Одинокие песни Ларена Дорра (fb2)

- Одинокие песни Ларена Дорра (пер. Карина Пилоян) (и.с. Бобок : альманах-10) 164 Кб, 22с. (скачать fb2) - Джордж Рэймонд Ричард Мартин

Настройки текста:



Джордж Р. Р. Мартин Одинокие песни Ларена Дорра

На свете есть девушка, которая ходит между мирами.

У нее серые глаза и белая кожа. Ее волосы, как черный водопад, с почти незаметным отливом красного. Вокруг головы она носит обруч из блестящего полированного металла; темный венец, который удерживает непослушные локоны и иногда отбрасывает глубокие тени в ее глаза. Девушку зовут Шарри, и она знает, где ворота.

Начало этой истории потеряно для нас вместе с памятью о том мире, откуда девушка появилась. Конец? Конца еще нет, и лишь когда он наступит, мы узнаем его.

У нас есть только середина или, вернее, часть этой середины, небольшой фрагмент истории, ставшей теперь легендой. Домыслы, замыслы, изыски. Об одном мире, который посетила Шарри, о печальном певце Ларене Дорре и об их краткой волнующей встрече.


Первое, что она увидела, была долина, охваченная сумерками. Тучное фиолетовое солнце висело над самым гребнем горы, и его косые лучи бесшумно опускались в густой лес. Деревья в этом лесу имели блестящие черные стволы и бесцветные прозрачные листья. Единственными звуками, разрывающими тишину, были крики рыдающих птиц, вылетевших ближе к ночи, и шум стремительного горного потока, разрезающего лес на две части.

Вот так, через невидимые ворота, усталая и перепачканная кровью, Шарри пришла в мир Ларена Дорра. На ней было простенькое, когда-то белое, а теперь в бурых пятнах, платье и тяжелый меховой плащ, разорванный на спине. Ее левая рука, изящная и тонкая, кровоточила от многочисленных ран. Она стояла на берегу ручья.

Шарри быстро и тревожно осмотрелась вокруг, а потом опустилась на колени, чтобы обмыть раны. Вода, несмотря на сильное течение, была темная и зеленоватая. Нельзя было сказать, безопасна ли она, но Шарри слишком ослабела и чертовски хотела пить. Она жадно припала к воде, и только затем промыла и перевязала руку лоскутами, оторванными от подола платья. Когда пылающее лиловое солнце скрылось за склоном, Шарри медленно поднялась и пошла прочь от ручья к укромному месту между деревьев. И там на охапке прозрачных листьев погрузилась в глубокий беспокойный сон.

Она проснулась в чьих-то объятиях. Сильные руки легко подхватили и куда-то несли ее. Шарри начала сопротивляться, но руки только крепче сжимались и не выпускали свою добычу.

— Полегче, — раздался насмешливый голос, и сквозь туман, застилавший ей глаза, девушка разглядела лицо. Лицо мужчины, узкое и длинное, но во всяком случае доброе.

— Ты слишком слаба, — сказал он. — Надвигается ночь, а мы должны быть внутри, когда стемнеет.

— Почему? — удивилась она. И не дождавшись ответа, добавила: — Кто ты? Куда мы идем?

— В безопасное место. — На этот раз он ответил.

— К тебе домой?

— Нет. — Он сказал это так тихо, что она едва услышала его голос. — Нет. Не домой. Разве это дом? Хотя, впрочем, все равно.

Она слышала тихие всплески, очевидно, он переносил ее через ручей. На какое-то мгновение она увидела мрачный изгибающийся силуэт трехбашенного замка на вершине холма, за который легло солнце. Его последние лучи делали громаду здания совершенно черной, и Шарри могла поклясться, что никакого замка раньше не было. «Странно, — подумала она, — что я не бывала здесь прежде».

И уснула.

Когда Шарри проснулась, он был рядом и наблюдал за ней. Она лежала под ворохом мягких шерстяных одеял на кровати, снабженной пологом. Но занавеси были раздвинуты, и хозяин сидел посредине комнаты в большом кресле, укрытом в тени. Свет свечей отражался в глазах мужчины, его руки были изящно сложены на груди, словно для молитвы.

— Тебе лучше? — спросил он, не двигаясь.

Она села в постели и только тут заметила, что обнажена. Стремительно, как подозрение, быстрее, чем мысль, ее рука взметнулась к голове. Темный обруч был по-прежнему на месте. Его металл приятно холодил лоб. Со вздохом облегчения она откинулась на мягкие подушки и задернула полог.

— Немного лучше, — ответила она. И уже произнеся это, увидела, что ее раны исчезли.

Мужчина улыбнулся печальной задумчивой улыбкой. У него было мужественное лицо и волосы цвета древесного угля, которые завивались ленивыми локонами и падали на темные глаза, посаженные чуть широко для того, чтобы его лицо казалось гармоничным. Даже сидя, он казался высоким. И стройным. На нем был охотничий костюм и накидка из тонкой темно-серой кожи, а поверх нее он носил уныние, как плащ.

— Отметины когтей, — сказал он в раздумии, продолжая улыбаться, — следы когтей на твоей руке и порванная на спине одежда. Кто-то не любит тебя.

— Что? — поежилась Шарри. — Блюститель, страж у ворот. — Она вздохнула. — Там всегда на воротах стража. Семеро не любят, когда мы движемся от мира к миру. Меня же они любят меньше всего.

Руки мужчины разомкнулись и опустились на деревянные подлокотники кресла. Он согласно кивал головой, на его лице блуждала все та же задумчивая улыбка.

— Что же потом? — он пристально смотрел на нее. — Вероятно — обруч, если я не ошибаюсь.

— Ты ошибся. Нечто большее, чем ты думаешь. Кто ты? Что это за мир?

— Мой мир, — ответил он спокойно. — Я называл его тысячу раз, но увы, ни одно имя не казалось мне правильным. Было, пожалуй, одно, которое мне понравилось, вполне подходящее имя. Но я забыл его. Это было слишком давно. Меня зовут Ларен Дорр. Или таковым было мое имя, когда я еще нуждался в подобных вещах. Здесь это кажется чем-то глупым. Но, по крайней мере, я не забыл его.

— Твой мир, — мечтательно протянула Шарри. — Тогда ты король? Или бог?

— Да, — улыбнулся Ларен Дорр. — Мало того, я тот, кем пожелаю быть. Вокруг нет никого, кто поспорил бы с этим.

— Что ты сделал с моими ранами?

— Я их вылечил. — Он извиняюще пожал плечами. — Это мой мир. И я обладаю в нем некоторой силой. Не той, конечно, которую мне хотелось бы иметь. Но никто не имеет всей силы.

— Ой ли? — Она не выглядела убежденной.

Ларен невольно взмахнул рукой.

— Похоже, ты мне не веришь? Ну, конечно же, твой обруч. Хорошо. Но это только наполовину правда. Я действительно не могу повредить тебе; с моей, ой ли, силой, пока он на тебе. Однако, я могу помочь.

Он снова улыбнулся, его серые глаза стали кроткими и мечтательными.

— Хотя, какая разница? Даже если бы я мог, я все равно не причинил бы тебе зла, Шарри. Поверь этому. — И добавил совсем тихо: — Сколько времени прошло…

— Ты знаешь, как меня зовут. Но откуда?

Ларен молча встал. Продолжая улыбаться, он подошел к ней и сел на край постели. Прежде, чем ответить, он взял ее руку и нежно задержал в своей.

— Да, я знаю твое имя. Ты — Шарри, которая странствует между мирами. Множество веков назад, когда эти горы имели другие очертания, а фиолетовое солнце горело алым, в самом начале нового круга, они пришли ко мне и сказали, что появишься ты. Я ненавижу их всех, Семерых, и всегда буду ненавидеть. Но в ту ночь я обрадовался их предсказанию. Они открыли мне твое имя, то, что ты придешь сюда, в мой мир, и еще одну вещь. Но и этого было достаточно. Это было обещание. Обещание конца ли, начала ли — неважно. Главное — перемены. Любая перемена долгожданна в этом мире. Я был здесь один тысячу солнечных циклов, Шарри, а каждый цикл длился века. И не так уж много событий, отмечающих течение времени.

Шарри сдвинула брови. Встряхнула своими длинными черными волосами, в тусклом свете свечей их мягкая краснота обозначилась ярче.

— Значит, они опередили меня, — медленно проговорила она. — Но неужели они могли знать все, что случится?

Голос девушки дрожал. Она испытующе смотрела на Ларена.

— Что еще они сказали тебе?

Он очень мягко сжал ее руку.

— Они сказали, что я полюблю тебя, — ответил Ларен, его речь по-прежнему звучала печально. — Немного ума нужно для такой проницательности. Было время — я думаю, солнце тогда светило желтым, — когда я понял, что смогу полюбить даже голос, лишь бы он не был эхом моего собственного.


Шарри проснулась на рассвете. Яркие лучи фиолетового солнца проникли сквозь высокое сводчатое окно и наполнили ее комнату мягким лиловым светом. Странно, Шарри вспомнила, что ночью окна в спальне не имелось. Рядом с ней на кровати была приготовлена одежда: широкая желтая накидка, темно-вишневое платье, украшенное драгоценными камнями, и костюм цвета зеленого леса. Она выбрала костюм и тщательно оделась. Вполне довольная собой, она внезапно нахмурилась и быстро подошла к окну.

Она была в башне. Внизу она увидела полуобвалившуюся каменную стену и пыльный треугольный двор. Две другие башни, витые, с остроконечными конусообразными шпилями, очень похожие одна на другую, поднимались в остальных углах треугольника. Дул сильный ветер. Он развевал полотна серых знамен, расставленных вдоль стены, но никакого иного движения не было заметно.

И еще. За каменной оградой Шарри не увидела долины. Сам замок, его двор и изогнутые башни находились на вершине горы. Во всех направлениях, докуда хватало ее взгляда, вырисовывались высокие горные хребты, черные отвесные скалы и каменистые зубчатые перекаты, покрытые ослепительно чистым снегом, сверкающим под фиолетовым солнцем. Окно оказалось закрытым, но даже отсюда ветер выглядел злым и холодным.

Дверь спальни была не заперта. Шарри быстро спустилась вниз по изогнутой каменной лестнице, пересекла двор и направилась к главному зданию, низкому деревянному строению, прилепившемуся к внутренней части стены. Она миновала множество комнат, часть из которых была в запустении, зато другие были убраны с королевской роскошью, пока не нашла Ларена Дорра. Он сидел в обеденной зале и завтракал.

Рядом с ним стояло пустое кресло. Стол по всей своей длине был заставлен напитками и яствами. Шарри села и протянула руку за горячим бисквитом, изо всех сил стараясь улыбаться. Ларен улыбался ей в ответ.

— Я ухожу сегодня, — наконец произнесла она между двумя кусочками бисквита. — Прости, Ларен. Мне нужно найти ворота.

Дух безнадежной печали никогда не покидал Ларена. Его верный и единственный друг.

— То же самое ты говорила сегодня ночью, — сказал он со вздохом. — Кажется, зря я ждал так долго.

На столе было мясо в горшочках, нежная зелень, сладкие пирожные, несколько видов сыра, фрукты и молоко. Шарри молча наполнила тарелку, опустив голову и избегая смотреть на Ларена.

— Прости, — вновь повторила она.

— Останься, прошу тебя. — Его голос дрожал. — Я думаю, ты можешь себе это позволить. Дай мне возможность показать тебе то, что я умею. Позволь мне спеть для тебя.

Он смотрел на нее грустно и слишком устало. Но в глазах его затаилась мольба.

Шарри колебалась.

— Пожалуй… мне понадобится время, чтобы отыскать ворота. Я смогу побыть с тобой еще немного. Но, Ларен, я действительно должна идти. Я дала обещание. Ты понимаешь?

— Да. Однако, имей в виду, я знаю, где находятся ворота. Я могу показать их тебе и тем самым облегчу твои поиски. Останься здесь на месяц. Месяц — кажется, так вы измеряете свое время? А потом я отведу тебя к воротам. За тобой так долго охотились. Ты просто обязана отдохнуть.

Она медленно и задумчиво жевала ломтики фруктов, время от времени поглядывая на него.

— Вероятно, я соглашусь, — сказала она после долгого раздумия. — Там, конечно же, будет стража. И тогда ты сможешь мне помочь. Месяц… Это не так много. В одном из миров я была намного дольше.

Она согласно кивнула, ее лицо засветилось улыбкой.

— Да, и еще раз да. Я думаю, это будет неплохо.

Он робко коснулся ее руки. После завтрака он покажет ей мир, который они дали ему.


Они стояли бок о бок на маленьком балконе наверху самой высокой из трех башен. Шарри в изумрудно-зеленом, и Ларен, внимательный и взволнованный, в сером. Они стояли, не двигаясь, и Ларен вращал мир вокруг них. Он заставил замок летать над беспокойными пенными морями, и длинные черные змеиные головы выглядывали из воды, наблюдая за их движением. Они спускались в громадные, с гулким эхом пещеры, залитые зеленоватым светом, где плачущие сталактиты проплывали между башен, а при выходе из пещер паслись стада слепых белых коз, жалобно стонущих при их появлении. Ларен улыбался и ударял в ладоши. Непроходимые джунгли поднимались вокруг них. Деревья, которые опережая друг друга, рвались ввысь каучуковыми лестницами. Гигантские исполинские цветы тысячи различных оттенков. Клыкастые обезьяны, которые проворно взбирались на стены. Он снова хлопнул в ладоши, и стены замка очистились от назойливых животных. Грязный двор наполнился белым песком, и они оказались на бесконечном берегу холодного серого океана. Высоко над ними неторопливо описывала круги огромная голубая птица с шелковыми бумажными крыльями, ее полет был единственным движением в этом хрустально-прозрачном безмолвии. Он показывал ей этот мир снова и снова. И под конец когда сумерки, казалось, подкарауливали их в каждом новом месте, он вернул замок на вершину холма над долиной. Шарри посмотрела вниз и увидела чащу деревьев с черной корой, ручей, возле которого он нашел ее, и услышала рыдающие крики ночных птиц среди прозрачных листьев.

— Это неплохой мир, — сказала она, повернувшись к нему на балконе.

— Да, — согласился Ларен. Его руки опирались о холодные каменные перила, а взгляд блуждал где-то далеко. — Это не самый плохой мир. Я обошел его однажды с мечом и дорожным посохом. Это доставило мне радость и настоящее волнение. Новая тайна за каждым холмом. — Он тихо рассмеялся. — Но это было слишком давно. Теперь я знаю, что кроется за холмами. Остальное пустой горизонт.

Он взглянул на нее и как-то по-особенному пожал плечами.

— Впрочем, здесь сущий ад. Но это мой мир.

— Ты можешь уйти со мной, — сказала она. — Мы найдем ворота и уйдем отсюда. Есть другие миры. Возможно, они не такие удивительные и прекрасные, но там ты будешь не один.

Он снова пожал плечами.

— Ты говоришь об этом так легко. — Его голос звучал беззаботно. — Я давно нашел ворота, Шарри. Я пробовал тысячи раз. Стража не останавливала меня. На какой-то миг я видел проблеск иного мира и вдруг снова оказывался во дворе. Нет. Я не могу уйти.

Она коснулась его руки.

— Как печально. Так долго быть одному. Я думаю, ты очень сильный, Ларен. Будь я на твоем месте, я давно бы сошла с ума.

— Я и сходил с ума. Тысячи раз. Но они исцеляли меня, дорогая. Они всегда возвращали мне разум.

Он пожал плечами и обнял ее. Ветер становился все холоднее.

— Пойдем, — сказал он. — Мы должны быть внутри до наступления темноты.

Они пришли в ее спальню. Шарри забралась на постель, Ларен вышел на несколько минут и вернулся с подносом, на котором было жареное мясо с темной корочкой снаружи и розовое внутри, горячий хлеб и вино. Они ели, и они разговаривали.

— Почему ты здесь? — спросила она, прожевав кусочек мяса. — Чем ты провинился перед ними? Кем ты был прежде?

— Я почти не помню этого, разве только в снах, — задумчиво проговорил он. — Но часто я не могу понять, какие из них были правдой, а какие порождением моего сумасшествия. — Он вздохнул. — Иногда мне снилось, что я был королем, великим королем мира иного, чем этот. И моим преступлением было то, что я сделал людей своего королевства счастливыми. Тогда они отвернулись от Семерых, и храмы мира опустели. Однажды я проснулся утром в своем замке и увидел, что все мои слуги исчезли. Я вышел наружу и понял, что исчезло все: мои люди, мой мир и даже та женщина, которая спала рядом со мною.

Но были и другие сны. Порой мне казалось, что я был богом. Или почти богом. Я обладал властью и знаниями. Но это не были знания Семерых, и поэтому они боялись меня, каждый из них, ибо я был равен им. Однако я не мог встретить всех Семерых вместе, а именно этого они добивались от меня. Они вымотали все мои силы, лишили меня знаний и поместили сюда, в этот забытый мир. Да, это была жестокая насмешка. Как бог я учил, что люди повернутся друг к другу, они минуют бездонную пропасть, если пойдут путем Смеха, Любви и Беседы. И вот все эти вещи Семеро отняли у меня.

Но даже это не самое худшее. Ужас вселялся в меня при мысли, что я всегда был здесь, что я родился здесь бесконечно много веков назад, и все мои воспоминания лишь лживые наваждения, призванные приносить мне боль своей бесчеловечной надеждой.

Шарри молча смотрела на него, пока он говорил. Человек, который сидел напротив нее, сейчас не принадлежал ни к одному миру. Он был в своей собственной стране, в своем мире, полном тумана, снов и полувоскрешенных воспоминаний.

Он говорил очень медленно, голос походил на синий туман, который безвольно вытекал, клубился и скрывал многие вещи. И вы знаете, что есть вещи, которые вынашиваются в душе вдали от чужих взглядов, и до них вы никогда не доберетесь.

Ларен остановился, его глаза приобрели прежнюю ясность.

— Ах, Шарри, — сказал он. — Будь осторожна, когда пойдешь. Даже твой обруч не поможет тебе, если они встанут на твоем пути. Тогда бледный ребенок Баккалон будет плакать о тебе, хмурый Наа-Слац питаться твоей болью, а прекрасная Саагель будет тешиться твоей душою.

Шарри вздрогнула и отрезала другой кусок мяса. Но стэйк оказался холодным и жестким, а когда она взглянула на свечи, она увидела, что многие из них уже догорели. Сколько времени она слушала его рассказ?

— Подожди, — сказал он, поднялся и вышел в дверь, рядом с которой совсем недавно было окно. Сейчас на этом месте были только шершавые серые камни. С последними лучами солнца стекло превратилось в глухую непроницаемую стену. Ларен отсутствовал недолго, он вернулся в комнату с мягко светящимся музыкальным инструментом из странного черного дерева на кожаном ремне, перекинутом через шею. Шарри никогда не видела ничего подобного. В нем было шестнадцать струн, каждая разного цвета, словно шестнадцать лучей яркого света бежали вверх и вниз, соединяя полированные части диковинного инструмента. Когда Ларен сел, дно инструмента опустилось на пол, а верх с подобием колков почти касался его плеча. Музыкант легонько встряхнул свое детище, лучи засверкали, и комната вдруг наполнилась быстрыми причудливыми звуками.

— Мой собеседник, — улыбнулся Ларен. Он снова качнул инструмент. Музыка возникла и замерла. Напрасная какофония без стройной мелодии. Но вот он коснулся блестящих струн, своими тонкими нервными пальцами, и вся комната наполнилась игрой света и цвета.

Жил-был король в владениях своих,
Но подданных тот не имел король…

…смолкли первые слова, спетые низким благозвучным голосом, густым и молочным, как утренний туман. Продолжение песни — Шарри ухватилась за него, вслушивалась в каждое слово, старалась запомнить, но забыла все. Слова задевали, трогали ее, потом уходили обратно в туман, возвращались и пропадали снова так быстро, что она не могла их удержать. Вместе со словами — музыка; тоскующая и печальная, полная невысказанной тайны, вбирающая ее, рыдающая у нее на плече, и обещающая тысячи нерассказанных историй. Свечи загорелись ярче, круги света росли, танцевали, соединялись вместе. Воздух в комнате, казалось, был напоен цветом.

Слова, музыка, свет — Ларен Дорр сложил их воедино перед взглядом своей королевы.

Шарри увидела его таким, каким он был в своих снах. Королем, сильным, высоким и по-прежнему гордым. Его волосы были иссиня-черными, как у нее, а глаза вбирали и дарили. Теперь он был во всем белом: тонкие облегающие рейтузы, рубашка, пузырившаяся на рукавах и широкий плащ, который развевался от ветра, как крылья диковинной птицы. Вокруг лба у него был обруч из светлого серебра, а на поясе тонкий сверкающий боевой меч. Это был Ларен, этот молодой король, это было его сновидение. Она видела, как он метался из комнаты в комнату, в отчаянии выбежал наружу и столкнулся лицом к лицу с миром, им прежде никогда не виденным. Она наблюдала, как он покинул замок и двинулся в сторону тумана, приняв его за дым костров. Он шел и шел, и новые дали открывались перед ним каждый новый день. Огромное тучное солнце горело красным, потом становилось желтым и оранжевым, но по-прежнему его мир был пуст. Он обошел все места, которые утром показывал ей; эти и еще многие; и тогда к нему, навеки утратившему желание дома, пришел его замок.

Его белые одежды к тому времени стали серыми. Но песня еще не закончилась. Шли годы и столетия, Ларен похудел, осунулся, в его глазах загорелся сумасшедший огонь, но он не постарел ни на йоту. Солнце светило зеленым, потом фиолетовым и наконец, беспощадно-бледно-голубым. И с каждым кругом все меньше и меньше красок становилось в его мире. Об этом пел Ларен. О нескончаемой веренице пустых дней и ночей, когда только музыка и память сохраняли его здравомыслие.

Когда музыка стихла, видения исчезли, и нежный голос певца отзвучал в последний раз, Ларен улыбнулся и взглянул на Шарри. Она поняла, что дрожит.

— Спасибо, — ласково сказала она, зябко поводя плечами.

Ларен взял свой инструмент и оставил ее одну.

Следующий день выдался холодным и хмурым. Однако Ларен предложил ей выйти в лес поохотиться. Они преследовали странного зверя, наполовину кошку, наполовину газель, но навряд ли могли догнать его. Хотя если бы это им вдруг удалось, их бы встретили острые когти и мощные клыки. Но Шарри это не волновало. Она предпочитала азарт погони, а не убийство. Было какое-то бесшабашное и дикое веселье в этих гонках по мрачному лесу. Крепко сжимать в руках лук, которым никогда не пользовалась, и нести за спиной колчан со стрелами, вырезанными из сердцевины тех исполинских деревьев, которые их окружали. Они оба были укутаны в серый мех, и Ларен весело улыбался ей из-под волчьего капюшона. Листья, чистые и хрупкие, как стекло, с приятным хрустом ломались у них под ногами, пока они бежали, а они все бежали и бежали.

Позже, не запятнанные кровью, но ужасно усталые, они вернулись в замок, где Ларен устроил великолепный пир в обеденной зале. Они улыбались друг другу с разных концов стола пятидесяти футов длиной, и Шарри следила за облаками, плывущими в окне над головой Ларена. Вскоре она увидела, как окно обратилось в камень.

— Почему это происходит? — спросила она. — И почему ты никогда не выходишь ночью?

Он пожал плечами.

— У меня есть на то причины. Ночи, скажем, не очень хороши здесь.

Он отхлебнул горячего приправленного пряностями вина из большого драгоценного кубка.

— В этом мире, из которого ты пришла — скажи мне, Шарри, там есть звезды?

— Да. Вернее, нет. Они были — очень давно. Но я еще помню. Ночи тогда стояли жаркие и темные, а звезды казались крошечными бисеринками света, далекими и очень холодными. Ты, наверное, мог видеть нечто подобное. Они переплетались в затейливые узоры, и мужчины моего мира, когда они были молодыми, давали имена каждому такому созвездию и рассказывали о них истории.

Ларен кивнул.

— Я думаю мне бы понравился твой мир, — сказал он. — Мой прежний немного походил на него. Только звезды были тысячи цветов, и они двигались, как призрачные шестеренки в ночи. Иногда они окутывались вуалью, чтобы скрыть свой свет. Тогда ночи становились белесыми и мерцающими, как осенняя паутина. В такое время мы любили выходить в море, я и та, которую я любил. Мы вместе ждали появления звезд. Это было хорошее время для песен.

Его голос снова стал печальным. Темнота прокралась в комнату, она наполнила воздух мраком и молчанием. Еда остыла, и Шарри уже не видела лица Ларена на расстоянии разделявших их пятидесяти футов. Тогда она встала, подошла к нему и непринужденно села на край стола рядом с его креслом. Ларен приветливо улыбнулся, и тотчас же, словно от порыва ветра, все факелы вдоль стен вспыхнули с удвоенной силой. Он предложил ей вина, и ее пальцы помедлили расставаться с его рукой когда она брала бокал.

— То, что ты рассказал… У меня тоже было такое, — медленно проговорила она. — В теплые дни, когда вокруг не было людей, нам нравилось вдвоем на берегу мне и Кайдару.

Она запнулась, глядя на него.

Его глаза стали холодными и колючими.

— Кайдар?

— Да. Он бы понравился тебе, Ларен. И думаю, что и он бы смог полюбить тебя. У него были рыжие, почти красные волосы, широкие плечи, и огонь горел в его глазах. Он обладал властью, гораздо большей, чем моя. И имел такую же волю. Они взяли его однажды ночью. Но не убили. Только унесли прочь от меня и из нашего мира. В тот день я поклялась, что найду его. Я знаю многие ворота, на мне темный обруч, и Семерым не так-то просто остановить меня.

Ларен выпил вина, его взгляд был прикован к пламени факелов.

— Существует бесконечно много миров, Шарри.

— Что ж, у меня достаточно времени. Ведь я не старею, Ларен. Мы были вместе очень недолго, но Кайдар открыл мне счастье. То, к которому Семеро не имеют никакого отношения. Мне было радостно смотреть на него, чувствовать его руки и видеть, как он смеется.

— Да. — Ларен Дор улыбнулся, но было что-то горькое и вымученное в его улыбке. В воздухе повисло молчание.

Шарри первая нарушила его.

— Мы, кажется, слишком далеко ушли от того, с чего начали. Ты так и не сказал, почему твои окна закрываются на ночь.

— Ты прошла много дорог, Шарри. Ты ходишь между мирами. Видела ли ты миры, в которых нет звезд?

— Очень часто, Ларен. Однажды я видела пустынный безлюдный мир, над которыми тлело остывшее солнце, а небо ночью казалось черной бездонной пропастью. Я видела землю хмурых уродливых шутов, где не было неба, и раскаленное солнце шипело и шкворчало в океане. Я бродила по торфянистой местности, поросшей вереском, и встретила там угрюмых волшебников, которые каждое утро зажигали радугу, чтобы осветить свою лишенную солнца землю.

— В этом мире тоже нет звезд, — сказал Ларен.

— И что… Именно это пугает тебя так сильно?

— Нет. Но существует нечто иное. — Он взглянул на нее. — Ты хочешь увидеть?

Она кивнула.

Столь же внезапно, как они и зажглись, все факелы в зале разом погасли. Комната утонула во мраке. Шарри взглянула через плечо Ларена. Каменная стена рассыпалась, высвобождая проем окна, в который с улицы проникал серый зыбкий свет.

Беззвездное небо было почти черным, но даже на этом темном фоне Шарри различила медленно движущуюся тень. Свет исходил от нее. Пыльный двор, зубчатая стена и серые знамена отчетливо вырисовывались под ее свечением. Девушка перевела взгляд наверх.

Нечто за стенами башни в упор смотрело на нее. Оно было величиной с гору и занимало половину неба. Оно имело грубые человеческие очертания, и хотя давало свет, рассеивающий темноту, Шарри вдруг поняла, что это была тьма по ту сторону тьмы. На тени было подобие капюшона и длинный плащ, а ниже нее расстилался мрак, более зловещий, чем мрак могилы. Единственными звуками были дыхание Ларена за ее спиной и биение ее собственного сердца. Но в своей голове Шарри слышала громкий дьявольский смех.

Эта тень на небе смотрела на нее и внутрь нее. Шарри почувствовала холодный мрак в своей душе. Ее тело словно оцепенело, и она не могла отвести взгляда, а тень все стояла и не уходила. Внезапно что-то внутри нее дрогнуло, и из чрева горы протянулась рука. На ладони стоял крошечный человечек, с огненными глазами, который корчился, кричал и взывал к ней.

Шарри вскрикнула и отвернулась. Когда она взглянула назад, окна уже не было. Все та же стена из серого камня, на ней по-прежнему горели факелы, а хозяин держал ее за плечи.

— Это не более, чем призрак, — мягко сказал он, нежно гладя ее волосы.

— Раньше я испытывал себя ночами, — добавил он больше для себя. — Но тщетно. Всякий раз они были там наверху, все Семеро и наблюдали за мной. Я видел их слишком часто, светящихся тусклым светом на фоне темного неба. Они всегда держали тех, кого я любил. Теперь я уже не смотрю. Я скрываюсь внутри и пою свои песни, а мои окна сделаны из ночного камня.

— Я чувствовала… отвращение, — она еще дрожала.

— Пойдем, — сказал он. — Наверху есть вода. Ты умоешься, и тебе станет легче. А потом я спою для тебя.

Он взял ее за руку и повел по узкой лестнице.

Пока Шарри принимала ванну, Ларен сходил за инструментом, и теперь тихонько наигрывал в спальне. Он ждал ее, когда она вернулась с головы до пят укутанная в мохнатое бежевое полотенце. Она села на кровать, расчесывала волосы и улыбалась.

И Ларен дал ей видения.

Теперь он пел о другом своем сне, в котором он был богом и заклятым врагом Семерых. Музыка билась диким и взбешенным существом, изрыгающим ужас и молнии. Перед нею расстилалась картина кровавого поля боя, на котором смертельно-бледный Ларен сражался с тенями и призраками. Кошмаров было семь. Они образовали кольцо вокруг Ларена Дорра и жалили его острыми черными пиками, а молодой бог отвечал им огнем и бурями. Но вот им удалось сокрушить его, тогда свет померк, песня стала тихой и печальной, а видения затуманились, перед глазами Шарри проходили полные сновидений века одиночества.

Едва финальные звуки растаяли в воздухе, и исчезло последнее видение, Ларен начал снова. Это была новая песня, певец знал ее не очень хорошо. Его пальцы, нервные и изящные, сбивались и возвращались к началу, его голос дрожал в некоторых местах, когда он сочинял особенно трудную фразу. И Шарри знала, почему. Эта песня была о ней, о ее поисках. О сжигающей любви и бесконечных странствиях: слово за словом, о темном обруче и бдительной страже, побеждающей когтями, подлостью и ложью. Он брал те слова, которые она говорила ему, изменял их и вплетал в песню. В комнате появились видения. В одном из них раскаленное белое солнце горело над вечным океаном и шипело в облаках пара. В другом ветхий старец, неподвластный времени, зажигал в небе радугу, чтобы прогнать тьму. Он пел о Кайдаре. И пел о нем правдиво. Он описал огонь, горевший в его глазах, и заставил Шарри поверить по-новому.

Но песня кончилась вопросом; куцый финал рассеялся в воздухе, эхо… эхо… они невольно выждали паузу, хотя оба знали, что больше ничего не будет. Пока не будет.

Шарри расплакалась.

— Мой путь, Ларен, — прошептала она. И вслед за этим: — Спасибо. Ты вернул мне Кайдара.

— Это только песня, — сказал он, пожимая плечами. — Но как давно я не пел новых песен.

Он вновь оставил ее. Она проводила его до двери, обернутая в пушистое полотенце и, прощаясь, он легко коснулся ее щеки. Шарри заперла дверь, мгновение постояла в задумчивости, а потом пошла от свечи к свече, возвращая их свет темноте своим дыханием. Она сбросила с себя полотенце и еще долго ворочалась под одеялами, томилась с открытыми глазами, пока к ней не пришел долгожданный сон.

Было еще темно, когда Шарри внезапно проснулась, сама не зная отчего. Она открыла глаза и, продолжала лежать, спокойно осматривая комнату. Вокруг ничего не изменилось, все было по-прежнему. Или изменилось?

Он сидел в кресле с деревянными ручками, с руками, сложенными на груди. Точно также он сидел тут в первый раз. Его глаза, широко открытые и неподвижные, темные и печальные, в комнате, скованной ночью. Он сидел молча.

— Ларен? — окликнула она чуть слышно, еще не вполне уверенная, что эти неясные очертания принадлежат именно ему.

— Да, — ответил он, не двигаясь. — Я уже вторую ночь смотрю на тебя, когда ты спишь. Я был здесь один так долго, что это трудно даже представить. И очень скоро я снова останусь один. Так что даже во сне твое присутствие для меня прекрасно.

— О, Ларен, — только и сказала она. Воцарилось молчание, долгая пауза, трудный молчаливый разговор. И тогда она отбросила одеяло, мужчина встал и медленно подошел к ней.

Вдвоем они видели годы, века, ушедшие и грядущие. Месяц, мгновение? Много больше.

Теперь они проводили вместе каждую ночь, и каждую ночь Ларен пел ей свои песни, а Шарри слушала их. Они говорили все ночи напролет, а днем плавали в душистой прозрачной воде, воспламененной лиловым сиянием неба. Они занимались любовью на отмелях из чудесного белого песка, и каждую минуту они говорили о любви. Но ничего в мире не остается неизменным. Как-то раз они поняли, что их время истекло. Накануне вечера того дня, который должен был стать последним, они долго бродили по лесу, где он когда-то нашел ее.

Ларен заново научился смеяться за этот месяц вдвоем с Шарри. Но теперь он снова был молчалив. Он шел медленно, крепко держа ее за руку, и его тоскливое настроение было более серое, чем шелковая рубаха, надетая на нем. Наконец, на берегу ручья с темной водой он сел и потянул ее вниз за собой. Они сняли обувь и погрузили ноги в прохладную воду. Был теплый вечер с легким переменчивым ветерком, и уже можно было услышать крики ночных птиц.

— Тебе пора идти. — Он по-прежнему держал ее за руку, избегая смотреть ей в глаза. Это был не вопрос, скорее, утверждение.

— Да, — ответила она; дух печали тоже коснулся ее, в ее голосе слышалась свинцовая тяжесть.

— Все мои миры покидали меня, Шарри, — сказал Ларен. — Я попробую, если получится, спеть тебе сейчас видение. Забавный сон о когда-то пустом мире, который наполнился нами и нашими детьми. Я ведь могу помечтать об этом. В моем мире достаточно прекрасных и удивительных тайн. Были бы только глаза, чтобы их видеть. А если ночи ужасны, что ж, мужчины всегда сталкивались с темными ночами в других мирах и во все времена. Поверь мне, я буду любить тебя, Шарри. Я постараюсь принести тебе счастье.

— Ларен… — начала она, но он остановил ее взглядом.

— Я понимаю, что могу только говорить об этом. У меня нет права. Кайдар делает тебя счастливой. И только самовлюбленный дурак, как я, может просить тебя отказаться от этого счастья, чтобы вкусить одни страдания. Кайдар весь смех и огонь, а я — серый туман, песня и грусть. Но я так долго был один, Шарри. Серое стало частью моей души, я не хочу, чтобы ты становилась печальной. Хотя…

Она обеими руками взяла его ладонь и быстро поцеловала. Потом выпустила руку и положила голову на его окаменевшее плечо.

— Постарайся пройти со мной, Ларен, — сказал она. — Держи мою руку, когда мы будем переступать ворота. Возможно, мой темный обруч поможет тебе.

— Я попробую сделать то, что ты просишь. Но не заставляй меня поверить, что это получится. — Он вздохнул. — Впереди тебя бесконечно много миров, Шарри, и мне грустно думать, что когда-нибудь этому придет конец. Но он будет не здесь. Это я знаю. И возможно, все к лучшему. Мне трудно представить, что же большее я мог еще получить. Я помню любовь довольно смутно, хотя при желании я мог бы воскресить в памяти, какая она. Но я помню, что она никогда не бывает вечной. А здесь мы были бы только вдвоем, неизменные и бессмертные. Кто знает, может быть, мы возненавидели бы друг друга? Мне бы не хотелось этого.

Он посмотрел на нее и улыбнулся болезненной печальной улыбкой.

— Ты говоришь, что знала Кайдара очень недолго и была так влюблена в него. Возможно, я ошибаюсь. Но найдя Кайдара, ты можешь потерять его. Огонь выйдет, моя любовь, а магия исчезнет. И тогда, может быть, ты вспомнишь Ларена Дорра.

Шарри плакала. Ларен привлек ее к себе и, целуя, мягко прошептал: «Не надо».

Она ответила на его поцелуй, и они долго сидели рядом без слов.

Когда фиолетовые сумерки сгустились и стали почти черными, они обулись и поднялись. Ларен обнял ее и улыбнулся.

— Я должна идти, — сказала Шарри. — Я должна. Но уходить очень тяжело. Мне нужно, чтобы ты поверил этому.

— Я знаю, — улыбнулся он, — мне всегда казалось, что я люблю тебя, именно потому что ты уйдешь. Потому что ты не можешь забыть Кайдара и помнишь то обещание, которое дала ему. Ты — Шарри, которая странствует между мирами, и я думаю, что Семеро должны бояться тебя намного больше, чем какого-то бога, которым я, возможно, был. Если бы ты не была самой собой, я, наверное, не думал бы о тебе так много.

— Да? Но кто-то говорил, что смог бы полюбить даже голос, не будь он эхом его собственного.

Ларен пожал плечами.

— Моя любовь. Я часто говорю о тех вещах, которые были очень и очень давно.

Они вернулись в замок до наступления темноты для прощального ужина, прощальной ночи и прощальной песни. Они не ложились до рассвета, и Ларен пел ей свою новую песню. Хотя это была довольно бесцельная и бессвязная вещь о странствующем менестреле в одном воображаемом мире. Почти ничего интересного с менестрелем не происходило. Шарри никак не могла уловить смысла песни, да и Ларен пел ее весьма равнодушно. Она казалась каким-то странным и натянутым прощанием, и это мучило их обоих.

Он оставил ее с появлением солнца, пообещав переодеться и встретиться с ней во дворе. Он уже ждал ее там, когда она спустилась, и улыбался ей спокойно и самонадеянно. На нем был безупречно белый костюм, облегающие рейтузы, рубашка, пузырящаяся на рукавах и большой тяжелый плащ, полы которого развевались от поднимающегося ветра. Но фиолетовое солнце окрашивало его своими темными лучами.

Шарри подошла к Ларену и взяла его за руку. Она переоделась в грубую кожаную накидку, за поясом у нее был нож для непредвиденных переговоров со стражей. Ее черные волосы теперь с отливом лилового, развевались также свободно, как и ее плащ. Но темный обруч был на месте.

— Прощай, Ларен. — На него твердо смотрели серые глаза. — Я надеюсь, что хоть что-то дала тебе.

— Ты дала мне достаточно. На все века, которые идут, и солнечные циклы, которые лежат впереди. Я буду помнить. Я стану измерять время тобою. Когда однажды взойдет солнце, и его свет будет голубым, я скажу себе: «Да, это первое голубое солнце с той поры, когда Шарри приходила ко мне».

Она кивнула.

— У меня есть новое обещание. Когда-нибудь я найду Кайдара. И если я освобожу его, мы оба вернемся к тебе, и тогда мы соединим мой обруч и огонь Кайдара против всей тьмы Семерых.

— Хорошо. Если меня не будет здесь, можете оставить записку, — сказал он и усмехнулся.

— Теперь о воротах. Ты обещал мне их показать.

Ларен повернулся и указал на самую низкую башню. В ней Шарри еще не была. Покрытые копотью стены и широкая деревянная дверь. Ларен вытащил ключ.

— Здесь? — недоуменно спросила она. — В замке?

— Да. — Ответил он.

Они миновали двор и подошли к двери. Пока Ларен возился с замком, Шарри последний раз огляделась кругом. Две другие башни казались унылыми и мертвыми, двор был грязным и заброшенным, за высокими снежными вершинами виднелся только пустой горизонт. Не было слышно ни звука, лишь скрип ключа в проржавевшем замке, — и ни единого движения — только ветер гонял пыль по двору и раскачивал семь серых знамен, поставленных вдоль ограды. Шарри вздрогнула от внезапного чувства одиночества.

Ларен открыл дверь. Никакого прохода внутри — только плотная стена тумана. Без звука, без света, без надежды.

— Ваши ворота, моя госпожа.

Она осматривала их, как делала это множество раз. Что за мир будет следующим? Она желала бы знать. Но никогда не знала. Но, может быть, именно в нем она найдет Кайдара.

Она почувствовала руку Ларена на своем плече.

— Ты колеблешься? — тихо спросил он.

— Стража, — Шарри потянулась к ножу. — Там всегда стража.

Ларен вздохнул.

Да. Всегда. Там будут те, кто постарается разорвать тебя на куски, другие сделают так, чтобы ты заблудилась, а третьи укажут тебе неправильные ворота. Они будут бороться против тебя оружием, когтями и ложью. И наконец, там будет тот, кто захочет остановить тебя любовью. К тому же он будет искренним и никогда не споет тебе фальшиво.

Он безнадежно и любяще пожал плечами и подтолкнул ее к воротам.

* * *

Нашла ли она, наконец, свою любовь с глазами огня?

Или еще ищет? С какой стражей столкнется она в следующий раз?

Когда она бродит в ночи, чужая, в одиноком мире, светят ли звезды над ее головой?

Я не знаю. Он не знает. Возможно, даже Семеро не знают. Да. Они могущественны. Но не вся сила принадлежит им, и число миров намного больше, чем они могут сосчитать.

Есть девушка, которая ходит между мирами. Но ее тропинка затерялась во времени. Может быть, она умерла. А, может быть, нет. Вести медленно движутся между мирами, и не все из них правдивы.

Но одно мы знаем: в пустом замке под лиловым солнцем одинокий менестрель ждет и поет о ней.