под начальством маршала Нея обрушилась на полки Блюхера. 20 апреля произошло сражение под Люценом.

Немцы захватили у французов зарядные ящики, но увезти их сразу не смогли: на пути протекал болотистый ручей Флосс-Грабен. Сотня Атаманского полка есаула Кутейникова, спешившись, залегла по берегу ручья и огнем из ружей поддерживала немцев. Увидев затруднения немцев у ручья, французская пехота пошла на них в атаку и стала отбирать обратно ящики.

Командир полка, подполковник граф Платов, командовал остальным сотням:

— Атаманцы! По коням! Вперед! За мной!

Атаманцы поскакали за командиром в ручей. Лошади увязли по брюхо в болоте. Кое-кому пришлось спешиться и переводить своего коня в поводу. Когда полк переправился через Флосс-Грабен, пехота Нея овладела ящиками и подходила к Русской батарее Никитина, расстреливавшей последние снаряды.

Подполковник граф Платов, войсковой старшина Табунщиков, есаул Процыков и сотники Балабин, Аркашарин и Свиридов во главе своих сотен бросились на французов, опрокинули их, и гнали, преследуя, до глубокой ночи. Более ста человек из полка полегло в этой стремительной атаке; четверть полка погибло, выручая немцев под Люценом.

Немецкая и Русская армии отошли.

Атаманцы продолжали оставаться при армии Блюхера. В сражении 14 мая урядник Атаманского полка Антон Александринин состоял ординарцем при главнокомандующем генерале Блюхере. Александринин умел немного по-немецки. Во время сражения он увидел, что часть французской артиллерии стоит на голом поле без прикрытия. Но нигде не было ни одного свободного взвода кавалерии. Александринин показал другим ординарцам на батарею и сказал:

— Камрады! Возьмем пушку! За мной!

Немецкие кирасиры и конно-егеря сразу поняли, в чем дело. Ординарцы и вестовые понеслись за сметливым и смелым атаманцем.

У первого орудия Александринин с полного скока лошади спрыгнул с коня. Был Александринин огромного роста, имел бороду до пояса. Он кинулся на французскую прислугу. Испуганные французы разбежались. Александринин вытянул из вьюка веревку-фуражирку и привязал ее к пушке.

— Бери, камрады! — крикнул он, и бросил веревку немцам. Те под выстрелами опомнившейся французской пехоты, бежавшей на выручку, примчали пушку к Блюхеру.

— Прошу простить, ваше превосходительство, — сказал он генералу, — не мог выдержать!

Об этом подвиге урядника Александринина Блюхер написал Императору Александру и просил того о награждении урядника офицерским чином…

Казалось, военное счастье возвращается к Наполеону: под Люценом у союзников была неудача; Русско-прусская армия отошла от Дрездена; у Бауцена и Вюршена французы имели успех.

Но Наполеон упорно искал мира.

1 мая Русский генерал Шувалов и прусский генерал Иорк поехали на аванпосты французского корпуса Ренье для переговоров. Император Александр не пошел на мир, но согласился на то, чтобы 28 мая в Плессвиче генерал Барклай-де-Толли и маршал Бертье подписали соглашение о перемирии на шесть недель.

Эта передышка была необходима Наполеону. Не менее того она была нужна и союзникам.

За это время с Дона подошли пополнения. Атаманский полк был развернут в десять сотен и имел 780 казаков, в других полках число казаков было доведено до четырехсот-пятисот.

Чрезвычайным напряжением всей Франции Наполеон собрал к осени армию в 157 000 человек и подошел к Лейпцигу. Русско-прусско-австрийская армия насчитывала к этому времени почти 300 000. К ней с севера шла еще Русско-шведско-прусская северная армия короля шведского, француза Бернадота.

Союзные войска окружали французскую армию Наполеона под Лейпцигом.

Глава XXXII

Лейпцигская «битва народов». Подвиг Лейб-гвардии Казачьего полка 4 октября 1813 года.

История назвала сражение под Лейпцигом 4, 5 и 6 октября «битвою народов». После Бородинского сражения это было самое большое сражение, данное Наполеоном.

Под Бородином тоже была «битва народов». «Двунадесять языков» армии Наполеона обрушились на Русскую армию Кутузова. Но какая разница: Бородино и Лейпциг!

У Бородина опьяненные успехом ряда победоносных войн, верящие в гений Наполеона, жаждущие в таинственной Москве грабежа и большой добычи, разноплеменные полчища Наполеона шли в бой с уверенностью в победе. В них не было разложения и измены. Победы одержать они не смогли.

Под Лейпцигом вчерашние союзники Наполеона перешли к Александру. Веры в гений Наполеона больше не было. Император Франц, тесть Наполеона, был в стане врагов; пруссаки открыто шли против Наполеона. Росло в войсках французских сознание несокрушимости союзных войск. В них были дружба и согласие. В стане Наполеона не проходил страх перед казаками. Наполеону приходилось учитывать и то, кто и когда ему изменит…

В таком громадном сражении, каким была Лейпцигская «битва народов», действия казаков были незначительны. В ней Лейб-гвардии Казачий полк вписал на страницы истории Донского войска блестящий свой подвиг и покрыл славой свой штандарт, стяжав родному войску мировую славу.

В первый день сражения, 4 октября, Император Александр с австрийским императором Францем, с королем Прусским, с многочисленной свитой, в сопровождении 4 эскадронов Лейб-Казачьего полка выехал на холм у деревни Госсы, откуда было видно все поле под Лейпцигом.

Было сумрачное, холодное, осеннее утро. Лейб-казаки стали за холмом у берега болотистого ручья.

Сражение началось артиллерийским состязанием. Сотни орудий гремели с обеих сторон, и пеленою дыма затягивалась унылая полоса осенних полей за городом. С музыкой и развернутыми знаменами тронулись пехотные Русские полки графа Витгенштейна и австрийские полки генерала Клейнау. Они дошли до холмов, занятых французами. Поражаемые здесь артиллерийским и ружейным огнем, они отошли и начался затяжной пехотный бой.

Казачьи полки графа Платова стояли без дела у деревни Зейфертсхайна.

Бой с переменным успехом шел весь день. Ранние октябрьские сумерки приближались. Наполеон, как он всегда это делал в больших сражениях, решил получить победу атакой тяжелой кавалерии. Она должна была смести и уничтожить потрясенные целодневным боем, утомленные и понесшие большие потери полки союзников. Он приказал Неаполитанскому королю Мюрату лично повести в атаку кирасирский корпус Латур-Мобура. Восемь тысяч всадников, закованных в стальные доспехи, в касках, с тяжелыми палашами в руках, на рослых и сильных лошадях были двинуты им из глубокого резерва в атаку на Русские полки. Батальон Кременчугского пехотного полка, построивший «карре» навстречу грозной атаке, был уничтожен до последнего человека. В артиллерийской роте графа Аракчеева прислуга была изрублена и орудия взяты французами. Стремительным и грозным потоком кирасирский корпус прорвал линии 2-го пехотного корпуса и внезапно показался у деревин Госсы. Правое крыло кирасир должно было захватить ту горку, где стояли Император и король.

Александр потребовал к себе командира Лейб-гвардии Казачьего полка генерал-майора графа Орлова-Денисова, и приказал ему направить навстречу кирасирам легкую гвардейскую кавалерийскую дивизию генерала Шевича, гусар, улан и драгун и прусскую кавалерию — драгунские и кирасирские полки. Должно было произойти столкновение двух огромных конных масс. Тяжелый топот конских ног становился слышнее и слышнее. И было видно, что линии союзных полков короче линии французских кирасир.

— Полковника Ефремова к Его Величеству! — раздалось в рядах Лейб-Казачьего полка.

Ефремов, старший после командира полка полковник, поскакал на вороном коне к Государю. Он сейчас же и вернулся.

— Полк! — скомандовал он, — отделениями по четыре заезжай! Рысью. Ма-а-арш! За мной!

Ефремов поскакал к ручью.

Кто попал на узкую плотину — тот сразу проскочил, но кто пошел в болотистый ручей — загруз. Эскадроны смешались. Лошади увязали по брюхо, всадники соскакивали с них, чтобы помочь лошади выскочить из болота. Эскадроны перемешались.

— Пош-шел! — грозно крикнул кто-то в рядах.

Звонко щелкнули плети по мокрым бокам коней. Первый эскадрон вынесся на поле и привычно построил фронт.

— Эскадрон! Благословляю, — крикнул Ефремов, ожидавший полк, и показал саблей на несущуюся к Госсе кирасирскую дивизию.

Лейб-казаки выходили ей во фланг. Кирасиры были близко. Склонились алые пики «к атаке»; эскадрон за эскадроном в грозном молчании по весь скок сильных казачьих коней ударил кирасирам. Все смешалось. Топот коней, рев людей, остервенелых в рубке, удары пикой под каски, крики о пощаде французов. Это продолжалось несколько мгновений. Кирасиры смешались и повернули назад. Русская и прусская конница бросилась их преследовать. Лейб-казаки отбили захваченные кирасирами орудия, и гнали французов до самой главной их позиции, где попали под орудийный и ружейный огонь и были остановлены.

Звонко звучали трубные сигналы, призывавшие лейб-казаков обратно. Ординарец потребовал полковника Ефремова к Государю. Полк стал на свое место за холмом у деревни Госсы. Никто не слезал с запотевших, тяжело поводящих боками коней. Ждали Ефремова. «Что сказал Государь? Как он? Доволен ли?» Ефремов показался на холме. Он скакал к полку, и на его шее блистал белый Георгиевский крест, навешенный на него Государем. Казаки притихли.

— Друзья! — с одушевлением крикнул полку Ефремов. — Государь благодарит всех нас за ваш нынешний славный подвиг. Он сказал сейчас, что отменно доволен вами! Его Величество благодарит Бога, что из столь страшного боя вы возвратились со столь малою потерею. Он молит Бога, чтобы и в будущих ваших подвигах вы были бы так же счастливы, как сегодня.

В атаке были убиты полковник Чеботарев и 18 казаков, и ранены поручики Орлов 2 и Безкровный, корнет Николаев и 11 казаков…

Конная атака кирасир — последнее средство выиграть сражение 4 октября — была опрокинута. Французская история отметила громадную помощь, оказанную лейб-казаками в этом сражении. В ней написано: «Центр союзников должен был быть прорван, и сражение союзниками решительно проиграно. При известии об этой опасности Император приказал гвардейскому казачьему полку, состоявшему его конвой, атаковать. Эта горсть воодушевленных присутствием их Государя, совершила чудеса храбрости. Кавалерия Неаполитанского короля была опрокинута, и казаки взяли обратно 24 орудия из двадцати шести, только что захваченных ею…»

В память этой атаки в 1832 году был установлен полковой праздник Лейб-Казачьего полка на 4 октября, день св. Ерофея. В 1913 году, ко дню столетия «битвы народов», с разрешения Германского правительства, в Лейпциге был сооружен Русскими богатый и красивый храм-памятник, где было собрано все, что напоминает о братском содружестве двух великих народов во время войны с Наполеоном за свободу Европы.

Глава XXXIII

Поход во Францию. Тяжелая зима 1813–1814 годов. Взятие Платовым укрепленного города Намюра. Донцы в сражении у Краона. Под Парижем. Вступление союзных войск в Париж 19 марта 1814 года. Мир. Приказ Платова Атаманскому полку. Высочайшая грамота Войску Донскому.

Проигранное Наполеоном сражение 4 октября продолжалось 5 и 6 октября. К союзникам подошел с севера Русско-прусско-шведский корпус шведского короля — француза Бернадота. Саксонский корпус генерала Ренье и вюртембергская конница генерала Нормана перешли на сторону Бернадота. Лейпцигское сражение для Наполеона кончилось полным поражением. Около трети армии Наполеона осталось на полях под Лейпцигом. Наполеон был принужден отступить за Рейн, во Францию.

Атаман граф Платов был снова поставлен во главе казачьего корпуса, и ему было поручено преследование Наполеоновских войск. Донцы вошли во Францию. Там стояла гнилая зима. Проливные дожди сменялись морозами, потом вдруг становилось тепло, все оттаивало — была грязь и сырость, и снова туманы и мороз. Каменные города и деревин, где мало было сараев и конюшен, не давали хороших ночлегов для казаков и их коней. Приходилось становиться биваками под открытым небом на холодном дожде и ветру. Вспоминая эту французскую зиму, сложили казаки песню:

…«На рынке то было, на рыночке,
На желтеньком песочке,
Там сидят два братца родимые,
Сидят-то ружья чистят,
Из ружейца ржаву вычищают,
Французскую сторону проклинают:
Французская зима — она студеная.
Перевела много казачьих полков,
Познобила она табун коней.
Жаль-то мне, жаль одну лошадь:
Как по гребню эта лошадь пробегала,
Копытом она огонь вырубала,
Волновитым хвостом огонь раздувала…»

Странная то была война. Странное преследование. То конные полки Платова с налета брали хорошо укрепленные города с каменными стенами и башнями, то вдруг Русская армия встречала жесточайшее сопротивление, и должна была вести большие и кровопролитные сражения.

4 февраля 1814 года Платов с несколькими казачьими полками подошел к укрепленному городу Намюру. Он потребовал сдачи города. Комендант ответил с французским высокомерием:

— Рвы наполнятся трупами, река обагрится кровью, а города не сдам. Храбрость и решительность французов всем известны.

Платов спешил казачьи полки; отослал назад коноводов с лошадьми, выставил на позицию донскую казачью батарею и стал обстреливать город. На крепостных стенах были подбиты два французских орудия и прислуга при них перебита. Так шло до ночи.

С наступлением сумерек Платов приказал раскладывать большие костры при коноводах; дальше — при обозах, еще дальше — на пустых местах сзади обозов.

Это должно казаться в городе, будто к казакам подходят свежие большие силы.

Собрав к своему шатру командиров полков, Платов сказал им:

— С Божьею помощью я решился в эту ночь взять город приступом. Мы — Русские и, следовательно, должны ожидать удачи. С именем Бога и Государя приступим к делу.

По отряду же был отдан приказ: «…С твердым упованием на Бога, с ревностным усердием к Государю и с пламенною любовью к Отечеству совершим в сию ночь приступ к городу Намюру. Со всех полков наряжаются по три, а с Атаманского полка пять сотен пеших казаков с дротиками. У кого есть патроны, тот должен быть с ружьем. Наблюдать тишину; а, приступя к городу с трех назначенных мест, производить беспрерывный крик. У страха глаза большие; неприятелю сила наша известна. Город кругом окован нашею цепью: никто не подаст вести врагу. Вспомним Измаильский приступ: к стенам его казаки шли с открытою грудью. Вера и верность увенчались там успехом: и здесь, уповая на Бога, ожидаем несомненно славы и победы. Овладев городом, не чинить жителям никакого вреда, никакой обиды. Покажем врагам нашим, что мы побеждаем сопротивников верою, мужеством и великодушием».

Наступила темная зимняя ночь. Платов сидел на камне и, сидя, дремал. К нему подошел полковник Шперберг… назначенный командовать спешенными частями.

— Ваше сиятельство, — сказал он, — казаки готовы к приступу.

Платов встал.

— С Божьею помощью, — сказал он, — ступайте, начинайте. Приближайтесь к городу скрытыми путями, тихомолком, чтобы враг и шороха нашего не услышал. Уведомляйте меня обо всем.

Подошедши к городу, пустите ракету. Дай Бог, чтобы неприятель сдался без кровопролития. Бог всем располагает; да будет по Его святой воле.

Как только сотни подошли к городским стенам, казаки подняли страшный крик; два орудия донской артиллерии частыми выстрелами ядрами разбивали ворота. Со стен французы стали стрелять по казакам. Первый приступ был отбит. Платов прислал на поддержку Шпербергу полки генерал-майора Грекова 8-го и приказал зажечь ворота. Казаки на конях подскочили к ворогам, привезли солому и порох. Кремни застучали о кресала, вспыхнул огонь, и зарево пожара озарило темную ночь. Французы усилили стрельбу. Донские сотни с одними дротиками ворвались через горящие ворота в город. Черноморские сотни (кубанские) усилили огонь по стенам. Французы бросились в городские улицы. Начался рукопашный бой. Он продолжался недолго. Шум боя, пушечную и ружейную стрельбу, крики ура прорезали резкие звуки французской трубы. Неприятель трубил о сдаче.

Приехавший в город Платов предложил переговорщикам, чтобы гарнизон крепости сдал оружие и шел в плен, и обещал, что не только жизнь, но и спокойствие жителей ничем не будет нарушено.

Наступал бледный рассвет. Большой отряд французов был обезоружен и приведен к Платову. Стало совсем светло. Пленники, и с ними комендант Намюра, сидели в казачьем лагере и видели вокруг себя только небольшой конный отряд донских и черноморских казаков. Платов пригласил коменданта в свой шатер закусить после тревожной ночи.

— Где же ваша пехота? — спросил Платова комендант, стоя у шатра.

Платов показал ему на казаков.

— Вот те люди, — сказал Платов, — которые штурмовали город ночью.

— Я должен быть расстрелян за мою оплошность, — вскричал французский полковник. — Никогда я не сдал бы города, если бы знал, что тут одни казаки.

— Э, друг мой, — сказал Платов, — прежде не хвались, а Богу помолись. Напишите-ка лучше Наполеону, что с нашим Государем ополчился на него сам Бог. Мы не желаем зла французам, но хотим только истребить его, общего нашего врага. Ну, идемте, чай с ромом пить!.. Сыро и холодно так-то стоять на ветру.

Днем во главе своего Атаманского полка Платон торжественно вступил в город Намюр. Жители приветствовали казаков радостными криками. В городе Платов нашел четыре орудия и взял много военных запасов.

Это было 4 февраля — казаки взяли конными полками сильно укрепленный город Намюр. А 23 и 24 февраля под городами Краоном и Лаоном произошло большое кровопролитное сражение. Русский корпус графа Воронцова покрыл себя неувядаемою славою. Находившиеся при корпусе донские казачьи полки Мельникова 4-го и Мельникова 5-го в снежную вьюгу, по гололедке, несколько раз атаковали французскую пехоту и содействовали победе корпуса графа Воронцова. Эти полки получили в 1821 году знамёна с надписью: «Донскому Мельникова 4-го полку (Мельникова 5-го) в воздаяние отличных подвигов, оказанных в сражениях в минувшую войну против французов при Краоне и Лаоне в 1814 году».

А потом в робкие весенние дни Парижа был торжественный поход союзных войск к сердцу Франции — Парижу.

18 марта под стенами Парижа на Монмартрских высотах началось последнее сражение. К вечеру Монмартрские сильно укрепленные позиции были взяты. Париж сдавался на милость победителя.

19 марта жители Парижа восторженными криками приветствовали союзные войска, вступившие в Париж. Впереди шли прусские войска, за ними Русская гвардейская кавалерия, за нею ехали верхом Император Александр, король Прусский Фридрих Вильгельм III и австрийский фельдмаршал князь Шварценберг, имея позади себя Лейб-гвардии Казачий полк.

Вступлением в Париж союзных войск была закончена череда войн с Наполеоном. Наполеон отрекся от французского престола. Во Франции было восстановлено прежнее королевство с королем Людовиком XVIII.

Велики были в ту пору в Западной Европе и в Англии восторг, изумление и преклонение перед Донскими казаками и их атаманом графом Платовым. Они были Русскими, но какими-то особенными Русскими казались они иностранцам. В них было нечто такое военное, такое мужество и доблесть, что заставляло преклоняться перед ними. Сколько рисунков, литографий и раскрашенных картин, сколько забавных изображений — «карикатур» появилось в Германии и во Франции, изображающих казаков. Немцы оставили художественные зарисовки Донцов на походе, на отдыхе и отдельных казаков, дающие возможность верно судить, какими тогда были Донские казаки. У французов рядом с точными картинами бивака на одной из главных улиц Парижа, на «Елисейских полях» с изображением того, как купают своих боевых коней казаки в Сене, появились и «карикатуры» на них, изображающие в преувеличенно смешном виде казаков в Париже.

Французские, фарфоровые заводы выпустили тарелки и блюда с изображением атамана Платова и казаков. В Англии, куда в Лондон, столицу Англии, были приглашены атаман граф Платов и старый казак Землянухин, с них написали прекрасные портреты. Землянухина, почтенного старого казака с длинною седою бородою едва не до пояса, чудаки англичане хотели возить везде с его алою пикою — «дончихою». Пика не входила в карету, в которой возили Землянухина, и в крыше кареты прорезали нарочно отверстие, куда можно было вставлять пику.

Англичане подарили Платову драгоценную, украшенную алмазами саблю. Они удивлялись его хитрости и восхищались его умом. Но ни лесть, ни подарки не прельстили атамана, он тосковал по Дону и стремился, как можно скорее вернуться на Тихий Дон, где его ожидал созидаемый им Новочеркасск.

13 мая 1814 года был заключен мир с Францией. В 1815 году Донские полки потянулись один за другим в долгую дорогу через всю Европу, на Дон — «домой».

10 июля 1815 года, в Париже, граф Платов отдал по случаю награждения Атаманского полка знаменем с изображением Спасителя и Георгиевским бунчуком приказ, где было сказано:

«…Теките к алтарю Вездесущего и проповедуйте, яко с нами Бог! Преисполняйтесь глубочайшей признательности к Самодержцу нашему, коего отеческими попечениями вы превознесены, прославлены и благоденствуете; сохраняйте нерушимо обеты верности к Царю, вере и отечеству; не изменяйте неустрашимости вашей и храбрости, всеми признанной; покоряйтесь начальникам и внушайте потомкам вашим быть достойными преемниками славы вашей: вот чего требует от вас Помазанник Божий и все признательное Отечество…»

Войско Донское за совершенные донскими казаками подвиги в отечественную войну 1812 года и заграничный поход 1813–1815 годов получило Высочайшую грамоту. В ней значилось:

«Божиею поспешествующею милостью мы, Александр Первый, Император и Самодержец Всероссийский и пр. и пр. и пр. на Дон в нижние и верхние юрты, Нашим атаманам и казакам, войсковому атаману, генералу от кавалерии графу Платову, правительству войска Донского и всему оному знаменитому войску, Нам вернолюбезному.

Донское Наше воинство в минувшую с французами войну усердием, подвижностью и храбрыми действиями своими оказало важные отечеству услуги. Поголовное ополчение и прибытие оного в знатных силах к нашей армии было толь поспешное и скорое, которое тогда токмо бывает, когда совершенная к исполнению долга своего ревность всех и каждого одушевляет и движет. Мужественная и неутомимая бдительность войскового атамана графа Платова, також и сподвизавшихся с ним всех войска сего храбрых генералов, офицеров и всех вообще Донских урядников и казаков, много способствовала к преодолению великих сил неприятельских и к одержанию над ним полных и знаменитых побед. Они непрестанными на него нападениями и частыми с ним битвами везде возбраняли ему способы к продовольствию и чрез то привели всю многочисленную конницу его в совершенное изнурение и ничтожество. Когда потом, после многих бедственных для него сражений, был он победоносным нашим воинством поражен, обращен в бегство и преследован, тогда на пути в новых с ним жарких сражениях отбито у него бывшими под предводительством нашего храброго атамана графа Платова Донскими казаками знатное число артиллерии со многими взятыми в плен генералами их, офицерами и солдатами. Сверх сего неприятель, беспрестанно нами обеспокоиваемый, принужден был многие орудия свои, со всеми к ним принадлежностями, затоплять в болотах и реках или, не успевая и того сделать, оставлять нам в добычу, так, что в продолжение бегства своего за пределы Российские, претерпел всеконечное и совершенное истребление.

Столь знаменитые заслуги и подвиги Донского войска нашего, коими ознаменовало оно себя под начальством нам верностью преданного войскового атамана графа Платова, в кампанию 1812 года, и более в продолжение войны во многих битвах, с издания манифеста 13 апреля 1813 года до заключения мирного трактата в Париже, налагают на нас долг пред целым светом засвидетельствовать и повторить изъявленные в помянутом манифесте справедливую нашу к нему признательность и благоволение. Да сохранится сие свидетельство в честь и славу его в памяти потомков.

В справедливом уважении к сим отличным подвигам знаменитого Донского войска и в знак Монаршего попечения Нашего о его славе, жалуем Мы ему от лица благодарного отечества знамя, отличные деяния войска в незабвенную для России войну изображающее.

Да некогда сыны сынов вернолюбезного Нам Войска Донского, преднося пред рядами своими сию святую хоругвь славы и отечества, воспомнит деяния отцов своих и последуют их примеру.

В довершение всемилостивейшего благоволения Нашего к Донскому Войску, Мы подтверждаем все права и преимущества, в Бозе почивающими высокими предками Нашими ему дарованные, утверждая Императорским словом Нашим ненарушимость настоящего образа его служения, толикою славою покрытого; неприкосновенность всей окружности его владений со всеми выгодами и угодьями, грамотами любезнейшей бабки Нашей Государыни Императрицы Екатерины Великия 27-го мая 1793 и Нами в 1811 году августа в 6-ой день утвержденную и толикими трудами, заслугами и кровию отцов его приобретенную.

Мы надеемся, что таковая признательность Наша вернолюбезному войску Донскому ныне изъявляемая, обратится ему в священную обязанность с новою решимостью к новым подвигам по первому воззванию отечества. Пребывая ко всему Донскому войску и к каждому чину и чиновнику оного в особенности Императорскою милостью благосклонны, благоволили Мы подписать сию грамоту собственною Нашею рукою и Государственною печатью утвердить повелели…»

Глава XXXIV

Донские дворяне-помещики. Казачьи офицеры — не казаки. Создание новых казачьих станиц из малороссов по Кавказскому тракту. Учреждение конной артиллерии. «Комплект полков». Форменная одежда. Составление «Истории Донского войска». Первая типография на Дону. Улучшение коневодства.

Грамота 1817-го года написана по-старинному: «На Дон в верхния и нижния юрты, нашим атаманам и казакам»… «правительству войска Донского и всему оному знаменитому войску»… Как будто по-старому предполагает она Донское войско полусамостоятельным государством. Грамота говорит о «попечении „Государя“» о нем; о его славе; она подтверждает «все права и преимущества» Донского войска; «ненарушимость настоящего образа его служения» и «неприкосновенность всей окружности его владений со всеми выгодами и угодиями»…

Как толковать это? Под покровительством Государя земли Русской войску предоставлялось жить так, как оно раньше жило под атаманской властью, отбывать службу России по своему обычаю, владеть всею землею, то есть всем округом казачьего «присуда»… Так казалось бы. На деле этого не было. И это не Государь, не Русская власть лишала войско прежних его свобод и прежнего его вольного быта и той вольности, которая была в нем, но сама жизнь ломала все это, и заставляло войско укладываться в новые рамки жизни.

Не тысячи и не десятки тысяч казаков населяли войсковую землю, но почти миллион различных людей населился на ней. И не могли, как прежде, все казаки съезжаться на Круг решать войсковые дела. Или нужно было Круг обратить в церковно-войсковую церемонию, в своеобразный «парад», или создавать казачье представительство — собор, думу?.. подобие заграничного парламента? Жизнь подсказала первое, как наиболее простое. Войско не было подготовлено к выработке новых форм Круга.

Грамота написана ко всем казакам, как людям между собою равным. Но этого равенства не было больше в Войске. Жизнь сломила его. И раньше были богатые и бедные казаки, были домовитые и была голытьба; были «старшины» и были рядовые казаки. При Императрице Екатерине II появились казаки в офицерских, чинах; Донские «чиновники». Им нарезали особые наделы земли в собственность, они стали богатеть, обстраиваться.

Во время войн с Наполеоном, заграничные походы, участие в боях и походах наряду с Российскими полками, с кавалерией Русской — ее кирасирами, драгунами, уланами и гусарами, тесное соприкосновение с их офицерами, богатыми Русскими «барами», помещиками, и на походе не расстававшимися с крепостными слугами, с собаками, каретами, колясками и прочими удобствами — показало казакам-офицерам иную жизнь. На походе казаки побывали в Русских помещичьих усадьбах, стояли постоем в «дворянских гнездах», со всем тогдашним их уютом, красотою и роскошью. Они повидали Русские конные заводы, богатые псарни, псовые охоты с нарядными доезжачими и псарями, они познали полноту привольной, богатой и беспечной барской жизни Русского дворянина — помещика, живущего за счет рабского труда крепостного крестьянина. За границей они увидели богатые замки баронов и графов, они прикоснулись к новой, неведомой им, простым степнякам, жизни — за чужой счет.

И многие соблазнились…

Офицерский чин давал казаку права личного дворянства, а штаб-офицерский чин — и права потомственного дворянства. В войске, где все казаки были между собою равны слово «донский дворянин» было без смысла; стали именоваться донскими казаками и «дворянами Российской Империи». Это звание льстило и нравилось казачьим офицерам. Среди донских генералов было уже два графа — Орлов-Денисов и Платов. Жизненная суета овладевала казачьими душами.

Крутой зависти еще не было — она появилась много позже, но равенства тоже не было.

Возвращаясь из заграничных походов, казачьи офицеры стремились устраиваться на своих больших земельных участках так, как они это видели в России. Нужны были рабы. Они сманивали к себе крестьян из соседних российских губерний, или покупали их у разорившихся Русских помещиков. На большой Крещенской Урюпинской ярмарке был настоящий невольничий рынок. Помещики соседних губерний, Тамбовской, Воронежской и Рязанской сгоняли на нее крестьян и крестьянок, иногда в оковах, на продажу целыми семьями и по одиночке, и продавали их, или меняли на лошадей и на скот…

Пустынные до той поры, Донецкий и Миусский округа заселялись большими крестьянскими слободами, и подле них вырастали помещичьи усадьбы — «дворянские гнезда». Заводились конные заводы и псовые охоты; все причуды Русской помещичьей жизни, крепостные оркестры, крепостные архитекторы и художники. И остановить это было не под силу атаманам.

Слава Донского войска, его победы, искусство воевать Донских казаков привлекали в ряды казачьих полков Русских офицеров. Более образованные, знающие иностранные языки, искусные офицеры штабов, они были нужны там, где большинство казачьих офицеров, еще малограмотные, и в Русской-то грамоте не справлялись. Подле атамана Платова служили офицеры Смирный и Шперберг. Это вторжение в казачьи ряды не казачьего состава должно было тоже отозваться на жизни и строе службы казаков.

На Дону оказалось к началу XIX века немало малороссиян. Это были беглые из Малороссии, прижившиеся в войске; были тут и малороссияне, купленные когда-то казаками, потом брошенные ими, пущенные ими на вольную волю — «живи, мол, как хочешь»; брошенные разорившимися казачьими помещиками рабы, таких были тысячи.

Платов, а в его отсутствие наказной атаман Денисов, стремились узаконить пребывание этих людей на Дону.

16-го сентября 1811-го года состоявшие по Войску Донскому за разными станицами малороссияне в количестве 3836 душ были переименованы в казаки. Из них были созданы станицы Махинская, Кагальницкая, Мечетинская и Егорлыцкая. Эти станицы были поселены по пустынному до той поры большому тракту из станицы Аксайской на Кавказ.

10-го октября 1817-го года, для облегчения тяготы положения поселенных на границе Донского войска с Кавказской губернией обращенных в казаки, к ним было «приселено» от всех 118 станиц войска 300 семей казаков.

Платов же добился отдачи 8-го августа 1811-го года повеления: «В казачьи полки не записывать на службу никакого звания людей, не принадлежащих Войску Донскому (не казаков)». Принятых раньше было повелено исключить…

Вернувшись из заграничного похода атаман граф Платов со всем пылом и страстностью принялся отстаивать самобытность войска Донского. Человек большого ума и жизненного кругозора, Платов понял, что борьба ему предстоит не с Правительством, не с Русскою властью, но с самою казачьей жизнью.

Император Александр любил, ценил и верил Платову, и широко шел на все его предложения о преобразовании в войске. Бороться нужно было с внутренними соблазнами, нужно было стараться всеми силами удержать казаков от дальнейшего скольжения в сторону барства и сохранить все то, что было приобретено войском в тяжелые годы войн и походов.

Нужно было упорядочить самую военную службу казаков и удержать ее на той высоте, какой она достигла во время войн с Наполеоном.

Платов убедился в значении и силе Донской конной артиллерии. В 1813 году он добился Высочайшего повеления иметь на Дону три роты конной артиллерии; в каждой роте было по двенадцать пушек, по две батареи. Заведывание артиллерийскими ротами было возложено на генерал-лейтенанта Карпова 2-го.

Вступая в атаманство, Платов нашел порядок отбывания полевой военной службы казаками несовершенным. В 1802 году он устанавливает «комплект полков», который должно выставлять Донское войско: 80 пятисотенных полков — 40 000 человек. Срок службы полкам был установлен: полкам, стоявшим далеко, по границам, или в отдаленных местностях Империи, в три года. Полкам, отправляемым на службу внутрь России, в Грузию и на Кавказскую линию — два года. При атамане Денисове, в 1820 году, было постановленно, в виду сложности и ответственности службы полков, находящихся на Кавказе, на границах Турецкой, Австрийской, Прусской и Шведской (в Финляндии) продолжать службу этих полков до четырех лет.

До 1801 года донские казаки, выходя в полки на службу, одевались хотя и по форме, но больше, кто как мог и как хотел. Выходили в домашних зипунах, в теплушках, в кавказских черкесках, в польских кафтанах. Ни погон, ни знаков отличия не было. В 1801 году всем казакам была дана однообразная форма одежды. Это были куртки до пояса, или длинные до колена чекмени; вместо барашковых шапок «папах» — были установлены кожаные «кивера»; были даны вместо шаровар длинные «чакчиры» из темно-синего сукна с широким алым лампасом; вместо шашек — сабли на поясной портупее. Офицерам полагались при параде эполеты на серебряной канители с «чашками».

Старым казакам эта форма не понравилась.

— Солдатчиной отдает, — ворчали они по станицам. — Глянь, какими «уланами» повырядились!

— Сегодня нарядят уланами, а там, гляди, и в регулярство писать станут — казаков солдатами сделают.

— Очень даже это просто теперь!

Но когда кивер и алые лампасы казаков в Наполеоновские войны пронесли Донскую военную славу через всю Европу; когда были они грозою для Европейской кавалерии; побывали во всех Европейских столицах — они стали очень любы и дороги казакам. Они напоминали им о их мировой славе, непобедимого, несравненного конного войска…

Казаки и вне службы стали носить шаровары с лампасом, а в праздники охотно надевали свои старые кивера.

Ревнуя о воспитании казаков, о сохранении в них казачьего духа, Платов поручил директору Донской гимназии в Новочеркасске Попову приступить к составлению истории войска Донского.

В 1817 году Платов устроил в Новочеркасске первую на Дону типографию (книгопечатню).

Платов любил конские скачки и джигитовки; в них видел он поддержание бодрого и смелого казачьего духа. Из заграницы донские офицеры привели прекрасных, кровных лошадей. Платов, поощряя коневодство, давал таким офицерам участки степи для пастьбы табунов. Так повелась по Дону знаменитая Донская лошадь. С сухой горбоносой головой — это от калмыцких маток, с длинной шеей — это от кровных жеребцов, с крепкими тонкими ногами, резвая, выносливая, закаленная суровыми зимами, проведенными под открытым небом, в табуне, она долго славилась, как резвейшая лошадь в России, и в первую половину XIX века было много закладов о том, что донская лошадь побьет на скачках английскую чистокровную. На эту лошадь был большой спрос у кавалерийских скупщиков коней для пополнения кавалерии, у «ремонтеров».

Когда Донские полки уходили из Франции, Платов приказал каждому казаку взять с собою за пазуху по чубуку французских виноградных лоз. Этим обновлено было виноградарство, начатое еще при Петре I, и на Дону повелись тонкие вина, подобные французским.

Ни годы, ни надломленное в походах здоровье не останавливали атамана от непрерывных поездок по Донским станицам. Там собирал он подле себя казаков и беседовал с ними. Во время этих бесед старался атаман удержать в казаках их природный бодрый дух, сам являя собой пример жертвенной выносливости. Часто здоровье отказывало. Его удерживали от поездки; он ехал.

— Чем вы хотите меня сделать, — говорил он, — ребенком, что ли? На что я буду похож, когда, после несчетных милостей ко мне государя, посмею испрашивать хотя минуту отдохновения от должности? Легче я умру, нежели решусь на это.

В сентябре 1817 года войско Донское посетил брат Государя Великий князь Михаил Павлович. После Петра I это было первое посещение Дона лицом Императорского дома. По этому случаю в Новочеркасске были построены красивые, богато отделанные въездные ворота.

Вскоре после смерти Платова, в двадцатых годах прошлого века была издана составленная начальником штаба Платова полковником Смирным книга «Жизнь и подвиги гр. Матвея Ивановича Платова». В большой этой книге много говорится о внешней жизни донского атамана, о его военных делах, о его привычках и мало сказано о его мудрых поучениях, о той большой воспитательной работе и о значении её для Донских казаков.

Потом… Русские и Донские историки больше увлекались кровавыми разрушительными «подвигами» Разина, Булавина и Пугачева и проглядели славного созидателя, атамана Платова.

Глава XXXV

Детство Матвея Платова. Суворовская школа. Платов — атаман Екатеринославских и Чугуевских казаков. Представление Императрице Екатерине II. Награды. Арест при Императоре Павле. Платов создатель «Платовской» лавы. Стихотворение о Платове Жуковского. Поучения Платова: о добыче, об убитых. Возвращение Платова на Дон после заграничного похода. Кончина Платова.

Матвей Иванович Платов родился 6-го августа 1751-го года в Старо-Черкасской станице. Отец его войсковой старшина, выслужившийся из простых казаков.

В детстве — бедность. Поэтому недостаток образования. Учить нужно было посылать в Москву, Киев или Воронеж; на это нужны были средства — их у отца Платова не было.

От отца и матери Матвей научился читать и писать по-Русски, да был твердо наставлен в православной вере. От них же наследовал он страстное обожание своей родины — Тихого Дона. От них наслушался о прошлых подвигах Донских казаков.

Юность — походы и великая Суворовская школа. От нее многому научился и многое перенял юный Платов.

С 13 лет Платов в строю урядником. В 19 лет Платов сотником в Крыму при князе Долгоруком. Молодец офицер, лихой наездник, исполнительный, храбрый и доблестный, он скоро дослужился до чина есаула и был назначен командиром конвойной сотни, составленной из казаков разных полков.

В 23 года Платов полковник и командир своего имени полка. Он отличается на Кубани в боях 3-го апреля 1774-го года. Потом попадает в отряд Суворова, посланного для разыскания и рассеяния разбойничьих шаек Пугачева.

Во вторую турецкую войну Платов знакомится с Потемкиным. В 1790 году идет с Суворовым на штурм Измаила.

Потемкин сразу заметил и отличил молодого полковника, командира Донского казачьего полка. Он назначил сорокалетнего генерал-майора Платова атаманом Екатеринославских и Чугуевских казаков. Он же доложил Императрице Екатерине II о подвигах Платова, и Императрица пожелала лично познакомиться с молодым героем. Платов был вызван в Петербург. Императрица обласкала Платова, наградила его орденом святого и равноапостольного Владимира 2-й степени и саблею, украшенною алмазами, с надписью «За храбрость».

При Императоре Павле, в 1799-м году, Платов, находясь в Петербурге, просил об увольнении его в отпуск, на Дон, к семье. На него был сделан донос, будто он едет на Дон с целью поднимать казаков на бунт. На полпути на Дон Платов был арестован и отправлен сначала в Кострому, а оттуда в холодный каземат Петро-Павловской крепости в Петербурге.

Потом было… как в сказке… Государева ласка… Посылка с чрезвычайным поручением на Дон поднимать казаков в поголовное ополчение для похода… «на Индию»…

Пятидесяти лет, в 1801-м году, Платов — атаман войска Донского. Потом — походы… походы… походы… Пруссию сменяет Турция. С рек Алле и Пассарги на реку Дунай; потом с Дуная на Вислу и Березину — тяжелая отечественная война и заграничный поход. Годы: седло, дорожный тарантас и коляска…

В эти войны с Наполеоном, когда Платов был противопоставлен лучшей тогдашней польской и французской коннице, Платов выработал свою сноровку бить неприятеля, свою казачью Платовскую лаву. В. А. Жуковский в стихотворении «Певец во стане Русских воинов» такими блестящими и меткими словами очерчил нам Платова, как героя победителя французских войск:

…«Хвала! Наш вихорь-атаман!
Вождь невредимых — Платов!
Твой очарованный аркан —
Гроза для супостатов.
Орлом шумишь по облакам.
По полю волком рыщешь,
Летаешь страхом в тыл врагам.
Бедой им в уши свищешь.
Они лишь к лесу — ожил лес: —
Деревья сыплют стрелы.
Они лишь к мосту — мост исчез.
Лишь к селам — пышут селы»…

Платов был не только конным воином-казаком — он был и более того — одним из замечательнейших людей того времени. Он вырос среди Екатерининских «орлов». Румянцев, Потемкин и Суворов были его учителями и воспитателями. От Суворова воспринял Платов живую образность суворовского языка в словесных поучениях и приказах. От больших людей, при которых он состоял смолоду, воспринял широту взгляда; он бывал у Императрицы Екатерины II; он узнал несправедливый гнев и ласку Императора Павла. Он имел время в ссылке и тюрьме многое продумать и понять; он был обласкан вдовствующей Императрицей Марией Федоровной; с нею он вел обширную и весьма любопытную переписку. Платов был лично известен Императору Александру I. Он был дружен с Кутузовым и князем Багратионом. Они были боевыми его товарищами. Платов видел Наполеона в пору его наивысшей славы, в Тильзите; и видел его в годы его падения, во время отступления из России. Платов повидал почти все столицы европейских государств, и был гостем англичан в Лондоне.

На памяти, почти что на глазах Платова, отшумела кровавая французская революция, породившая Бонапарта Наполеона. Она соблазнила многих и многих — Платова она не поколебала нисколько. Он везде и всюду оставался верным сыном Тихого Дона.

Платов не кончил высших училищ и не был в университетах. Жизнь и общение с лучшими и образованнейшими людьми того времени обтесали его и научили тому, чего не дает никакая школа. У него был суровый жизненный опыт и знание людей.

Платов не оставил после себя «Науки побеждать», как то сделал его учитель Суворов. Поучения Платова, большей частью, словесные, сохранились в памяти его современников. Природный ум и знания Платова блещут в его приказах и письмах. Его непрерывная творческая работа шла для воспитания и образования казака. Для сохранения казака от соблазнов и улучшения его духовной жизни.

Постоянное поучение Платова в станицах, в полках, в поле и в казачьем курене, в палатке и на походе было:

— Помните славу и добродетели и держитесь обычаев отцов своих!

Как красива и не многословна речь Платова, а сколько в ней того, что навсегда укладывалось в простых казачьих сердцах!

— Помни, что дороже всего тебе отчизна твоя. Помни и то, что отчизна эта, или отечество, не одна станица твоя, не один двор твой, да курень, а вся земля Русская, которую из конца в конец не проедешь на коне своем и самом ретивом в пять, не то шесть лет…

Он говорил о смерти:

— Смерти не бойся: ее не минуешь; а бойся постыдной да постылой жизни. Как станут говорить казаки: такой-то, де, копытом смел; а у такого-то пика на перевес не ложится, а тот пару не боится, да дыму не любит — так ведь и стыд, и смех, и грех; да опять-таки и на том свете душа нужна; а кто присягал на одно, а делает другое, не будет прав и перед Богом.

Платов, сам не раз глядевший смерти в глаза, знал, что такое смерть в бою, знал, что не время тут думать о мертвых и убитых; отдать им нужные воинские почести при погребении, и больше о них не думать и не плакать о них. Он говорил не раз:

— А об убитых и раненых будет домашний счет. Дома, в станичном курене, навеки покинутом его хозяином, поплачут и помолятся мать, жена и малые дети. Их это дело — казакам нечего об этом думать. Для них смерть, если она честная в бою, при совершении своего казачьего воинского долга, лишь честь и слава.

Так же, как Суворов, Платов все высшее, духовное, невесомое ставил выше земных благ. Он знал, что такое для казака добыча на войне. От отца и деда он слышал, что раньше казаки и жили только от добычи — в поисках ли, на войне ли. Но знал Платов, что круто изменились с тех пор взгляды на добычу. Было сказано и завещано Суворовым: «Обывателя не обижай — он нас поит и кормит». Он знал, что теперь казак живет не «с травы и воды», но имеет свой земельный участок, свою общинную степь, свои сады и огороды, которые его кормят, и что теперь взгляд в армии на добычу иной. Он отдал приказ о том, что такое добыча у казака и что такое то, что он на своем образном чисто Русском языке назвал «миродерством», что называется взятым с французского словом: «мародерство»…

«Военная добыча — позволено, а миродерство — нет», — писал он. — «Военной добычей называется все то, что отбито у вооруженного неприятеля, что взято в бою, а не воровски; миродерство называется то, коли кто обирает жителей неприятельской страны, или пленных, которых поручено доставить на место; коли казак шарит по дворам да по избам, а за это бьют и Бог велит ответ держать. Что взял с бою ты один — то твое; что взял с товарищами — дели с ними. Коли плох да труслив, — тому нет ничего; а кто едет сзади, да подбирает, тому следует дать плетей при сборе товарищей и отобрать от него все, что накрал»…

Отнятое у французов церковное серебро Платов приказал отдать церкви, и пробудил этим приказом ряд высоких и светлых чувств у казаков.

В пору своих первых успехов в войне с Наполеоном, считавшимся непобедимым, и перед кем благоговело Петербургское общество, в 1807 году Платов такими, полными веры в победу, словами писал из Пруссии Императрице Марии Феодоровне:

«По долгу моему, сколько сил моих и знания доставало, трудился я, всемилостивейшая Государыня, не в похвалу себе, а по истине подданической донесу: в прошедшие месяцы до сего времени шпиговал французов по Вашему благословению изрядно. Брал много в плен их дерзких штаб- и обер-офицеров, а сколько — я и счет потерял; знает про то главнокомандующий армиею, коему я их доставлял. Гордость, а более дерзость французов выбита из головы их. Доведены они до изнурения; кавалерия их дерзкая донскими казаками вся истреблена, а пехоты потеряли они много и много. Сидят они теперь, кроме Данцига, против нас, как мыши в норах…»

Овеянный славой многих побед, награжденный Государем «граф», сын простого казака, сам простой и немудреный сын Тихого Дона, в голубом парадном мундире своего Атаманского полка, увешенный множеством орденов и медалей, с портретом Императрицы Екатерины II в золотом медальоне на груди, Платов после долгого отсутствия возвращается на Дон.

Со всех станиц, с окружных хуторов, потянулись на путь его проезда казаки с отцами и матерями, с женами и с детьми. Каждая станица встречает «хлебом и солью», провожает, кто только может, на конях, с песнями, с ружейной пальбой. И растет, растет казачья рать по мере приближения к стольному городу Новочеркасску.

Вот он — столица войска Донского. Какая она жалкая! На горе, на солнцепеке, маленькая кучка беленьких хаток; блестят над ними два-три золотых креста новых церквей, пыльная дорога круто поднимается от узкого Аксая на гору. Жалкий… но свой! Платов увидел свой город. Он видел его не таким, каким он был, он видел, каким он будет. Он приказал остановить коляску. Вышел из нее. Казак держал поседланного его боевого коня. За ним Атаманский полк голубел стройными рядами, висело в недвижном воздухе голубое знамя и белый Георгиевский бунчук. Сопровождавшие казаки и встречавшие Платова генералы и офицеры столпились сзади Платова.

Платов стал на колени. Кое-кто из сопровождавших стал тоже. Молитвенная тишина была кругом. Платов положил три земных поклона. Не без труда поднялся Платов с колен и сказал громко и проникновенно казакам:

— Слава в Вышних Богу и на земле — мир! Послужил я Царю и постранствовал по чужбине довольно; теперь возвратился на Родину и молю Бога, да успокоит Он кости мои на земле моих предков.

Платов поднял горсть земли и крепко поцеловал ее.

— Здравствуй, наш атаман, на многие, многие лета! — закричали казаки. Слезы умиления блистали на их глазах. Казачки поднимали детей, чтобы те видели атамана.

Наказной атаман Иловайский, сменивший Денисова в 1813 году, подошел к Платову с рапортом. Платов сел на коня. Во главе Атаманского полка он тронулся к городу. Затрезвонили колокола; на горе Донская артиллерия начала пальбу из пушек. Платов поехал к Вознесенскому собору, где ожидало его духовенство. В соборе было отслужено благодарственное молебствие, во время многолетия Государю донская артиллерия произвела салют из 101 выстрела. Под грохот пальбы Платов проехал в свой скромный дом.

Огляделся Платов в Войске, объездил станицы и увидел, как много, много переменилось на родном тихом Дону. Точно, уезжая из дома, оставил маленького славного ребенка, а приехал — увидел, что ребенок обратился в большого шалуна-мальчишку, что надо учить его и воспитывать. Платов и принялся за это, и понял, что нельзя дальше жить по дедовским заветам да «адатам», а нужно подумывать о создании нового положения об управлении войском Донским. А тут так некстати старость и былые походы стали давать себя чувствовать. Пока был на коне, да с войсками — и все ничего, а как засел в канцелярии, да стал мотаться в коляске по Дону, то тут, то там стало побаливать.

В жестокий мороз, 3 января 1818 года, Платова не стало.

Весь город Новочеркасск и из станиц, кто только мог, приехали на похороны атамана.

В 1853 году, в Новочеркасске, против нового Атаманского дворца, на деньги, собранные по добровольной подписке, донские казаки поставили памятник Платову. «Вихрь атаман» изображен на нем из бронзы пешим, в кивере, в чекмене. За плечами висит у него раздуваемая ветром бурка, в правой руке обнаженная сабля, в левой атаманский пернач. На гранитной постановке золотыми буквами изображено: «Атаману графу Платову за военные подвиги 1770–1816. Признательные Донцы». Вокруг памятника была устроена чугунная с бронзой решётка, подле которой стояли отбитые у французов в 1812 году бронзовые пушки.

Имя Платова носили «4-й Донской казачий графа Платова полк», Донская гимназия в Новочеркасске, главная улица города — Платовский проспект, одна из станиц Сальского округа.

Атаману Платову Дон обязан началом образования, которое помогло Донцам сохранить себя в новой сложной обстановке не самостоятельного государства и не автономной области, но лишь части Российской Империи.

Глава XXXVI

Донские атаманы — казаки. Общественные течения на Дону: дворянство, казаки, образованная молодежь. Кружок изучения Донской истории.

После графа Матвея Ивановича Платова атаманами на Дону были: войсковой наказный атаман Адриан Карпович Денисов 6-й, с 1818 по 1821 годы, наказный атаман Алексей Васильевич Иловайский 3-й с 1821 по 1823 годы, он же войсковым атаманом по 1826-й год, временно исполнял должность атамана Иван Адрианович Андриянов 6-й — 1826–1827 годы, войсковой наказный атаман Димитрий Ефимович Кутейников с 1827–1838 годы и наказный атаман Максим Григорьевич Власов — 1836–1848 годы.

Все эти атаманы были назначены Высочайшею властью Русского Императора по представлению военного министерства. Они были природными Донскими казаками. Такие из них, как Денисов, Иловайский и Власов — если бы в ту пору на Дону существовал Круг, и атаманы избирались бы всем войском — несомненно, были бы избраны и волею казачьего народа. При том повышенном воинственном настроении, которое было на Дону после победных войн и заграничного похода, Круг остановил бы свое внимание на героях войны, известных казакам своею храбростью, доблестью и решительностью. В ту пору не было казака, не участвовавшего на войне, и каждый казак, если и не знал лично, то много слышал о таких лицах, как сподвижники Суворова и Платова — Денисове и Власове и герое заграничного похода Иловайском.

Нелегким и сложным было положение атаманов Донцов. Они были поставлены Государем. Они были Государевым оком на Дону и должны были блюсти Российские Государственные интересы. Ими, как и всем войском, распоряжалось военное министерство. В России за время войн с Наполеоном убедились в том, какую мощную и дешевую, почти ничего не стоящую Российской казне силу имеет Государство в казачьих войсках. Военное министерство стремилось возможно шире использовать эту силу, упорядочить «образ служения» Донского войска и улучшить его, как свое конное войско. Все это увеличивало служебную тяготу казака и вело к обеднению войска. Не могли быть к этому равнодушными атаманы казаки. Им хотелось сохранить и улучшить все то, что напоминало казакам их прежнюю вольность и богатство.

Первый после Платова атаман Адриан Карпович Денисов был человек примечательный. По тогдашнему времени образованный, помимо военных наук он знал французский и польский языки; ученик великого Суворова, — Суворов по-семейному называл его запросто «Карпович», — герой польской войны и Итальянского похода, он оставил после себя любопытные записки, рисующие нам жизнь и войны его времени. Они были напечатаны в историческом журнале «Русская старина» за 1874 и 1875-й годы. Денисов горячо любил Тихий Дон и болел душою за казаков. Он говорил про себя: «Я родился от казака, прожил многие годы в жилищах казаков», и «все донские герои именовали меня учителем военных правил». Став атаманом, Денисов хотел бороться за права казачьи, за прошлую свободу.

Что же прежде всего нашел Денисов на самом Дону?.. На кого он мог опереться в нелегкой борьбе за самобытность казачью?..

На Дону, бывшем дотоле всегда «единым», думавшим «думушку единую», к тому времени наметились три «течения».

Первое, и самое сильное, представлялось окрепнувшим донским дворянством, «чиновниками» войска Донского. Разбогатев на крепостном труде, они хотели создать «войсковое общество», свое дворянское «сословие». Иные из них мечтали и о том, чтобы Донские дела решались Донцами и на Дону, помимо Петербурга и военного министерства; без наезжих из Петербурга генералов, имеющих «нетвердые познания, как бытности (быта) казаков в домах, так и в военных их действиях»… Однако решать эти дела они хотели своим старшинским, дворянским кругом, помимо казаков.

Другое течение было народное, казачье. Оно требовало от атамана, чтобы тот боролся за казачьи права, за возрождение старинного Круга, как полноправного хозяина войска Донского.

Наконец, третье течение едва намечалось. В ту пору в Россию из заграницы было принесено много вольных, свободных мыслей; «вольные каменщики» (масонство) крепли в России; готовилось бунтливое, республиканское движение. Оно интересовалось Доном. Начатая при атамане Платове Поповым работа по составлению истории войска Донского развивалась. Атаман Денисов привлек к этой работе одного из самых образованных Донцов того времени В. Д. Сухорукова. Сухоруков пригласил участвовать в работе донских офицеров, окончивших университет — Кучерова, Кушнарева, Поснова; им помогали Русские молодые ученые П. М. Строев, А. О. Малиновский и К. О. Калайдович. Донская молодежь объездила и обшарила архивы Астраханского, Царицынского, Дубовского, Ростовского-на-Дону, Новохоперского и других городов. Их Русские сотрудники присылали им свои изыскания из Московских и Петербургских архивов. Эта молодежь разгоралась по мере того, как все шире и шире развертывались перед нею картины жизни былого свободного Дона. Вольные набеги донских казаков на Турцию, Кавказ и Персию; пленительные образы Ермака, Азовских сидельцев и Фрола Минаева; буйный задор Степана Разина, смелость замыслов Булавина и ширь Пугачева — все это смущало молодые головы, не могущие мириться с засыпанием Дона в Петербургских канцеляриях… Мечты!.. мечты!.. О Круге!!.. О свободной от России республике; о том, чтобы стать только казаками…

Три эти течения не были связаны между собою. Каждое работало — вернее, мечтало — само по себе.

Казаки — станичники и хуторяне — были вне этих течений. Занятые почти непрерывной, тяжелой службой в полках, связанные суровой военной дисциплиной; в промежутке между отбываниями своих «терминов» едва успевающие привести в порядок расстроенное хозяйство, все более беднеющие, казаки уповали на Бога и на Царя, и терпеливо, с казачьим упорством и выносливостью, тянули тяжелую лямку пограничной боевой службы.

Глава XXXVII

Правление атамана Денисова. Земельный вопрос. Отбывание военной службы. Казна. Посещение Дона Государем Александром I. Чернышевский Комитет 1819-го года. Борьба с дворянством. Крестьянские бунты. Винный откуп. Увольнение Денисова с атаманства.

Еще в бытность при атамане Платове наказным атаманом на Дону, Денисов после отправления осенью 1812-го года ополчения на войну, объехал станицы, «дабы в оных поселить хотя не