загрузка...

Дело юриста-самоубийцы (fb2)

- Дело юриста-самоубийцы (пер. Елена Владимировна Осенева) (а.с. Шерлок Холмс. Свободные продолжения) (и.с. Шерлок Холмс. Игра продолжается) 176 Кб, 26с. (скачать fb2) - Мартин Эдвардс

Настройки текста:



Мартин Эдвардс Дело юриста-самоубийцы

— Вы как нельзя более вовремя, Ватсон, — сказал мне Холмс, когда, прогулявшись по утреннему февральскому морозцу, я возвратился в дом 221-б по Бейкер-стрит. И, озорно поблескивая глазами, он добавил: — Я жду одного визитера, человека уникального, ведь, согласитесь, редкость встретить юриста, предпочитающего оплатить мои профессиональные услуги из собственного кармана, а не норовящего запустить для этого руку в карман кого-нибудь из клиентов.

— Чудеса порой случаются и в наши дни, — сказал я небрежно. — По всей видимости, к вам его привели обстоятельства чрезвычайные.

Мой друг издал короткий смешок.

— Да, их отличают некоторые интересные особенности. Я так понял, что мистер Мэтью Доулинг принял в свою контору молодого человека, показавшегося ему доктором Джекилом, но теперь он имеет все основания испытывать страх перед партнером, различая в нем черты мистера Хайда.

Я был рад видеть Холмса в добром расположении духа. В течение ряда месяцев ему не давали покоя возможные последствия нескольких серьезных расследований, которые он вел, и это портило ему настроение. Я видел в этом тревожный симптом, боясь, что он ставит под удар свое здоровье. Некоторые из этих расследований ему пришлось проводить в обстановке строжайшей тайны, достаточно будет сказать, что в одном случае от его вмешательства зависела судьба трона. Остальные его дела также находились под пристальным вниманием прессы и читающей публики, и в свое время, думаю, я расскажу и о них. Речь идет о «деле линкольнской белошвейки» с ее удивительными питомцами и о загадочной меланхолии привратника — все это сохранилось в моих записях.

Сама причудливость этих невероятных историй вкупе с неоспоримым наслаждением, которое извлекал Холмс, распутывая с помощью стройной логики то, что не смогли распутать орды полицейских, давали ему необходимый стимул и исключали его обращение к дополнительным стимулирующим средствам. Сейчас же я более всего боялся, что скука заставит его вновь вспомнить о кокаине. К тому же невероятные затраты нервной энергии, которых потребовали от него последние расследования, могли серьезно сказаться на его здоровье. Он и сам знал, как вредны для него долгие часы неумеренной работы, и не так давно даже стал заговаривать о том, что пора на покой. Как бы ни ценил я наше с ним сотрудничество, какое бы наслаждение ни дарило мне оно, первейшей моей заботой было здоровье и благополучие моего друга, почему и, предвкушая радость, которую должно было доставить ему новое дело, я втайне надеялся, что оно не окажется для него непосильным.

— Стало быть, у нового вашего клиента появился партнер, ведущий как бы двойную жизнь? — спросил я.

— Можно выразиться и так. Не хотите ли прочесть то, что пишет мне этот юрист?

И он бросил мне письмо, помеченное вчерашним числом и отправленное с домашнего адреса на Даути-стрит.

Уважаемый мистер Шерлок Холмс, мне известно, каким уважением окружены вы и как ценятся ваш талант детектива и ваши консультации. Мой кузен, мистер Тобиас Ригли, в самых лестных выражениях отозвался о вас и вашей работе в связи с показаниями мадам Монталамбер. Почему мне и захотелось посоветоваться с вами насчет одного крайне щекотливого дела. Речь идет не о моем клиенте, а скорее о младшем моем партнере, мистере Абергавенни, которого я сам пригласил и принял к себе в контору менее года назад, посчитав его достойным юношей, способным руководствоваться в своей деятельности теми же высокими принципами, которыми руководствуюсь и я. Однако личность его совершенно неожиданно претерпела странные и необъяснимые изменения. Он стал проявлять некомпетентность, ударился в разврат. К тому же он грозится покончить жизнь самоубийством. Я строго выговариваю ему за его прегрешения, но на него это совершенно не действует. Мне бы не хотелось быть к нему несправедливым, но я не могу допустить, чтобы поведение моего партнера бросало тень на репутацию конторы, репутацию, которую я создавал тридцать лет, особо специализируясь на трудных приватных сделках. Я все больше ощущаю необходимость разорвать с ним партнерские отношения, но, прежде чем сделать столь решительный шаг, я с благодарностью выслушал бы ваш профессиональный совет. Если вы согласны мне его дать, то я готов нанести вам визит в десять часов утра. От мистера Ригли я узнал, что консультации вы даете по твердым ставкам, и во избежание недоразумений спешу заверить вас, что сумму для первой консультации, о которой вы условились с мистером Ригли, я считаю разумной и приемлемой.

Искренне ваш
Максвелл Доулинг

После секундного размышления я сказал:

— Так вы решили, что он поверенный, а не, скажем, биржевой маклер или же человек, подвизающийся в какой-то иной области, потому что в письме он ссылается на мистера Ригли?

— Не только поэтому. Избыточность стиля мистера Доулинга убеждает меня в том, что учился юриспруденции он во времена, когда за юридические документы платили по числу слов в них. Письмо многословно и путано, хотя мысль свою он порою выражает достаточно ярко. Характерны и используемые обороты, говорящие о том, что автор письма скорее юрист, нежели финансист или же медик. Адвокатом, однако, он быть не может, поскольку члены коллегии обычно не имеют партнеров. Но более всего занимателен тот факт, что человек этот искренне мучается непонятной загадкой, которую хочет разрешить возможно скорее.

— Отсюда и визит в столь ранний час?

— Конечно. При этом обратите внимание, как пунктуально оговаривает он условия предоставляемых ему услуг. Сравните его с другими моими клиентами, жаждавшими моего совета и помощи и обращавшимися ко мне за ними все эти тридцать лет. Разве кто-нибудь, кроме юриста, может проявлять подобную скрупулезность? Я не имею оснований обвинять мистера Доулинга в особом меркантилизме. Я говорю лишь о том, что людям бывает трудно расстаться с многолетней привычкой, даже попадая в обстоятельства чрезвычайные.

Учитывая все это, можно заключить, что новый клиент наш является поверенным. Но в дверь уже звонят. Скоро мы получим возможность проверить правильность моего заключения или сделать вывод о его ошибочности.

Послышались размеренные шаги на лестнице, и через несколько секунд в комнату вошел Максвелл Доулинг. Это был мужчина лет шестидесяти, небольшого роста, с суетливыми, беспокойными манерами. На нем были цилиндр, гетры и черные панталоны. Лента его пенсне крепилась на лацкане сюртука. Посмотрев на нас сквозь стекла пенсне, он поклонился с видимым удовольствием.

— Рад познакомиться с вами, мистер Холмс. И спасибо, что вы согласились принять меня так спешно. Должен признаться, что описаний ваших подвигов в записях верного вашего летописца доктора Ватсона я не читал. Молодой Абергавенни еще не обратил меня к скандальному жанру детектива. Но, как я и объяснил в своем письме, о вас я слышал от моего кузена, утверждавшего, что вас особенно привлекают случаи странные и запутанные, к каковым, несомненно, принадлежит и мое дело.

— Если вы согласны оплачивать мои услуги повременно, — сказал Холмс, и в глазах его зажегся озорной огонек, — то, может быть, вам стоит, проявив осмотрительность, немедля объяснить мне суть дела.

— Да, конечно. Простите. Моя дражайшая супруга не раз упрекала меня в многословии. — Доулинг кашлянул. — Хм. Итак, приступим и изложим факты.

Прежде всего, мистер Холмс, мне следует представиться, я поверенный и имею небольшую контору на Эссекс-стрит. В течение тридцати лет я вел дела самостоятельно, защищая интересы некоторых… э-э… как я это признаю… весьма уважаемых клиентов. Но полтора года тому назад жена подвигла меня на то, чтобы позаботиться о будущем. В результате чего я стал присматривать себе партнера, чтобы, подключив его к делу, со временем передать ему и мою долю.

Гость наш сделал паузу, во время которой мне показалось, что он вот-вот пустится в долгие разъяснения финансовых трудностей, подстерегающих того, кто принял подобное решение. Без сомнения, Холмс также испугался этого, потому что он быстро прервал молчание, сказав:

— И вы остановили свой выбор на мистере Джоне Абергавенни, не так ли?

— Да, он работал в Холборне, в фирме, с которой я имел регулярные сношения. Он казался мне замечательным юношей, идеальной кандидатурой на роль партнера, — трудолюбивый и, безусловно, порядочный. Он виделся мне достойным доверия, что, несомненно, является основополагающим в партнерстве. Джон сам признался мне, что во многом уступает своему талантливому брату, но ясно дал понять, что не собирается быть лишь его тенью.

— А кто такой его брат? — осведомился Холмс.

— Хью Абергавенни. Возможно, вам знакомо его имя.

Мой друг вскинул бровь:

— Да, знакомо. Он тоже был юристом, если не ошибаюсь.

— Вы правы. Хотя практиковал он больше в качестве члена адвокатской коллегии, нежели поверенного. Я не раз слышал его выступления в суде и могу утверждать со всей определенностью, что он обладал редким даром убеждать присяжных в самых, казалось бы, безнадежных случаях, защищая отъявленных подонков. Для всей нашей юридической братии явилось колоссальной потерей, когда он профессии своей и карьере предпочел писательскую стезю и посвятил свое время сочинительству. Осмелюсь сказать, что это было ошибкой, которую, к счастью, не повторил доктор Ватсон.

— Я не могу претендовать, — поспешно произнес я, — на обладание даже долей того таланта и той силы воображения, которыми дышат страницы, вышедшие из-под пера Хью Абергавенни! Я прочел, полагаю, все его сочинения, но, по-моему, уже несколько лет, как он замолчал и не публикует ничего нового. Ранние же его романы чрезвычайно увлекательны и во многих отношениях заставляют нас вспомнить Ле Фаню и Уилки Коллинза.

— Как я уже говорил, я не питаю особой склонности к такого рода литературе, почему и не могу разделить ваш энтузиазм, однако соглашусь с вами в том, что человек, равно преуспевший в двух видах деятельности, — большая редкость. С другой же стороны, невозможно отрицать, что добиться успеха не так легко. А значит, кроме таланта, он обладает еще и недюжинным трудолюбием.

Холмс кивнул:

— Это справедливо и для тех, кто занимается юриспруденцией.

— Разумеется, мистер Холмс. Когда мы познакомились, Джон признался мне, что испытывает жгучее желание посоревноваться с братом в сочинении остросюжетных историй, но я постарался убедить его в том, что призвание его — это надежное партнерство в солидной юридической конторе, и только оно может обеспечить ему будущий успех. После того как он поступил ко мне, о литературных своих притязаниях он, разумеется, больше не вспоминал, и мне казалось, что я сумел раскрыть ему творческие возможности, таящиеся в профессии поверенного в делах, и ограничить его помыслы юриспруденцией.

— Итак, до недавнего времени, как вы указываете в письме, вы не имели оснований жалеть о своем выборе.

— До недавнего времени — нет.

— Что же заставило вас изменить свое мнение?

— Я стал замечать, что Джон постоянно борется с усталостью. Он ходил с красными глазами, опухшими веками, по утрам словно спал на ходу. Казалось, что ночью он и не ложился. Потом я обратил внимание на то, что он стал делать ошибки. Он не сумел провести одну финансовую операцию из-за глупейшей оплошности, мелочи, на которую он не обратил внимания. В другой раз один клиент пожаловался на ошибку в счете, очень меня сконфузившую. Уж не говорю о том, что ошибка эта стоила мне немалых денег. Полный не столько гнева, сколько огорчения, я призвал Джона к ответу за все его упущения. Тот с легкостью признал свою вину и заверил меня, что подобное не повторится.

— Пытался ли он оправдаться, ссылаясь на какую-либо причину этих ошибок?

— Уже теперь, задним числом, я понял, что он темнил, говорил, что чувствовал себя неважно, что мучился бессонницей, но теперь, дескать, доктор дал ему другое лекарство и все наладится. Должен признаться, что я не очень ему поверил, но тем не менее подумал, что поговорил с ним достаточно строго и сетовать на его поведение в дальнейшем мне не придется.

— Однако вас постигло разочарование?

— О да, мистер Холмс. В последнее время дело приняло совсем уж дурной оборот, что крайне огорчительно. Мой посыльный, некто Бевингтон, рассказал мне по секрету, что однажды поздним вечером встретил его в парке Линкольнс-Инн-Филдс. Он был с женщиной… как бы это сказать? Чей вид заставлял усомниться в том, что ее можно назвать подходящей компанией для порядочного молодого человека. — Доулинга передернуло. — Джон громко разглагольствовал о чем-то, а поравнявшись с Бевингтоном, приветствовал его омерзительно грубой шуткой, сопровождавшейся диким хохотом. Мой посыльный — убежденный трезвенник и был шокирован не только возмутительным поведением Джона, но и тем, что от юноши несло спиртным. Охваченный естественным в таком случае смущением, Бевингтон поспешил домой. Он служит у меня уже больше двадцати лет, и сообщать мне об этом печальном инциденте, как я с удовольствием отметил, ему было крайне неприятно. Но он посчитал необходимым сделать это в интересах фирмы. Я заверил его, что поступил он правильно.

Холмс слушал его, сложив кончики пальцев и устремив взгляд в потолок.

— Ваш партнер имеет слабость к женскому полу?

— Напротив. В этом смысле он вел себя вполне пристойно. Он помолвлен с прелестной девушкой, дочерью дипломата. Сейчас она в Индии с отцом и пробудет там еще месяца полтора. Мне всегда казалось, что Джон предан ей и только ей одной.

— Вы обсудили с ним то, что узнали от Бевингтона?

— Незамедлительно. Он возмутился и с ходу стал все отрицать. Сказал, что я обижаю его, что Бевингтон старый осел, что он слеп и, должно быть, обознался. Честно говоря, я, быть может, и поверил бы ему, если б не два обстоятельства. Во-первых, Бевингтон, хоть и не молод, но не слеп и вовсе не осел. А во-вторых, на следующий день ко мне пожаловал сам Хью Абергавенни.

Холмс подался вперед:

— И с чем же он к вам пожаловал?

— Как и Бевингтон, он был смущен необходимостью говорить со мной, но понимал, что другого выхода у него нет. Раньше мне не доводилось с ним встречаться. Я считал, что братья не очень близки друг с другом. Хью сказал мне, что знает, как страдает Джон оттого, что вынужден оставаться в тени знаменитого брата, знает о его ревности, такой естественной в подобных обстоятельствах.

— Тут я с вами соглашусь, — прервал его Холмс. — У меня тоже есть брат, старший и очень талантливый. Я всегда смотрел на него снизу вверх, как на оракула. Но продолжим. Что же сказала вам знаменитость?

— Он сказал, что пытается в последнее время наладить отношения с Джоном. Два года назад он обещал это матери у ее смертного одра и чувствует угрызения совести, оттого что не сумел пока выполнить обещание. Ему стало известно о том, что Джон мечтает стать писателем, и он пытался ему помочь и поддержать его на этом пути, но безрезультатно. Я так понимаю, что он по доброте душевной предложил брату прочитать рукопись, над которой тот работал, надеясь, что сможет убедить своего литературного агента взять эту рукопись для печати. Но, к сожалению, произведение оказалось никудышным — дешевая, грубая поделка. На следующей встрече с братом Хью попытался высказать ему конструктивные замечания, но Джон был просто убит критикой. Он тешил себя надеждой когда-нибудь опубликовать собственную книгу и сказал, что если Хью прав и мнение его справедливо, то жить больше ему незачем. И добавил, что склоняется к самоубийству. — Доулинг покачал головой и вздохнул: — Юриспруденция исключает эмоции, мистер Холмс, и я был опечален, узнав, как неадекватно воспринял Джон критику. В который раз я усомнился в трезвости его рассудка.

— Будучи опытным юристом, — заметил Холмс, — вы должны признать, что в запальчивости мы нередко произносим слова, о которых потом сожалеем. Однако, поскольку Хью Абергавенни передал вам эти слова брата, полагаю, что он отнесся к ним со всей серьезностью.

— Вы правы, мистер Холмс. Хью рассказал мне, что вот уже несколько лет, как брат его подвержен приступам депрессии, средством избавления от которых он выбрал бутылку, что лишь усугубило положение. Особенно обеспокоило его то, что Джон находился в запое до их встречи и пришел к нему уже пьяным. Более того, он еще и пригрозил ему, сказав: «Если ты и вправду такого мнения о моей книге, то мне впору бултыхнуться в Темзу, и пропади все пропадом!» С этими словами Джон резко развернулся и ушел, Хью же так встревожился, что пошел за ним следом, держась на некотором расстоянии. Когда брат завернул в местный кабачок, Хью остался снаружи и поджидал его. Потом хозяин вышвырнул Джона на улицу, а Хью подозвал кэб и попросил доставить брата домой в целости и сохранности.

— А на работу наутро Джон пришел как ни в чем не бывало?

— Да. У него была назначена встреча в суде. Я опять-таки обратил внимание на его мутные глаза. А он признался, что виделся с братом и, возможно, выпил лишнего.

— Сообщили ли вы ему о разговоре с Хью Абергавенни?

— Нет. Хью, видите ли, счел, что только мое мнение Джон воспримет уважительно. Учитывая сложность их взаимоотношений, Хью полагал, что не имеет возможности благотворно повлиять на брата, чья судьба так взволновала его. Он просил меня не говорить Джону о нашей беседе, но зорко за ним следить, дабы он не подверг опасности свою жизнь.

— И вы следили?

— Насколько мог, мистер Холмс. Несмотря на все случившееся, я сохранил теплые чувства к этому юноше, и меня ужасала мысль, что он может лишить себя жизни.

Доулинг на несколько секунд прикрыл глаза, после чего продолжал:

— Дальше день прошел как обычно, но на следующий день меня встревожил приход еще одного посетителя. Ко мне пришел один из служителей зала суда, швейцар Стюарт, человек очень приличный. Он рассказал, что накануне, находясь возле моста Блэкфрайерс, видел, как к парапету моста нетвердой походкой направился и попытался влезть на него какой-то человек. Подойдя поближе, Стюарт узнал в нем Джона Абергавенни. Испугавшись, он окликнул его. Джон резко обернулся и, видимо узнав Стюарта, разразился ругательствами, после чего заковылял прочь, а потом перешел на бег. И хотя неверные движения его говорили о том, что он сильно пьян, ему все же удалось убежать от Стюарта. Вот после этого, мистер Холмс, я и решил обратиться к вам. Сегодня утром я первым долгом сообщил Джону о том, что узнал от Стюарта. Джон горячо отрицал все происшедшее. Но даже и согласившись с тем, что Бевингтон мог обознаться, я никогда бы не признал, что ту же ошибку совершил Стюарт. Ложь Джона меня возмутила. Впервые между нами произошла открытая ссора, оба мы разговаривали в повышенных тонах.

Доулинг помолчал и отер со лба бусинки пота. Было видно, что он очень огорчен.

— Так не может продолжаться, мистер Холмс. Не вижу другого выхода, кроме как прервать наши с ним партнерские отношения. Я не терплю лицемерия и неискренности. Джон же предал меня, злоупотребив моим доверием. Но если решением этим я подтолкну его к тому, чтобы воплотить в жизнь свою угрозу, меня замучит совесть. Я с радостью восприму любой совет, который вы сможете мне дать.

— Объяснение тому, как ведет себя ваш партнер, понятно и разумно. Пьянство портит человека быстрее, нежели все другие пороки. — Сказав это, Холмс украдкой покосился на меня, и я понял, что в этот момент ему вспомнились его собственные случайные прегрешения. — И все же мне представляется, что проблема эта глубже, чем кажется на первый взгляд.

— Неужели вы сумели составить мнение, основываясь на том, что я вам рассказал?

Холмс покачал головой:

— При всем моем уважении к вам, я чувствую, что для полноты картины мне потребуются некоторые дополнительные расспросы.

— Конечно, мистер Холмс, но с кого вы собираетесь начать?

— Наверное, с этого вашего Бевингтона и самого Джона Абергавенни.

Доулинг залился краской:

— Разумеется, с клерком моим вы поговорить можете. Что же касается Джона, то надеюсь, вы проявите осмотрительность. Ведь, при всем благородстве моих намерений, нехорошо будет, если он подумает, что я нанял вас, чтобы шпионить за ним.

— Не бойтесь. Я буду действовать деликатно. Если вы не против, то, может быть, мы с Ватсоном сопроводим вас сейчас в контору и попробуем выяснить, где тут собака зарыта.

Кэб отвез нас на Эссекс-стрит. Мрачное, затянутое тучами небо усугубляло траурное настроение, в которое погрузился Лондон. Еще не прошло двух недель со дня кончины королевы Виктории, и печаль ее подданных была так же осязаема, как густой туман, нависший над лондонскими доками… Всю дорогу мы хранили молчание, лишь изредка прерывая его незначительными репликами. Я понимал, что Холмс перебирает в памяти факты, изложенные поверенным, пытаясь связать воедино разнородные нити и создать из них приемлемый узор. Что же до меня, то я склонялся к выводу, казавшемуся мне очевидным: Джон Абергавенни переживает психический срыв и нужен тут не столько детектив, сколько доктор.

Контора «Доулинг и К°» занимала нижний этаж здания на том конце улицы, что выходит к набережной, и спустя две минуты, во время которых мы обогревались возле камина в кабинете Доулинга, поверенный вернулся в сопровождении клерка.

— Не будете ли вы любезны повторить этим двум джентльменам все то, что рассказали мне позавчера о встрече с мистером Абергавенни в Линкольнс-Инн-Филдс?

— Но, мистер Доулинг…

— Бевингтон, — мягко прервал его Доулинг, — мы не один год знакомы, ведь правда? Я прекрасно понимаю, что вам претит заниматься сплетнями, и ваша щепетильность делает вам честь. Но я прошу вас оказать мне снисхождение. Я оставлю вас с этими двумя джентльменами и знаю, что вы будете с ними так же откровенны, как были со мной.

Ободренный такой просьбой, Бевингтон рассказал и нам о встрече. Рассказ его, в общем, ничем не отличался от того, что мы уже знали от его патрона. Старый клерк был сутул и близорук, но, слушая его, я быстро убедился в том, что рассказ его вовсе не является злобным наветом и что он не ошибся в том, кого именно видел пьяным под руку с проституткой.

Бевингтон явно не производил впечатления фантазера и человека, способного буйным воображением своим дополнять и украшать увиденное. Он был осторожен и точен в деталях — такому свидетельству поверил бы любой суд. Что я и сказал Холмсу, когда Бевингтон вышел из кабинета.

— Согласен, а теперь мы…

Тут дверь с шумом распахнулась и в комнату ворвался человек лет тридцати, среднего роста, с орлиным носом, густыми курчавыми волосами и усиками. Под глазами у него были темные круги, щеки пылали румянцем возмущения.

— Мистер Шерлок Холмс?

Мой друг поклонился.

— Разрешите представить вам доктора Ватсона, — сказал он любезнейшим тоном. — А вы, полагаю, мистер Джон Абергавенни?

— Мне известна ваша легендарная способность к дедукции, — с едким сарказмом заговорил юрист, — и в других обстоятельствах я был бы рад общению с вами. Однако я никак не могу взять в толк, зачем вы явились сюда и слушаете болтовню выжившего из ума старикана, который невесть что несет? Мне остается предположить, что, по неведомой мне причине, вы вознамерились погубить мою репутацию, чтобы дать возможность мистеру Доулингу лишить меня партнерства!

— Уверяю вас, что не вижу оснований подозревать моего клиента в злонамеренности. Он просто хочет знать истину.

— Значит, вы признаёте, что Доулинг — ваш клиент! За моей спиной он нанял вас, чтобы за мной следить! Истинно, сэр, такое предательство стерпеть невозможно!

Он подался вперед, и на секунду я подумал, что он собирается ударить моего друга. Я напрягся, как напрягся и Холмс, но Абергавенни замер и издал сухой смешок.

— Извините меня, джентльмены, я чуть было не пренебрег столь необходимой для юриста выдержкой. — И он уперся в Холмса тяжелым взглядом. — Но профессиональная выучка все-таки возобладала, к тому же припомнилось, что в свое время вы одолели Макмердо. А потом, кулаками ничего не решить. Скажу лишь, что одна-две погрешности в работе и даже, может быть, временное ослабление служебного рвения не извиняют всей этой начатой против меня сейчас кампании преследования. И подключать к этому вас с вашими талантами, мистер Холмс, — недостойно. Счастливо оставаться, джентльмены.

С этими словами он, резко развернувшись, вышел. Некоторое время после его ухода мы сидели молча. Холмс задумчиво поглаживал подбородок.

— Как вам эта сцена? — наконец осведомился я.

— Вижу тут симптомы переутомления, — негромко отвечал мой друг. — А вообще — «все необычайнейшей и необычайнейшей»[1].

Дверь вновь отворилась, на этот раз впустив Максвелла Доулинга с выражением явного смущения на лице.

— Мистер Холмс, я удручен и в крайнем замешательстве. Джон Абергавенни заявил мне сейчас, что желает немедленно прервать наше сотрудничество. Он сказал, что, раз я предпочитаю верить не его честному слову, а сплетням, ни о каком доверии между нами и ни о каком партнерстве речи быть не может, и уж лучше он сам прекратит всякие сношения со мной, чем позволит сделать это мне по надуманной причине.

— Он сказал вам, куда собирается теперь направиться?

Доулинг покачал головой.

— Квартирует он на Лэмс-Кондуит-стрит, в доме, где нижний этаж занимает портной, но, подозреваю, сначала завернет он в кабак. Боюсь, что в столь возбужденном состоянии бедняга способен на самый необдуманный шаг. — Он глубоко вздохнул, видимо стараясь собраться с мыслями. — Благодарю вас за уделенное мне время, мистер Холмс. А в том, что все окончилось так печально, вашей вины нет. Чек за вашу работу я вам вышлю незамедлительно.

— Вы считаете, что расследование мое закончено?

— При всем моем к вам уважении, не вижу, в чем могло бы состоять продолжение.

— Вас не озадачивает столь резкая и, казалось бы, необоснованная перемена в поведении вашего партнера? Этот неожиданный всплеск сарказма?

— Я ошарашен этим, но как поправить дело — не знаю. Все так нелепо и необъяснимо.

— Вы правы, но чутье подсказывает мне, что еще не все карты выложены на стол. Мне хотелось бы побеседовать с тем судебным привратником, о котором вы упомянули, а также с братом вашего партнера. Не напишете ли вы записку Стюарту с просьбой встретиться со мной?

Доулинг с готовностью согласился это сделать, хоть он явно и не верил в то, что из дальнейших наших шагов выйдет что-то путное. Мы немедленно отправились на Стрэнд, во Дворец правосудия, где после короткого ожидания получили возможность встретиться со Стюартом и выслушать историю о том, как он застал Абергавенни на мосту Блэкфрайерс.

— Вы считаете, что он собирался совершить самоубийство? — прямо спросил привратника Холмс.

— Ну, утверждать это столь решительно я не могу, — опасливо отвечал Стюарт. Это был худощавый мужчина, казавшийся высохшим и пыльным, как покоящиеся в архивах страницы судебных решений. — И добавить к тому, что я сообщил мистеру Доулингу, мне тоже нечего, кроме разве уверений, что не стал бы тревожить его своим рассказом, если бы не мысль о необходимости привлечь к этому случаю внимание главы столь уважаемого и солидного учреждения.

Извлечь из него что-нибудь еще не представлялось возможным, и мы, оставив его, отправились в Темпл. Узнав от Доулинга, что Хью Абергавенни нам проще всего застать там, в его старом кабинете на Кингс-Бенч-уок, Холмс выразил удивление:

— Я так понял, что он давно оставил адвокатскую практику.

— Это так, но он сам признавался мне, что проводит немало времени в месте, которому обязан своей карьерой. «Мир юриспруденции служит для меня неиссякаемым источником вдохновения, из которого я черпаю лучшие свои сюжеты, — сказал он. — Надо только знать, где искать. Чего только не узнал я, сидя в четырех стенах в кабинете бывшего моего ученика!»

Приемная была завалена бумагами и перевязанными розовыми ленточками папками, и я подумал о том, сколько замечательных сюжетов о подлости и геройстве можно извлечь из всех этих прошений и кратких изложений, небрежно сброшенных на пол. Догадка Доулинга оказалась справедливой, и не прошло и двух минут, как мальчик-слуга отвел нас в маленькую каморку в глубине здания.

Хью Абергавенни отличал тот же орлиный нос, что и его брата, но волосы у него были темнее и реже. На вид он показался мне примерно десятью годами старше Джона. Встав из-за бюро с откидывающейся крышкой, на котором лежала рукопись, он сделал шаг нам навстречу, приветствуя нас. По выражению его лица было понятно, что приход наш его встревожил, но руку он протянул нам жестом радушным и полным достоинства. Я обратил внимание на потрепанные его манжеты — лишнее доказательство того, что теперь, укрепившись в писательском звании, адвокатом он себя более не чувствовал.

— Мистер Шерлок Холмс! Какая честь для меня! С какой жадностью я всегда поглощал истории ваших успехов и восхищался пером доктора Ватсона, так блистательно о них повествующего.

— И немало приукрасившего их, должен сказать, — заметил Холмс. — Вынужден признать, что мой коллега весьма склонен преувеличивать мои достижения и жертвовать правдой ради пущего эффекта.

— Как сочинитель, я не могу не сочувствовать столь благородному намерению.

— Это то, над чем вы сейчас работаете? — спросил Холмс, указывая на разложенные бумаги.

Казалось, Абергавенни секунду колебался, прежде чем ответить, но тут же лицо его осветилось широкой улыбкой.

— Ваша легендарная наблюдательность и тут вам не изменила, мистер Холмс! Да, это мой последний роман, который на этой неделе я собираюсь передать в руки моего литературного агента.

— Замечательно! — вскричал я. — Будучи одним из усерднейших ваших читателей, я был весьма огорчен, что после публикации «Погреба палача» я уже сколько времени лишен возможности насладиться вашими творениями. Сознаюсь, все это время я надеялся, что следующее ваше сочинение также продолжит рассказ о приключениях этого вашего любимого героя Алека Солсбери.

Писатель улыбнулся, но покачал головой:

— Нет, боюсь, что Алек Солсбери уже поднадоел моим читателям, почему мне и захотелось попробовать нечто новое. Вы из вежливости не хотите признать, что последний мой роман показался вам не столь увлекательным, как предыдущие, а вот критики были не столь щепетильны в своих оценках. Я потому и молчал так долго, что пытался создать нечто такое, от чего бы пришли в восторг как критики, так и публика. Трудно оценивать собственную работу, но думаю, я могу обещать, что моим «Скелетом обвиняющим» я никого не разочарую.

— Счастлив слышать об этом, — сказал я и, не удержавшись, кинул жадный взгляд туда, где были разложены рукописные листы. — Позвольте уверить вас, что, если вы сочтете возможным, дабы утолить мою жажду прочесть ваш новый роман, ознакомить меня с ним заблаговременно, я буду вечным вашим должником.

Рассмеявшись несколько нервическим смехом, он сказал:

— Ну, как и большинство авторов, я человек довольно суеверный, и не в моих обычаях показывать работу третьей стороне до тех пор, пока окончательный вариант ее не будет готов к публикации. Но я ценю ваши любезные слова — ведь лесть и комплименты не оставляют меня равнодушным, особенно когда они исходят от лиц вашей профессии. Я с радостью предоставлю вам для прочтения первую главу романа на срок, скажем, в двадцать четыре часа, если вам так уж не терпится.

— С вашей стороны это в высшей степени великодушно, — сказал я, и он, собрав воедино десяток страниц, передал их мне.

— Только приятно иметь читателем такого известного ценителя. Жду с нетерпением и затаив дыхание вашего вердикта. Ну а пока, джентльмены, чему обязан вашим посещением?

Когда Холмс принялся излагать последовательность событий, приведших нас во Дворец правосудия, с лица Хью Абергавенни сошла улыбка.

Слушая его, он покачивал головой, а услышав о происшествии на мосту Блэкфрайерс, пробормотал: «О нет!» Когда же Холмс поведал ему о нашей краткой встрече с Джоном в конторе на Эссекс-стрит, Хью, по-видимому, пришел в сильное волнение.

— Этого я и боялся, — заметил он. — Его душевное здоровье подорвано, и состояние вызывает опасения.

— Не могло ли сыграть тут роль, — заметил я, — пристрастие вашего брата к алкоголю?

— Вы очень проницательны, доктор Ватсон. Я и раньше подозревал, что только личная скромность мешает вам в полной мере проявить талант детектива. — Хью на секунду потупился. — Джон всегда питал слабость к спиртному, и алкоголь мог совершенно менять его природу, превращая его в сумасброда, то агрессивного, то, напротив, подавленного беспросветным мраком и унынием. Ужасающие выходки, которые он позволял себе в пьяном виде, и стали причиной сначала нашего отчуждения, а затем и разрыва, который я в последнее время так старался преодолеть. До меня доходили благоприятные отзывы, позволяя мне надеяться, что, приняв партнерство в солидной юридической конторе, он изменился и встал на правильный путь. Грустно, что мой оптимизм оказался преждевременным. — Он покачал головой. — Уверяю вас, джентльмены, что в любой другой день я с готовностью воспользовался бы случаем провести несколько часов с вами и, может быть, даже побудил бы вас рассказать мне что-нибудь из еще не записанных случаев, встретившихся вам в вашей практике. Кто знает? Возможно, я сумел бы облечь их в форму романа. Но теперь меня призывают иные неотложные дела. Я должен попытаться разыскать Джона, пусть даже это сопряжено с хождением по самым гнусным лондонским притонам, и попробовать вразумить его. В конце концов, нашей покойной матери я обещал именно это. Когда я что-нибудь узнаю о нем, я сообщу это Максвеллу Доулингу и, конечно, вам, как нашим доброжелателям. Возможно, уже завтра я смогу посетить вас на Бейкер-стрит и спросить совета у столь знаменитых консультантов уже лично для меня.

— Всегда будем рады это сделать, — сказал я с самым теплым и искренним чувством. — А к тому времени я уже успею прочитать вашу рукопись. Вы были очень любезны, дав мне возможность сделать это до выхода книги.

Всю обратную дорогу Холмс был очень тих, а вернувшись домой, он с головой ушел в размышления. Я чувствовал, что он озабочен событиями этого дня, но не решался беспокоить его расспросами или пустыми разговорами. Покончив с корреспонденцией, я решил развлечься чтением первой главы романа Хью Абергавенни, которую и прочитал за считаные минуты.

— Богом клянусь, Холмс, это замечательное произведение! — Я был в таком восхищении от прочитанного, что не смог удержаться и все-таки потревожил его в его задумчивости. — Мне просто не терпится продолжить чтение. Это описание визита героя на склад в Ист-Энде и того, что он там обнаружил… Но нет — не буду портить вам впечатление, рассказывая что-то заранее! Сами прочтете!

Открыв глаза, Холмс лениво обронил:

— Боюсь, что не принадлежу к числу преданных поклонников таланта Хью Абергавенни. Его ранние книги написаны довольно живо, но по сравнению с Коллинзом или даже Конвеем они кажутся мне чтивом, где в жертву занимательности принесена правда характеров. А случайности и совпадения, на которых строятся сюжеты последних его романов, вообще исключают всякое правдоподобие. Что же касается его главного героя, то рядом с этим Алеком Солсбери и Лекок[2] выглядит первоклассным сыщиком!

— Не беспокойтесь, — несколько обиженно возразил я, — как нам и обещано, Солсбери в этом романе не появится. И не позволяйте предубеждению заранее заставить вас отвергнуть эту книгу еще до прочтения.

— Вам надо было бы самому избрать карьеру юриста. Вы так красноречиво умеете убеждать. Ладно, уговорили. Дайте-ка мне эту главу!

Прочтя первые страницы книги, Холмс вновь погрузился в дремоту, прежде чем я успел спросить его мнение. Внезапно он резко выпрямился.

— Я был глупцом, Ватсон! Живо, нам надо срочно ехать к младшему Абергавенни!

— Но, ради бога, Холмс, чем мы ему поможем, если этого не в силах сделать брат?

Скульптурные черты Холмса исказило страдание.

— Мы должны приложить все усилия, чтобы предотвратить чудовищное преступление! Хотя, боюсь, уже поздно.

— Не понимаю, — сказал я. — О чем вы говорите? О каком преступлении?

— Об убийстве, — сказал Холмс, — убийстве Джона Абергавенни.

Мы кликнули кэб и приказали вознице везти нас к портняжной мастерской на Лэмс-Кондуит-стрит. Подъехав к дому, я увидел зевак, толпящихся у входа в мастерскую. Когда мы вылезли из экипажа, в дверях показались две знакомые фигуры.

— Как я и боялся, — пробормотал себе под нос Холмс, — нас перехитрили.

— Мистер Холмс! — Инспектор Скотленд-Ярда кинулся к нам: — У вас уши не горели? Мы только что как раз говорили о вас!

Он указал на стоявшего поблизости Максвелла Доулинга. Осунувшееся лицо поверенного было мертвенно-бледным.

— Что с Джоном Абергавенни? — спросил мой друг.

— Четверть часа назад его отвезли в больницу. Он в коме.

— Значит, он жив? — В глазах Шерлока Холмса вспыхнула искорка надежды.

— Но прогноз самый неутешительный, — сказал Лестрейд. — По-видимому, выйдя из конторы, он пошел домой и хлебнул большую дозу хлоргидрата. На буфетной полке осталась полупустая склянка.

Холмс понурил плечи. Так же сник и я. Обоим нам было известно это сильнодействующее успокоительное, которое нередко держат под прилавком кабатчики, чтобы усмирять разбушевавшихся клиентов, капнув им в спиртное одну-две капли снадобья, и тем предотвращать драки. Драчунов хлоргидрат успокаивает, но в больших дозах он вызывает летальный исход.

— Судя по всему, чудил парень, — продолжал Лестрейд. — Мистер Доулинг и брат его говорят, что в последнее время он был сам не свой.

— Хью Абергавенни тоже здесь?

— Нет, сейчас его здесь нет, — ответил Доулинг. — Но он прибыл сюда через несколько минут после меня. Я стал так беспокоиться за Джона после его ухода с Эссекс-стрит, что, набравшись храбрости, поехал к нему. Я собирался поговорить с Джоном. Как-нибудь образумить его. Я увидел свет в его окне, постучал к нему, но мне не ответили. В конце концов я убедил живущего внизу портного дать мне второй ключ. Взбежав по лестнице, я ворвался к Джону и застал его в жутком состоянии. Было ясно, что ему очень плохо. Не теряя времени, я устроил так, что его отвезли в больницу, и вызвал полицию. Едва я покончил со всеми этими делами, как появился Хью. Он объяснил, что рыскал по притонам в поисках Джона, но, не найдя его, направился сюда. Как и я, он надеялся, что Джон все-таки внемлет голосу разума и одумается. Жаль, что оба мы опоздали. Я убедил Хью поехать в больницу, говоря, что его место — у одра брата, но оба мы боимся, что надежды спасти его нет.

Внезапно Холмс хлопнул себя по лбу:

— Лестрейд! Кто-нибудь прикасался к той склянке?

— Да нет, — отвечал детектив, — зачем бы это делать?

— Мистер Доулинг?

— Я не дотрагивался до нее, сэр. Этикетка ясно говорила о содержимом. Боюсь, что Джон знал, что делает.

— Не Джон, — резко бросил Холмс. — Хью.

— Не понимаю, мистер Холмс. Что вы имеете в виду?

— Я имею в виду, — ответил мой друг, — что партнера вашего отравил его брат. Давайте-ка, Лестрейд, побыстрее поднимемся в квартиру. Сейчас наша задача — доказать нашу правоту.

* * *

Лишь поздним вечером нам с моим другом представилась возможность, сидя на Бейкер-стрит за виски с содовой, не спеша и подробно обсудить происшедшее.

Джона Абергавенни к тому времени уже не было в живых, скончался он от сердечной и легочной недостаточности, не приходя в сознание.

Хью был взят под стражу по обвинению в братоубийстве.

— Дело впервые заинтересовало меня, — сказал Холмс, — когда я заметил, как изменилось поведение Джона в ходе предъявляемых ему обвинений. Он легко признал свои огрехи в работе, которые могли быть результатом его ежевечернего пьянства, но это шло вразрез с его характером, а кроме того, объясняться могло и другой причиной, — он мог допоздна засиживаться за романом, который писал после целого дня, проведенного в конторе. Работу эту он держал в тайне от Доулинга, как из боязни, что последний подобного занятия не одобрит, так и из естественной неуверенности в себе и своем таланте. К рассказам же Бевингтона и Стюарта, суть которых так яростно отрицал Джон, я отнесся с изрядной долей скептицизма. Но с другой стороны, зачем бы стали лгать эти два свидетеля? Противоречие не давало мне покоя. Поначалу, обрисовывая вам всю картину, я прибегнул к аналогии с произведением Стивенсона: дело, казалось бы, обнаруживало черты дешевого приключенческого романа, персонаж которого ведет двойную жизнь — оставаясь респектабельным джентльменом, может вдруг преобразиться в чудовище порока. Бессмертная тема литературы!

Он сделал глоток из стакана.

— Мне понадобилась лишь одна встреча с Бевингтоном, как и со Стюартом, чтобы убедиться, что они не лгут. Показания их не вызывают сомнений. Следовательно, либо Джон и вправду вел себя неподобающим образом, как и описывали Стюарт с Бевингтоном, либо его кто-то изображал. Мне сразу бросилось в глаза сходство Хью и Джона — они похожи и лицом, и фигурой. Правда, у Хью нет усов, волосы его другого цвета и он лысеет, но любой актер, достойный этого наименования, с легкостью уничтожит такие различия.

— Но Хью же не актер, он писатель! — возразил я.

— Он адвокат и выступал в суде, — раздраженно продолжал Холмс. — Мало кто может тягаться с адвокатами по части умения играть роль! Тут значение имеет и профессиональная выучка, и постоянная практика судебных прений. Помните, Ватсон, как я говорил вам когда-то, что нет коварнее преступника, чем сбившийся с пути истинного врач? Так вот, могу добавить, что то же самое относится и к сбившимся с пути юристам. — Он невесело хмыкнул. — Надеюсь, что не предубежденность заставила меня оценить его творения как поверхностное и низкосортное чтиво. Меня удивляло только одно — почему этот набивший руку ремесленник вдруг замолчал и так долго не осчастливливал нас очередной дребеденью. Его объяснение, что писание нового романа заставляет его пропадать в судебных архивах, меня не убедило.

Я поднял бровь:

— Но разве не могло это натолкнуть его на новые сюжеты?

— Так почему же не натолкнуло? Почему он молчал так долго? Полагаю, что его просто постигло несчастье исписаться — он страдал оттого, что потерял способность писать. Он произвел на меня впечатление человека, пережившего свою славу, жалкой тени себя прежнего. Потому его и тянуло в место, ставшее родиной его былых успехов. Печальное зрелище — человек, которого обгоняют соперники помоложе, не столь мучимые честолюбивым желанием видеть свое имя в печати! Вы заметили его обтрепанные манжеты?

— Да, я решил, что это его дань богемным привычкам, дань, которую платит тот, кто предпочел перо писателя судейскому парику.

— Несомненно, что он и надеялся производить такое впечатление, — небрежно оборонил Холмс. — Наш приход его явно испугал, что укрепило меня в моих подозрениях. Но в глупости его не упрекнешь. Как старательно он рисовал перед нами свой воображаемый портрет, строя из себя писателя, которому вот-вот предстоит новый успех, продолжение блистательной карьеры! Мог ли я вообразить, что он желает зла брату, тому, кто, по мнению Доулинга, только и мог, что завидовать ему! Я беспокоился за Джона, но не понял, когда жизни его стала угрожать прямая опасность. Как только Хью узнал, что в дело вмешался я, он решил, что настал час действовать.

— Хладнокровный убийца! — Я содрогнулся.

— Мир юристов и судейских тесен и замкнут. Преступник знал Бевингтона и Стюарта или слышал о них. И он с легкостью обманул их, использовав в качестве пешек в своей игре. Он добросовестно творил миф о том, что брат его катится по наклонной плоскости, что его не оставляют мысли о самоубийстве. Посетив Доулинга, он убедился, что клевета его достигла цели, что ей поверили. Однако в спешке он совершил роковую ошибку. Поговорив с нами, он поехал к брату, вернувшемуся домой, чтобы остыть и успокоиться после того, что произошло на Эссекс-стрит. Он притворился, что сочувствует брату, которого Доулинг так обидел, обратившись ко мне. Они выпили. Улучив подходящий момент, он влил в стакан брата смертельную дозу хлоргидрата. Но, торопясь исчезнуть до того, как яд начнет действовать, он позабыл о склянке со следами…

— Его пальцев! — воскликнул я.

— Как это, по счастью, и установил сейчас Лестрейд. Помните, что не далее как в прошлом декабре комиссия лорда Белпера рекомендовала для идентификации преступников вместо антропологических измерений шире использовать метод, предложенный Эдвардом Генри, — то есть определять их по отпечаткам пальцев? О деталях, если вам будет угодно, можете справиться в моей записной книжке. Это исключительно правильное решение, которое я совершенно одобряю. Генри весьма здравый специалист, к тому же не забывший отдать должное мне и моей монографии в том руководстве по практическому применению метода, которое он представил в полицию. Не успел Хью Абергавенни вернуться на Кингс-Бенч-уок, как его осенила мысль о необходимости стереть отпечатки. Он примчался в дом брата, но, слава богу, там уже находился Доулинг, и Хью не имел возможности исправить ошибку, не вызвав подозрений.

— Каким образом вам открылась истина?

— Я понял ее, знакомясь с рукописью. Первая глава новой книги написана превосходно, а оригинальность сюжета слишком очевидна, чтобы быть плодом фантазии человека, никогда не поднимавшегося выше пошлой стряпни. Я сразу понял, что Хью Абергавенни лжет, утверждая свое авторство. Должно быть, рукопись эту брат дал ему, чтоб узнать его мнение. Хью сказал Джону, что произведение его никуда не годится, а сам же тишком переписывал его от руки. — Холмс вздохнул. — Я никогда не устану сожалеть о том, что не сумел спасти Джона Абергавенни, Ватсон. Но капелькой утешения послужит лишь то, что напечатанный роман станет памятником погибшему.

— Это будет справедливо, — согласился я.

Бледные щеки моего друга вспыхнули румянцем.

— И я искренне верю, что и Хью Абергавенни получит по заслугам, когда делом его займется суд.

Того же желал и я, но убийца ухитрился обмануть правосудие. За пять дней до заседания суда по его делу он повесился в тюремной камере. Выяснилось, что не младший брат его, а он сам страдал приступами депрессии. Одна попытка свести счеты с жизнью за ним числилась и раньше. Он предпринял ее, когда последнюю его книгу дружно отвергли все лондонские издатели.

Примечания

1

Слова Алисы из «Приключений Алисы в Стране чудес» Льюиса Кэрролла. Перевод А. Щербакова.

(обратно)

2

Лекок — герой детективов Эмиля Габорио, агент французской Сюрте. В «Этюде в багровых тонах» Холмс именует его «жалким сопляком».

(обратно)

Оглавление




  • Загрузка...