Человек, который помнил всё (fb2)

- Человек, который помнил всё (пер. Александр Игоревич Корженевский) 574 Кб, 11с. (скачать fb2) - Роберт Силверберг

Настройки текста:



Однажды туманным утром в Лос-Анджелесе он увидел в очереди у кинотеатра девушку. Разумеется, он ее помнил.

— Привет, — сказал он.

Девушка обернулась, посмотрела на него, не узнавая, и облизнула кончиком языка губы.

— Я не думаю, что мы с вами когда-либо…

— Том Найлс, — представился он. — 1 января 1955 года. Вы сидели рядом со мной. «Огайо» против «Южной Калифорнии», счет 20:7. Не помните?

— Футбол? Но я за всю свою жизнь… Извините, мистер, я…

Какой — то мужчина шагнул в его сторону с сердитым выражением лица. Найлс знал, когда пора давать ходу. Он виновато улыбнулся и произнес:

— Извините, мисс. Видимо, я ошибся. Я принял вас за свою знакомую, Бетти Торранс. Извините.

Том двинулся прочь, когда позади раздался удивленный возглас: «Но я и есть Бетти Торранс!» Том не остановился.

«В двадцать восемь лет пора, наконец, поумнеть, — упрекнул он себя. — Нельзя постоянно забывать, что если ты помнишь людей, то они не всегда помнят тебя…»

Он дошагал до угла, свернул направо и пошел вдоль улицы с совершенно незнакомыми ему магазинами.

«1 января 1955 года. Стадион «Роуз Боул». Пасадена. Калифорния. Место Г126, теплый день, высокая влажность. Прибыл на стадион в 12.03. Один. Девушка, сидевшая по соседству, была одета в голубое хлопчатобумажное платье и белые туфли. В руках флажок команды Южной Калифорнии. Разговорились. Имя — Бетти Торранс, старшекурсница в Южнокалифорнийском университете, специализация — деловое администрирование. Парень, который пригласил ее на игру, слег за день до того с гриппом, но настоял, чтобы она все — таки сходила и посмотрела матч без него. Угостил ее горячей сосиской, 20 центов, без горчицы…» И еще, и еще. Найлс усилием воли загнал воспоминания обратно.

«…Очень хочу, чтобы мы победили. Я видела последнюю игру, когда наши выиграли на этом стадионе два года назад…»

…Да, это было в 1953–м. Калифорния — Висконсин, 7:0.

«Вы что, специально заучивали книгу рекордов?..»

И более старые воспоминания… Ядовитая реплика Бадди Колла 8 ноября 1939 года: «А вот идет Томми Найлс, человек — арифмометр! Ату его!» И острая жгучая боль от удара снежком прямо под левую лопатку, боль, которую он мог вызвать в памяти так же легко, как и любые другие воспоминания, всегда живущие в нем.

Насмешливые прозвища шагают в ногу со временем. Только Найлс не изменился. «Мальчик — У–Которого-Мозг-Как-Губка» превратился в «Мужчину — У–Которого-Мозг-Как-Губка».

Том заметил припаркованную на другой стороне улицы спортивную машину и тут же определил по номерному знаку, что она принадлежит Лесли Ф. Маршаллу (двадцать шесть лет, светлые волосы, голубые глаза), телевизионному актеру, снимавшемуся в следующих…

Пришло время перебираться, подумал Найлс. Он прожил в Лос-Анджелесе десять месяцев, и груз накопленных воспоминаний становился слишком тяжел. Он здоровался на улицах с большим количеством людей, которые уже давно его забыли.

Том улыбнулся мальчишке — газетчику, у которого купил в прошлом мае 13 числа «Экземайнер», и, привычно получив в ответ пустой взгляд, направился к ближайшему автобусному вокзалу.

Это долгое странствие началось для Найлса 11 октября 1929 года в маленьком городке Лоури-Бридж в штате Огайо. Третий ребенок в семье вполне нормальных родителей. Старшие брат и сестра не проявляли в своем поведении ничего особенного. Зато он…

Впервые это случилось, когда Том только — только научился выговаривать несколько слов. Соседка заглянула в дом и сказала его матери: «Смотри, какой он уже большой, Мэри!»

Ему тогда не исполнилось еще и года, но он повторил буквально тем же самым тоном: «Смотри, какой он уже большой, Мэри!»

Свои первые двенадцать лет Том провел в Лоури-Бридж, штат Огайо, и позднее его нередко удивляло, как это он сумел продержаться там так долго.

В школу Том пошел с четырех лет. В одном классе с ним учились шестилетки, значительно превосходившие его координацией движений, но уступавшие во всем остальном. Он уже умел читать. Даже писать, хотя его детские пальцы быстро уставали держать ручку. И он умел запоминать.

Он запоминал ссоры родителей и слово в слово повторял сказанное любому, пока отец не выдрал его. Это Том тоже запомнил. Он запоминал, когда его брат с сестрой врали, и некоторое время старательно восстанавливал истину, но в конце концов его отучили делать и это тоже.

Как — то раз он прочел учебник до конца, и текст остался у него в памяти навсегда. Когда учитель задавал вопрос, тонкая рука Томми Найлса взлетала вверх еще до того, как остальные ученики понимали, о чем речь. Через некоторое время учитель дал ему понять, что вовсе не обязательно отвечать на каждый вопрос, даже если он всегда знает ответ, потому что в классе еще двадцать других учеников. Ну а «другие ученики» убедительно разъясняли ему это уже после уроков.

Он занял первое место на конкурсе устного чтения. Барри Харман, которому отец пообещал купить рукавицу для бейсбола, если тот победит, учил стихи несколько недель подряд, но, когда настала очередь Томми Найлса, он начал со слов «В начале сотворил Бог небо и землю», не останавливаясь, прошел через «Так совершенны небо и земля и все воинство их» и приступил к «Змей был хитрее всех зверей полевых, которых создал Господь бог». Он, наверно, продолжал бы декламировать Бытие, Исход и добрался бы аж до Книги Иисуса Навина, если бы ошарашенный проктор не остановил его, объявив победителем. Барри Харман не получил свою бейсбольную рукавицу, зато Томми Найлс заполучил синяк под глазом.

Девятый и десятый годы жизни он посвятил выработке умения казаться нормальным. Стычки после занятий прекратились, и он даже умудрился получить несколько четверок. Томми, взрослея, учился притворяться. Соседи облегченно вздыхали: наконец — то этот ужасный мальчишка перестал вытворять свои немыслимые штуки.

Томми подождал, когда ему исполнится двенадцать, и решил, что сумеет дальше позаботиться о себе сам. Взяв двадцать долларов из коробки для сбережений в глубине кухонного шкафа, которую родители считали хорошо спрятанной (мать упомянула о ней в присутствии Томми пять лет назад), он сел на товарный поезд до Чилликоте. Как давно это было!

В автобусе из Лос-Анджелеса ехало человек тридцать. Четверых пассажиров он знал по именам, но, будучи уверенным, что они давно его забыли, не стал вступать в разговоры.

Он никогда не мог оставаться в одном городе слишком долго. Приходилось перебираться на новые места, о которых у него не было старых воспоминаний, туда, где его не знает никто и он никого не знает. За шестнадцать лет, прошедшие с тех пор, как он убежал из дома, Том объездил немало городов, переменил множество работ.

Одно время он вычитывал гранки в книгоиздательской компании и делал работу за двоих. Обычно вычитывание выглядит так: один человек читает текст рукописи, другой — проверяет гранки. Найлс поступал проще: ему достаточно было прочесть рукопись один раз, после чего просмотреть гранки. Работа давала ему пятьдесят долларов в неделю, но потом пришло время менять место.

Довелось работать и «балаганным чудом» в бродячем цирке. Найлс тогда оказался совсем без денег и потому буквально вцепился в хозяина цирка: «Прочтите мне что угодно, абсолютно что угодно! Я запомню все!» Хозяин отнесся к предложению скептически, поскольку не представлял, куда подобный аттракцион можно приткнуть, однако сдался. Он зачитал редакционную статью из какой — то окружной газеты, и Том слово в слово ее повторил.

Работу он получил. За пятнадцать долларов в неделю плюс кормежка. Найлс сидел в маленькой будке с вывеской «Человек — магнитофон». Люди говорили или читали ему что — нибудь, а он тут же повторял. Довольно тупое занятие.

Автобус катился в затянутую туманом ночь.

Были у него и другие работы, и плохие, и хорошие, но ни на одной из них он долго не задерживался. Были у него и девушки. Все они, даже те, от которых он пытался скрывать свой дар, узнавали об этой особой способности и вскоре уходили от него. Кто способен жить с человеком, который никогда ничего не забывает?

Забыть — значит простить, подумал он. У людей память о старых обидах и ссорах обычно тает, и вновь восстанавливаются хорошие отношения. Но он не мог забыть и, следовательно, очень немногое мог простить.

Том закрыл глаза и откинулся на жесткую кожаную спинку сиденья. Равномерное покачивание автобуса постепенно усыпило его, и во сне он смог, наконец, отдохнуть: память не тревожила его во сне, и ему никогда ничего не снилось.

В Солт-Лейк-Сити он заплатил за проезд, вышел из автобуса и двинулся наугад по какой — то из улиц.

Нанявшись посудомойщиком в ресторане на окраине города. Том работал там, пока у него не скопилась сотня долларов. Потом опять перебрался на новое место, на этот раз автостопом до Шайенна. Прожил там месяц и ночным автобусом перебрался в Денвер, из Денвера путь лежал в Уичито.

Оттуда в Де-Мойн, затем в Миннеаполис, из Миннеаполиса в Милуоки, потом вниз через Иллинойс, намеренно минуя Чикаго, в Индианаполис. Старая история — эти переезды… Дождливым октябрьским днем, сняв комнату где — то в Индианаполисе, он безрадостно отпраздновал в одиночестве окончание двадцать девятого года своей жизни.

«Поздравляю тебя с днем рождения! Желаю счастья! — с горечью подумал он и взглянул на грязную зеленую стену. На стене немного неровно висела дешевая репродукция с картины Коро. — Я мог бы стать кем — то уникальным, одним из живых чудес света. А вместо этого я просто балаганное диво, ютящееся в мерзких дешевых комнатах».

Он окунулся в свою память и извлек оттуда Девятую симфонию Бетховена, исполненную под управлением Тосканини. Он слышал ее, когда жил в Нью-Йорке. Этот концерт казался ему несравненно лучше того, что впоследствии одобрил для записи на пластинку сам маэстро. У Найлса в памяти осталось все: и величественный гром литавр, и резонирующий, пугающий бас, рождающий великолепную мелодию финала, и даже фальшивая нота в партии валторны, которая, должно быть, вывела маэстро из себя. Даже раздражающий кашель, донесшийся с бельэтажа, когда звучало нежнейшее адажио, и резкий скрип его собственных ботинок, когда он чуть наклонился вперед…

Три месяца спустя, холодным январским вечером Том оказался в каком — то маленьком городке. Он не планировал заезжать сюда, но в Кентукки у него почти кончились деньги, и выбирать не приходилось. Том направлялся в Нью-Йорк, где он мог жить без проблем долгие месяцы.

Увидев впереди вывеску бара, Том двинулся к неоновому зареву: обычно он не пил, но сейчас ему просто необходимо было принять чего — нибудь согревающего.

В баре сидели пять человек, по виду — водители грузовиков. Найлс выпустил из рук свой чемодан, потер задубевшие ладони и выдохнул облако морозного воздуха. Бармен добродушно улыбнулся.

— Ну как там, холодно?

Найлс с трудом улыбнулся в ответ.

— Да уж, не вспотеешь.

Получив свой заказ, Том долго держал бокал в руках и потягивал виски мелкими глотками.

Вскоре он согрелся, почувствовал себя лучше, и в его сознание начали проникать доносящиеся из — за спины возгласы спорящих.

— А я тебе говорю, во втором матче Джо Луис превратил Шмелинга в отбивную! Нокаутировал его в первом же раунде!

— Ты рехнулся! Он за пятнадцать раундов едва — едва набрал на победу по очкам.

— Сдается мне…

— Спорим на десятку, что ему присудили победу по очкам за пятнадцать раундов, Мак?

— Мне совестно так тебя обдирать, приятель. Все знают, что он нокаутировал его в первом же раунде!

Найлс повернулся посмотреть, что происходит. Двое здоровенных водителей стояли нос к носу, и у него непроизвольно сработала мысль: «Луис нокаутировал Макса Шмелинга в первом раунде во время встречи на стадионе «Янки» 22 июня 1938 года». Однажды Найлс взглянул на страницу спортивного альманаха, где перечислялись победы Джо Луиса, и, конечно же, сведения остались в памяти.

Тот водитель, что был покрупнев, с размаху шлепнул на стойку банкноту. Первый взглянул на бармена и сказал:

— Ладно, Бад, ты у нас все знаешь. Вот и рассуди, кто прав насчет боя Луиса со Шмелингом.

Бармен, лысеющий человек с пустыми глазами, задумчиво пошамкал губами, поерзал немного и ответил:

— Не так — то легко это вспомнить. Прошло, считай, лет двадцать пять уже…

«Двадцать», — подумал Найлс.

— Однако попробую, — продолжил бармен. — Сдается мне… Вроде как припоминаю, что… Да, точно! Бой длился все пятнадцать раундов, и рефери присудили победу Луису. Я еще помню, была большая вонь в газетах по этому поводу.

Победная улыбка появилась на лице первого водителя, и он проворно засунул в карман обе бумажки. Второй скорчил недовольную мину и заорал:

— Вы двое все это заранее подстроили! Я, черт бы вас драл, точно знаю, что Луис нокаутировал немца в первом же раунде!

— Ты слышал, что человек сказал? Деньги мои!

— Нет, — неожиданно для себя произнес Найлс.

— Что ты сказал? — спросил тот, что проиграл десятку.

— Я сказал, что тебя обдурили. Луис выиграл бой в первом же раунде, как ты и говорил. 22 июня 1938 года. Стадион «Янки».

— А — а–а! Что я говорил! Гони сюда мои деньги!

Однако верзила — водитель с холодным лицом не обратил на этот крик никакого внимания и, уже сжимая кулаки, повернулся к Найлсу.

— Вот еще умник выискался! Ты что, знаток бокса значит?

— Я просто не хотел, чтобы человека обманули, — упрямо сказал Найлс.

Он знал, что за этим последует. Пьяный водитель, пошатываясь, двинулся в его сторону.

Первый удар пришелся Найлсу по ребрам, он охнул и отлетел на несколько шагов, но тут его схватили за горло и ударили еще три раза. Смутно он слышал чей — то голос:

— Эй, отпусти парня! Ты же его так убьешь!

Сквозь полуприкрытые веки Найлс увидел, как трое оттаскивают озверевшего водителя, но тот вывернулся и напоследок нанес Тому еще один удар в живот.

Найлс усилием воли заставил себя стоять прямо.

— Ты как, в порядке? — спросил кто — то участливо. — Вот черт! Эти парни заводятся с пол — оборота. Не стоило с ними связываться.

— Все нормально, — пробормотал Том без особой уверенности, потом подхватил чемодан и, запахнув пальто поплотнее, вышел из бара, едва переставляя ноги. Шагов через пятнадцать боль стала невыносимой. Его вдруг согнуло, и он упал в темноте лицом вперед.

…Теплая постель с чистыми, свежими, мягкими простынями… Найлс приходил в себя медленно, сначала даже не догадываясь, куда попал, но потом его безукоризненная память напомнила о том, что с ним произошло предыдущим вечером.

Значит, его нашли и доставили в больницу. Хорошо. Он мог запросто умереть там в снегу, но кто — то наткнулся на него и отвез в больницу.

Том осторожно ощупал бок. Похоже, ребра целы; он отделался синяками. Очевидно, через пару дней его отпустят.

— О, вы уже проснулись, мистер Найлс, — послышался рядом радостный голос. — Я приготовлю вам чай.

Он поднял голову, и это движение отдалось резким приступом боли. Оказалось, говорит медсестра (года двадцать два или двадцать три, мягкие волнистые волосы, большие голубые глаза).

— Я — мисс Кэролл, дневная медсестра. Вас что — нибудь беспокоит?

— Все хорошо, — ответил Найлс, — где я?

— В центральной окружной больнице. Вас привезли вчера поздно вечером: видимо, вас избили и бросили на обочине дороги. По счастливой случайности Марк Маккензи выгуливал в это время свою собаку… — она взглянула на него уже с серьезным, выражением лица. — Мистер Найлс, вы помните вчерашний вечер?

Он усмехнулся.

— Я достаточно хорошо помню, что произошло. Сильно мне досталось?

— Несколько синяков на теле, общее переохлаждение и шок, — сказала медсестра. — Чуть позже, когда вы поедите, доктор проведет тщательный осмотр.

Том смотрел ей вслед, пока стройная фигурка не скрылась за дверью.

Вскоре дверь снова открылась и вошла медсестра с небольшим эмалированным подносом и стаканом чая.

— Вы ни за что не догадаетесь, какой у меня для вас сюрприз, мистер Найлс. К вам посетитель. Ваша мать.

— Моя мать…

— Она увидела в местной газете заметку о том, что с вами произошло, и теперь ждет в холле. Можно ее пригласить?

— Да, — ответил Найлс хриплым голосом.

Медсестра снова удалилась. «Боже, — подумал он. — Если б только знать, что я так близко от дома…»

Меньше всего он хотел увидеть свою мать. Самые давние и самые ужасные его воспоминания вырвались из темного закутка памяти. Внезапный переход из тепла в холод, из темноты на свет, звонкий шлепок тяжелой руки, обжигающая боль понимания, что безопасное существование закончилось, что отныне он будет жить и, следовательно, страдать…

— Здравствуй, Том. Мы так давно не виделись.

Семнадцать лет состарили ее, прочертили морщины на лице; щеки немного провисли, глаза утратили прежний блеск, волосы поседели. Но она улыбалась. И, к своему удивлению, Том улыбнулся в ответ.

— Здравствуй, мама…

— Я прочла в газете… Там сообщалось, что на окраине города нашли человека лет тридцати с документами на имя Томаса Р. Найлса. Я приехала… И оказалось, это действительно ты.

Ложь просилась на язык, но это была добрая ложь, и он солгал:

— Я добирался домой. Автостопом. Хотел тебя увидеть, но по дороге попал в небольшую передрягу.

— Я рада, что ты вернулся, Том. С тех пор, как умер твой отец, мне было так одиноко… Хэнк женился, Мариан вышла замуж.

Том откинулся на подушку, удивляясь, почему он испытывает только теплые чувства.

— Как ты? Все эти годы, Том? Наверно, нелегко было!

— Нелегко, — согласился Том. — Ты же знаешь, почему я убежал?

— Потому что ты никогда ничего не забываешь. Я знаю. У твоего деда тоже такое было.

— У моего деда? Но…

— Это тебе от него передалось. Я никогда о нем не рассказывала… Он не очень ладил со всеми нами. Поэтому я всегда понимала, что когда — нибудь ты уйдешь так же, как он. Ты женат?

Том покачал головой.

— Пора, наверно, уже, Том. Тебе почти тридцать.

Дверь в палату открылась, и вошел врач.

Пока врач ощупывал его, Найлс задумчиво глядел в потолок. В нем креп. о смешанное чувство удивления и восторга, и Том понял, что следовало вернуться домой гораздо раньше. Он изменился, он осознал это только сейчас.

Он обладал потрясающим даром. И до этого момента слишком большим для него. Жалея и мучая себя, отказывался простить несовершенство обычных забывчивых людей, и они отплачивали ему ненавистью. Но нельзя всю жизнь бежать от людей. Время, когда положено повзрослеть, должно было прийти.

Его дед обладал таким же даром. Значит, память передается генетически. Он сможет жениться, вырастить детей, и они тоже будут помнить все.

Том ясно видел перед собой, что ему будет нужно в жизни: жена, дом, дети…

— …Отдыхать, побольше пить горячего, и через пару дней, мистер Найлс, будете, как новенький, — говорил врач. — Вам что — нибудь нужно прямо сейчас?

— Да, попросите, пожалуйста, зайти медсестру.

Врач улыбнулся и вышел. Найлс остался ждать, радостно переживая рождение нового «я», потом настроился на воспоминание о третьем акте «Мейстерзингеров», отзывающееся в памяти ликующей фоновой музыкой. Когда вошла медсестра, он улыбался и все еще пытался сообразить, как начать разговор.

Перевод с английского Александра КОРЖЕНЕВСКОГО