Хозяин берега (fb2)

- Хозяин берега (и.с. Военные приключения) 892 Кб, 230с. (скачать fb2) - Леонид Семёнович Словин

Настройки текста:



Леонид Словин Хозяин берега

Хозяин берега Повесть

То обстоятельство, что он служил в полиции, не играло особой роли. Многие в молодости плутают по пути к назначенной им судьбе, но время и случай обычно выводят их на верную дорогу.

Марио Пьюзо. Крёстный отец

— Прошу сюда! Мимо моего заведения вам никак не пройти…

Центр кривой неряшливой площади занимал белый глинобитный домик, раскрашенный цветами и самодельной вывеской — «Парикмахерская Гарегина». Выше, в торце дома, поблекшей от времени краской было выведено крупно: «Смертный приговор убийце — браконьеру Умару Кулиеву!»

— Прошу ко мне, товарищ водный прокурор! — У дверей, сложа на груди руки, стоял пожилой человек в белом халате, седой и величественный. — Не удивляйтесь, у нас маленький город, все новые люди на виду. Гарегин Согомонович Мкртчан, — представился он. — Последний оплот капитализма в этом городе…

Он замолчал. Пелена загадочности окружала его, как профессиональный пеньюар.

— А почему капитализма? — полюбопытствовал я.

— Потому что я единственный на всём восточном побережье кустарь. Я капиталист. Вот держу эту парикмахерскую и борюсь с фининспектором. Он считает, что я оскорбляю своей парикмахерской общественное бытие… Мкртчан широко указал вокруг.

Кривая грязная улочка спускалась в сторону порта. С неё начинался Нахалстрой — жилые кварталы из списанных, значащихся сгоревшими, сгнившими, затопленными пиломатериалов, кирпича, ржавых труб, ящиков и употреблённого будто бы в производство битума и цемента; жалкие строения, порождённые стремлением выжить в условиях суровой, почти континентальной зимы и испепеляющего, засушливого лета.

Последние дневные лучи падали на крыши домов. Было тепло и сухо. Замкнувшая город цепь не особо высоких гор выглядела землистой, в щербинках, как скорлупа грецкого ореха.

Мы простились.

— Заходите. — Мкртчан прижал руки к груди. — Здесь вам всегда будут рады. — В нём было замкнутое величие, таинственное подмигивание, горловой рокот…

— Спасибо.

Рубеж Нахалстроя обозначался двумя видавшими лучшие времена красными кирпичными домами, как башенными воротами в средневековом городе. В этих домах, на границе стихийного самстроя с запланированной и санкционированной застройкой, разместили роддом и приют для престарелых. Довольно странная идея — их поставили так, будто человек, родившись, должен был пройти через жизнь в Нахалстрое, чтобы вернуться по другой стороне улицы в приют для одиноких, потерявших надежды стариков.

За стенами саманных домов слышались звуки телевизоров.

— …День большого футбола… — вырвался рядом со мной из окна ликующий голос комментатора. Чужая жизнь…

— Поговори ты с патроном! — всего несколько дней назад наперебой советовали мне коллеги на том берегу. — Скажи: погорячился! С кем не бывает… Зачем тебе уезжать?!

А днями позже я стоял в багажном отделении и следил за оформлением своих вещей…

Суровая старуха поглядывала на чемоданы и на электронное табло, где юркие цифры сообщали о состоянии температуры воздуха и воды, о волнении и скорости ветра. Табло вызывало в ветеране багажной службы порта явное беспокойство. Я же с тревогой следил за ней. Случайность всё ещё могла изменить мою жизнь — одолев судьбу стихийным проявлением осознанной необходимости. Ткань нашего непрочного сервиса в любую минуту могла порваться — мне могли вернуть багаж по причине его негабарита, ветхости упаковки, неразборчивости адреса получателя и ещё по десятку причин. Сработай это — и мне пришлось бы ещё на ночь остаться дома, и — кто знает? — хватило ли бы нам с женой сил на новую встречу и новое прощание после того, как их едва хватило накануне. И утром — такое вовсе не исключено — мы с женой могли бы вместе прийти к патрону, и по моему обескураженному лицу и счастливым глазам жены он бы всё понял, разглядел бы выброшенное мною белое полотенце, которое невидимо маячило бы в моём углу в течение нашего разговора. Скорее всего, он принял бы моё раскаяние, снова оставил бы меня в отделе, а может, стал бы даже в моих глазах и глазах моих коллег кем-то вроде ангела-хранителя нашей семьи, глава которой чуть было не взбунтовался.

Однако сервис, который мы все дружно ругаем, на этот раз выдержал. Я внёс деньги, получил накладную, и вот мои чемоданы с выведенными на них мелом номерами медленно поползли по транспортёру вниз, в трюм.

С прошлым было покончено. Именно после этого все знакомые и сослуживцы, встречая меня, принимались говорить о том, что я получил синекуру…

Особенность моей синекуры состояла в том, что руководимая мной прокуратура существовала только на бумаге. Принимать дела было не у кого. И как следствие — отсутствовали и реальные дела в производстве моего бумажного подразделения.

И всё же! Напористый поток входящих и исходящих, секретных, для служебного пользования и совершенно секретных бумаг уже вовсю бушевал рядом со стальной створкой моего неподъёмного сейфа, попавшего в красноводские пески не иначе как во время интервенции Антанты. Областная прокуратура, обслуживавшая до этого водный бассейн, переслала вместе с сейфом и весь запас бумажного мусора, имевшего отношение к воде, — старые наблюдательные дела, переписку, жалобы…

Я свернул в улочку, показавшуюся мне шире других. У перекрёстка над полуподвалом виднелась надпись: «Пельменная» — и окна, уходившие под тротуар. По другую сторону, в окне «Кулинарии», сохли бутерброды с сыром и стыл сиротский белёсый кофе.

Я купил пару бутербродов и взял стакан кофе.

Когда я вновь поднимался узкой улицей вверх к каменным вехам Начала и Конца человеческого существования, между роддомом и домом для престарелых, было совсем темно.

Неожиданно я услышал позади быстрые шаги.

Красивая пухлогрудая женщина-подросток с короткими полными ногами, с чёрной повязкой на рукаве едва не налетела на меня. Я остановился.

Несколько секунд мы молча разглядывали друг друга. Я определённо уже видел её, она стояла и разговаривала с мужчиной недалеко от «Парикмахерской Герегина».

Годы профессиональной работы научили меня запоминающе-внимательно смотреть на людей, если их приходилось встречать дважды в течение короткого времени, тем более в разных местах. Несколько раз мне пришлось убедиться в том, что меня, как выражаются милиция и уголовники, пасут. Действовал ли это кто-то по собственной инициативе или по распоряжению каких-то служб, не знаю, но, помню, мне всегда было тревожно, когда я делал для себя это открытие. Так, наверное, чувствовал себя Робинзон, неожиданно обнаружив в дальней части своего острова, который он считал абсолютно безлюдным и безопасным, свежий след ступни каннибала.

Женщина хотела что-то сказать, но внезапно со стороны приюта показался мужчина, с которым она стояла на площади. Он предупреждающе кашлянул женщина мгновенно исчезла.

Я стоял под фонарём, чтобы лучше его рассмотреть. Он прошёл почти рядом — высокий, с красно-рыжими волосами, в зелёной рыбацкой робе. Мне показалось, что он готов что-то сказать. Но сзади послышались голоса.

— Серёга! Эй, Пухов!

Там перетаскивали в темноте что-то тяжёлое.

— Осторожно хватай! Разобьёшь! Пухов, ты где?

— Иду! — выдохнул рыжий, как-то странно взглянув на меня.

Потом я вспоминал его взгляд. Так смотрят дети в семьях, где между родителями царит мир, и детям кажется, что у взрослых нет тайн. После, когда они узнают секреты взрослых, у них уже никогда больше не бывает такого взгляда.

Пухов взглянул на меня доверчивыми чистыми глазами и вернулся назад к людям, позвавшим его. А я направился к себе на квартиру.

На рассвете меня поднял стук в дверь. Стучали не очень громко, чтобы меня не напугать, однако достаточно настойчиво, чтобы я понял, что произошло нечто важное, требующее моего участия:

— Товарищ прокурор! У нас ЧП! Инспектора рыбнадзора убили! В районе метеостанции…

1

«Труп неизвестного мужчины лежит на животе, руки слегка согнуты в локтевых суставах…» — Гусейн Ниязов, мой единственный следователь, то и дело поднимал шариковую ручку, пачкавшую лист блеклыми голубыми каракулями.

— Почему труп неизвестного мужчины? Мы же знаем, кто это! — с раздражением заметил Хаджинур Орезов, оперуполномоченный, — высокий красивый лезгин в кожаной куртке и мягких сапогах.

Двое рыбаков-понятых молча-равнодушно поглядывали то на милицейских, то на солнце. День шёл к обеду.

— Мы же знаем: это Серёга Пухов! — не унимался Орезов.

— Эх, Орезов, учить тебя и учить… — вздохнул Бураков — неохватный в плечах и талии заместитель начальника водной милиции, русак с чистым, отмытым до первозданной свежести лицом. — Мы-то знаем, да протокол осмотра пишется не для нас! — Его уравновешенности даже в связи с чрезвычайным происшествием не поубавилось. — Не мешай. Лучше учись…

Я нагнулся над убитым.

Одного взгляда на красно-рыжую, с насыпавшимся на неё песком, успевшую потускнеть шевелюру убитого было достаточно. Я сразу вспомнил неожиданное появление за моей спиной между роддомом и домом для престарелых.

Труп Серёги Пухова лежал теперь ничком, раскинув широко руки, будто хотел обхватить, уцепиться или обнять ушедшую из-под него навсегда земную твердь. С него уже была снята одежда — сильный, с белыми большими ногами, он казался огромной белой рыбой, подбитой точным профессиональным ударом остроги.

«В задней части головы имеются два отверстия, предположительно оставленные выстрелами из огнестрельного оружия…» — диктовала следователю молодая гибкая женщина в японской яркой двухцветной куртке, осматривавшая труп.

— Судебно-медицинский эксперт Мурадова, — представилась она мне, не прекращая работы.

Мурадова прощупывала голову убитого, стремясь хотя бы приблизительно представить себе внутренние переломы и смещения в черепной коробке. Лица её мне видно не было, его закрывали упавшие на лоб чёрные жёсткие пряди.

Убийство произошло ещё ночью, на самом берегу, чуть выше линии отлива. Окоченение, начинающееся обычно через два-три часа после наступления смерти, успело достигнуть своего полного развития, а трупные пятна при надавливании ещё меняли свою окраску, хотя и в небольшой степени. По истечении суток эти тёмные пятна — следствие переполнения кровью сосудов в нижележащих частях тела — обычно уже не исчезали и не меняли местоположения.

Мурадова попробовала перевернуть труп, но мёртвый инспектор рыбнадзора был слишком тяжёл для неё, я сделал это вместе с Хаджинуром, от которого тоже не ускользнуло движение судмедэксперта. Описав в воздухе плавную кривую, откинутая рука Пухова с деревянным стуком ударила в плотно утрамбованный мокрый песок.

— Стреляли сзади, — сказала Мурадова.

Но я и сам видел: по сравнению с весьма скромными размерами входных отверстий выходные выглядели более обширными с характерными щелевидными формами.

— И стрелявший находился не рядом, — ответил я в тон и обратил внимание на спичечный коробок, положенный кем-то на белый лист бумаги.

— Это его?

За спиной у меня хрипло засипел Бураков:

— Нет! Надо записать: «В кулаке убитого зажат коробок спичек, на этикетке которого изображён Евтушенко в роли Циолковского…»

— А ты откуда знаешь, что это Евтушенко? — препирался Хаджинур Орезов.

— Пусть напишут, тебе говорят, темнота… У Буракова был неестественно хрипящий голос — как у говорящих попугаев.

Я заметил, что ветер усилился, прибой с грохотом тряс берег, казалось, что не коричнево-жёлтая пена вздымается над волнами, а лежат куски оторванной тверди.

По другую сторону — в проблесках солнца — тускло мерцали ртутные зеркала соляных озёр. Марсианский пейзаж. Инобытие. Нельзя поверить, что где-то растут берёзы, ещё лежат на полях снега, текут с тихим журчанием прозрачные ручьи, живут в суете и гомоне города.

От сизо-серых бараков метеостанции подошёл милиционер:

— Звонил начальник милиции. С поста ГАИ. Насчёт Мазута ничего пока не слышно.

— Кто это — Мазут? — спросил я у Буракова.

— Касумов… Первый браконьер этих мест. Он отсюда — с метеостанции.

— Начальник милиции давно уехал? — уточнил я.

— С час назад. С ним ещё начальник областного управления и прокурор. Они хотели перехватить Мазута перед городом…

Всё стало на свои места.

Я прибыл на место происшествия после того, как до меня тут уже побывало руководство территориальной милиции и прокуратуры. Впопыхах все как-то забыли о существовании недавно организованной бассейновой прокуратуры и её главы.

— А что стреляные гильзы? Обнаружили? — спросил я. Бураков поднял розовое, чистое, словно только что из парилки, лицо:

— Да вот! Тут лежали. Одна и другая…

Гильзы нашёл моторист метеостанции Рифат, привлечённый в качестве понятого. Стреляли из «макаровского», со сравнительно небольшого расстояния — с десяти метров, с самой кромки линии прилива. Следы стрелявшего смыло море.

Неподалёку виднелись отпечатки велосипедных колёс. Принадлежали ли они транспортному средству преступника, а может, велосипедист проехал раньше или, наоборот, позднее?

— И ещё — вот что я нашёл. — Хаджинур Срезов показал мне стальной рыболовный крючок. — Это от калады… — Видя, что я не до конца, его понимаю, он пояснил: — Огромная сеть — шестьсот — семьсот метров. До километра. И на ней две-три тысячи крючков, целый частокол. Браконьеры ставят её на осетровых далеко в море и каждый день выходят проверять…

Я подержал крючок и вернул Орезову. Вставал вопрос: как попал сюда Пухов? Кого-то выслеживал? Появился в момент причаливания браконьерской лодки? И вместо доказательств хищнического лова получил две пули в голову? Но почему в затылок? Может, его внимание было отдано чему-то другому?

Обо всём следовало поговорить с обитателями метеостанции. Что же касается осмотра трупа, то я мог и дальше смело положиться на Мурадову передо мной был молодой, но знающий судмедэксперт, и, хотя я не видел её лица, я понял, что мне будет приятно и легко с ней работать.

— Это жена Мазута… — шепнул Бураков.

Женщина, наглухо замотанная платком — только быстрые глаза были видны сквозь щель, — тянула за телогрейку громадного лысого казаха: «Спать, спать, спать тебе надо…»

Казах, как похмельный памятник, возвышался на площадке перед радиостанцией, предостерегающе-задумчиво покачивал передо мной пальцами, невнятно, вяло бурчал:

— Зачем ты приходил? Сюда… Ты — кто? Ты — чужой! Не надо… Не надо…

Рядом стоял мальчишка, почему-то босой. На шее у него висел маленький магнитофончик — «вокмен», соединённый оранжевым проводком с хомутом наушников, из которых еле слышно доносилось: «…не рокот космодрома, не эта голубая синева…». От холода ноги у парня были сизыми, он поочерёдно поднимал озябшие ступни и каким-то йоговским движением складывал колено и подсовывал буряковые пальцы под подол длинной фуфайки.

— Подойдите ко мне, — сказал я женщине. Она неуверенно шагнула вперёд. Казах угрожающе накренился. Мальчишка вышел из позы цапли, несуетливо, но быстро подпёр плечом сооружение в телогрейке. — Вы здесь работаете? — спросил я.

— Да, уборщица, — донеслось из-под тряпичного забрала.

— А это кто?

— Живём мы рядом… Адыл… Он человек хороший…

— А чего же он пьяный с утра?

— Жалко ему очень… его… того… Серёжу… — И её чёрные влажные глаза исчезли в амбразуре тёмного платка. Пьяный напрягся и медленно проговорил:

— Не говори… Ничего ты ему не говори… Хаджинур Орезов рядом со мной выкрикнул:

— Жалко! Конечно, жалко! Жалела кошка соловья! Браконьеры, сволочи! Вам всегда жалко мёртвого рыбинспектора!..

Одним прыжком он оказался рядом с ними и провёл сжатым кулаком перед носом Адыла:

— Вы за Серёжку Пухова все здесь кровью харкать будете!

— И правильно!.. — Подошедший, коренастый, средних лет крепыш в брезентовой робе, по которой я уже научился отличать рыбнадзор, оглядел всех и первым делом обратился ко мне: — Цаххан Алиев. Начальник районной рыбинспекции.

Я пожал ему руку.

— Вторая смерть у нас меньше чем за два года… — У него было скуластое лицо, побитое кое-где оспой, маленькие, прижатые к голове уши.

Он порывался идти.

— Вы далёко? — спросил я.

— Надо моторы снять. Я как был — бросил всё на причале…

— Жалко Серёжу, — вставил Бураков. Алиев кивнул.

— Такая наша работа. Меня самого чуть не сожгли вместе с рыбинспекцией. — Он посмотрел на меня. В глазах читалось застывшее, словно уже до конца жизни, изумление, которое теперь ничем не удастся прогнать. Увидели, что «жигуль» мой стоит, ну и думали, что я дежурю. А был другой инспектор. Молодой парень, «афганец». Он и погиб за меня…

О нападении на рыбинспекцию и о поджоге я слышал. Его вела территориальная прокуратура, наша — бассейновая — была ещё только в проекте.

— Дело Умара Кулиева. К расстрелу его и приговорили — народ настоял…

Мальчишка в это время снова подоткнул под себя ногу, скинул с головы наушники и тихо сказал:

— Мы-то при чём!.. И дядя Адыл никогда не попадался…

— Ты-то помолчи, браконьерский помёт… — Алиев вспылил. — Твоего отца я сам трижды ловил… А эту пьяную образину — Адыла — Серёжка Пухов, царствие небесное, жалел, вот он и не попадался… Отплатили вы ему полной мерой… Где Мазут? Касумов?

— Не знаю… Нет его!

Неожиданно из проёма глухого платка раздался неуверенный голос:

— Серёжу все уважали… Ни у кого рука бы не поднялась…

— Эт-то точно! — сердито рубанул Алиев. — У вас здесь рука не поднялась! Из Палестины террористов пригласили! Или Умар Кулиев сбежал из камеры смертников и снова отличился?.. Ну-ка, открой мне его «козлятник»…

Я обратил внимание на несколько отстоящих друг от друга то ли сараев, то ли складских помещений, окружённых сплошным частоколом.

— Цаххан Магомедович…

— Что? Ключа нет? — Алиев вконец разъярил себя. — Нет? — Да разве он оставит ключ жене! Вы же знаете… Ну! Никогда он ключа не оставит!

С берега к нам шла доктор Мурадова — её японская куртка выделялась на унылом жёлто-сером фоне окружающего нас мира ярко-красочным пятном. Даже издали было видно, какая она ещё молодая и гибкая. Она была здесь неуместна. Как и мальчишка в наушниках. Здесь был старый мир, дряхлая, умирающая, недостоверная жизнь.

— Держи… — Мурадова сунула в руки Алиеву чемоданчик. — Я уже себе руки отмотала… Вы познакомились?

— Да так, — мотнул он головой. — В процессе общения…

— Цаххан Алиев. Гроза и ужас всех местных браконьеров… Вы первый раз тут? — спросила она у меня. — Историческое место… Люди специально приезжают посмотреть.

Метеостанция располагалась в трёх домах. Грузные, осевшие по пояс в песок, иссечённые зимними дождями, искромсанные ветром, оплавленные нещадным солнцем каменные бараки.

На одном — остатки выведенного густой масляной краской призыва: «…февраля 1966… выборы в Верховный Совет СССР — все на выборы!» Выше выложенное на фронтоне кирпичами слово «банк».

— А почему «банк»? — спросил я.

— Так здесь и был банк. — Мурадова улыбнулась.

— В пустыне?

— Здесь был город, — поучительно произнёс начальник рыбинспекции. Вот это всё был город…

Я огляделся и только теперь заметил, что все эти ямы, рытвины, груды камней, щели, завалы каменного боя — это не хаотические оспины пустыни, это разваленные фундаменты, рассыпавшиеся основания домов, исчезнувших навсегда строений. Что это не камни, а кирпичи. Помпея.

Полузанесённый трактор «Беларусь». Из глины торчат чёрно-серые доски развалившихся лодок. С визгом раскачивается на ржавых петлях дверь, какие-то дыры в стенах.

Мне досталась очень дремучая, старая, распадающаяся, по-видимому, никому, кроме меня, не нужная синекура…

— Какой же Везувий бушевал здесь?

— Город бросили уже давно, — сказала Мурадова. — Как закрыли химкомбинат. А когда стали перекрывать Кара-Бугаз, так кто-то придумал сэкономить средства… Ну, чтобы бут и камень не возить издалека — снесли город и вывезли на перемычку…

Перевозку из морга вызвать не удалось — у единственной на весь Восточнокаспийск лодки Харона заклинило двигатель. Я велел везти Пухова в город на милицейском «газоне».

Начальник рыбинспекции и Срезов осторожно укладывали окоченевшее тело в задний зарешеченный отсек машины, где обычно с патрульным нарядом ездит служебная собака. Ноги не пролезали в дверцу, и Хаджинур Орезов заорал на шофёра, пытавшегося силой затолкать их в узкий проём:

— Угомонись, дубина! Это наш товарищ, а не дрова!.. Шофёр смущённо пожал плечами:

— Я ведь как лучше… А он всё равно ничего уже не чует…

— Много ты знаешь про это, чует он или не чует, — зло бросил через плечо лезгин.

Цаххан Алиев бережно взял сизую, распухшую ступню Пухова и осторожно засунул его ногу в машину, захлопнул дверцу с затворным стуком.

Невесть откуда взявшийся малюсенький человечек, смуглый до черноты, с грустными толстыми усами, просительно сказал:

— Пусть я с Серёжкой поеду… Я — маленький, места много не занимаю, а ему одному в ящике не страшно будет… Всё-таки не один он там…

На лице его плавала странная гримаса — не то печально улыбался, не то беспечно плакал. Он действительно был маленький — меньше мальчишки, поджимавшего под себя озябшую ногу, И возраст его определить было невозможно: может — тридцать, может — шестьдесят.

Хаджинур отодвинул его рукой от машины:

— Отойди, Бокасса, не путайся под ногами! Сказали ведь тебе, умер Серёжа, не страшно ему больше… И один он теперь навсегда…

Карлик со своей страдальчески-весёлой улыбкой тихо нудил:

— Не говори так, Хаджинур, дорогой… Серёжка любил меня, друзья мы…

— Отстань, не до тебя!

С «газиком» я послал и Гусейна Ниязова. Гусейн меньше всего был похож на самоуверенного следователя, каким его не устают изображать средства массовой информации. Тихий, незаметный сутулый человек, отец пятерых детей, находящийся в том возрасте, в каком иные молодые люди только ещё задумываются, стоит ли им обзаводиться семьёй, Гусейн спешил: его младшая девочка была записана на консультацию к профессору, прибывшему специально с того берега.

Остальным предстояло уехать в «рафике», его шофёр уже несколько минут кружил рядом со мной, повторяя:

— Если разойдётся песчаный буран — до города не дотянем…

— Зовите Буракова, и тронемся в путь… — приказал я.

— Он сейчас подойдёт, — сказал Хаджинур. — Только раздаст повестки…

— А кто такой этот Бокасса? — спросил я его.

— Блаженный. Тихий услужливый придурок… Фируддин… Люди подкармливают помаленьку, а он по всему побережью кочует…

Пришёл Бураков, помахивая папкой с документами.

Толстый корпусной человек, он шумно-тяжело пыхтел на ходу.

Я пропустил его первым в «рафик». Бураков влезал, сопя и кряхтя.

— Эх, ёлки-палки, грехи наши в рай не пускают, — сказал он, отдуваясь.

Коренастый начальник рыбинспекции засмеялся:

— Была б моя воля, я бы из милиции всех пузанов вышиб…

— Больно шустрый ты… Да бодливой корове бог рог не даёт…

— Это жалко — что не даёт! Если мент толстый, значит, много спит. Толку, значит, от него на грош…

— Ты, Алиев, человек дерзкий. Кабы книги читал, знал бы, что грош в средние века был большой серебряной монетой, пока его всякие шустрики и фармазонщики не изворовали весь. А много бегать — это по твоей работе положено. У нас думать надо…

— Оно и видать, — сердито хмыкнул Алиев.

Я пропустил их вперёд и подсадил в микроавтобус докторшу. Через рукав куртки чувствовалось, какая у неё тонкая рука. Она обернулась, кивнула:

— Спасибо. Я уже отвыкла от мужской галантности… У нас тут нравы простые.

За мной легко, по-кошачьему мягко прыгнул в машину Хаджинур Орезов.

Закашлял, не схватывая, мотор. Стартёр выл от изнурения, пока двигатель не чихнул, прогремели серией взрывы в цилиндрах, заревел, заорал мотор, трудно, натужно автобусик пополз из песка.

Над морем висело воспалённое краснотой бельмо солнца. Посеребрённая желтизна холмов. Металлический блеск далёких солончаков.

По плотной глиняной колее машина пошла веселее, сноровисто ныряя среди барханов. Навстречу проехал верхом на лошади казах в чапане и лисьем малахае. И снова полное безлюдье.

Бураков и Алиев продолжали негромко препираться, а я пересел на заднее сиденье к Мурадовой.

— Как вас зовут?

— Анна, — ответила она, коротко взглянув на меня. Только сейчас я рассмотрел, что у неё ярко-синие глаза. А мне почему-то казалось, что они у неё совсем тёмные.

— Благодать…

— Что? — удивилась она, и глаза её сразу потемнели.

— Анна по-арамейски значит «благодать». Благословение…

Она усмехнулась, и чернота оттекла из зрачков, синева стала прозрачной до голубизны.

— Это я для матери была «благодать» — она у меня русская. А для отца я «святой день — четверг». У них Анна значит «четверг»…

— Будем считать, что вы — благословение, данное в четверг. Кстати, сегодня четверг. Вы учились в Ашхабаде? — Мотор ревел, мы едва слышали друг друга.

— Нет, я окончила первый мёд в Москве…

— Чего так далеко уехали и вернулись? Она улыбнулась одними глазами:

— Да были разные события и обстоятельства…

— Вы, как я понимаю, местная? Анна кивнула:

— Да. Могу смело писать в анкете: родилась и умерла здесь…

— Ой-ой-ой! Что это вы так трагически-патетически?

— А-а! — махнула она рукой. — Как сейчас принято говорить, я женщина с неустроенной личной жизнью. А женщина, которая до тридцати одного года не успела это сделать, не живёт, а зарабатывает себе на пенсию…

Но говорила она это всё, смеясь глазами, и нельзя было понять жалуется она или заводит меня, смеётся над собой или грустит.

— Вы здесь с родителями?

— Нет, — покачала Анна головой. — Тут у меня дядя — в совхозе. А я одна. Мама умерла, отец уехал в Небит-Даг работать…

Мы снова забуксовали.

В этом месте сшиблись грудь в грудь две стихии — солёное море и прогорклая пустыня, как жерновами растёрли жизнь между собой. Разбрасывая с завыванием из-под колёс мокрый песок, «газон» тянул в сторону еле различимой дороги.

Пустыня завораживала, парализовала. Как бездонный омут, она втягивала в себя, грозила бесследно растворить в своей рыжей пустоте.

Всевышний, создатель сих мест, приступая к творению, страдал в этот момент или приступом дальтонизма, или острым дефицитом красок. Наверное, как всегда, подвели снабженцы, и он, гоня план к концу квартала, соорудил этот мир из одних жёлтых и серых цветов всех оттенков — от серебристо-седого неба до охряной пены. И припорошил пепельным налётом соли.

— Вы, наверное, всех хорошо знаете? — мотнул я головой на наших спутников.

— Да. Во всяком случае, много лет. — Она помолчала мгновение и быстро подняла на меня взгляд — глаза у неё теперь были почти чёрные. — Вы хотите что-то узнать о них от меня?

Я даже не удивился, почему-то я уже принимал за данность, что она может угадывать мой мысли.

— Хотел бы… Конечно, хотел бы…

— Но вы и меня не знаете, — неуверенно сказала Анна.

— Нет, вас я знаю. Я вас чувствую…

— Тогда вы должны чувствовать, что если я что-то скажу про них, то только хорошее. Они все мои старые знакомые…

— А Сергей Пухов был тоже вашим старым знакомым? — спросил я мягко.

— Конечно… Хотя мы общались мало… Всё свободное время Пухов проводил со своими детьми… Он был замечательный отец… Мотор машины ревел, тяжело гудели и били на ухабах баллоны, салон автобуса был заполнен разрозненным шумом и грохотом, я говорил почти над ухом Анны — не боялся, что нас услышат.

— За несколько часов до своей гибели Пухов хотел со мной встретиться…

— С вами? — Она смотрела широко раскрытыми, как у ребёнка, глазами.

— С ним была женщина. Молодая женщина. Совсем молоденькая. С чёрной повязкой…

— Это могла быть жена или подруга погибшего рыбака. Их тут много. И все в чёрном. Но почему вы не посоветуетесь со своими подчинёнными? Вы им не верите?

— Я обязан им верить, — пожал я плечами. — Мне вместе с ними работать. Но дело в том… Даже не знаю, как сказать… По меньшей мере один из них предатель…

— Почему вы так решили?

— Пухов не открыл свою тайну водной милиции, а решил открыть её мне человеку новому. Значит, он не доверял им.

«Рафик» в это время перевалил через плоский бархан и выкатил на шоссе, как будто облегчённо вздохнул, повернул направо и покатил на юг. Мелькнул и исчез за песками взрытый малахит моря. Народ в автобусе был теперь полностью предоставлен себе.

Бураков, откинувшись на спинку, уютно свистел носом. Хаджинур, не обращая внимания на тряску, читал протоколы из чёрной папки Буракова.

— Подождите. Но почему вы говорите об этом мне? — спросила Мурадова.

— Я никого здесь не знаю. Кроме вас… Неуловимо-легко провела она ладонью по рукаву моего плаща:

— Вы и меня совсем не знаете…

Брови у неё взлетели вверх, дрогнули ресницы.

— Я же сказал: я вас чувствую. И кроме того, вы не служите в водной милиции…

— Эх, говорил я Серёже — поостерегись! — Побитое оспой лицо начальника рыбинспекции искривилось тоскливой гримасой. — Очень смелым был…

— А теперь стал очень мёртвым, — не открывая глаз, тихо добавил Бураков.

Дорога подрагивала, дымилась, казалось, что мы мчим не по твёрдому свинцово-сизому асфальту, а с рокотом летим по реке, стремительно втекающей под колёса.

Прокуратура занимала второй этаж длинного жилого дома с балюстрадой, затянутой сухими безлистными лозами дикого винограда. Внизу, под нами, помещалась водная милиция.

Все прибывшие ненадолго заполнили мой кабинет. Говорили разом:

— Брать надо Мазута… Брать! И как можно скорее, пока не ушёл!..

— Где Агаев? — улучив минуту, спросил я.

Бураков обернулся, толстый его живот остался недвижим.

— Начальник сейчас будет…

— Надо проверить, задерживал ли Пухов Мазута в последнее время… Начальник рыбнадзора Цаххан Алиев прошёл от окна к двери. — Может, он составил на него протокол, но не успел сдать…

Одна и та же версия — «убийцей рыбинспектора может быть только браконьер». И единственный мотив убийства — «месть на почве воспрепятствования преступной деятельности». Так при нападении на инкассатора всегда исходят из желания завладеть его инкассаторской сумкой.

Хаджинур, как мне показалось, сделал попытку вырваться из чёртова круга «рыбинспектор — браконьер»:

— А если ещё что-то? Может, женщина?

— Да ты совсем спятил! — рявкнул Цаххан Алиев. — У Серёжки — и баба! Не было у него никого… Я внимательно слушал.

— Всё равно надо всё предполагать, если хотим раскрыть, — подхватил Бураков. — И что ты заладил, Алиев, «не было у него никого»! Человек же он, в конце концов! В кино сходить, пива выпить…

Мой помощник Бала Ибрагимов — полный, неуклюжий молодой человек в очках с супермодной оправой — покрутил головой:

— Может, стоит дать обращение в газету… — Огромные, как витражи, очки предоставили каждому возможность отразиться в затемнённых стёклах. Кто-то мог видеть Пухова или его убийцу…

— И всё испортим! — вмешался начальник ОБХСС — пузатый, с лысой головой, круглой, как бильярдный шар. — Убийца поймёт, что ничего у нас против него нет!

— А что он, дурак? Не понимает этого? — набросился на него Орезов. Так, что ли?

— Сейчас нужно любой ценой отловить Мазута… — На пороге появился начальник милиции Агаев, белотелый, сильный, с традиционными усиками и непроходящими бисеринками пота на лице.

Подчинённые его, как один, поднялись.

— …Меньше по кабинетам надо сидеть, — сказал Агаев. — Больше бегать. Поймаем Мазута — вытрясем многое. Это ведь тебе не ворованная осетрина убили рыбинспектора…

Через минуту мы остались вдвоём.

— Мазут этот, Касумов, заговорит обязательно, его надо только найти. Где-то он здесь должен обретаться… — Агаев — взглянул на меня с высоты своего почти двухметрового роста.

— У него и паспорта нет, он судимый. Его надо тут поймать. Поймаем выйдем на убийц.

В отличие от своих подчинённых, Агаев не собирался переступать рамки официальных отношений. Дело было не во мне. Такие, как он, постоянно находятся в состоянии острого соперничества со всеми. Самое забавное — что мы с Эдиком Агаевым учились в одной и той же четырнадцатой спецшколе, в параллельных классах, и встречались почти ежедневно. Но, как это часто бывает, граница классов была и границей дружбы — мы не общались и, как мне помнится, за всё время ни разу не разговаривали.

Был он из ребят, которые ходили большими компаниями — десять двенадцать молчаливых амбалов, при виде которых школьникам помельче, очкарикам сразу становилось не по себе. Я подозревал, что они отбирают у младших жвачку, мелочь; за небольшую мзду в виде пачки сигарет могут выступать и как наёмная боевая единица, помогающая сводить личные счёты. Сейчас Об этом было странно думать.

— Где он может быть? — спросил я.

— Бог его знает. У любого из этих… — Он бросил мне на стол тетрадку — «Список браконьеров, доставлявшихся в Восточнокаспийскую рыбную инспекцию».

Я полистал длиннющий реестр.

— «Алимурадов, Бердыев, Бобров, Гельдыев…» — фамилии шли не по хронологии допущенных ими нарушений, а по алфавиту.

От графы «Касумов — Мазут» шла вниз долгая «лестница» браконьерских подвигов.

— А почему «Мазут»? — спросил я.

— Браконьерский жаргон. «Мазут» — значит «икра»… Мы уже выписали повестки им всем… Я с утра этим занимаюсь. — Он взял тетрадку. — А на метеостанции мы оставили сотрудника. На всякий случай.

— Удалось установить, с кем Пухов был вечером?

— Да. Они из этого дома. Джалиловы. Бала допросил. Их все знают. Муж, жена, два брата мужа, сноха и бабушка. Они вечером, после работы, переносили вещи на новую квартиру. Пухов им помогал… — Агаев взглянул на часы. — Надо идти, там у меня люди…

Высоченный, ражий — он напоминал снятую с петель большую дверь, уже гораздо большую, чем та, что вела в мой кабинет, поэтому, выходя, Эдик Агаев слегка пригнул голову, чтобы не задеть притолоку.

Я вышел вслед за ним. В приёмной, напоминавшей объёмом небольшой платяной шкаф, уже толпился мой огромный штат в лице всё того же помощника — страдающего полнотой и одышкой юного Балы Ибрагимова и моей сильно беременной секретарши — гладкой, огромной, как дельфин, Гезели.

— Пухов долго ещё находился у Джалиловых? — спросил я у Балы.

— Не очень. Поужинали, распили бутылку. Пухов ушёл около двенадцати.

— Он говорил, куда идёт?

— Нет. Никому ничего не сказал.

— Он был с ними с самого начала?

— Нет, они встретили его в Нахаловке, часов в девять, когда делали последнюю ходку. Он помог им нести посуду — тарелки, пиалушки…

«Похоже, так и было», — подумал я, вспомнив донёсшийся до меня голос: «Осторожно хватай! Разобьёшь!..»

— С женой Пухова ты тоже говорил?

— Да. Она воспитывает детей и не знает о делах своего мужа. Не знала и знать не хотела. У них у каждого была своя жизнь… — Бала хотел говорить точно и резко, как милицейские оперативники, но ему мешала природная застенчивость да ещё очки — затемнённые, неохватные, готовые в любую секунду слететь и разбиться. Громоздкая фигура добряка и толстые губы дополняли портрет.

— Жена Пухова не говорила — в их семейной жизни не было проблем?

— Как? — Бала не понял.

— Может, ревность, месть…

— Нет, нет… — Он отверг самую мысль об этом.

Был уже вечер, но хозяин «Парикмахерской Гарегина» стоял у дверей своего заведения в той же позе, исполненной величия и трагизма, что и накануне.

— Так проходит слава мира… — грустно сказал он, глядя куда-то поверх моей головы.

Я хотел обернуться, но парикмахер неверно истолковал моё движение, взял меня под руку со словами:

— Отбросьте свои сомнения, тем более что у вас нет на них времени. Вы же наверняка ещё не представлялись в обкоме! — Осведомлённость капиталиста-парикмахера была исчерпывающей. — Вы приехали позавчера. Секретаря обкома не было. Сегодня вам наверняка было не до этого. Неизвестно, сможете ли вы завтра выкроить хоть минуту для себя… Всё другое время у вас займут допросы. Надо же искать убийцу! А ищут обычно или поздно вечером, или ночью, или на рассвете…

— Пожалуй…

Я провёл рукой по лицу. Мелкая колючая щетина покрывала подбородок.

Мы зашли в его белую мазанку, очень аккуратный домик, разделённый белой медицинской ширмой на два помещения. Передняя оказалась залом ожидания, включавшим столик с неизбежным потрёпанным комплектом прошлогодних «Огоньков» и двумя стульями. За ширмой был парикмахерский рай. Гарегин усадил меня в кресло, обвязал хрустящей чистой белой салфеткой, намылил лицо горячей душистой пеной и начал колдовать, ни на минуту не прекращая разговор.

— У каждого своё призвание. Я не стригу, я рисую на голове… Один рождается солдатом, другой — художником…

— витийствовал Мкртчан. Других клиентов, желавших последовать моему примеру, не было, и он не спешил сократить время, отведённое на саморекламу. — Вообще, в нашей стране умели делать настоящую причёску два человека: один уже умер, второй — мой учитель, он на пенсии. Я — третий. Я филирую, шлифую, разделываю, просто точу красоту… Волос на голове должен лежать натуральной волной.

За окном парикмахерской показался чёрно-жёлтый похоронный автобус «пазик».

Я вспомнил о Пухове. Завтра в таком же автобусе убитый инспектор рыбнадзора отправится в свою последнюю дорогу. Где она кончается, никто не знает.

Много лет назад, когда моя жена была ещё студенткой и училась на факультете психологии, ей предложили тему курсовой, которая ей и мне тоже тогда студенту юрфака — пришлась по душе. Она называлась — вот и говори после этого о свободной воле и случайности выбора — «Поведение браконьера в конфликтной ситуации». Никогда до того я не интересовался вопросами рыбоохраны и после многие годы, вплоть до моего назначения в Восточнокаспийск, не предполагал вернуться к ним.

Вместе с ещё одной молодой парой — студентами биофака — мы получили в своё распоряжение вёсельную лодку «кулаз» и возможность курсировать вдоль берега.

Прекрасное было время! Мы внимательно выслушивали рыбиыспекторов и задержанных ими нарушителей лова, заполняли карточки, вычерчивали диаграммы.

Конфликтная ситуация, как нам представлялось, ограничивалась поигрыванием мускулами в зависимости от силы обеих сторон — наличия оружия, количественного соотношения браконьеров и инспекторов, качества и числа имеющихся у них плавательных средств.

Мы не предполагали, что можно, подойдя почти вплотную, расстрелять инспектора рыбнадзора, как это произошло с Пуховым, или, проникнув в инспекцию, плеснуть бензин на живот спящему, выйти и выстрелить из ракетницы, как это проделал Умар Кулиев.

Метеостанция, где был убит Пухов, не находилась на участке его обслуживания, и было непонятно, что привело его в район бывшего банка. Что он ожидал от ночной этой поездки на берег? Где его лодка?

Я сидел в полудрёме, слушая, как с лёгким скрежетом ползёт по моим щекам бритва, и раздумывая над своими непростыми проблемами.

— А вот в рыбинспектора я бы, например, никогда не пошёл, — клубился в это время надо мной голос Согомоныча. Задумавшись, я забыл, что, кроме меня, в парикмахерской присутствует кто-то ещё, кто соединяет бесшумные успокаивающие прикосновение к лицу с такими же ласковыми неутомительными сотрясениями воздуха над моей головой. — Это же не шутка! Перед этим тоже молодой рыбинспектор погиб — Саттар Аббасов… Сожгли прямо в рыбинспекции!

Созвучие наших мыслей имело общую причину, и я легко установил её. Из окна парикмахерской была хорошо видна выцветшая надпись, на которую я раньше ещё обратил внимание, — «Смертный приговор убийце — браконьеру Умару Кулиеву…»

Ещё трижды я увидел за окном жёлтые похоронные автобусы. Можно было подумать, что на побережье вчера бушевала война. Правда, у людей в катафалках лица были деловые, озабоченные; никакой особой печати скорби не наблюдалось.

— У вас пассажиры предпочитают похоронные автобусы обычным или что-то случилось?

Парикмахер недоуменно посмотрел на меня, потом проследил направление моего взгляда, увидел автобус и захохотал:

— Да нет! Просто фондов не хватило на нормальные, и нам спустили пятьдесят штук, предназначенных для похоронного обслуживания. Да вы не удивляйтесь! Вообще люди в нашем городе идут как-то вспять.

— Почему?

— Не знаю, жизнь какая-то недостоверная.

Гарегин работал действительно очень быстро и ловко.

Приоткрывая глаза время от времени, я видел, как постепенно моя давно не стриженная шевелюра укладывается в ровный, точно продуманный рисунок.

— Вот и всё!..

Гарегин бросил мне на лицо раскалённую салфетку. Обжигающий жар объял моё лицо, но в тот же момент, прежде чем кожа на физиономии начала плавиться, он начал прижимать её ладонями, быстро гладить, потом сорвал раскалённое покрывало, быстро скрутил и начал со скоростью вентилятора обдувать прохладными струйками распаренную поверхность. Одно слово тропические стихии.

— …Неизвестно, когда приедет Первый, но вы будете выглядеть в обкоме, как огурчик!

Я положил на столик трояк, поблагодарил Согомоныча и твёрдо пресёк его попытки переселить деньги обратно в мой карман.

— Иначе эта сегодняшняя наша встреча — единственная и последняя, и я немедленно отправляюсь в парикмахерскую Дома быта…

Я вошёл во двор и увидел на крыльце крысу.

Большая серая крыса лениво шевелила влажно-розовым длинным хвостом. Чёрными бусинками глаз выжидательно смотрела на меня. Она хотела понять, пойду я на неё или отступлю. Чуть наклонив острую голову, спокойно смотрела она на меня, перебирая когтистыми голыми лапками, и я понял, что я её боюсь. Со стыдом я подумал, что сидящий на крыльце здоровенный пёс вряд ли произвёл бы на меня такое сильное впечатление. А эта маленькая, кровожадная тварь внушала ужас.

Крысу можно было смести одним ударом ноги, но я боялся даже ботинком дотронуться до неё и поймал себя на том, что озираюсь в поисках камня или палки, чтобы шугануть с дороги эту мерзость. Наверное, она не чувствовала для себя никакой опасности, потому что, налюбовавшись вдоволь моей растерянностью, не спеша соскользнула с крыльца, неторопливо юркнула в дыру под стеной. Я облегчённо вздохнул, мне повезло — никто не видел позорного поединка нового прокурора с крысой.

Вопросы, вопросы…

— Где вы были позавчера вечером? Кто может это подтвердить?

— Когда последний раз видели Пухова?

— А Мазута?

Опросы начались с раннего утра. В них принимала участие и водная прокуратура — и Бала, и Гусейн Ниязов.

Хаджинур Орезов, инспекторы рыбнадзора с дежурным нарядом ездили безостановочно на милицейском «козле» и нашей «Ниве», привозя всё новых людей.

Молодые и старые, одинаково чёрно-загорелые, с заросшими лицами, осторожно отвечали они на все вопросы, подолгу задумывались.

«Не видел», «не знаю», «не встречал»…

Я выбрал в собеседники старого Бахтияра-Сафарали-оглы Багирова, крепкого ещё, высокого мужчину с маленькими острыми глазками, шесть раз привлекавшегося к уголовной ответственности за браконьерство.

Бахтияр-Сафарали-оглы оказался словоохотливым несуетливым стариканом, откровенным во всём, что не касалось сегодняшнего дня браконьерского Берега.

— У нас испокон веков ловили рыбу… — попивая заваренный Гезель чай, витийствовал он. — И всем всегда её хватало. Человек должен употреблять в пишу всё, что создал Аллах на земле…

— Государство запретило браконьерский промысел, приняло специальные законы…

— Мы тут все рыбаки. Какое же это преступление — ловить рыбу? Это ведь не убить, не ограбить! Своим трудом!.. Постепенно от защиты старик перешёл к обвинениям:

— Ты возьми сажевый комбинат! Вот от кого рыбы не стало… И все знают, а молчат! Почему?

— Почему? — повторил я, как эхо.

— Потому что начальство сразу даст укорот! Хоть и прокурору!..

В коридоре закричали хрипло:

— Выходи! Серёгу Пухова везут…

Все высыпали на балкон, на соседних появились жильцы: все словно ждали этого хриплого выкрика. Внизу хлопнула дверца — это под личным руководством Агаева в «газон» сели милиционеры с карабинами — на могиле убитого должны были прозвучать скорбные залпы.

А за забором протяжно запела труба. Процессия шла от здания рыбинспекции и приближалась к центру, здесь гроб должны были поставить в автобус. К первой трубе присоединилась вторая. Известная с детства щемящая мелодия затопила двор, улицу. Я увидел, как Гезель, зажав уши, с паническим страхом бросилась назад в комнату, закрыла окно.

Старый Бахтияр-Сафарали-оглы достал носовой платок, протёр глаза, нос, потом трубно высморкался, взглянул на меня.

— Тебе надо на Осушной сходить, — сказал он негромко.

— На Осущной? — У меня было странное положение человека, который настолько плохо разбирается в местных обстоятельствах, что поневоле вынужден играть сомнительную роль болвана в польском преферансе. Я должен был поворачивать голову к очередному моему собеседнику, пытаясь уловить нить рассуждений. — Что такое Осушной?

— Да у нас тут есть островок. Там живёт Керим. Больной проказой. К нему Мазут часто наезжал раньше. Может, и сейчас там обитает…

— Вы считаете, что Мазут…

— Я тебе ничего не говорил, и больше меня не вызывай. Мне ещё правнуков воспитать надо. — Он поднялся, пошёл к дверям.

На пороге Бахтияр-Сафарали-оглы неожиданно белозубо усмехнулся:

— Когда человек на моём месте начинает много разговаривать со следователем, то язык у него становится длинным и извилистым, как Военно-Грузинская дорога…

У меня понемногу появилось тревожное ощущение того, что о чём-то подобном я уже слышал. Ощущение Сицилии. Все молчали не потому, что таили свои дела. Это не была их личная скрытность и закрытость от закона.

«Омерта — общий заговор молчания! Обет немоты!»

Изо всех кабинетов и другие рыбаки потянулись к выходу.

«Браконьер — это профессия на всю жизнь…» — подумал я, глядя, как такие степенные старики, как Бахтияр-Сафарали-оглы, осторожно сходят по нашей крутой лестнице во двор.

Похороны Пухова были многолюдными, люди отдавали должное благородным мотивам охранительной деятельности органа, который он представлял, и трагическим обстоятельствам его собственной гибели.

Пришли все свободные от дежурства инспектора рыбнадзора, ВОХРа; в полном составе явились члены бюро горкома и обкома.

Убийства рыбинспекторов всегда рассматривались как преступление против порядка управления, в конечном счёте против власти. Как месть со стороны тех, с кем рыбнадзор ведёт не прекращающуюся ни на миг тяжёлую войну.

В последнюю минуту на автобусах подъехали сотрудники гор и облисполкома, рабочие государственного заповедника, милиционеры с карабинами. И ещё много другого народа. Мурадова тоже была здесь, вместе с сотрудниками бюро судебно-медицинской экспертизы. Я увидел Анну, разговаривавшую с какой-то женщиной, — мы молча, но душевно кивнули друг другу.

Секретарь горкома — седой высокий мужчина в очках — прочитал короткую речь, потом на холмик у могилы вскочил начальник рыбинспекции — Цаххан Алиев. Плоское, с мелкими оспинками, лицо его горело:

— Пусть дрожит земля под ногами у подлых нарушителей закона, опять поднявших руку на человека! Сначала на Саттара Аббасова, теперь — на Сергея…

Алиев оказался искусным оратором. Он отказался от призыва к возмездию и посвятил своё выступление благородным задачам охраны.

— …Только за первый квартал коллектив районной инспекции, душой которой был Сергей, изъял десятки километров красноловных сетей, калад, этих варварских средств пиратского лова… Пятьсот сорок рыб осетровых пород на сумму свыше ста тысяч рублей… Спи спокойно, наш дорогой товарищ! — закончил он. — Дело, за которое ты отдал свою жизнь, мы доведём до конца…

Всего выступило несколько человек. Мне запомнилось короткое слово директора заповедника — широкоплечего, высокого здоровяка, опиравшегося на костыли:

— …Серёжа охранял всё живое, не только рыб. Неуклюжая безобидная птица качкалдак потеряла одного из самых верных своих защитников… Я как-то сказал Серёже: «По дороге, из машины, я насчитал на километр всего сто сорок птиц! Куда мы идём?..» Он только положил руку мне на плечо… Прощай, Серёжа… — В конце он расплакался.

Жена Пухова — русая, в чёрном плаще с чёрной косынкой, — тихо всхлипывала, словно отплакала своё и не хотела никого обременять созерцанием её слёз. Одной рукой она теребила мокрый платок, другую не отрывала от руки мальчика лет шести — чисто и скромно одетого. На лице мальчика было полное непонимание происходящего, а ещё желание делать всё, как хотят старшие. Из него уже сейчас рос хороший помощник, я видел это по тому, как он, в свою очередь, держал за руку маленькую сестру и следил за ней. Может, это помогло мне лучше представить самого убитого, а главное, понять его существенную черту — надёжность, самый редкий и ценный дар в человеке.

Я оглянулся на своих. Следователь Гусейн Ниязов — он прибежал на кладбище прямо с парома, поручив младшую девочку жене, — стоял, ничего не видя, погружённый в себя. О чём он думал? Отцовские и супружеские обязанности цепко держали его и на кладбище.

Милицейские сняли фуражки, стояли «вольно», в любую минуту готовые к приказу недремлющего, величественного Эдика Агаева.

Мой толстый молодой помощник Бала виновато улыбнулся мне одними губами; тяжёлый, из твида, модный пиджак вздымался горбом на его животе.

По знаку секретаря горкома подполковник Агаев расставил своих карабинеров, негромко отдал команду. Сухой треск выстрелов согнал несколько птиц с окрестных памятников. Я машинально посчитал. Директор заповедника назвал точную цифру — птиц было именно четырнадцать на сто метров.

Тут же, мгновенно, оркестр перешёл на бодрый марш. Ритуал похорон был давно отлажен. Мужчины забросали могилу землёй. Вдова Пухова, его дети, большинство присутствующих бросили по нескольку комьев земли. Я тоже подошёл.

— Вы не поедете на поминки? — В мою сторону повернулось добродушное русопатое лицо одышливого Буракова.

— Некогда. Надо идти работать.

— У меня тоже работы по горло. Но надо и о семье думать. — Серые глаза смотрели обидчиво. — Со всеми может случиться… Вы её не допрашивали? — Он показал головой на вдову.

— Нет пока.

— Ей надо прийти в себя…

Я прошёл по аллее, прежде чем спуститься вниз, к машине. Кладбище было совсем не похоже на места погребения того берега Выжженный солнцем безлюдный азиатский мазар, куда приходят только во время похорон и на котором в другие дни не встретишь ни единой души.

Народ быстро расходился. Отсутствие деревьев, зной делали своё. Музыканты спешили. Им предстояло повторение печальной программы. Что-то быстро глотая на ходу, они собирались у машины, разом поблекшие, в заношенных чёрных… галстуках и пыльной обуви.

У ворот я снова увидел своих. Карабинеры возвращались в отделение. Бураков, руководители рыбинспекции, ехавшие на поминки вместе с родственниками, садились в похоронные автобусы, выполнявшие на этот раз свои прямые функции. Верный себе, начальник милиции Агаев, за неимением равных по званию, сел в «Волгу» один.

Рядом с «Нивой» Хаджинур Орезов разговаривал с белобрысым высоким парнем в капитанской куртке. Я подошёл, и Хаджинур, церемонно поклонившись, сказал:

— Товарищ прокурор, разрешите представить подведомственный морской состав. Миша Русаков — капитан водоохранного судна «Александр Пушкин».

Я протянул руку.

— Вы мне и нужны. Завтра. с утра я хотел выйти в море, посмотреть окрестности…

Русаков мазнул ладонью по белым смешным усам, подчёркивавшим его молодость.

— Завтра в восемь «Александр Пушкин» готов вас принять. Он скромно отошёл, а мы с Хаджинуром сделали ещё несколько шагов к воротам.

— Много людей… — заметил я.

Моё внимание внезапно привлекла молоденькая женщина в чёрном; она стояла ко мне спиной, но мне показалось, я узнал её.

Я чуть замедлил шаг, задерживая Орезова. В этот момент женщина обернулась.

Я не ошибся. Это была она, та, которую я видел вместе с убитым Пуховым накануне его гибели.

— Много вдов… И совсем молодых. — Я незаметно показал на неё Орезову. — Не знаете, кто это?

— Ну, эта — ещё только без пяти минут вдова! Муж её пока жив… Его приговорили к расстрелу за убийство и поджог рыбинспекции!

— Это жена того браконьера, который…

— Ну да! Умара Кулиева!

Почувствовав, что за ней наблюдают, молодая женщина подняла глаза безразличный взгляд её безучастно скользнул по мне. Кулиева словно видела меня впервые. Ещё через минуту, не оглядываясь, она уже шла к воротам.

2

Море было неспокойно. Спускаться на борт водоохранного судна «Александр Пушкин» пришлось по стальной лестнице, приваренной к причалу. Ветер рвал куртку. Хаджинур с Цахханом Алиевым следили с палубы, как я разворачивался, стараясь нащупать ногой очередную перекладину.

— Похоже на полосу препятствий! — заметая, присоединяясь к ним.

— Не помешаю? — Начальник рыбинспекции пытливо взглянул на меня. Рябоватое лицо было настороженно. — Узнал, что вы едете на Осушной, решил примкнуть…

— Странно только — я никому не называл конечного пункта…

— А у нас так. Вы ещё только подумали, а на Берегу уже известно. С другой стороны: где ещё искать Мазута, если не у прокажённого Керима?

Пенсионного вида старослужащий в форменных милицейских брюках, промасленной телогрейке и шапке-ушанке сбросил швартовы, начальник рыбинспекции ловко втянул их, закрепил на носу и корме. Цаххан Алиев был, в сущности, ещё молодой крепкий мужик, которому не всегда удавалось сдержать свои первые и наиболее сильные эмоции.

Я поднялся на мостик к Русакову.

— Товарищ капитан дальнего плавания… Он не дал мне договорить, поправил смешные, как у моржа, совершенно белые усы.

— Я не дальнего плавания, я малого плавания капитан. Но любой подтвердит — кто на Хазарском море не плавал, тот не моряк. У нас четыре сопли на погон зазря не получишь. — Он показал на свои узкие погончики, пересечённые сломанными золотыми полосками нашивок.

— Просто для меня всякое плавание дальнее, если выходим из порта, Миша, — сказал я.

Мы двинулись по изумрудно-зелёной воде. Ветер стих. Повсюду виднелись колонии водорослей, вырванных ночным штормом. Донная трава — любимый корм глупой здешней птицы качкалдак — была разбросана по всему заливу.

С мостика мне были хорошо видны вытащенные на причал плавсредства рыбнадзора. С того времени, когда я с Леной и её сокурсниками собирал материал о поведении браконьера и инспектора в конфликтной ситуаций, обеспеченность его, в сущности, не изменилась. Та же «ракетка» на подводных крыльях — «Волна», быстрая, однако маломаневренная, с относительно небольшим углом атаки. Преследовать браконьеров на ней можно было только по прямой — на малой воде «ракетка» была и вовсе бесполезной. Водомётный катер «Тритон»… Наконец, основное плавсредство рыбинспектора — не очень надёжная мотолодка «Крым» с подвесным мотором «Вихрь-30».

Покойный Пухов, должно быть, чаще всего выходил на дежурство именно на ней — в одиночку или с другим рыбинспектором. Может, с покойным Саттаром Аббасовым, подумал я. Теперь оба покоятся на одном кладбище…

Далеко в море показался белоснежный паром, шедший в Красноводск. Мы быстро сближались. Высокий, с обрезанной напрочь кормой, с круглыми дырочками иллюминаторов по бокам, паром был похож на старый гигантский утюг, заправленный древесным углём.

— «Советская Нахичевань», — объявил Миша Русаков. Знал ли он об этом раньше или разглядел в бинокль, который время от времени подносил к глазам? — Югославской постройки…

Он мог и не объяснять. Я приехал этим паромом и всё утро просидел со старшим помощником капитана, слушая историю судна.

Старпом говорил о тоннах топлива, которые сжирает «Нахичевань» за один рейс, о её убыточности, я слушал вполуха, думая о том, что оставляю на том и что ждёт меня на этом берегу.

Служебные дела и отношения с начальством напрягли и без того непрочную ткань моей семейной жизни, а ставшее привычным «качание прав» и выяснение отношений с женой после полуночи и до утра взвинтили мою нервную систему и посеяли во мне ложную идею, будто все беды происходят только от лжи, и людям необходимо говорить всю правду, какой бы она ни была горькой. И вовсе не от пришедшей ко мне мудрой смелости, а только от плохих нервов — я сказал начальству в глаза, что о нём думаю. Это была совсем маленькая правда. Горькая, как порошок хины.

Начальство искренне тяжело переживало изречённую мною печальную правду. Осознавало в многомудрой голове, раскаивалось в ранимой легко душе и перестроилось в служебном приказе. В приказе о выдаче мне синекуры — на противоположном берегу Хазарского моря.

Всё сразу стало на свой места. Страсти улеглись. Отношения с начальством тут же улучшились, потому что я со своей крошечной злопыхательской правдой сразу уматывал за триста вёрст, с глаз долой — на зелёный морской горизонт, да и вообще выходил из подчинения — водная прокуратура не подведомственна территориальной.

И жена облегчённо-горестно вздохнула — будем теперь женаты, как шахматисты, — по переписке.

Мы всегда говорили как бы шутя. Пока не выработалось у меня чёткое ощущение, что шутка — это только необходимая прелюдия к ссоре, эмоциональный фон приближающегося скандала. В такие минуты нам иногда удавалось достичь высокой ступени иронии и сарказма…

Я не стал отшучиваться: пускай, мол, лучше как шахматисты, чем как боксёры… А лишь высказал неопределённую надежду: наверное, меня с жильём там как-нибудь устроят?

А она переплавила вязкую надежду в твердокаменную уверенность:

— А как же может быть иначе! Но ты бери только служебную жилплощадь! Не бросать же нашу квартиру здесь…

Мы столько ждали нашу квартиру! В центре! В доме с улучшенной планировкой, встроенными шкафами и приличной прихожей! На всём восточном побережье нет такого дома!

И потом… «Прокурором ведь не назначают на всю жизнь, весь конституционный срок — пять лет. Подумаешь, пять лет! Тьфу!..» Мы оба охотно делали вид, что ничего не произошло в нашей семейной жизни…

— Скоро появится и Осушной… — Хаджинур вернул меня к действительности. — А вон и браконьер! Видите? — Он показал на чёрную точку впереди. За ней распадалась надвое волна. — Ходил калады проверять… Но нам подходить к нему бесполезно…

— Потому что водоохранное судно?

— Если и лодка пойдёт — всё равно… — Начальник рыбинспекции тоже поднялся на мостик. — Сразу весь улов полетит за борт… Браконьер к браконьеру никогда не плывёт. Если приближается — значит, рыбнадзор!.

— Шустро идёт. — Хаджинур взял у Русакова бинокль. — И грузоподъёмность приличная — восемьсот кэгэ…

— А тысячу не хочешь? — возразил Цаххан.

Вокруг до самого горизонта морское поле было сплошь изрыто бороздами. «Вечная пахота моря…» Слышал ли я эти слова или придумал сам? Тысячи оттенков зелёного и синего переливались, переходили один в другой. Мы шли по гребням волн. Ещё больше появилось водорослей, но они были чуть-чуть другого цвета, чем у побережья.

— Керим встречает нас… — сказал Хаджинур. Он передал мне бинокль. Я не сразу разглядел песчаную косу и деревянный домик.

— Он действительно прокажённый? — спросил я, возвращая бинокль. — И действительно никогда не выезжает с острова?

— Сейчас ему восемьдесят четыре года, последний раз приезжал на берег лет сорок назад…

— А к врачам?

— Болезнь эта не лечится. И никому уже не опасна, кроме него самого.

— Так и живёт один?

— Насколько я помню. Ни жены, никого. Из Кызылсу раз в неделю придёт лодка — привезут ему воду, хлеба, иногда овощей. Крупу или консервы. А он им — рыбы, раков. А то браконьеры пожалуют. Он им наживку — кильки, сети чинит. Молчаливый старик, обходительный. Сейчас сами увидите! Стоп! А это кто? — Хаджинур повёл биноклем. — Мазут собственной рожей! Клянусь! В лодке…

— Что за лодка? — вскинулся Цаххан.

— Летняя. С двумя моторами.

— Миша! — Цаххан сорвал с себя куртку, бросил на палубу. — Я размажу его по стене за Серёжу! Только не упусти!

— Касумов? — удостоверился я.

— Касумов, — ответил он бодро, даже чуть весело. Браконьер был длиннорук, ловок, с копной жёстких чёрных волос. На нём был изрядно потрёпанный армейский бушлат, старую шапку-ушанку он держал в руке.

На вид Мазуту было лет тридцать пять. Он стоял у деревянного помещения с надписью: «Госзаповедник. Застава «Осушной»».

Вчетвером — Мазут, я, Хаджинур и Цаххан — мы вошли в помещение, являвшееся офисом заповедника на этом острове. Внутри было холодно и сыро. В углу топилась плавником печка, от неё наносило сырым дымом, но тепла она давала мало. Его, наверное, всё без остатка забирал пузатый закопчённый чайник, зло дребезжащий жестяной крышкой. Половину помещения занимал грубо сколоченный стол с двумя длинными лавками.

— Посидите. — Я вышел. Миша Русаков должен был вынести мою папку с протоколами, оставшуюся на мостике.

— Там чай. Я заварил… — Старик прокажённый стоял у трапа небольшого роста, с тяжёлой крупной головой и старческой безысходностью в глазах. Он был похож на Маленького Мука. Рыбацкие сапоги доходили ему едва ли не до груди.

— Спасибо. Попьём вместе.

Он кивнул, но с места не сдвинулся.

— Пожалуйста, Игорь Николаевич. — Капитан Миша Русаков протянул мне папку. Нам было приятно общаться друг с другом, я это быстро установил. Мы ещё не уйдём? Хотел угостить старичка пресной водой. В Баку заправился…

— Пожалуйста. Время есть…

Я проверил содержимое папки, вернулся в помещение. В общей сложности я отсутствовал не более трёх минут.

Лицо браконьера заплывало пока ещё только розоватым сплошным пятном, верхняя губа была разбита. Цаххан и Хаджинур смотрели куда-то по сторонам, мимо меня. Мазут достал сигарету, он единственный делал вид, что ничего не случилось.

— Что с вами? — задал я бесполезный вопрос. Браконьер не ответил.

— Вот бумага, напишите, что произошло. — Я положил перед Касумовым чистый лист. — Я обещаю дать этому ход…

— Всё нормально, гражданин прокурор, — сказал Мазут. — У нас свои дела.

— Это безобразие!

— А стрелять в рыбинспектора — не безобразие? Убить человека! Оставить сирот!.. — жутко закричал вдруг начальник рыбинспекции. — Мы ведь с ними как? «Обнаружив факт нарушения правил… — он кого-то копировал, — я, такой-то…» Будто они стоят — руки по швам! А они ведь стреляют! И не думают нам «представляться»! У-у, гад! На Осушной приплыл! Думал, не найдут!

— Почему это я должен думать, что меня не найдут? — Касумов, за неимением платка, вытер наплывающие синяки меховой опушкой ушанки.

— Оделся по погоде! Куда путь держишь, тварь? — Цаххан Алиев готов был снова броситься, едва сдерживался. — А когда в Серёжку Пухова стрелял, тоже в этом был?

— Мне в Серёжку Пухова нечего было стрелять. Если хочешь знать, Пухов мне первый друг стал, после того как я его подобрал у Русаковской банки…

— А из-за кого он туда попал, если не из-за тебя! Забыл?

У Касумова погасла сигарета, он вытащил спички. Хаджинур Орезов зыркнул на спички, потом — на меня.

Это был всё такой же коробок с портретом Циолковского — Евтушенко.

— Припекло! — не отставал Алиев. — Лодка, и та полна окурков! Смотри, спалишь!.. На чём браконьерствовать будешь?

Бесконечно длинный перечень взаимных претензий напоминал пример математического равенства. Но, в отличие от математики, слагаемые по обе стороны знака равенства здесь взаимно не уничтожались.

— А ты что, поймал меня, Цаххан?

— А то, что ты кукан в тот раз отрезал! Вся рыба на дно пошла… У тебя ведь нож в лодке остался. Весь был в слизи! И фонарь! Я и говорю: не спали!

— Если ты не спалишь, Цаххан Магомедович, — Касумов деланно засмеялся, чиркнул спичкой, — никто не спалит!

— Бесхозное орудие лова разрешено уничтожать! А что нам с ним делать? На руках тащить? У меня-то машины нет! А оставлю на берегу — вы вернётесь…

— Хватит! — тихо приказал я.

Они замолчали.

Я заполнил форменный бланк и предложил Касумову собственноручно записать полный ответ на мой единственный вопрос: «Где вы находились вечером 23 апреля, в ночь на 24-е и весь день 24 апреля?»

Касумов шапкой осторожно промокнул раны на лице, правое подглазье выглядело к этому времени красно-багровым, тяготеющим к фиолетовым тонам.

Я подумал: «Если бы следователь или оперативный уполномоченный знал, что подозреваемый — вор, грабитель, даже убийца — будет немедленно освобождён из-под стражи, как только будет установлено, что к нему применялись незаконные методы ведения следствия, — никто бы не поднял на него руку».

Мазут взял со стола шариковую ручку и к слову «ответ» приписал: «Где я находился вечером 23 апреля, в ночь на 24-е и весь день 24 апреля, я не помню. Кто убил Пухова, не знаю и никакого касательства к этому не имею. Касумов».

Даже если бы он собственноручно написал, что убил рыбинспектора, признание, полученное после избиения, лишалось доказательной силы.

— А теперь? — спросил он, положив ручку на стол.

— Снимай моторы с лодки, — вскочил со стула Алиев. — Они тебе больше не понадобятся. Поедим — и поедем в Восточнокаспийск, в прокуратуру.

Так, по-видимому, они и работали тут до моего приезда.

— Вы свободны, — сказал я Касумову. — Орезов даст повестку — завтра приедете в водную прокуратуру.

Мазут на секунду окунул лицо в ушанку, убрал её, взглянул на меня. Хаджинур сунул в руку ему повестку. Не прощаясь, ни на кого не глядя, браконьер прошёл к дверям.

Через минуту мы услыхали гул спаренных моторов.

— Вот и обед приспел…

Едва Мазут уплыл, Миша Русаков и Керим вошли к нам, и я понял, что они слышали наш разговор. Русаков принёс с судна завёрнутые в скатерть буханки хлеба, две банки салаки пряного посола, лук и кулёк карамели.

Он и Хаджинур Орезов нарезали хлеба, вспороли банки с консервами.

— Зря вы его отпустили, Игорь Николаевич, — сказал начальник рыбинспекции. — Они теперь договорятся, кому какие дать показания. Вы их не знаете! Нам теперь их вовек не разоблачить…

Мы сидели за длинным, плохо обструганным столом и грели руки о пиалки с мутным чаем.

— Что, Керим? — спросил Цаххан Алиев у старика. — Если бы ты прокурора не боялся, сейчас бы нашлась из заначки осетрина да икра малосольная…

Старик прокажённый что-то жевал, по-стариковски, задумчиво глядя куда-то в стену. У него была массивная даже для его крупной головы, тяжёлая нижняя челюсть. Он, казалось, не присутствовал при разговоре.

— Нельзя было его отпускать… — повторил Алиев.

— Оставьте, — сказал я. — И больше ни слова об этом. Я прокурор, а не костолом…

— Вас вызывают в обком! Первый… — объявила мне Гезель, едва я появился в приёмной.

Хаджинур и начальник рыбинспекции, сопровождавшие меня, продолжали в это время разговор, который я искусно направлял, — о женщине, которая могла быть у погибшего рыбинспектора.

— Хорошо, хорошо…

Мы прошли в кабинет. Необходимое для доклада, документы — всё уже было подготовлено. Хаджинур и Цаххан Алиев продолжали лениво препираться. Я взял папку.

— А я видела Пухова с женщиной… — Гезель открыла дверь, ей в приёмной было слышно каждое произнесённое нами слово. — С месяц назад. Он разговаривал с Веркой Кулиевой…

— С Веркой?! — удивился Срезов.

— Женой Умара Кулиева. Я с ней училась. Мы и живём рядом.

— Верка Кулиева… — фыркнул начальник рыбинспекции. — Ну и удивила! Да просто она никому проходу не даёт. Ни из рыбоохраны, ни из милиции… Думает, Умара спасёт! Умар как взял её в классе шестом, а то и в пятом девчонкой, она так всё и бегает за ним! Сказала тоже — Верка Кулиева…

Гезель смущённо ретировалась.

Мы ушли втроём: Цаххан Алиев, Хаджинур и я. В коридоре я извинился.

— Идите, я сейчас догоню.

— Гезель, — спросил я, возвращаясь в приёмную, — ты давно видела жену Умара Кулиева?

— Да нет. Она то тут, то в Москве. Хлопочет за мужа.

— Попроси её зайти к нам.

— Что?

Она уже отвлеклась — смотрела на меня влажными, полными затаённой надежды на будущее счастье глазами. Время от времени она нас никого не воспринимала, жила своим внутренним миром и его особыми сроками, где конкретные даты все заменены количеством недель и лунных месяцев, а также результатами систематических анализов мочи и крови.

Я вынужден был повторить:

— Мне надо встретиться с женой Умара Кулиева! Гезель улыбнулась испуганно:

— Я понимаю.

Милиционер на входе внимательно посмотрел моё удостоверение и сказал:

— Вас ждут на втором этаже. Комната 201.

Аэродромное величие кабинета. От дверей к столу секретаря обкома вела ковровая дорожка, и она ещё более усугубляла ощущение взлётной полосы. Я шёл по безграничному паркетно-ореховому простору навстречу почти исчезнувшему за горизонтом хозяину кабинета, невольно убыстряя шаг, как самолёт на взлёте, и, когда Митрохин встал мне навстречу, я уже не шёл, а почти летел в пространстве, преодолев земное тяготение.

Мы поздоровались.

— Значит, не успел приехать, а уже серьёзное дельце подкинули? спросил он. — Садись, пожалуйста.

Он не вернулся на своё место, а сел за приставной стол, напротив меня.

Первый был невысок ростом, широк в плечах. Моложавое, с тонкими злыми губами лицо его выглядело озабоченным.

— Это не случайное преступление. — Он поправил очки с чистыми, как капли морской воды, стёклами. — Я бы квалифицировал его как политическое убийство…

Я промолчал.

— Убит старший рыбинспектор при исполнении служебных обязанностей. Это уже второй случай. Перед этим был зверски убит и сожжён Саттар Аббасов… Он пересказал то, что я уже знал. — Думали, там спит начальник рыбинспекции…

Говорил он коротко и ёмко.

— …Тут — не курорт. У нас вечно фронтовой город: бьёмся с пустыней, бьёмся с трудностями климата…

Он говорил, и я видел, как он сам себя распаляет и заводит, и беседа наша с ним была не похожа на реплики двух обсуждающих какой-то важный вопрос людей, а напоминала публичное выступление трибуна.

— …Диспропорция отраслей местного хозяйства, отдалённые последствия нарушений экологических норм…

Всё это были, в общем, до некоторой степени абстрактные понятия. Но дальше Митрохин сказал:

— Браконьеры!.. — И по тому, как он произнёс это слово, все сразу встало на свои места.

Дальше разговор пошёл уже «без дураков».

Браконьер с его мощными орудиями запрещённого лова был для Митрохина реальным противником из плоти и крови, имел биографию, имя, национальность, социальную и партийную принадлежность, прошлое и будущее. Война с ним была зримой для всех, опасной, кровопролитной и справедливой. С вызовами для докладов на самый верх. Со справками о количестве уголовных дел, рассмотренных в судах. С экспонатами браконьерской техники, демонстрируемыми периодически в ЦК республики, в Москве и других городах на различных активах, семинарах, международных симпозиумах.

Если бы браконьеров не было, их стоило бы выдумать. Но они действительно были! И это подтверждали упомянутые трофейные выставки дорогих быстрых лодок с мощными японскими моторами «Судзуки» и отечественными «Вихрь-30», спаренными и учетверёнными; вместительных бензобаков, успевших отслужить срок службы в военной авиации; километрами хищнической снасти, именуемой каладой, несущей на себе тысячи стальных крючьев, изготовленных специальными мастерами-профессионалами.

Прекрасное оправдание пустым полкам магазинов, снижению уловов, низкой производительности предприятий местной промышленности!

— …Ты не думай, что назначение сюда — это… — Я с трепетом ждал продолжения. Со словом «синекура» у меня уже установились почти интимные отношения, а сама синекура уже имела милые индивидуальные черты, в расцветке её оперения было даже что-то от японской куртки доктора Мурадовой. Нет, Митрохин не употребил этого слова, и я был ему благодарен. — Это — путёвка на отдых. Встреча с браконьером происходит обычно один на один, ночью ил и на рассвете в глухом месте моря или побережья. Нападение может произойти врасплох или из засады… И браконьер обычно стреляет первым. — Он испытующе посмотрел на меня. — Дети есть у тебя?

— Нет. С этим всё в порядке.

«Идеальная жертва для браконьера…» — хотел сказать я, но промолчал. От многих неприятностей в своей жизни я был бы избавлен, если бы научился не уповать на чувство юмора в собеседнике, не подсмеиваться над своими друзьями, а то и просто случайными людьми.

Расстались мы, можно сказать, даже сердечно. Митрохин снова поднялся:

— Во всём рассчитывай на мою поддержку. Желаю успеха.

Я вышел. В приёмной на стуле удобно расположился плечистый высокий мужик, в котором я узнал директора заповедника. Он весело беседовал с секретаршей Зоей.

Когда я появился, Зоя сказала ему с невероятно сердечной любезностью:

— Андрей Павлович, подождите минуточку, я должна зайти к Первому, он мне продиктует две бумаги, а потом вы пойдёте. Заодно познакомьтесь с новым водным прокурором. — Она показала на меня.

Андрей Павлович протянул мне крепкую мужицкую лапу и сказал мягким густым баритоном:

— Сувалдин…

— Очень приятно. Я собирался ехать к вам знакомиться, и вот встретились случайно.

Сувалдин подождал, пока за секретаршей закрылась дверь, и усмехнулся:

— Думаю, не случайно. У Митрохина в приёмной никто никогда случайно не встречается. Да-да… Простоватая внешность этого человека пусть вас не смущает. Митрохин назначил нас с интервалом в десять минут, чтобы мы встретились. Он выразил таким образом своё расположение нам обоим, объяснил, что мы должны трудиться рука об руку.

— А более открытого способа для этого не существует? Сувалдин засмеялся.

— Он мастер завуалированных идей и естественного течения жизни, которую он искусно организует…

Он очень хорошо смеялся. Его чуть грубоватое лицо размягчилось, в глазах прыгали весёлые искорки, и он становился сразу на много лет моложе. Не хотелось думать, что видневшиеся сбоку за креслом костыли принадлежат ему, также как и лежащие на столе тяжёлый бинокль и широкая шляпа.

— Ну что, постращал он вас браконьерами? — Сувалдин поднял театральным жестом руки вверх: — О, браконьер, наёмник ночи, работник мглы и рыцарь мрака!

— Вы считаете, что разговор о браконьерах — это шумная демонстрация? спросил я.

— Ну почему, браконьеры, конечно, тоже безобразничают. Но Первый вас выводит на запасной путь, который не ведёт никуда.

— Почему?

— Потому что здесь все браконьеры. Когда их выведут, ликвидируют браконьерство, закон восторжествует в пустыне.

— А злостные браконьеры? Убийца Пухова… Из кабинета Митрохина показалась секретарша:

— Андрей Павлович, вас ждут.

Он машинально нахлобучил шляпу, взялся за костыли.

— Мне кажется, с ними просто не хотят связываться. Возьмите машину и махните вечерком вдоль берега, за метеостанцию. К скалам. Только осторожно. Народ там большей частью вооружённый. Могут и в лоб влепить. Даром что прокурор… В справочнике есть мой телефон. Позвоните вечерком. Повидаемся, обсудим все дела-делишки.

— Головной убор, — подсказала ему секретарь.

Сувалдин засмеялся, снял шляпу, тепло и по-приятельски хлопнул меня по спине и проковылял в кабинет Митрохина.

«С двумя людьми познакомился я сегодня» — думал я, спускаясь по широкой, с ковром, заправленным в стальные прутья, тщательно выскобленной обкомовской лестнице. — «И какой результат? Один предлагал направить все силы на беспощадную борьбу с браконьерами. Второй сказал, что есть вещи серьёзнее…»

Милиционер у выхода молча взял руки по швам, я рассеянно кивнул, занятый своими мыслями.

«Не предостерегали ли они меня оба от каких-то шагов, которые я по незнанию местных условий сразу же, в первые дни, могу совершить?»

А что, если водный прокурор поймёт слова секретаря обкома буквально примется с места в карьер преследовать браконьеров и сам станет жертвой злоумышленников? Не для того ли, чтобы произвести коррекцию, пригласил Митрохин директора заповедника? Настолько ли Митрохин подталкивал меня к этой борьбе, как мне показалось… Ведь последнее, чем он поинтересовался, было: есть ли у меня дети. И Митрохин, и Сувалдин дали мне понять, что борьба с браконьерами может стоить жизни…

У подъезда меня окликнул начальственного вида мужчина — круглый и спелый, как наливное яблоко. Он снисходительно протянул мясистую руку:

— Зампредисполкома Шалаев… Ты советскую власть уважаешь, прокурор?

— Конечно. — Я развёл руками.

— Что-то не заметно. — Он повёл толстой шеей. — Облисполком без рыбы сидит. С осетриной неужели никого в последнее время не задержали?

— Нет, по-моему, — сказал я. — Не слышал.

— Видимо, мимо тебя проплывает, — посетовал он. — И икорка, и красная рыбка… Я знаю: в восьмой магазин сдали вчера на Шаумяна. Ты смотри, не давай отстранить себя от кормушки…

— А кто сдал?

— Это ты должен знать, — зампред засмеялся. — Кто у нас водный прокурор? Ты или я? Ты отвечаешь за борьбу с браконьерами — ты и смотри!

Вернувшись в прокуратуру, я первым делом вызвал к себе старшего оперуполномоченного Хаджинура Орезова. Несмотря на случившееся с Мазутом, я не испытывал к нему антипатии. А случившееся утром должно было послужить ему уроком.

— Срочных дел нет? — спросил я.

— Нет. А что?

— Хочу прокатиться. Взглянуть на окрестности. Компанию составите?

— Конечно.

— Я позвоню.

В приёмной у меня никого не было, кроме Гезель. Проводив Хаджинура, я спросил:

— Ты не найдёшь мне копию приговора на Умара Кулиева? Её, по-моему, в своё время рассылали по всем прокуратурам для сведения.

Она кивнула.

— Сейчас посмотрю.

Через несколько минут я уже держал перед собой несколько страниц тонкой папиросной бумаги — серых, плохо пропечатанных.

Фабула преступления была банальна, а злоумышленник действовал удручающе-примитивно.

«…Встретив на берегу райгосрыбинспектора рыбоохраны 7-го района Цаххана Алиева, подсудимый Умар Кулиев потребовал от него не препятствовать ему в ловле рыб осетровых пород, угрожая в противном случае с ним «разобраться»…» — начало.

И финал: «…B ночь на 22 октября того же года, увидев на стоянке у Восточнокаспийской морской инспекции рыбоохраны машину, принадлежавшую Цаххану Алиеву, и придя к выводу о том, что тот ночует в помещении, с целью осуществления угрозы произвёл поджог здания, в результате чего погиб находившийся внутри младший рыбинспектор Саттар Аббасов…»

Мне показалось, где-то в середине приговора мелькнула знакомая фамилия.

Действительно, несколькими строчками выше я нашёл.

«…Кроме того, — указывалось в приговоре, — вечером того же 21 октября Умар Кулиев пытался поджечь сарай с рыболовной снастью («козлятник») в районе метеостанции, принадлежащий гр. Касумову К. Но оказавшимся поблизости от места пожара гр. Касумову и Ветлугину А. удалось его затушить…»

«Тёмный лес… — подумал я. — Полная нелогичность. — Фамилию Ветлугин я тем не менее выписал. — Стоит вызвать, поговорить…»

Я снова вернулся в конец.

— «…Кулиев Умар вину в совершённом преступлении признал. Кроме признания подсудимого — его вина доказывается…»

Дальше перечислялись доказательства. Результативная часть приговора была сформулирована коряво: подсудимому сначала определили наказание за более тяжёлое преступление — убийство рыбинспектора — расстрел, затем за поджог — лишение свободы сроком семь лет…

«…Окончательным наказанием считать — с конфискацией автомашины «Москвич-2140» № 26–43 высшую меру наказания — расстрел…»

Возникшая у меня версия о том, что Пухов оказался накануне гибели вместе с Верой Кулиевой, потому что был как-то связан с её мужем, не нашла подтверждения в приговоре. Фамилия Сергея ни разу не упоминалась на сереньких, с убористым мелким шрифтам, страничках.

На этом берегу темнело тоже рано и сразу. Почти одномоментно.

Когда мы выезжали со двора прокуратуры, было ещё светло. С бесчисленных балконов жилого дома, где мы обитали, доносились голоса телевизионных дикторов, крики детей.

Я посадил Хаджинура за руль. Он вёл машину спокойно, худые, сильные руки крепко держали управление.

— Фиолетова, Чапаева… — объявлял он незнакомые мне названия улиц. Азизова, Джапаридзе…

Между каменными домами шли кирпичные связки — назвать их заборами было как-то неудобно — по силуэту что-то вроде римских акведуков, только без желоба вверху и значительно уменьшенные. Отверстия в них закрывали виноградные лозы.

Мы выехали на пустынную трассу. Она шла вдоль берега, покрытого ракушечником. Встречного движения не было вовсе.

— Бензина выписывают на два часа в день, — проворчал Хаджинур. — А что такое два часа по такой дороге? День поездишь, три дня на приколе.

— Как чумы… — Я показал на видневшиеся впереди сараи — «козлятники».

— Их полно тут, — тотчас отозвался Срезов. — Подсобки. Хозяева — кто крабами промышляет, кто чем. А если рыбинспекция спит, может и каладу там держать… Запросто!

Несколько раз Хаджинур останавливался, глушил мотор

— мы оба выходили, прислушивались. На море был полный штиль. Я не слышал ни одного звука.

В одном месте Срезов неожиданно резко затормозил, убрал свет.

— Вон там вроде! Фонарь… — Мы вышли. Он долго смотрел в бинокль, потом передал его мне. — Машины…

— Ничего не вижу. — Я покрутил бинокль.

— На звезду — и ниже. Видите?

— Кажется, вижу.

— Ну, они-то нас наверняка ещё раньше заметили. У них специальный человек с биноклем следит за дорогой… Это посредники. Приезжали за рыбой. Теперь начнут разбегаться.

— По трассе?

— Как выйдет. Могут и целиной махнуть.

Несколько точек быстро перемещалось в линзе бинокля.

— Как они обычно объясняют своё присутствие здесь?

— Как? — переспросил Хаджинур. — А никак. Йода в организме не хватает. Приехали подышать морским воздухом. Или проверяли ходовые части механизма…

— Надо переписать номера машин. Хаджинур серьёзно сказал:

— Да я их и так всех знаю. Вот подъедут ближе — каждого назову.

Теперь уже и без бинокля был виден ползший вдоль берега легковой транспорт. Машин было не меньше шести, в том числе и мощный «КрАЗ», Часть их направилась в сторону барханов, в пески. Две повернули в нашу сторону.

Впереди шла «Волга» бежевого цвета. Вскоре я услышал усиленную мощной стереофонической системой эстрадную мелодию. Одно время на том берегу запись эта была весьма популярной.

Бодрая музыка резко контрастировала с окружающей нас скучной местностью — с невысокими, похожими друг на друга, как черепахи, уползавшими за горизонт песчаными барханами.

— Ну-ка, остановите! — приказал я старшему оперу и, прежде чем Хаджинур полностью затормозил, выпрыгнул на дорогу.

«Волга» замедлила ход, я перешёл на другую сторону, поднял руку. Хаджинур тем временем заглушил мотор и тоже вышел из машины. Это решило исход — «Волга» встала: работника милиции знали.

— Прокурор бассейновой прокуратуры участка, — представился я, подходя к стеклу водителя. — С кем говорю?

Лысый, приземистый толстяк, сидевший за рулём, вырубил магнитофон, показался из машины. Внешность его была заурядной — усы подковой, выбритый подбородок, мясистые щёки.

Словно не доверяя мне, он обратил взор на старшего опера.

— Это прокурор Восточнокаспийской водной прокуратуры… — подтвердил Хаджинур.

— Ваша фамилия? Кто вы? — спросил я. — Куда ездили?

— Вы новый прокурор? — До него наконец дошло. — Я — Вахидов, работаю в отделе снабжения сажевого комбината…

— Он посмотрел на меня. — Я здесь по указанию Кудреватых… Он в курсе.

Я не спросил, кто такой Кудреватых, заметив, что Орезов реагирует с вниманием и даже почтительностью.

— Всё согласовано… — заверил Вахидов. Другие водители машин, поняв, что произошло, съехали с трассы и теперь объезжали нас через пустыню.

— Вы тут новый человек, наших дел не знаете. — Вахидов смотрел на меня с сочувствием. — Условия работы на комбинате трудные, поставлена задача дать людям прибавку к столу… В первую очередь — витамины. — Он пригладил усы. — Человек, ежедневно употребляющей рыбу, имеет меньше шансов получить такие болезни, как стенокардия, язва желудка, остеохондроз. Если помните, раньше каждому ребёнку в детском саду давали пить рыбий жир! Ежедневно!..

— Объясните механизм добывания витаминов… — прервал я.

— По официальным каналам многое запрещено, но…

— Откройте багажник!

Вахидов посмотрел на меня как на человека совершенно безнадёжного:

— Я же объяснил: все в курсе!

— И всё-таки покажите багажник…

Последняя машина, съехав с трассы, была уже далеко позади нас, когда Вахидов, побурчав ещё для видимости, открыл багажник. В нём ничего не было.

Снабженец перехитрил меня.

— Можете ехать, — сказал я. — Извините.

— Ничего. — Он с трудом удержался, чтобы не засмеяться. Я представлял, что он будет говорить за моей спиной. — На то мы и организация, ведающая рабочим снабжением. — Он включил зажигание. — Народ надо кормить! Пока!

— Теперь пойдут разговоры… — заметил Хаджинур, когда мы отъехали. Восточнокаспийск — город небольшой.

— Кто такой Кудреватых?

— Крупная фигура. Герой Социалистического Труда. Депутат. Директор сажевого комбината… Он обязательно вступится за своего снабженца… — Мы ехали быстро. Монолог старшего опера растянулся на несколько километров. Дело в другом. Случай этот с Вахидовым поставил вас на какую-то позицию… Понимаете? Теперь все друзья Кудреватых, даже если они вас не знают, — ваши враги…

— Ещё ничего не совершив, мы попали в большие забияки, — пошутил я.

— Начнут говорить: «Новая метла!» Мы проехали ещё с десяток километров, никого больше не встретив, не увидев ничего, кроме тёмных, окружённых заборами «козлятников», разбросанных по берегу. Уже собравшись развернуться, мы увидели впереди пламя костра.

— Лодка горит, — сказал Хаджинур.

Отблески костра взбегали на барханы, стоило огню вспыхнуть чуть ярче, и снова сжимались, подвижные, как мехи гармони.

— Рыбнадзор обнаружил браконьерскую лодку, а увезти не смог, объяснил Хаджинур. — Слишком тяжела. Поэтому сожгли и составили акт…

«Умар Кулиев пытался сжечь «козлятник» Касумова, — вспомнил я приговор. — Но его хозяин и находившийся поблизости А. Ветлугин погасили пожар».

— У Мазута есть связь, — сказал я. — Некто А. Ветлугин. Что-нибудь известно о таком?

— Сашка Ветлугин? Он же утонул. Мне снова не повезло.

— Давно?

— Примерно в то же время, когда сожгли Саттара Аббасова. Второй год уже!

Когда мы подъехали, лодка догорала. Судя по остаткам костра, в ней было не менее шести метров, моторы были предварительно сняты. Запах бензина свидетельствовал о том, что лодку, прежде чем поджечь, обильно полили горючим. На песке виднелись рифлёные следы сапог. Никого из инспекторов рыбнадзора, свершивших акцию, на берегу уже не было.

Высадив Орезова у дежурной части, я понял, что способен только на одно человеческое чувство — чувство острого голода. Кроме того, мне надо было позвонить домой.

Я сыграл отбой, забрал документы и ключи от нашей «Нивы» и покатил на морской вокзал. Там, в зале ожидания, были установлены телефонные аппараты междугородной связи. Удивительной формы белые пластмассовые яйца висели на стенах, внутри которых были вмонтированы телефонные аппараты. Над яйцами были надписи: «Баку», «Красноводск», «Ашхабад», «Москва».

Люди, которые звонили по телефону, были похожи на доисторических животных, которые выползали из этих гигантских яиц и, посмотревши на неуютный и неприятный мир, снова лезли обратно. Они втискивались под овальное пластмассовое прикрытие яйца, крича «алле! алле!», будто пытались докричаться до первородной причины, вытолкнувшей их в неприветливый мир.

Я дождался своей очереди, опустил монетки, набрал междугородный код и сразу же соединился с женой.

— Как жизнь, покоритель заморских территорий? — спросила она весело, зло.

— С утра до вечера страдаю из-за того, что ты грустишь обо мне, ответил я, стараясь поддержать наш обычный шуточно-пикировочный тон.

— Давай разделим наши занятия, — предложила она деловито, — я буду страдать, а ты пока что обустраивай наши дела, если тебя они ещё волнуют…

— Хорошо, — послушно согласился я. — К тебе никто не заходил из моих бывших коллег?

— Нет, — удивилась она. — А зачем?

— Так. Ни за чем. Если зайдут, скажи, что я действительно нашёл здесь синекуру, только она какая-то странная… Катаюсь, как сыр в масле…

Жена помолчала минуту, полагая, что это какой-то шифр, направленный на ущемление её интересов, и нерешительно сказала:

— Хорошо, передам. А мне ты ничего не хочешь передать?

— А что тебе, Леночка, передавать? — сказал я. — Тут жизнь замечательная, но, по-моему, пока что не для тебя.

— А что?

— Да… как тебе сказать? Жилья пока нет. Развлечений не существует. В магазинах — «пустыня Калахари». Видимо, придётся повременить с обустройством нашего быта.

— Ладно, ладно! Не жалуйся, — сказала Лена бодрячески.

— Ты наверное, стараешься не как следует?

— Я стараюсь как следует, — возразил я, — только результатов пока не видать.

— Больно скоро хочешь…

— Запиши номера моих служебных телефонов.

— А домашний? Я хочу звонить тебе домой.

— Домашнего у меня пока нет. Лена даже замолчала.

— У прокурора нет домашнего телефона?

— Нет. Пока нет.

— Ну и дела, — вздохнула она. — А если ты срочно понадобишься?

— Наверное, пришлют посыльного.

— Хорошо, видимо, ты там живёшь, — усмехнулась Лена.

— Ладно, жду от тебя вестей.

— При первой же возможности позвоню, — пообещал я. — Целую. Пока. — И положил трубку.

Кто-то, нетерпеливо ждавший своей очереди, втиснулся в яйцо, оттолкнув меня от кабинки.

Я пошёл к выходу, раздумывая о своей единственной и неразлучной на всю жизнь подруге. Не было случая, чтобы после нашего разговора по телефону я почувствовал бы себя счастливее или хотя бы бодрее.

Я уселся в «Ниву» и тихонько отъехал от морвокзала. Надо было где-то поужинать. Дома ничего нет да и быть не может.

Я вспомнил тёплую, гнилостную сырость выключенного навсегда холодильника и решил ехать в ресторан.

В этот момент я увидел идущую по тротуару Анну Мурадову. Я узнал её сразу, хотя разделяло нас метров пятьдесят.

Шла женщина, не спеша и мило размахивая сумкой на длинном ремне. На ней был традиционный туркменский наряд — платье «куйнек». Этакое среднеазиатское «макси». Но во всём её облике было какое-то удивительное плавно-ленивое изящество.

Я выключил скорость, и машина бесшумно догнала её. Я тормознул, высунувшись в окно:

— Не нужно прокатить?

Она подняла голову, всмотрелась в меня и засмеялась:

— О-о-о! Вы что, по вечерам подрабатываете как таксист?

— Да, среди интересующих меня женщин.

— Нет смысла занимать вашу машину, — сказала она с усмешкой. — Тут ходьбы до дома пять минут.

— А вы что, с работы? — спросил я. Она кивнула.

— Идёмте куда-нибудь вместе поужинаем. Я с утра во рту не имел ещё той самой пресловутой маковой росинки. Где у вас можно поесть?

Она пожала плечами:

— Если честно сказать, то я просто боюсь наших душегубов с поварёшками. Но если невтерпёж, можно пойти в ресторан на морвокзале. Это надо объехать вокруг здания.

— Садитесь, — распахнул я дверь.

Она уселась в машину, и я на крутом форсаже, как гонщик, описал дугу вокруг двухэтажного морвокзала.

Около плохо освещённых дверей с вывеской «Ресторан» мы заперли машину и, распахнув двери, оказались в здании.

— Прекрасно…

В полупустом зале какие-то подвыпившие люди громко разговаривали, а магнитофон вполголоса хрипел что-то хардроковое.

Мы уселись за свободный стол, посмотрели друг на друга. Глаза у неё сейчас были светло-синие. Это было видно, несмотря на густой полумрак ресторанного интима. Она повесила сумочку на спинку стула и спросила меня:

— А почему с вами не приехала жена? Я развёл руками:

— Проблема бытовой неустроенности. Она покачала головой и одновременно просто и как-то очень настойчиво поинтересовалась:

— У вас хорошая жена?

— Да! — воскликнул я готовно. — Нас объединяет общее чувство любви к ней. Она засмеялась.

— Вы что, жалуетесь на жену мне? Я не успел ответить, поскольку появился опухший толстый официант и спросил:

— Что будете есть?

— А вы нам дайте меню, — попросил я.

— А зачем? У нас всё равно есть только шашлык «Дружба».

— Очень увлекательно. Тогда чего же вы спрашиваете, что мы будем есть?

— Так полагается. Шашлык «Дружбу» будете?

— Будем, — обречённо согласился я. — Дайте нам четыре шашлыка «Дружба». Кстати, а почему «Дружба»?

Официант развёл короткопалые ручки и показал на пальцах:

— Два кусочка свинины, два кусочка баранины, два кусочка говядины дружба.

— Коньяка и минеральной воды! — крикнул я ему вслед.

Я положил на стол сигареты. В спичечном коробке осталась одна спичка, я чиркнул — вялое пламя лизнуло белую тонкую деревяшечку и синим столбиком поднялось вверх, сигарета разгорелась. Я с наслаждением глубоко затянулся, судорожно вздохнул. Она смотрела на меня сочувствующе, спросила негромко:

— Ну, как впечатления на новом месте?

— Трудно сказать… Сегодня ходил к начальству представляться.

— И как прошло?

— Да трудный дядя здешний ваш Первый… Анна вздохнула.

— Он несчастный человек. У него тяжело, неизлечимо больна дочь. Если бы от меня зависело, я бы никогда не назначала большими руководителями несчастных людей. Они проецируют свою судьбу на подчинённых.

— Боюсь, мы тогда бы вообще не нашли руководителей, поскольку известно, все в мире несчастны.

— Что да, то да, — усмехнулась она. — Очень счастливых людей в поле зрения не наблюдается. Но есть откровенно, кричаще несчастные…

Я отрицательно покачал головой:

— Глядя на Митрохина, этого не скажешь. Мне показалось, что в нём живёт готовность сделать несчастным всякого, кто не соглашается с его мнением.

Она внимательно посмотрела на меня.

— Не торопитесь с суждениями. Мы живём в странном мире. Тут странная жизнь и странные люди.

— Да, я уже заметил, — сказал я. — У вас как в Сицилии — кого ни спросишь, никто ничего не знает, никто ничего не помнит.

Анна с интересом спросила меня:

— И вам ничего не удалось узнать за это время?

— У нас нет правильного направления. Зачем, например, ко мне подходил Пухов накануне своей смерти? Если бы это удалось понять, мы бы решили вопрос.

— Я думаю, что найти убийцу Пухова будет очень трудно.

— Я тоже так думаю, — согласился я. Официант принёс бутылки на подносе и тарелки с шашлыком, слабо украшенным солёным огурцом.

— Как же так, у вас, на краю субтропиков, нет никаких овощей? спросил я его, пожав плечами.

— Откуда они возьмутся? У нас порог пустыни!

— Ежегодно область отчитывается о бескрайних садах, разбитых здесь, нескончаемых огородах, тысячах высаженных деревьев…

Анна усмехнулась:

— Если бы всё это не было липой, мы бы давно жили в джунглях. А так всё порог пустыни! Официант буркнул:

— Я за это не отвечаю. Повернулся, направился от нас.

— Спичек принесите! — крикнул я ему.

— Спички тоже дефицит, — сказала Анна.

— Я всё время думаю о том, зачем ко мне подходил Пухов?

— сказал я ей.

Мы выпили по рюмке коньяка и с удовольствием вонзились в шашлык «Дружба» — жёсткий, переперченный, острый, похожий на любовь, неразделённую любовь.

Вернулся официант и протянул мне коробок спичек.

— Спасибо, — поблагодарил я его. Взял картонную коробочку и обратил внимание, что на этикетке всё тот же Циолковский на фоне музея космонавтики в Калуге.

Я взял официанта за рукав, не давая ему снова покинуть

нас, и спросил:

— Скажите, эти спички продаются везде в городе?

— Да нет, это нам на той неделе из Каспийского пароходства, из орса завезли.

— Скажите, а рыбинспектора Пухова вы знали? Официант насторожился и осторожно высвободил свой

рукав.

— Знал. А что?

— Он у вас на этих днях был?

— Вообще-то был, недели две назад.

— А после этого?

— Нет, не был, — твёрдо покачал головой официант.

В моей комнате — чистоплотное запустение казённого дома. Кочевая необремененность никакими приметами обжитости. Только белые занавески на пыльных окнах, отпертый чемодан в углу на полу и портфель-дипломат на столе. Кроме них, ничто не свидетельствовало о том, что здесь кто-то живёт. Это нехорошо. Когда я вошёл сюда несколько дней назад, под окном валялись засохшие листья с тополей — их ещё с осени занесло сюда через неплотно прикрытую форточку. Форточку прикрыли, слегка протёрли пыль, и я поселился.

А сейчас уже весна, преддверие лета! Вернувшись домой, как я мысленно называл уже свою пристройку, я заварил крутой чай. И выпил его. Погасил свет. Ладно! Теперь мне жить тут. Вряд ли жена примчится когда-нибудь, чтобы делить со мной радости синекуры. Она вообще-то человек стойкий, с юмором и трудностей никаких не боится, так она, во всяком случае, говорит… Но беда в том, что она не любит кататься как сыр в масле. Не пробовала наверняка. Наверное, она не ощущает себя в должной мере сыром. И у меня нет духа даже предложить ей это сказочное наслаждение. Ладно, бог с ней. Пока мне даже одному лучше… Обычно, доходя до этой мысли, я понимаю, что сейчас усну. Что-то прошуршало под шкафом, я мгновенно пробудился. Как женщина, которая может спать во время артиллерийской канонады, но мгновенно просыпается, стоит только её ребёнку пошевелиться, — так и я во время сна ориентирован на едва слышные шорохи и царапание. Крыса!

Несколько секунд лежал я, представляя, как мерзкая хвостатая тварь быстро, бесшумно пролагает путь по комнате.

Я не считаю себя трусом и, увидев ночью подозрительные личности, идущие мне навстречу, хладнокровно решаю, как действовать. Но мысль о крысе вызывает во мне настоящую панику. Тварь эта вырастает в моём воображении до размеров доисторического животного. Не оттуда ли, из глубины веков, от наших пещерных предков, эта не поддающаяся контролю разума удивительная реакция? Ведь крыса — многократно уменьшенная копия древнего ящера с его огромным мощным хвостом.

Прыжок! Вот она уже поверх стопки моих неразвязанных книг, оттуда — на письменный стол. Теперь она уже на уровне подушки, рядом со мной. Мысль, что между нами никакой преграды и её колкая серая шерсть, когтистые лапки или голый шершавый хвост могут сейчас коснуться моего лба, заставляет меня буквально похолодеть.

Так проходит несколько долгих неприятных минут. Но шорох больше не повторяется. Крыса ушла.

3

Когда я вышел из дома, то увидел, что «Нива», которую я вечером припарковал под окнами, унизительно скособочилась на правую сторону. Оба правых колеса были проколоты.

Я постоял на дороге в некоторой растерянности, бесплодно раздумывая о том, зачем и кто мог это сделать. У машины был жалкий вид, как у собаки с перебитыми ногами.

Я спустился вниз по улице до площади, и около приюта для стариков меня догнал похоронный жёлтый автобус. Я махнул рукой, и он готовно остановился. Я влез внутрь и подивился тому, что для маршрутного автобуса даже никто не постарался сделать нормальные лавочки поперёк салона, здесь сиденья были как в обычном похоронном катафалке, вдоль бортов.

Странная жизнь. И надо было вписываться в её реалии. Не спрашивая меня, водитель автобуса через несколько минут притормозил около здания прокуратуры. Все тут действительно знали друг друга.

В приёмной меня встретил Бала.

— Вы ещё не знаете новость? Мазута задержали городские… Так до дома и не добрался…

— Потом-то отпустили? — Я посмотрел на своего помощника.

— Получилось так. Патруль увидел его на пристани. Привёз в отделение милиции… — Бала опирался на сейф, я подозревал, что, несмотря на молодость, моего помощника мучает радикулит. Он и со стула приподнимался в два приёма — привставал, затем начинал разгибаться. — Мазут сослался на вас, но ему не поверили. Позвонили дежурному…

— Но после этого-то отпустили?

— Сообщили в областное управление внутренних дел, в обком. Кто-то передал Первому, что водный прокурор отказал в санкции. Митрохин позвонил прокурору области…

Я почувствовал себя мальчиком, которому взрослые публично приказали выйти из-за стола.

— При чём здесь прокурор области? Речь идёт о преступлении, отнесённом к компетенции водной прокуратуры… Бала хмыкнул, но это было скорее от растерянности:

— От территориальной милиции прямой путь в территориальную прокуратуру. Митрохин работает с нею в контакте. Они до нас вели все дела о браконьерах.

— Что с Касумовым?

— Прокурор области арестовал Касумова на четырнадцать суток.

— Беззаконие… — Надо было ехать в прокуратуру Восточнокаспийской области, но на девять было назначено оперативное совещание. — Народ подходит? — спросил я.

— Почти все здесь. Курят.

Оперативное совещание прошло под знаком ареста Мазута.

Начальник рыбинспеции Цаххан Алиев не скрывал удовлетворения:

— Мазут — бродяга, бандит, Игорь Николаевич, — несколько раз повторил он. — Злостный рецидивист-браконьер. Пять раз за браконьерство привлекали… Главный враг Серёжки Пухова был на этом участке… Все знают!

— Не фантазируй! — неожиданно откликнулся дремавший Бураков. — Не был он враг Серёжки! Мазут браконьерствовал. Серёжка ловил — вот и вся вражда!..

— Да ладно! Много ты знаешь! Спишь, и спи! Тебе бы главное — поменьше шевелиться… — махнул на него рукой начальник рыбинспекции.

— Когда шевелишься больше чем надо — суета одна получается, — ответил, не открывая глаз, Бураков. — А ты что, Алиев, всерьёз подозреваешь Мазута?

— Никого я не подозреваю, — сердито буркнул Алиев. — Это вам надо подозревать или оправдывать. Но знаю, что воевали они всерьёз…

— А ты в курсе, что Мазут вытащил Пухова из воды, когда он чуть не утоп у банки Зубкова?

— Ну да, вытащил! До этого Серёжка два часа на моторе гонял за ним, пока Мазут его на камни не завёл! Если бы Серёжка утонул тогда, Мазуту срок обломился бы, как из аптеки!

— А кто узнал бы про это? — сонно поинтересовался Бураков. — Людей там не было!

— Были! Монтажники из Нефтегаза…

Говорили громко и много — не по делу. Но скольких я видел в жизни следователей и прокуроров, криминалистов и оперуполномоченных — толковых, юридически грамотных, — которые за всю свою деятельность никогда не раскрыли ни одного убийства!

Это давалось всегда только избранным, отмеченным особым даром. Сильные стороны таких людей нередко являлись продолжением их недостатков — неумения мыслить абстрактно, ограниченности, агрессивного, неуёмного честолюбия.

Я смотрел на окружающих меня сыщиков и думал: кто из них может оказаться сейчас наиболее удачливым? Уравновешенный, косая сажень в плечах, Бураков, разглядевший поэта Евтушенко на этикетке спичечного коробка, посвящённого Циолковскому? Горячий, идущий прямиком к цели Хаджинур Орезов? Мой тихий, сутулый, многодетный следователь Ниязов — вечно занятый проблемами детского сада, лекарств, панамок, колготок… А может, я сам?

Полковник Эдик Агаев величественно молчал, передоверив мне все полномочия. Вновь созданное управление внутренних дел Каспийского бассейна уже объявило о присылке бригады проверяющих — не менее трёх ревизоров, обещавших перетряхнуть все его бумаги, и мой однокашник чувствовал себя весьма неуютно.

— Этих людей хорошо допросили, тех, кому Пухов помогал вечером перетаскиваться? Джалиловых? — спросил я.

— Хорошо, — крикнул Хаджинур. Он сидел в углу у балюстрады. Между полами его незастёгнутой кожаной куртки виднелся ремень, шедший под мышку к кобуре. — Я сам с каждым говорил. Они ночевали на новой квартире.

— И никто не выходил до утра?

— Никто. Первым ушёл в семь утра зять — на работу. Я беседовал с бригадиром, он лично инструктировал его в половине восьмого. Надо ещё учесть: Сергея перед его гибелью видели много людей. Он весь день провёл в центре. Жене ничего утром не сказал. Ушёл, и всё. Может, ему кто-то был нужен?

На это счёт у меня имелась своя версия: Пухов искал встречи со мной. Наедине. Вне этих стен.

Извинившись, я вышел в приёмную. Гезель была на месте, на столе перед ней стоял красивый, старинной работы, глиняный кувшин — по утрам Гезель выходила на угол, где старая армянка в киоске каждый раз открывала специально для неё свежую банку виноградного сока.

— С Пуховой ты можешь меня связать, Гезель? Ты давно видела её?

— Жену Серёжи Пухова? — удивилась она. — Сегодня. Вернее, сейчас. Она, кстати, спросила, когда у вас приём.

— Какое совпадение!

— Я сказала — по понедельникам.

— Гезель! Сегодня только четверг!

— В обед она собирается на кладбище…

— Ничего не поделаешь, — сказал Бураков, когда после совещания я рассказал о плачевном состоянии, в котором пребывает прокурорская «Нива». Надо посылать Рустама, чтобы чинил колёса. — Он покачал головой, похлопал себя по толстому животу.

— И всё? — спросил я.

— А что поделаешь? Всё равно виновника не найдём. Такие вещи можно вскрыть только случайно.

— Постарайтесь объяснить мне, зачем это сделали?

— Ну как зачем? — развёл руками Бураков. — В порядке общей дисциплины. Чтобы знали, что не вся власть у вас.

— Может, всё-таки из хулиганства? Бураков посопел в короткие широкие ноздри, будто продул двустволку, потом сказал:

— Не думаю, что из хулиганства. Это вас всё-таки припугивают.

— Кто, зачем?

— О-о-о, если б я знал, — сказал Бураков. — Такие уж условия игры. Вам намекнули, что здесь на каждого можно найти управу. Он ведь знали, что вы не будете поднимать сильный скандал.

— А почему они, по-вашему, это знали?

— У нас все про всех знают. Знают, что вы вчера ужинали с девушкой в ресторане, выпили пару рюмок коньяка, а потом ездили на машине, что запрещается. Уже основание, чтобы вас вздрючить. Потом поставили машину около дома, а не оставили в прокуратуре… Есть тактика упреждающих ударов, — рассудительно заключил Бураков. — Вперёд ваших шагов они вам легонечко так по носу дали, чтобы вы знали: полезете дальше — они вам найдут укорот серьёзнее. Сейчас я скажу Рустаму!

Он вышел, но в ту же секунду голова его снова показалась в дверях.

— Вас тут ждут.. — Он выразительно мигнул.

Я вышел в приёмную. Там было несколько человек — Бала, Ниязов, ещё кто-то. В углу весьма решительно, не глядя ни на кого, с голыми коленками, в чёрном траурном платье и таком же чёрном платке сидела жена Умара Кулиева. Я едва не назвал её про себя вдовой, хотя приговорённый к расстрелу муж Кулиевой пока ещё был жив.

— Ко мне? — спросил я. Она поднялась. — Проходите.

Едва мы уединились, за дверью кабинета воцарилась полная тишина. Я словно кожей почувствовал интерес моих коллег, вызванный приходом Кулиевой.

Я предложил ей сесть. Она села недовольно, ничем не дав понять, что помнит нашу первую встречу — на улице, накануне убийства Пухова.

— Гезель передала вам моё приглашение? — спросил я.

Она подняла голову. В приёмной скрипнули половицы, затем послышались чьи-то приглушённые шаги на балконе. Я поднялся, закрыл балконную дверь.

Кулиева молчала. Я начал разговор снова:

— Тогда, в переулке, вы хотели ко мне обратиться. Может, по поводу мужа?

— А что по поводу мужа? — Она вскинула голову. По её манерам я угадал в ней несовершеннолетнюю. В школе её не обучили ни полным предложениям, ни интонациям вежливости. — И так все знают. Знают и молчат… — Она дёрнула носом.

— Молчат? О чём?

Она пожала плечами. Разговаривать с ней было одно удовольствие.

— Кто все? — снова спросил я.

— А все!.. — Она махнула рукой.

— Я, например, ничего не знаю.

— Вы — другое дело! Я говорю про местных!

— И Гезель?

— Ну, Гезель сейчас ничего не интересует, кроме своего живота…

Кулиева упорно не хотела смотреть мне в глаза.

— Но что же они знают, эти «все»? Ваш муж невиновен? Я попал в точку.

— Конечно, нет!

— А приговор? Он вошёл в законную силу…

— Подумаешь! Рыболовные сети Умару подкинули, а потом будто бы нашли!..

— Кто подкинул?

— Милиция, рыбнадзор…

Иного я не ожидал от жены осуждённого. Но меня интересовал Сергей.

— А Пухов верил, что ваш муж невиновен?!

— Сергей потом узнал… — Мне показалось, в её отношении ко мне наметился поворот. — Сначала и Пухов не хотел ничему верить. Год не хотел верить! А когда Мазут передал ему записку от Умара…

— Касумов? Разве они не враждовали? В приговоре указано, что ваш муж в тот вечер поджёг «козлятник» Касумова и Мазут с Ветлугиным его едва затушили…

— Ветлугин! — Она как-то странно взглянула на меня. — Вы сначала узнайте, что они с ним сделали, с Ветлугиным…

— Что вы имеете в виду?

В приёмной послышалась громкая речь. Это Эдик Агаев о чём-то спросил Балу. Бала ответил. Мой заместитель как-то удивительно робел перед начальником милиции. Агаев интересовался — на месте ли я. Затем в дверях появился он сам — высокий, барственный, остановил холодный начальственный взгляд на Кулиевой, многозначительно помолчал.

— Я зайду позже, — сказал он. — Есть важные новости… — Он так же величественно удалился.

Мгновенного этого вторжения оказалось достаточно, чтобы уничтожить наметившееся было движение ко мне моей посетительницы.

— А-а… Что зря говорить! Не верите — ну и не верьте… — Она сделала движение подняться.

— Подождите!

— Ничего я вам не скажу!

— Вы сказали, что Мазут передал Пухову записку от вашего мужа. Когда это было? Перед нашей встречей с вами?

— Не знаю.

Она снова сделала движение подняться. И потому, что она делала всё во вред себе, я был готов ей верить.

— У Мазута связь с тюрьмой?

— Пусть он сам вам и объявит. А я ничего не знаю… — грубо сказала она.

Момент был упущен.

Я вдруг вспомнил девочку, которая жила в нашем дворе во времена моей юности. Многие ребята из дома с нею спали, но каждый раз её предстояло завоёвывать заново: наутро она ни с кем из них не желала здороваться.

— Всё, что ли? — Она поднялась, поправила сбившееся над голыми коленями платье.

Я пожал плечами. Она вышла, не попрощавшись.

— А где… — спросила меня через минуту Гезель, она отлучилась из приёмной, чтобы наполнить заварной чайник. Я только развёл руками.

— С ней бывает, — успокоила Гезель, — убежит, хлопнет дверью, а потом, смотришь, опять идёт как ни в чём не бывало…

Мне показалось, Кулиеву напугал барственно-надменный вид начальника милиции, брошенный на неё презрительный, злобный взгляд.

Надо же было ему появиться в эту минуту!

— Гезель, — попросил я, — мне нужен один материал. Попытайся его найти…

— Конечно!

— Материал о несчастном случае с Ветлугиным.

— Потрясающая новость!.. — Агаев, к которому я зашёл, поднялся из-за стола мне навстречу. Бисеринки пота блестели у него на висках. Он, не глядя, достал батистовый платок и так же, не глядя, промокнул их. — Я узнал, почему арестовали Мазута! Сначала я решил, что Довиденко просто хотел утереть нос водной милиции и водной прокуратуре… Нет!

Ещё в школе Агаева и его компанию отличала поразительная осведомлённость. И не только в отношении учителей и директора. Они коллекционировали фамилии директоров заводов и управляющих, инструкторов, заведующих отделами ЦК, не говоря уже о командующих военными округами, министрах, председателях госкомитетов и их заместителей.

Впрочем, в этом не было ничего удивительного — в компанию их входили в основном сынки республиканской номенклатуры. Удивительно другое информированность эта никем в школе не ценилась, а успеваемость компании была даже ниже средней.

— Ночью передали с парома «Советская Нахичевань»… — сказал Агаев, складывая платок и убирая его в карман. — К матросу на трапе подошла цыганка. Сказала, что за «козлятником» Касумова, на Берегу, есть тайник. Он закрыт камнем. В нём будто бы находится пистолет, из которого Мазут убил Пухова…

— Что за цыганка? — спросил я.

— В том-то и дело! Пока матрос бегал за помощником по пассажирской работе, цыганки все перемешались — там целый табор!

— Нашли?

— Искали. Но безрезультатно. Информация пошла не через нас, а по старому каналу — через территориальную милицию и прокуратуру области. Нас только сейчас подключили. И то — областное управление настояло! Генерал Эминов!

— Безобразие…

— Это не всё! Они сразу поехали на метеостанцию и всё изъяли. «Макаров» с запасной обоймой. С патронами. Всё — в управлении внутренних дел области. Довиденко дал им своё благословение.

— Всё это делается в обход нашей прокуратуры, — сказал я. — Я буду сейчас говорить с прокурором области.

— Довиденко можете не застать — заметил Агаев. — Он собирается в обком. Там Кудреватых. Приехал из Москвы…

В отличие от моих сотрудников, этот всегда всё знал.

Я спустился во двор.

Человека, проколовшего колёса на ночевавшей под моими окнами прокурорской «Ниве», Буракову найти, конечно, оказалось не под силу. Хотя это и было легче, чем разыскать убийцу рыбинспектора Пухова. Об этом поведал мне на чистейшем русском языке шофёр-милиционер Рустам, спортивного вида туркменский парнишка, не знавший ни слова по-туркменски. Он успел устранить оба повреждения и коротал время перед дежурной частью.

— Спасибо, Рустам, — поблагодарил я.

Сверху упало несколько капель — я поднял голову. Над балюстрадой, сквозь расползавшиеся по балконам нераспустившиеся пока лозы винограда, показалось погруженное в мир собственных ощущений прекрасное лицо Гезель. Она занималась единственным достойным в её состоянии занятием для беременной женщины в водной прокуратуре — поливала тюльпаны.

Прокурор области Довиденко принял меня как бедного родственника. Следуя сформулированной Бураковым «тактике упреждающих ударов», он «в порядке общей дисциплины» не дал мне войти — через секретаря предложил посидеть в приёмной.

Хотя должности наши начинались одинаково — «прокурор», дистанция между нами была примерно такой же, как между командиром роты и командиром полка или дивизии. Однако, если я и был командиром роты, то — «особого назначения», абсолютно самостоятельной, автономной, подчинявшейся непосредственно министру.

Проигнорировав предложенное, я сразу протопал в кабинет. Как и в первый раз, когда я приезжал к нему знакомиться, Довиденко — длинный, худой, как жердь, — сидел за огромным, заваленным бумагами столом, лицо у него было серого, нездорового цвета, как у всех, кто проводит большую часть жизни в кабинете.

Впрочем, столов в кабинете было несколько. Тогда на соседнем лежала литература. Сейчас она тоже был здесь. Я не обратил внимания на название книг. Заметил лишь одну — «Прокуроры» Анатолия Безуглова. С автографом писателя.

— Ну, что у тебя стряслось? — спросил Довиденко милостиво, не имитируя, однако, движения тазом, как человек, который собирается подняться, чтобы поздороваться. Он отложил авторучку и протянул мне холодную потную ладонь.

— Если у тебя не очень важное — зайди к моему заму. Я каждую минуту могу уехать в обком…

Эдик Агаев обладал абсолютно точной информацией.

— Кудреватых приехал из Москвы. — Я дал понять, что тоже не лыком шит, и Довиденко с любопытством взглянул на меня. — Ну, что там с Касумовым? спросил я. — Дело об убийстве Пухова у меня в производстве, а я даже не могу допросить подозреваемого!

Довиденко улыбнулся механической улыбкой человека, давно разучившегося улыбаться:

— Мне позвонил Митрохин: «Водники отпустили браконьера, который убил рыбинспектора…» — «Где? Что?» — «Передали с парома: рядом с «козлятником» тайник, а в нём пистолет, из которого совершено убийство…»

— А кто сообщил Митрохину? Ни я, ни мой помощник ничего не знали!

— Мир не без добрых людей… Довиденко позвонили, он снял трубку.

— Да. Сейчас выхожу…

— А что Касумов? — спросил я. Довидеико запер сейф и двигался к двери. — Что он говорит?

— Касумов твердит, что он тайник этот ни разу не видел… Мы вместе спустились в подъезд. Я посмотрел на часы. Пора было ехать на кладбище, где я рассчитывал встретить вдову убитого рыбинспектора.

Пухова была одна. Она что-то поправляла среди венков. Рядом стояла тяжёлая хозяйственная сумка.

Я поздоровался. Пухова доверчиво взглянула в мою сторону. Она ничем не дала понять, что узнала меня.

Я отошёл. Фанерный обелиск со звездой на верхушке привлёк моё внимание. Был он свежепокрашенный, новый, как и металлическая ограда, начинавшаяся непривычно высоко над землёй. Дощечка на могиле гласила:

«Аббасов Саттар Габибулла-оглы, воин-интернационалист, инспектор рыбнадзора, 23 года, погиб при исполнении служебных обязанностей…»

Теперь, подумал я, обоих инспекторов связывает не только прежнее место работы.

Когда жена Пухова освободилась, я подошёл.

— Вот зашла Серёже рассказать, как мы живём… — Пухова смахнула слезу. — Он ведь беспокоится там! Против этого было трудно возразить.

— Как дети? — спросил я.

— Дети и есть дети. Младшую отправляю в Челекен, к старикам. Старшего в городской пионерский лагерь. Вы идёте?

— Да.

Я оставил «Ниву» внизу, рядом с кафе, на двери которого было приколото объявление: «Кафе не работает. Нет воды».

Я взял у Пуховой сумку, она оказалась полной продуктов. Мы молча начали спускаться по тропинке, вокруг которой не было ни деревца — ничего, кроме могил и смерти.

Пухова что-то ещё говорила — скорее, для себя.

— Вы меня не помните, — сказал я. — Я новый водный прокурор. Вы даже собирались ко мне на приём…

— Как же! — спохватилась она. — Кто-то из ваших спрашивал про Серёжины бумаги. Разрешите… — Она нагнулась к сумке, которую я продолжал держать, быстро достала зеленоватую тетрадь, зажатую каким-то свёртком. Пожалуйста! В портфеле лежала вместе со школьными учебниками…

Я быстро открыл её где-то посередине, потом в конце. Это был список браконьеров, задерживавшихся Пуховым. Почему-то я рассчитывал на большее.

— Спасибо. Пухова отмахнулась:

— Зачем она мне…

— Других бумаг у вас не осталось? — спросил я.

— Нет. Меня уже спрашивали. И про докладную, которую Серёжа посылал в Москву год назад…

— А кто?

— Спрашивала-то? Начальство… Цаххан Алиев. Из управления приезжали… Да где же я её найду? У нас ведь даже обыск был тогда! Негативы искали… Серёжа к докладной фотографии приложил, кто, значит, осетрину у браконьеров брал. Там и номера машин, и снимки…

— И что?

— Всё забрали. Увезли. А сейчас ищут!

— А Сергея?

— Предупредили! Больше, мол, не делай, а то головы не сносишь. Вот и не снёс.

Я завёз Пухову домой, помог занести продукты и ещё несколько минут постоял в маленькой, заставленной вещами прихожей.

На вешалке я увидел синюю, с форменной кокардой, фуражку Пухова, высокие рыбацкие сапоги. В глубине квартиры висел портрет в траурной рамке.

— Вы разрешите от вас позвонить? — спросил я.

— Пожалуйста, звоните. Я набрал номер Агаева:

— Какие новости?

— Никаких. Если не считать того, что Мазут уже в красноводском следизоляторе… Генерал Эминов и областная прокуратура если берут, то берут крепко. — Я почувствовал в его словах укор.

— Я собираюсь подъехать на метеостанцию, посмотреть тайник.

— Дело хорошее. — Он не предложил мне себя в спутники.

Пока мы разговаривали, в дверь позвонили. Приехал Цаххан Алиев. Поздоровавшись, начальник рыбинспекции объяснил цель визита:

— Пухов сигнализировал о браконьерах. Вовремя мер не приняли, а сейчас высокое начальство как с цепи сорвалось. Требует копии докладной… Может, я рано заехал? — спросил он у Пуховой. — Вы хотели поискать бумаги. Искали?

— Да нет их. — Она махнула рукой. — Всё тогда увезли! Пусть у себя ищут…

— Ну, ладно. Я всё-таки ещё заеду.

— А первые экземпляры? — спросил я у Цаххана, когда мы вышли.

— Как всегда… Списали. Переслали. Подшили. Отфутболили. И концов не видать. И копии найти не можем… Кстати, — он усмехнулся, что-то достал из кармана, протянул мне, — вы этого никогда ещё не видели…

Я взял в руки маленький полотняный мешочек, раздёрнул завязочку чёрные сухари с какой-то тёмной пылью. Принюхался — перец.

— Что это? — спросил я.

— Это здешняя чёрная метка. Предупреждение о смерти.

— Где вы это обнаружили?

— «Обнаружил»! — усмехнулся он. — На верёвочке к двери моего дома привязали. Предупреждают, чтобы я их не трогал. Но они меня напрасно пытаются испугать. Перед тем как сожгли Саттара Аббасова, мне тоже такую прислали. Я приносил к Буракову, показывал. Они ведь не на Саттара охотились — на меня…

— А что Бураков?

— Сказал, что у каждого милиционера десяток таких дома. И у него, и у Агаева тоже… — Он спрятал метку в карман. — Но я им яйца поотрываю, прежде чем они до меня доберутся.

«Что за странные обычаи… — подумал я. — Чёрные метки присылают одним, а убивают других…»

Машину я вёл сам.

Когда проезжали по центральной площади города, мы с Балой стали свидетелями прибытия в обком двух высоких гостей.

Крупный мужчина с депутатским значком и Золотой Звездой Героя и моложавый стройный генерал вышли из белой — со шторками на стёклах «Волги» и не спеша направились к подъезду. Их сопровождал уже знакомый мне зам-предисполкома Шалаев.

— Кто такие? — спросил я Балу.

— Не знаете? Кудреватых, директор сажевого комбината. С ним генерал Эминов — начальник областного управления.

Мы выехали из города.

Серое, затянутое низкими облаками небо неслось нам навстречу. Земля вокруг проживала свой самый счастливый, медовый, месяц — вся она была тёмно-зелёной, покрытой фиолетовым цветом верблюжьей колючки. Через две недели, знал я, от всего этого нежного цветения ничего не останется, поскольку это не степь, это пустыня. И она вернётся в свой исконный жёлто-серо-белый выгоревший естественный цвет.

Бала был идеальный попутчик. Он не начинал разговора первым — ёрзал, пыхтел, поправляя сползавшие на нос огромные свои очки, но всё же был нем, как рыба.

Трасса была пуста. Вблизи берега не было видно ни одной лодки, ни одной машины с перекупщиками. Всё тот же космический ландшафт — пески да колючки — сопровождал нас вдоль всего пути. Пустая, всё ещё малообжитая земля. Совсем недавно несколько незадачливых путешественников, ехавших на машине из Бекдаша в Красноводск, рассказывал мне кто-то, решили сократить путь и поехали напрямик через пустыню. Спустя несколько недель их нашли мёртвыми — заблудились в дороге, умерли. Видимо — от жажды. Шакалы поели останки.

Мы проскочили место, где в прошлый раз вместе с Хаджинуром остановили машину снабженца сажевого комбината. Впереди показалась метеостанция. Я не снижал скорости.

Теперь мы мчали вдоль серых песков. И разнотравье здесь было в основном сине-серое, цвета ветоши. Почва казалась известково-белой, на небольших барханах тёмными кляксами чернели колючки, разросшиеся до размеров кустарников. Справа показались серо-зеленоватые тёмные полосы.

Не доезжая метеостанции, я круто повернул к берегу. Затормозил.

Нас успели заметить — от метеостанции к нам потянулась делегация: жена Касумова, малюсенький, смуглый до черноты усатый человек — Бокасса, которого я видел во время осмотра трупа Пухова, знакомый высокий казах — он и сейчас был выпивши, а может, так и не протрезвел с того дня, мальчик в коротких шортах с маленьким магнитофоном на шее и ещё несколько детей — мал мала меньше.

— Ну, как там он? — спросил Бокасса, крохотный «мальчик-дедушка» с толстыми усами. — Живой? — На лице его плавала та же, что и в прошлый раз, когда я увидел его впервые, странная гримаса — то ли печальная улыбка, то ли счастливый плач. — Как? Как? — Он наступал на нас с беспечной опасной шуткой сумасшедшего, и я принуждён был ответить ему словами Хаджинура Орезова:

— Отойди, Бокасса, не путайся под ногами!

Карлик тотчас же забыл о своих вопросах, счастливая страдальческая улыбка стала выглядеть более весёлой, даже игривой. Он присоединился к детям, став между мальчиком с «вокменом» — самым крупным из детей, которому Бокасса доходил головой до плеча, — и самым меньшим.

— Ну, как он? — повторила жена Мазута, здороваясь. — Передачи принимают?

— Должны, — сказал я. Она кивнула.

— Легко сказать — «принимают»… Я поеду, а с ними как? — Она показала на детей.

— Хорошо, — сказал я. — Соберите ему что-нибудь, мы захватим.

Она невнятно поблагодарила.

Я поискал глазами и увидел «козлятник» Касумова — он ничем не отличался от других таких же — прибитые «заподлицо» доски-«двадцатки» образовали глухой непроглядный круглый забор, достаточно высокий, поэтому взобраться снаружи и увидеть, что там, внутри, тоже не было возможности. От метеостанции к «козлятнику» тянулись электропровода. На калитке, навешенной изнутри и полностью прикрывавшей любые щели, висел огромный ржавый замок.

Я показал на забор.

— Откроете нам? Ключи есть?

Она полезла в карман цветастой, как у цыганок, юбки.

— Вот.

Втроём мы вошли в маленький, огороженный со всех сторон дворик. В середине находился домик или сарай, дверь которого забыли закрыть. Я заглянул внутрь — кроме верстака с инструментами, там стоял ещё маленький телевизор «Шилялис». На полу виднелось несколько гребных винтов, а на приколоченной к стене сарая перекладине висели два новеньких мотора «Вихрь-30».

Настоящая браконьерская база, подумал я.

— А где тут тайник нашли?

Не говоря ни слова, Касумова обошла изгородь — сбоку, со стороны моря, рядом с несколькими досками лежал камень-валун; она нагнулась, с усилием откатила его.

— Это? — я удивился.

— Да.

Мы с Балой подошли ближе. Под камнем была отрытая, видимо, совсем недавно, не очень глубокая ямка. Дно её устилал песчаник.

Всё это было странно. Браконьер наверняка смог бы подыскать на берегу более надёжный схрон.

Пока жена Касумова собирала передачу мужу, я снова осмотрел берег.

Вдоль залива тянулся обширный пляж, устеленный мелким белым ракушечником. Огромные чёрные камни, видневшиеся в прибрежной полосе, были остатками древней скалы, обрушившейся в море.

— Передайте, пожалуйста. — Жена Касумова принесла узелок. Я увидел в нём лепёшку, несколько луковиц, вяленую рыбу, овечий сыр.

— Слушайте, — сказал я, — ваш муж за последнее время ездил в Красноводск?

— Мой муж? — Она хотела выиграть время.

— Ну да.

— Не знаю.

Закон всеобщего молчания не позволял ей отвечать.

— Его отпустят? — спросила она.

— Возможно. Пока я ничего не могу сказать.

— Не виноват он! Они с Серёжей дружили…

— «Козлятник» этот ваш муж отстроил уже после пожара? — спросил я. Умар Кулиев его сжёг… Так? Она робко возразила.

— Его только подожгли, а сделать ничего больше не сделали. Люди затушили…

И снова — ни одного имени.

Мы отправились в обратный путь.

«Кирли-кирли…ц-э» — чайки с визгом пикировали на воду, пронзительно, на одной ноте повторяя свой жалобный крик.

Странно, что моя синекура выбрала такое место для гнездовья, думал я. По моим представлениям, эта экзотическая птица радости должна селиться в тропических садах, жемчужных лагунах, под сенью олеандров иди там рододендронов каких-нибудь. А здесь не было олеандров. Здесь вообще ничего не было. Здесь была пустыня. А на краю пустыни — урез взбесившегося от шквалистого ветра буровато-грязного прибоя, размытого мутно-зелёными полосами. Был ещё тусклый, слепой свет солнца — как бы день, а всё безвидно. Летит по воздуху песок и превращает свет в дым. Земля вспучена нарывами сыпучих дюн. Жалобный подшёрсток укрывает горбы холмов — кусты саксаула и карагача, верблюжья колючка, чертополох пустыни, отчаянная растительность, ожесточённо цепляющаяся за жизнь.

— Бала!

Я заметил, что он сидит как-то боком.

— Ты не заболел? — спросил я.

— Да нет. Спина немного… Пройдёт! Вы что-то хотели?

— Я попросил Гезель найти один материал о несчастном случае. Мы будем проверять его сами, не привлекая водную милицию.

Я имею в виду случай с Ветлугиным.

Моей жене чай никогда не удавался, хотя она изводила уйму заварки и приправляла её травами. Я подозреваю, что искусство заваривать чай передаётся по наследству. Гезель заваривала чай небрежно, даже не особенно приглядываясь, как это делают профессиональные чайханщики, но чай тем не менее у неё всегда получался одинаково ароматный и терпкий.

С пиалой в руке я открыл пуховскую тетрадь, другой придвинул карандаш.

Первой в списке браконьеров, задерживавшихся Пуховым, я увидел фамилию уже знакомого мне Багирова Бахтияра-Сафарали-оглы.

Видимо, охотиться на старого браконьера считалось «классикой» «школой» Восточнокаспийской рыбинспекции. Старика ловили все. И всё-таки Бахтияр-Сафарали-оглы оставался на свободе.

Дальше шли тоже уже известные мне люди. Большинство их мы уже вызывали, допрашивали. Мне вспомнились проходившие через мой кабинет рыбаки — в высоких, с раструбами, сапогах, в комбинезонах и телогрейках, в тёплых ушанках и шерстяных лыжных шапочках; молодые и пожилые, тихие и горластые…

В нескольких местах на страницах виднелись отметки красной пастой:

«Смотрел. Ц. Алиев». И даты.

Начальник рыбинспекции регулярно знакомился с реестром. Последний раз просматривал записи примерно месяц назад.

Я уже хотел было отложить тетрадь, как вдруг заметил в списке некую странность. Я заново пересмотрел его. Действительно! Именно Касумова Пухов не задерживал ни разу!..

«А если Кулиева права — и существовали какие-то скрытые отношения между Мазутом, Умаром Кулиевым и Пуховым? И Мазут доставил записку из тюрьмы от Умара Кулиева — Пухову?»

Я даже пошёл в своих предположениях дальше: «А что, если Пухов оказался в ту ночь вблизи метеостанции именно потому, что шёл к Мазуту?»

Вошёл Бала. Он занёс не очень объёмистую папку — «Материалы по несчастному случаю на охоте с гр. Ветлугиным А. Т.».

— Успел прочитать? — спросил я, переправляя папку себе на стол.

— Там, собственно, немного. — Бала осторожно — с прямой спиной опустился на стул. — Ветлугин был в нетрезвом состоянии. Когда давал напарнику прикуривать, качнул лодку. Ударил прикладом о борт…

Синекура завела меня в удивительное место, где окружающее постоянно оказывалось недостоверным и твердь то и дело оказывалась хлябью. Как люди умудрялись тут ориентироваться?

— …Лодка перевернулась. Заряд угодил Ветлугину в лицо.

— Их было двое в лодке?

— Да. Ветлугин с приятелем.

— А кто приятель?

— Баларгимов Садык. Осмотрщик кабельного участка.

— На берегу был кто-нибудь? Может, другие охотники? Очевидцы?

— Никого. — Бала протёр очки. — Ночное время.

— А что следователь?

— Он допросил Баларгимова, выехал на место. Есть протокол воспроизведения. Подняли со дна ружьё — в нём один патрон. Во втором стволе только гильза. Проведена судебно-баллистическая экспертиза…

Я знал методику подобных дел.

— Спусковой механизм оказался изношенным? — спросил я.

— И довольно сильно.

— А что боеприпасы?

— Экспертиза подтвердила: дробь, порох, пыжи — всё такое же, как изъятое в квартире Ветлугина… С этим всё в порядке…

— Отношения Баларгимова с Ветлугиным действительно приятельские?

— Собутыльники!

— А возраст?

— Баларгимов — тот постарше, лет сорока. Женат, есть дети. У Ветлугина — жена…

— Я хочу с ней встретиться. Вызови её, пожалуйста. И свидетелей.

Мне позвонил Агаев — его интересовали результаты поездки на Берег.

Оставшись один, я внимательно прочитал показания Баларгимова. Если вначале, в объяснениях, он слегка путался, то к окончанию следствия показания его обрели необходимую ясность.

Ничем не опровергнутые, они установили окончательные обстоятельства случившегося:

«…Ветлугин и Баларгимов в лодке «кулаз» вышли ночью в море для отстрела птицы. Баларгимов сидел на вёслах, а Ветлугин — напротив него, с заряженным ружьём. В море Ветлугин закурил и хотел угостить сигаретой Баларгимова, руки которого были заняты…»

Бала доложил обо всём существенном полностью. Мне осталось лишь просмотреть обычные в делах подобного рода документы: протокол выезда на место происшествия; справки о принадлежности дробовых ружей, протокол допроса понятых…

Капитан рыбоохранного судна «Спутник», допрошенный в качестве свидетеля, сообщил:

«… Баларгимов показал место, где это произошло. Спустили катер… Море было мелкое, камни. Примерно восемьдесят метров от берега. Вода была чистая, глубина небольшая, дно было хорошо видно. Недалеко от камней обнаружено ружьё…» Увидел я и документ, подписанный водной милицией. Ей поручалось изъять образцы боеприпасов погибшего для криминалистической экспертизы.

Протокол был составлен Бураковым и отличался присущей ему обстоятельностью: «…Когда Ветлугиной Т. В. в присутствии понятых было предложено показать, где в доме находятся охотничьи боеприпасы, принадлежащие её мужу, Ветлугина заявила, что охотничьих боеприпасов в квартире нет. Однако при осмотре платяного Шкафа была обнаружена картонная коробка, в которой…».

Далее шёл перечень гильз и описание пыжей. Бураков с честью выполнил данное ему поручение. Поздно вечером неодолимое чувство жалости к жене заставило меня кривыми улочками Нахалстроя спуститься на морвокзал, занять очередь у автоматов междугородной связи. Связь с тем берегом была плохой. Люди под пластмассовыми белыми яйцами громко выкрикивали свои «алле», «алле», припечатывая их ударами по неуязвимым, как БТРы, видавшим виды металлическим ящикам.

Пропустив сквозь себя десятки имён, просьб, упрёков и признаний абонентов, звонивших передо мной, я снял трубку, надеясь, что тоже окажусь в безопасной звуковой отдалённости и мы с женой будем больше догадываться, нежели слышать друг друга.

Всё, однако, оказалось не так.

— Я думала, что ты уже не позвонишь, — просто произнесла она так близко, что я расслышал все оттенки каждого слова.

Её злое веселье, делавшее меня отчаянным, отвечающим за себя одного, куда-то исчезло. Голос был печален. У меня сразу испортилось настроение.

Мы поженились не сразу. К тому времени, когда я помогал ей собирать материалы о поведении браконьеров в конфликтной ситуации, о ней уже знали мои близкие — и мать, и сестра не чаяли в ней души. Лена охотно всем помогала, дарила книжки, советовала, заступалась. Она боялась одиночества, болезней, неохотно оставалась одна. В ней было что-то от ласкового ребёнка, который знает, что его любят. Иногда, правда, ребёнок этот мог оторвать голову кукле, с которой любил играть. Этой куклой порой чувствовал себя я.

— Ты совсем забыл обо мне? — Сейчас ребёнок чувствовал, что любимую куклу взяли у него и забросили аж на другой берег моря.

— Ну что ты, малыш! — Мои интонации были насквозь фальшивы, но она этого не почувствовала. — Жутко много работы…

Она обрушила на меня вихрь быстрых вопросов, от которых невозможно было укрыться.

— А насчёт жилья ты говорил? Пока ещё ничего неизвестно?

— Нет.

— Не говорил или неизвестно?

— Неизвестно.

— Может, мне приехать к тебе в следующую субботу? — спросила она. Как там с продуктами? Привезти?

Я вспомнил, что уже давно, как принято у нас на том берегу, не брал в воскресенье две большие корзины и не отправлялся на рынок за провизией на всю неделю. Лена всё это делала теперь сама.

— Я могла бы тебе захватить фруктов. Как ты обходишься с питанием? снова заговорила она.

— Нормально. У меня всё есть. Ни о чём не беспокойся. А насчёт приезда — давай обсудим. Позвони заранее, чтобы достать тебе каюту…

— Если тебе неудобно, я сама могу позвонить Эдику Агаеву… Я знаю его жену. Достать каюту не так сложно…

— Думаю, я устрою… Ладно! Очень много желающих звонить. Так всё ничего?

— Ничего, — сказала она вдруг мрачно-зло. Тон её переменился. — Если не считать всего, что происходит… Тебя, по-моему, это устраивает.

— Ну почему?

Вокруг были люди, мне неудобно было обсуждать наши отношения. Тем более что в прежние времена даже не по телефону мы никогда не могли прийти к согласию.

— Это тебя надо спросить — «почему?», — сказала она.

— Ну ладно! На неделе я тебе позвоню… С другого конца провода уже неслись гудки.

«Неудивительно ли, что жилище прокурора, человека, поставленного державой наблюдать за точным исполнением законов, — думал я на обратном пути домой, — расположено в самом центре Нахаловки — того самого огромного городского района, который официально не существует, но, несмотря на эту свою юридическую недостоверность, развивается исключительно бурно?»

Наверное, в этом тоже заключалась од на из прихотей моей загадочной птицы счастья.

Крестьяне, пришедшие после войны в порт и на нефтепромыслы на заработки, перетаскивали из кишлаков многочисленные семьи, а потом друзей и соседей; демобилизовавшиеся из армии; отбывшие срок заключённые, которым был воспрещён въезд в родные места; надумавшие осесть на месте цыгане и, главное, огромные крысы — пионеры освоения и возникновения Нахалстроя отстроили себе жильё самовольно, без всяких разрешений, планов, проектов, согласованных виз.

Они возводили свои домишки из чего попало и где попало, самоуправно врезались в газовые трубы, присоединялись к нитям водопровода, воровали со столбов электричество, в общем — жили. И город, остро нуждающийся в них, делал вид, что их не замечает, поскольку их как бы нет в красивых генеральных планах развития и расширения, в статистике, в отчётности — и нет их проблем. Собственно, они есть, эти проблемы, но это их проблемы нахалстроевцев…

Лишь потом как-то неожиданно выяснилось, что их жалобные жилищные делишки стали городскими проблемами. И чтобы их решить, необходимо стало канонизировать существование Нахаловки и войти в правительство с просьбой о многомиллионных кредитах. Но от этой мысли городские власти закрыли в ужасе глаза.

«Не в этом ли причина «недостоверности» здешней жизни?»

У дома меня окликнули:

— Игорь Николаевич… — Я увидел милицейскую машину. — Дежурный послал за вами… — Из кабины высунулся помощник дежурного.

— Что-нибудь случилось?

— На сажевом комбинате ЧП: нефть прорвало. Большой ущерб! Комбинат хотел скрыть, но директор госзаповедника узнал. Дал телеграмму в Москву с просьбой создать государственную комиссию…

4

— …Так испортить настроение директору сажевого комбината, да ещё накануне женитьбы его единственного сына!..

Проворные пальцы представителя частнопредпринимательского капитала на восточном берегу быстро перебирали кожу на моих щеках, натягивая и тут же отпуская её в зависимости от взмахов и приземлений выдернутой с моим появлением из ножен особо острой, привезённой «оттуда» контрабандной бритвы.

— Закрыть установку, которую с такой помпой пустил… Говорят, Кудреватых кричал вам: «На том берегу один Баку сливает в море триста миллионов кубометров — так и его закройте!»

Парикмахеру были известны, самые свежие городские новости.

— «…Да я тебя за Можай загоню! На Камчатку…» Согомоныч ждал подтверждения, но я молчал.

— В городе только и разговоров, что о водной прокуратуре… Так им спокойно жилось! — наклоняясь почти к самому моему лицу и поминутно заглядывая в зеркало, нашёптывал Гарегин. — Браконьеры таскали осетров. Заводские сбрасывали отходы в море. Ни штрафов, ни санкций…

«Самое удобное для рыбинспектора, — отмечали мы с женой много лет назад в её студенческой курсовой работе на тему «Поведение браконьера в конфликтной ситуации», — это контактное поведение нарушителя. Объектное поведение неудобно, поскольку человек быстро выходит из этого состояния и, как последующая реакция, появляются преувеличения своей активной роли. Поэтому объектное поведение не переводится сразу в контактное, а только через конфликтное…»

Я вспомнил об этом, когда браконьер, в данном случае Кудреватых плечистый, с испитым, но приятным лицом, голубоглазый, властный, — пошёл в атаку на рыбинспекгора, то есть на меня.

— Водная прокуратура… Это сейчас модно — охрана окружающей среды!..

О! Он никак не хотел себя считать нарушителем, по чьей вине в море ушли тонны нефтепродуктов из-за никуда не годной системы очистки и блокировки, которыми никто не хотел заниматься! Эта работа не приносила ни денег, ни славы, и за неё не давали ни Героев, ни грамот.

— …Люди нацелены на большие свершения… — кричал браконьер.

И благодаря странной его логике, благодаря лицемерной демагогии многих десятилетий в этой конфликтной ситуации, я — рыбинспектор, поставленный представителем всего, что не может ни слова сказать за себя — плавающего, растущего, обитающего на дне бассейна, накрытого теперь масляной, уничтожающей всё блевотиной сажкомбината, — выглядел в его, директорской, интерпретации как человек никчёмный, живущий инструкциями, не видящий ничего вокруг, глубоко равнодушный к судьбе страны, поскольку сажа, которую выдавал на-гора Кудреватых, где-то там, в недоступных прокуратуре сферах, сложным образом оборачивалась в конвертируемую валюту и просыпалась на всю страну, и в первую очередь на Восточнокаспийск, обильными осенними золотыми дождями.

— О чём говорить, когда вы образовали мёртвую зону! Уничтожили одним махом рыбное стадо! Вы понимаете, что вы сделали… — В запале я пренебрёг важным правилом: не увеличивать нагрузку на человека, находящегося в раздражённом состоянии, а, наоборот, дружелюбно стремиться вывести из него — в таком случае больше вероятности, что поведение его не станет и вовсе агрессивным. — Я вынужден закрыть установку. Сегодня же вы получите от нас письменное предписание…

— Прокурор области отменит ваше указание! — заорал он.

— У него нет прав!

— Есть ещё обком партии…

— А он причём?

— Обком, по-вашему, ни при чём? Вы выше обкома? — Ещё раньше, до того как разговор наш перешёл на крик, Кудреватых вернулся к столу, выдвинул ящик, что-то поискал в нём, не нашёл, задвинул, вернулся назад. — Обком партии вам не указ?

— Мы выполняем указания Генерального прокурора…

— Вот и договорились! — продолжал орать на меня Кудреватых. Он вернулся к столу, пошарил в ящике — по-видимому, выключил диктофон. — Обком для тебя никто!

Я нарушил золотое правил о службы и уже пожинал плоды этой оплошности. Было бы куда дипломатичнее, если бы, перед тем как закрыть установку, я бы пришёл к директору со словами извинения:

— Вынужден! Пойми правильно. Жмут на меня! И Кудреватых понял бы!

— Я не обижаюсь… — Подумав, он, может, пригласил бы меня на свадьбу своего сына. Судя по всему, там должна была собраться вся восточнокаспийская элита.

А вместо этого! Оскорблённый и униженный, вернувшись, я поднял трубку и неожиданно для себя позвонил Мурадовой. Она была на месте.

— Я не буду называть себя. Интересно, узнаете ли вы, кто вам звонит…

— Уже узнала! — Я почувствовал, что ей приятен мой звонок, она ждала его.

— Как вы смотрите, если мы вместе пообедаем, конечно, если вы не избавились от этой неудобной привычки…

— Представьте, не успела!

— Очень хорошо.

— …Взять, к примеру, рыбкомбинат! — Чистые пухлые пальцы Согомоныча бегали по моему лицу, не причиняя никаких неудобств. — Рыбкомбинат никогда не выполнял плана, а всегда был с наваром… — Он не мог работать молча.

— Как? А очень просто. Бегут в обком. Так и так… «Конец квартала, а рыба не идёт…» Оттуда звонок Сувалдину: «Пустите рыбкомбинат в заповедник! В порядке исключения!»

До меня не сразу дошёл смысл долгого его монолога, но, подытожив, я понял: Согомоныч и какая-то группа людей, близких ему, связывали свои надежды на оздоровление обстановки с моим появлением. Предполагалось, что водная прокуратура и я лично можем поставить предел ведомственному беззаконию.

Я спросил:

— Вам кажется, что рыбинспекция работает неэффективно?

На мгновение бритва в руках Согомоныча дрогнула, но в следующую секунду она так же ровно и легко поползла по моей намыленной физиономии…

— Стараются… — Он кивнул за окно, на призыв расстрелять убийцу Умара Кулиева. — Скоро тут такое начнётся! Каждую весну у них настоящая война на море. Автоматы, вертолёты… Сами увидите. Главное, всё равно никого не поймают. А если поймают — то мелкую сошку. Не знаю, как это там у них выходит, но крупная никогда не попадается. Может, с вашим приходом что-то изменится…

Я прервал его философствование:

— А если конкретно?

Согомоныч обтёр свою раздвижную опасную бритву о белый листочек, вздохнул и категорически отрезал:

— Я думаю, большего вам никто не скажет.

— Может, и скажет. Кроме того, существует уголовная ответственность для тех, кто знает о совершённом преступлении и молчит.

Согомоныч пожал плечами. Мы были вдвоём. К его уютной частной лавочке никто нас не слышал.

— Дай-то бог… Но не думаю. У нас не Сицилия, но длинный язык могут отрезать в два счёта…

— Бывают и такие случаи?

— О, сколько хотите! — Согомоныч предпочёл переменить тему. — А вы, оказывается, не только на воду смотрите! Освежить? Тонкая туалетная вода «О'жён», Франция! Совершенно необходима мужчине — Он заговорщицки на меня взглянул, словно уже всё знал обо мне и Анне Мурадовой.

Я-то полагал, что по крайней мере ещё неделю мы можем встречаться совершенно спокойно.

— Спасибо, — сказал я, кладя на стол художника его гонорар. — Сейчас, правда, мне предстоит свидание не с женщиной. Я бы сказал, с одним из наиболее мужественных мужчин города. Кстати, когда свадьба у сына Кудреватых?

— В субботу. На той неделе.

Бала ждал меня в кабинете вместе с болезненной, средних лет блондинкой, которую я видел на похоронах Пухова, — она разговаривала тогда с Анной Мурадовой.

Когда я вошёл, женщина испуганно оглянулась.

— Это Татьяна Ивановна, вдова Ветлугина, — представил её Бала. — Мы только начали… Значит, в ночь, когда это случилось, дома вы не ночевали? — спросил мой помощник у Ветлугиной.

— Я работала. А кроме того… Видите ли… У нас две квартиры. Мы жили то у него, то у меня. А иногда каждый уходил к себе…

Я сел. Ветлугина тревожно взглянула на меня, снова обернулась к Бале.

— …Сходились, расходились. Одно время Саша страшно пил. Его направляли в ЛТП, он давал мне слово не пить, не выдерживал…

— А в последнее время перед его гибелью?

— Последнее время держался… Но я боялась оставлять его одного, когда у меня были ночные дежурства. Соседи и прочее. Он у меня не прописан…

— Тогда он ночевал у себя?

— Да. И в ту ночь тоже. Я пришла утром, была в уверенности, что он дома. И вдруг приходит его приятель… Садык…

— Баларгимов Садык, — пояснил мне Бала.

— Все его зовут Садык. Сказал: поехали они на качкалдаков. Саша стал давать ему прикурить, перевернул лодку. Произошёл выстрел… Там всё записано. — Она показала на уголовное дело, лежавшее на столе перед Балой.

Мы помолчали все трое, наблюдая, как Гезель поливает над балюстрадой цветы, что-то тихо мурлыкая под нос для своего малыша.

— Вы раньше Баларгимова знали? — спросил я.

— Видела несколько раз. — Ветлугина снова насторожилась.

— Муж дружил с ним?

— Дома он у нас никогда не был. Я вообще не любила его. компании. Ничего хорошего… Одна пьянка! Знаю, что они встречались. Саша последнее время был на инвалидности, не работал…

— Травма?

— С лёгкими у него было плохо. Вообще-то он подрабатывал, только в штате не состоял. У нас своя машина. Смотришь, подвезёт кого-нибудь. Заплатят.

— Вообще-то он рыбак? Она замялась.

— Иногда приносил рыбу.

— Осетрину?

— Ну да… Но где брал? Этого не знаю. — Я продолжал расспрашивать:

— С Касумовым вы знакомы?

— Первый раз слышу.

— Ваш муж помогал тушить ему «козлятник». Его кличка

— Мазут.

— Мазут — я слышала.

В кабинет постучали, это был Хаджинур Орезов.

— Извините, Игорь Николаевич. Я не знал, что вы не одни.

— Я скоро освобожусь.

Прежде чем дверь закрылась, я разглядел в коридоре приземистого, с чёрными живыми глазами мужчину, смахивавшего по одежде на рыбака, Я понял, что это Баларгимов.

— Сколько уже прошло, как он утоп? Года два? — У него был грубоватый глухой тенор, речь — простая, и я не почувствовал в нём ни робости, ни испуга ни перед нами, ни вообще перед вызовом в прокуратуру. — Небось и косточки уж давно сгнили!

Он сидел на том же стуле, что и Ветлугина, тяжело и свободно, ни разу не оглянувшись на дверь.

— Как всё вышло? — спросил Бала.

— Ну, как…

Баларгимов повторил сказанное им на допросе, не путаясь и ничего не добавляя.

— …Когда перевернулись, я отплыл немного, чувствую — дно. Кричу: «Монтёр! (Кличка у Сашки такая.) Ты где?» «А темно. Мы ушли метров на сто от берега. Хоть глаза выколи… Где искать? Сам мокрый. Всё утонуло. Думаю: «Козёл! Сам выберешься, не мальчик. Верзила под потолок!» Потянул домой, а назавтра прихожу, спрашиваю: «Сашка приходил?»

— «Нет!..»

Я ощутил знакомую грубую манеру общения — следствие сурового жизненного опыта, непоказного презрения ко всему — к смерти, к жизни, к тому, что происходило раньше, потом, вчера, завтра.

«Странно: его фамилия ни разу не упоминалась среди браконьерских…» подумал я.

— Вы сразу заявили в милицию? — спросил Бала.

— В этот день не пошёл. Подумал: нажрался после купания, спит где-нибудь! А на другой день пошёл.

Баларгимов был одинаково презрителен — это чувствовалось из его рассказа — и к самому себе, и к погибшему и не собирался от нас это скрывать.

— …В милиции объяснение написал. Потом несколько раз ещё вызывали, допрашивали. Свозили на место. Я показал. Там под водой камни. Там и ружьё нашли. И мой рюкзак.

— А что с вашим ружьём?

— В рюкзаке осталось. Я так и не собрал его.

— Вы член общества охотников?

— Был. Сейчас уже выбыл. Думаю снова вступить…Что? — Он показал на дверь, вслед ушедшей Ветлугиной. — На меня, что ли, бочку катит? Так, во-первых, мы с Сашкой друзья. Что нам делить? А потом: зачем бы я к ней пошёл? Она и не знала, что он на охоте, и с кем — не знала! Я сидел бы дома и молчал в тряпочку.

Бала спросил:

— Вы работаете?

— Осмотрщиком кабеля. На южном участке.

— Зарплата большая?

— Какая зарплата! — Он махнул рукой. Вошёл Агаев.

— Не помешаю? — Из-за неудобства помещения у нас всё время гостил кто-нибудь из милиции.

— Нет, конечно. — Я тоже задал несколько вопросов Баларгимову: — Как вы охотитесь на качкалдаков в темноте? Он с любопытством взглянул на меня.

— Птица ведь не видит! Подпускает совсем близко.

— А как подбираете дичь?

— Так и подбираем. Много, конечно, теряется… Начальник! — Он посмотрел на часы. — Мне на работу! Не хочу опаздывать. Назначь другое время!

— Ветлугина жалуется? — спросил Агаев, когда Баларгимов вышел. — Она думает, что мы ей его воскресим… — В голосе звучала неприкрытая вражда. И, между прочим, никакая она ему не жена. Разбежались. Незадолго до его гибели.

— Развелись?

— Она его бросила: пил по-чёрному.

— Браконьер?

— Нет, по моим данным. Мы этого дела не вели. — Агаев закурил. Только отдельные поручения.

Мой бывший однокашник был раздражён. Вскоре выяснилась и причина:

— Кудреватых — крупная фигура. Вы не знаете, с кем связались. После того, что случилось, можете считать, что вам здесь не работать…

— Как знать!..

— Нельзя закрывать установку. Так не делают. Это война! Объявление войны!

Стиль самого Агаева был, без условно, иной. На его скромной должности и более работящие начальники всю службу проходили в майорских, а то и капитанских погонах.

Всю текучку Эдик Агаев передал Буракову и Хаджинуру, оставив себе обслуживание областной номенклатуры. Билеты на суда, дефицитные комфортабельные каюты, связь с аэропортами и, конечно, снабжение начальства чёрной икрой и красной рыбой.

«Цена полковничьей папахи…»

— Может, я поговорю с Кудреватых? — спросил Агаев. — Он простой, отходчивый. Настоящий мужик!

— Да нет. Спасибо.

— Вас, говорят, можно поздравить? — спросила Анна, когда наш заказ не вызывающие аппетита слова: «два комплекса» — был принят. — Вы успели нажить врага среди сильных мира сего?

Мы сидели за столиком в длинной череде других, расставленных вдоль стен продолговатого узкого помещения.

— Неужели об этом уже известно? — Я удивился.

— О закрытии пусковой установки? Конечно! И о том, что Сувалдин дал телеграмму…

Официантка поставила перед нами тарелку с жижицей: «луковый суп». Длинные волоконца от куриного желтка ветвились на дне.

— Вы разворошили самое гнездо…

— Время покажет, кто прав!

— А в это время убийца Серёжи Пухова наслаждается свободой!

— Это недолго продлится. У меня такое чувство, что дело раскроется в целой серии здешних преступлений. Если, конечно, меня до этого отсюда не выставят…

— Будем надеяться.

— И всё-таки надо бы поспешить… Раскроется в «комплексе»… — Я заметил, что единственный человек, которому я мог бы сейчас охотно рассказать о своих планах, была эта, в сущности, мало знакомая мне женщина. А отнюдь не моя жена. — Как все преступления, совершённые устойчивой группой.

— Вы считаете, Пухова убила устойчивая группа?

В отличие от Анны, разговаривая, моя жена быстро всё смекала и быстро-быстро задавала вопросы мне, словно стремилась поскорее освободить меня от необходимости продолжать. Я укладывался в короткие, отведённые для ответов секунды, но после разговоров с нею я часто чувствовал себя так, словно мою душу поспешно и не очень деликатно обыскали.

— Да, так мне кажется. Многое тут странно.

— Странно? — Светло-синие под чёрными длинными ресницами глаза смотрели ласково-любопытно. Анна не торопила меня. Мы словно много лет знали друг друга.

— Я встречался с женой Умара Кулиева… Она сейчас в Москве. Кулиева могла бы многое рассказать.

— Только она вряд ли решится. — Как в каждой женщине, в Анне жил природный следователь, сыщик от бога.

— И всё-таки одну вещь Кулиева сказала. Мазут переправлял записку из тюрьмы от её мужа…

— От приговорённого к смерти? И такое бывает?

Анна качнула плечами, поправила висевшую на спинке стула сумочку движения её были удивительно гибки, мне доставляло удовольствие наблюдать за ней.

— Ты лучше знаешь здешнюю жизнь… — сказал я, вглядываясь в желтоватые волокнистые растения на дне тарелки.

— Знаю только, что она не скажет тебе всей правды. У нас все разуверились. Человек жалуется утром должностному лицу на мерзавца, а вечером тот, на кого он жалуется, уже в курсе дела. И расплата грядёт.

— Я, честно, не очень-то в это верю. Хотя многие говорят то же. Ну, хоть один пример у тебя есть?

— Но ведь и у меня только одна жизнь… — Она улыбнулась.

Официантка снова приблизилась. Она принесла что-то рыбноконсервное, выловленное в чужих морях и привезённое за тысячи вёрст. Свежую рыбу нашего моря достать к столу можно было только из-под прилавка.

— Хоть один пример! — напомнил я, когда официантка удалилась.

— Ты видел, когда хоронили Пухова, на кладбище… Со мной стояла женщина. С чёрным бантом…

— Вдова Ветлугина?

— Ты с ней знаком? — Анна удивилась. — Она, кстати, здесь, в ресторане. Не оборачивайся. Третий столик за твоей спиной… — Мы незаметно перешли на «ты».

— У неё муж погиб на охоте, самопроизвольный выстрел из охотничьего ружья…

— Ерунда! — Она отложила ложку. — Никакой это не несчастный случай. Её мужа убили. Закатили в лоб полный заряд дроби. Днём! Принародно!

— Наверняка нашлись бы свидетели!

— Они есть! Человек десять, а может, пятнадцать! Но они тоже ничего не скажут!

— Откуда всё это известно? И про свидетелей, и про дробь? Ты вскрывала его?

— Это было до меня. Но всем это известно! Все знают!

— В том числе и вдова Ветлугина?

— Конечно!

— Вот ты и попалась. — Я легко хлопнул ладонью Анну по руке. — Я час назад с ней разговаривал. Она и слова не сказала о том, что её мужа убили!

Анна улыбнулась.

— Господи! Да она боится! Я именно от неё и слышала, что его убили.

Я сидел, сбитый с толку.

— Поэтому я и говорю: вы ничего не знаете о здешних трагедиях! Сколько людей гибнет! И всё тихо! Всё списывают на несчастные случаи! Не молчат у нас только мёртвые.

Я снова вспомнил жену: речь её была удивительно образной. Сложись обстоятельства иначе, Лена могла стать популярным телеобозревателем или видным общественным деятелем. Видит бог, я испытал бы чувство удовлетворения и гордости за неё. Мне же для жизни требуется, видимо, простая женщина. Как Анна Мурадова.

— Не знаю. — Я замолчал. — Для начала мы должны снова вместе поужинать. Шашлык «Дружба», я надеюсь, поможет нам во всём разобраться.

— Меня ни для кого нет, кроме прокуратуры бассейна, — предупредил я Гезель.

Весть о том, что водный прокурор предписал немедленно приостановить новую установку, вызвала мощный противоречивый взрыв общественной активности. Наш телефон буквально разрывался от звонков.

— Со всеми делами, Гезель, переключай на Балу!

Моего молодого помощника никто пока в городе не принимал всерьёз, кроме случайных посетителей и младшего чиновничьего аппарата.

— Гезель! — сказал я. — Пожалуйста… Когда жена Умара Кулиева вернётся, заведи её под каким-нибудь предлогом к нам. Я хотел бы с ней ещё поговорить. Но так, чтобы никто не мешал.

— Это легче простого… Мы ведь ходим с ней на курсы стенографии… Напоминая о курсах, Гезель ненавязчиво давала понять, что я могу помочь ей поупражняться в качестве стенографистки.

— А что с Гусейном? — Я уже несколько дней не видел своего следователя.

— Сейчас звонил. Меньшую сегодня не повели в садик…

— Есть ещё новости?

— В основном только спрашивают… когда вы будете…

Узнав, что водный прокурор отсутствует, абоненты Бале не перезванивали — всё же некая картина события понемногу вырисовывалась.

Кудреватых не решился открыто нарушить прокурорский запрет и, по одним сведениям, капитулировал. Это давало ему возможность списать на меня все огрехи с выполнением плана во втором квартале. По другим сведениям, слухи о капитуляции не имели под собой никакой почвы и делалось это для активизации против меня общественного мнения: невыполнение плана грозило потерей премии за полугодие и исключением комбината из списка предприятий, представленных к награждению знаменем ВЦСПС.

Один раз я хотел взять трубку, но не успел — Гезель появилась в дверях и сказала:

— Какое-то ЧП в заповеднике… Сейчас приедет директор… «Ответный удар не заставил себя ждать…» — подумал я.

Сувалдин буквально вбежал в мой кабинет — быстро, насколько позволяли ему костыли:

— Вам уже доложили об этих зверствах? Именно зверствах! Иначе это нельзя назвать!

У него были голос и лицо человека, побывавшего в аварии и внезапно лишившегося всех своих близких.

— Садитесь, пожалуйста.

Он сел, бросил на стол шляпу и бинокль.

— Кто-то разбросал отраву по территории заповедника. Это — конец качкалдакам… — На него было больно смотреть. — Мерзкое, бессмысленное истребление… Птице этой только и надо-то от нас — чтобы ей не мешали спокойно кормиться! Набрать сил для длинного перелёта. Подлое убийство слабых! Кто заведомо не может за себя постоять… — Он всхлипнул.

— Много птиц погибло?

— Очень! Качкалдаки, они как дети! Они же не знают, что человек самое страшное животное, какого надо бояться. Я сам виноват, я их к этому приучил!

— Каким образом яд попал в воду?

— Это сделано с парома. Связь хорошо налажена. Восточнокаспийск не зря называют Малый Баку. Вы не знаете, когда возвращается секретарь обкома?

Я слышал, что Митрохин в Москве, на каких-то совещаниях, — об этом по телефону в дежурке говорил Агаев.

— В конце недели. — Постепенно мне удалось его если не успокоить, то хотя бы отвлечь. Пару раз он даже улыбнулся.

— Вы давно здесь живёте? — поинтересовался я.

— В Восточнокаспийске? — У него был мягкий раскатистый голос, неторопливая речь, совсем не похожая на быструю, лишённую индивидуальности речь юристов. — Всю сознательную жизнь. Хотя начинал, как и вы, на том берегу…

Он снова заговорил о своих подопечных:

— В Красной книге записано: «Каждая нация перед лицом мира несёт ответственность за сокровища своей природы». А нам говорят: «Мы не выполняем план, потому что птица поедает рыбу! Из-за неё пусты прилавки!»

Я тоже слышал об этом.

— Человек, к сожалению, опускается до своего биовида. Он подсознательно не допускает конкурента. Не хочет, чтобы кто-то ещё питался тем же, что и он. А ведь говорить о вреде можно только в тех случаях, когда птица берёт рыбу непосредственно у человека! То есть то, что человек создал сам, разводит и охраняет… Вы согласны?

Я был полностью с ним согласен.

— …Бакланы и определённые виды чаек питаются и вредителями сельского хозяйства. Не только рыбой. Вы наверняка видели чаек на пахоте…

Его проблемы были так очевидны — бакланы, чирки, доверчивая птица качкалдак, которая без Сувалдина и его людей давно бы уже погибла.

— Вы кого-то подозреваете? — спросил я.

— Могу это сказать только вам… — Он заговорил сумбурно. — Это они… В отместку за сажевый комбинат. Я не политик, говорю, что думаю. Моя специальность — орнитология, там не надо хитрить…

Впервые я видел живого представителя этой редкой профессии. В сборниках военных приключений они фигурировали обычно в качестве кадровых иностранных разведчиков. Под предлогом наблюдения за птицами орнитологи следили за передвижением наших войск, а имидж чудаков, людей не от мира сего, служил прекрасной крышей.

— Это — за мою телеграмму в Москву о сбросе нефти. И за государственную комиссию, которая должна прибыть. Теперь они будут держать водоплавающих в качестве заложников…

Мы спустились к машине. Несмотря на костыли, Сувалдин легко шагал впереди меня — высоченного роста, атлетического сложения. Джинсы, шляпа, первоклассная оптика и впрямь делали его похожим на кадрового разведчика, каким рисовались они на страницах шпионских книжек.

— Мне и моей семье, — он обернулся, — эти бандиты ничего не могут сделать — только птицам… И они этим пользуются!

Директор заповедника прошёл во двор, я ещё заскочил в дежурку.

— Вы в курсе происшедшего в заповеднике? — спросил я.

— Да, Игорь Николаевич. — Дежурил капитан Баранов, светлоголовый русак, уроженец здешних мест. — Принимаем меры… Какая-то тварь набросала с парома заразы. Качкалдак — глупая птица, её и на крючок можно ловить, как рыбу. Нажралась!.. — Он говорил с ужасающим акцентом. Так и не овладев местным языком, он, похоже, свой родной утратил окончательно. — Сувалдин приучил её не бояться плавсредств, вот и получается…

Ущерб, нанесённый заповеднику, оказался значительным, но всё же меньшим, чем Сувалдин вначале представлял, и орнитолог понемногу успокоился.

На обратном пути мы на скорости проскочили дамбу через залив, нанесённый когда-то на все карты мира. Плотина не возвышалась над окружающей местностью, вся она была внизу, под ногами, с опущенным в её тело городом. С умолкнувшими голосами, с призывами повышать, увеличивать, встречать успехами, рапортовать, единодушно отдавать голоса. Как все петли и удавки, она была куца, крайне уродлива и действенна. Мы миновали её за несколько секунд, а чтобы прочитать все статьи, книги, публикации, посвящённые целесообразности или нецелесообразности дамбы, понадобились бы годы.

Сувалдин сам вёл машину — юркий «Москвич» последнего выпуска. Я сидел сзади — по диагонали, так нам было легче разговаривать.

— Как убийство рыбинспектора? Раскрыли? — спросил Сувалдин.

— Нет пока.

— Я очень надеюсь на начальника инспекции. На Цаххана Алиева. Энергичный товарищ. Жёсткий.

— Большая власть делает таких людей весьма опасными. Сувалдин засмеялся:

— А другие на этой работе и не нужны. Вы считаете браконьерство узловой проблемой в деле защиты осетровых?

— Я человек новый, — отшутился я.

— Там есть отмель. — Директор заповедника показал куда-то вперёд. Это отмель Зубкова. По фамилии прежнего начальника рыбинспекции. Портрет его как лучшего работника был помещён на обложку центрального журнала. А пока журнал печатался, сам Зубков предстал перед судом по обвинению во взяточничестве в крупных размерах и коррупции… — Сувалдин разговорился. Все находится в состоянии единства и борьбы противоположностей, то есть в соответствии с одним из основных законов диалектики. Но есть одно, что в нужную минуту сплачивает тут всех…

— Что же?

— Это звучит по меньшей мере странно. Красная рыба!..

Как мало я знал об этих краях. Моя жизнь только начиналась под знаком пухлогрудой, с полными короткими ногами, молодой синекуры…

Сувалдин вёл машину быстро. Вокруг повторялась обычная круговерть пейзажа. Ближайшая обочина, убегая назад, словно тянула за собой горизонт даль забегала вперёд и некоторое время двигалась вместе с машиной. Только фиолетовая середина пейзажа, вокруг которой всё кружилось, оставалась неподвижной, пока не исчезала позади.

— …Огромный азиатский регион может получить её только отсюда. А что такое красная рыба, икра? Продукты, без которых вы лично абсолютно безболезненно обходитесь… — Он легко, на ходу импровизировал. — Но есть люди, для которых балык, икра, осетрина — ежедневный обязательный атрибут барского стола. И не только аксессуар — но, как где-то на Западе, показатель твоего уровня, принадлежности к определённой части населения. Как марка машины, как фирменный знак костюма, обуви, района, где ты живёшь. Ни одного высокого гостя, представителя центра, человека, от которого хоть что-то зависит, не отпустят отсюда без красной рыбы! Без деликатеса. Ни один уважающий себя функционер не поедет ни в республику, ни тем более в Москву без подарков. Так принято — его и ждут с этим. Не с арбузом же! С рыбой, с икрой…

Он замолчал.

Впереди, на обочине, показались величественные рыжие дромадеры, похожие на сорванные этикетки сигарет «Кемел».

— А где их взять? Вот рыбнадзор и милиция и начинают браконьерские игры на море. Что-то вроде гона. Каждую весну. На днях будем снова свидетелями. Общесетевая операция…

Погода, похоже, портилась. Боковой ветер наносил на трассу ползучие дымящиеся языки песка. Машину начинало водить, как по наледи.

Судя по сводкам, ежегодно проводились большие мероприятия по озеленению Восточнокаспийска и пригородов, в чём отцы города аккуратно отчитывались. Если бы хоть десять процентов было не липой, а реальными посадками, люди бы давно уже жили в джунглях.

— …Обычно обставляют с большой помпой. План игры утверждает высокое начальство…

— Я думал, свою икорку и рыбу они получают из других фондов.

— Не говорите! Фондов всегда не хватает. А тут Кудреватых женит сына, Съедется человек сто добрых молодцев. И каких! И Москва, и Днепропетровск, и Тольятти… Господа, от которых всё зависит! Каждому надо и с собой дать. И не в «дипломат», а тючок… А тут ещё юбилей начальника управления внутренних дел…

— Эминова?

— Да. Сорок лет. Самый молодой генерал в республике. Прочат заместителем министра… Вы знакомы?

— По существу, нет.

— Вы должны знать его жену. Точнее, бывшую его жену. Она судмедэксперт… Мурадова.

— Дина?!

— Да. Толковый специалист, красивая женщина… Сувалдин включил магнитофон. Лайма Вайкуле и Валерий Леонтьев тотчас откликнулись модным шлягером: «А вы вдвоём, но не со мною…»

Сувалдин достал платок, вытер лицо.

— Как вы думаете, может ли заповедник назначить вознаграждение тем, кто обеспечит сохранность птиц? А? У нас с женой нашлись бы свои сбережения…

— Как-то не принято, — сказал я, думая о другом.

— Я знаю. Но что делать?!

Несколько лебедей замечательной красоты плыли к нам по аквамариновой воде.

— Птицы эти были больны, — объяснил Сувалдин. — Ослабели, поэтому вовремя не улетели. Теперь обречены на гибель… Закон жизни: кто вовремя не улетел, тот погибает…

Он замолчал, и до самого города мы больше не разговаривали.

Я вышел на перекрёстке, неподалёку от прокуратуры, перешагнул тяжёлую чугунную цепь, отделявшую проезжую часть от тротуара. Кто-то поздоровался со мной, я рассеянно кивнул. Набрал номер судебно-медицинской экспертизы и услышал голос Анны.

— Мурадрва… Я помолчал.

— Алло! — сказала Анна. — Вас не слышно…

Она хотела повесить трубку, но вдруг замолчала. Была хорошая слышимость — очень близко я ощутил её глубокое, сдерживаемое дыхание. Так же, видимо, внимала она моему. Вдруг снова прозвучал её голос.

— Позвоните мне вечером. А лучше — просто приезжайте. Адрес есть в вашем справочнике…

Ещё в коридоре услышал из приёмной громкий голос Цаххана Алиева.

Начальник рыбинспекции возмущённо рассказывал моему помощнику и Гезель:

— …Сидят передо мной в автобусе в обнимку и целуются… Бала флегматично задал вопрос:

— Ну и что такого?

— Как «что такого»? — возмутился начальник рыбинспекции. — Неприлично это. Порядочная девушка не даст себя целовать в автобусе.

Гезель, поглаживая свой большой живот и тихо усмехаясь, заметила:

— У вас, Цаххан Магомедович, не очень современные взгляды. Кому они мешают, если целуются в автобусе?

— Как «кому мешают»? Женщина, подумай, что ты говоришь? Это ж до чего угодно они так могут дойти. Ну хорошо ещё, если бы был лёгкий братский поцелуй — ладно, пускай. А взасос? Это мыслимо ли раньше было?

Бала со смехом заметил:

— А откуда вы знаете, как раньше-то было?

Алиев не успел ответить, потому что заметил меня в дверях, махнул на своих оппонентов рукой и сказал мне сочувствующе:

— Ох, тяжело вам будет, Игорь Николаевич, с таким штатом работать… Люди уже в автобусах целуются — а им «ну и что!».

Может, целомудрие Цаххана особенно оскорблялось тем, что молодые люди целовались не в обычном рейсовом автобусе, а в бывшем похоронном?

— Вам звонили… — доложила Гезель. — Жена. Потом из обкома. Ещё прокурор бассейна. Он уже второй раз звонит. Я сказала, что вы скоро будете.

Я пожалел, что звонок из обкома меня не застал. Там не любили, когда нужного человека не оказывалось на месте. И никогда не звонили зря. Прокурору бассейна я ещё мог что-то объяснить, как, впрочем, и жене.

— Есть чай. — Гезель включила свет, было уже сумрачно. Я внимательно посмотрел на неё. Под моим взглядом Гезель не прошла, скорее, проплыла к двери, обтекаемая, невесомая в ватной полноте кокона. Было ясно, что очень скоро я лишусь одного из самых надёжных своих помощников. — Прокурор бассейна в принципе одобрил закрытие установки…

— Точно, — Бала кивнул.

Внизу послышался шум машины. Мы вышли на балкон. Приехал начальник милиции. Потому, как он поднял глаза на окна, я понял, что он зайдёт в прокуратуру.

Так и было.

В коридоре послышались шаги.

— Это Эдуард Гусейнович, — предупредил Бала.

Он удивительно робел перед ним. Для меня же Эдик Агаев по-прежнему оставался одним из парней моего детства. Эдик куда-то собирался — на нём был новый, с иголочки, костюм из какой-то блестящей, не виданной мною доселе ткани.

— Сувалдин не проявил достаточной распорядительности. В сажевый комбинат полез, а у себя под носом не заметил…

— В конфликте с Кудреватых Агаев безоговорочно поддержал местное начальство.

— Кто мог это сделать?

— Трудно сказать. Мог и кто-то из работавших раньше в заповеднике. Как администратор Сувалдин — пустое место… Ему качкалдаки дороже людей. Чуть что — «уволить»! Я приказал проверить всех, кто был обижен директором. Таких там несколько.

Вслед за Агаевым в кабинете появился Бураков. Он был как-то особенно пузат и спокоен.

— Я позвонил на тот берег… — начал он. — Они допросят команду парома — может, кто-нибудь что-то знает. Обойдут каюты, трюм — мог остаться запах карбида или сам химикат.

— Он достал платок, тщательно продул нос. — Когда паром вернётся, произведём повторный осмотр.

Бураков был, несомненно, профессионалом в своём деле, хотя я по-прежнему считал, что чиновничьи игры — не занятие для людей медвежьей породы. Они здоровеют от мешков с цементом, которые шутя снимают с машины и кладут на транспортёр, а от невесомых, покрытых каракулями бумажных страниц у них повышается давление и барахлит сердце, которое они стайной тоской по прошлому именуют мотором. Я слышал отдышку, которую Бураков тщательно маскировал, и вспомнил, как однажды видел стопку книг, купленных Бураковым. Все были издания Академии наук в тяжёлых дорогих переплётах — Светоний, Эразм Роттердамский, Платон… «Пойду на пенсию — буду читать…» — пояснил заместитель Агаева, убирая литературу в сейф.

— Несколько человек я послал на пристань, — продолжал Бураков. — Там постоянно люди с того берега. Могли быть в курсе — видели что-то либо слышали. Я думаю — это дело несовершеннолетних. У них это вроде лабораторных занятий… Опыты!

Я не стал его разочаровывать: «Лабораторный опыт отличается тем, что за ним нужно наблюдать! А что увидишь за бортом парома! Ночью!..»

Милиция всегда преуменьшает степень преступления, пока не удаётся найти виновных, когда же преступники попадают ей в руки — важность и общественный резонанс сразу же на порядок возрастают.

Гезель ушла. Один за другим поднялись Цаххан Алиев и Бураков. Агаев всё сидел, время от времени поправляя острую стрелку на брюках. Ожидал ли он, что я проявлю интерес к его экипировке?

Наконец поднялся и он.

— Готовится большая общесетевая операция на море. Дату сообщат в последнюю минуту в запечатанном конверте…

— Вот как? — Предупреждённый Сувалдиным, я не проявил особого любопытства.

— …Будут задействованы водоохранные суда, вертолёты. Весь личный состав… Удар нанесём крепкий и неожиданный.

— В ближайшие дни?

— Я думаю, недели через полторы…

«Начальство успеет отыграть торжества…» — подумал я.

— А план операции?

— Мне как раз и надо сегодня согласовать его с генералом Эминовым…

Я взглянул за окно, было совсем темно.

— Эминов пригласил к себе. Вместе с Лорой. Лорка и его жена какие-то там родственницы…

Он объяснил своё появление в парадном костюме и заодно предостерёг.

-..И ещё. Меня пару-тройку дней не будет. Поеду по участку… Так что — связь с Бураковым… — Он простился, не подав руки.

Пятиэтажный, хрущёвской застройки, дом стоял в самой глубине двора. Я поднялся по незнакомой, плохо освещённой лестнице. Дверь была не заперта. Меня ждали. В крохотную прихожую падал свет, проникавший сквозь короткое колено узкого коридорчика.

Анна вышла навстречу, загородив свет. Я не видел лица, висок её оказался рядом с моими губами, я поцеловал его вместе с жёсткой прядкой волос, а моя рука невольно ощутила сильную упругую грудь, закрытую тяжёлой гладкой материей. Анна подняла голову, с минуту, а может, всего секунду мы стояли, прижавшись друг к другу, дрожа, — покорные, даже печальные перед стихией, которая нами теперь распоряжалась.

Нас закружило. Не разъединяясь, не говоря ни слова, не разнимая рук, мы вошли в комнату. Против двери стояла тахта; не отпуская друг друга, мы лихорадочно-быстро стали раздеваться. Я ощутил под ногами мягкий туркменский ковёр. Свет погас.

— Милый-милый-милый… — вполголоса бессвязно повторяла Анна.

Потом мы лежали молча, мысленно прогнозируя возможные последствия происшедшего.

Никогда в жизни у меня не было коротких связей. Я всегда принадлежал человеку, с каким делил ложе, и чувствовал себя виноватым перед женщинами, с которыми раньше был близок.

Оказали ли на это влияние позднее созревание или полная сексуальная непросвещённость моего поколения? Что мы знали? Рассказы о шпанских мушках, которых никто никогда не видел, но которые якобы всесильно облегчали, если подложить их в еду или питьё. Долгое время над моим сознанием, как и у других десяти — двенадцатилетних пацанов, висела страшная угроза «склещивания» — соединения «намертво» с девочкой во время близости. Впереди маячила полная безвыходность, поскольку разъединиться в таких случаях можно было единственно только с помощью ванны и парного молока. Но если с ванной ещё всё в общем был о ясно, то полностью непонятно — как бы мы попали в неё и как достали необходимое количество молока…

— Не спишь? — спросил я.

— Нет. — Она смотрела перед собой, в потолок. — Я думаю, как всё осложнилось теперь для нас обоих.

— Но вы с Эминовым разошлись?

— Официально? Нет, он не даёт мне развода. Боится, чтобы это не отразилось на его карьере.

Я повернулся и ощутил её нежное, крепкое бедро. Анна освободилась от моей руки, повернула голову. Жёсткая копна волос снова упала мне на плечо.

— Милый-милый… — Её горячие губы коснулись моей ключицы. Милый-милый…

Поздно ночью мы пили на кухне зелёный ароматный чай и говорили обо всём, кроме того, что касалось нас самих.

Я рассказал, что прокурор бассейна в принципе одобрил запрет на пользование пусковой установкой.

— Надо ждать: вот-вот появится комиссия из Москвы!.. Она улыбнулась невпопад — чему-то, что теперь было между нами, погладила меня по руке.

— Всё равно всё обернётся против Сувалдина и тебя. За Кудреватых можно и не волноваться. Он — Герой Труда. Комбинат всесоюзного значения. Считается, что работает на оборону. Директор откупится! Так уже бывало. Я ведь местная, знаю. Откупится и на этот раз.

— Чем? Сажей?

— Зачем сажей? Красной рыбой! — Она взяла мою руку и неожиданно поцеловала. — Самое ценное в наших краях — чего нет нигде: это зелёное море, красная рыба и чёрная икра…

— Она почти слово в слово повторила то же, что и Сувалдин.

— Сейчас начнут готовить операцию на море…

— И после набьют холодильники осетровыми?

— Ни в коем случае! Браконьеры, перекупщики, снабженцы получат задание начальства и сами всё принесут. А когда откупятся, для виду будет устроена облава. С катерами, с вертолётами. Только ловить будет некого… Это каждый год повторяется… Помню, в доме у Эминова в это время всегда появлялись огромные чаны. Икра, осетрина… В день рождения всё это подавалось. Вместе с сайгаком…

— А сайгак откуда?

— Твой сослуживец Эдик Агаев за несколько дней до юбилея возьмёт служебную командировку в горы…

— Он уже предупредил меня об отъезде… Что это? В углу что-то тихо зашуршало, я прислушался.

— Ты чего? — спросила Анна.

— Тш-ш!

— Боишься мышей?

— Панически. Особенно крыс!

— А я котов. — Анна засмеялась. — Наверное, в другой жизни я сама была мышь или крыса…

— А знаешь… — сказал я. — В этом году всё будет иначе. Я смешаю им карты…

5

Бала ждал во дворе.

Позади хлопнула дверь — это был Хаджинур. Я окликнул его:

— Домой?

— Да нет. — Он прикурил. На Хаджинуре были всё те же кожаная куртка и брюки, раструбом спускавшиеся на мягкие сапоги. — Надо пройти по пристани, там вечерами предлагают краденое.

Кто-то позвал его: из дежурки выкатилось сразу несколько человек.

Я отошёл.

Под деревьями было уже темно — несколько магнитофонов крутили один и тот же шлягер, который я слышал в машине Сувалдина: «На вернисаже как-то раз случайно встретила я вас…»

Луны не было, это показалось мне хорошим знаком. В безлунные ночи браконьеры охотнее проверяют свои пиратские сети на осетровых.

Мы с Балой сели в машину.

— Ну, что ж! — сказал я. — С богом! Через несколько минут я притормозил «Ниву» рядом с Орезовым.

— Садитесь, прокатимся. — Я открыл дверцу.

— Далеко? — спросил Хаджинур.

— В сторону метеостанции. А то Бала совсем заскучал. — Мой помощник смущённо улыбнулся.

Хаджинур постоял. Он чувствовал, что выбор, который он сейчас сделает, может Круто изменить всю его жизнь. Но колебался он не более секунды.

— Согласен. — Срезов мягко-бесшумно влез в машину.

На этот раз я вёл «Ниву» сам. Рядом. сидел Хаджинур, сзади, подпрыгивая на неровностях дороги, трясся Бала.

Ехали молча. Хаджинур, удобно устроившись, маленькой полоской наждака шлифовал свой охотничий нож. Даже на взгляд было видно, что финка бритвенной остроты. Когда она достигла нужной ему кондиции, Хаджинур засучил рукав и аккуратно провёл ножом вдоль волосатой руки.

— Будем держаться трассы или махнём берегом? — Я отвлёк его от опасного развлечения.

— Можно трассой. — Он удовлетворённо хмыкнул и засунул финку в ножны.

Светофоры салютовали нам жёлтыми предупредительными огнями. Прохожих было немного. У магазина на проспекте Рыбаков пришлось резко затормозить. Бедолага-офицер, рискуя нарваться на патруль, тащил через дорогу две нагруженные с верхом сумки; впереди, сунув руки в карманы плаща, налегке топала его жена.

— Я бы в жизни такого не потерпел… — скрипнул зубами Хаджинур.

Мы с Балой промолчали.

За оградой завода минеральных удобрений высились, словно гигантские кастрюли, белые металлические баки. Дорогу нам перебежала жёлтая бродячая собака — я снова затормозил. Фары осветили голые тёмные бугры впереди.

Уже знакомая дорога вела в ночь, исчезая и вновь появляясь между барханов. Я хотел сократить расстояние, но раздумал.

В пустыне нет ориентиров. Она бесплодна, безгранична, однообразна, нельзя точно определить, не имея опыта, сколько ты проехал, сколько тебе осталось. Пустыня втягивает тебя, как пропасть, делая ничтожной частью самой себя. Чёрная пасть вседозволенности. Как, наверное, страшно остаться в пустыне одному ночью.

Иллюзию обжитости составляли столбы электропередачи. Насколько глухо это место, можно было судить по тому, что за всё время, пока мы ехали, нам никто не встретился, и только в одном месте я обогнал казаха с лошадью, явно единственного на трассе.

— Машины! — хрипло сказал вдруг Хаджинур. — Выключите свет…

Далеко, по другую сторону впадины, шли встречные машины. Ещё дальше начиналась темнота, простиравшаяся, казалось, до самой отмели преступного рыбинспектора Зубкова, о котором мне поведал Сувалдин.

Я затормозил. Мы вышли из «Нивы».

Огни встречных машин были ещё далеко, снопы света то вздымались, то снижались вместе с дорогой.

— Как мы узнаем, едут ли они с рыбой? — спросил Бала обеспокоенно. Выросший в семье юристов, он заботился о том, чтобы не нарушить прокурорскую этику.

— Этого я пока не знаю, Бала, — ответил я. — Там увидим.

Встречный транспорт был уже недалеко.

Я услышал музыку. Это была вся та же мелодия — «…А вы вдвоём, но не со мною…».

Мы вернулись в машину, я снова включил зажигание. Приближавшиеся снопы света весело ползли между барханами.

Я подвёл «Ниву» к осевой и затормозил.

— Будете останавливать здесь, — объявил я Хаджинуру и Бале. — Сам я останусь за рулём. Если они попробуют развернуться, мы их быстро догоним.

— Это Вахидов, — сказал Хаджинур через минуту. — Сажевый комбинат. Нас заметили.

Впереди шла уже знакомая, бежевого цвета, «Волга», она шла прямо на нас. Нашей прокурорской карете предстояло первое боевое крещение.

Другие машины начали сворачивать — мы ничего не могли с ними поделать.

«Волга» Вахидова затормозила, подъехав почти вплотную к высланным мною дозорным, из неё вышел грузный, начальственного вида человек. Он что-то сказал Хаджинуру и Бале, и все трое направились ко мне. Вид у моих посланцев был явно смущённый.

Не заглушив мотор, продолжая наблюдать за «Волгой» на дороге, я вышел, остановился у кабины.

— Здоров… — начальственно-дружелюбно пробасил прибывший. — Парфёнов, зампред Рыбакколхозсоюза. — Моя ладонь утонула в его мощной мясистой лапе. — Рад познакомиться. Вот… Предисполкома дал машину — проехать, посмотреть, какие условия у рыбачков… Куришь? — Он достал коробку с вензелями на крышке. — «Герцеговина Флор». Любимые папиросы были у Хозяина…

Я хмуро смотрел на его добродушно-оплывшую будку, добротный, слегка расплывшийся по обрюзгшей фигуре пиджак с депутатским значком.

— Такие дела, мужики… — Он помолчал, словно обдумывая общую нашу беду — пустые полки магазинов, казнокрадство, экономическую катастрофу.

Я знал всё, что сейчас будет: доверительный перекур, несколько конфиденциальных новостей с самого верха, пара одобрительных слов по адресу нашей благородной профессии… И совращение. Вместе с крепким мужским рукопожатием.

Мы уже курили. Всё так и было.

— Обстановка в области сложная. — Парфёнов энергично зачадил «Герцеговиной». Мощные струи потянулись по его новой, со склада, штормовке. — Мэр мандражирует… Его можно понять: правительственную комиссию возглавит кто-то из зампредов…

Предполагалось, что я, прокуроришка маленькой пятистепенной прокуратуры со штатом в три человека, изойду слюной от великой чести, оказанной мне одним из сильных мира сего.

В бежевой «Волге» было тихо, там тоже не выключили зажигание.

Парфёнов не спешил. Выдержке его стоило позавидовать. Он задал несколько незначительных вопросов, лишь потом взял быка за рога:

— Квартиру тебе не дали? А чего не приходишь? — Он разыграл удивление. — Вы же водная прокуратура! Можешь претендовать на площадь в ведомственном жилом фонде… Постой! На днях уезжает предрыбколхоза Куманьков… Знаешь его? Хоромы у него, правда, не бог весть какие… Три комнаты. Окна на одну сторону. Ты зайди…

Я был благодарен судьбе, что жена не слышит нашего разговора.

— Тогда помощник твой, — он взглянул на Балу, — переехал бы в комнату, которую ты занимаешь…

Транспорт, который двигался позади бежевой «Волги», успел благополучно нас объехать и теперь снова выбирался на трассу далеко за нашими спинами.

— Ну ладно, — сказал я. — Мы здесь не за тем собрались. Скажите водителю — пусть откроет багажник…

— А это ещё зачем? — Парфёнов разыграл искреннее недоумение. — Ты можешь мне объяснить?

— Могу. — Я уже закусил удила, и всё было мне нипочём. — Там, может статься, есть красная рыба.

— Там нет никакой рыбы.

— Я предпочёл бы убедиться.

Он с сожалением посмотрел на меня.

— Что же, по-твоему, коммунист, даже если он прокурор, не может доверять другому коммунисту? Ведь если мы с тобой друг другу сегодня не поверили, как же нам люди будут верить?

— Дело не в партийной принадлежности…

— Вот, значит, как… — Он присвистнул. — Круто берёшь! Ну ладно. Будем считать, что ты погорячился… Я поехал! — Он подал руку Хаджинуру, Бале, сочувственно взглянул на меня, тяжело повернул к машине. — И смотри, не откладывай с квартирой. А то перехватят…

В «Волге» включили мотор, водитель аккуратно подал её вперёд, к Парфёнову. Под шипами заскрипел песок Машина была уже рядом.

Я нагнулся к дверце водителя. Через окно — он не успел мне помешать выдернул ключ зажигания.

— Выходите.

— Что такое?

Уже знакомый мне снабженец сажевого комбината — лысый, с выбритым подбородком и усами подковой — показался из машины.

— Откройте багажник. — Я положил ключи на капот.

Снабженец посмотрел на Парфёнова. Начальственный зампред Рыбакколхозсоюза ничего не сказал, сделал несколько шагов в сторону.

— Я человек маленький, как скажете… — Вахидов открыл багажник, крышка поднялась до упора, энергично и плавно качнулась.

Багажник оказался заполнен тушами свежей рыбы. Это были осетры — не особо крупные, шесть — десять килограммов каждый.

Я закрыл багажник.

— Прошу в машину. Бала. — Я обернулся к своему помощнику, он был тише воды и ниже травы. — Перейдёте в «Волгу». За руль. Доставите обоих в прокуратуру. Хаджинур сядет на заднее сиденье между ними…

— Я понял.

— Возьмите от обоих объяснения. Чья рыба, как к ним попала? Куда везут, занимались ли раньше скупкой осетровых у браконьеров и у кого именно? И ждите меня. Я ещё проскочу вдоль берега. Всё. '

— Не всё! — Парфёнов злобно взглянул в мою сторону. — И здесь смотри тоже! — Он дёрнул дверцу. И меня обыщи! Чего уж там! — Он стал выворачивать пустые карманы. — Поиздевайся вдоволь! Сегодня Парфёнов у тебя в руках! Но завтра ты мне ответишь за проюкацию! — Он бешено закрутил перед моим носом огромным кулаком. — За то, что вы мне подсунули в багажник! Вместе с этим… — Он ткнул пальцем в Вахидова. — Все ответите! Сволочи!

Он тяжело плюхнулся в машину, но не сзади, с Хаджинуром, как я предлагал, а на первое сиденье, рядом с Балой.

— Я требую срочно доставить меня к дежурному по облисполкому. Я депутат и пользуюсь депутатской неприкосновенностью…

«Чёрт с тобой, — подумал я. — Надеюсь, ты не выхватишь руль и не сбросишь машину в кювет».

Орезов молча сел на второе сиденье.

— Одну минутку, товарищ прокурор!.. Вахидов отозвал меня.

— Одну минутку… — В машине нас не могли слышать. — Я человек не богатый, есть люди богаче меня.» Но всё же! Я позвоню, мне принесут. Сколько? Тридцать тысяч?

— В машину! — приказал я.

— Пятьдесят? Сто тысяч?

— Бала, — я нагнулся к кабине, — сразу вызывайте следователя. Пусть возбуждает уголовное дело, посылает людей на обыск. И сразу арест на имущество…

Минут тридцать я буквально крался с «Нивой» по трассе, до одури вглядываясь в черноту. Время от времени останавливался, выходил на дорогу. Стояла абсолютная тишина. Ветер был с моря.

«Настоящая браконьерская ночь… Даже если заглохнет мотор, лодку всё равно не вынесет на середину, а прибьёт к берегу…»

Побережье было пусто. В одном месте я увидел несколько «козлятников», но и в них тоже было темно и пусто. Я плохо представлял себе, где может находиться браконьерская лодка, выгрузившая добычу. Зарыться в песок? Вернуться в море? Я слышал об обоих этих вариантах. Тягач тоже мог уволочь тяжёлую лодку. Но чтобы погрузить её на машину, требовалось достаточное число людей.

Под ногу мне попало что-то твёрдое. Я нагнулся. Это был обломанный кусок весла, тут же валялась изуродованная уключина от «кулаза». Железо было натыкано всюду.

Я решил не ехать дальше, укрыл «Ниву» позади «козлятников»: если бы лодку повезли по трассе, они не смогли бы проскользнуть незаметно.

Показалась луна, она была похожа на огромную приплюснутую чашу. Вдали виднелось несколько домов — в них никто не жил: пустые глазницы окон, выщербленные стены. Берег, покрытый серым мелким ракушечником, чуть слышно поскрипывал, звук напоминал скрип качалок, без устали ночью и днём качавших нефть.

В море, впереди, что-то темнело. Это были уже виденные мною остатки разрушенных скал. Я находился метрах в трёхстах от метеостанции, у опустелого города. «Все следы ведут сюда…»

В ту же секунду я увидел фары быстро отъехавшей от берега машины.

Пока я был здесь, она находилась по другую сторону метеостанции. Это был, должно быть, приспособленный для езды по ракушечнику с песком мощный «газон» с двумя ведущими осями и высокой посадкой. Водитель шёл на скорости по грунтовой, сильно петлявшей дороге в сторону шоссе. По-видимому, он решил пройти её быстро, в один приём, чтобы не засесть.

Это ему удалось. На трассе машина остановилась. Водитель, как и я, выключил фары, вышел из кабины — мне было хорошо слышно, как щёлкнула дверца. Он несколько секунд постоял. Потом дверца щёлкнула вторично.

Я дал ему отъехать, осторожно повёл «Ниву» к шоссе.

План мой был прост — не приближаться к едущему впереди, пока мы не окажемся перед самым городом.

Гонка Началась.

Он знал дорогу и сразу же легко ушёл вперёд. Я мчался в полном одиночестве.

Шуршал асфальт. Я держал скорость под восемьдесят с лишним, но впереди было по-прежнему темно, пусто.

«Бала и Хаджинур завезли сиятельного зампреда Рыбак-колхозсоюза в облисполком и занялись Вахидовым и рыбой… — подумал я. — Бала, должно быть, берёт объяснение, а Хаджинур созванивается с торгашами…» Ресторан на пристани ещё работал.

«Ниву» сильно заносило — я мчался, словно по наледи.

Скоро должны были появиться окрестности Восточнокаспийска железнодорожный переезд, замкнутый перемычкой кусок залива для сброса использованных вод, и дальше старый, Полуразрушенный пост ГАИ…

Внезапно далеко впереди я увидел ощупывающие дорогу полоски света, они показались мне удивительно короткими, словно отрубленными. Там шла машина. Вот её фары выхватили из черноты информационный щит ГАИ, поднятый под углом полосатый шлагбаум. Я резко прибавил скорость.

В город мы въехали почти одновременно. Незнание топографии города не позволяло мне двигаться параллельными улицами: я принуждён был держаться «на длинном хвосте».

Не удалось мне и разглядеть номер машины. Я понял только — передо мной был никакой не «газон», а обычный «Москвич». В полумраке было трудно определить его цвет, что-то подсказывало мне, что машина изрядно потрёпана и управляет ею никакой не ас, а любитель. И возможно, нетрезвый.

Так мы тянулись ещё некоторое время один за другим, пока неизвестный водитель неожиданно не свернул к Нахалстрою. Мы проскочили центр неряшливой площади с «Парикмахерской Гарегина», с основополагающими жизненными вехами — роддомом и приютом для престарелых. «Москвич» сделал ещё два-три поворота, и тут я его потерял.

Было темно. Я мгновенно прекратил преследование, главным было сейчас точно установить свои координаты, тогда утром можно продолжить розыск.

Я выскочил из машины. Прошёл вдоль улочки. Глиняные невысокие дувалы. Тусклый свет. Приземистые домики с прилепившимися к ним террасками. Сарайчики. Гаражи.

«Если я точно свернул за ним, машина должна стоять где-то здесь…»

«Второй тупик Чапаева» — значилось на табличке.

Я почти бегом вернулся в машину, включил зажигание.

Панельный жилой дом — с водной милицией и прокуратурой в угловом подъезде — не спал. Идя по двору, я слышал доносившиеся сверху отголоски детского плача, приглушённый смех, музыку.

Окна водной милиции были ярко освещены, словно там отмечалось торжество. Балюстрада водной прокуратуры выглядела тускло. В кабинете у Балы неярко горела настольная лампа.

— Прокурор области вас разыскивает, Игорь Николаевич» — объявил дежурный Баранов. — Он просил сразу ему позвонить.

— Что-нибудь произошло? — спросил я.

— Да нет. Всё нормально. Повезли осетрину сдавать — пока не вернулись.

— Следователь приехал?

— Сказал, уложит детей и приедет…

Я поднялся к Бале.

В кабинете было тихо. Мой помощник что-то быстро записывал. Напротив, обняв ладонями виски, беззвучно раскачивался на стуле Вахидов. Я понял, что он молится. Или плачет.

Я включил верхний свет. Вахидов поднял голову. Передо мной сидел человек, увидевший за моей спиной собственную смерть.

Я поманил Балу на балкон.

— Что случилось?

— Парфёнов в машине повёл себя резко. Сказал, что Вахидова надо расстрелять, как Умара Кулиева, потому что это экономическая диверсия спекулировать осетриной, когда простой народ голодает…

— Ну и подонок!

— Вахидов понял, что начальство от него открестилось. Сделает козлом отпущения… Сейчас он всё рассказывает…

— Всё?

— Или почти всё. Как выручал начальство. А заодно набивал карманы себе и им… — Бала выражался в не свойственной ему решительной манере. — По указанию областных властей он на протяжении ряда лет закупает у браконьеров икру и красную рыбу… Причём в большом количестве. В последнее время он приобрёл двести пятнадцать килограммов приготовленной кустарным способом паюсной икры…

— И куда икра пошла дальше?

— На стол к узкому кругу лиц. На подарки. В Москву.

— А что руководство комбината?

— Оно — в курсе. Всё оформляется через ОРС…

— А указания?

— Только устные. Ни письменных распоряжений — ничего! Собственно, мы как следует и не поговорили… Очень много звонков. Я не беру трубку, тогда звонят дежурному. Областной прокурор, директор саженого комбината — все уже знают — Парфёнов будто бы обвинил нас в провокации… Смешно!

Смешного было мало.

Бала не представлял себе людей, против которых мы выступили, и последствий нашего противостояния. За нечто совсем невинное по сравнению с этим я в один момент оказался по другую сторону Хазарского моря.

— На обыск к Вахидову уехали?

— Да. Хаджинур и обэхээсник. Сразу же, как мы вернулись.

— Бураков не приезжал?

— Его не нашли. Полковник Агаев в командировке.

— Сделаем так, Бала… Сейчас ты отсюда уедешь. — Он удивлённо посмотрел на меня. — Тут нам не дадут работать. Перевезём Вахидова на пристань… — Несколько дней назад полковник Эдик Агаев уступил нам часть причала, где мы могли поставить свой катер. Там же у нас было небольшое помещение со столом и несколькими стульями. — Магнитофон у тебя на месте? Я знал, что он держит в столе портативный магнитофон и кассеты.

— Тут.

— Возьми с собой. Обязательно запишешь его показания… — Я спешил, нервозность, моя передалась Бале. — Будешь продолжать без меня. Я приеду, как только освобожусь…

Вахидов, не слушая наш разговор, тягуче-безмолвно раскачивался на стуле.

— Пойдёмте с нами, — сказал я. Он покорно поднялся. Мы пошли к дверям. Бала хотел выключить свет, но я предупредил:

— Не надо. Только дверь запри!

В приёмной я нашёл ключ от чёрной лестницы, незамеченные, мы спустились вниз.

— Сюда? — Бала показал на бежевую «Волгу» Вахидова.

— Пусть стоит. Я отвезу вас сам.

Едва я вернулся, как в коридоре раздались шаги. Последним движением я выгреб из сейфа кучу бумаг, бросил на стол. И тут же кто-то без стука властно распахнул дверь.

— Могу?

На пороге стоял круглощёкий, спелый, как наливное яблоко, зампредисполкома Шалаев, который ещё на днях интересовался, не задерживали ли мы браконьеров с икрой. За ним выступал собственной персоной прокурор области Довиденко — длинный, под потолок, колосс на бог весть уж каких там ногах.

На Довиденко была «генеральская» — государственного советника юстиции — форма. Непонятно, почему он оказался в ней в столь поздний час. Может, надел специально? Чтобы покрепче надавить?

Кто-то третий — невидимый мне — подёргал дверь кабинета Балы, но, решив, что она заперта изнутри, отошёл.

— Вот он, возмутитель спокойствия!.. — вполне дружески, даже радостно приветствовал меня Шалаев. Небольшого роста, в отличие от Довиденко, он производил впечатление человека сильного и крупного, с крутыми, как у зубра, плечами и короткой шеей. — Навёл, понимаешь, страху на всех, а сам сидит тут со своей макулатурой… — Он показал на сваленные в беспорядке бумаги.

— Дежурный передал тебе, чтоб позвонил? — сухо спросил Довиденко. Может, забыл? С ним станется… Я успокоил его:

— Передал.

— А чего не звонил?

Он хотел, чтобы я чётко определил позицию. «Не дозвонился», «У тебя было занято», «Извини»… Мне простилась бы любая ложь, потому что за ней стояло отступление, нежелание портить отношения с местной властью, покорность, капитуляция.

— Не позвонил — и всё! — сказал я.

— Как это? «Не позвонил — и всё»? — попёр Довиденко.

— Ну так. Как слышал…

Я с ходу сломал его представления о каких-то отношениях, которые будто бы связывают нас крепче, чем наши обязанности перед законом, перед совестью. Перед элементарной порядочностью.

— Да я!.. Да ты знаешь!.. — От моей наглости Довиденко даже потерял дар речи.

— Пошёл ты!

— Бросьте вы, мужики… — Шалаев просунулся между нами. С его круглого смешливого лица не сходила терпеливая, ласковая улыбка. — И ты тоже хорош! — Он обернулся ко мне. — Мы к тебе в гости в первый раз… А ты? Разве гостей так встречают?

— В ту же минуту, словно по волшебству, в дверь постучали. Баранов внёс на подносе заварочный чайник, ложки, чашки, тарелочку с миндалём и изюмом. Откуда-то появилась бутылка «Кер-оглы». Дежурный проворно разлил по чашкам коньяк, сунул в каждую чайную ложечку, как в чай, пожелал нам приятного аппетита и неслышно удалился.

Я узнал школу Эдика Агаева.

— За встречу. — Шалаев поднял чашку, предварительно убрав из неё ложку. — За успехи. И служебные, и личные.

Шалаев не опустился до разговоров о квартире для прокурора, как это сделал до него незадачливый зампред Рыбакколхозсоюза, и даже не упомянул о Парфёнове.

— Непорядков много. Не всё идёт, как хотелось бы…

Он оказался хитрее и дипломатичнее прокурора — он понял меня сразу и теперь пытался переориентировать дубоватого, прямолинейного Довиденко.

— Но надо друг другу помогать. Интересы-то у нас одни. Так? Надо всем вместе. Тогда, может, что-то и получится… — Он допил чашку. Мы с Довиденко только пригубили. — Что нам делить?

Мы немного ещё поговорили. Шалаев взглянул на наши чашки с коньяком, на часы, поднялся.

— Ну, вы тут сами, мужики. Если что надо, мы всегда поддержим, только чтобы для дела хорошо…

Я проводил Шалаева вниз. Когда я вернулся, Довиденко ждал меня в приёмной, глядя на закрытую дверь в кабинет Балы.

Из-под двери моего зама тянулась узкая светлая полоска. Я включил свет в приёмной, и она исчезла.

Мы вернулись ко мне в кабинет.

Несмотря на то что Довиденко приехал специально, чтобы со мной поговорить, начало разговора у него не было готово. Слишком долго действовал он и жил только либо как начальник, либо как подчинённый. Обе эти позиции сейчас не годились.

— Какие у тебя силы, чтобы раскрутить это дело с рыбой? — Довиденко, наконец, решился.

— Не густо, — признал я. — Нас всего трое.

— Следователь у тебя один?

— Один.

— Ещё у Агаева один, — задумчиво сказал Довиденко. — Да ещё двое оперативников.

— Трое. Один в ОБХСС.

— Да-а.

Он вынул расчёску, несколько раз тронул макушку, где уже намечался заметный отлив волос, продул зубцы и, не глядя, сунул её назад, в карман. Несмотря на генеральские отличия, он был похож на начальника станции, принарядившегося к встрече поезда с делегатами.

— А дело большое, серьёзное… Тут для целой бригады работы на несколько лет. Согласен? Изымать документацию в отделе снабжения… Экспертизы… Судебно-бухгалтерскую, судебно-экономическую… Эти обязательно! Осетровую оформляли, видимо, какчастиковую, полученную в рыбколхозах… Значит, судебно-ихтиологическую…

Довиденко, скорее всего, был выдвинут в прокуроры из следователей, в нём чувствовался конкретно-деловой профессионализм.

— …Поднять накладные, путевые листы — доказать, что в те дни, когда оформлялись накладные, в рыбколхозы машины не направляли. Допросы шофёров, экспедиторов… А тут ещё — холодильные установки! Мастера должны были видеть, чем загружены холодильники. Большо-о-е дело!

Всё, о чём он говорил, было абсолютно верно.

— …Конечно, взять в производство такое дело лестно и почётно… Но маленькой прокуратуре с этим не справиться. Нет ни сил, ни средств, так? Я молчал. — Значит, всё равно придётся просить помощь со стороны…

— Есть ещё бассейновая прокуратура… — возразил я.

— Дело это только начинается в море, — гнул своё Довиденко. — А ниточки-то всё равно тянут сюда, на сушу. В глубь города, в районы. К нам. А кроме того, водникам не пробить противодействие, которое наверняка начнётся. Вы не знаете расстановки здешних сил…

Он не обманывал меня. И сам, почувствовав это, успокоился — таково волшебное свойство правды.

Замолчав, он слил остатки «Кероглы» в чашку Шалаева и плеснул себе чая.

— Я уже говорил с прокурором бассейна… — Он отпил чай.

— Не остыл? — спросил я.

— Пить можно… Твой шеф согласен со мной. Кроме того, я связался с транспортной прокуратурой Союза. Ну, и партийные органы, конечно, нас поддержали… Так что вопрос о подследственности уже решён.

Я повторил процедуру с переливанием коньяка, налил себе чая. Заварка была индийская — давно забытая в наших краях. К агаевскому угощению мы не притронулись.

«Этого следовало ожидать, — подумал я. — Бассейновая прокуратура организация новая, межрегиональная. За ней никто не стоит, кроме московского начальства, а оно далеко!»

Я сидел, постукивая костяшками пальцев по столу. Довиденко не торопил меня — пил чай, потом обнаружил на тумбочке газету «Водный транспорт» — в областной прокуратуре её не получали, — прошуршал страницей.

«Областная прокуратура, конечно, потянула бы это дело, оно ей под силу… Но Довиденко нужен мой материал не для того, чтобы его расследовать! А чтобы его похоронить! Спасти репутацию коррумпированных местных властей…»

У меня не было выбора.

«Дело они всё равно отберут…»

— Прокурор бассейна сказал, что у тебя всё ещё висит убийство Пухова… — Довиденко только делал вид, что читает. — С ним много работы.

— Вы его так и не раскрыли? — спросил я.

— Нет. Мазут молчит. Оружие мог подложить любой…

— Между прочим, из-за того, что меня не допускают к Касумову, я не могу расследовать убийство Пухова! — зло сказал я.

— Он тебе действительно нужен? Я распоряжусь, чтобы завтра Касумова перечислили за тобой. А впрочем… — Довиденко решил ковать железо, пока горячо. — Я прямо сейчас позвоню начальнику следственного отдела. Он всё подготовит с Мазутом…

Довиденко подвинул себе телефонный аппарат.

— Пышматов! Завтра перечислишь Касумова за водной прокуратурой… Что? Ну, хорошо… — Он положил трубку. — Послезавтра. Как всегда — в последнюю минуту что-то или упущено, или забыто. Сам знаешь… Кстати, как ты думаешь поступить с Вахидовым? — спросил он вдруг.

— А как ты посоветуешь?

Довиденко сделал вид, что пока не решил.

— Он хоть и негодяй, но целая куча детей. К тому же коммунист. Характеризовался положительно. Фотография — на городской Доске почёта…

— Отпустить?

— Пусть идёт. Мы сами изберём ему меру пресечения… — Довиденко отпил чай. Я подвёл итог.

— Хорошо. Поскольку я уже послал на обыск, дело всё-таки возбудим мы. А Вахидова потом отпустим.

— Слово?

— Дикси, как говорили римляне. «Я сказал».

Я проводил Довиденко к лестнице, вернулся, вышел на балкон. Со света в первую секунду внизу нельзя было ничего разобрать. Когда глаза привыкли к темноте, я увидел, что Довиденко, стоя у машины, разговаривает с двумя молодыми людьми в длинных чёрных пальто или плащах.

На том берегу молодые следователи прокуратуры давно уже пристрастились к дорогим чёрным кожаным пальто с погончиками. Теперь эта мода, видимо, шагнула через Каспий.

«Это — следователи, — безошибочно определил я. — Они оставлены, чтобы задержать Вахидова, как только он покинет прокуратуру».

Я подождал. Вокруг была тишина густонаселённого общежития, изредка нарушаемая чьим-то вырвавшимся громче других стоном, скрипом матраса или звяканьем кружки о ведро.

Ещё через минуту огоньки красных стоп-сигналов плавно закачались над рытвинами нашего неухоженного жилого двора.

Собрался и я. Моей лампе, как и светильнику в кабинете Балы, предстояло гореть до рассвета.

Я подождал, пока оба следователя прокуратуры войдут в дежурку, прошёл к «Ниве» и, стараясь не особенно шуметь, выехал со двора.

— …Часть рыбы шла в шашлычные и рестораны, — рассказывал Вахидов. Разница покрывала накладные расходы. Остальную рыбу отправляли в разные города. В Москву, в Тольятти. В Среднюю Азию. Мне давали адреса, я отправлял.

— Письменные распоряжения были? — спросил я.

— Всё устно. «Надо послать в Москву, в Главснаб… Утверждают лимиты…» Я отсылаю.

— А квитанции?

— На комбинате. В сейфе… Часть рыбы закупали через ОРС как частиковую… — Довиденко как в воду глядел.

Вахидову и в голову не приходило, что он совершает тяжкие преступления:

— Все знали! Благодаря икре да осетрине мы выбили для области импортной мебели, дополнительно к лимиту — машин, запчастей…

Отчасти было жаль его. Он мотался по побережью в ночь-заполночь, договаривался с браконьерами, рисковал, организовывал. Большие люди пользовались его услугами, не скупились на благодарности, смотрели сквозь пальцы на то, что он не забывает и себя, и никогда не оставляли улик.

«Довиденко легко отрубит концы, как оговоры уважаемых в городе лиц…»

Мне оставался круг вопросов, связанных непосредственно с браконьерским промыслом, и я не собирался и его тоже отдавать «территории».

— У кого вы брали рыбу? У разных рыбаков или у одного?

— У меня был свой постоянный шеф лодок…

— Как его зовут?

— Я называл его просто Шеф.

— Опознаете, если показать фотографию?

— Конечно! Небольшого роста. С усиками…

— Работает где-нибудь?

— Вряд ли! Обычно он на берегу. С ездоками… Лодки ведь могут прийти в любое время!

— Ездоков его знаете?

— Сейчас всё больше новые. Часто меняются… Прежних я знал — по многу лет ходили.

— Сейчас совсем не ходят?

— Ветлугин Сашка погиб. Умара Кулиева приговорили к расстрелу… Ещё был Мазут. Его, говорят, посадили…

— Ветлугин, Умар Кулиев, Мазут… Не ошибаетесь?

— Что вы! Сколько рыбы закуплено было!

— А не боялись, что задержат? Ведь есть рыбнадзор, милиция…

— Милиция сама брала рыбу. Участковые, дежурные…

— А этот дежурный, который сегодня…

— И он тоже. Шеф ежемесячно платил и милиции, и рыбнадзору…

Я завёз Балу на квартиру.

— Отоспись. Придёшь после обеда.

— Не могу. У меня вызваны люди.

— Я сам с ними поговорю. Спи. Магнитофон я оставлю с собой.

От Балы я ехал вдвоём с Вахидовым.

Город просыпался.

Окрестные скалы чётко вырисовывались по обеим сторонам бухты: Какая-то женщина снимала замок с двери аэрокасс — пудовый, им можно было запирать ангар с боевыми самолётами. С базара на автостанцию несли сумки с овощами, цветы.

Вахидов жил рядом с парком, в доме, где обитали многие уважаемые в городе люди. Рядом находился хлебный магазин, в котором хлеб всегда был свежим; «Гастроном», где хоть что-то можно было купить, кроме рыбных консервов, верблюжьего мяса и супных концентратов. Здесь же поблизости располагалась срочная химчистка, прачечная и спецполиклиника.

— Кто будет вести моё дело? — спросил Вахидов. — Вы?

— Нет. Областная прокуратура.

— Эти будут вести дело так, будто я действовал в одиночку и никто ничего не знал! Я промолчал.

— Все всё знали! Из той же прокуратуры постоянно звонили: «Две-три рыбы, пожалуйста… Или с килограмм икры! У нас гость из прокуратуры Союза!» А то записки присылали. Надо бы сохранять! — Вахидов совсем раскис. — Жену ждёт удар, не знаю, как ей и сказать…

У парка он попросил остановить:

— Не надо к дому.

Он тяжело дышал. Как писал царь Соломон: «Есть время собирать камни и время их разбрасывать. Время жить и время умирать…»

Под деревьями я увидел двоих в кожаных пальто, это были те же следователи, что ждали Вахидова во дворе прокуратуры. Не дождавшись, они поняли, что их обманули, и переместились сюда.

— Хотите, я отвезу вас куда-нибудь, где вы сможете выспаться? поколебавшись, спросил я. — Это единственное, что я могу ещё для вас сделать.

Он вопросительно взглянул на меня.

— Видите, те, в чёрном? Это за вами.

— Спасибо, — он покачал головой. — Я пойду. Голова у меня, слава богу, работает. Я ещё не такое расскажу! Сейчас надо кричать во весь голос. Если свиньям этим ничего не напоминать, они и вовсе от меня откажутся…

Я проехал мимо областной больницы. Напротив находилась станция «Скорой помощи». Несколько «рафиков» стояло прямо на улице.

«Где оставить кассеты с показаниями Вахидова?»

Только после этого можно было ехать домой или в прокуратуру. В которой раз проезжая мимо железнодорожного вокзала, я вспомнил, что с вечера ничего не ел, остановил «Ниву» на стоянке, вышел на площадь.

Утро выдалось пасмурным, но дорога была оживлена. Шли в школу дети. На перекрёстке молодая дама в туркменском национальном макси смотрела, как два её малыша с портфелями перебегают дорогу. Видимо, дальше она их уже не провожала.

Я вошёл в вокзал. Буфетов внутри не оказалось. В высоком, как собор, пустом зале под потолком свиристела цикада. Я вернулся на площадь. Ни один поезд в этот час не прибывал, не убывал. Сбоку, рядом со входом, продавали пирожки. Я купил и, отойдя в сторону, начал есть.

Ничего толкового не приходило на ум. Я вернулся в машину, положил магнитофон на колени, включил запись.

Чужой голос, совсем не мой, только напоминавший его, задавал вопросы, Вахидов на них отвечал.

«— И сколько одна лодка доставляла в сутки?

— До ста осетровых каждый раз.

— А по весу?

— Примерно по пятьсот — семьсот килограммов в день круглый год. Иной раз привозили и до тонны…»

Я вырубил магнитофон.

«Размер нанесённого ущерба — миллионы рублей с одной лодки!»

Внезапно я вспомнил человека, которому смело мог оставить на сохранение кассеты.

Я снова сел в «Ниву», проехал с километр в сторону набережной, вышел и направился к молу.

Тёмная, тяжёлая бирюза тянулась за горизонт, сквозь облака пробивалась узкая щёлочка света. Я подошёл ближе, «Александр Пушкин» чуть покачивался на зыбкой воде. Сквозь стекло рубки я увидел чёрную курточку капитана Миши Русакова. Миша словно отбивал поклоны — фуражка его то появлялась в стекле, то вновь исчезала. Он драил необычного вида лодку, пришвартованную к борту «Пушкина».

— Миша, — позвал я. Он не слышал.

— Миша Русаков! Капитан!

«Капитан» он сразу услышал — это было уже от профессии.

— Прошу вас, Игорь Николаевич! — смешные, как у моржа, усы затопорщились.

— Что это за агрегат у тебя там? — Я показал на лодку.

— Бесхозная. Хозяин так и не нашёлся… Хотите, покажу её в действии?

Русаков отвязал цепь, движения его были быстры и чётки.

Один за другим он завёл спущенные за корму лодочные моторы. Взревев и почти вертикально задрав нос, лодка выскочила в залив, оставляя за собой пенистый след. Вдоль бортов лодки тянулись длинные серебристые «сигары». Сделав круг, Русаков выключил двигатели — опустив нос, лодка вернулась на место.

— Игрушка, — сказал Миша Русаков. — Ни один милицейский катер не догонит. А это дополнительные баки с горючим, — он ткнул в «сигары». Используются в военной авиации.

Я показал Мише на причал — Русаков накрыл лодку маскировочной сеткой, поднялся ко мне.

— На судне полный порядок, — он полушутливо бросил руку к фуражке.

мы подошли к «Ниве». Я достал завёрнутые в «Водный транспорт» плёнки.

— Это кассеты, Миша, — сказал я. — Очень важные для нас. Положи их подальше. И помни: о них никто не должен знать. Вернёшь их только мне…

Миша улыбнулся:

— Хорошо, Игорь Николаевич!

Плёнки, жёгшие мне руки всю вторую половину ночи и утро, были теперь в надёжном месте, я мог не бояться, что у меня их выкрадут из кабинета, из дома, из машины.

Облака начинали рассеиваться. С моря приближалось небольшое судно, похожее по классу на «Александра Пушкина». Белые буруны сопровождали его с обеих сторон. Оно передвигалось словно в кипящей воде…

— Это «Спутник» рыбнадзора. — Миша подал мне руку. Он всё хорошо понял. — Не беспокойтесь. Всё будет в полной сохранности… Вы домой?

— Нет, надо проехать ещё в одно место…

При свете дня Второй тупик Чапаева выглядел грязным рядовым мостком в клоаке гигантского, безбрежно раскинувшегося вокруг Нахалстроя. Грубо окрашенные заборы. Мусор вокруг единственного контейнера. Узкий цементированный тротуарчик с навечно оставленными при его создании вмятинами чьих-то сапог. Гнилостный запах напоминал, что Каспий, как ни говори, находится всё-таки во впадине, где всё разлагается быстрее, чем наверху.

Дважды прошёл я из конца в конец, пытаясь решить, попала ли машина, которую я преследовал накануне, сюда, в тупик. Или в тупик попал я сам, а машина свернула на другую улицу.

Обе версий имели одинаковые права. Водитель мог и свернуть, и поставить машину во двор, тем более что сначала я проехал мимо Второго Чапаевского и лишь потом, не обнаружив её впереди, вернулся.

— Помощь не требуется?

Я увидел мужчину в тёплом рыбацком ватнике. Он стоял рядом с дощатым туалетом, напротив забора, — я не сразу заметил его.

Должно быть, он довольно долго наблюдая за моими передвижениями.

— Чапаевских — два тупика? — поинтересовался я.

— Целых четыре. — Он подошёл ближе, лицо его показалось мне знакомым. — Смотрю и думаю, что водному прокурору понадобилось в нашем тупике?

Я узнал его.

«Баларгимов… Напарник Ветлугина по последней его охоте на качкалдаков…»

— Материал о самовольной застройке… — Я сам удивился собственной находчивости. — А вы? Ваш дом тут? Он открыл калитку.

— Заходите, посмотрите, как мы живём. Я взглянул вдоль улочки, показавшейся мне вымершей, — вокруг не было ни единой души, не доносился ни один звук.

— Ну что ж. — Я не заставил просить себя дважды.

Маленький двор под стать был каркасно-засыпному ящику, типовому жилищу самстроя. Никакой машины нигде я не обнаружил. Во дворе я увидел песок, несколько крафтпакетов с цементом — хозяин что-то строил. Ещё дальше виднелся сарай.

— Сюда. — Дверь открывалась прямо в комнату, прихожей не было.

Вдоль узкого пенала стояли подряд буфет, газовая плита, две узкие, с металлическими спинками, кровати.

На полу с самодельными половиками играли два ясельного возраста малыша. В конце пенала висела занавеска, там была вторая комната.

— Знакомься, — сказал Баларгимов женщине, показавшейся из-за занавески. — Это новый водный прокурор.

— Добро пожаловать. — Жена Баларгимова была русская — с открытым, приятным лицом, пышной грудью, с русым тугим пучком на затылке. На голом предплечье я увидел синюю татуировку — «Нина». — Как вам наши хоромы?

— Уютно, хотя и тесновато, — признал я. — А зимой? Не холодно?

— Газ обогревает… Жара, хоть двери настежь! А выключишь — тепло сразу выдувает.

— Другое жильё не обещают?

— Кому мы нужны? Если сами не позаботимся, о нас кто подумает?

Она взяла с буфета маленькие, послевоенные ещё часы «Звёздочка», подкрутила, положила на место.

Буфет был старый — с семейными фотографиями между стёкол. Фотоснимки чередовались со старыми поздравительными телеграммами. Была тут и завоевавшая мир неизвестная японская девушка, интимно мигающая с фотографии.

Разговор не получался — позади себя я постоянно ощущал присутствие настороженно-притихшего Баларгимова.

— Что же вы, пешком от самой прокуратуры? — подал он голос. — Или на автобусе ехали?

— Служебной машиной.

— Вроде я не видел её…

— Она у парикмахерской Гарегина. Я спрашивал, где Чапаевские тупики. На всякий случай я дал понять, что меня будут искать здесь.

— Да вы садитесь, — предложила хозяйка. — Какая правда в ногах…

— Надо ехать: дела… — сказал я.

— У всех дела. — Малыши потянулись к ней. — Да вы не спешите! Может, чайку?

— Прокурор так не придёт, чтоб чай тут с тобой пить, — подал голос Баларгимов. — Наверное, соседи что-нибудь наговорили… — Он всё стоял у порога. — Богатства наши кому-то спать не дают…

Женщина подняла с пола напёрсток и положила на буфет рядом с фарфоровыми рыбками и пачкой молочной смеси. Японская девушка интимно мигнула мне, не меняя выражения лица.

Рядом я увидел фотографию молодой пары — парень в белой сорочке, при галстуке, в шапке рассыпавшихся волос, прижимал к себе улыбающуюся счастливую невесту в белой фате.

— Сын? — Я кивнул на снимок.

— Нет. — Она отстранила малышей. — Это племянник мужа…

Баларгимов за моей спиной нетерпеливо переступал с ноги на ногу. Я простился. Хозяйка пригласила:

— Заходите, если окажетесь в наших краях…

— А я уж решил, что вы стрижётесь в Доме быта… — Согомоныч повторил тезис: — У каждого человека парикмахер должен быть, как домашний врач, свой! И я хочу сделать вам предложение. Вы будете каждый день бриться у меня, и я буду следить за вашей причёской…

Я не ответил, и Гарегин, видимо, воспринял мою заминку как раздумье о совместимости моего высокого должностного статуса с возможностью пользоваться услугами наёмника капитала. Он быстро сказал:

— Впредь я это буду делать бесплатно. Я поинтересовался:

— А из чего же вы будете извлекать свою капиталистическую прибыль?

— Такой клиент, как вы, создаёт репутацию заведению. Всякое капиталистическое производство тратит значительную часть средств на рекламу. Вы будете моей рекламой…

— Боюсь, что меня обвинят во взяточничестве. Или, в лучшем случае, в злоупотреблении служебным положением… Он замахал руками:

— О чём вы говорите! Вы же на суше! Не в акватории. А кроме того, у нас священная традиция оказывать уважение людям, это называется «хэрмет» подарок бескорыстия…

— Если вы хотите, чтобы я поддерживал вашу рекламу, давайте оставим разговоры про хэрмет.

— Будет лучше, если вас станут подвозить ко мне на персональной машине…

Под ровное вибрирование воздуха у моего уха я вернулся к открытию, сделанному мною во Втором Чапаевском тупике.

«Свадебная фотография!»

Жениха — смуглого, с длинными волосами и выдававшимися вперёд скулами, в белой, с галстуком, сорочке — я видел впервые… А вот невесту я узнал. Я её видел вместе с рыбинспектором Пуховым вечером, накануне его гибели.

«Вера — жена Умара Кулиева! Выходит: Умар Кулиев — племянник Баларгимова!»

Наёмник капитала снял с меня пеньюар, провёл щёточкой по затылку, отошёл, любуясь своей работой.

— Моё призвание — стричь! А вы, спасибо вам, первый человек, который называет меня правильно. Все остальные дикари зовут меня Георгин Самогоныч… Именно поэтому я предлагаю вам бриться и стричься у меня бесплатно.

Из автомата на углу я позвонил Орезову:

— Достань фотографию Баларгимова и любым способом предъяви её Вахидову. Только срочно…

6

В прокуроре, надзирающем за местами заключения, я узнал своего сверстника — уроженца того берега. Когда-то нас даже знакомили. Он поднялся мне навстречу — тяжёлый красавец с традиционными усиками, как две. капли воды похожий на Эдика Агаева.

— Игорь, — напомнил я.

— Фурман. Это имя. Не фамилия.

— Как имя оно даже симпатичнее.

Мы посмеялись. Я сел и перешёл к делу.

— Меня интересуют осуждённые по делам, отнесённым к подследственным водной прокуратуры. Не все, конечно. А только по неисполненным приговорам. Есть такие?

— Одно. — Фурман нагнулся, вынул из тумбочки заварной чайник, налил в него из графина воды и достал кипятильник. На столе появились пиалы, сахарница. — Приговор вошёл в законную силу, но ещё не приведён в исполнение. Умар Кулиев. Высшая мера наказания.

— Его не помиловали?

— Нет, Учли просьбы трудящихся. Да вот, если хочешь… — Фурман достал из сейфа несколько бумаг, одну протянул мне.

Я прочитал:

«Президиум Верховного Совета… Учитывая степень тяжести совершённого преступления и то, что личность Кулиева представляет исключительную опасность для общества, Президиум постановил ходатайство о помиловании отклонить».

— И когда? — спросил я, возвращая бумагу. Он понял вопрос, хотя я и не договорил.

— Этого не знает никто. Обычно Президиум через Прокуратуру возвращает уголовное дело назад в суд, а суд уведомляет органы исполнения приговора, что уголовное дело пришло… На этом переписка заканчивается.

— А дело Кулиева? — спросил я.

— Пока не возвратилось.

Напротив прокуратуры размещался пневматический тир, тускло выбеленный, с казёнными лозунгами ДОСААФ, которые вывешивают обычно только в тирах. С угла, рядом со старой, с выбитыми стёклами, телефонной кабиной пожилой, в пыльном халате казах торговал дынями. Я позвонил Гезель.

— Игорь Николаевич! Это вы? Я вас очень плохо слышу… — ласково, как ребёнку, сказала Гезель. Она боялась испугать малыша, который всё это время, очевидно, проводил в полудрёме, набираясь тепла и нежности на всю свою грядущую жизнь, которая, судя по всему, не обещала измениться к лучшему.

Внезапно мне стало тепло и спокойно.

— Что там, Гезель? Кто-нибудь есть?

— Бала здесь.

— Я же разрешил ему отдохнуть!

— Он тут. Они с Гусейном допрашивают брата Ветлугина.

— Гезель! Скажи, чтобы его не отпускали, я тоже хочу поговорить… А что у Сувалдина?

— В заповеднике спокойно. Бала заказал для вас справку в Институте экологии моря. По поводу икры, изготовляемой браконьерами…

— Отлично. Хаджинур не появился?

— Нет. Звонили от прокурора области Довиденко. Вы скоро будете?

— Сейчас еду.

Звонки начались, едва я появился у себя.

— Прокурор области… — Гезель открыла дверь. — Возьмите трубочку…

— Поздно приходишь, дорогой! — необычайно сердечно пропел Довиденко. Не икается? Весь день тебя вспоминаем… — Первый человек Восточнокаспийской прокуратуры готов был видеть во мне соратника, если я во всём буду следовать его желаниям. — Вот какое дело. Прохвост этот Вахидов — одумался! А может, кто-то его надоумил… Короче: от всего отказался!

— Хорош гусь, — поддакнул я.

— Надо ехать в обком — исключать из партии, а он одно твердит: «Я наболтал лишнего водному прокурору, чтоб отпустили!..» А у него, знаешь, шестеро детей…

— Что ты предлагаешь? Довиденко солидно прокашлялся.

— Есть выход… Ты записал его показания на плёнку… Дай мне свозить эту запись в обком!

Я ни в чём не подозревал своих коллег. Но, если я, новый человек, всего за несколько недель вышел на сбытчика осетровых, легко вообразить, как быстро — если б хотели! — задержали его здешние Шерлоки Холмсы. Верхушка, организовавшая массовый браконьерский промысел, плотно прикрывала его сверху.

«Теперь кто-то из них хочет заполучить магнитофонную запись, чтобы её уничтожить! Нет-нет!..»

— Мы бы его быстро припёрли, прохвоста. Представляешь? — лебезил передо мной прокурор области.

— Представляю. Беда в том только, что ничего не записалось… Магнитофон импортный — в левом углу панель с кнопкой. Надо их вместе нажимать. А я — только на панель.

— И ничего-ничего не записалось? — недоверчиво спросил Довиденко. Хоть что-нибудь-то получилось? Мы тут в лаборатории доведём до ума!

— Он вообще не работал на запись! Только Вахидову говорить об этом не надо, — предупредил я. — Пусть думает, что плёнка эта существует!

— Конечно. Я ему ничего не скажу… — Довиденко сделал вид, что верит мне, но простился довольно холодно. — Ладно. Поговорим ещё…

Он не допускал мысли, что плёнку с показаниями наиболее опасного свидетеля заполучить не удастся.

— Это вы обнаружили в море труп своего брата?.. — спросил я. — Как это произошло?

Бесцветный высокий блондин прокашлялся, подробно рассказал о своих сборах на поиск, всё последующее уместилось в одном предложении:

— …На малой скорости стал объезжать залив, смотрю, плавает что-то! Сашка!..

Он замолчал и в последующем отвечал только на мои вопросы.

— Далеко от берега?

— Плыл-то? Метрах в двадцати пяти.

— Это уже на третий день?

— Ну да. Случай был двадцать пятого…

— До этого вы часто виделись?

— Раза два в неделю.

— Он к вам приходил? Или вы к нему?

— Чаще я.

— Почему?

Он задумался, пожал плечами.

Я перелистал дело. Вернулся к протоколу обыска. Жене Ветлугина предложили добровольно указать местонахождение охотничьих боеприпасов мужа, но она ответила, что в квартире их нет.

«Между тем их нашли в платяном шкафу…»

— У вас много братьев?

— Мы двое.

— Брату приходилось жить у вас?

— Нет.

— А вам у него?

— Пришлось. Однажды всё лето прожили.

— Давно?

— Перед тем, как этому случиться… Он жил у жены, а я со своей переехал к нему. Квартиру сдавали — деньги были нужны.

— Помните, что у них находилось в платяном шкафу? — неожиданно спросил я.

Он вспоминал: костюмы, платья, обувь… Часы, фигурные ножницы, фотоальбом…

Забыл только об охотничьих боеприпасах — гильзах, пыжах. Я зашёл с другой стороны:

— Помните, что он купил в то лето?

— Вы имеете в виду сервант?

Я ничего не мог иметь в виду, поскольку не располагал информацией. Эх, как бы я провёл это дело, будь оно в моём производстве с самого начала!

— Мотоцикл?

— А ружьё?

— Ружья не помню.

— Сможете узнать, если я покажу его?

— Нет, — он покачал головой.

— Брат говорил с вами об охоте? Ветлугин замялся.

— Честно говоря, про охоту не слышал.

— Но если бы он ходил, вы бы знали?

— Думаю, знал.

— А почему вы не сказали об этом следователю?

— Он не спросил.

Я пробежал глазами первый протокол допроса. Ветлугина допрашивал следователь прокуратуры района Алиханов. Фамилия ни о чём мне не говорила. Вопросы о ружье, о том, бывал ли погибший на охоте, действительно заданы не были.

«Ясно! Отрицательные ответы торчали бы, как шило из мешка!»

— Ваш брат нигде не работал, а между тем имеет машину, мотоцикл…

— Он сторожил лодку…

— Ну, сколько это могло дать?

— Немного…

— Вот видите! — навалился я. — С его смертью ни о каком уголовном разбирательстве, конечно, не может быть и речи… Дело прошлое! Но, наверное, он и за красной рыбкой хаживал? Был ездоком! Ведь так?

Бесцветное лицо его впервые стало живым и даже приятным — таково обычное воздействие правды, отказа от лжи.

— Был! Но с кем ходил, на чьей лодке, брат никогда не говорил. Мы, Ветлугины, молчуны… — Он покраснел. Передо мной была очередная жертва омерты — заговора всеобщего молчания, полностью смирившаяся с происходящим. Он скрыл убийцу, имя которого, должно быть, вслух называли все, жившие жизнью Берега.

Ветлугин ушёл, а я позвонил в прокуратуру области, новому своему знакомцу:

— Следователь Алиханов… Знаешь такого?

— Знаю, — сказал Фурман, — молодой следователь.

— Когда он пришёл?

— Года три назад.

Выходит, когда Алиханов вёл дело о гибели Ветлугина, он был вообще новичком.

— А что? — спросил Фурман.

— Читаю одно прекращённое им дело — не перестаю удивляться…

— Слабый мальчик. Он сейчас только ещё соображать начинает…

— Ну ладно, — я дал отбой.

«Материал о криминальном трупе поручили начинающему следователю, вчерашнему стажёру!» Кто-то, имеющий власть, заранее определил линию следствия, а молодой следователь только выполнил указание.

Я листал дело. Формальные запросы в водную милицию. Формальные ответы за подписями Буракова и Агаева.

«…Обнаружить лодку, на которой Баларгимов с Ветлугиным ходили 25 сентября на охоту, не представилось возможным…»

«…Дробовое ружьё, принадлежащее Ветлугину, за № 141917 16-го калибра марки ТОЗ на учёте в Восточнокаспийском городском обществе охотников не значится…»

«…Баларгимов является членом общества охотников, и за ним зарегистрировано охотничье ружьё за № 0637 12-го калибра иностранной марки…»

Первые показания Баларгимова изложены были крайне противоречиво. В собственноручном письменном объяснении на четвёртый день после случившегося было сказано, что лодка едва не перевернулась вместе с выпавшим из неё Ветлугиным, и ему, Баларгимову, с большим трудом удалось подплыть к берегу. В протоколе допроса от того же числа говорилось, что после выстрела и падения Ветлугина лодка перевернулась… Баларгимова допрашивали несколько раз, и каждый раз он показывал чуть иначе.

Следователь Алиханов этого вроде бы не замечал.

«После того как Ветлугин упал в воду, я тоже свалился в море. С трудом достиг берега, а лодку унесла вода…»

«Я упал в море, ухватился за край лодки и в это время увидел, что Ветлугина нет. Я начал кричать и звать его, но он не ответил. Вода унесла вёсла, и я, держась за край лодки, толкал её до тех пор, пока ноги мои не почувствовали землю…»

Как видно было из показаний капитана «Спутника», который присутствовал при выезде на место, ружьё, выпавшее из рук Ветлугина, было поднято со дна не в ста — ста пятидесяти метрах от берега, как показывал Баларгимов, а только в двадцати пяти. Вода доходила здесь Баларгимову до плеч… Других подводных камней, где лодку могло перевернуть, в этой части залива вообще не оказалось… Позвонил Хаджинур:

— Ваше указание я выполнил.

— Вахидов опознал его? — Я ещё боялся в это поверить.

— Да.

— Твёрдо?

— Без всяких колебаний. Баларгимов продавал ему рыбу и икру все эти годы.

— Ты где сейчас, Хаджинур?

— В следственном изоляторе. Вахидов уже в камере. Будут ещё указания?

— Я подошлю сейчас Балу и Гусейна. Втроём вы арестуете Баларгимова и перевезёте его на пристань.

— Понял.

— Бала и Гусейн останутся там, а ты заедешь в Союз охотников. Я хочу знать, кому в действительности принадлежала двустволка… — Я продиктовал номер. — До того, как её подняли со дна в заливе…

— Разве это не Ветлугина ружьё?

— У меня есть все основания в этом усомниться, Хаджинур…

Гезель сделала чай, и время моё надолго остановилось, пока из этого, состояния меня не выудил звонок Балы.

— Мы на пристани, Игорь Николаевич…

— А Баларгимов?

— Тут. Хаджинур уехал по вашему заданию.

— Я сейчас подъеду, Бала…

Я сложил документы в сейф, запер его, вышел в приёмную.

— Гезель! Меня ни для кого нет! Но ты Сможешь найти по этому телефону… — Я записал на перекидном календаре номер. Одновременно зазвонила междугородная.

— Ответьте Астрахани…

— Игорь Николаевич! — Я узнал голос Луизы — секретаря прокурора бассейна. И сразу, заполнив поле слышимого, знакомый голос протянул басовито:

— Тебя поймать невозможно! Третий день охочусь. То связи нет, то тебя…

Прокурор — как и я — был человек новый, и отношения его с подчинёнными были тоже в стадии становления.

— Ты принципиально против телефона? — спросил он.

— Вы убедились, как работает связь… — Его «тыканье» меня почему-то не задевало. Наверное, и он не был бы шокирован, обратись я к нему на «ты». — Насчёт Вахидова вам передали? Что мы направили дело в областную прокуратуру?

— Мне звонил Довиденко… Он вот почему-то дозванивается!

— Ему легче. Он пользуется правительственным каналом. Помощник сказал, что вы поддержали наш запрет на эксплуатацию установки…

— На Сажевом? Ты действовал абсолютно правильно.

— Рад слышать. Не собираетесь к нам?

— Собираюсь. Но пока я хочу, чтобы ты приехал сюда. Есть срочное дело. Это разговор не для телефона…

— У меня тоже дело к вам… И тоже не для телефона.

— Значит, берёте меня? — спросил Баларгимов. Он не показался мне расстроенным. — За эту пьянь Ветлугина?

Балу и Ниязова я отпустил на обед, а Баларгимову захватил по дороге несколько чебуреков и бутылку воды.

— …Только ничего у вас не выйдет! — заверил он. — Справедливость пока существует…

Мы остались вдвоём в маленьком — на два кабинета — помещении, выделенном нам водной милицией.

Он продолжил:

— Живём с женой тихо. Никому не мешаем. Дети уже выросли. Дочь — в институте. Старший сын женился, двое детей. Я работаю. Нам хватает… Только б люд и нас не трогали, не завидовали бы! Вы были у меня, видели мою жену. Так?

Я кивнул.

— Всё время я дома, никуда не хожу… Бывает, выпьешь с соседом — и снова домой! А тут Сашка Монтёр! Надрался в сиську: поедем да поедем на качкалдаков!..

Я записал его показания. Это была грубо состряпанная, лживая от начала до конца небылица. Приходилось удивляться тому, что она оказалась принятой кем-то на веру. «Охотники» — Ветлугин и Баларгимов — стреляли качкалдаков на мелководье в кромешной тьме, не видя не только птицы, но и друг друга… Вода в том месте, где обнаружили ружьё, доходила Баларгимову до плеч…

Вскоре вернулся Бала.

— А Гусейн? — спросил я.

— Сейчас придёт. В ларьке на пристани — детская обувь. И народу почти никого… Посмотрите. — Бала протянул бумагу. — Хаджинур передал.

Бумага была подписана председателем Восточнокаспийского городского общества охотников.

— Ружьё, с которым будто бы охотился Ветлугин, поднятое со дна, по справке в уголовном деле значилось не состоящим на учёте в городском обществе охотников…

— Так.

— А это новая справка. — Мой мягкий, с расплывчатыми очертаниями, молодой помощник был доволен. — Одно время оно значилось за охотником Изутиным. Проживает: улица Бакинская, шестнадцать… Хаджинур уже уехал туда…

Бала заскочил по дороге в прокуратуру и привёз ещё документ. Он был из института, который для краткости в Восточнокаспийске именовали просто Институтом экологии моря.

Это был ответ на запрос: «На приготовление 250 кг паюсной икры кустарным способом пошло 369,42 кг икры-сырца, из которых в промышленных условиях изготавливается 27,78 кг зернистой икры высшего сорта. Что касается рыбного стада, то для этого было выловлено не менее 100 икряных рыб осетровых пород, что предполагает уничтожение примерно 600 рыб…»

Я показал справку Баларгимову.

— А я здесь при чём? — спросил шеф лодок.

— Вся эта икра оприходована Вахидовым как заготовленная вами…

Может, он и не поверил. Во всяком случае, не спросил, кто такой Вахидов.

Я продолжил:

— Вахидов подробно рассказал об организации браконьерского промысла и системе взяток, которые шли в морскую инспекцию рыбоохраны и в милицию. Имеются магнитофонные записи, подтверждающие показания…

Вернулся Гусейн. С ним был милиционер-старослужащий, охранявший лодки. Он передал Баларгимову папиросы и, прежде чем его успели остановить, сообщил новость:

— Вахидов повесился. Кладовщик с сажевого комбината…

— Где? — спросил Баларгимов.

— В камере.

Я взглянул на следователя — Гусейн молча кивнул. Я набрал номер всё того же Фурмана:

— Водная прокуратура приветствует… Это правда — насчёт Вахидова?

— Увы! — Он был обескуражен. Я понял, что самоубийство Вахидова и для него полная неожиданность. — Удавился на поясе от летнего пальто…

— Каким образом?

— Сам не понимаю. Привезли с допроса, всё нормально… — Фурману нравилась эта приговорка — «всё нормально». — И на тебе!

Я поблагодарил его, хотя и не мог понять, каким образом пальто оказалось в камере вместе со снабженцем в одуряющую жару.

Я задумался.

Хотя Вахидов и отказался от первых показаний, которые он дал мне, было не исключено, что в будущем он снова их повторит. Тем более что существовала магнитофонная запись его свидетельств…

— Гражданин прокурор, — окликнул меня Баларгимов, — могу я сказать вам несколько слов наедине?

Бала и Ниязов вышли. За ними двинулся к дверям и старик милиционер.

— Слушай, — обернулся к нему Баларгимов, — сходи к моей, скажи, чтоб всё приготовила… что надо… Милиционер почтительно кивнул.

— Видите, что получается? — спросил Баларгимов, когда они вышли. — Тут ещё до суда можно концы отдать!

— Я уже думал об этом, — сказал я. — И намерен переправить вас на тот берег.

— А на чём? — быстро спросил он.

— На «Спутнике»…

— С этим краснорожим взяточником? Да они его просто потопят!

— А если на пароме? Или с «Александром Пушкиным»?

— Возьмут приступом в море. Или ещё до отправления…

— Думаете? — усомнился я.

— Как дважды два… — Узнав о грозящей ему опасности, шеф лодок, похоже, даже успокоился. Я вернул Балу и Гусейна в кабинет.

— Мне надо ненадолго отъехать. Вы остаётесь с задержанным.

В прокуратуре меня ждал начальник рыбинспекции Цаххан Алиев, Гезель успела налить ему чая.

— Игорь Николаевич! — Он отставил пиалу, прошёл по приёмной. Он всегда говорил на ходу либо стоя. — Один человек мне подсказал: на сажевом комбинате есть холодильная камера. О ней мало кто знает. Понимаете?

— Что же это за камера такая? — полюбопытствовал я.

— Ёмкость её не на сто килограммов и не на триста. Гораздо больше!

— И что?

— А то, что её соорудили на всякий случай. Пробраться к ней, если не знаешь, очень трудно. Она в здании заводоуправления. За стеной архива. В подвале. Может, понадобится вам… — Он остановился перед столом Гезель против своей пиалы.

— Не знаю, понадобится ли. Во всяком случае, спасибо.

— Может, помощь нужна?

— Пока нет…

Я не очень вежливо отделался от него, прошёл к себе, открыл сейф-мастодонт.

Неожиданно моё внимание привлекла одна из бумаг — мятая, на серой волокнистой промокашке: она слегка высовывалась из стопы «для служебного пользования», которую я всегда аккуратно выравнивал и подбивал, прежде чем уложить в сейф.

«Кто-то заглянул в мой ящик… — Открытие это не ошеломило меня. Кассеты! Записи с показаниями Вахидова!»

Кто-то из имевших доступ в помещение выполнял задание браконьерско-административной мафии… «Но кто? — Мне ничего не было известно о ключах, которые могли остаться у прежнего владельца этого нетранспортабельного стального чудища. Я должен класть бумаги в сейф Гезель…»

Со смертью снабженца игра начиналась серьёзная.

«Баларгимова нельзя оставлять на этом берегу. Иначе его убьют. Нельзя и открыто отправлять с небольшим конвоем. Я не могу рисковать людьми».

Я вынес постановление об аресте и этапировании Баларгимова, заверил гербовой печатью, спрятал второй и третий экземпляры в бумажник — теперь они должны были постоянно находиться со мной.

Позвонил Бураков:

— У вас нет Гусейна?

— Нет.

— Где он может быть? Не знаете?

— Не знаю, — лгал я. — Может, в аптеке на Шаумяна. Её не открыли?

— На ремонте!

— Что там у вас?

— Заявитель. Я хотел, чтобы Гусейн на него посмотрел. Ладно, я позвоню позже.

— Орезов тут?

— Тоже куда-то уехал. Я окликнул Гезель:

— Вызови, пожалуйста, капитана судна «Спутник» — Антонова. У нас записан его телефон…

— Антонов? — спросила Гезель. — А имя-отчество?

— Он был понятым по делу Ветлугина. Посмотри. Попроси срочно заехать.

С Русаковым и руководством парома я предполагал связаться самостоятельно.

— Разрешите, Игорь Николаевич?

Показался Хаджинур Орезов в кожаной куртке, с которой он никогда не расставался, с высовывавшимся снизу ремнём, уходившим под мышки, к кобуре.

— Что там случилось, в дежурке? — спросил я.

— Ничего особенного, — он остановился у балюстрады. — Заявитель пришёл. Говорит, ночью на пароме у него триста рублей украли. Из каюты. Врёт, как сивый мерин. Только не могу понять — зачем? Триста рублей от нас он всё равно не получит… — Хаджинур был явно озадачен. — Если бы заявил, что украли документы, — тут ясно!

— Разберётесь… — Меня интересовало другое. — Что с ружьём Ветлугина?

— Интересная история, Игорь Николаевич. — Орезов оживился. — Ружьё 141917, которое подняли со дна залива, значилось за гражданином Изутиным. Изутин продал его некоему Яскину, тот — Досову…

— А Досов…

— Нет! Ни за что не догадаетесь! Досов заявил, что ружьё, которое ему продал Яскин, у него дома!

— Не понял.

— Сейчас поймёте. Поэтому я взял Досова с работы, поехал к нему домой и осмотрел ружьё. Тоже шестнадцатого калибра ТОЗ. Но номер другой!

— Не понимаю.

— Я тоже не понял. И повёз Досова вместе с ружьём к Яскину…

— Хаджинур! — взмолился я.

— И что же выяснилось? — Срезов, довольный, прошёлся по кабинету. Оказалось, примерно года три назад Яскина, пьяненького, задержала с ружьём водная милиция. Ружьё отобрали и долго тянули: «Зайди завтра, зайди в конце недели…» А когда вернули, он заметил, что ружьё в милиции подменили. Его-то он и продал Досову…

— А ружьё, которое отобрали? Хаджинур развёл руками:

— Выходит, осталось у кого-то из сотрудников. И исчезло! А потом снова возникло… Теперь уже с морского дна! А перед тем успело выстрелить! Прямо в лоб Ветлугину…

— Любопытно.

Нас прервал звонок Буракова:

— Гусеина ещё нет?

— Нет.

— А Хаджинур?

— Сейчас вошёл.

— Не задерживайте его, Игорь Николаевич! Он очень нужен…

Разбирательство со лжезаявителем, по-видимому, потребовало больше сил, чем первоначально казалось.

— Сейчас идёт… Вот что, Хаджинур, — сказал я, положив трубку. Завтра с утра меня может не быть. Агаева тоже нет… Необходимо организовать конвой в Красноводск. Довиденко перечислил Касумова за нами… Я решил Мазута отпустить.

— Зачем конвой?! Я сам за ним съезжу!

Срезов ушёл. Вскоре я тоже спустился к дежурному.

Дежурный — капитан Баранов — выдавал оружие заступавшей на пост смене.

За столом Хаджинур и Бураков продолжали разговаривать с заявителем, плутоватого вида мужчиной с короткой стрижкой. Когда я появился, он внимательно-фиксирующе глянул в мою сторону.

— Где ваши вещи? — спросил его в это время Хаджинур. — Вы что, приехали в командировку без вещей?

— А какое это имеет отношение? Я пришёл заявить, что у меня украли деньги… — Он снова взглянул на меня, пытаясь привлечь к разговору. — А вы мне — «где документы, где остановился, где вещи?». Вы мне найдите деньги, которые у меня украли на пароме.

Он явно намекал на нежелание милицейских регистрировать его заявление.

— Будете искать? Или нет? Иначе я ухожу. Бураков смущённо протрубил в поднесённый к носу платок:

— Мы хотим убедиться в том, что деньги действительно были. А вы не позволяете! Хаджинур снова вмешался:

— У вас ещё есть деньги с собой? Мужчина поколебался:

— Предположим, есть.

— Покажите…

— А зачем? — Он играл какую-то игру, которую я не был в состоянии понять.

Несколько секунд они препирались. Наконец заявитель достал кожаный новый бумажник, осторожно, чтобы работники милиции не могли видеть содержимое, пошарил пальцем между прокладками…

В ту же секунду Хаджинур ловко выхватил из его рук портмоне, раскрыл. Три купюры — достоинством в сто рублей каждая — упали на стол.

— Триста рублей. — Хаджинур не стал осматривать бумажник, вернул владельцу. — А вы говорите, они пропали!

— Это другие триста! — Заявитель сжал портмоне.

— Значит, вы те триста отделили?

— Да!

— Для чего?

— Просто так!

Он врал, но я не мог догадаться, зачем ему это нужно.

Милицейская система отчётности давно приспособилась под своих малокомпетентных руководителей, периодически встававших у республиканских и союзных министерских штурвалов. «Зарегистрировал преступление — раскрой его, не можешь раскрыть — лучше не регистрируй…» — оборачивалось на практике.

Подошёл капитан Баранов:

— Слушаю, Игорь Николаевич.

Мне показалось, он как-то странно, иначе, чем обычно, посмотрел на меня. Что-то неуловимое, разделяющее, возникло между нами с той ночи, когда в милицию приезжали Шалаев и Довиденко, а он, дежурный, принёс бутылку «Кер-оглы».

— Закажите для нас каюту на вечерний паром, — сказал я.

Он вздохнул, покачал головой:

— Ничем не могу помочь. Начальник запретил нам заниматься билетами…

— Капитан приехал… — сообщила Гезель.

— Пусть заходит!

В дверях показался необыкновенно круглый маленький человек с красным лицом и шкиперской — вокруг лица — бородкой. Он словно вкатился в кабинет, в руке он нёс портфель.

— Антонов Василий Сергеевич, — представился он.

«С этим краснорожим взяточником? — вспомнил я Баларгимова. — Да они его просто потопят!»

Я показал Антонову на стул, и он живо водрузил на него свой объёмистый широкий зад — казалось, что капитан восседает на массивной воздушной подушке.

— …Мы помогали водной милиции искать ружьё, — он считал, что знает, зачем его пригласили. — Оно выпало из лодки во время несчастного случая на охоте…

— И как это всё происходило? — спросил я.

— Обыкновенно, — он подёрнул короткими округлыми плечами. — Приехали из прокуратуры, из милиции. С ними

— охотник, который остался в живых… — Антонов имел в виду Баларгимова. — Поплыли к камням… — Капитана мучила одышка, он сделал паузу. — Недалеко от метеостанции. Я спустил лодку, туда сели этот охотник, я и другой понятой. Стали грести к берегу. Вода прозрачная — всё видно…

— Судовой журнал у вас с собой? — спросил я.

— Вот, пожалуйста. — Он открыл портфель, вынул и положил на стол толстую книгу — самую важную на любом судне.

— Смотрите…

«6.00, - прочитал я, — подъём флага… 11.32 — вышли в море. Первая остановка. Координаты… Спущена лодка для поиска ружья. Ружьё обнаружено в 11.48. Удалённость от берега 25 м, глубина обнаружения ружья 90 см… — Я машинально заглянул вниз. Записи за день заканчивались традиционным: 20.00 — спуск флага…»

Антонов закрыл портфель, готовясь уйти. Но я остановил его: — Не смогли бы вы сегодня выйти на вашем судне?

— Далеко? — Он нацелил на меня маленькие глазки-щёлочки, зажатые щеками.

— На тот берег.

— А груз?

— Арестованный и конвой… Три человека. Время отплытия я уточню.

Он поправил бородку, сказал осторожно:

— В принципе это возможно. Вообще-то предполагался такой рейс…

— Я позвоню, когда мы будем готовы.

— Хорошо.

Он, пятясь, покатился к двери, так что в конце концов открыл её спиной. Антонов мне не понравился.

Улучив минутку, я набрал телефон судебно-медицинской экспертизы — Анна не отвечала. Я вышел в приёмную.

— Уехал на паром, — предупредил я Гезель.

Первым, кого я увидел на пристани, был старший помощник капитана «Советской Нахичевани» Акиф, с которым так давно — уже забыл, когда это было, — я плыл к месту своего нового назначения.

— Поужинаешь? — спросил он меня.

— Я, по-моему, ещё не обедал.

— Пойдём, Валя накормит, — сказал Акиф.

Мы пошли к трапу. На пароме действительно нашлось что поесть — суп, котлета с вермишелью. Потом мы прошли в бар-салон; бармен, арендовавший помещение, сварил кофе и подал к нему маленькие блюдечки с миндалём.

Акиф ни о чём не расспрашивал, только смотрел на меня чёрными доброжелательными глазами.

— Какой прогноз погоды? — спросил я. — Уходите вовремя?

— Да, вроде никаких неожиданностей. Скоро начнём загружаться.

В иллюминатор была видна растянувшаяся в несколько рядов колонна автомашин.

— Вид у тебя невесёлый, — констатировал Акиф. — Может, ты влюбился?

— И это тоже.

— А что основное?

— Мне, возможно, придётся переправить на тот берег несколько человек, но их надо принять, когда вы уже отойдёте…

— В море? — удивился он.

— На этот счёт есть инструкции? Акиф подумал.

— Наверное, мы должны выполнять указания водной прокуратуры… Я доложу капитану.

Я хотел расплатиться, но буфетчик отказался получить деньги. На его месте и я тоже никогда не взял бы денег с гостя старпома.

Мы вернулись на несколько минут в кают-компанию, прошли в красный уголок для командного состава. Здесь всё было по-прежнему. Я сел в то же кресло под фотографией непримечательной женщины — крёстной матери судна, разбившей бутылку шампанского о борт спускавшегося со стапеля парома.

— Что от меня требуется? — спросил Акиф.

— Билеты. Каюта.

Он тут же вышел, а я как-то беспечно и сразу задремал, успев услышать своё то ли чересчур громкое дыхание, то ли приглушённый храп.

Проснулся я мгновенно. Акиф протягивал мне билеты и ключ с биркой, как в гостинице.

— Спасибо. — Я отдал деньги. За время короткого, глубокого сна мышцы у меня на лице словно одеревенели и во рту пересохло.

Мы договорились, какими ракетами судно, которое доставит на паром оперативную группу, объявит о себе.

— Если мы не появимся, ты тоже не удивляйся, — предупредил я. Успехов!

— Тебе тоже.

У трапа мы простились.

Смеркалось. На пристани уже собирались пассажиры. Тяжёлые многотонные грузовики и юркие легковушки, словно по конвейеру, вползали в огромное чрево парома.

Я заехал к капитану Мише Русакову — он одобрил мой план и сразу же принялся за его техническое обеспечение.

Мнением шефа лодок я мог не интересоваться — Баларгимов высказал его достаточно ясно.

— Значит, напротив второй скалы, — уточнил Миша.

— Да. Не забудь о кассетах.

— Я понял.

«Нива» стояла неподалёку, рядом с детским парком. Я садился в машину, когда в кустах раздался осторожный шорох.

— Кто здесь? — Я резко раздвинул кусты.

На уровне груди я увидел старую армейскую фуражку, грубо вылепленный нос, тяжёлую даже для большой головы массивную нижнюю челюсть. В лицо мне смотрели чёрные, жалостливые глаза.

Я узнал старика прокажённого

— Керим? Что вы здесь делаете?

— Ждал вас.

— Меня?!

— Да. Я приехал, когда стемнело. Сорок лет, как я не был здесь.

— Как вы меня разыскали?

Прокажённый вздохнул.

Он таращился на изменившиеся за сорок лет улицы, примыкавшие к причалу. Всё вызывало в нём интерес. Дом культуры, киоск, угрюмый дом, опоясанный фанерным щитом с аршинными буквами: «Восточнокаспийчане! Крепите мир трудом!»

— Добрые люди подсказали… Но я не хочу, чтобы нас вместе видели.

Детский парк был пуст. Из усилителя, на невысоком колесе обозрения, разносилась песня Владимира Высоцкого: «…Но был один — который не стрелял!»

— Садитесь в машину. — Я взглянул на часы. Времени у меня оставалось совсем немного.

В двух шагах находилась витрина «Не проходите мимо» — много лет не обновлявшаяся, хранившая на себе следы воздействия сурового, почти континентального климата. Старик подошёл к ней. На выцветших фотографиях изображены были какие-то тёмные личности, лица задержанных — плохо различимые, мелкие — ничего не выражали. Зато хорошо была видна мёртвая белуга. Голый неукрытый труп со рваной раной на животе, беззащитный, как труп человека. Рана зияла под сердцем, как это бывает при умышленных убийствах.

— Алеутдинов… — Прокажённый легко опознал браконьеров на фотографиях. — Афанасий… Алеутдинов утоп в шторм. Перевернулся у самой калады.

— В шторм тоже проверяют калады? — спросил я.

— В пять и шесть баллов. А если больше — только дурак пойдёт! В большую волну калада амортизирует — не снимешь рыбу!..

Он отошёл от витрины, сравнительно легко взобрался в «Ниву» на заднее сиденье.

— Калада постоянно в море, — объяснил он. — На мёртвом якоре. Зимой ставят далеко. Добираются примерно часа за два. А летом ближе, потому что рыбы больше.

— Часто их проверяют?

— Зимой обычно раз. С утра…

Что заставило старика прокажённого быть откровенным со мной? Потому что видел, как я отпустил Касумова?

— …А летом три раза. Летом рыба быстрее портится. Работа тяжёлая. Не успел вернуться — опять надо идти! А пока в море — головы да хвосты отсечь! А то и туши рассечь! — Старик вздохнул.

— А сколько рыбы можно привезти за раз?

Он подтвердил то, что я уже слышал от Вахидова:

— И семьсот, и восемьсот килограммов. Как когда!

— А много в Восточнокаспийске таких лодок? Это мой последний вопрос… Старик помолчал.

— Думаю, не меньше двадцати… Может, тридцать.

Я не представлял раньше гигантский размах браконьерского лова. Счёт шёл на десятки тонн выловленных ежедневно осетровых! И это при наличии контролирующего аппарата рыбнадзора, милиции!

— …Не спрашивайте меня, пожалуйста. Мне нельзя врать… — Глаза его стали жалобными, словно он сейчас расплачется.

— Вы искали меня, чтобы мне что-то сказать… — напомнил я.

— Да…

Несколько секунд мы посидели молча. Потом прокажённый сказал:

— Мазут не убивал Серёжу… Я приехал в город впервые за сорок лет, чтобы об этом заявить. Мазут дружил с ним. А в ту ночь Мазута вообще не было. Он ездил в колонию, к своему приятелю.

— Точно?

— Да.

— Почему же Касумов не сказал, что он там был? Установили бы его алиби!

— Его приятель сидит! — Старик достал платок, громко высморкался. Колония особого режима. Свиданий нет.

— Свиданий нет, но свидания есть…

— Кто как сумеет. — Старик шевельнул ногой. Я увидел, что на ногах у него огромные ботинки со шнурками и брюки по крайней мере сантиметров на пятнадцать не доходят до щиколоток. Старик словно был в кальсонах. Может, так ходили лет сорок назад?

— Касумов часто к нему ездил?

— По-моему, второй раз.

Живя уединённо — на острове, — старик прокажённый был неплохо осведомлён.

— За какое время?

— В этом месяце.

Внезапно меня осенило. Я вспомнил разговор с Кулиевой.

— Мазут привёз записку? От Умара?

Чёрные зрачки Керима странно кружили — он сидел боком ко мне, и я не знал, кружат ли оба зрачка одинаково, в одном направлении.

— Я не спрашивал, а он мне не сказал. — Старик вздохнул. — Я всем говорю: «Ничего не рассказывайте. Меня будут спрашивать — я вынужден говорить. Мне нельзя врать. Бог не велит».

Впервые он остановил свой чёрный зрачок на мне, Я заглянул в него и почувствовал затаённую боль, щемящую отверженность и безысходность. Я представил, как старику прокажённому сиротливо на безлюдном острове долгими одинокими ночами, как он уязвим и беззащитен.

«А сейчас, после того, как я уйду, все водные прокуроры страны не смогут его защитить…»

— Завтра Касумов будет на свободе, — сказал я. Теперь я уже спешил. Отвезти вас куда-нибудь? Есть у вас где ночевать?

— А… побуду тут…

Массивная нижняя челюсть старика хищно задвигалась, она казалась чрезвычайно сильной, грубая тяжесть её как бы уравновешивала пронзительную ранимость глаз.

Я понял, что он не уедет, пока не встретится с Касумовым.

— До свидания!

Я не погнал «Ниву» кратчайшим путём по набережной, а с Баларгимовым, Балой и Гусейном на заднем сиденье сделал короткий крюк через перевал.

С возвышенности Знаменитых Географов на мгновение открылась центральная часть города, окружённого с трёх сторон скалами; ниже, на уровне заводских труб. у подножия, двигался крохотный, словно игрушечный, тепловозик. Мелькали ставшие привычными похоронные автобусы городских маршрутов. А дальше, близко к воде, виднелись стайки портовых кранов, насыпи щебня, грузовые и рыбоохранные суда.

Ещё несколько минут — и мы снова были на набережной.

За нами не было «хвоста».

Капитан «Спутника» встречал нас на трапе.

— Здорово, Садык. — Антонов отдал честь задержанному, потом почтительно поздоровался за руку.

— Здорово, адмирал! — гаркнул Баларгимов. — Здесь-то меня, надеюсь, накормят?

— Что-нибудь найдём… — Антонов взглянул на меня.

— Не сейчас, — отвёл я его невысказанный вопрос. — Обед на берегу. И сразу потом отдадим швартовы…

— Маршрут прежний? — уточнил Антонов. — Тот берег?

— Нет. Мы должны выйти по курсу «Советской Нахичевани». Они предупреждены. В море следует обеспечить переход арестованного вместе с конвоем на паром.

— Я готов, — только и сказал Антонов.

— Старший конвоя — мой помощник. — Я показал на Балу. — В моё отсутствие он исполняет обязанности водного прокурора участка.

— Во сколько вас ждать?

— Если в течение двух часов нас не будет, поездка автоматически отменяется.

— Понимаю. — Антонов учтиво наклонил голову, её положение при этом практически не изменилось, а щёки ещё больше покраснели.

Я проехал через центр, мимо казаха, торговавшего дынями. Утром, когда я приезжал к Фурману, перед ним лежало четыре дыни, к вечеру осталось три. Но это не смущало его, и завтра он был готов продолжать свою малоэффективную торговую деятельность.

Я высадил следователя. Гусейн был рад тому, что не едет в командировку.

— Спасибо, Игорь Николаевич.

Я ещё несколько минут покрутил по близлежащим улицам и взял курс за город.

— Так мы куда? — Шеф лодок был озадачен. — На метеостанцию?

Мы миновали показавшиеся на берегу здания, вблизи которых был убит Пухов, а потом и место, где стоял когда-то город, нанесённый на карты. Недостоверность здешней жизни, которую я постоянно со дня своего приезда ощущал, шла именно отсюда.

Пыльный участок суши. Несколько проложенных под землёй труб, в которых слышен рёв каспийской воды. Полный бред. Город, положенный в плотину.

Там, внизу, печи, которые топили хозяйки, стены кухонь и спален; священные домашние очаги; лестницы домов, на которых играли дети, мостовые, перекрёстки — всё, что сначала вошло в жизнь, а потом разом, бессмысленно, сброшено было в поток

«Нас не надо жалеть, ведь и мы никого не жалели…» — сказал поэт.

«Ничего не осталось, — снова подумал я, — только рытвины, искорёженная земля».

Я свернул к берегу. Тихие овцы лежали на земле спинами друг к другу.

Вода в заливе слегка плескалась, несколько выступавших из моря огромных чёрных камней метрах в трёхстах от берега казались игрушками, плававшими в детской ванне.

— На сигарах пойдём? — Браконьер догадался, а может, просто заметил в темноте дюралевые баки, соединённые с лодкой. — Только сними с меня наручники, прокурор! В наручниках мне как-то непривычно.

— Сниму. Обязательно.

Я обрадовался по-настоящему, когда увидел впереди Мишу Русакова с его разбойной лодкой.

Всё было уже готово к отплытию. На баке я заметил прорезиненные комбинезоны, какие носят обычно на сейнерах. Тут же лежали ещё три пропахших морем и рыбой тяжёлых рыбацких ватника. Я предпочёл бы, чтобы они оказались заодно и пуленепробиваемыми.

— Оружие взяли? — продолжал интересоваться Баларгимов. — Если они догонят, без автоматов нечего делать! Перетопят, как котят…

— Не перетопят, — заметил Миша.

Он обернул плёнкой привезённые с «Александра Пушкина» кассеты, спрятал в носовом отделении.

Надсадно кричали голодные чайки.

Бала напряжённо вслушивался. Я не мог рассмотреть выражение глаз за тёмными стёклами очков.

— Ты останешься, Бала, — сказал я. — У меня дела на том берегу…

— Но, может, я… — возразил он.

— Ты отведёшь машину. Всё!

Я снял с Баларгимова наручники, подождал, пока он затянет комбинезон.

Мы отчалили на вёслах. Отойдя за камни, Миша Русаков поочерёдно, один за другим, врубил все четыре мотора «Судзуки».

Море наполнилось гулом.

Несколько лысух поднялось в воздух. Они разбегались, низко, словно гидропланы, касаясь воды. После их разбега на поверхности некоторое время ещё оставались полосы — подобие взлётных.

Ночь пала сразу — полная невидимых брызг, темноты и ветра. Мы держались в стороне от путей, какими обычно пользуются суда, ориентируясь по звёздам и компасу. Интересно: провожала ли меня и моя пухлогрудая сизокрылая синекура?

Мы шли быстро, отбрасывая назад клочки разорванной голубоватой пены, пузырившейся, словно в огромном стиральном корыте.

Один раз нам показалось, что какая-то лодка движется нашим курсом неподалёку от нас.

Миша усилил обороты.

Мы были одни — три крохотные личинки в глубине бескрайней Вселенной, держащие курс на плывущую в толще вязкого неба Рыбацкую звезду.

О, этот отчаянный бросок через море с ревущими моторами за спиной и дюралевыми «сигарами» по бортам! Когда-нибудь он ещё приснится мне в горячечном сне и обернётся ночным кошмаром, следствием и результатом болезни или кризисного состояния.

7

Недалеко от парикмахерской Гарегина меня окликнул Цаххан Алиев — он покупал пирожки.

— Будете?

Я качнул головой.

— А я, кроме них, по утрам ничего не ем… Продавец знал Алиева плюхнул на страницу из школьной, в клетку, тетради две штуки позажаристее.

— Я тоже в ваши края. К Буракову. — Начальник рыбинспекции на ходу принялся есть. — Я заходил — вас не было. Уезжали?

Моё путешествие на тот берег затянулось не по моей воле. Прокурор бассейна всё-таки вытянул меня в Астрахань. Баларгимова я сдал в следственный изолятор и заодно наметил с начальством ближайшие неотложные мероприятия.

— Да, отъезжал по делам.

Я не сомневался, что о моём вояже уже всем хорошо известно.

— А у нас ЧП… — рассказал Алиев. — Слышали? На Челекене опять стреляли в рыбинспектора!

Купив пирожки и начав есть, он так ни разу и не посмотрел на них.

— …А спросите общественное мнение! Большинство относится к рыбнадзору отвратительно: «Рыбинспектор работает грубо, берёт взятки». А где правовая защищённость инспектора? Об этом никто не хочет знать!

В последнее время всё больше говорили о правовой защищённости рыбнадзора, милиции в ущерб правовой защищённости граждан.

— Сейчас начальство делает мне втык — как же, водный прокурор задержал Вахидова, а твои инспектора не смогли!.. — Мы почти пришли, и он поспешил с объяснениями. — Но, во-первых, Вахидова задержали на берегу, а рыбинспекция борется с браконьерами в море! На берегу с ними должна работать милиция! Во-вторых, на шоссе с рыбой в багажнике браконьер никуда не денется! А когда она у него на кукане — за лодкой?

Я молча слушал.

— Или другое! Браконьер и в шестибалльный ветер идёт в море. А нам запрещено: техника безопасности! Он принялся объяснять:

— Есть характеристика согласно шкале Симпсона. Один балл — тихий, два — лёгкий, три балла — слабый… Потом умеренный, свежий, сильный… При свежем, тем более сильном ветре мы уже не выходим…

Скорее всего, он специально ждал меня, чтобы защитить полностью утратившую в моих глазах романтический ореол участковую инспекцию морской рыбоохраны.

— …Недостатки, безусловно, есть. У кого их нет? Разобщённость надзора, неудовлетворительная профилактика…

У ворот водной милиции Алиев замешкался. Мне показалось — ему не хочется появляться в дежурке вместе со мной.

«Эдик Агаев приехал…» — подумал я.

Гезель сообщила последние новости.

Ниязов взял бюллетень по уходу за детьми и на работе не появлялся. Мазут освобождён, он вместе со стариком прокажённым ждёт меня на метеостанции для приватного разговора. Эдик Агаев по возвращении из командировки злобен, запретил техничке убирать наши кабинеты и приказал Буракову и Хаджинуру заходить к нам только по делу.

— А что проверяющие из Москвы? — спросил я.

— Проверка закончена. Всё хорошо. Старший ездил в горы вместе с Агаевым. Сегодня вечером их пригласил генерал Эминов… Как вы считаете, Игорь Николаевич, а строевой смотр будет?

Я удивился, обнаружив у Гезель истинно женский вечный интерес к войску, к военным.

— Обязательно, Гезель.

Все проверяющие, приезжавшие под предлогом оказания практической помощи или инспекторской проверки, всегда действовали одинаково. И именно по этой причине Эдик Агаев на радость жителям нашего двора периодически гонял подчинённых по двору, заставляя выполнять бесчисленные повороты в строю.

— Бала далеко? — спросил я напоследок.

— В исполкоме.

Я вошёл к себе, разворошил свежую почту.

Всё те же длинные занудливые инструкции, формы очередной отчётности. Среди бумаг мелькнула одна с подписью Главрыбвода. Я выхватил её в надежде узнать о судьбе пуховских докладных, но телеграмма, которую я прочитал, любопытна была разве только своим пустомыслием: «Инструкцией по ведению делопроизводства в аппарате Главрыбвода,

— сообщалось в ней, — определён срок хранения служебной переписки по вопросу охраны рыбных запасов. Поскольку время хранения докладной Пухова истекло, запрашиваемые вами докладная и фотографии не сохранились. Замначальника Главрыбвода Апизурнов».

Отложив в сторону почту, я набросал запрос в филиал Центрального научно-исследовательского института осетрового хозяйства — меня интересовал ущерб, который могла нанести одна браконьерская лодка в течение трёх лет. Сотни тысяч? Миллионы рублей?

Впрочем, в штормовые дни браконьеры не выходили.

Другой запрос я составил в Гидрометеорологический центр республиканского управления по гидрометеорологии и контролю природной среды — я просил сообщить сведения о погоде в заливе, прилегающем к метеостанции, за последние три года.

Других срочных дел у меня не было, и, если бы появился Бала, мы смогли бы ехать на метеостанцию к Касумову и старику прокажённому.

Уехать, однако, не удалось. В дверях возник худой высокий старик с двумя медалями, в широком спортивном костюме, оставшемся от лучших времён.

— Я отец Саттара Аобасова… — Он рукавом провёл по медалям. Награды висели неровно, одна ниже другой. — Рыбинспектора. Ты, наверное, слышал о моём горе, сынок?

— Да, конечно. — Я усадил старика, выглянул за дверь. Попросил Гезель поставить чай.

— Нет, нет. — От чая он сразу и решительно отказался.

— Пока этот подонок, убийца моего сына, Умар Кулиев ходит по земле, поверь, мне ни от чего нет радости… Он испытующе взглянул на меня. Я кивнул.

— Знаешь, каким был мой мальчик? — Старик отёр слезу, достал конверт со снимками. — Вот…

Это были репродукции фотографий, увеличенные, с выпавшим зерном, по которым безошибочно узнаёшь снимки умерших.

— Как он плакал, когда мы водили его в детский сад… Совершенно не мог оставаться один. Так и ходил, держался за мамину юбку. И все его дразнили… А потом вырос. Пошёл в армию — одни благодарности. Знаешь, где он служил? Под Кандагаром. Слышал про Кандагар? И вот вернулся, чтобы погибнуть…

Старик расплакался.

— Отец… — Я налил ему воды, он отвёл мою руку.

— Не надо… Они убили его, потом подожгли с домом-инспекцией за то, что в тот вечер рыбинспектора сожгли браконьерскую лодку… Ты понял? О, горе мне! — Старик был безутешен. — Знаешь, какие деньги мне предлагали, чтобы я замолчал?! Чтобы я продал им своего сына! Ты даже не представляешь!

— Примите, дедушка. — Гезель принесла валидол, старик взял таблетку, положил под язык. Из глаз его катились слёзы обиды.

— Что за лодку сожгли рыбинспектора? — спросил я.

В приговоре Умару Кулиеву не было ни слова о лодке, тем более, как я узнал, Кулиев был «ездоком» — то есть не имел своей лодки! И Цаххан Алиев говорил мне, что мотив преступления — месть ему, начальнику рыбинспекции, за запрещение ловить краснорыбными сетями.

— Что это за лодка была? — повторил я.

— Не знаю, — по-ребячьи жалобно сказал Аббасов. — Люди говорят. Они не стали бы мне врать… А этот подонок… — слёзы его вдруг просохли, — хочет ходить по земле, когда Саттар уже два года как лежит в ней! Этому не бывать… Я. послал на сто рублей телеграмм! В Верховный Совет, в совет ветеранов, министру обороны… И буду посылать. У меня пенсия, и у жены тоже. Нам хватит! Люди не дадут нам пропасть…

Слова о сожжённой браконьерской лодке смутили меня. Я долго думал о ней и потом, после того, как нам удалось проводить старика.

«У Кулиева лодки не было. Он и Ветлугин ездили на лодке Баларгимова. Лодка эта цела. На ней доставили рыбу, с которой я захватил Вахидова…»

Я взглянул на часы. Касумов и старик прокажённый уже ждали меня в центре как бы не существующего района массового браконьерского лова осетровых.

Несколько раз я набирал номер Анны — у неё было занято. Но едва я положил трубку — раздался звонок. Я не сомневался в том, что это — она, и мы подумали друг о друге одновременно.

— Я слушаю…

— Игорь Николаевич… — у телефона был Бураков. — Тут товарищи из Москвы, хотят разобраться… Помните, к нам обратился заявитель по поводу кражи на пароме? Вы как раз заходили в дежурку…

По многословной нерешительности, с которой Бураков, то и дело отдуваясь, приступал к сути, я понял, что он звонит в присутствии «товарищей из Москвы» и своего грозного начальника.

— …Так вот. Заявитель этот — тоже сотрудник главка. Он был послан проверить практику регистрации заявлений о преступлениях…

Я удивился:

— И никаких денег у него не украли?

— Нет. Он нас проверял…

— Его предупредили об уголовной ответственности за подачу ложного заявления? Бураков запыхтел в трубку:

— Да.

— В таком случае он совершил преступление, и мы обязаны реагировать…

— Ему дали инструкцию… — Бураков растерялся. — Я чего звоню? Может, вы с ними поговорите?

— Не вижу необходимости, — сказал я. — Но вы объясните товарищам: выполнение незаконного приказа не освобождает от ответственности…

У Анны номер был ещё занят. Я позвонил в рыбинспекцию — у них хранились все акты об уничтожении браконьерских лодок. Дежурный инспектор сказал, что наведёт справки и сообщит.

С балкона меня позвала Гезель:

— Игорь Николаевич…

Моему секретарю хотелось увидеть, как водная милиция пройдёт по двору, выполняя пресловутые повороты. Того же ждали все выползшие на балконы зрители.

— Равняйсь! — раздалась команда. — Ат-ставить!

Я подошёл к окну. Знакомые лица были словно вставлены в одинаково серый бутафорский трафарет. Бураков с майорскими погонами выглядел по-генеральски осанистым. На Хаджинуре форма казалась обуженной. У многих из-под брюк виднелись «неположенные» — с цветными разводами — носки.

— Равняй-йсь! Смир-р!.. — рявкнул мой бывший однокашник.

Эдик Агаев держал подчинённых в непрерывном страхе. Это был его стиль. Он только ещё смотрел на них, а те уже начинали дёргаться, как лапка погружённой в формалин мёртвой лягушки, у которой раздражают нерв.

— Равнение… На… Средину… Товарищ проверяющий! — Агаев отдал рапорт. Один из ревизоров проверил отделение на «Здравие желаю» и «Ура». Ответы звучали громоподобно.

Под устрашающим взглядом Агаева перешли к поворотам в пешем строю, в движении. Я отошёл от окна. Если бы Агаев и его войско работали как следует, браконьерская мафия не торговала бы рыбою прилюдно, на берегу, под самым носом у водной милиции.

Бала так и не приехал.

«По дороге заеду за Русаковым…» — решил я.

Мазут и старик Керим встречали нас недалеко от места, где был убит Пухов.

— Ну, что? Пойдёмте ко мне?

На Мазуте был всё тот же ватник с торчащей из дыр ватой. Старик щеголял в своих узких, с широкими манжетами, брючках и куртке.

— Я, пожалуй, останусь. — Миша Русаков готовился к экзамену на «классность» и всюду возил с собой учебник по навигации. — Немного подзубрю… Ну и погодка!

Было довольно ветрено, гул волн долетал до нас, и землю чуть трясло, будто где-то неглубоко под нами проходила подземная линия метро.

Я подумал, что ему будет холодно в «Ниве».

— На, надень. — Я стащил с себя ветровку — синюю, бросающуюся в глаза, — с белыми полосками вдоль рукавов, Лена привезла её мне из Кёльна. — Всё-таки не так продувает.

Мы отправились к уже известному, окружённому трёхметровым забором, без единого зазора между досками, «козлятнику».

Поодаль виднелась ещё фигура — карлик Бокасса. Ему запретили подходить, он приседал, кривлялся, передразнивая старика прокажённого.

— Бокасса! — Касумов погрозил карлику кулаком, тот отбежал на несколько метров, закрыл лицо руками, словно собирался плакать. — Узнал, что Садыка увезли, и сам не в себе.

— Баларгимов привечал его? — спросил я.

— Это точно. Если едет из города, всегда гостинцы везёт. Он ведь как ребёнок малый, Бокасса…

Карлик был действительно возбуждён, угрожающе сжимал свои крохотные кулачки.

— Баларгимов зарвался. — Мазут начал говорить ещё по дороге. Всех-подмял! Признаешь — он тебе всё сделает: и похороны, и свадьбу. Денег даст, сына в институт устроит…

— Многие его признали?

— Почти все! Любого мог остановить: «Езжай за водкой!» И попробуй откажи! А уж если махнёт рукой — машина или автобус, — тормози сразу! Осетрину открыто продавал. Все видели. И милиция, и рыбнадзор. И всегда с ружьём. И поддатый. Крови много за ним! Люди подтвердят, если надо…

Я понял, что восточнокаспийская браконьерская «коза ностра» от Баларгимова отказалась.

Со здания бывшего банка на нас смотрел проступивший из-под краски призыв: «Отдадим голоса за нерушимый блок коммунистов и беспартийных!»

Сколько их было тут — выборов в Советы, в Верховные и местные! И ничего не менялось. Иссечённые дождями каменные стены, бочки с питьевой водой, доставленной бензовозом. Занесённая песком техника. Распад. Разруха. Запустение…

Собственно, так и должна была выглядеть столица этой порождённой застоем республики, управлявшейся советом шефов лодок, с их собственными вооружёнными силами, разведкой, контрразведкой и всеобщим заговором молчания.

Мы вошли в «козлятник». Вокруг лежали всё те же разбросанные ящики никто не собирался наводить порядок.

Касумов включил свет. Переступив через гребные винты, мы прошли к столу, к чурбакам, заменявшим табуретки.

— Я «ездоком» у Садыка походил. Знаю!.. — Мазут достал сигареты. Тогда у него ещё была одна лодка — старая, двухмоторная. Потом уж новую заказал…

— А из-за чего расстались? — спросил я. — Хотел на своей лодке походить. Была такая мечта…

— И как?

— Пошёл к одному знающему человеку посоветоваться. Так и так… Лодка есть, мотор. И мне будет хорошо, и тебе…

— А он?

— Засмеялся: «Мне ведь с начальством делиться… А у тебя лодка маленькая — много не заработаешь. Давай так: строй большую лодку, на четыре мотора. Нанимай ездоков. Платить мне будешь шесть тысяч в месяц…»

— Рыбнадзору? — я не удержался.

— А ещё и милиции. А по мелочи — участковым, капитанам судов рыбоохраны, охране природы…

— Капитану «Спутника» тоже? — Я вспомнил красное гладковыбритое лицо и шкиперскую бородку.

— И ему.

— Выходит, все взяточники?

— Нет, конечно… Менты и рыбнадзор — люди дисциплинированные. Дадут им приказ орать — в минуту возьмут. Нет приказа — не подойдут! Ведь так, отец? — Он взглянул на прокажённого.

Старик кивнул. Он сидел на пристроенном к стене лежаке. Короткие его ножки в узких брючках со смешными манжетами на добрый вершок не дотягивали до пола.

— Я отказался платить! И через месяц уже сидел…

— Вы Пухову говорили об этом?

— А что Пухов? Что Сергей мог сделать? Он направил в Москву бумагу, в Главрыбвод. Всё написал. Так у него же и сделали обыск! Искали черновики письма и негативы… Вот как всё обернулось!

— Странные дела…

В студенческом исследовании моей жены — «Поведение браконьеров в конфликтной ситуации» — инспекторам рыбнадзора предлагалось дать оценку личностных качеств браконьера: «хороший» — «плохой», «умный» — «глупый», «щедрый» — «жадный» и так далее. При обработке полученных данных выявилась обратная зависимость между стажем инспекторской работы и величиной негативной оценки. С увеличением стажа работы инспектора отрицательная оценка имела тенденцию к сглаживанию, уменьшению. Видимо, Пухов, которого все одинаково характеризовали как опытного инспектора, был в силах подняться до понимания человека, ставшего браконьером в силу сложившихся вокруг него условий, и даже воспользоваться его помощью.

Я прибег к тому же.

— Чью лодку сжёг рыбнадзор перед тем, как ночью подожгли инспекцию? спросил я. Мазут не дал мне договорить:

— Баларгимова.

Мне показалось — я ослышался.

— Баларгимов платил им за одну лодку, а ловил двумя… — пояснил Мазут. — И кто-то его продал.

Я начал понимать.

«Вот почему в ту же ночь пытались сжечь «козлятник» Касумова!» Браконьерские войны переносились на Берег.

Мазут поднялся, включил стоявший на электроплитке чайник, достал из шкафчика заварку. Подумав, он снова полез в шкафчик — вынул три гранёных стакана, и сразу же появилась бутылка.

Я молча смотрел, как мутноватая, здешнего производства «Русская горькая», булькая, освобождает ёмкость. Видел бы сейчас меня Генеральный! Водный прокурор участка. С гранёным стаканом. В «козлятнике». С браконьерами.

Мы выпили.

— Вам известно — кому Баларгимов платил деньги? — спросил я.

— Нет. — Касумов не поднял глаз. Старик тоже смотрел куда-то в сторону.

— Давал, но кому конкретно… — Мазут пожал плечами.

Я понял, что заговор молчания — омерта — перестаёт действовать только против тех, кто уже не опасен: убит или арестован.

— Вы доставили записку из тюрьмы от Умара Кулиева, — сказал я. — Я не спрашиваю, кто вам в этом помог… Пухов знал о ней?

— Только о первой…

— Другую Мазут должен был привезти в ту ночь, когда Пухова убили… Керим пошевелил маленькими, в коротеньких брючках, ножками.

— Должен был, да застрял! Человек, через которого шла бумага, в чём-то проштрафился, попал в изолятор. Мне пришлось сутки ждать…

Я всё понял.

— Вы можете мне её показать? Она у вас? Я обещаю, что без вашего согласия ни она, ни вы, ни те, кто вас послал, — никто не будет фигурировать в этом деле.

— Это можно. — Касумов поднялся. — Можете её взять себе. Тем более что за доставку заплачено.

— Кем?

— Женой Умара.

Мазут подошёл к окну — на полочке, рядом с подоконником, сушилось несколько сигарет, знакомые коробки с изображением Циолковского Евтушенко.

— Откуда эти спички? — спросил я.

— Садыку привезли несколько ящиков. Он раздавал всем.

Мазут выбрал одну из сигарет, подал мне. На ощупь сигарета была совершенно обычной, я раскрошил табак. Внутри лежала маленькая, свёрнутая трубочкой бумажка.

Я поднёс её к свету. Написанная острозаточенным, как игла, графитом записка была короткой:

«Отец он меня у говорил взять всё на себя перед приговором в автозаке он обещал, что всё сделал, что расстрел дадут только чтобы попугать если вы не поможете, я буду третья его жертва».

Громкий крик донёсся неожиданно со стороны метеостанции. Ещё через минуту дверь «козлятника» была отброшена сильным ударом ноги. Огромный лысый казах, которого я уже видел раньше, впихнул внутрь маленькое, выпачканное кровавой краской верещавшее существо, в котором я узнал крохотного карлика Бокассу.

Казах прокричал Касумову несколько слов на своём языке, бросил на стол нож с наборной ручкой, похожий на финку, мотнул головой на забор.

На берегу уже были сумерки. Вместе с Касумовым я бросился к машине, там причитали женщины. В тусклом свете фары, установленной на метеостанции, я увидел лежавшего на заднем сиденье капитана Мишу Русакова, на нём была моя синяя, с белыми полосами, ветровка из Кёльна, по ней ползли, ширились страшные, не меньше чем сама смерть, коричнево-бурые пятна.

Миша был жив, он попытался улыбнуться, но было видно, что это ему даётся с трудом. В ногах у него, рядом с сиденьем, валялись брошенные убийцей спички со знакомым портретом — Бокасса, видимо, предлагал Русакову прикурить.

Вдвоём с Касумовым мы быстро сняли с Миши одежду, я достал аптечку, как мог, затампонировал рану под лопаткой, сел за руль.

— Бокассу возьмите! — крикнул кто-то.

Я только махнул рукой.

Касумов устроился на заднем сиденье, рядом с Мишей, аккуратно привалил его к себе.

Нападение на Русакова было, очевидно, повторением того, что произошло с Пуховым. В том же месте. Пользуясь неожиданностью. Сзади.

«Только против Пухова в ход пущен был пистолет, а не финка!»

Исполнителем обоих преступлений оказался психически неполноценный человек, послушное орудие в руках, которые его направили.

Мы отъехали не мешкая.

Время от времени Миша тихо стонал, особенно когда я, стараясь ехать быстрее, попадая на выбоины.

«Что я знаю о Мише? Женат? Есть ли у него родители?» Из больницы надо было срочно звонить дежурному.

— Как он? — спрашивал я Касумова, не услышав очередного стона.

— Порядок, — отвечал Мазут.

Казалось — дороге не будет конца, я уже подумал, что еду словно по закрученной поверхности ленты Мёбиуса, когда впереди неожиданно блеснули тусклые огни. Восточнокаспийск был уже рядом.

— Где лучше проехать? — не оборачиваясь, спросил я, лишь только мы въехали в город.

— Всё время прямо, я скажу, где свернуть…

По территории больницы мы с Мазутом несли Русакова на руках, благо приёмный покой оказался в нескольких десятках метров.

Пока шла операция, я прошёл к телефону в кабинет главврача, поднял на ноги дежурного и Буракова и дал указание выехать на место и арестовать Бокассу. Потом мы ещё долго вместе с Мазутом сидели в коридоре, пока не приехала маленькая светловолосая женщина с девочкой-школьницей — мать и сестра Миши Русакова.

Так мы сидели, когда из операционной появился грустный хирург — в колпаке, домашних тапках и непривычном, зелёного цвета, халате.

Хирург подошёл к нам и вместо слов, которые висели в воздухе: «Мы сделали всё, что могли, но тщетно… Мужайтесь!» — сказал:

— Он будет жить. Всё в порядке. Ничего опасного…

Я прослезился и — страшно сказать! — тут же забыл о Мише, потому что голова моя была крепко забита тем, что я узнал и что временно просто отошло в сторону, пока я занимался раненым.

Из кабинета главврача я снова дозвонился до водной милиции — к счастью, Хиджинур был на месте.

— Ты по-прежнему в бригаде по раскрытию убийства Пухова? Изменений нет?

— Разумеется, Игорь Николаевич… — Он один делал вид, что не замечает событий, происходивших вокруг опального водного прокурора.

— Можешь говорить?

— Да.

— Слушай внимательно. Смертный приговор Умару Кулиеву вынесен областным судом 5 января…

— Слушаю.

— Нужно найти тех, кто мог находиться в тот день в автозаке вместе с ним…

— Арестованных?

— Ну да. Восточнокаспийск — город небольшой. Я думаю, конвой был один. По дороге мог захватить людей и в районные суды… Понял?

Во дворе я увидел Агаева с московскими проверяющими. Они ждали машину. Увидев прокурорскую «Ниву» и меня в ней, Агаев увлёк собеседников чуть в сторону. Это избавляло его и меня от взаимных приветствий.

«Плохи, Игорь, твои дела, — подумал я. — Агаев уже прекратил с тобой здороваться».

В дежурке на столе перед капитаном Барановым стояли три «кейса», принадлежавшие гостям, и три одинаковых, средней величины, целлофановых пакета.

— Сувениры в Москву… — объяснил мне по-приятельски Баранов. Мы были в дежурке одни.

От него я узнал также, что неназванная сила, имеющая власть на Берегу, отменила запрет на эксплуатацию установки на сажевом комбинате. Отмена была оговорена множеством предупреждений — «в виде исключения…», «учитывая насущную потребность промышленности…». Правительственная комиссия, которая должна была расследовать случившееся, переложила свои функции на республиканский комитет народного контроля. Смысл был ясен: Кудреватых победил.

Я поднялся к себе. Начальство только ещё покинуло здание, а сотрудники уже бросили работу. В коридоре, и на лестнице курили. Дым стоял коромыслом.

Методы устрашения, к которым прибегал мой однокашник, могли лишь вызвать имитацию дисциплины. Я снова вспомнил лягушачью лапку в формалине, дёргавшуюся под влиянием раздражённого нерва. С прекращением активного воздействия на неё мёртвая лапка мгновенно замирала.

— У нас новость, — встретила меня Гезель. — Балу вызвали в Астрахань. Он оставил записку.

Я развернул её.

«Меня включили в следственно-оперативную группу по делу Баларгимова…» — Нечто подобное я предвидел.

— Что ещё?

— Звонили из рыбинспекции. — Гезель подала мне лист бумаги: «Актов об уничтожении браконьерской лодки за 22 сентября в рыбоохране не зарегистрировано».

— А это? — Я увидел на столе у неё конверт: «Восточнокаспийск. Водному прокурору. Лично».

— Это? Из дежурки принесли.

Я вскрыл конверт. На квадратной четвертушке, вырванной из тетради, было начертано: «Качкалдаков отравил директор заповедника».

Письмо без подписи.

«Анонимка — позорное орудие сведения счетов, — шумел на совещаниях прежний мой шеф по прокуратуре. — Честный человек обязательно подпишет заявление. Не побоится!»

Я не поддерживал праведный гнев начальства. Может, это и ускорило мою синеглазую синекуру. Сигнал без подписи — увы! — порой оставался последней надеждой маленького человека в борьбе с высоким коррумпированным начальством. И в нём не больше неэтичного, чем в выборном бюллетене с зачёркнутой фамилией кандидата… О, как бы им хотелось знать, кто против них выступает, пишет, голосует! Эта анонимка была иного толка. «Качкалдаков отравил директор заповедника». По мере того как следствие выходило на финишную прямую и один за другим, как карточные домики, рушились мифы о законности и порядке, существовавших в восточно-каспийских правоохранительных органах, меня всё время пытались увести в сторону, заставить заниматься не основным — второстепенным.

Маленький зловредный листок. Четвертушка бумаги в клетку, вырванная из школьной тетради…

Мне показалось, что я уже видел такую. Сбоку внизу проступала едва заметная полоска жира. Продавец утром на углу завёртывал пирожки начальнику рыбинспекции… Я набрал номер.

— Это вы, Цаххан?

— Я слушаю вас внимательно, Игорь Николаевич…

— Мне нужен совет. Это касается заповедника. Качкалдаков.

— Я, как пионер, — отозвался начальник рыбинспекции, — всегда готов. Особенно для водной прокуратуры…

— Никто нас не слышит? — подпустил я туману.

— Нет, нет.

— Я о Сувалдине… Не могут они там, в заповеднике, химичить? А?

— Что вы имеете в виду?

— Это массовое отравление птиц… Может, цифры не сходились? А тут появляется возможность списать качкалдаков как погибших…

Начальник рыбинспекции с секунду поколебался. Если он и был вдохновителем анонимки, то всё равно обязан был согласиться не сразу, а сначала проверив, что дичь, в данном случае я, действительно заглотила наживку.

— Вообще-то… — Подумав, он решил, что можно дожимать. — А что? Мне, честно говоря, тоже приходило это в голову… На людях распинаются в любви к бедной птице, бьют себя в грудь, а на деле…

— Ну, хорошо. — Больше мне ничего не надо было. — Мы ещё поговорим!

Я бросил трубку, но тут же схватил её снова. Звонил Орезов:

— Человек, который ехал в автозаке с Кулиевым. Я сейчас прочту… «Подсудимый Семирханов — нарушение правил безопасности движения. Освобождён в зале суда с учётом срока предварительного заключения, проживает: улица Карла Маркса, 7…»

— Я еду.

Мы разговаривали во дворе двухэтажного деревянного барака. У Семирханова было мясистое лицо, приплюснутый нос, восточные, с поволокой, глаза.

Против нас, рядом с водоразборной колонкой, бродили голуби. Каждый раз, когда кто-нибудь приходил за водой, они бросались на каждую пролитую каплю. В углу двора лежал ободранный, повёрнутый набок «Запорожец».

— Убийцу везли в крайнем боксе… — Поездку в суд Семирханов хорошо помнил, потому что она оказалась для него последней. Домой он вернулся пешком. — Во втором боксе везли воровку, а её подельница сидела в общей камере с нами. Они всю дорогу перекликались…

Он показался мне человеком бывалым, медлительным, из тех, кто не поступает опрометчиво.

Я заглянул в составленный Хаджинуром список — там действительно значились две женские фамилии. Разыскать и допросить их в будущем не составляло труда.

— …Конвоиры им не препятствовали…

— Помните конвоиров?

— Нет. Освещение тусклое. Крохотная лампочка, даже углы не видать… Меня в Морской райсуд везли. Пока ехали,

чуть не ослеп!

— «Воронок» из тюрьмы подъехал сразу к райсуду Морского?

— Нет. Сначала в Черёмушкинский, там оставили женщин. Потом в областной. Отвезли парня из бокса.

— Вы этого арестованного видели?

— Нет! Его раньше провели.

— А откуда знаете, за что он был арестован?

— Он крикнул статью: умышленное убийство…

— Ясно. Скажите — после того, как вы отъехали от тюрьмы, автозак останавливался?

— Останавливался. Вернее, притормозил…

— Что-то случилось?

— Да нет! Кто-то сел. Ему открыли снаружи…

Я так и представлял всё это себе: в заранее обусловленном месте автозак остановился, кто-то сел, заговорил со смертником.

И всё же в глубине души я надеялся, что ошибаюсь.

Парадокс! Лопались ложные авторитеты, садились на скамью подсудимых министры и секретари обкомов, члены ЦК, а я верил в маленьких людей, выполняющих несложную, но очень важную и необходимую для общества работу, Требующую всего двух качеств — честности и уважения к закону. Я прокурор! — как мальчишка верил, что в «воронок», в котором под усиленным конвоем везут убийцу, можно попасть только как в танк — подорвав либо полностью уничтожив экипаж…

— Вы слышали, как этот человек садился? — спросил я.

— Да. По-моему, на повороте от базара к улице Павлика Морозова. — В Семирханове говорил шофёр-профессионал.

— Там вираж на подъёме. И сразу идёт спуск.

— Видели его?

— Нет. Он сел с конвоирами в предбаннике. Между нами была решётчатая дверь. Я слышал, как он говорил с тем парнем, из первого бокса.

— Какой у него голос? Что-нибудь можете сказать?

— Немолодой. Вот всё, пожалуй. В основном он говорил. Парня я почти не слышал.

— А что именно? Помните?

На неподвижном мясистом лице появилась короткая усмешка, Семирханов покрутил головой.

— Ничего не слышал!

— Гезель! Я прошу срочно отпечатать и отправить эти

телеграммы…

«Председателю Президиума Верховного Совета СССР тов. Громыко А. А. Копия Генеральному прокурору СССР тов. Рекункову Т. В., гор. Москва, писал я. — Прошу немедленно приостановить исполнение вошедшего в силу смертного приговора Восточнокаспийского областного суда Умару Кулиеву, осуждённому по обвинению в умышленном поджоге здания рыбнадзора и убийстве инспектора рыбоохраны Саттара Аббасова, и возобновить дело по вновь открывшимся обстоятельствам. Прокурор Восточнокаспийской зоны прокуратуры Каспийского водного бассейна, имярек».

Ещё две телеграммы, почти дословно дублировавшие текст, я послал в Астрахань, прокурору бассейна и прокурору Восточнокаспийской области Довиденко — «для сведения».

— Пожалуйста, Гезель. — Я передал ей черновики, подождав в приёмной, пока она перенесла текст на телеграфные бланки, бросая время от времени поверх пишущей машинки преданные взгляды в мою сторону.

Гезель ушла, а мне вдруг стало стыдно: я ни разу не вспомнил о раненном из-за меня Мише Русакове!

Я позвонил в больницу — ответ меня успокоил: состояние Миши было удовлетворительным, хотя мне и сказали, что он пролежит в больнице несколько дней.

Со вторым участником уголовного дела — Бокассой — всё тоже было ясно: его задержали, и Бала, уезжая, направил карлика на стационарную судебно-психиатрическую экспертизу.

Я набросал ещё несколько бумаг.

Председателя Восточнокаспийского областного суда я просил «в связи с возникшей необходимостью выдать для допроса осуждённого Кулиева Умара, значащегося за областным судом…».

Следующий документ я адресовал всесильному начальнику Восточнокаспийского областного УВД генералу Эминову.

«…В связи с возникшей необходимостью. — потребовал я, — срочно направьте в водную прокуратуру Восточнокаспийской зоны список лиц, конвоировавших из тюрьмы в областной суд на заключительное судебное заседание 5 января осуждённого Кулиева, а также сообщите о возможности пребывания в автозаке с подсудимыми посторонних лиц…»

Подумав, я предложил дежурному передать текст по телефону в областное управление. Период колебаний для меня сразу и полностью закончился, мне стало легко, как человеку, которому нечего терять.

— Не помешаю, Игорь Николаевич? — Мой секретарь Гезель вернулась с телеграфа. — Сейчас такое было! У приёмщицы во-от такие глаза: «Срочно. Правительственная»… А когда дочитала до конца, где вы просите приостановить исполнение приговора, у неё будто схватки начались… Гезель использовала сравнение из близкой ей сферы. — Передо мной как раз сдавала почту начальник канцелярии облпрокуратуры. Только я отошла, они начали шептаться!..

— Ничего, — успокоил я. — Прокурор области узнает о телеграмме раньше, чем её получит…

Мы ещё не кончили говорить, как мне позвонил Довиденко.

— Срочно приезжай, надо поговорить! — не здороваясь,

сквозь зубы сказал он.

— Слушаюсь. Завтра вечером буду. Пока. Он сбавил гонор:

— Подожди. Надо посоветоваться. Машина есть? А то я пришлю свою.

Мне не пришлось ждать его в приёмной. Молодой помощник Довиденко кивнул мне на дверь, и я сразу вошёл в кабинет. Несколько незнакомых работников сидели за приставным столом. Ждали меня — потому что, едва я появился, все молча удалились.

— Напоминает великий исход, — я кивнул на дверь.

— Скорее — приход великого инквизитора. — Довиденко убрал в стол какие-то бумаги, мне показалось, я заметил среди них телеграфный бланк.

— Ты знакомился с уголовным делом по убийству Саттара Аббасова и поджогу рыбинспекции? — жёстко спросил меня Довиденко.

— Дело-то в Москве!

— А с заключением Прокуратуры и Верховного суда для Отдела помилования Президиума Верховного Совета?

Я и понятия не имел о том, что они составляют такие заключения. О чём? О законности вынесенных приговоров? Или рекомендуют Президиуму — кого помиловать, кого нет?

— Я думал, решение о помиловании — прерогатива Президиума Верховного Совета…

— Он «думал»… — презрительно сказал Довиденко. Он набрал какой-то номер, тот оказался занят, Довиденко нетерпеливо принялся крутить диск.

— Ну что вы там разболтались… — крикнул он наконец раскатисто-зло кому-то, кто снял трубку. — Зайди вместе с Фурманом. И захвати наблюдательное по Умару Кулиеву… — Довиденко снова развернулся ко мне. Ты видел его заявление из тюрьмы? Тоже нет! А не мешало бы!

И прежде чем кто-то из прокуроров вместе с Фурманом доставил наблюдательное дело, Довиденко постарался устроить мне жёсткий прессинг по всему полю.

— Умар Кулиев как сознался в первый день, когда его милиция допросила, кстати, твоя — водная, так до последнего дня ни слова не изменил! Кто и где только его не допрашивал! Он и на место выезжал и тоже подтвердил! Два суда было! Потом дополнительное следствие. И всюду — одно и то же! Почитай его ходатайство о помиловании… — Довиденко был вне себя. Моя телеграмма Генеральному произвела на него впечатление взорвавшейся бомбы, разрушительные последствия которой пока ещё не были до конца известны. Там нигде и слова нет о невиновности. Только — «Каюсь. Виноват. Простите…».

В приёмной послышались голоса, но прежде чем Фурман и его коллега вошли, в кабинете появился моложавый тонкий брюнет в костюме из блестящей ткани и белоснежной тончайшей сорочке — начальник областного управления генерал Эминов. Он поздоровался с Довиденко, который шустро поднялся ему навстречу.

На меня Эминов даже не взглянул.

— Я уже приказал, чтобы ему подготовили бумагу. Разъяснили. Если у него самого котелок не варит… — Лицо у начальника УВД было недоумевающе-брезгливым. — Кто из посторонних мог попасть в автозак? ты слышал такое? Согласно уставу караульной службы во время транспортировки подследственных и осуждённых внутри автозака могут находиться только, Эминов поднял палец, — лица, содержащиеся под стражей, и конвой. Он думает, это рейсовый автобус в Красноводск…

Довиденко развёл руками:

— Я тоже говорю.

— Митрохин приедет — надо выносить вопрос на бюро. Сколько можно!

С высоты сфер, в которых Эминов вращался, я казался ему крохотным существом, величиной с насекомое.

— Кончать надо с этим делом. Я сегодня же буду звонить министру…

— Да, да… Эминов прав, — поддакнул Довиденко, обернувшись. — Есть правила конвоирования арестованных в автозаке. Я не слышал, чтобы их нарушали. Это — святая святых МВД. Особенно когда конвоируют смертника!.. Я положил на стол скопированную мной записку Кулиева.

— А как ты это понимаешь? «В автозаке он обещал, что всё сделал, что расстрел дадут только, чтобы попугать…»

— Откуда она у тебя? — Довиденко набычился,

— Неважно. Можешь оставить себе, — сказал я. — Это копия.

Фурман и второй работник прокуратуры — невысокого роста, с белыми обесцвеченными волосами и маленькими больными глазками, похожий на альбиноса, — подошли ближе, тоже прочитали записку.

С прибытием в кабинет Эминова и ещё двух работников прокуратуры соотношение сил резко увеличилось не в мою пользу. Я смог убедиться в верности данных о поведении инспектора и браконьера в конфликтной ситуации, собранных когда-то моей женой. «В тех случаях, — писала Лена, — когда нарушителей несколько, они объединяются в группу таким образом, что выделяется старший — направляющий поведение группы, и младший ориентирующийся на старшего больше, чем на инспектора…» Так и произошло.

— Не вижу ничего удивительного, — сказал тот, который был похож на альбиноса. — Человек, приговорённый к расстрелу, идёт на любую хитрость! Он же борется за свою жизнь! Так? Кулиев надеялся, что ему не дадут смертную казнь, поскольку он рассказывает правду. Но как только ему объявили приговор, он изменил тактику. Это естественно. Сразу возник мифический организатор, человек-невидимка, призрак… — Он взглянул на меня маленькими, незрячими глазками.

— Это вы потребовали для него на суде смертную казнь, — догадался я. С учётом «как отягчающих, так и смягчающих вину обстоятельств…».

— Я поддерживал обвинение. Ни о каком организаторе до вынесения смертного приговора и в помине не было…

— И почему Кулиев нигде не называет его? — подхватил Фурман, не глядя на меня.

Но старшим продолжал оставаться генерал Эминов. Все замолчали, когда он заговорил:

— …Мы многих тут видели, но такого прокурора ещё не было!

Слегка припорошенная сединой, тонкая, как у борзой, голова так и не повернулась в мою сторону. Эминов что-то смахнул с рукава.

— Всё начинается с аморальности. С лёгких связей. Надо с этим кончать…

Эминов грозил не только мне, но и Анне…

На улице из ближайшего автомата я позвонил в бюро судебно-медицинской экспертизы.

— Алло, перезвоните, пожалуйста, — сказала она очень ласково, так, словно ей звонил самый близкий на свете человек. — Вас не слышно…

Автомат, как это было сплошь и рядом, не работал.

Я позвонил снова — на этот раз Анна услышала меня.

— Как ты живёшь? — спросил я.

— Тихо. А ты?

— В первую очередь голодно. Мне кажется, что у меня уже несколько дней не было ни крошки во рту, — пожаловался я. — Не знаю, смогу ли я когда-нибудь утолить свой голод. Но, может, я ошибаюсь?

— Необходимо провести эксперимент.

— Предлагаю сегодня в «Интерконтинентале».

— Что-то я не слыхала о таком.

— Я тоже. Придётся повести тебя всё в тот же ресторан.

— Я не взыскательна.

— Значит, в восемь. У входа.

8

Я поставил «Ниву» на площади, недалеко от памятника погибшим воинам. У меня ещё было немного времени. В киоске «Союзпечать» пожилая женщина предлагала старые газеты, заодно сигареты, галантерею.

— У вас есть лезвия бритвы? — поинтересовался я на всякий случай. С лезвиями был дефицит.

Оглянувшись по сторонам, женщина достала из-под прилавка книгу. Это была «Лезвие бритвы» Ивана Ефремова.

— Отложила себе, но если вам необходимо… — Она назвала сумму, которая могла бы, по её мнению, отчасти компенсировать жертву.

Я покачал головой. На прокурорскую зарплату разделённой семьи я не мог позволить себе покупать книги по чёрным ценам.

Теперь я уже опаздывал, но мне осталось только перейти дорогу. Улица перед рестораном была короткой, но весьма оживлённой, поскольку вся площадь отдана была пешеходам. Машины появлялись неожиданно — по дуге, это было вдвойне неприятно.

Я стал переходить и внезапно застрял. По обе стороны, впереди и позади меня, шёл транспорт. Внезапно одна из машин, шедшая на большой скорости, выключила свет и вышла на осевую. Я понял: это — «моя».

Каким-то чудом я бросил себя вперёд на тротуар, к оказавшемуся прямо напротив светильнику, и буквально прилип к нему.

Скрежет тормозов раздался словно внутри меня! Лихач крутанул руль в мою сторону, потом так же резко в другую. Крыло машины просквозило в нескольких сантиметрах. Не поверни водитель во второй раз — он припечатал бы меня к фонарю, смяв заодно себе крыло вместе с фарой. Не это ли заставило его действовать столь энергично? Водитель прибавил газу и скрылся в темноте.

Несколько прохожих, видевших, что произошло, бросились ко мне. Я почувствовал нахлынувшую на меня тёплую волну человеческой солидарности.

— Как вы?

— Не задел вас? Какая-то женщина заметила:

— Наверняка пьяный. Ведь видит, что на человека едет!..

— Номер запомнили? — спросил стоявший на ступеньках ресторана военный.

— Нет. — Я знал, что несколько минут назад находился на волосок от гибели.

— А зря, — философски заметил он.

— Наверное. — Я поспешил отойти, чтобы Анна не увидела меня в самом центре кружка сочувствующих.

Она появилась через несколько минут.

— Я не очень опоздала? — Анна была в тяжёлом туркменском «макси» с вышивкой вокруг квадратной рамки. Я заметил: она подстриглась под мальчика, выглядит молодо и это чувствует.

— Ну, как? — спросила она о причёске.

— Потрясающе. — Я взял её под руку и круто повернул к дверям тускло освещённого ресторана. Она сделала попытку высвободиться:

— Только не сюда. Там нас многие знают.

— Но ведь мы сидели уже в прошлый раз!

— Тогда было другое дело!

— По-моему, мы и тогда ужинали. — Ты отлично знаешь, о чём я говорю. Такое ощущение, будто у меня на лбу написано про нас с тобой. И я не хочу, чтобы все это читали.

— Хорошо, — согласился я. — Куда же мы поедем?

— Есть одно место — «Сахиль». — Она, по-видимому, ещё раньше приняла решение. — Это недалеко. На берегу.

— Прекрасно.

На этот раз я не спешил перейти улицу. Держа Анну за руку, я тщательно примерился, прежде чем ступить на мостовую. В результате мы благополучно перебрались на другую сторону, к памятнику павшим.

Я не стал осматривать покрышки. На этот раз я был уверен, что всё будет в порядке: проколотые покрышки могли бы бросить тень на классически чистый несчастный случай с прокурором, попавшим под машину.

Впрочем, заговор всеобщего молчания, в существование которого я постепенно поверил, не был бы нарушен и в том случае, если бы вместо проколотых покрышек «Ниву» после моей гибели мгновенно обули бы в новую резину или вообще сменили колёса.

Мы ехали молча. Мигалки-светофоры на перекрёстках хлопали жёлтыми пустыми глазами. Пешеходные дорожки в центре, ограждённые от мостовых тяжёлыми якорными цепями, были пусты.

Мы выехали за город.

— Направо. — Анна показала дорогу. — И прямо в него упрёмся.

Кафе «Сахиль» оказалось обыкновенной «стекляшкой» с несколькими столиками, за которыми никого не было. В глубине у стойки возился буфетчик — он то ли снимал остатки, то ли освобождал тару. Было уже темно. Ещё несколько лёгких столиков с металлическими основами стояли под деревьями, но и они были пусты.

Я взглянул на Анну, она уже вышла из машины — стройная, в строгом длинном платье, похожая на женщину с памятника павшим. Я запер машину, догнал Анну, когда она уже огибала кафе.

— Ты куда?

Мы обошли тёмные пристройки, примыкавшие с обратной стороны подсобные помещения и оказались у грубо сколоченной незапертой двери.

— Видишь, настоящий вход не с улицы. — Сбоку от кафе было припарковано не менее десятка машин.

От неказистого входа шёл узкий, тускло освещённый коридор.

— Сюда, — повела меня Анна.

По обеим сторонам виднелись такие же неказистые двери. Мы прошли несколько метров. В конце коридора я заметил стоявшую в темноте парочку, мужчина что-то объяснял, стараясь говорить как можно тише, женщина колебалась. По её неуверенности можно было сказать сразу, что она пришла сюда с чужим мужчиной.

Анна толкнула одну из дверей — мы оказались на кухне. Худенький, в очках, мальчик-официант поздоровался с Анной, что-то спросил, потом быстро куда-то сходил. Вернувшись, он протёр очки и открыл нам дверь рядом с кухней — кабинет администратора или директора — с двумя столами: обеденным в середине и тяжёлым, двухтумбовым, в углу, с телевизором, тахтой и даже торшером.

— Располагайтесь как дома. Самый лучший кабинет во всём заведении, произнёс он по-русски чисто, без малейшего акцента, и снова протёр очки.

Мне он показался старшеклассником из неполной семьи, подрабатывающим на мытье посуды в третьесортном кафе.

— Шеф передал: для вас, — объявил официант, — есть овощи и рыба. А точнее — шашлык из осетрины. Мы получили небольшую тушку…

Я подумал, что речь, может, идёт о рыбе, которую конфисковали у Вахидова и сдали в общепит.

— Очень хорошо. — Анна обрадовалась.

— Водку, коньяк?

— Я бы выпила сухого.

— А вам? — спросил он меня.

— Мне коньяка. Лимон.

Когда он ушёл, мы посидели молча.

— О чём ты думаешь? — спросила Анна.

— Откуда ты знаешь про «Сахиль»? — Мне отчего-то стало грустно. — Ты приезжала сюда с мужчиной?

— Нет. — Она накрыла ладонью мою руку на столе. — Просто у меня подруга — санитарный врач. Несколько раз мы вместе здесь обедали.

— Там, в коридоре, это все отдельные номера? — спросил — Да. У нас ведь как? Сооружают обычную «стекляшку» — приходи, пей, ешь! А кто пойдёт? Тогда директор правдами и неправдами пристраивает какие-то кабинеты для шеф-повара, администратора, делопроизводителя. Вечером всё превращается в номера.

Постепенно, несмотря на тусклое освещение, глаза её обрели природный светло-синий цвет.

— Какие новости в мире? — спросил я.

— Мир велик, — резонно заметила Анна. — Кроме того, есть макромир и микромир…

— Всё это время я пробавляюсь новостями небольшого, но очень важного для маленького человека мирка.

— А что такое — маленький человек? — спросила Анна.

— Ну, это тот, кто до поры до времени позволяет другим решать его собственные проблемы…

— Тогда я — маленький человек Совсем маленький. Вот та-кой…

Мальчик-официант внёс поднос с закусками, установил его в углу на письменном столе, и, поправляя то и дело спускавшиеся с переносья очки, принялся ловко сервировать наш стол. Я обратил внимание на его совершенно круглые глаза, худенькую длинную шею и нежную мальчишескую кожу — в детском театре он мог бы играть верблюжонка.

— Кто этот малыш? — поинтересовался я у Анны, когда он вышел.

— Сын директора кафе. Между прочим, у него исключительные способности…

— Представь: я догадался.

— Думаю, что ты шёл не по совсем правильному пути. Это маленький делец. У него свой счёт в сберкассе. Тебе нужны американские сигареты или ящик чешского пива? Он поставит тебе в багажник. Может познакомить с девочками. За комиссионные, разумеется.

— Мне это и в голову не пришло, — признался я.

— Я поняла. Ты видел, как быстро он решил наше устройство? Он наверняка знает, кто ты. И кто мы — друг другу.

— Ну, с этим-то значительно проще. — Я взял её руку. — Как его зовут?

— Уктем. Его все знают.

«Ещё образ, — подумал я. — Целая галерея, годная, может быть, лишь для фантастического романа».

— Удивительное место на земле, — заметил я. — Область стоит на одном из последних мест по стоимости основных фондов непроизводственного назначения в расчёте на одного жителя… Идёт недооценка социально-культурной сферы. Закон зоны… — Мне показалось — я нашёл верное слово. — Преступные авторитеты берут верх над администрацией. А вместо денежного эквивалента — икра и красная рыба. Продукты, добытые воровским путём.

Порочный, похожий на нежного верблюжонка Уктем появился снова, поколдовал над письменным столом и перенёс на обеденный шампуры с янтарного цвета ломтями осетрины, чуреки, терпкий гранатовый сок и тонко нарезанный лимон. Потом он наполнил нам рюмки, оглядел стол.

— Приятного аппетита. — Вид был у него простовато-бесхитростный: круглые глаза интеллигентного мальчика, бепрестанно сползающие, в металлической импортной оправе очки, чистая ковбойка, прикрытая коротким белым фартучком. — Тут есть звонок. Позвоните, когда я понадоблюсь. До этого вас никто не побеспокоит.

— Мальчик должен многое знать, — сказал я, когда Уктем вышел.

Анна согласилась.

— Но он не скажет. Никто ничего не скажет, пока ты не арестуешь тех, кого здесь боятся. А потом не арестуешь и тех, кто покровительствовал тем, которых боятся. И ещё следующий слой…

Я не стал ей говорить об угрозах её бывшего мужа. Зачем?

Мы просидели довольно долго. Разговор вился как деревенская тропинка вокруг, с учётом местных условий. Мы не касались наших взаимоотношений, как настоящих, так и будущих, кроме того, мы не говорили о прошлом каждого, будто жизнь началась со времени нашего знакомства — на берегу у метеостанции в день гибели Серёжи Пухова.

Убийство Пухова, несчастный случай с Ветлугиным, выброс нефти на сажевом комбинате, отравление качкалдаков…

Уктем появился через несколько минут после моего звонка — по-прежнему деловой и тактичный.

Я спросил, как бы между прочим:

— У вас большая холодильная камера? Он поправил очки:

— Какая? У нас их две.

— И было две? С самого начала?

— Вторую поставили недавно. — Он с любопытством взглянул на меня. — А что?

— Мы иногда сдаём бесхозную рыбу. Вероятно, можно сдать и сюда. Если есть ёмкие камеры…

— Конечно, — круглые глаза верблюжонка заблестели. — У нас большие камеры. Самые большие в городе. У нас их арендует Рыбакколхозсоюз.

— Парфёнов?

— Парфёнов — зам. — Мальчик знал всё. Когда я посмотрел на часы, собираясь рассчитаться, Уктем сказал:

— Ваш счёт оплачен.

— Кем же? — удивился я.

— Не знаю… Он сказал, что ваш друг, — мило соврал верблюжонок. — В таких случаях мы никогда не отказываем. Дружба у нас — святое дело.

— Так, так. — Я согласился.

— Вопрос исчерпан. Правда? — удостоверился он. Анна смотрела на меня с улыбкой и любопытством.

— Но могу я, по крайней мере, узнать, сколько стоил наш ужин? По-моему, это не возбраняется.

— Нет. — Мальчик достал блокнот, лежавший в кармане фартука. — Шашлыки из осетрины — три рубля сорок копеек, закуска… Итого, — он уменьшил стоимость ужина примерно втрое, — семнадцать рублей шестнадцать копеек…

— Передайте спасибо нашему доброжелателю, — попросил я. — В свою очередь, мы хотим тоже оставить вещественные знаки нашей признательности. Я достал бумажник, отсчитал пять десятирублёвок. — Это ни в коем случае не плата по счёту за ужин. Рассматривайте как чаевые…

Я взял Анину сумочку, которую она, садясь, повесила на спинку стула.

Маленький плут развёл руками.

— Не обидит ли это вашего друга? Он ведь может оскорбиться!

— Не обидит, — успокоил я.

Мы вышли.

Народ разъезжался. В коридоре впереди мелькали быстрые тени женщин, приехавших не с мужьями. Тусклое освещение не позволяло никого разглядеть. Анна шла впереди — в своём длинном платье, касавшемся, казалось, пола. Я шёл за ней. Коридор привёл нас в пустой двор, с ночным звёздным небом между деревьями и отдалённым гулом волн.

Мы остановились. Я обнял её.

В эту секунду из стоявшей под деревьями машины прямо в лицо нам дважды пальнула фотовспышка.

Яркий свет открыл всё, скрывавшееся в темноте, — складки Аниного платья, её коротко, по-мальчишески остриженную голову, склонённую к моей, сумочку, которую я всё ещё нёс в руке, жалкую дверь нашего убежища…

Нас сфотографировали дважды, и машина уехала. А мне стало вдруг смешно и грустно. По-моему, я первый раз засмеялся легко и бездумно с тех пор, как получил синеглазую свою синекуру. Я ничего уже не мог потерять после того, как летевшая на меня с выключенными фарами машина на осевой линии чуть-чуть опоздала.

Ночью меня поднял удар захлопнувшейся под кроватью стальной крысоловки.

Звук этот мог поднять даже глухого. Я взлетел над своим жёстким ложем и, холодея, прокричал первые пришедшие на язык слова: «Что же это такое!» Несколько секунд крысоловка ходила ходуном на полу, сотрясалась, звенела у меня не хватало мужества заглянуть под кровать, чтобы обозреть стальной капкан с пойманным зверем.

Крыса росла в моём воображении, превращалась в модель своего двойника — севшего на мощный хвост, хищного, поднявшего недоразвитые передние конечности гигантского первоящера.

Придя в себя, я наконец спрыгнул на пол, осторожно поднял край одеяла.

Крысоловка была пуста. Рядом с металлической рамкой, выполнявшей при взведённой пружине функции ударника, я с омерзением увидел часть голого, довольно толстого розового хвоста.

Крыса ушла, Оставив веское доказательство своего интереса к моей персоне.

Я заснул нескоро.

Кто знает, приходят ли крысы за обрубленными хвостами? И в каком обличье?

Утром в приёмной меня уже ждали — жена и дочь арестованного Баларгимова.

Жену я сразу узнал: матрона на пятом десятке, давно махнувшая на себя рукой — выпяченная под шерстяной кофтой высокая грудь, короткие толстые ноги. Дочь, видимо, напоминала мать, когда той было не больше двадцати. Пухлая девица. Длинная стрижка. Капризные губы.

На столе у Гезели алели тюльпаны, я понял, что их принесли Баларгимовы.

— Игорь Николаевич! — Жена Баларгимова знала, как меня зовут. В некотором смысле мы даже были лично знакомы: я был у неё дома. — Что с моим мужем? Уж вроде теперь тише воды и ниже травы! И пьёт меньше… Все знают! А всё равно таскают…

— Проходите в кабинет, — пригласил я.

— Вам звонил Бала, — отрапортовала тем временем Гезель. — У него всё в порядке. Состояние Миши Русакова удовлетворительное. Передал привет. И ещё директор заповедника. Просил приехать. У него для вас сюрприз: какие-то бумаги Серёжи Пухова…

— Докладная?

— Да. Кажется, докладная.

— У Садыка характер непредсказуемый, — пожаловалась Баларгимова, устраиваясь в непосредственной близости, от меня. — Я всегда говорю ему: ты, Садык, сначала делаешь, потом говоришь, потом уже думаешь! А надо всё наоборот…

Она говорила одна и не замечала этого. Дочь обидчиво поджала губы, взглянула на часики.

«В семейных неурядицах дочь, должно быть, держала всегда сторону отца, — подумал я. — И не бескорыстно!» — Я представил, как Баларгимов под настроение дарит ей то шерстяную кофточку, то модные импортные часики.

— Вся беда оттого, что люди нам завидуют… — тянула своё Баларгимова. — Считают чужие деньги! Отец работает, дети послушные. Дочка на третьем курсе… Дом, правда, совсем развалюха. Стыдоба от соседей… Вы видели!

— Зато дача! И неплохая! — раздражённо заметила дочь. Как многие неумные люди, она была не удовлетворена степенью внимания к себе и дала это понять.

— Одно слово — что дача! — Баларгимова колыхнулась рыхлым, как у медузы, телом. — Малю-ю-сенький домик. Остался отцу от дяди… Три комнатки.

— Четыре!

— Четвёртая совсем крохотная! Вроде чулана!

— Часто бываете там? — спросил я.

— Когда? И зачем? Работы хватает. — Баларгимова махнула рукой. — Муж иногда заедет. Там у него гараж.

— Никто постоянно не живёт?

Она пожала плечами, бесформенный бюст её на мгновение слегка округлился.

— Одно время соседка жила. Ребёночек у неё. С мужем разошлась. Молоденькая. Пусть живёт! Римка Халилова…

Дочь быстро испытующе взглянула на мать, но та была спокойна. То ли не видела ничего необычного в том, что молодая одинокая женщина живёт на их даче, то ли не хотела трепать себе нервы.

— Дача тут, в городе?

— В Дашкуди.

Я видел это название по дороге к метеостанции. Одинокий столб на краю трассы, и грунтовая дорога, уходящая к морю среди барханов.

— Халилова и сейчас там?

— Зачем? Это больше года назад было! Муж её уехал. Она снова дома. Рядом. Видели — голубые наличники? Так вы ничего и не можете нам обещать? спросила Баларгимова. — Скоро его отпустят?

— Пока нет. Я задержал его на четырнадцать суток. Он на том берегу. К сожалению, ничего больше не могу вам пока сказать.

Они ушли. Дочь Баларгимова не пожелала со мной проститься, обидчиво поджала губы. Я подумал, что падение отца не послужит ей уроком, поскольку теперешнее её существование — это только борьба за то, чтобы её признали. Ничего другого я не обнаружил в её красивой головке, пока мы разговаривали.

Контора Сувалдина находилась в двухэтажном доме старинной кирпичной постройки на самом берегу.

Кабинет орнитолога, увешанный фотографиями и диаграммами, был похож на музей. В центре, на видном месте, висела уже знакомая мне цитата из Красной книги: «Каждая нация перед лицом мира несёт ответственность за сохранение природы».

Сувалдин, не поднимаясь с кресла, протянул мне обе руки; его постоянные атрибуты — шляпа, бинокль и костыли — находились рядом.

— Слава богу! Нам удалось сначала полностью выявить, а потом и ликвидировать очаги поражения птицы. Потери качкалдаков меньше, чем я ожидал…

Он принадлежал к той категории людей, чьё слово превращается в проповедь.

— Но сколько ещё невежества, непросвещённости! Люди злонамеренно распускают слухи, натравливают на водоплавающих… «Рыбы нет — потому что её съели птицы!» Или: «Лещей съели бакланы…» Но подумали бы — может ли баклан заглотить рыбу, которая больше его самого!..

Он взял со стола тонкую пластмассовую папку.

— Это докладная Серёжи. Вернее — копия. А это… анонимное письмо. В нём написано, что я… автор книги в защиту рыбоядных птиц… отравил качкалдаков! Чтобы улучшить отчётность…

Анонимка была исполнена тем же почерком, что и полученная мною. Текст был тоже идентичен, как и школьная бумага. Мне показалось, над нижним её краем тоже виднелось крохотное жирное пятнышко.

— Докладную возьму, — сказал я. — А заниматься анонимкой у меня просто нет времени…

— Что я по закону обязан с ней сделать? Кому-то отправить?..

— Спустите её в унитаз.

— Можно? — Он обрадовался. Я поднялся.

— Вы не осмотрите наш кабинет? В этой комнате результаты моей десятилетней деятельности на Берегу…

— К сожалению.

— Я понимаю, — с горечью сказал он. — Но в следующий раз вас ждёт знакомство с фламинго!

— Тут водятся фламинго? — Последний раз я видел их ещё школьником — в зоопарке.

— И не только они… — Он указал на фотографию на стене. — Волки гонят по мелководью двадцать восемь сайгаков. Лучшая моя работа.

Я задержался.

Снимок сделан был, очевидно, с вертолёта, с небольшой высоты. Жёлтое, расплывшееся по краям пятно — головы и спины каких-то крупных парнокопытных, схваченных на бегу фотокамерой. Сумасшедшая гонка. Белая пена. Зелёная гладь моря. И тёмно-серая длинная тень хищной догоняющей стаи…

— Знаете, что я подумал? — сказал Сувалдин. — Лучше ей висеть в вашей экологической прокуратуре… — Он, конечно же, был фанат. — Она всегда будет напоминать вам о защите слабых! Увозите!

Он хотел кого-то позвать, чтобы сняли фотографию, но я его отговорил.

— Потом… Сколько, сказали вы, здесь сайгаков?

— Двадцать восемь. Можете не считать.

Знал ли он так же точно количество преследователей Пухова?

Сувалдин оставался нейтральным в больших рыбных войнах последнего столетия. Не пытался ли он таким способом сохранить своих качкалдаков и фламинго?

«…Я убедился в том, — писал Пухов в докладной на имя руководства Главрыбвода, — что на участке обслуживания 1-й инспекции рыбоохраны идёт незаконный массовый вылов осетровой рыбы, о котором все знают, но не принимают никаких мер. Браконьеры в дневное время в присутствии работников рыбоохраны и милиции причаливают к берегу в районе метеостанции, где реализуют выловленную рыбу… Начальник рыбнадзора непосредственной борьбой с браконьерами занимается мало, передоверяют работу старшим рыбинспекторам, каждый из которых является полновластным хозяином на своём объекте. В ответ на моё замечание о положении дел на участке обслуживания 1-й инспекции мне сразу дали понять, что это не моё дело. Между тем положение на участке очень серьёзное.

Браконьеры устанавливают ежедневно по 3–5 калад по 2000–5000 крючков, которые круглосуточной круглогодично находятся в море. Ими используются большие самодельные лодки с 4–5 подвесными лодочными моторами, которые могут брать на борт до 2 тонн рыбы.

В летнее время калады устанавливаются недалеко от залива, а зимой их ставят далеко в море, куда на лодке едут более двух часов, ориентируясь по компасу.

Выходя в море трижды в течение суток, они вылавливают за каждый рейс по 700–800 килограммов рыбы чистым весом, а в сентябре — октябре обычно около одной тонны за выход. Зимой, выходя в море один раз в сутки, вылавливают в день 300–500 килограммов рыбы.

«Ездоки», по принятой среди браконьеров терминологии, за каждый выход в море получают от шефа лодки по одной штуке осетра или севрюги весом 5–6 килограммов, а после реализации рыбы ещё 30 процентов от стоимости проданной рыбы, что составляет порой 150 рублей за один выход в море на человека.

Особенно дерзко действуют лодки Баларгимова. Являясь шефом, Баларглмов в заливе метеостанции устроил базу, причалы лодок к берегу и места для их стоянок, которые обслуживает специальный бензовоз.

Учитывая масштабы промысла, браконьер имеет в наличии не менее 14 лодочных моторов, для ремонта и регулировки которых содержит моториста.

Круглосуточно охрану базы в ночное время и штормовые дни несут люди, вооружённые огнестрельным оружием, которые получают за смену по 30–35 рублей и 3–4 килограмма осетрины…»

Я взял карандаш. В месяц, по самым скромным подсчётам…

— Спрашивают Балу. — Гезель открыла дверь в кабинет. — Вы сможете принять?

— Пригласите. — Я положил докладную Пухова в папку. — Это, видимо, с участка связи, где работал Баларгимов.

— Вызывали? — Вошедший был угольно-чёрен с лица, хотя пора летнего загара была ещё впереди. В узких глазах-щёлочках плавали крохотные яичные желтки. — Рахимов, исполняющий обязанности начальника участка связи».

— Здравствуйте. — Я усадил его за приставной столик против себя. Ничего, что мы попросили вас приехать в середине дня? Вам это удобно?

— Ничего. — Он для солидности надул губы — они казались тоже чёрными от загара, — нагнул голову к плечу. Вообще держал себя не очень уверенно.

— Давно исполняете обязанности начальника участка? — спросил я.

— Порядочно.

Что-то в его голосе, в том, как он стеснён, меня смутило.

— Сколько?

— Две недели. Вообще-то я работаю электромонтёром.

— А кто начальник участка?

— Сабиров. Его тоже вызвали, он сейчас придёт. Всё стало на место. Я мог рассчитывать на то, что замечу малейшее его затруднение с ответом. Так и произошло.

— Баларгимова знаете?

— Да.

— Много лет?

— С год или два… — Он говорил как о человеке, который ему мало знаком.

— Кем он работает?

— Проведён как электромонтёр первого разряда.

— А в действительности?

— Используют на должности обходчика трассы магистрального кабеля…

Я усомнился — ориентируясь только на интонацию Рахимова.

— Существует такая должность?

— Вообще-то нет, но… — В чём его обязанности?

— Он должен обходить или объезжать участок магистрального телефонного кабеля… — Рахимов снова был не уверен. — Проверять трассу. Предупреждать, чтобы не производились земляные работы, где проходит кабель…

— Вы видели его на работе? Он помялся:

— Трасса большая!..

— Видели или нет?

— Не видел.

— Чем можно это объяснить?

— Не знаю. Может, это лучше Сабиров знает.

— В конторе вы Баларгимова видели?

— Несколько раз. Он приходил к Сабирову.

— Зачем?

— Этого я не знаю. Может, зарплату получал.

— Вы сами выдаёте зарплату?

— Да.

— Вам приходилось платить Баларгимову?

— Сабиров сказал, что сам ему отдаст. Взял себе платёжку и деньги.

Мы подошли к выяснению весьма щепетильного для Рахимова обстоятельства.

— Две недели, как вы исполняете обязанности… В табеле Баларгимову ставите рабочие дни?

На моих глазах он почернел ещё сильнее, а в щёлочках глаз появились красноватые прожилки.

— Да. — Рахимов колебался. — Сабиров приказал ставить ему рабочие дни. Я ставлю…

В приёмную кто-то вошёл, о чём-то спросил моего секретаря. Рахимов обрадовался:

— Вот и Сабиров! Он знает…

Начальник связи — седой узкоплечий человек с тонкими губами и землистым лицом — оказался крайне неудобным свидетелем.

Вялым голосом Сабиров поведал мне, что вынужден был ввести должность обходчика магистрального кабеля, чтобы быстрее узнавать, где на трассе могло произойти повреждение.

Сабиров был медлителен. Я перегорал во время долгих его пауз, обдумываний, отступлений, экскурсов в производственную деятельность «Восточнокаспийскнефтегаза». Наконец я принуждён был ограничить маневренность моего собеседника.

— Прошу вас точно ответить на мои вопросы. Все другие объяснения вы сможете внести в протокол собственноручно. Итак… Как оплачивался труд Баларгимова?

— По часовой тарифной ставке — сорок и четыре десятых копейки…

— Что это составляло в месяц?

— По-разному, — он заговорил чуть быстрее. — Шестьдесят и восемьдесят рублей…

— Плюс компенсация за неиспользованный отпуск?..

— Обязательно.

— Сколько за три года Баларгимов обнаружил повреждений кабеля на трассе?

Сабиров не мог припомнить.

— Сколько продолжался рабочий день Баларгимова?

— Он работал полный день, как все.

— Должен он был ежедневно являться в контору?

— Нет.

— Вы всё равно ставили ему рабочий день…

— Да.

— И приказали Рахимову, чтобы тот тоже ежедневно ставил Баларгимову рабочие дни… Почему?

Сабиров не ответил. Разговор был, по существу, закончен.

Я составил протокол, из которого явствовало, что шеф браконьерской лодки семь-восемь часов ежедневно находился на трассе, выявляя и устраняя механические повреждения магистрального кабеля.

Сабиров подписал, не читая. В отношении к происходящему у него произошёл неожиданный перелом, я ощутил его, заметив, что, подписав объяснение, он не делает попытки подняться и продолжает сидеть.

— Могут меня исключить из партии? — спросил он неожиданно. — И даже отдать под суд?

— Получение денег за работу, которая в действительности не выполнялась, — это хищение.

— А если меня к этому принудили?

— Кто? Назовите!

— Я не настаивал бы на вашем месте. Не хотите же вы ссориться со здешними властями! — Он смотрел зло. — Человек достаточно авторитетный. Вам тоже придётся с ним считаться». Давайте так! Положим, что Баларгимов уже уволен. Вчерашним числом… А деньги я возмещу. За все годы. Займу и возмещу!

— Так не пойдёт. Кто этот человек? Из милиции?

— Бураков тоже знал. А приказал не он. «Баларгимова Оформи к себе. Он будет числиться, а работать не будет. Всё! Иди». — Тонкий голосок Сабирова словно набирал высоту и в конце сорвался. — Больше я ничего не скажу. Он член обкома. Депутат. Довольны?

На этом мы поставили точку. Точнее, многоточие. Я отпустил его.

Прозвенел телефон.

— Простите, у вас нет Эдуарда Гусейновича? — Женщина почему-то искала Эдика Агаева по моему номеру.

Вежливый голос, знакомая интонация. Так разговаривали наши девочки, потом жёны, с того берега, живущие за мужьями. Так могла спрашивать обо мне моя жена — стараясь не обременить своим обращением. Доверчиво, чуть стеснительно. Я не звонил ей уже несколько дней. Лена тоже мне не звонила. Ей передали, видимо, что я был и не заехал, сопровождая Баларгимова в Астрахань.

Особый кодекс семейных отношений позволял мужчинам того берега быть людьми относительно свободными — встречаться с друзьями, проводить время в мужских компаниях, бывать в ресторанах; с другой стороны, он обязывал относиться к жёнам строго по-рыцарски и, как самую малость, не только ежедневно возвращаться домой с цветами, но и отправляться по воскресеньям с огромными сумками на базар, делать закупки — то, чего я теперь был лишён. Женщины на том берегу на базар не ходили и даже не знали, что чего стоит.

— Эдуарда Гусейновича в прокуратуре нет, — сказал я.

— А кто со мной говорит? — спросила Агаева. Я назвал себя.

— Очень приятно, Игорь Николаевич. Это жена Эдуарда Гусейновича, Лора. Вы должны меня знать. Ваша Лена училась вместе с моей сестрой на улице Самеда Вургуна…

Я знал эту школу:

— И моя сестра там училась.

— Я её тоже знаю. Она дружила с Милей Карахан из нашего дома…

При желании мы могли найти ещё не менее десятка общих знакомых.

— Почему вы никогда к нам не зайдёте? — спросила жена Агаева. Посмотрим видео. Посидим. Плёнки, правда, не новые, но иногда кое-что попадается. Приходите.

Я положил трубку, весьма озадаченный. Звонок был неспроста. Похоже, Эдик Агаев вёл со мной двойную игру.

Раздумывая, я вышел в приёмную.

— Гезель! Я еду к соседке Баларгимовых, к Римме Хал иловой. Скоро буду.

На лестнице я обогнал обоих руководителей участка связи

— они еле двигались, медленно-тяжело, под грузом невесёлых дум. Внизу, у дежурки, стоял озабоченный и, как мне показалось, расстроенный чем-то Бураков. Было непривычно видеть его стоящим одиноко, без дела.

— Идёте? — Я показал во двор.

Он покачал головой. Я сел в «Ниву».

За воротами на другой стороне улицы стояло такси. Вторая машина, на которую я тоже обратил внимание, находилась ближе к перекрёстку.

Их появление здесь показалось мне не случайным — между людьми в обеих машинах, скорее всего, существовала связь. И в той, и в другой сидело несколько молодых людей.

Я свернул за угол, подождал и резко дал задний ход — транспорт продолжал стоять. Люди в машинах интересовались не мной.

Я подумал: «Похоже, следственно-оперативная группа из Астрахани уже здесь!»

— Вы Римма Халилова? — Я представился.

Её первое желание было — удостовериться, что никто нас не слышит.

Саманно-глиняный жилой массив вокруг был пуст, но это её не успокоило. В домиках, сдвинутых вместе самым нелепым образом, не могло быть тайн. Всё становилось известным — приобретения, супружеские измены, аборты. Обо всём говорилось открыто. Закон всеобщего молчания под страхом смерти распространялся лишь на органы правопорядка.

— Проходите.

В маленьком деревянном ящике был необходимый набор всего, что требуется в доме. Стол, стулья, шкаф, даже кресла — всё миниатюрное, сделанное умельцами Нахалстроя, работавшими на списанном и украденном. Вдоль стен на полу стояли куклы. У меня возникло чувство, будто я попал в страну лилипутов.

— Садитесь, — предложила Халилова, молодая блондинка с простым, приятным лицом.

— Спасибо. — Я с осторожностью уместился на игрушечном стуле. — В своё время вы жили на даче Баларгимова…

— Ах, это… — Она не испытала смущения.

— Долго вы жили там?

— Всю осень. С мужем я разошлась. Он жил здесь, а я с дочкой у Баларгимовых. Потом он уехал на родину, к родителям, а я сюда перебралась.

— Вы давно знаете Баларгимова?

— Я с его сыном — Миришем — вместе училась. Потом, в классе шестом, их посадили. Пятерых. Все из нашего класса. Они дочку завуча изнасиловали, а она пожаловалась…

— Баларгимов часто приезжал на дачу?

— Да нет. Раз или два в неделю…

— Вы помните, когда сожгли рыбнадзор? Вы в тот день были здесь иди на даче?

— Днём на даче. С дочкой. А к вечеру Садык нас домой привёз.

— Баларгимов в тот день выпивал?

— Он всегда поддатый…

— А ещё кто с ним выпивал? Помните?

— Адыл. Ещё кто-то… Дурачок этот — Бокасса. Все — с посёлка. У них в тот день неприятность случилась — лодки сожгли! — Халилова засмеялась, подтвердив мою догадку о её характере — бесхитростном и отходчивом. Рыбнадзор — с моря, милиция — с суши. Привезли канистры с бензином. Они и заполыхали.

— Много лодок?

— Три или четыре.

— А как Баларгимов об этом узнал?

— Мы как раз ехали мимо метеостанции, а тут мужики эти…

— Баларгимов ездил к лодкам?

— Нет, послал дурачка на велосипеде.

— Бокассу? — Я вспомнил следы велосипедных покрышек на берегу недалеко от места убийства Пухова.

— Ну да. Он вернулся, подтвердил. Садык ему не поверил, договорился с Адылом, что тот сходит… Пообещал бутылку. Показания обрастали подробностями.

— Адыл пошёл?

— Да. А Садык послал кого-то за водкой. Потом Адыл вернулся. Сказал: там одни угли. И компас привёз.

— А Баларгимов?

— Он не показал сначала, что расстроился. Тут водку принесли, выпили… Садык сказал — за эту лодку надо бы сжечь и милицию, и рыбнадзор. «Платишь-платишь — и никак не выплатишь… Всё мало!»

— До этого Баларгимов говорил, что даёт взятки милиции и рыбнадзору?

— Все и так знали! — Халилова вздёрнула плечи, грудь её поднялась. Почему же они к нему приезжали? Пьянствовали! Машины ставили у магазина, Мириш их охранял.

— Вы получали какие-нибудь подарки от Баларгимова? Она задумалась.

— Да нет. Как-то дал на платье. Ещё — икру, конфеты. Пару раз съездили в кафе «Сахиль»…

Взгляд её прошёл по кукольному ряду. Игрушечные модницы из картонных коробок — в шляпках, в чёрном кружевном белье, в боа — смотрели на нас. Я опять почувствовал себя Гулливером, боящимся неосторожным движением причинить боль крохотным созданиям.

— …Можно сказать, подарков не было.

— Баларгимова там знали, в «Сахиле»?

— Он пользовался их холодильником. Там молоденький официант — Уктем… Баларгимов оставлял у него рыбу для начальства…

Мир тесен. А восточнокаспийский — ну просто сжат. До размеров малогабаритной квартиры.

— У вас в доме нет вещей Баларгимова?

— Есть. — Не вставая, Халилова нащупала под креслом что-то тяжёлое. Перегнулась, держа в обеих руках, поставила на стол.

— Адыл привёз с места, где сожгли лодку…

Я увидел компас, которым пользуются рыбаки, — ориентированную по странам света плавающую, как домашний гриб в банке, большую чёрную шайбу. Колыхнувшись, она почти мгновенно заняла снова горизонтальное положение.

— Откуда он у вас?

Халилова объяснила:

— Я положила в хозяйственную сумку, он так и остался.

— После того вы сразу уехали из посёлка?

— Нет! Купили ещё водки. Потом ещё. Еле угомонились! Всю дорогу гнал, как сумасшедший. Я просила: «Высади нас! Ну, мы погибнем, а ребёнок-то за что?!»

— Баларгимов заезжал куда-нибудь?

— Только в водную милицию.

— В милицию? — Я подумал, что ослышался.

— Ну да! Кричал там на весь двор: «Убью Буракова!»

— А потом?

— Мы с дочкой остались в машине, а он побежал наверх, на второй этаж. Стал бить ногами в дверь и орать: «Где Бураков? Где Цаххан Алиев? Сейчас они у меня узнают, как брать деньги и сжигать лодки!..» Его еле оттуда выкинули.

— Кто? Помните?

— Дежурный…

— И что Баларгимов?

— Метался, как бешеный! Готов был любого разорвать, уничтожить.

— Кому-нибудь ещё грозил?

— Мазуту. «Это его работа! Его и Цаххана!»

— А дальше?

— У детского сада, на углу, остановил — мы вышли. Он всегда обычно высаживал меня раньше, чтобы соседи языки не чесали…

— Что-нибудь говорил, когда уезжал?

— Да. Мне, говорит, надо ещё сказать кое-кому пару слов…

— У него было что-нибудь с собой в машине? Ружьё, нож?

— Ракетница. Он всегда её с собой возит. И канистра с бензином… Она словно задним часом ощутила предвестие недалёкого уже преступления. Что-то меня всю трясёт!

— Много времени прошло после того, как вы вышли из машины и начался пожар?

— Минут двадцать.

— Вас допрашивали на следствии?

— Нет.

— А вы связывали поджог с угрозами Баларгимова? Она взглянула мне в глаза.

— Связывала. Но старалась не думать. У меня дочь!

— Гусейн не звонил? — в первую очередь спросил я Гезель. Мне крайне необходим был следователь: один я ничего не успевал.

— Я сама ему позвонила. Отвечала соседка. Гусейн на больничном, поехал на три дня к отцу, в деревню, «нервы лечить»… Не связался ни с вами, ни со мной.

— Очень странно.

— Слышали, Митрохина отозвали из отпуска. Готовится будто партактив по социалистической законности.

— Я ничего об этом не знаю.

— Жена Кулиева здесь. С отцом Умара. Они вас ждут.

— Кулиевы знают, что мы послали телеграммы об отсрочке исполнения приговора?

— Знают! Для них это — такая радость, Игорь Николаевич! Такое счастье! — Она выглянула в окно. — Вон они, кстати…

— Ваша фамилия — Кулиев, а его — Баларгимов. Вы не родные братья? спросил я.

Человек, сидевший передо мной, был отнюдь не старый, но успевший махнуть на всё рукой, — с шелушащейся старческой кожей, пучками седых волос в ушах, в мятом, изношенном донельзя, пыльном костюме.

— Родные. Просто ему дали фамилию по имени нашего отца Баларгима-Кули-оглы, а мне досталось имя деда…

— Какие у вас взаимоотношения с Баларгимовым?

— Фактически он давно уже отобрал у меня сына. Но мы — братья! Этим всё сказано. У нас общие родственники. От этого никуда не денешься. Вера знает… — Он кивнул на несовершеннолетнюю сноху.

Сидящая рядом жена Умара Кулиева громко хрустнула пальцами. У неё было странное представление об этикете официальных визитов. В прокуратуру она надела самое короткое платье и максимально оголила верх.

— Вы общались с сыном до его ареста? — спросил я. Он поднял водянистые глаза, развёл руками.

— Почти нет. Садык поссорил меня с Умаром, потому что я оставил его мать. Взял другую женщину. У нас такое не прощают. Любовниц — это пожалуйста! Сколько хочешь! Да вы сами знаете!

— Давно живёте отдельно?

— Я ушёл, когда Умару было четырнадцать.

— У вас ещё дети?

— Четверо. Младшим было: одиннадцать, девять и пять… Я помогал, как мог. Но в чём-то, конечно, они были ущемлены. Садык этим воспользовался. Как только я ушёл из семьи, брат сразу начал настраивать сына против меня. Он стал брать его в море, готовить к браконьерским делам…

— Вы предостерегали брата?

— Когда я потребовал, чтобы он оставил парня в покое, его сыновья избили меня. Я месяц провалялся в больнице. Вера знает.

Он снова показал на сноху, которая опять сделала вид, словно ничего не слышит.

«Затруднённость общения — первый симптом отсутствия воспитания…» Я не решался обращаться к ней с вопросами, чтобы не смутить.

— Садык полностью вытеснил меня из семьи. Он давал деньги моей бывшей жене. Я не мог им особенно помочь. Я работаю в вечерней школе. В Красноводске. Преподаю химию. Из моих братьев я один получил образование, и никто из них мне этого не простил.

— Кто ваша нынешняя жена?

— Она тоже учительница. Из Молдавии. Из Бельцы… Она хотела, чтоб Умар чаще бывал у нас, но он так ни разу и не приехал. Он ходил в море с моими племянниками.

— Как вы узнали об этом?

— Я приезжал из Красноводска. Мы встречались. Он рассказывал обо всём. Умар ещё пацаном получал от дяди от пятисот до тысячи рублей в месяц. Он гордился этим! Пацан, а у него уже две машины! «Жигули» записаны были на двоюродного брата, «Москвич» — на тётку! Я уже старик — но у меня ни одной машины… Добром, конечно, это не могло кончиться! Потом Садык назначил его рулевым. Фактически сделал заместителем.

— Когда вы узнали о поджоге рыбинспекции?

— На другой день. Вера приехала ко мне, сказала, что брат спьяна сжёг контору рыбнадзора и обрабатывает Умара, чтобы он взял всё на себя…

— Вы говорили с сыном?

— В тот же день. Я приехал к нему вместе с Верой. Я просил его не делать этого. Не верить никому!

— Что он?

— Сказал, чтобы я не вмешивался, потому что могу всё испортить.

— А почему Баларгимов сам не решился пойти с повинной? Как ваш сын это объяснил?

— Садык много раз судим. Ему могли дать суровое наказание. Наш старший брат — Сулеиман — тоже просил Умара взять всё на себя. И ещё один человек. Когда я приехал, они втроём как раз сидели в ресторане.

— В «Сахиле»?

— Да. На берегу.

— Умар, Баларгимов… А кто третий? Он помялся.

— Агаев, начальник милиции…

Сила, стоящая за браконьерской мафией, не могла отправить на скамью подсудимых шефа лодок, который знал всю её подноготную.

— Агаев сказал, что сделает всё, чтобы Умару дали три года как за неосторожное убийство… и поверил.

Он вздохнул. Сноха его неожиданно всхлипнула и тут же неимоверным усилием воли вернула лицу прежнее сосредоточенно-спокойное выражение. Она выглядела нелепо — в своём мини, с высоко открытыми голыми коленями, с криком, который буквально сотрясал её. Я не понимал, как ей удаётся со всем этим справляться.

— Вас допросили?

— Я сказал, что ничего не знаю.

— Следователь спрашивал — занимался ли Умар браконьерством?

— Нет. Умар ведь показал, что хотел отомстить Цаххану Алиеву за то, что тот не разрешил ему ловить частиковую рыбу. Меня и спрашивали только о частиковой…

— А сети?

— Перед обыском Садык бросил их к Умару в сарай…

— А где он в действительности находился, когда Баларгимов поджёг рыбинспекцию?

— Смотрел футбол. Есть свидетели.

— Этих людей допросили?

— Одного. Остальные было тоже пошли, в свидетели, но Садык сбил всех с толку: «Молчите!» Я тоже сказал: «Не вмешивайтесь, не ваше дело…» — Он вздохнул.

— А тот, которого допросили? Что с ним?

— Его нашли в заливе. Будто погиб на охоте. От несчастного случая…

— Ветлугин?! — Да, Сашка. — А кто вёл вначале дело на вашего сына?

— Алиханов. Мы на него не обижаемся — он вёл в нашу пользу…

— Ну, естественно.

Дело Умара Кулиева было сфальсифицировано полностью.

— Поначалу всё получалось, как Садык обещал. Алиханов следствие закончил быстро. За месяц. Умара судили как за неосторожное убийство. Дали четыре года. Но тут Аббасов-старик, отец сгоревшего инспектора Саттара, поднял шум. Стал давать телеграммы. Пошли письма, митинги. «Расстрелять убийцу! Никакой пощады!» Дело принял областной суд. Вы не можете себе представить, что мы чувствовали… — Он разрыдался. — Мы ведь знали, что Умар невиновный…

Я не перебивал его.

— …Когда судья объявил: «Расстрел!» — мы все закричали… А люди хлопали: «Правильно!..»

Плач душил его. Надо было иметь каменное сердце, чтобы всё это слушать. Жена Умара сидела с вытаращенными глазами, чтобы не разреветься.

— …Я попросил судью, чтоб дали свидание. Нам разрешили. Умар стал успокаивать: «Так надо! Садык всё устроит! Он ехал со мной в автозаке. Всё нормально!»

— А потом?

— Все от него отказались; Садык — первый. Ждут, чтобы его поскорее расстреляли — пока не начал рассказывать…

Кулиева снова всхлипнула — звучно-глубоко, маскируясь нелепой гримасой, уродовавшей её грубоватое, простое лицо. Она держалась изо всех сил, но мне дано было слышать её беззвучный отчаянный крик

— …Люди передали нам письмо.

— Из тюрьмы?

— Да. Через рыбинспектора, Серёжу Пухова. У него друг… Мы заплатили… — Кулиев говорил несвязно. — Сергей искал доказательства против Цаххана Алиева. Из-за этой истории Цаххаи стал чуть ли не национальным героем… А мой мальчик каждую секунду смотрит на дверь… Боится, что сейчас войдут… Только теперь, когда вы вмешались и послали телеграммы, я впервые ночью заснул… — Неудачник-старик откровенно рыдал. — Это счастье… Вот записка. Мы получили её перед отъездом в Москву… Умар Кулиев писал:

«…Почему я должен быть этой третьей жертвой? Как он будет смотреть Вам в глаза, посчитав свою жизнь дороже моей? Смотрите, какой он человек и что мне пожелал. Если не могу ладить это дело, то почему он причинил мне такую боль? Сам сделал, сам бы и расхлёбывал. Какой жестокий человек. Отец, если бы вы могли распутать это дело, я бы всё доказал. Отец, сейчас моя судьба в ваших руках, смотрите, как я сглупил, поверя этому человеку, пожалел его. Надо было сначала всё рассказать»[1].

Они ушли.

— Хотите чаю? — спросила Гезель, открывая дверь.

— Хочу.

— С конфетой? — Гезель почувствовала, что мне грустно.

— С конфетой. — Я сто лет не пил чай вприкуску. Она подала карамель. Шоколадных конфет в магазинах давно уже не было.

— Спасибо, Гезель. Мне и в самом деле было грустно. «Продажное правосудие, продажное следствие…» Раздался звонок — звонила Анна, я по голосу понял, что у неё неприятности.

— Что-нибудь случилось? С Мишей Русаковым? Говори быстрее!

— Нет, нет! Я видела его…

— С тобой?

— С моим дядей… Он самый близкий мой родственник…

— Он заболел?

— Его арестовали! Потом скажу. Я сейчас еду туда.

— Когда мы увидимся?

— Я приду к тебе. Поздно…

— Буду ждать.

Я положил трубку.

«Махнуть на всё! Уехать. Жениться на Анне. Подать заявление в мореходку, где учат морскому ремеслу и немногословному счастью сорокалетних балбесов, попробовавших себя на прокурорской стезе».

По закону парных случаев немедленно раздался второй звонок

— Игорь, ты? — Звонила Лена. — Игорь. — Голос жены раздавался, словно в огромной трубе, и как бы отдавался от стен. — Я к тебе приеду. Я решила. У меня есть три дня. Я заказала каюту…

— Не приезжай! — крикнул я. — Потом! Сейчас не надо!

— Почему? Мне звонил Бала! Я хочу быть рядом с тобой. — Каждое слово её я слышал дважды, повторённое гулким эхом трубы. — И потом, я никогда не была в Восточнокаспийске…

— Ни в коем случае! Тем более на этой неделе… У меня не будет ни минуты свободного времени. — С большим трудом мне удалось убедить её. Обещаю: через три-четыре дня я приеду сам…

— Это правда? — Она немного успокоилась.

— Правда.

Но я не приехал ни через три дня, ни через пять…

Уходя, я снова увидел такси, стоящее на том же месте. На значительном отдалении виднелась и вторая машина.

В человеке, сидевшем рядом с таксистом, я узнал знакомого следователя бассейновой прокуратуры. Он показал мне на заднее сиденье. Водитель включил зажигание.

— С приездом… — Я сел, и мы быстро отъехали.

— Спасибо. Тихонов просил, чтобы я тебя привёз. Завтра мы начинаем…

Бригаду возглавил начальник следственного отдела бассейновой прокуратуры Тихонов. Я его тоже знал.

— Где ваша резиденция? — спросил я.

— За городом. В Доме рыбака…

— Мой помощник с вами?

— Бала? Он дома. Тихонов приказал ему не показываться. Можно всё испортить…

Мы выбрались на окраину и ехали теперь мимо маленьких магазинчиков с убогим выбором товаров и по-провинциальному громкой рекламой. Так, крохотный киоск носил название «Обувь к любому сезону», а вывеска над квадратным оконцем в саманном заборе гласила: «Войсковой магазин».

— А какая роль отводится мне? — спросил я. — Тихонов говорил?

Он удивился:

— Ты разве не в курсе?

— Ничего не знаю…

Мы ехали вслед заходящему солнцу, которое медленно скрывалось за горы военного Топографа и Первооткрывателя края.

— Прокуратура Союза предлагает тебе самостоятельный большой участок. Так что заранее поздравляю…

9

Ночью я услышал шум подъехавшей машины, выскочил на крыльцо. Это была Анна.

— Такси то и дело ломалось. — Она совсем замёрзла. Я поставил чай.

— Как твой дядя?

— Он в камере. Мне дали свидание.

— Что с ним?

Она только печально положила мне руку на плечо. Тепло и нежность вместе с ощущением покоя вернулись ко мне.

— Он работает заведующим небольшого магазинчика в совхозе. Сам знаешь: всё бывает. И в долг дают. И недостача, и пересортица. Эминов приказал произвести внезапную ревизию. Короче, возбудили дело. Уже исключили из партии. Я в полной растерянности…

— Ничего! Скоро они сами загремят!

— Ты недооцениваешь Эминова, милый! Анна понемногу согрелась. Мы поднялись. Я убирал со стола, когда вдруг услышал её захлебнувшийся громкий всхлип:

— Откуда у тебя эта мерзость?

Я подошёл к кровати. Анна показала на маленького, щуплого паучка, высунувшегося из-под подушки, на которой я спал полчаса назад. Вид у паучка был абсолютно безобидный.

— Ты знаешь, что это? — Она вся дрожала.

— Откуда мне знать — скорпион или фаланга? Может, букашка спряталась от бесхвостой крысы? Сейчас я удалю её…

— Не смей брать в руки! Это каракурт! Чёрный ядовитый паук…

Паук сдвинулся в сторону, работая длинными, переломанными в суставах членистыми лапками. Его действия напоминали работу крохотного экскаватора с программным устройством.

— Он опасен? — спросил я.

— Очень. Тяжёлое отравление, гангренозный распад ткани в месте укуса. — Анна не двигалась. — Судороги, порезы, коматозное состояние. Иногда смерть.

Я взялся за угол подушки, смахнул паука на пол. Это сразу придало ему активности. Членистые лапки каракурта задвигались, тонкая, как комариная, передняя часть конечности быстро, словно палка слепого, исследовала место для следующего шага.

Я раздавил его и смёл ядовитые останки в ведро. Потом вместе с Анной мы внимательно осмотрели постель, все вещи и книги, перетряхнули мою одежду. У неё испортилось настроение.

— Хочешь — поставим кофе? — предложил я.

— Давай… В детстве из-за них мы спали на кошме. Отец и мать говорили, что каракурт по кошме не может передвигаться. А мать ещё говорила, что, если спишь во дворе, нужно положить вокруг аркан из бараньей шерсти. Каракурт не переносит запах барана…

— Я обязательно куплю бараний тулуп, и мы будем на нём спать. — Я привлёк её к себе. Моя рука попала в вырез её тяжёлого платья и ощутила пружинистую упругость груди, шелковистую нежность кожи — я словно коснулся холки молоденького пугливого жеребёнка. — Тогда паук больше не приползёт.

— Он и так не приползёт…

— Почему?

Она грустно посмотрела на меня.

— Каракурты в Восточнокаспийске не водятся, милый.

— Ты считаешь, что он не мог сам попасть в комнату?

— Ты не представляешь, чего ты сегодня избежал… Я молча смотрел на неё.

— Я знаю моего бывшего супруга. Если я останусь с тобой, он уничтожит нас. Сгноит моего дядю в тюрьме.

— Какой же выход?

— Мне уже дали понять, что именно я должна делать. Утром меня вызывали в облвоенкомат. Для них я специалист по огнестрельным ранениям.

— Что им нужно от тебя?

— Мне предложили работу.

— Не здесь?

— Нет.

— Афганистан? Она помолчала.

— Я дала согласие.

Реальность настигла меня. Мы жили в суровом мире, который нам долго представляли идиллически-безмятежным, лучшим из миров… Жили так долго, что и сами в конце концов чуть не поверили в это.

Наша областная мафия боролась против меня так, словно я был не прокурором, а преступником, объявленным вне закона. Мне готовили нечаянную смерть; ближайший родственник моей подруги, а теперь и она взяты были в качестве заложников. Командно-бюрократический аппарат на всех уровнях всегда точно копировал методы и приёмы вышестоящих.

— Когда ты едешь? — спросил я.

— Завтра. Вернее, сегодня. Дневным паромом.

— Ничего не понимаю. Ты шутишь!

— Я не шучу. Умоляю: не приезжай меня провожать. Иначе я не выдержу. Я спешила, чтобы проститься… Я выключил чайник, он так и не успел закипеть. Анна с жалостью взглянула на меня.

— Ляжем под одеяло… — Она потянула меня за руку. — Каракурт больше не приползёт. Ничего не страшно, когда под одним одеялом…

В областную больницу, к капитану Мише Русакову, меня не пустили — было ещё рано.

Тенистый, с цветами, двор по другую сторону решётки показался мне райским уголком рядом с пыльной, побитой машинами дорогой и хилыми саженцами вдоль тротуара. Я не удивился бы, различив под деревьями гуляющих фламинго или павлинов.

«Недавно ещё я мог увидеть здесь Анну…» — подумал я.

Вместо неё я заметил двух девочек-подростков.

— Девочки, — позвал я. — Пожалуйста, узнайте, как здоровье капитана Русакова. Чистая хирургия, вторая палата…

— Миши? — Одна из девочек погремела спичечным коробком. — Он в порядке.

— Точно?

— Мы заходили — ему тоже не спится… А у вас нет сигарет? Не беспокойтесь: мы совершеннолетние. У меня были сомнения на этот счёт.

— Не курю.

— А вы захватите, когда ещё раз поедете! — предложила вторая подружка. — Мы будем ждать.

Я сел за руль, помахал им, и они тоже подняли худые девчоночьи руки, на треть высовывавшиеся из коротких больничных халатов.

Капитан «Александра Пушкина» поправлялся — это согрело мне душу.

У меня больше не было причин оставаться в Восточнокаспийске. Кто-то верно рассчитал — пока Анна была здесь, я не принял бы новое назначение. Мне нанесли удар со стороны, откуда я меньше всего ожидал.

— Как вы относитесь к проблеме снежного человека? — спросил Гарегин, накладывая мне на лицо тёплые ухоженные пальцы.

— Есть что-нибудь новое? — осторожно спросил я. — Мне казалось, что вопрос давно решён.

— Разве вы не читали в «Восточнокаспийском рабочем»? — Гарегин на секунду даже задержал бритву.

«Восточнокаспийский рабочий» в надежде на новых подписчиков то живописал кладбища африканских слонов, то освещал аварию истребителя где-нибудь в Небраске. Теперь вот — снежный человек…

— Видимо, я пропустил.

— Два английских туриста видели его своими глазами, — поведал Согомоныч. — Они стояли совсем близко. Как от этой двери до зеркала… Он был хорошо виден. Волосатый, уши белые. Босиком…

— А почему уши белые? — Я заинтересовался.

— Я думаю, отморозил. Мой дед тоже отморозил уши. И они у него до конца жизни оставались белыми. И не только уши.

Я деликатно промолчал.

Оперативно-следственная группа с того берега начала операцию ещё на рассвете. Я в ней не участвовал. Несколько оперативных групп одновременно выехали из Дома рыбака на обыски — к Эдику Агаеву, к Буракову, к Цаххану Алиеву…

— …Кстати, вас в городе очень хвалят, — Согомоныч сменил тему. — Вы вроде честного комиссара полиции. Смотрели «Признание комиссара полиции прокурору республики»?..

За окном промелькнул автобус-катафалк, на секунду он закрыл запечатлённый в масляной краске призыв к расстрелу Умара Кулиева.

Я очнулся, почувствовав мгновенный ожог всего лица. Но прежде чем боль стала нестерпимой, Согомоныч уже приподнял салфетку, охладил и снова набросил мне её на лицо — ещё тёплую и влажную.

— У вас сегодня вид прекрасно отдохнувшего человека, — любезно сказал Гарегин, уже не пытаясь представить свой труд как обычный «хэрмет». — Между прочим, меня считают вашим человеком…

— Как ты себя чувствуешь, Гезель? — спросил я, когда она вошла в кабинет.

Что-то подсказало мне, что с ней не всё в порядке.

— Доктор говорит, что я должна была уйти в декрет раньше. У меня всё как-то быстрее оказалось…

— Дело только в этом? Она вздохнула.

— Не только. Кто-то хулиганит по телефону. Угрожает.

— Ничего не бойся, Гезель. Я скажу — с сегодняшнего дня тебя будут отвозить на машине. Она улыбнулась.

— Мне звонили? — спросил я.

— Из обкома. В четырнадцать собирают административные органы. Вас просили приехать за час. К Митрохину.

— Меня — одного?

— Да.

— Непонятно. Бала звонил?

— С самого утра. Он хотел прийти, но почему-то задерживается. Я даже волнуюсь. Звонила его мама из Баку. Она не может к нему дозвониться: никто не берёт трубку.

— Тогда, пожалуйста, найди его.

— Кроме того, вас хотела видеть вдова Ветлугина… — Гезель прислушалась к шагам в коридоре. — Наверное, это она!

Это действительно была Ветлугина. Она явилась по собственной инициативе и выглядела весьма решительно. Я сразу это заметил. Арест Баларгимова изменил ситуацию.

— Мне бы хотелось дополнить показания о гибели мужа…

— сухо сказала она.

Я пригласил её в кабинет, молча указал на стул.

— Мне рассказала одна женщина, — Ветлугина начала с конца. Мы с ней вместе работаем. А ей говорил сын — он осенью утонул на рыбалке… Моего мужа застрелил Баларгимов. На берегу, рядом с метеостанцией.

Я боялся её вспугнуть, но всё же спросил:

— За что?

— Не знаю. — Она достала платок, вытерла сухие глаза. — Ждали как раз лодку с рыбой, а Баларгимов ходил с ружьём. Пьяный. Подавал сигналы — в каком месте подплывать к берегу… Тут это и произошло.

— Что потом?

— Там была вёсельная лодка одного казаха — вечно пьяного. Тоже браконьера…

Я вспомнил громадного лысого азиата — в галифе и телогрейке, угрожающе кренившегося к земле в мой первый приезд на метеостанцию, похмельный памятник, возникавший на площади перед бывшим банком.

«Адыл Абдтоазаков!» Именно он притащил в «козлятник» кричащего, отбивающегося карлика Бокассу, когда тот порезал Мишу Русакова.

— Баларгимов направил ружьё на казаха, потом да другого — маленького сумасшедшего старичка карлика, который ему служил…

«Бокасса!»

— Приказал поднять Сашу, вывезти на лодке в залив и бросить в воду. Они это и сделали. Не очень далеко от берега. И ружьё это туда бросили…

— Вы подтверждаете, что у мужа ружья не было?

— Никогда! И боеприпасов тоже… Или я, или его брат — мы бы их видели!

— Кто же их принёс в дом? Ветлугина поколебалась.

— Милиция, наверное, во время обыска. Их приезжало несколько человек. Старшим был Бураков.

— Вы можете написать об этом собственноручно?

— Конечно. Теперь уже всё равно.

Я дал ей чистой бумаги, посадил в кабинет Балы:

— Когда напишете, передайте, пожалуйста, секретарю.

Я спустился в дежурку. Здесь были уже известны последние новости.

Моего однокашника подняли с кровати. Он устроил скандал, сказал, что пойдёт в тюрьму с партбилетом, но, узнав, что арест согласован наверху, сразу стих.

Супруги были готовы к обыску. Никаких ценностей и сберкнижек у Агаева не нашли и не описали, кроме видеосистемы и машины «Жигули» — ВАЗ-2105, на которой он ездил по доверенности от тестя.

Единственное, что всех очень удивило, прямо-таки поразило, — огромное количество мужских костюмов — около ста! — висевших в его комнате. Все новые, один-два раза ношенные, импортные и отечественные, разных цветов и покроев. Агаев объяснил, что все они являются носильными вещами и не могут быть описаны.

В квартире, перед тем как вести к машине, на Эдика надели наручники.

Одновременно с Агаевым был арестован и Бураков. У него тоже не нашли никаких ценностей. Жена Буракова объяснила, что у мужа была другая семья, которую он тщательно скрывал, — сбережения и зарплату держал там, дома бывал редко. Соседи подтвердили её показания. Не обнаружили даже огромной библиотеки, которую Бураков собрал в надежде, будучи на пенсии, заняться серьёзным чтением.

Ни Агаев, ни Бураков виновными себя не признали.

Агаев показал, в частности, что знал Баларгимова как человека ранее судимого и по долгу службы — в порядке предупреждения новых преступлений с его стороны — иногда бывал у него дома с беседами профилактического характера, о чём всегда составлял справки. Он поражён, узнав, что Баларгимову в течение трёх лет удавалось открыто в три смены снаряжать лодки за осетровыми и продавать улов на берегу. Свидетельские показания против себя Агаев рассматривал в качестве мести ему за партийную принципиальность при выполнении служебного долга, как отплату за нежелание идти на компромисс с браконьерской мафией.

Я был ещё в дежурке, когда с самыми свежими новостями приехал Хаджинур Орезов — в последнюю минуту, по рекомендации Балы, его тоже включили в следственно-оперативную группу.

Мы поднялись ко мне.

— Бураков п о п л ы л… — сообщил Хаджинур, когда мы остались вдвоём.

— Начал давать показания?

— Пока нет. Но просил дать подумать…

— Да-а…

Главари восточнокаспийской мафии, снимавшие процент с браконьерской ловли осетровых, конечно, никогда не контактировали непосредственно с шефом лодок, поручая это кому-то в самом низу.

Судя по всему, этим и занимался Бураков. По приказу Агаева он взимал ежемесячную дань, сообщал браконьерам о повышении «налога», организовывал уничтожение лодок наиболее строптивых и несговорчивых.

Теперь всё упиралось в его показания.

«Поплывёт Бураков — и следствие выйдет бог знает на какой уровень! Умолчит — примет весь удар на себя. Нет, Буракову не выдержать очных ставок с браконьерами, которые давали ему деньги…» — подумалось мне.

— Он уже в тюрьме?

— Да.

— А что начальник рыбинспекции?

Цаххан Алиев снова оказался хитрее и удачливее всех — в час, когда следственно-оперативная группа покинула Дом рыбака, он, предупреждённый кем-то, обманом захватил катер на воздушной подушке — «гепард», принадлежащий заповеднику, и скрылся.

— Если по тихой воде да не подвели рубчатые ремни, он куда хочешь умотал… — Хаджинур был возбуждён, как гончая, почувствовавшая азарт псовой охоты, опьяняющую радость преследования и гонки. — Сейчас, наверное, уже на Кавказе. А может, в России…

Дела Хаджинура складывались удачно — руководители группы заметили сметливость и трудолюбие молодого лезгина — за его судьбу, по крайней мере на данном этапе, можно было не беспокоиться.

Он ушёл, а я всё сидел за столом.

Тайное становилось явным. Преступления, совершённые группой, как обычно, раскрывались все одновременно.

— Игорь Николаевич! Не забыли? — Гезель в дверях показала мне на часы. — Может, лучше раньше приехать? Они не любят, когда опаздывают!

— Сейчас еду. Мне надо ещё заскочить на набережную… Бала не появился?

— Нет. Я звонила — дома его тоже нет.

Садясь в машину, я увидел у ворот отца Умара Кулиева вместе с его снохой — они проводили теперь много времени у нас во дворе, ожидая известий.

Он пожелал мне счастливого пути, а его строптивая спутница, похоже, наконец улыбнулась.

Анна уезжала паромом «Советская Нахичевань». Я наблюдал с верхней дороги. Мелкая пыль, принесённая ветром, в городе была совсем незаметна, но, глядя сверху, можно было заметить, что он весь в дымке — небольшой, уютный, опущенный в неглубокое седло между двумя вершинами, названными в честь царских генералов — путешественников и топографов.

Паром медленно отвалил. На причале было пусто и голо. Надрывно прокричал маневровый паровозик внизу, тащивший игрушечные платформы с контейнерами.

«Познай самого себя!» — говорили древние. В школе я не раз смеялся над заблуждением мудрецов: да что может быть проще! Разве я не знаю, что у меня на уме? Куда собираюсь сегодня? Завтра? «Познать другого!» — вот проблема! Кто он? Какие у него намерения?

Святая простота! Что я знаю о себе? Не буду ли я всю оставшуюся жизнь мечтать об Анне, как об утерянном рае, утраченном навсегда отчем доме?

Не оглядываясь, стартовал я в нашей прокурорской «Ниве» кратчайшей дорогой — через перевал — и уже через несколько минут был в центре Нахалсгроя, у парикмахерской Гарегина.

Но что это? Согомоныч стоял на своём традиционном месте, только на этот раз он смотрел внутрь здания, словно не решаясь войти. Представитель частного капитала слышал шум подъехавшей машины и даже, как мне показалось, на мгновение глянул в мою сторону, прежде чем отвернуться.

Я вышел из машины, подошёл ближе, и мне открылась картина варварски уничтоженной парикмахерской.

Дверь частного предприятия была высажена, она так и стояла с отжатым ригелем замка; окна разбиты. Внутри злоумышленники разбросали, затоптали, побили всё, что попалось им под руку.

— Надо вызвать милицию. — Я тронул Согомоныча за плечо.

— Нет, — он отвёл глаза. — У нас так не Делается. Нужно сделать вид, что ничего не случилось, — он взглянул на меня. — Жаль только, что я не могу теперь по-прежнему заниматься вашей головой…

Это был ещё один мой заложник, попавший в беду. Расположение ко мне навлекло несчастье на его заведение.

Я отошёл к машине. Постоял, прежде чем сесть за руль.

Вокруг сплошным беспределом тянулся одноэтажный Самстрой — поставщик самой опасной уголовной преступности, организованной вокруг браконьерских семей и лодок. Честолюбивые юноши, взлелеянные крёстными отцами Берега, уже освоили свой путь, пока одряхлевшие вожди наверху награждали друг друга, а придворная номенклатура делила дачи, квартиры, пайки, пристраивала детей за границей.

«Новыми успехами встретим…» — было выведено на розоватом выгоревшем полотнище, соединявшем городской роддом с домом для престарелых. Продолжение не читалось, но мысль была ясна. «Успехов много, хотя старых для встречи чего-то там пока недостаточно…

Я закрывал «Ниву», когда к обкому подкатила чёрная служебная «Волга». Из неё вышел человек в прокурорской форме. Я узнал Фурмана.

— Привет, Игорь! — Мы вместе вошли в здание. Поднялись по лестнице. Фурман вёл себя так, словно между нами ничего не произошло. — Хочешь новость? В этом доме пока никто не знает. Ты — первый… Бураков повесился. В следственном изоляторе.

Я поразился:

— У нас в следственном изоляторе? Чего они…

— Не у нас, слава Аллаху! В следственном изоляторе КГБ…

— А туда-то он как попал? — удивился я. — Как шпион?

— Да нет! При поступлении у Буракова обнаружили обострившийся геморрой. Ну, и решили подлечить. Консервативно, разумеется. В нашем изоляторе условий нет, а у них и условия, и специалисты. Тебя это удивляет?

— Меня уже трудно чем-нибудь удивить, Фурман. — Постепенно я пришёл в себя. — У других обвиняемых, надеюсь, нет геморроя?

— Нет вроде.

Над дверью вспыхнула лампочка, и секретарь Митрохина, до того не обращавшая на меня ни малейшего внимания, оторвалась от своих ногтей и кокетливо улыбнулась:

— Вас приглашают…

Знакомое аэродромное величие кабинета, ощущение взлётной полосы, обозначенной ковровой дорожкой. Первый поднялся из-за стола.

— Присаживайся… — Митрохин кивнул на приставной столик и сам тоже пересел, оказавшись напротив меня. — Что там с этим делом Умара Кулиева? спросил он. — Ну, мало ли что преступник сочинит, чтобы выкрутиться? Стоит ли сразу бить в самые большие колокола! Я по поводу телеграмм…

— Стоит! Умар Кулиев невиновен… Меня мучила жажда, но графин с водой стоял на столике в стороне.

— Мне докладывали обратное… — сказал Митрохин.

Без стука в кабинете появились прокурор Довиденко и полковник Эминов. Довиденко поздоровался со мной коротким, сухим кивком. С лица Эминова не сходило злое, капризное выражение. Он снова не заметил меня.

Митрохин подал знак — Довиденко и Эминов сели чуть поодаль, чтобы не мешать нам, и в то же время при первой необходимости дать Первому справку. Всё у них спланировано, который раз я снова мог в этом убедиться.

— …Между прочим — раз уж мы заговорили о работе водной прокуратуры, — сказал Митрохин, — как ты смотришь, если мы переведём вас в помещение бывшей военной?

Это — нежилой дом, всё приспособлено. Вначале людям необходимо создать нормальные условия, а потом спрашивать с них работу. Устроитесь, а там, глядишь, решим и жилищные вопросы… Надоело, наверное, жить как на бивуаке?

Я знал теперь, что меня ждёт, если я соглашусь быть послушным. Особняк бывшей военной прокуратуры. Квартира. Кормушка. Как равный, получу я свой кусок от общего жирного пирога. Я перестану быть парией в среде местного начальства. Мы будем встречаться с Митрохиным, Довиденко и Эминовым на сессиях и активах, обмениваться новостями, приглашать друг друга на юбилеи и праздники. «Ты — нам, мы — тебе!» Ничего другого не требовалось.

В кабинете стало тихо. От меня ждали ответа.

— Надо срочно освободить невиновного, — повторил я. — Дело Умара Кулиева полностью сфальсифицировано… Сделка не состоялась.

— Вы говорите об улучшении работы водной прокуратуры… — тотчас подал голос Эминов. Это был опытный демагог. — А он делает вид, что не понимает!

Брезгливое выражение не сходило с его лица.

«Это не маска, — подумал я. — Он действительно оскорблён. Какой-то водный прокуроришка выступил против исконных привилегий здешней чиновничьей мафии…»

— Пусть скажет тогда, для кого его помощник сегодня утром получил взятку — ни много ни мало — тридцать тысяч…

Я выслушал эту клевету молча, не шевельнув ни одним мускулом.

— Бала Ибрагимов уже взят под стражу, и деньги у него изъяты! Я говорил с ним. Молодой, но уже глубоко аморальный, развращённый юноша…

«Толстый, неуклюжий Бала! — подумал я. — Деликатный, в тёмных очках-консервах, идеалист… Конец твоим честолюбивым мечтам о прокурорской карьере!»

Я посмотрел на графин — я просто умирал от жажды.

— А вот письмо от следователя водной прокуратуры Гусейна Ниязова, он возмущён…

«Сколько-же ещё у них для меня новостей? Вечно занятый семьёй и детьми Гусейн! Не поэтому ли он сидит на больничном и не показывает носа…»

Митрохин снова возвратился к Умару Кулиеву — меня к чему-то готовили.

— В связи с делом Кулиева нам удалось поднять — и на такую высоту! принципиальные вопросы борьбы с браконьерством! Народ до этого здесь спал, свыкся с тем, что происходит…

— О чём вы говорите… — невежливо прервал я Первого. — О каких принципиальных вопросах, когда невиновный осуждён на смерть!

Но Митрохин словно не услышал меня:

— Сразу же пошли десятки, сотни писем! Тысячи подписи со всего Союза. «Смерть! Никакой пощады убийце!» Я лично выступил в республиканской газете… И теперь как? Что мы им скажем? «Ошиблись. Извините!» Так? — Что об этом говорить зря… — Я снова прервал его.

Митрохин снова взглянул на меня. — Ты в курсе? — О чём вы?

Теперь уже не только Митрохин, но и Довиденко, и Эминов смотрели на меня волчьими, настороженными глазами.

Я всё прочитал в их глазах.

Умара Кулиева не было больше в живых. Живой он был им опасен, и приговор спешно приведён в исполнение.

Я не рванул рубаху на груди, не взвыл глубоко, по-собачьи, от невыразимого отчаяния и безнадёжной боли. Я поднялся, налил из графина воды.

— А мои телеграммы в Москву? В Президиум Верховного Совета? Генеральному прокурору?

— Видишь ли… — объяснил Митрохин. — Довиденко попридержал их. Ему показалось, что он обязан посоветоваться со мной.

— Когда его расстреляли? — спросил я.

— Сегодня. Рано утром.

Довиденко задержал телеграммы. Эминов, член коллегии республиканского МВД, ускорил приведение приговора в исполнение.

Они всё ещё следили за мной. Настороженно и в то же время уже успокаиваясь.

Поезд ушёл. Ничего нельзя было больше сделать. Я поднял стакан и долгим неудержимым швырком выплеснул содержимое в их перекосившиеся лица. У меня было чувство, словно я окропил их кровью невинно казнённого. Никто не сказал мне ни слова. Я поставил стакан и пошёл к дверям.

Эпилог

Последним в ряду смертоносных событий этих недель была гибель молодого следователя Алиханова, который вёл дело Умара Кулиева.

В машине у него отказали Тормоза, она сбила лёгкое ограждение на причале, недалеко от кафе «Сахиль», и сверзилась в море.

Эдик Агаев на следствии и в суде всё отрицал и получил шесть лет. Шефу лодок определили пятнадцать. Цаххана Алиева так и не нашли.

Бала был осуждён на восемь лет. Многократные обращения в надзорные инстанции его родителей и мои пока ни к чему не привели.

Незадолго до отъезда между роддомом и домом для престарелых я случайно встретил вдову Умара Кулиева. Мы остановились в растерянности, но, когда я хотел что-то сказать, она вдруг бросилась от меня, словно от зачумлённого.

Я сдал дела. Моё новое место службы на этот раз оказалось не близким Камчатка. Директор саженого комбината оказался провидцем.

Впрочем, и теперь нашлись люди, которые попытались снова убедить меня в том. что это — синекура.

Анна ни разу не сделала попытки со мной связаться. Из записки, брошенной в мой почтовый ящик, я узнал, что фотографии, сделанные ночью, когда мы с Анной выходили из кафе «Сахиль», неизвестный доброжелатель послал моей жене, «действуя во имя спасения осквернённого семейного очага».

Лена не уведомила меня об этом.

Я не заехал домой — у меня не хватило мужества. Прямо с парома, которым, конечно же, оказалась «Советская Нахичевань», я перебрался в аэропорт, улетел в Москву, а оттуда в Петропавловск-Камчатский.

— Там есть несколько браконьерских дел… — предупредил один из заместителей Генерального прокурора, напутствовавший меня перед отъездом. Но не знаю, захотите ли вы повторить всё с самого начала…

Во время двенадцатичасового перелёта я перелистал нашу с женой научную студенческую работу — «Поведение браконьера в конфликтной ситуации». Мы ни разу не упомянули в ней о прошлом опыте как факторе, влияющем на поведение инспектора.

Но, может, мы и были правы.

Незадолго до отъезда я обнаружил у себя под кроватью убитую стальным капканом огромную серую крысу.

Осторожно, то и дело оглядываясь, чтобы предупредить внезапное нападение со стороны другого страшилища, я опустился на корточки.

Предыдущий печальный опыт никого и ничему не учит, даже таких биологически совершённых, как крысы. Крыса была без хвоста.


Четыре билета на ночной скорый Рассказ

1


Несмотря на мороз, прибывшие ночным скорым не спешили: магазины закрыты, из городского транспорта — только такси. Напутствуемые вокзальным диктором, тянулись по заснеженной платформе.

— К вашим услугам комнаты отдыха, парикмахерские, телефон-телеграф… голос в промёрзших динамиках был приятно юным. — Приносим извинения за опоздание…

Стоя в тени электровоза, Денисов внимательно присматривался к пассажирам, никто не обращал на него внимания.

Пожилой человек что-то объяснял на ходу высокой, выше его, женщине. Она не понимала, просила всё повторить. Медленно плыли двухосные тележки, гружённые чемоданами. Из спального вагона показалось несколько моряков, туристы. Мужчина с жёлтым портфелем из свиной кожи, в плаще и шляпе оглядывался, решая, куда идти: к такси или в вокзал, в последний момент свернул к передвижной камере хранения. Денисов обратил внимание на светлую шляпу и лёгкий плащ: «Не по сезону…»

Проводив пассажиров, Денисов пошёл в конец платформы, вслед медленно тянувшемуся электрокару С почтовыми контейнерами. В горловине станции заметала позёмка. Несколько красных запрещающих огней неподвижно висели под Дубниковским мостом.

— Внимание! — под курткой неожиданно запищала раций. — В медкомнату доставлен пострадавший… — Младший инспектор, передававший радиограмму, от волнения близко подносил микрофон. — Вызвана машина реанимации. Первичное обращение поступило в верхнюю справочную. Состояние коматозное. Карманы вывернуты, вещей нет…

— Двести первый! — ворвался голос дежурного. Как всегда, во время ЧП дежурил Антон. — Срочно зайдите в справочную, уточните необходимое…

— Вас понял.

— Буду находиться в медкомнате… Конец связи.

Денисов повернул назад.

Откуда-то из-под навеса выпорхнул голубь. Над голубем, над побелевшим металлом поднималась освещённая изнутри громада — с полными людей холлами, парикмахерскими, кафе.

Пока Денисов шёл, куб нового здания всё время находился у него перед глазами. За огромным, в несколько этажей, стеклом, всю ночь бродили, дремали, целовались, давали телеграммы сотни людей. Стучали не замиравшие ни на секунду эскалаторы, звенела посуда, звучали зуммеры автоматических камер хранения.

Сквозь стекло справочной было видно, как полусонная девица нащупала ногами тапки, поднялась, чтобы открыть дверь.

— Здравствуйте. Кто вам сообщил про несчастный случай? — Денисов не знал её имени.

— По телефону. Мужской голос.

— Звонили по прямому?

— С перрона, — она села, незаметным движением сбросила тапки.

— В каких выражениях?

— «Человек в бессознательном состоянии…»

— Вы что-нибудь у него уточняли?

— Спросила только: «Где?» «На перроне, за передвижной камерой хранения. Скорее…»

— Он сказал: «Скорее»?

— Да. Я сразу позвонила в медкомнату. Он больше ничего не сказал. Что-нибудь серьёзное?

— По-видимому… Понимаете: звонивший мог что-нибудь видеть! Подсказать!

— Понимаю…

— Двести первый! — неожиданно окликнули Денисова по рации. — Медицина на подходе. Жду у центрального зала.

— Иду… Извините.

Машина реанимации, стерильно-белая, непохожая ни на какую другую — с виду неповоротливая, приземистая, стреляя снопами тревожного света, сделала полукруг перед входом. Из медкомнаты на носилках тотчас вынесли пострадавшего, рядом шёл врач, молоденькая медсестра в наброшенном на плечи пальто поддерживала голову раненого. Лица его Денисов не рассмотрел, носилки поставили в машину, и дверца захлопнулась.

— Сзади, видать, сообразили, — заметил один из носильщиков. — Может, следили за ним?

Он держал пиджак пострадавшего. Косой разрыв тянулся вдоль спины от плеча к поясу, на воротнике темнели бурые пятна.

— Видимо, кровоизлияние во внутреннюю полость, — услышал Денисов.

Из медкомнаты вышел Антон вместе с сержантом, дежурившим на перроне.

Денисов осмотрел пиджак: ни документов, ни денег, клочок наждачной бумаги, табак — обычный сор.

«Непонятно и странно…» — подумал Денисов. Несколько пассажиров подошло ближе, привлечённые необычным видом операционной на колёсах.

— Где его обнаружили? — Антон Сабодаш повернулся к врачу медкомнаты пожилому, с нездоровым румянцем на щеках, в халате поверх пальто.

— За передвижной камерой хранения. Между стенкой и забором.

— Как он лежал?

— На спине. Там брёвна, доски.

— Документов при нём не было? — спросил Сабодаш у сержанта.

Угловатый сержант-первогодок с завязанными по случаю мороза наушниками передал дежурному билетный бланк:

— Только это, товарищ капитан. Он только приехал…

С ночным скорым.

Врач медкомнаты всё ещё не мог успокоиться:

— Я думал, человеку плохо. Бывает… Нагнулся к пульсу… А сержант разглядел. «Смотрите, — говорит, — карманы вывернуты!»

— Пойдёмте на место, — Сабодаш свернул на платформу, врач и медсестра послушно двинулись за ним.

Теперь на платформе было вновь пусто. Запрещающие огни в глубине станции светились ровным далёким светом, словно составляли одно целое с позёмкой, с мерцанием морозных звёзд и необыкновенно чётко вырисовывавшимся Млечным Путём.

— Хорошо — мы быстро прибежали… — врач не догадывался, что поступил неправильно: не вызвал к месту происшествия оперативную группу. — А с машиной реанимации повезло: только позвонили — уже едут!

— Карманы вывернуты, — повторил Сабодаш. — А вещи?

— Вещей не было, — сказал сержант. — Шляпа валялась: поля широкие, как у панамы. Летняя, светлая. Носят сейчас… Мы подобрали.

«Летняя, светлая… — Денисов вспомнил пассажира с ночного скорого, одетого не по сезону. — Портфель свиной кожи…» — Он бегом вернулся к машине.

Сквозь незакрашенные половинки стёкол виднелись резиновые трубки, яркий свет заливал операционный стол. За спинами хирургов нельзя было ничего разглядеть. Когда один из хирургов отодвинулся, на столе мелькнуло мучно-белое лицо, застывший в гримасе рот.

В противоположном углу лежали уже виденные Денисовым в эту морозную ночь лёгкий плащ и шляпа.

Жёлтого из свиной кожи портфеля в машине не было.

«Сдать в камеру хранения он вряд ли успел, — подумал Денисов. — Прошло всего несколько минут после того, как я его видел…»

Сабодаша, дежурного врача и медсестру Денисов догнал в конце перрона. В одноэтажном домике помещалась камера хранения по перевозке багажа на другие вокзалы — передвижная. Дальше начиналась стройка, глухой забор обнимал строительство новой гостиницы и прирельсового железнодорожного почтамта. На целый квартал тянулись подъёмные краны.

— Здесь, — показал сержант.

Между забором и домиком, в закутке, лежало несколько досок. Снег на верхних отсутствовал. Взлохмаченная гряда снежных комков тянулась к обледенелой дорожке.

— Ведь знал! Знал, что в таких случаях первым делом сообщить в милицию надо, — сказал врач. — А тут как из головы вылетело… — В отсутствие Денисова между Антоном и врачом произошло неприятное объяснение.

— Вы в это время больного обрабатывали, — подсказала медсестра.

Она куталась в длинное, как шинель, пальто, наброшенное на плечи, и всё-таки не уходила.

— Да, да, — вспомнил врач. — Сильнейший ушиб руки.

Сабодаш насторожился:

— Руки?

— Кисть пострадала… Но когда сообщают, что человек погибает…

— Тот больной, с ушибом руки… Он записан?

— Нет, в том-то и дело, — нездоровый румянец на щеках врача казался наведённым: грустное лицо комика под слоем грима. — Я сразу сюда побежал!

— Какая рука у него повреждена?

— Правая.

— А как он выглядел?

Медсестра снова пришла на помощь:

— Немолодой. В шапке… — она туже затянулась в пальто. — Среднего роста…

Приметы оказались ординарными.

— Вот так… — Антон прикурил от папиросы, повернулся к Денисову: Сходи в ночной скорый, он ещё здесь. К проводнику: кто ехал, с кем. Сам знаешь. Осмотри купе, — Сабодаш подал билет. — Вагон четырнадцать, место двенадцатое. Надо установить личность пострадавшего. А я беру на себя остальное…

Денисов рассказал про портфель из свиной кожи.

— Важная деталь… — Сабодаш тут же передал приметы портфеля по рации дежурному наряду. — Ещё?

— Примерно в это время я видел группу моряков.

Выходили из спального вагона. Передай по вокзалам…

— Удачи вам, — кивнул врач, отходя.

Послышался звук сирены. На перроне показался милицейский «газик». Взвизгнули тормоза. Сразу же появились люди: инспектора, эксперт, следователь.

В свете фар Денисов заметил отверстие в заборе, показал Антону — сквозь него можно было незаметно покинуть вокзал, миновать котлован будущей гостиницы и длинной цепью новостроек податься к Дубниковскому мосту.

2

— Ищете кого-нибудь? — спросила проводница четырнадцатого вагона, длинноногая, с чёлкой девчонка в джинсах.

— Инспектор розыска Денисов. Здравствуйте.

— Тоня, — проводница подала руку.

Денисов понял, что перед ним учащаяся железнодорожного техникума, проходящая практику в качестве проводницы.

— Первый раз в поездке? — спросил он.

— Что-нибудь не так?

— Нет-нет, — он подошёл к третьему купе, в котором ехал пострадавший. Пассажиров этого купе помните?

— Кого именно?

— В летнем плаще, в шляпе.

— С портфелем!.. Что всё-таки случилось?

— Я объясню. Купе было заполнено?

— Четыре пассажира.

— Они вместе ехали?

Она подумала:

— По-моему, здесь познакомились.

— Мужчины?

— Да. Можете открыть дверь — не заперто.

В купе Тоня успела поработать тряпкой и веником, линолеум ещё не просох В пустой пепельнице лежало несколько кусочков мелко разорванной мелованной бумаги; на верхней полке — клочок обёрточной, жёсткой, пропахшей магазином стройматериалов — Все отправлялись с конечного пункта?

Проводница присела на полку, обняла колени в джинсах:

— Вначале с ними ехала пассажирка. Я её перевела в соседнее, к женщинам, а мужчину из того купе — сюда. Чтобы удобнее.

— Эти четверо… Никто не показался вам подозрительным, странным?

— Н-нет.

— Все ехали до Москвы? — в купе было жарко, Денисов расстегнул куртку.

— Один был транзитный. — Тоня подумала. — Вот только свет горел всю ночь… Я обратила внимание,

— А в других купе?

— В других спали. Могу я тоже спросить? Что случилось?

— Совершено преступление, — Денисов поднялся. — Пострадавший ехал в этом купе на двенадцатом месте, Я прошу вас пройти со мной в отдел внутренних дел.

— Он шахматист, — пострадавшего она хорошо запомнила. — С доской не расставался… Командировочный!

— Шахматы вёз с собой?

— У меня брал.

— А партнёры?

— Он больше сам с собой. Расставит фигуры и сидит…

Тоня с любопытством разглядывала кабинет. Расположенный в старой, не подвергавшейся — реконструкции части вокзала, кабинет был со сводчатым потолком, с колонной посредине. Сквозь стрельчатое окно виднелся Дубниковский мост с неподвижными красными огнями, внизу чернели электрички. Ночь выдалась ясной: горловина станции просматривалась до самого блокпоста и дальше за элеваторы.

— Не тоскливо здесь? — спросила Тоня.

— Скучать, в общем, некогда.

Проводница успела переодеться: туфли на модном каблуке, к джинсам прилегал мохнатый тяжёлый свитер.

— Значит, пострадавший — человек увлечённый… — сказал Денисов.

— Серьёзный, — она ждала наводящих вопросов.

— Это он обменялся местами?

— С женщиной? Нет. Тот — молодой парень. В куртке. У него на куртке написано «Стройотряд» или что-то похожее.

Денисов сделал пометку в блокноте, — Шахматист ехал внизу?

— На нижней полке отдыхал Юрий Николаевич. Пожилой, в очках.

— Как он одет?

— Короткое серое пальто, шапка… Хороший дядечка.

Тоже из Москвы.

— И он играл в шахматы?

— При мне они больше разговаривали.

— Не помните, о чём?

— Один раз о каких-то насекомых. Похоже, о жучках.

— Жучках?

— Жучки будто издают звуки при трении лапок о подкрылышки. Пострадавший объяснял, а Юрий Николаевич слушал.

— Они были вдвоём?

— Третий в это время мыл яблоки в коридоре. — Кого вы называете третьим? — Денисов посмотрел в свои записи: «Пострадавший — шахматист», «Куртка «Стройотряд»», «Юрий Николаевич», «Все до Москвы».

Транзитного. Солидный тоже пассажир. Билет у него до станции Ош.

— Где это?

— Среднеазиатской железной дороги.

За окном Денисов увидел Антона. Вместе со следователем и экспертом дежурный возвращался в отдел.

«Газик» медленно двигался вдоль перрона к стоянке для служебных машин.

Сверху Антон казался ещё мощнее. Говорили, у себя, на Алтае, Сабодаш стал чемпионом-гиревиком ещё до того, как начал по-настоящему тренироваться. Пришёл на соревнования зрителем, ушёл призёром.

По тому, как Антон шёл, глядя под ноги, как слушал следователя, Денисов понял: ничего положительного осмотр не принёс.

— Пострадавший выходил на стоянках? Что-нибудь приносил? — Денисов задал проводнице ещё несколько формальных вопросов. — За постель уплатил сразу?

— Нет… Не помню…

Денисов почувствовал сдержанное кокетство, которое ей шло. Увлёкшись, Топя едва не упустила существенное: — Минуточку! За него уплатила женщина…

— Та, что ехала в купе?

— Она.

Вошёл Антон, закурил, присел на широкий подоконник.

— Он ни с кем не ссорился по дороге? — спросил Сабодаш.

— У нас в поезде? Нет… — она покачала головой.

Денисов вернулся к тому, на чём остановился перед приходом Антона:

— Выходит, женщина и пострадавший знали друг друга?

— Не скажу… Да! Ещё он спрашивал таблетку от головной боли!

— Когда?

— Где-то на Московской дороге, вечером.

— Вы убирали купе, приносили чай… Может, при вас он называл какой-нибудь город, улицу? Имя?

Тоня подумала.

— Какое-то женское имя… Валя? Нет, Катя! Катенька!

— Именно пострадавший?

— Не помню. Они всю ночь разговаривали… Кажется, он сказал: «Катенька…» — Проводница вздохнула: — Тяжёлая ездка, все места были заняты!

Тоня словно подвела черту под тем, что видела и слышала в ночном скором.

— Остаётся гадать, — вздохнул Антон. — Какие выводы следуют из всего, сказанного…

Денисов посмотрел на часы: попутчики пострадавшего скорее всего сидели в вокзале: метро открывалось через три часа.

«Если не уехали на такси…»

Он встал, чтобы подать Тоне пальто.

— Обратите внимание на стоянку такси, — Антон не удержался от напутствия, — потом пригородный зал.

Я посажу помощника к монитору, пусть ищет по телевизору.

— Со мной никто не пойдёт? — спросил Денисов.

— Опергруппа на Дубниковке: подъезды, дворы. Без этого не обойтись… Сабодаш нашарил в кармане пачку «Беломора», не глядя, сунул внутрь два толстых пальца. — Кроме того, камеры хранения: преступник мог уйти налегке, портфель сдать в ручную кладь. Ещё морячки Свидетели… — Антон поднёс пачку к глазам: — Пустая!

А ведь купил после ужина…

На стоянке такси была небольшая очередь, она почти не двигалась. Диспетчер в завязанной у подбородка ушанке, с поднятым воротником тулупа стучал, чтобы согреться, огромными валенками, хлопал рукавицами.

— Машин мало, отправляю только с детьми, — объяснил он Денисову. Насчёт жёлтого портфеля предупреждён. Пока не было. — Диспетчер постучал валенками: — Крепчает мороз-то!

— Не замёрзли?

— Какие наши годы! — диспетчеру было за семьдесят. Он работал, чтобы не оставаться одному в своей пустой двухкомнатной квартире.

— Счастливо.

— Бывайте здоровы.

Денисов и Тоня повернули назад.

— Пройдём по вокзалу, — сказал Денисов. — Похоже, что они не успели ещё уехать.

По другую сторону стеклянной стены неслышно двигался нескончаемый поток людей.

— Вон Юрий Николаевич!

Стоя за высоким столиком у колонны, приезжий, в очках, в коротком пальто, неторопливо отхлёбывал кофе, пробегая глазами далеко отставленную от глаз газету. Меховая шапка и портфель лежали внизу, на подставке.

— Вы не ошиблись?

— Конечно, он… Я из тысячи узнаю!

Денисов совсем не надеялся на этот уголок вокзала — буфет в конце антресолей, над третьим залом для транзитных пассажиров, посещаемый, как правило, только завсегдатаями.

— Мы тоже перекусим, — он подвёл Тоню к стойке. — Два бутерброда и что-нибудь запить.

— Клюквенный напиток, «Саяны»?..

— Клюквенный.

Они перешли к столику на краю антресолей. Денисов внимательно следил за пассажиром у колонны…

Юрий Николаевич допил кофе, сложил газету. Судя по всему, он был один, никого не ждал.

— Тоня, — Денисов извинился. — Побудьте здесь. Дежурный сейчас пришлёт другого сотрудника.

Мужчина в коротком пальто был впереди. Денисов подождал, пока он спустился с антресоли.

— Юрий Николаевич!

— Вы меня? — мужчина обернулся. На вид ему было не меньше шестидесяти: истончённая кожа на висках, ярко выраженные морщины. — Извините, не узнаю…

— Денисов. Из уголовного розыска. Нам необходимо переговорить.

— Бог мой! — глаза его по-стариковски увлажнились. — Уголовный розыск… Значит, МУР?

— Я с вокзала.

Они вышли на перрон.

Машина реанимации продолжала стоять под окнами центрального зала. Горели красные огни, Дубниковский мост, казалось, навис над самыми путями.

Юрий Николаевич достал платок, вытер глаза:

— Что произошло? Или мне объявят потом?

— Почему же? — Денисов помедлил. — Здесь нет тайны. Ваш сосед по купе обнаружен в тяжёлом состоянии…

— Сосед по купе? Кто именно?

— Молодой, в плаще…

— Артур?

— Вы знакомы?

— Его место было надо мной… Что случилось?

— Коматозное состояние, пока ничего не известно,

— Родственники уже знают?

— При нём никаких документов,

— Бог мой!

— Двести первый!..

Денисов узнал по рации голос дежурного.

— Извините, — он сделал несколько шагов в сторону.

— Мы нашли одного из ехавших в купе — молодого, в куртке, — сообщал Сабодаш. — Проводница ошиблась: не «Стройотряд», а «Спецстроймонтаж». Он монтажник.

Ждёт тебя в учебном классе.

— Это всё?

— С Дубниковки сообщений нет, медицина тоже молчит.

— Со мною Юрий Николаевич, Тоня ждёт в кафе на антресоли.

— Понял.

3

— Тоже здесь! Вот история… — при виде Юрия Николаевича монтажник заметно ободрился. На нём были ондатровая шапка и куртка, возраст его Денисов сразу не определил, понял только — молод, независим, сам себя обеспечивает. — А как же такси?

Юрий Николаевич махнул рукой:

— Там, Алексей, тоже скоро не уедешь! — И всё-таки москвичи уже дома, монтажник вздохнул.

— Вы едете дальше? — спросил Денисов.

— Родная Архангельская область, станция Ерцево…

— Работаете там?

— Точно:

Учебный класс был небольшой. Напротив двери — стулья, покрытый сукном стол, в простенках между окнами — плакаты, учебные пособия. Здесь проводили инструктажи постовых.

Денисов сел за стол, пригласил:

— Все места наши. Садитесь.

— Спасибо, — Юрий Николаевич устроился наискосок от стола, против лампы. — Так вот… Артур из Подмосковья. Он что-то говорил про Академгородок, Биоград…

«Разговор о жучках», — Денисов вспомнил проводницу.

— …Не из Пущина ли на Оке? Не помните, Алексей?

Не в курсе, — монтажник снял перчатки, положил на тёплый подоконник, сел в угол. — Меня к вам в купе определили вечером. Вы до меня перезнакомились. Я и про Академгородок впервые слышу.

— О плавунцах, выходит, он до вас рассказывал?

— Выходит, так.

— Что я могу сказать? Общительный, образованный.

Чуточку не от мира сего… — Юрий Николаевич достал пачку «Столичных». — Позволите? Или выйти в коридор?

— Курите, — Денисов кивнул…

— Эрудит. В шахматы играет в силу хорошего второго разряда. В основном закрытые партии… Что ещё?

Заикается.

— Кто он по профессии? Говорил?

— Энтомолог. Был в Конго, в Центральной Африке.

Не ошибусь, если предположу, что он специализируется по чешуекрылым.

— Чешуекрылым?

— Попросту, занимается бабочками. Бабочками, водомерками, клопами… Не удивляйтесь! — Юрий Николаевич незаметно разговорился. — Я, знаете, тоже лет двадцать не замечал ни одного майского жука, ни одной бабочки… Прошлым летом увидел — ахнул: бог мой, где вы прятались всё это время? Между прочим, — он посерьёзнел, — Артур даже вёз бонбоньерку с жучками…

— Он ехал один? — Денисов предпочёл не спешить. — Я слышал, за постельное бельё платила соседка…

— Одолжила: у него были крупные.

Денисов вспомнил мучно-белое лицо на операционном столе, пиджак, распоротый от плеча к поясу.

«Значит, были! И деньги, и бонбоньерка… Может, и документы!»

— Вспомнил! — монтажник снял шапку. Под ней оказались прямые волосы. Аспирант он. Ездил в командировку. Надо запросить институты, — в голосе звучала безапелляционность несведущего человека. — Вам сообщат, кто от них выезжал…

Денисов согласно кивнул: про командировку говорила и проводница.

— С вами ехал ещё пассажир…

— Вот с кем вам следовало встретиться! Но он, наверное, уехал с вокзала… — Юрий Николаевич стряхнул пепел в слюдяной чехол от «Столичных». — Очень приятный тоже, солидный товарищ. Близко сошёлся с Артуром.

— Что он говорил о себе?

— Работает и живёт где-то в Средней Азии, в горах.

Хорошо знает местный колорит, условия…

— Дельцы у них, говорил… — Алексей поднялся, разминая ноги. — Отары с места на место перегоняют. Приедет фининспектор — овцы в горах! Уедет отара снова на старом месте!

— А я запомнил: жара там страшная, и в магазинах растворимый кофе в банках всегда!

— Хорошо… — в вопросе о растворимом кофе недавние попутчики полностью солидаризировались.

— Вы давно работаете? — спросил Денисов у Алексея.

— Три года, — монтажник достал паспорт, передал Денисову.

— Надо и мне представиться… — Юрий Николаевич поискал по карманам.

— Не из газеты? — поинтересовался монтажник.

В квадрате, свободном от волос, черты лица казались юношески нежными.

— Работал в Академии коммунального хозяйства, — Юрий Николаевич поднялся, с достоинством положил на стол перед Денисовым потёртую визитную карточку. — Не корреспондент. Готовил специалистов по защите от коррозии подземных сооружений…

— А тот человек, что ехал с вами… — спросил Денисов. — Кем он может быть у себя в горах?

— Начальство, — живо откликнулся монтажник.

Юрий Николаевич поправил:

— Хозяйственник. Со стажем.

Разговаривая, Денисов видел в чёрном, словно залитом чернилами, окне себя и обоих своих собеседников.

Огни вокзала видны не были. Снаружи окно загораживал невидимый вагон, под утро в нём должен был раздаться оглушительный стук компрессоров. По схеме состава они всегда оказывались под окнами учебного класса.

— Извините… — Дверь неожиданно открылась. Помощник Антона — высокий, под стать ему, невозмутимый сибиряк — без стука вошёл в комнату. — Капитан Сабодаш срочно просит в дежурную часть, к следователю. Я подожду здесь.

— Осмотрены ближайшие подходы к вокзалу со стороны строительства прирельсового железнодорожного почтамта… — Когда Денисов вошёл в дежурку, там отчитывался старший группы, занимавшейся поиском преступников в районе, прилегавшем к платформе. — Пока всё безрезультатно. Поставлены в известность соседние отделения милиции…

Денисов не услышал ничего нового для себя.

— Предложения? — спросил следователь.

— Надо всё повторить засветло. Достаточно рано, чтоб не успели затоптать следы…

— Что нового о потерпевшем? — следователь обернулся к Денисову.

— Ничего определённого.

— Ты не считаешь, что Артура могли встречать? Кто-то мог знать о его приезде.

— Надо проверить…

— Я и говорю, — вмешался Антон. — Главное, установить очевидцев. Осмотр пути возможного отступления преступников и опрос…

Круг замкнулся.

После доклада старшему оперативной группы Денисов попал в учебный класс не сразу: у коллег, занимавшихся проверкой версий, работа шла живее: опросы, осмотры ночных электричек, поиск мельчайших капель крови в снегу. Кроме того, он был один, а они работали группами.

Когда он шёл по коридору, дверь помещения для дежурного наряда оказалась открытой. Пожилой старшина, увидев Денисова, махнул рукой:

— Такой чай! Никогда не пробовал… — Он убрал газету вместе с очками в шкафчик. — Садись. Не прояснилось пока?

— Нет ещё, — Денисов потонул в старом, вытертом кресле.

— Прояснится — старшина налил чаю в стакан, подал Денисову. — В нашем деле главное — чтобы внимательно и не спешить — Он готовился на пенсию и не уставал повторять молодым сотрудникам первейшую, по его мнению, заповедь милицейской службы: «Внимательно и не спешить!»

Оперативная обстановка не располагала к беседе.

Чай пили молча.

— Спасибо.

Из бытовки Денисов прошёл к себе в кабинет, перелистал дело с ориентировками, дал по телефону несколько поручений младшему инспектору. Только потом подался в учебный класс.

— Как Артур? — встрепенулся Юрий Николаевич, увидев Денисова в дверях.

— Нового нет.

— Всё ещё в реанимации? — он закурил.

— Состояние по-прежнему внушает тревогу…

Монтажник дремал, опустив голову на подоконник.

— Могли Артура встречать? — спросил Денисов. — Как по-вашему?

— Кто знает? — Юрий Николаевич курил, стряхивая пепел в снятый с пачки слюдяной чехол, заменявший ему пепельницу. — Он не говорил об этом в поезде.

— Мне интересно ваше мнение.

— Не думаю. Женщины в такой час дома. А мужчины? Другое дело, когда человек везёт что-то громоздкое…

— Или ценное.

— Именно. Со мной, например, только три рубля на такси да две копейки на автомат. Меня не встречают, — он полез в карман за платком. Под пальто виднелись коричневый пиджак, бежевая кофточка — неброские, со вкусом подобранные цвета. — Альтернатива, конечно, есть всему. Артур вчера пошутил: есть люди, сказал, считающие, что коньяк пахнет клопами, а другие утверждают: клоп пахнет коньяком…

Денисов усмехнулся:

— Какие же, он считал, правы?

— Энтомолог! Для него полужесткокрылые, сиречь — клопы, — совершеннейший продукт природы. Клопы, бластомы, водомерки… Безобиднейший человек! Может, его с кем-то спутали? Но с кем?

— Чудак он, — поднял голову монтажник.

Юрий Николаевич обернулся, проверяя неожиданную мысль:

— Алексей, ведь при вас большая сумма! Я не настаиваю. Если хотите, можете не отвечать.

Монтажник завозился:

— Я не скрываю, что везу деньги.

— Много? — спросил Денисов.

— Юрий Николаевич прекрасно знает: хотел машину купить. И меня не собирались встречать!

Юрий Николаевич многозначительно посмотрел на инспектора.

— Машину? Так далеко? — спросил Денисов.

— У них «Жигули» свободно… — монтажник предпочитал короткие, чёткие формулировки. — Если насчёт денег, могу точно сказать, сколько со мной.

— Важно, что купить не удалось, — подытожил Денисов.

— Всё без пользы. Взял билет и назад.

— С билетами было трудно?

— Особенно на скорый. Чуть не остался.

— А деньги? На аккредитиве?

— С собой… Но никто не знал, только наше купе!.. — он не договорил.

В класс вошёл носильщик, поставил у входа чемодан.

Следом шли сержант и полный загорелый человек. При виде его недавние попутчики оживились.

— Московская милиция работает, — крякнул Юрий Николаевич. — Сказали б не поверил! Всех разыскали…

— Третий пассажир. Транзитный, — доложил сержант, — дежурный послал.

Мужчина тем временем рассчитался с носильщиком.

Тот остался доволен, прощаясь, приложил руку к шапке.

— Дрога, — представился вошедший.

— Денисов, — Он представлял себе хозяйственника крупнее и старше. Едете в Ош?

— В Ошский район.

Транзитный осмотрелся. На стене висела таблица — милицейский строй в движении без оружия. Сбоку, за окном, темнел вагон электропоезда.

— Садитесь. Ваш попутчик по купе… — начал Денисов.

— Артур. Я знаю… Какой вандализм! — Дрога придвинул стул. — Неужели не найдёте?

— Работаем… Вы вместе с ним вышли из поезда?

— Да.

— Вместе шли к вокзалу?

— Мы быстро расстались.

— Он от вас отошёл? Или вы?

— Я… — Хозяйственник бросил взгляд на чемодан, обвёл глазами попутчиков — оба молчали. — Дело в том, что Артура встречали…

Новость произвела впечатление разорвавшейся бомбы.

— Встречали? — переспросил Денисов.

— Он извинился, пошёл вперёд.

— Вы видели встречавших?

— Не видел.

— Почему вы думаете, что его встретили?

— Он сказал: «За мной пришли, извините!» — Дрога как-то неловко достал пачку папирос, раздумал, снова сунул в карман.

— Прощаясь, больше ничего не сказал?

— По-моему: «Надвигается шторм…» Что-то в этом роде.

— Вы говорили о море?

— Ни полслова. Вообще этой темы не касались.

— «Надвигается шторм»?

— Я сам удивился.

Подождав, Денисов начал заход, на этот раз менее стремительный.

— Вы сошлись с Артуром ближе других. Что он рассказал о себе?

— Почти ничего. — Дрога подумал. — Занимается насекомыми. С детства. Шахматист… Что ещё? Рассеян чудовищно: хотел бриться — электробритву водил обратной стороной, пока я не подсказал.

«Непонятно», — подумал Денисов.

— Он брился после посадки? Или под Москвой.

— Под Москвой.

— Пожалуйста, вспомните всё.

— Был за границей… Да! Тётка у него умерла, осталось наследство…

— Любопытно.

— Несколько тысяч.

— Вы видели деньги?

Дрога пожал плечами:

— Не только я! Тогда стали платить за бельё — у него одни сторублёвки. Абсолютно непрактичен. — Транзитный вздохнул. — У меня тоже была сторублёвая купюра — навязали в сберкассе, но я её сразу разменял.

Денисову показалось, что он слишком быстро ведёт свою партию, поэтому обязательно что-то упустит.

— Разрешите ваш паспорт.

— Видите ли… Мы переезжаем из Оша, — Дрога замялся. — Документы на прописке. — Он не снял ни перчаток, ни шапки, каждую секунду готовый в путь.

— Запишите данные.

Дрога неловко стащил перчатку.

Денисов подал блокнот:

— Вы служили на флоте?

— А что?

— У вас якорь на руке, как у меня. Отсюда совсем-совсем немного до разговоров о море… «Надвигается шторм»!

— Память детства. Во флоте я не служил. Пехота…

— Вот у Алексея интересная татуировка! — неожиданно вступил в разговор Юрий Николаевич.

Монтажник в углу нахмурился:

— Глупости, — в свободном от волос квадрате лица мелькнули рассерженные глазки.

— А что именно? — заинтересовался Денисов.

— «Не всякому прощай!» — Юрий Николаевич стряхнул пепел. — Я ещё в поезде заметил. Угроза и предостережение… Если б не узнал вас ближе, Алёша, наверное, сто раз подумал бы, прежде чем с вами ссориться… голос его стал вкрадчивым. — Наверное, болезненно было?

Денисов мысленно поздравил себя с тем, что не разговаривал с каждым пассажиром в отдельности, как принято, а собрал всех вместе в маленьком классе.

— Не очень, — монтажник усмехнулся.

— Мода! — Юрий Николаевич — словно заботился о том, чтобы приличные люди, даже попав под пристальные очи закона, беседовали и вели себя подобающим образом. — В своё время, помню, меха носили у подбородка, потом на полах. Скоро, наверное, снова поднимут к шее…

Денисов встал, прошёл от окна к двери: похоже было — с появлением Дроги всё ещё больше запуталось.

— Не помню, кто заметил: особо разительное увидеть на нашей планете невозможно, вертимся в одном и том же круге мод, технических идей. Сами судите! Радиус нашего шарика шесть тысяч километров, — Юрий Николаевич очертил круг сигаретой, — высота величайших гор и глубина впадин не превышает девяти. Девять километров на шесть тысяч! Это же идеальный шар с коэффициентом допустимости первого-второго класса…

Раздался звонок — звонил Сабодаш.

— Только что сообщили… Слышишь меня? Потерпевший скорее всего не выживет. Сейчас он в институте Склифосовского, следователь там.

4

Денисов положил трубку, помолчал. Сообщение дежурного его словно подстегнуло.

— Во что вы играли ночью? — спросил он. — В терц, в дербец, в стос?

В кабинете стало ещё тише. Денисов понял, что не ошибся.

— Банк был велик?

Никто не ответил, но теперь он знал точно: игра шла большая. По словам проводницы, они произнесли имя Катенька. «Катеньками» называли сторублёвые купюры со времени выпуска первых бумажных денег — за портрет Екатерины Великой на ассигнациях.

Денисов подошёл к окну.

Неприметный в темноте вагон напротив наполнялся пассажирами — то в одном, то в другом его конце вспыхивали светлячки сигарет. Портьеры в классе задёрнуты не были, и курившие, должно быть, видели небольшой зал с учебными пособиями в простенках и четверых мужчин, собравшихся здесь в ранний час.

— Так или иначе, придётся об этом говорить… — сказал Денисов.

Звонок раздался совсем некстати. Докладывал младший инспектор:

— Доставили железнодорожные билеты, они оставались в вагоне… Проводница передала.

— Как с моими справками?

— Проверил по адресному…

Денисов наконец положил трубку, повернулся к прибывшим:

— Что за игра? Обычная академическая?

Юрий Николаевич устроился удобнее на стуле, вытянул ноги.

— Бог мой! Я и сам не знаю, что за игра! — он прикрыл веки пальцами. Алексей! В этом вопросе вы наиболее сведущи, от вас всё зло. Вам и карты в руки. Извините за неудачный каламбур.

Монтажник покраснел, не вставая, собрал с подоконника перчатки, сунул в карман.

— Сведущ, может, и больше. Не спорю! А играл меньше вас… — Он вдруг заговорил, быстро выстреливая слова-предложения: — Чудак один. Обучил… Когда в самолёте летели. Из Лабытнанги. Три карты каждому.

Картинки по десять очков, остальные по курсу. У кого больше очков, тот выиграл…

— «Сека», — кивнул Денисов.

— Когда меня перевели к ним в купе, я показал. До этого они в шахматы играли. Дрога загорелся: «По копеечке!» — он говорил о третьем пассажире как об отсутствующем. — Артур играть не хотел. Дрога и его уговорил… Юрий Николаевич засмеялся:

— Мне поначалу везло. Потом проиграл две зарплаты. Бог мой! Пришла удивительная карта — двадцать девять очков! Впервые за игру!

— Кого же ещё невзлюбила… — Денисов искал слово: — Фортуна?

— Артура вначале, — Юрий. Николаевич щелчком сбил пепел с сигареты. Очень нервничал, на каждом кону терял. Я уже подумал, не придётся ли одалживать ему на такси.

— А потом?

— Разыгрался.

— Ещё бы! — вмешался монтажник. — В последней игре такая карта пришла… Сто рублей ставит, триста под партнёра набавляет!

— Под вас? — спросил Денисов.

— Зачем?! У меня было шестнадцать очков. Я сразу от игры отказался.

— В целом вы выиграли, проиграли?

— При своих. Тот, из Лабытнанги, врезал мне в самолёте — сейчас поумнел, — он снова раскинул перчатки на подоконнике. — Артур кольцо с себя снял. Все деньги выложил и эти…

— Чеки, — подсказал Юрий Николаевич.

— По-крупному играли… — Денисов посмотрел на него.

— Куда там!

— А кто сдал карты?

— На последнюю игру? Дрога…

Транзитный пассажир хотел что-то объяснить, но промолчал.

За окном раздалось чёткое постукивание: вагон с компрессором и на этот раз находился под окном учебного класса. Ночевавшем на путях сцеп готовился к отправлению, через секунду-другую в нём должен был разлиться яркий люминесцентный свет.

— Вы не договорили, — Денисов снова обратился к Юрию Николаевичу. — Как закончилась партия?

— Артур и Дрога торговались, — Юрий Николаевич устроился на стуле с комфортом. По-видимому, в нём было сильно развито чувство уюта. — Артуру всю ночь не везло, а здесь… Набавляют и набавляют ставки.

И Дрога и он! Короче, я спасовал, оставил их вначале вдвоём.

— Дальше.

— Карта к товарищу, — он показал на Дрогу, — пришла уникальная тридцать очков. Он показал мне:

«Присоединяетесь?» Что делать? Подумал и согласился!

Аудацес фортуна юват! — Юрий Николаевич рассмеялся. — Судьба помогает смелым! Вот тогда Артур поставил чеки, обручальное кольцо снял. Мы тоже добавили… — Последовала глубокая затяжка, долгое движение сигареты к чехлу и назад. — Вскрыли карты. У нас с Дрогой, как я сказал, тридцать, у Артура… — Юрий Николаевич затянулся. — Тридцать одно. Банк огромный.

И уже к Москве подъезжаем. Пора собираться. Артур сбросил всё в портфель. Остальное вы знаете.

— Та-ак… — Денисов помолчал. — При Артуре оказалась очень крупная сумма, — ему показалось, что он наконец назвал первую посылку. — Вы остались без денег?

— Дрога проиграл много больше!

Молчавший в течение всего разговора хозяйственник сформулировал вторую посылку:

— Но кто мог об этом знать? — Всё время, пока Юрий Николаевич повествовал, Дрога внимательно рассматривал одно и то же пособие, висевшее перед ним, — повороты в строю и в одиночном движении без оружия. — Только мы четверо!

— Оставьте! Вы говорите об игре, а я думаю о наследстве, которое он получил! Помимо Артура могли быть и другие наследники, — Юрий Николаевич махнул рукой. — Они могли прознать о поездке. Кто эти встречающие? Вот вопрос! Скажу о себе: я никуда с вокзала не отлучался. Только к стоянке такси.

— Домой звонили? — спросил Денисов.

Юрий Николаевич снова полез за платком:

— Нет. Обитаю у сына от первого брака… В своё время оставил жене квартиру, обстановку, сейчас фактически на бобах — ни прописки, ни площади.

Это было правдой. Младший инспектор проверил его по адресному бюро: прописанным по Москве он не значился.

— Юрий Николаевич направился к такси, — сказал Денисов. — А Алексей?

— В буфет. Меня и пригласили из буфета.

— А вы? — Денисов повернулся к Дроге. — Попали в медкомнату? — он показал на руку в перчатке. — Что с рукой?

В глазах Дроги мелькнуло удивление, но ответил он спокойно, будто даже обрадовавшись:

— Ушиб. Боль неимоверная.

— Как это произошло?

— В вагоне, — Дрога погладил ушибленную кисть. — Полка была плохо закреплена. Мне руку задело, Артура — по голове…

— Сильно?

— Таблетку брал от головной боли. Проводница дала.

Это тоже было правдой.

— Та-ак… — Денисов прошёлся по кабинету.

Равномерный стук под окнами внезапно прекратился.

В вагонах за окном вспыхнул яркий свет. Первая электричка была готова в путь.

Ночь кончилась.

В класс снова позвонили:

— Обнаружен похожий портфель. Сдан в камеру хранения. Помощник дежурного побудет вместо тебя в классе. Давай срочно!

Было по-прежнему темно, когда Денисов выбежал из отдела.

Рядом с киоском Союзпечати курила молодая женщина. На ней было бежевое пальто, а перчатки и длинные сапоги-чулки — чёрные.

Денисов обратил на неё внимание: «Похоже на цветовую гамму сиамских кошек…» Ближе к закрытому ещё киоску стояли чемоданы и дорожная сумка. За чемоданами сумку было едва видно.

«Забудет», — решил Денисов.

У камеры хранения попыхивал папироской Сабодаш.

— Нашлись твои морячки. На Рижском… Следователь сейчас их допрашивает. Они кое-что видели. Оказывается, Артур зашёл за камеру хранения сам. С портфелем. Только потом появились ещё двое. Сначала один, потом другой.

— Со стороны вокзала?

— С платформы. Сзади… — Сабодаш поджёг потухшую папиросу. — Что у тебя нового?

Денисов рассказал.

— Следователь занят. Ты сам, если что… — он отбросил окурок. Пойдём? Шестое окно, пятая полка.

Пригнувшись, они прошли в «окно», размером не уступавшее двери. Свет внутри был приглушён, ожидавшие их кладовщики в телогрейках и ватных брюках пошли впереди. Камера хранения не отапливалась. По обе стороны прохода тянулись некрашеные деревянные стеллажи, висели связки пластмассовых жетонов.

Пятая полка оказалась в углу. Жёлтый импортный портфель был отгорожен мешками, не сразу бросался в глаза.

— Вы принимали? — спросил Денисов у кладовщика, который стоял ближе других.

— Не, Спирин.

— Сейчас придёт, — сказал Сабодаш. — Выдаёт забытые вещи. Сержант должен ещё пригласить понятых.

Кто-то зажёг свет над проходом, спросил:

— Человек-то жив, товарищ капитан?

— Жив. Состояние тяжёлое.

Послышались голоса.

Всё тот же сержант-первогодок, оказывавшийся всю ночь на подхвате, ввёл двух женщин. Одну Денисов тотчас узнал по бежево-чёрным кошачьим тонам. Сумки при ней не было, в каждой руке она держала по чемодану.

— Оставьте чемоданы у входа, — сказал Денисов.

Женщина поставила вещи.

— Вернитесь к киоску… За сумкой.

Возвратилась она счастливая, притихшая. Вместе с ней вошёл пожилой кладовщик в очках с металлической оправой. Спирин.

— В какое время сдали портфель? — дежурный показал на стеллаж.

Кладовщик поправил очки, повертел приколотую квитанцию:

— После ночного скорого.

— Помните, кто сдавал?

— Столько народу… — похоже, он не хотел ввязываться в историю.

— Жаль.

— Не помню. Истинное слово.

Денисов поставил портфель на стол, ближе к светильнику:

— Осмотрим содержимое. Возражений нет?

— Открывай, — сказал Сабодаш. — Понятые пусть подойдут ближе.

Денисов осмотрел запор:

— Придётся отложить: портфель заперт.

— Погоди, ключ дам, — кладовщик был согласен помочь, но только наименее хлопотливым образом: в кладовой было полно ключей от невостребованных портфелей, чемоданов.

Денисов отказался:

— Кто-то помимо владельца мог пытаться открыть замок. Испортим следы.

— Значит, пока не найдут хозяина, будете в неведении?

— Эксперт вскроет.

Под Дубниковский мост бесшумно скользнула очередная электричка. Прибыл утренний скорый — разгоняя тележки, бежали в конец платформы носильщики. Летом они так же резво боролись бы за место у первого вагона, чтобы успеть отвезти вещи к такси дважды.

Денисов. свернул в зал. Здесь ревели уборочные агрегаты. Зажёгся неоновый призыв «Пользуйтесь автоматическими камерами хранения», который на ночь выключали Влажный мрамор, отмытый уборщицами, казался к утру тёмным и менее торжественным. Денисов поднялся к внутренней справочной, та же девица пригласила его войти.

— Я по поводу вчерашнего звонка…

— Не поймали?

— Припомните, какой голос был у звонившего? Резкий, хриплый?

— Не сказала бы.

— Густой?

— Нет, нет… — она вдруг покраснела. — Как у нового инспектора.

Денисов был разочарован. Новый инспектор, молодой, но уже с брюшком, садился на совещаниях позади всех и молчал, словно набирал в рот воды.

5

— Состав подали на посадку минут за двадцать… — подумав, вспомнил Дрога. — Когда я садился, Артур был в купе.

— О чём зашёл разговор? — спросил Денисов. — Если можете, воспроизведите дословно.

— Ни о чём. «Много людей, толкотня…» По-моему, это Артур сказал. «На осень намечена реконструкция».

«Как муравьи…» — тоже он сравнил. Тут вскоре появился Юрий Николаевич.

— Я поправил Артура: «Скорее не муравьи, а божьи коровки. Муравьи, надо отдать справедливость, быстрее…» — Юрий Николаевич достал сигарету. Артур тогда засмеялся: «Самка божьей коровки оставляет после себя полторы тысячи яиц…» Помните, Дрога? Я после этого осведомился: «Вы — зоолог?» «Нет, — он ответил, — энтомолог».

— Правильно, — транзитный кивнул. — Мы представились. «Все до Москвы? спросил Артур. — Отличное купе подбирается». У вас, Юрий Николаевич, была начатая бутылка виски, мы с Артуром отказались. Я до этого выпил рюмку водки в ресторане, вы угостили женщину, она только пригубила.

— Ну и память! Бог мой! — Юрий Николаевич шутливо поёжился. — Опасный человек…

— А как появился в купе Алексей? — спросил Денисов у Дроги.

— Он ехал в соседнем, сначала пришёл насчёт машины. Я в это время играл с Артуром в шахматы. «Все москвичи? — он спросил. — Магазин «Жигули» далеко от вокзала?» Юрий Николаевич не знал, я — тоже. Артур поинтересовался: «Машина нужна?» У Алексея даже голос вздрогнул: «У меня и деньги с аккредитива сняты…»

— Продолжайте.

— Закончили партию. Я думал, Артур забудет. Смотрю: достал блокнот, стал рисовать. Как доехать, где выйти. С той поры Алексей и прописался у нас, стал обхаживать Артура. За пивом бегал… Когда соседка попросилась в другое купе, к женщинам, Алексей, естественно, остался.

Денисов прошёлся по кабинету:

— Вернёмся чуть назад, Дрога. В день выезда вы разменяли сторублёвую купюру. Задолго до поездки?

— Часа за три.

— В ресторане?

— Я сказал: выпил рюмку водки.

— Билет был уже куплен?

— Билетов не было ещё накануне. С ними вообще тяжело.

— Всё же вам удалось уехать.

— Носильщик достал место.

— Кто-то отказался от поездки?

— Не знаю, он мне сам предложил.

— Почему?

Денисов почувствовал, что классическое расследование, которое он ведёт, не покидая помещение, подходит к концу.

— Что вам сказать? — Дрога пошевелил больной рукой.

— Артур не рассказал, где он купил билет?

— По-моему, в агентстве.

Денисов обернулся к Юрию Николаевичу:

— А как вам повезло?

— Бывший сослуживец по академии… На станции, в товарной конторе, у него сестра.

— А вы, я смотрю, нигде не пропадёте, — неожиданно зло заметил монтажник. — С любым поладите. Везде у вас связи…

Старик вспылил:

— Вас это совсем не касается, молодой человек! Постарайтесь хотя бы внешне выглядеть воспитанным… Нелишне, уверяю, Алексей!

— А что я сказал? Неправду?

— Думайте, прежде чем делать замечания!..

6

Денисов подошёл к окну. Недавние попутчики не спешили найти компромисс, продолжали неумную злую перепалку. Несколько минут, слушая их, Денисов смотрел в окно на спешивших к восьмому пути пассажиров.

— Юрий Николаевич! — он наконец принял решение, отошёл от окна. — Ведь вы и Алексей отлично знаете друг друга. И Артура тоже. Я допускаю даже, что все вы трое живёте в одном доме. В крайнем случае, на одной улице…

Ответом было молчание.

— Я проследил интермедии, которые вы сейчас продолжаете разыгрывать. Эти три маски — «монтажник», «энтомолог», «инженер». Талантливо, честное слово.

Классическая школа шулерства! Чувствуется рука, Юрий Николаевич!

— Шулерства? — старик поперхнулся. Лицо его посерело. — Сейчас же… Слышите? Сейчас же возьмите слова назад. Вы пожалеете! Я проработал в Академии коммунального хозяйства не один год…

Денисов вернулся к столу:

— Было так. Вы трое подыскивали очередную жертву. Ничего стоящего не попадалось. В ресторане вы увидели у Дроги сторублёвую купюру. С билетами было трудно, но у вас имелся лишний. Вы предложили его Дроге через носильщика. — Денисов вынул из конверта железнодорожные билеты: Смотрите, этот обнаружен в одежде Артура, два других передала проводница. Теперь разрешите ваш…

Дрога достал бумажник, Денисов взглянул на билет:

— Покупали в разное время, через разных лиц, Алексей вообще ехал отдельно, а номера идут подряд… Видите?

Все молчали.

За окном раздался равномерный стук: вагон за вагоном тяжело катил по восьмому пути рядом с окном учебного класса.

Денисов раскрыл блокнот:

— Я нашёл ориентировку. «За мошенничество в аэропортах Внуково и Шереметьево разыскиваются… — Денисов позволил себе чуть перевести дух, всю ночь он словно играл тяжёлую турнирную партию, — трое неизвестных.»

Маски шулеров: «метеоролог» — «шахматист», «непрактичен, рассеян»… Маски чуть-чуть подправлены. Судя по всему, «метеоролог» — это Артур. Второй — «рыбак», «молодой парень», «возвращается с промысла с Атлантики», «денег куры не клюют». Это, безусловно, Алексей.

Наконец: «в коротком пальто», «пожилой, манерный», «преподаватель русского языка и литературы…»

— Мерзавцы! — сказал Дрога.

Юрий Николаевич не отреагировал: всё его внимание было сосредоточено на Денисове.

— Сдаюсь, инспектор, — после недолгого молчания он вдруг шутливо поднял руки. — Банк ваш! Я недооценил вас как психолога. Действительно, мы знаем друг друга, отрицать смешно, — Юрий Николаевич достал сигарету. — После того, что произошло, вы не запрещаете мне курить здесь?

— Курите.

— Благодарю, — он щёлкнул зажигалкой. — Вы абсолютно правы во всём… И всё-таки не правы! Дело осложняется тем, что этой ночью мы играли честно, каждый за себя! Так сказать, ради искусства… А это, как известно, не преступление. Артур обыграл всех потому, что класс игры его выше. В «сёке» он — гроссмейстер. А наш друг, — он кивнул на транзитного, — в лучшем случае только разрядник…

— Это точно, — откликнулся из угла Алексей.

— Заметьте: Дрога сам сдал карты в решающей партии! Своею рукой.

— Важно — кто готовил колоду, — Денисов захлопнул блокнот. — Где она, кстати? В пиджаке у Артура я обнаружил кусочек наждачной бумаги…

— Карты у кого-то из них, — сказал Дрога.

— Вы имеете в виду, что бока карт, возможно, обточены? — Юрий Николаевич отложил сигарету, помассировал пальцами набрякшие веки. Вопрос праздный. Колоды этой не существует.

— Исчезла?

— Бог мой! Говоря юридически, нам должны доказать нашу вину, а не мы свою невиновность.

— Следствию потребуется время.

— Таким образом…

— И всё-таки! При последней раздаче вам выпало двадцать девять очков, Артуру тридцать одно и Дроге тридцать. Математическая вероятность такого один случай из пятидесяти тысяч.

Юрий Николаевич кивнул:

— Мне это известно… Заключение Сибирского отделения Академии наук по конкретному уголовному делу.

Знаю. Тем не менее бутерброд всегда падает маслом вниз, — он отвёл руку с сигаретой. — Доказательства, как известно, не имеют заранее установленной силы — так гласит статья семьдесят первая… А выпадение редкого сочетания необязательно должно произойти в конце эксперимента! Считайте, что в сорока девяти тысячах последующих случаев такого больше не будет!..

— Какие мерзавцы! — повторил Дрога.

Юрий Николаевич ткнул пальцем:

— «И его бить кнутом, потому что один обманывай, а другой догадывайся. А не мечися на дешёвое…» При Иване Грозном ещё постановлено…

— Нет уж, увольте! — Дрога усмехнулся. — Не я вас обманывал, а вы меня!

— Вы решили об Артуре: «…непрактичен, рассеян, получил наследство… Отчего же не поживиться»? Я вас насквозь видел!

— «Видели»! Добряк… За что же вы своего партнёра так отделали?! съязвил Дрога.

— То есть?

— Барыши не поделили?

— По-вашему, выходит, мы!.. — Юрий Николаевич вскочил. — Если на то пошло, и не такие суммы брали!

На меня хотите направить, чтобы с себя снять… Н-е-е-т! — он замахал рукой с сигаретой. — Тут из-за денег человеческую жизнь не пожалели! Жадность обуяла…

— Смотря кого!

— Того, кто эти деньги проиграл!

Денисов не дал им продолжать:

— Садитесь. Вернёмся снова назад, — он спрятал в карман блокнот. Когда вы, Дрога, вышли из вагона, Артур говорил про море…

— Ах, это: «Шторм надвигается…» — Дрога отвечал неуверенно.

— И всё? Вы точно помните?

— Мы больше не разговаривали.

— Припомните — дело серьёзное. Я не знаю, останется ли он в живых… Вы пытались. догнать Артура? Говорите! Только честно…

— Честно? — Дрога встал — рядом с таблицей, которую перед этим разглядывал. — Пытался! Не хочу кривить… Конечно, в мыслях у меня ничего такого не было!

Но просто уйти я не мог.

— Вы видели, как Артур шёл по платформе?

— Да.

— Как зашёл за камеру хранения?

— Видел.

— И пошли за ним?

Задай Денисов эти вопросы раньше, вряд ли он узнал бы истину. Для этого понадобились большая часть ночи и утро.

— Нет, я повернул в медкомнату. В конце концов… — Дрога бросил быстрый взгляд в угол. — Я подумал: каждому своя судьба.

— Судьба? Значит, вы кого-то заметили?

Дрога, уже не скрываясь, смотрел на «монтажника»:

— Я догадывался, что это одна шайка, но уверен не был. Около камеры хранения Артур бросился бежать…

— Артур побежал?

— Да. В это время — из толпы пассажиров вынырнул Алексей.

Он замолчал. Прошло несколько быстрых секунд. Денисову не пришлось задавать следующий вопрос.

— Мы ехали все вместе, правильно, — в квадратной рамке прямых волос «монтажника» произошло движение. — Я побежал к камере хранения. Дрога мог видеть…

— Объясните подробно.

— Я должен был делать вид, что ездил покупать машину. Но в действительности деньги были у Артура. Поэтому по крупной я не играл… Когда вышли из поездка, Артур побежал к камере хранения. Я ничего не понял…

Побежал за ним, — он надел перчатки, потом снял, швырнул на подоконник. — Деньги Артура у меня, документы я спрятал… Но Артура я не трогал! Я вообще отказывался от этой поездки! Юрий Николаевич, отказывался? — он обернулся к старику. — Говорил, что завязал?

Юрий Николаевич качнулся на стуле:

— Вы с Артуром сто раз завязывали!

— А вы ловили момент! Приходили, когда я на мели… — он снова подхватил перчатки, сунул в куртку. — Пишите: Артур на спине лежал, когда я появился, а Юрий Николаевич лазал у него по карманам. При любом следователе подтвержу!

— Хочешь сказать, я Артура зашиб? — крикнул Юрий Николаевич фальцетом.

— Не знаю!

— Я?! Который Артуру и тебе как отец? Бог мой!..

— Точно пауки в банке! — заметил Дрога злорадно.

— Что он здесь говорил? — Юрий Николаевич сжал руками виски. — Зашёл за угол здоровый молодой человек, — он обернулся к Денисову, — подбегаю через минуту — повержен ниц, рот открыт — страшно смотреть.

И уже никого. Сбоку в заборе дыра…

— Дальше, — сказал Денисов.

— Я осмотрел портфель, карманы — всё цело. Взять ничего не успели, тут Алёша прибежал.

— Ценности при вас?

— Всё цело. Портфель Алексей сдал в камеру хранения.

— Значит, в справочную звонили…

— Я. А кто же? Бог мой! Из-за этого не уехал с вокзала!

Денисов не заметил, сколько минут они просидели молча: «Новый аспект…»

— Вас не должны были встречать? Это точно?

— Разве только воздушная милиция? — Юрий Николаевич устало потянулся к зажигалке. — Учитывая их телеграмму.

— Но Артур сказал…

— Чтобы отделаться от Дроги… Реникса, чепуха!

Ночь прошла.

Денисов мысленно подвёл итоги. Прослежены обстоятельства, тщательно скрывавшиеся всеми четырьмя пассажирами ночного скорого. И всё же он, Денисов, так ни на йоту и не приблизился к ответу на вопрос: что же произошло с Артуром? Всё, что удалось за ночь, — разоблачить трёх отпетых мошенников.

— Пройдите к дежурному, — Денисов показал Дроге на дверь. — Там можно написать заявление о привлечении их к уголовной ответственности.

— Спасибо, — Дрога простился, волоком подтащил чемодан к порогу. Ничего, если я пришлю за ним носильщика?

— Разрешите вопрос к уходящему? — Юрий Николаевич поспешно щёлкнул зажигалкой. — Простите, Дрога. Вы заинтересованы в вызове в ОБХСС?

Транзитный взялся за дверь.

— ОБХСС соотнесёт сумму сегодняшнего проигрыша с вашим жалованьем за десять лет беспорочной службы…

Честное слово!

— Поберегите ваши советы для себя!

— Вам тогда не придётся самому устраиваться на новом месте! Вам его подберут!

— Оставьте.

— «Сапиенти сат», — говорили римляне. «Умный поймёт». Решайте!

Было совсем светло. В готовом к отправлению составе на восьмом пути осмотрщики постукивали длинными металлическими молоточками.

— Кто из вас последний разговаривал с Артуром? — спросил Денисов, когда Дрога вышел. — Я не имею в виду интермедии насчёт бластом и водомерок…

— Я, — «монтажник» убрал волосы с лица. — Когда поезд подходил к перрону. Я спросил тихо: «Кому из нас прикрывать тебя сзади, Артур? Ведь ты пойдёшь первым…»

— А он?

— Артур? — «монтажник» посмотрел на Юрия Николаевича, как бы предоставляя ему, а не Денисову, инспектору уголовного розыска, первому докопаться до смысла сказанного в ответ Артуром. — Махнул мне рукой: «Пока только зыбь»!

«Артура явно преследовала навязчивая аллегория, — подумал Денисов. Фраза, сказанная Алексею, была логически связана с другой, которую через минуту он повторил на перроне подошедшему Дроге: «Шторм надвигается!»»

— «Зыбь»? — переспросил Юрий Николаевич. — Не спутал? — Казалось, он тоже был озадачен.

— Именно «зыбь».

Денисов понял:

«Тупик. С этого места мне не сдвинуться. Точка.

Ни Алексей, ни Юрий Николаевич ничего больше о судьбе Артура не знают!»

Фрамуги в дежурке были открыты — утром здесь становилось проветрено и чисто. Помощник Сабодаша сидел за телетайпом. Увидев Денисова, он поднял голову:

— Звонили из Шереметьева: за, шулерами выехала опергруппа. Сам начальник уголовного розыска…

— А что Дрога?

— Отказался писать заявление. Сказал, что прощает…

Денисов покачал головой:

— Где он работает? Я не узнал.

Телетайп неожиданно застучал, помощник крикнул, стараясь заглушить шум:

— Что-то связанное с отарами овец, у меня записано!

В горах.

— Дежурный далеко?

— Скоро будет! — громче крикнул помощник. — Что-нибудь передать?

— Надо подробнее расспросить медиков о травме у пострадавшего…

— Что-то новое?

— Пожалуй.

Денисов вышел в коридор. В помещении для дежурного наряда в кресле дремала Тоня. Денисов не стал её будить, налил себе в кружку чаю, подвинул стул. Проводница так и не проснулась.

Было хорошо пить холодный чай, замереть, ощущая своё разом отяжелевшее, жаждущее неподвижности тело.

«На Артура никто не нападал…» — теперь, после утомительной многочасовой беседы с очевидцами, это было совершенно ясно.

Денисов вспомнил пассажира в шляпе, в лёгком плаще не по сезону, каким он увидел Артура по прибытии ночного скорого, между камерой хранения и стоянкой такси. Из последних сил Артур, должно быть, забежал за стоящее на отшибе здание и рухнул, раздирая одежду о какой-то торчащий из стены острый предмет.

В коридоре раздались шаги, дежурный искал его — Ты здесь? Я сейчас говорил с институтом Склифосовского… — Увидев спящую, Сабодаш перешёл на громкий шёпот: — Артур получил травму ещё в поезде, за несколько часов до прибытия в Москву!..

Денисов отставил кружку.

— Лопнул в голове какой-то мелкий сосуд, у меня он записан. И вот кровь всё время скапливалась во внутренней полости, пока не парализовало сознание. Врач объяснил…

— Наверное, оборвавшейся полкой в купе!.. — подумал Денисов вслух.

Характер травмы объяснил и головную боль Артура, и попытку бриться обратной стороной электробритвы — по мере того, как сумеречное состояние сгущалось, захватывая новые участки мозга. И навязчивое представление о надвигающемся шторме.

Денисов налил ещё чаю. Он пил холодный чай и думал: «Просто и замысловато соединены нити событий — конец одной легко принять за начало новой».


Примечания

1

Текст записки подлинный, заимствован из уголовного дела (Примеч. автора.)

(обратно)

Оглавление

  • Хозяин берега Повесть
  •   1
  •   2
  •   3
  •   4
  •   5
  •   6
  •   7
  •   8
  •   9
  •   Эпилог
  • Четыре билета на ночной скорый Рассказ
  •   1
  •   2
  •   3
  •   4
  •   5
  •   6