загрузка...

Миры Империума (fb2)

- Миры Империума (пер. Александра Сергеевна Киланова, ...) (а.с. Шедевры фантастики) 1.59 Мб, 734с. (скачать fb2) - Кейт Лаумер

Настройки текста:



Кейт ЛАУМЕР Миры Империума

* * *

 Предисловие Гарри Тартлдава

«Империум» и его продолжение под названием «По ту сторону времени» — одни из первых произведений в жанре альтернативной истории, прочитанные мною в начале шестидесятых годов, Наряду с такими книгами, как «Чтобы не упал мрак» и «Человек в высоком замке», они расширили мои представления о жанре научной фантастики. Написанная несколько позже «Командировка в никуда» повествует о событиях, разворачивающихся в той же многоликой вселенной, но не является прямым продолжением первых двух частей: их главному герою Бриану Баярду в этой драме отведена второстепенная роль.

Думаю, первым из писателей транспортное средство, способное переносить героев с одной линии времени на другую, ввел X, Бим Пайпер в «Паратайм сториз». Кейт Лаумер стал первым и, по-моему, единственным, кто описал корабль типа «Модель-Т», предназначенный для путешествий между линиями времени. По версии писателя, это изобретение двух итальянских ученых девятнадцатого века — Максони и Кочини. Оно доступно каждому. Если действовать более или менее правильно, вы, как по мановению волшебной палочки, попадаете из одного альтернативного мира в другой. Но если ошиблись... берегитесь! Имеется огромное множество линий развития, где допустили промах и опрометчиво высвобожденная энергия разнесла планету в пух и прах. Вот так-то!

Среди именуемых Пустошью развалин угасших исторических альтернатив помещается мир Империума, где все сделали правильно. Здесь возникла цветущая империя, установившая торговые связи с мирами, так далеко отстоящими от нее в пределах вероятности, что там и вовсе не пытаются передвигаться между линиями развития. Существует и наш мир, где Максони и Кочини, очевидно, никогда не проводили своих экспериментов, и еще пара иных миров. Империум похищает Бриана Баярда с нашей линии времени ради разрешения некой сложной проблемы, возникшей в одном из затерянных в Пустоши миров.

Лаумер резонно предположил, что на той линии развития, где овладели технологией путешествий «по времени вбок» (заимствуя выражение у Мюррея Лейнстера), люди сосредоточатся на этой технологии и пренебрегут иными возможностями. В «Мирах Империума» торговцы и чиновники способны переноситься через Пустошь хотя и без особых удобств, но в относительной безопасности, однако вплоть до шестидесятых годов XX века не имели дела с ядерным оружием. Отчасти в этом состоит причина их затруднений. Чем дальше, тем хуже, и неприятности нарастают как снежный ком.

Еще причудливее и смелее сюжет книги «По ту сторону времени». Автор дает широкую панораму многоликой вселенной. Оказывается, Империум не единственный мир, где научились рассекать время, это возможно и в других мирах, населенных вовсе не людьми. Там обитают прошедшие эволюцию потомки покрытых шерстью гоминидов, которых мы, представители homo sapiens, истребили в нашем пучке линий развития, и за это они теперь воротят от нас свои приплюснутые носы. Что еще обиднее, они приступили к странствиям по линиям времени даже раньше Империума и их корабли гораздо совершеннее любых, какие способны создать люди. Некоторые из этих гоминидов — хагруны — задумали уничтожить временную линию Империума и приступили к достижению цели ретроспективно, устроив так, чтобы эта линия и вовсе никогда не возникала. Другие не одобряют подобную затею, хотя, судя по всему, это отнюдь не означает, что они как-либо озабочены судьбой людей. Задача Бриана Баярда — разобраться, кто кому кем приходится и чем руководствуется в своих поступках (и при этом остаться целым и невредимым, что не так-то просто). Бриан мастерски справляется с задачей, попутно изрядно осложняя жизнь антропологам на множестве линии развития.

В «Командировке в никуда» характерное для Лаумера стремительное развитие лихо закрученного сюжета — одна из сильных сторон его таланта — становится почти неуправляемым. Джонни Керлон похищен Империумом с нашей линии времени, дабы помочь справиться с вероятностной бурей, надвигающейся из Пустоши и угрожающей всем сохранившимся в ней линиям. По ходу дела выясняется, что Джонни — последний отпрыск великого рода Плантагенетов и дальний родственник Ричарда Львиное Сердце, что имеет немалое значение для уничтоженных Пустошью миров. Его помощником и одновременно противником оказывается барон и генерал ван Рузвельт, временный шеф Имперской разведки. Каким образом Плантагенеты и Рузвельты встретились на перекрестках линий времени? Какое отношение этот ван Рузвельт имеет к Рузвельтам из нашего мира? Ответ, как пишут в учебниках по геометрии, должны найти сами учащиеся. Лаумер так и не дает объяснения. Возможно, условия задачи несколько спорны, но неизменный динамизм повествования заставляет вас жадно перелистывать страницу за страницей.

Объем всех трех романов не превышает ста сорока тысяч слов — по нынешним стандартам книга средних размеров. Однако Лаумер сумел вместить в нее столько интересных идей, что хватит на шесть, а то и на восемь современных бестселлеров. Ярких образов и едкого остроумия ему тоже не занимать. Я получил громадное удовольствие, перечитывая его книги, чтобы написать это предисловие. Тот, кто уже знаком с ними, наверняка испытает то же самое. Если же вы впервые столкнулись с сочинениями Кейта Лаумера, что ж, приготовьтесь — вам предстоит захватывающее путешествие.

 Миры Империума    © Перевод А. Евстигнеева

 1

На кованой стальной пике, торчавшей из грубой кладки стены, скрипела и раскачивалась под порывами ночного ветра аккуратная деревянная вывеска. Надпись, выведенная золотистой вязью на черном фоне, гласила: «Антиквариат». Я остановился возле лавочки и уткнулся носом в витрину. Из-за металлической решетки на меня безучастно глядели пожелтевшие офорты, гравюры, литографии и меццо-тинто[1]. Некоторые здания на картинках казались знакомыми, однако располагались в чистом поле или одиноко попирали каменные утесы, возвышаясь над забитой парусными судами бухтой. По старинным улицам, прикрывшись от солнца крошечными зонтиками, прогуливались дамы в длинных, похожих на колокола юбках и украшенных ленточками чепцах. На заднем плане нетерпеливо били точеными ногами впряженные в коляски лошади.

Однако предметом моего внимания служили отнюдь не гравюры и не потускневшее зеркало в массивной золоченой раме. Более всего на данный момент меня занимало отражение. Позади, футах в пятидесяти от антикварной лавки, маячил незнакомый тип в туго перепоясанном сером плаще. По меркам нынешней моды одеяние его выглядело дюймов на шесть длиннее, чем надо. Спрятав руки в глубокие карманы, мужчина внимательнейшим образом изучал темную витрину другой лавки.

Итак, он действительно таскается за мной целый день.

Впервые незнакомец попался мне на глаза в автобусе из Броммы. Позже, регистрируясь у стойки администратора отеля, я приметил его за изучением театральных афиш в вестибюле и счел данное событие простой случайностью. Спустя полчаса он потягивал кофе в ресторане через три столика от меня.

Затеяв прогулку после ужина, я окончательно распрощался с мыслью о случайности наших встреч. Мы исходили весь Старый город — сохраненный на острове средневековый центр Стокгольма. Минуло пять часов, а человек в плаще следовал за мной буквально по пятам. Эхо моих шагов отражалось от каменных стен узких пустынных улочек, но сквозь него я уже привычно различал мягкую поступь преследователя. Стоило прибавить скорости, и его шаги делались чаще, стоило остановиться, и они затихали. Я уныло брел мимо тусклых витрин закрытых на ночь лавок и магазинов. При свете дня все эти медные кувшины, вычурные серебряные украшения, дуэльные пистолеты и кавалерийские сабли, вне всякого сомнения, смотрелись бы куда романтичнее. Теперь же, глубоко за полночь, большая часть данных предметов старины выглядела суровым напоминанием об эпохе, исполненной не столько романтики, сколько насилия. Незнакомец терпеливо разглядывал темное стекло и ждал: следующий ход был за мной.

А я заблудился.

Двадцать лет — слишком долгий срок, чтоб удержать в памяти все замысловатые переплетения улиц Старого города. Да, придется лезть в карман за путеводителем. Совладав с непослушными пальцами, я раскрыл последнюю страницу и развернул карту.

Чтобы прочитать название улицы, пришлось задрать голову и долго всматриваться в каменную табличку на углу дома. Кёпмангатан. Я отыскал на карте такое же слово. Согласно схеме, дальше улочка тянется всего на три небольших квартала, обрываясь тупиком у Сторторгет. Тусклое освещение не позволяло разглядеть все подробности карты. Повертев ее так и эдак, удалось наконец подобрать более-менее приемлемый ракурс, и тогда я высмотрел тонкую пунктирную линию, обозначенную как Скеппар Олоф гранд. Если память не изменяет, слово «гранд» на шведском означает «переулок». Пунктир Скеппар Олоф соединял Кёпмангатан с Тредгардсгатан — другой такой же узкой улочкой. Та, в свою очередь, выводила в многолюдный и хорошо освещенный район королевского дворца. Что ж, очевидно, иного способа поскорее выбраться отсюда у меня нет. Я сунул путеводитель обратно в карман и с непринужденным видом зашагал в сторону Скеппар Олоф. Только бы переулки здесь не перегораживали запертыми воротами. Тень моя, слегка помедлив, поплелась следом.

Я незаметно ускорил шаг. Непрошеный спутник мой, казалось, вовсе не спешил, предоставляя мне возможность увеличить дистанцию. Мимо тянулся бесконечный ряд дверей, перехваченных проклепанными полосами железа, а также окон с истертыми каменными карнизами. Я едва не проскочил ведущий в переулок проход, приняв его за очередной дверной проем. Теперь следовало как бы невзначай притормозить и шагнуть в темноту арки.

Скрывшись от глаз преследователя, я припустил во весь дух. Шесть шагов, восемь. До конца прохода совсем немного. Нет, темноволосый незнакомец уже наверняка сворачивает под арку, так что времени затеряться во мраке переулка у меня не осталось. Метнувшись влево, я распластался в глубокой каменной нише и широко раскрыл рот, стремясь поскорее унять сиплую одышку. В следующее мгновение со стороны Кёпмангатан донеслось торопливое шуршание подошв. Я замер. Тяжело дыша, человек в плаще проскочил всего в нескольких футах от моего укрытия и, судя по затихающему звуку шагов, помчался дальше по переулку. Сейчас он поймет, что впереди меня нет. и повернет назад. Беглец, несомненно, где-то поблизости, надо лишь внимательнее оглядеться. Короче, до его возвращения оставались считанные секунды.

Пришлось набраться храбрости и выглянуть. Лихорадочно озираясь, человек в плаще быстрыми шагами удалялся в направлении Тредгардсгатан. Недолго думая я скинул туфли, прокрался к арке входа и нырнул за угол в тот самый момент, когда незнакомец решил-таки обернуться. Примерно на половине намеченной для рывка дистанции моя нога скользнула по расшатанному булыжнику, и оставшееся расстояние я преодолевал уже по воздуху.

Первым в мостовую врезалось плечо, следом — голова. Внутреннее пространство черепа заполнил адский звон. Я перекатился на живот, кое-как, перебирая руками по каменной кладке, сумел подняться на ноги и привалился к стене возле самого входа в переулок. И тут вместе с запоздало нахлынувшей болью мной овладело бешенство. К черту маневры! Настало время боевых действий! Парень уже здесь, его мягкие подошвы шуршат совсем рядом. Сейчас он вылетит на всех парах и огребет по полной программе.

На всех парах парень не вылетел. Перед аркой шаги стихли, а затем из-за угла показалась темная круглая голова с давно не стриженными волосами. К сожалению, мой первый удар с длинным выпадом не достиг цели. Уворачиваясь от моего кулака, незнакомец выпрыгнул на улицу и отступил на шаг назад, одновременно сунув руку в карман. Пистолет! Я со всего размаха врезал ему ногой по ребрам. На сей раз мне повезло больше: звук, с каким «серый плащ» судорожно втянул в себя воздух, наполнил мою душу злорадным ликованием. Пусть ему будет так же мерзко, как и мне. Тем временем мой противник выудил из кармана какой-то странный предмет и поднес его к лицу.

— Один-ноль-один,— прохрипел он, не сводя с меня разъяренного взгляда. Непонятная штуковина оказалась всего-навсего микрофоном.— Где вы, черт побери? Срочно ко мне. Дело плохо...

Обладатель незнакомого акцента попятился, не спуская с меня глаз. Я же вновь без сил привалился к стене: недавнее падение напомнило о себе приступом дурноты. Тишину безлюдной улицы нарушало лишь вкрадчивое шарканье обуви человека в плаще, а мои собственные туфли валялись на булыжной мостовой в том месте, где я их потерял во время вынужденного полета.

Новый звук раздался за спиной. Обернувшись на него, я обнаружил здоровенный фургон, почти полностью перегородивший Кёпмангатан, и вздохнул с облегчением. Сейчас мне помогут...

Из фургона выскочили двое. Они подбежали ко мне и, взяв под руки, повели к машине. Оба при этом не проронили ни слова.

— Я в порядке. Схватите того человека...

А парень в сером плаще уже семенил рядом с нами, что-то торопливо разъясняя одному из моих провожатых. Я почуял неладное. Судя по цепкой хватке, меня не столько спасли, сколько поймали. Тут же на память пришло то обстоятельство, что полиция Стокгольма не носит белых мундиров.

Попытка упереться пятками в мостовую и внезапным рывком освободить руки успехом не увенчалась. Один из незнакомцев, отстегнув от пояса предмет, похожий на баллончик с аэрозолем, прыснул мне в лицо его содержимым. Я обмяк Сознание угасло не сразу, однако ноги отказались подчиняться мгновенно. Меня, словно куль с мукой, доволокли до задних дверей фургона, затащили вверх по откидной лесенке и аккуратно опустили на сиденье. Затем я, словно в тумане, наблюдал, как поднимается лесенка и смыкаются двери. Несмотря на слабость, мне даже удалось крикнуть: «Помогите!» Естественно, без всякого эффекта. Где-то что-то защелкало, послышался лязг металла, взвыл двигатель. Судя по остаткам ощущений, фургон мягко тронулся с места. Я собрался крикнуть еще раз, но раздумал. Собрав все силы, я предпринял попытку оторваться от сиденья. Бесполезно. Веки сделались неподъемными. И прежде чем я окончательно нырнул в небытие, в голове моей пронеслась вполне резонная мысль: меня без труда похитили на этой пустынной улице, а ведь с тем же успехом могли и убить.



 2

Скрип пробирал до мозга костей. Все усилия отгородиться от него и еще немного поспать ничего не дали. Раздражение перевесило. Вначале я лишь осознавал, что лежу на спине с закрытыми глазами. Чуть позже ночным кошмаром промелькнули в сознании подробности гонки по узким улочкам, похищение, а вслед за тем в плечо и голову вернулась боль. Я открыл глаза. Моя койка притулилась у стены небольшого, похожего на кабинет помещения, источником же мерзкого скрипа служил канцелярского вида стол. За столом сидел подтянутый мужчина в белой форме и что-то записывал. Где-то за стенами слышался ровный гул, отчего казалось, будто кабинет движется.

Я сел. Мужчина тотчас поднял на меня глаза, выбрался из-за стола и шагнул ко мне.

— Прошу вас, не волнуйтесь.— Он устроился на прихваченном с собой стуле,— Я старший капитан Винтер.— Пожалуй, его акцент более всего напоминал британский,— От вас требуется снабдить меня кое-какими сведениями рутинного характера, а затем вас разместят с большим комфортом.

Судя по бесстрастно-доброжелательному тону, человек, назвавшийся старшим капитаном Винтером, осуществлял данную процедуру далеко не первый раз.

— Я должен извиниться за грубость, с которой было проведено ваше изъятие.— Он профессионально уставился мне прямо в глаза.— Это не входило в наши планы... Однако,— Винтер сменил интонацию,— вам не стоит обижаться на нашего сотрудника, он не обладал всей полнотой информации.

Старший капитан раскрыл записную книжку и откинулся на спинку стула с ручкой наготове.

— Ваше место рождения, мистер Баярд?

Стало быть, они уже обшарили мои карманы, раз знают фамилию.

— Кто вы, черт побери?

Он поднял бровь. На груди безукоризненно белого кителя сверкнули украшенные драгоценными камнями награды.

— В данный момент вы, разумеется, пребываете в замешательстве, мистер Баярд, но в свое время вам все разъяснят должным образом. Я состою на службе Империума, и в мои обязанности входит беседа при изъятии.— Винтер мягко улыбнулся.— Назовите место вашего рождения.

Я молчал. В сложившейся ситуации мне претило отвечать на какие бы то ни было чужие вопросы — для начала следовало получить ответы на свои собственные. Кроме того, акцент собеседника так и остался для меня загадкой, а это сильно задевало самолюбие, поскольку исследование диалектов и акцентов давно уже сделалось едва ли не самым главным моим увлечением. Поразмыслив, я решил остановиться на его английском происхождении, но тогда из какой части Англии? Беглый осмотр наград еще больше сбил меня с толку. Выглядели они более чем странно, однако среди них мне удалось высмотреть алую ленточку и крест ордена Виктории[2] с тремя пальмами из драгоценных камней. Весь облик этого старшего капитана отдавал каким-то несусветным бредом.

— Потрудитесь отвечать, сударь,— резко произнес Винтер.— Я настоятельно советую вам вести себя более сговорчиво. Это избавит вас от массы неприятностей.

Я ответил ему мрачным взглядом.

— Меня выслеживали, схватили, отравили газом, запихали в камеру и задают вопросы личного характера, и это само по себе уже чертовски неприятно, так что прекратите делать вид, будто все идет своим чередом. Я не собираюсь отвечать на ваши вопросы,— Демонстративно сунув руки в карманы, я не обнаружил паспорта.— А касательно ареста, задержания, допроса и прочего, на ваше усмотрение, то раз уж вы завладели моими документами, значит, вы в курсе, что имеете дело с американским дипломатом, на которого распространяется право дипломатической неприкосновенности. Исходя из этого, я намерен покинуть вас, как только мне вернут мои вещи, включая обувь.

Винтер досадливо поморщился. Моя тирада явно не произвела на него особого впечатления. По его сигналу в помещение ввалились двое парней, ранее мною здесь не виденных. По комплекции оба значительно превосходили старшего капитана.

— Мистер Баярд, вам придется отвечать на мои вопросы. В случае необходимости — принудительно. Будьте добры для начала назвать место вашего рождения.

— Вы найдете это в моем паспорте.

Пожалуй, все же не стоило игнорировать ребят, вызванных для стимуляции моей особы к сотрудничеству. Оба походили на бульдозеры, в раздумье застывшие над детской песочницей. Я решил, пока не поздно, сменить тактику. Угораздило же меня с самого начала нашего знакомства вести себя так дерзко! Сумасшедшим следует подыгрывать, ждать, пока они немного расслабятся и наступит момент, подходящий для побега.

Тем временем один из громил по знаку Винтера подал ему с письменного стола мой паспорт. Старший капитан, просмотрев документ, сделал кое-какие выписки и вручил его мне.

— Благодарю вас, мистер Баярд.— Он перешел на прежний, доброжелательный тон.— Теперь займемся более подробными сведениями. Где вы закончили школу?

И я принялся изображать человека, готового лебезить и угодничать. По всей видимости, Винтер давно привык иметь дело с малодушными субъектами, иначе столь разительная перемена в моем поведении не показалась бы ему до такой степени правдоподобной. По крайней мере через несколько минут он махнул рукой группе поддержки, и те безмолвно удалились.

Отличной анкеты старший капитан перешел к международному положению и геополитике. Казалось, предоставленные мной в общих чертах ответы вызывают у него самый что ни на есть искренний, неподдельный интерес. Раз-другой я робко попытался выяснить, каков смысл этого перемалывания давно известной всем и каждому информации, однако на меня немедленно обрушилась лавина новых, весьма нелепых, с моей точки зрения, вопросов.

Винтер тщательно проэкзаменовал меня по географии и недавней истории, сделав особый упор на период между тысяча восемьсот семьдесят девятым и тысяча девятьсот десятым годами, затем стал зачитывать список имен, требуя подробного отчета о каждом из них. К немалому удивлению старшего капитана, относительно большинства перечисленных лиц я ничем не смог ему помочь, а из известных мне в основном попадались малозначительные публичные фигуры. О двух, по-видимому итальянцах Кочини и Максони, он расспрашивал с особенной тщательностью и долго отказывался верить в то, что я не имею о них ни малейшего понятия. Частенько мои ответы приводили его в замешательство.

— Нивен — актер?[3] — с удивлением вопрошал он.— Никогда не слышали о Крейне Тэлботе?

Выслушав отчет о роли Черчилля в недавних событиях, Винтер разразился хохотом.

Примерно на сороковой минуте нашей несколько односторонней беседы негромко прозвенел звонок, в кабинет вошел еще один человек в белой форме, поставил на край стола внушительных размеров коробку и удалился. Старший капитан не обратил внимания на его появление.

Вопросы продолжались еще минут двадцать. Кто сейчас царствующий монарх Великобритании (Англо-Германии, поправил меня Винтер), каков состав королевской семьи, каков возраст наследников в королевской семье и так далее, пока я не исчерпал запас своих знаний на данную тему. Каков статус вице-короля Индии, как организовано управление доминионами Австралии, Северной Америки, Кэботландии[4]...

Кто, кроме безумца, мог всерьез задавать подобные вопросы? Я в меру своих сил старался отвечать на них по существу, но привязать к реальности его нелепые ссылки на явно выдуманные политические образования почти не представлялось возможным. Что казалось наиболее странным, самого Винтера как будто вовсе не расстраивало расхождение моего представления о положении вещей с его собственным.

Когда надо мной уже всерьез нависла угроза разделить помешательство с собеседником, старший капитан наконец поднялся, подошел к столу и жестом указал на стул возле него. Присаживаясь, я украдкой заглянул в коробку. Там лежали несколько журналов, свернутая салфетка и россыпь монет. Из-под экземпляра «Всемирного альманаха» выглядывала рукоять небольшого пистолета. Винтер, повернувшись спиной ко мне, раскрыл шкафчик позади стола. Быстрым движением я запустил руку в коробку, сцапал пистолет и сунул его в карман.

Старший капитан извлек на свет бутылку синего стекла.

— Выпьем по глоточку, мистер Баярд,— благодушно предложил он.— И я попытаюсь хотя бы частично развеять ваши вполне обоснованные опасения. Что бы вы хотели знать?

От выпивки я отказался.

— Где мы?

— В Стокгольме, в Швеции.

— Кажется, мы куда-то едем? Это автофургон с кабинетом внутри?

— Это транспортное средство, хотя и не автофургон.

— Зачем вы меня схватили?

— Весьма сожалею, но я вправе лишь сообщить вам, что вас изъяли по особому распоряжению одного высокопоставленного чиновника Империума.— Он испытующе взглянул на меня.— Для меня это в высшей степени необычно.

— А мне кажется, что похищение безоружного человека — не такая уж редкость.

Винтер нахмурился.

— Вы стали объектом официальной операции Имперской разведки, и смею вас заверить, отнюдь не с целью подвергнуть вас преследованию.

— Не знаю никакой Имперской разведки.

— Мистер Баярд,— подавшись вперед, многозначительно произнес старший капитан,— вам следует кое-что уяснить. Во-первых, правительства, которые вы привыкли принимать за высшую суверенную власть, в действительности должны рассматриваться как подчиненные Империуму и Верховному правительству, исполнителем чьей воли я на данный момент являюсь.

— Вы являетесь лжецом.

— Нет, руководителем Имперской комиссии в чине старшего капитана разведки,— обиделся Винтер.

— Что это за транспортное средство?

— Бронированный транссетевой челнок-разведчик. Координаты базирования — Стокгольм ноль-ноль.

— Можно подумать, это мне о чем-то говорит. Что это: судно, автомобиль, самолет?..

— Ничто из перечисленного, мистер Баярд.

— Ладно, я поставлю вопрос иначе. В какой среде оно движется: вода, воздух?..

Винтер растерялся.

— Откровенно говоря, не знаю.

Видимо, мне следовало изменить угол атаки.

— Куда мы направляемся?

— Сейчас мы в координатах ноль-ноль-ноль, ноль-ноль-шесть, ноль-девяносто два.

— Каков пункт назначения? Где он?

— Стокгольм ноль-ноль, после чего вас, вероятно, переправят в Лондон ноль-ноль для продолжения работы.

— Что это за нули такие? Вы имеете в виду Лондон, который в Англии?

— Нет, ваш Лондон, это Лондон ИП-три.

— А в чем разница?

— Лондон ноль-ноль — столица Империума. Империум объединил в себе большую часть цивилизованного миpa: Северную Европу, Западное полушарие, Австралию и прочее.

— Зачем вы меня похитили?

— Обычное изъятие с целью опроса, насколько мне известно.

— Вы предполагаете отпустить меня?

— Да.

— Домой?

— Нет.

— А куда?

— Затрудняюсь ответить. Вероятнее всего, в один из концентрационных пунктов.

— Еще один вопрос— Я достал из кармана автоматический пистолет и направил его на третью медаль слева на груди Винтера.— Вы знаете, что это такое?

Старший капитан отпрянул к спинке стула.

— Да. Где вы, черт возьми, это взяли?

— Держите руки на виду, а лучше встаньте-ка вот там. Винтер поднялся и направился в указанное место. Мне ни разу не доводилось целиться в человека с такого близкого расстояния, но сейчас я не испытывал ни малейших колебаний.

— Теперь давайте все по порядку.

— Я же ответил на все ваши вопросы,— растерянно проговорил старший капитан.

— И так ничего мне и не объяснили.

Винтер стоял и смотрел на меня. Я щелкнул предохранителем.

— У вас есть пять секунд. Раз... Два...

— Хорошо, хорошо. В этом нет необходимости. Я попытаюсь.— Он колебался.— Вас выбрали на самом верху. Чтобы добраться именно до вас, нам пришлось столкнуться с серьезными трудностями. Повторяю, это нестандартная ситуация. Видите ли,— несколько оживился Винтер,— возможность изъятия образцов в этом секторе раньше была крайне ограничена, поскольку ваш континуум расположен на своеобразном острове. Это одна из весьма немногих изолированных линий посреди огромной поврежденной области. Вся конфигурация здесь нарушена, и в данной зоне чрезвычайно опасно маневрировать. На раннем этапе мы потеряли многих достойных людей, пока не научились справляться с сопутствующими проблемами.

— Надеюсь, вы понимаете, что для меня ваши слова не имеют никакого смысла. Что имелось в виду под изъятием образцов?

— Вы не возражаете, если я закурю?

Я достал из пачки на столе длинную коричневую сигарету, раскурил и протянул Винтеру.

— Имеется в виду подбор коллекций индивидуумов и артефактов с типичных ИП-линий.— Он выпустил облако дыма.— Мы в разведке сейчас заняты топографическими операциями. Это, сударь, увлекательнейшая работа — оценивать тенденции развития, сопоставлять находки с теоретическими построениями, создавать высокоточные приборы, инструменты и прочее. Мы только начали открывать потенциальные возможности исследования Сети. Чтобы получить максимум информации в кратчайшее время, руководство сочло целесообразным подбирать индивидуумов для опроса. Так нам удается быстрее составить целостную картину конфигурации Сети по различным направлениям. В вашем случае я получил негласный приказ войти в Пустошь, проникнуть в третий сектор и взять под опеку некоего мистера Бриана Баярда, в частности, дипломатического представителя Американской республики.

Сейчас Винтер говорил с воодушевлением. Без напускной церемонности он выглядел гораздо моложе.

— Ах, сударь, мне бы следовало гордиться, что выбор пал на меня. Проведение операций в Пустоши — это просто потрясающе. Правда, мне и раньше случалось работать на таком отдалении от Империума, что трудно или невозможно подобрать аналогии. Но ИП-три! Ваша система — это почти тот же Империум, но с достаточными отклонениями, чтобы позволить разыграться фантазии. Как ни схожи эти две линии, вокруг и между ними раскинулась Пустошь, и это указывает, насколько близко к краю пропасти мы подходили в прошлом.

— Ладно, Винтер. Достаточно я вас слушал,— прервал я,— Может быть, вы просто безобидный чудак. Но я ухожу, и немедленно.

— Это совершенно невозможно.— Он развел руками,— Мы сейчас посреди Пустоши.

— Какой Пустоши? — спросил я для отвода глаз, прикидывая тем временем, через какую из дверей лучше выйти. Дверей имелось три. Я остановил выбор на той, через которую еще никто не входил, и шагнул к ней.

— Пустошь — это область полного запустения, радиации, хаоса,— объяснял Винтер.— Там находятся пучки А-линий, где камеры-автоматы не регистрируют ничего, кроме огромных орбитальных колец из обломков. Есть полностью выжженные миры. Кое-где попадаются небольшие фрагменты облученных джунглей, населенных пораженными радиацией мутантами. Сударь, это ужасно. Вы вольны всю ночь держать меня под прицелом, но вам это ничего не даст. Через несколько часов мы прибудем на ноль-ноль, а до тех пор вам не мешало бы отдохнуть.

Выбранная мною дверь оказалась заперта.

— Ключ! — потребовал я.

— Ключа нет. На базе она откроется автоматически. Я подошел к другой двери. Через нее недавно входил мужчина с коробкой. Стоило ее распахнуть, как гудение усилилось. Короткий узкий проход оканчивался помещением, имевшим некоторое сходство с кабиной пилота. В кресле перед пультом кто-то сидел спиной ко мне.

— Сюда, Винтер. Идите вперед.

— Сударь, не будьте идиотом,— с заметным раздражением произнес он, поворачиваясь к столу.

Я поднял пистолет, прицелился и нажал спуск. Грохот выстрела сотряс помещение. Винтер дернулся, хватаясь за простреленную руку. Лицо его впервые омрачила тень настоящего испуга.

— Сумасшедший! — воскликнул он.— Вам же ясно сказано: мы посреди бездны.

Человек в кабине изумленно оглянулся через плечо и лихорадочно завертел какую-то ручку на пульте.

— Того и гляди обмочите этот милый коврик,— заметил я.— Следующей пулей я вас прикончу. Остановите машину.

Старший капитан побледнел.

— Слово чести, мистер Баярд,— он судорожно сглотнул,— это совершенно невозможно. Лучше застрелите меня. Вы не имеете представления о том, чего требуете.

В безумии моего похитителя больше не оставалось ни малейшего сомнения. Винтер действительно был согласен умереть, лишь бы не выпустить меня из своего фургона, или как там он его называл. Меня же, несмотря на всю браваду, вовсе не устраивала перспектива хладнокровно пристрелить человека. Тремя широкими шагами я пересек проход и приставил пистолет к пояснице человека, продолжавшего с остервенением вращать ручку на передней панели.

— Остановите машину.

Мужчина — один из тех, что появлялись в кабинете после моего пробуждения,— скользнул по мне безумным взглядом, но своего занятия не прервал. Я всадил пулю в приборную доску. Оператор выскочил из кресла и упал на пульт, закрыв его своим телом.

— Нет, чертов идиот! Мы вам все объясним...

— Пытались,— у меня вырвался глубокий вздох,— без толку. Так что лучше не мешайте. С вашей помощью или нет, но это сооружение остановится.

Я отступил в сторону, чтобы следить за обоими. Винтер в дверях присел на корточки. Лицо его побелело.

— Как там, Дойл? — прохрипел он сдавленным голосом.

Тот слез с пульта и, повернувшись ко мне спиной, оглядел приборы. Щелкнув какой-то клавишей, Дойл тихонько выругался, затем поднял глаза на старшего капитана.

— Передатчик сдох,— доложил он.— Но мы на ходу. Меня посетило нехорошее предчувствие. Перспектива остановки в самом деле не на шутку перепугала эту парочку. На меня и мое оружие они сейчас обращали внимания не больше, чем на младенца с водяным пистолетиком,— обоих занимало исключительно состояние аппаратуры. Они явно согласны получить пулю, лишь бы не прерывать движение.

К тому же, как бы мне ни хотелось убедить себя в обратном, транспортное средство этих ребят совершенно не вписывалось в мои представления о простом автофургоне. Кабина самолета не вмещает такого количества приборов, и при этом ни одного окна. Мысли роем кружились в голове. Что это? Космический корабль? Машина времени? В какую, черт возьми, передрягу меня угораздило влипнуть?

— Ладно, Винтер,— сказал я.— Объявим перемирие. Даю вам пять минут на то, чтобы в доходчивой форме представить мне необходимые объяснения и доказать, что вы не являетесь беглецом из лечебницы для буйнопомешанных. Заодно расскажете, как вы собираетесь доставить меня туда, откуда... изъяли. Не захотите сотрудничать — я превращу эту панель в решето, как и всякое тело, которым ее попытаются прикрыть.

— Будь по-вашему,— кивнул старший капитан.— Клянусь, я сделаю все, что смогу. Только давайте покинем рубку управления.

— Я останусь здесь. Обещаю не стрелять, если вы не дадите мне повода, например не начнете завираться.

Лицо Винтера покрылось капельками пота.

— Это разведывательный аппарат для работы в Сети. Под Сетью следует понимать совокупность альтернативных линий времени. Так сказать, единый поток одновременно существующих реальностей. Наш двигатель — генератор поля Максони — Кочини — направляет нас перпендикулярно вектору нормальной энтропии, то есть этому потоку. По правде говоря, я плохо разбираюсь в физических принципах работы механизма, я не инженер.

Я взглянул на часы. Он уловил намек.

— Империум — государство на А-линии ноль-ноль, где было открыто это поле. На основе данного открытия создан наш аппарат. Его устройство чрезвычайно сложно, и управляющие им операторы идут на неизмеримый риск. Далее. Поскольку все А-линии в радиусе тысяч координатных единиц от линии ноль-ноль некоторое время назад стали ареной самой ужасной бойни, мы предполагаем, что только нам удалось добиться успеха в данной области исследований. Сейчас наша деятельность охватывает всю совокупность А-линий вне границ Пустоши — так мы называем зону разрушений. Появляться же в ее пределах крайне рискованно.

Продолжая говорить, Винтер заматывал носовым платком простреленную руку.

— Ваша линия известна как Изолированная в Пустоши номер три. Она — одно из двух исключений в окружении всеобщего хаоса. Эти две линии лежат на некотором удалении от нулевой. Ваша немного ближе, чем ИП-два, но открыта всего около месяца назад, а подтверждение ее безопасности получено совсем недавно, поскольку вся исследовательская работа в Пустоши проводилась беспилотными разведчиками-автоматами. Почему мне велели изъять именно вас, я не в курсе. Но, поверьте, если бы вы повредили этот аппарат-разведчик, нас бы выбросило в реальность какой-нибудь А-линии, где, возможно, не осталось ничего, кроме кольца пыли вокруг Солнца или гигантской мутировавшей грибницы. Нам никоим образом нельзя останавливаться, пока мы не достигнем безопасной области.

Я опять посмотрел на часы и изрек:

— Четыре минуты. Как вы можете подтвердить правдивость ваших слов?

Старший капитан облизал губы.

— Дойл, дайте разведснимки этого сектора. Те, что мы сделали по пути сюда.

Оператор сунул руку под панель, вытащил большой красный конверт и протянул его мне. Я передал конверт Винтеру.

— Вскройте сами. Посмотрим, что у вас там. Повозившись немного, он извлек пачку глянцевых фотографий.

— Все они сделаны точно в тех же пространственных и временных координатах, где сейчас находится разведчик.— Старший капитан вручил мне первый снимок-Единственное отличие — это координаты Сети.

Череда бесформенных глыб, выплывавших из серого тумана, расцвеченного в нескольких местах блеклыми искорками, повергла меня в растерянность. Я даже приблизительно не смог истолковать увиденное. Следующее изображение практически не отличалось от первого. Лишь на третьем один из валунов повернулся ко мне плоской гранью с процарапанной на ней тоненькой паутиной.

— Размеры обманчивы,— пояснил Винтер.— Эти причудливые камушки — обломки планеты, снятые с расстояния около двадцати миль, а нити — дороги.

Я вновь уставился на снимок. Глыбы висели в пространстве, и их нескончаемые ряды уходили за пределы видимости. Похоже, старший капитан добавил себе очков.

Тем временем он продемонстрировал новую фотографию. Моим глазам предстало черное пятно. Выпуклости и впадины его поверхности отражали мертвенно-бледный свет луны — сверкающего диска на черном фоне пустого неба.

Половину следующего изображения загородила непонятная масса (видимо, фокусное расстояние оказалось слишком мало), зато позади я, к своему ужасу, разглядел огромное, размером с приличный холм, расплывчатое тело, словно перемешанное с обступившими его джунглями. Голова, похожая на коровью, казалась крохотной по сравнению с ним. Чуть поодаль торчало раздутое подобие ноги с загнутым, словно толстый коготь, копытом.

— Да,— подал голос Винтер,— это корова. Корова-мутант с подавленными функциями ограничения роста. Превратилась в гигантскую культуру ткани, получая питание непосредственно от лиан. Они проросли сквозь всю массу тела. Рудиментарная голова и конечности стали совсем бесполезны.

Мне сделалось не по себе, а вид пулевого отверстия в панели управления заставил вздрогнуть.

— Хватит.— Я вернул снимки и опустил пистолет в карман.—Убедили. Пойдемте скорее отсюда.

Вернувшись в кабинет, мы расселись возле письменного стола. Даже если у старшего капитана оставались в запасе какие-либо технические уловки, вряд ли он имел возможность прибегнуть к ним мгновенно.

Винтер, морщась, осмотрел раненую руку, подтянул платок. Я не стал ему помогать. Старший капитан вновь предложил мне синюю бутылку и на этот раз отказа не встретил. После сделанного мной изрядного глотка он заговорил.

— Согласитесь, сударь, когда вам показывают все таким вот образом, без подготовки, это ошеломляет. Понимаю. Я честно пытался сгладить шок, но признайте, вы вели себя чересчур настойчиво.

— Не люблю, когда меня водят за нос. Я по-прежнему в состоянии, если понадобится, застрелить вас обоих и вообще всех, кто есть на борту. Не знаю, какую участь мне уготовили ваши хозяева, но ручаюсь в одном — меня это не устраивает. Что делать будете?

— Я должен доставить вас на базу, хотя бы ценой собственной жизни,— невозмутимо ответил Винтер.— Я офицер Империума. Что же до вас, то теперь вы сами убедились, что не можете покинуть разведчик, пока мы не выберемся из Пустоши. Через несколько часов автоматика выведет челнок к рабочему терминалу в Стокгольме ноль-ноль, где вас ожидает эскорт, так что и здесь вы вряд ли чего-то добьетесь, убив меня. А потому нам лучше просто расслабиться и оставить все как есть,— добавил он с вежливой улыбкой.

Я задумался. Картина мира, в общих чертах представленная Винтером, казалась мне понятной и не вызывала отторжения. Но одно дело — допустить, и совсем другое — поверить. Мои размышления продолжались под болтовню старшего капитана.

Мне удалось сложить его отрывочные сведения воедино и собрать в систему: Сеть представляет собой огромную паутину линий. Линии — вселенные, каждое мгновение отличные от всех остальных. И где-то, на какой-то линии или в каком-то мире создано устройство, позволяющее человеку пробираться между этими самыми линиями. Что ж, почему бы и нет? При таком количестве вариантов может произойти все, что угодно. Разве не так?

— Винтер,— задумчиво поинтересовался я,— а как обстоят дела с другими А-линиями? Где, возможно, сделано то же самое открытие, но с каким-то несущественным отличием? Почему, обшаривая одну линию за другой, вы не натолкнулись на таких же, как вы?

— Наши ученые давно ломают голову над этим вопросом и пока не нашли определенного ответа. Так или иначе, имеются некоторые установленные факты. Во-первых, эта машина, как я уже говорил, фантастически сложное устройство. Создать подобное не так уж просто. Во-вторых, соверши мы в ходе первых экспериментов самую незначительную ошибку — и наша линия имела все шансы уподобиться тем, чьи фотографии вы видели. Как потом выяснилось, нам лишь чудом удалось избежать губительных последствий данного открытия. Зато теперь мы преуспели и знаем, как управлять процессом. Что касается ближайших линий, теория как будто склоняется к тому, что между векторами нет физических препятствий. Те, что имеют лишь микроскопические отличия, на деле соединяются, переплетаются... Это сложно объяснить. Видите ли, в действительности мы наугад блуждаем с одной на другую. Да, такова любопытная природа бесконечности — имеется бесконечное число бесконечно близких линий, по которым мы скользим, обычно не замечая никакой разницы. Не отдаем же мы себе отчета в том, что без конца перескакиваем от одной временной точки к следующей в ходе нормальной энтропии.

Я озадаченно нахмурился, и Винтер добавил:

— Линии уходят в оба конца и сориентированы по бесчисленным векторам. Если бы мы могли отправиться строго назад вдоль Э-линии, мы бы попали в прошлое. Но такое невозможно, поскольку в этом случае два тела окажутся совмещены в едином пространстве со всеми вытекающими последствиями. Принцип Максони позволяет нам передвигаться, так сказать, под прямым углом к нормальному смещению. Мы можем избрать направление в пределах трехсот шестидесяти градусов, но исключительно на том же Э-уровне, с которого стартовали. Таким образом, наше прибытие в Стокгольм ноль-ноль произойдет одновременно с отправлением из ИП-три,— Старший капитан рассмеялся.— Во время первых путешествий это обстоятельство вызвало немало недоразумений и взаимных упреков.

— Стало быть, все мы постоянно перескакиваем из одной вселенной в другую, даже не замечая этого? — скептически хмыкнул я.

— Необязательно все и необязательно постоянно,— пожал плечами Винтер.— К примеру, в момент эмоционального стресса периодически наблюдается нечто похожее на эффект смещения. Неужели вы способны заметить изменение положения двух песчинок или даже двух атомов внутри песчинки? Серьезные отклонения, касающиеся нескольких индивидуумов, происходят значительно реже. Возможно, и вам время от времени приходилось наблюдать незначительные расхождения — то какая-нибудь вещица передвинется или исчезнет неизвестно куда, то внезапно переменится характер вашего знакомого, то вдруг появляются искаженные воспоминания о минувших событиях. Вселенная отнюдь не так постоянна, как принято считать.

— Ваши рассуждения ужасающе правдоподобны. Допустим, теорию я принимаю. А теперь опишите мне это средство передвижения.

— Просто небольшая М К-станция, помещенная на самодвижущиеся шасси. Способна передвигаться по земле, твердому покрытию, а также по спокойной воде. Это позволяет нам выполнять большинство пространственных маневров и снижает вероятность подвергнуться риску при осуществлении операций на поверхности в незнакомых условиях.

— А где остальные члены вашей команды? Должны быть еще по крайней мере трое.

— Они на своих постах. Перед рубкой управления имеется небольшой отсек с ходовым механизмом.

— Если приборы настроены на автоматическое возвращение, зачем вам на борту техники?

Винтер пристально взглянул на меня.

— Вы не представляете себе всей сложности управления этим устройством,— сказал он.— Необходим постоянный контроль.

— А для чего это? — Я указал на коробку, откуда добыл пистолет.

Скользнув по ней взглядом, старший капитан печально улыбнулся.

— Ах вот где вы взяли оружие. Оно не могло быть вашим. Я-то знаю, что вас обыскивали. Это чертов Дойл с его беспечностью. Тоже мне, охотник за сувенирами! — Он осторожно коснулся раненой руки.— Я велел ему сдать мне все образцы до возвращения на базу, он и сдал. Так что, видимо, просчет все же мой.

— Это не ваш просчет,— успокоил я его.— Просто я ловкий парень. Зато не слишком храбрый. По правде говоря, меня до смерти пугает мысль о том, что меня ждет в пункте назначения.

— С вами будут хорошо обращаться, мистер Баярд,— заверил Винтер.

Слабое утешение. Стоит ли доверять его словам? А может, по прибытии выскочить из фургона, устроить пальбу, бежать... Нет, этот вариант тоже не сулит ничего хорошего. Куда я потом денусь в этом Империуме? Меня устроит лишь обратный билет. Тут я поймал себя на том, что уже думаю о моем мире как об ИП-три, и был вынужден признать, что почти верю в историю старшего капитана.

Последовал еще один глоток из синей бутылки.

Не считая размеренного гула, в помещении царила гнетущая тишина. Дойл по-прежнему корпел над приборами, Винтер ерзал на стуле, беззвучно подкашливал и хранил молчание. Создавалось странное ощущение движения, хотя стены не передавали ни малейшей вибрации.

— Почему мы не взрываемся, проходя через эти уничтоженные линии, и не горим на раскаленных? Если я правильно понял, иной раз ваше транспортное средство оказывается внутри какого-нибудь из тех кусков породы, что вы фотографировали.

— Мы не задерживаемся там достаточно долго,— ответил Винтер.— Видите ли, сударь, отрезок времени, который разведчик затрачивает на пересечение очередной линии, не имеет длительности в данной системе координат, и потому мы не успеваем вступить в физический контакт с окружением.

— А как вы умудряетесь фотографировать и пользоваться передатчиком?

— Камера остается в зоне действия нашего поля. В действительности каждая фотография — это сложение видов из нескольких близко расположенных линий. Поскольку они отличаются друг от друга совсем незначительно, снимки выходят достаточно четкие. Естественно, в данном случае свет выступает не как событие, а как условие. Ну а для передатчиков используют разновидность Сети, способную проводить радиосигналы.

Не понимаю.

Несмотря на смятение, мне удалось немного расслабиться. Синяя бутылка оказалась весьма кстати. Я глотнул еще.

— Я занимаюсь изучением явления, которое назвал А-энтропией,— продолжил Винтер.— И с помощью кинокамеры мне удалось зафиксировать несколько весьма захватывающих последовательностей. На их примере у нас есть возможность отследить варианты «развития» несколько иного характера, нежели то, с которым мы сталкиваемся при субъективном восприятии. Видите ли, если направить камеру на определенный объект и по мере прохождения через линии вести съемку в одной и той же временной точке, связь трансформации данного объекта с предыдущими событиями покажется нам такой же очевидной, как и пространственно-временные изменения, воспринимаемые нами при движении вдоль Э-линии,— Несмотря на то что я не проронил ни слова, старший капитан говорил все более увлеченно.— Представьте себе обычную кинопленку. На каждом кадре запечатлено слегка изменившееся положение объекта как в пространстве, так и во времени. Сменяя кадр за кадром, мы видим развитие действия. Человек идет, волна разбивается о берег, лошадь скачет и так далее. Так вот и в моих фильмах примерно то же самое. Получается довольно интересный ряд образов. Позвольте вам продемонстрировать.

Подавшись вперед с пистолетом в руке, я внимательно проследил, как Винтер встал, вынул из шкафчика небольшой прибор, разместил его на столе и занялся какими-то приготовлениями. Через несколько секунд на белой стене возникла четкая картинка. Посреди поля стоял человек с мотыгой.

Старший капитан сопровождал показ своими комментариями:

— Мы удалялись от базы. Обратите внимание на возрастающие отклонения...

Человек постепенно менялся, как и обстановка вокруг него. Все плыло и странным образом смещалось, хотя никаких движений я не наблюдал. В небе светило солнце. Падающий лист висел в воздухе. Мотыга человека замерла над небольшим зеленым растением. Кадр за кадром сорняк разрастался, листья занимали на экране все больше места. Они делались крупнее, на них проступали кроваво-красные пятна. Человек же, оставаясь на месте, словно отступал. Черенок его мотыги стал короче, лезвие — длиннее. Корчась и изгибаясь, металл принимал новую форму. Руки фермера также утрачивали длину, прибавляли в обхвате. Спина выгнулась горбом.

Окрестная растительность, расплывшись в стороны, точно по поверхности водоема, где исчезла вовсе, а где собралась бесформенными кустиками. Сорняк рос. Мясистые листья норовили облапить существо, отдаленно напоминающее человека. Его плечи покрыл роговой панцирь, клещевидные руки сжали нечто напоминающее алебарду со сверкающим лезвием. По краям каждого листа появились зубчики, и оружие существа увязло в переплетении их толстых черенков. Корни чудовищного растения, выбившись из-под земли, оплели могучие ноги того, кто недавно был человеком. Существо тоже набирало вес, и его голова тяжелела соразмерно с массивными челюстями.

Поле вокруг опустело, лишь кое-где зелень сбилась в плотные куртины. Окруженное листвой чудовище возвышалось над растением. Древко алебарды под напором стеблей согнулось в дугу, отсеченные усики засохли, листья увяли, превратившись в сморщенную коричневую шелуху, однако на их месте уже возникли новые нежно-розовые ростки. Зубцы растения скребли выпуклый панцирь. Под безучастными небесами, в полной тишине, передо мной развернулась неподвижная, беспощадная битва.

Растение утратило рост, почернело и сникло. Стальное лезвие вновь засверкало на солнце. Щитки панциря на плечах сделались мягче, постепенно сходя на нет. Казалось, будто чудовище-победитель хочет поскорее избавиться от своего наводящего страх уродства. Тяжелые челюсти уменьшились, руки и ноги стали тоньше и длиннее. Куртины вдали лопнули, раскидав по полю островки быстро расползающейся зелени. Еще минута — и человек, или почти человек, если не обращать внимания на зеленую кожу и короткие рожки, застыл с поднятой мотыгой над небольшим темно-красным сорняком.

Проектор погас.

— Ну, что вы об этом думаете, сударь?

— Кошмар.

— В данном случае мы имеем наглядную иллюстрацию причинно-следственной связи между нападением и защитой, хотя, конечно, представленную несколько непривычным способом. По-моему, это очевидно.

— По-моему, мне пора оставить вашу синюю бутылку.

Но на самом деле мне было не до шуток. Увиденное меня потрясло, и я впервые по-настоящему поверил в реальность происходящего.

— Конец этого фильма снят на громадном расстоянии от линии ноль-ноль,— сообщил Винтер.— Интервал между кадрами — одна секунда субъективного времени.

Конечно, нет смысла утверждать, что это и есть настоящий шаг прогрессии, какой бы она ни была на этой линии. Сражение, представляющееся нам коротким, может продолжаться всю жизнь или целую эволюционную эпоху. Точка расхождения нашей и самой удаленной линии из тех, что мы видели в самом конце, отстоит от нашего времени почти на миллион лет.

— Винтер, все это ужасно интересно, но выглядело бы куда привлекательнее, представляй я себе хоть в минимальном приближении, что вы мне уготовили. Похоже, вам мало дела до переживаний отдельно взятого человека. А вдруг меня намереваются подвергнуть какому-нибудь живописному эксперименту, а потом выбросить за ненадобностью, вышвырнуть на свалку космического хлама вроде той, что вы мне показывали? И даже содержимое этой бутылки не очень-то помогло мне отвлечься от размышлений на подобную тему.

— Бог мой, сударь! — встрепенулся старший капитан.— Ничего подобного, уверяю вас. Помилуйте, мы вовсе не дикие варвары! Если вы заинтересовали официальное руководство Империума, вы можете рассчитывать на человечное и достойное обращение.

— Вы упоминали о каких-то концентрационных пунктах. В нашем мире перспектива угодить в заведение с подобным названием восторга точно не вызовет.

— И совершенно напрасно,— пожал плечами Винтер,— Есть множество чудесных А-линий, удаленных от Пустоши. Они либо необитаемы, либо заселены отсталыми или не развившимися расами. Мы подберем технологический и культурный уровни, которые вас устроят. Ни один из изъятых объектов не остается без внимания и заботы. Их размещают с максимальным удобством и обеспечивают всем необходимым на всю оставшуюся жизнь.

— В ссылке на необитаемом острове или в туземной деревне? Звучит не слишком заманчиво,— заметил я.— Не лучше ли вернуть меня домой?

Старший капитан загадочно улыбнулся.

— Что бы вы сказали, если бы вдруг вам представилась возможность обрести крупное состояние в золоте и поселиться в обществе, весьма схожем... Ну хотя бы с Англией семнадцатого века? Только не забудьте добавить к этому преимущества в виде электричества, цветущую современную литературу. Жизнь, обеспеченная всем по вашему усмотрению. Имейте в виду — в нашем распоряжении ресурсы всей вселенной.

— Сказал бы, что все это здорово, будь у меня выбор,— ответил я.— Согласен, здесь и сейчас довольно уютно, но я остаюсь жертвой грубого похищения и практически ничего не могу с этим поделать. Можно, конечно, попытаться подловить момент, когда мы выберемся из Пустоши, но еще не прибудем на базу, где меня ждет встречающая делегация. И тогда вы сумеете развернуть эту посудину назад на ИП-три. Средство заставить вас у меня имеется.

— Послушайте, Баярд,— раздраженно заявил Винтер.— Оружие у вас действительно есть. Ну так застрелите меня. Убейте нас всех. Чего вы этим добьетесь? Для управления разведчиком требуется высочайшая техническая подготовка. Приборы настроены на автоматическое возвращение в исходный пункт. Возврат объекта на линию, с которой он был взят, абсолютно противоречит установкам Империума. Неужели вы не понимаете, единственное, что вам остается,— сотрудничать с нами. Я же как офицер Империума смею заверить: вас ждет достойное обращение.

— Если верить кинофильмам, при помощи оружия непременно добьешься своего — Я задумчиво разглядывал пистолет.— Однако у меня создалось впечатление, будто вы действительно запросто готовы получить пулю.

Лицо Винтера расплылось в улыбке.

— Помимо того, что вы хорошо приложились к моему бренди и, вероятно, не попадете даже в стену, я смею вас заверить...

— Только и делаете, что заверяете.— Швырнув оружие в коробку, я закинул ноги на полированную столешницу и развалился на стуле.— Разбудите меня перед прибытием на место. Хочу привести себя в должный вид.

— Сударь,— услышал я смех старшего капитана,— наконец-то вы повели себя разумно. Мне было бы чертовски неудобно докладывать на базе о том, что вы тут всю дорогу размахивали пистолетом.



 3

Проснулся я внезапно. Ужасно ломило шею, а стоило только пошевелиться, как выяснилось, что и все тело тоже. Я со стоном опустил ноги на пол, сел прямо и оглядел отсек. По какой же причине мне вдруг сделалось так неуютно? Вот оно: старший капитан исчез, и гудение стихло.

— Винтер!

Я вскочил. Мое сознание незамедлительно нарисовало мне металлическую коробку с одиноким растерянным дипломатом, коварно брошенным посреди одного из этих адских миров. Следовало признать, сейчас я куда меньше боялся попасть в этот ноль-ноль, нежели не попасть туда вообще.

— Минуту, мистер Баярд.— Винтер заглянул в помещение через приоткрывшуюся дверь.— Мы прибыли согласно графику.

Теперь достаточно было просто нервничать.

Пистолет пропал. Я в раздумье мерил шагами отсек. Интересно, куда они девали мой портфель... хотя в данный момент глупо волноваться по таким пустякам — меня и так угораздило влипнуть не на шутку. Наверное, следует убедить себя, будто мне предстоит нечто вроде приема в посольстве — что может быть хуже? Следовательно, я должен перестать относиться к этому серьезно. Несомненно, должен. Лучше всего в подобных случаях держаться как ни в чем не бывало, точно сам все и придумал.

Вошли двое громил, за ними Винтер. Все в форменных фуражках. Сейчас они вели себя по-уставному. Громилы, развернувшись к старшему капитану, отсалютовали ему на английский манер, а тот ответил легким взмахом руки.

— Выходим, мистер Баярд? — повернулся он ко мне. Один из парней толчком распахнул дверь и замер сбоку от выхода. Впереди в приглушенном солнечном свете я увидел мощеную площадку. На площадке стояли люди в белой форме. Все смотрели на нас.

Винтер ждал. Видимо, пришло время сделать решительный шаг. Я вышел из фургона и осмотрелся. Мы находились в обширном ангаре, отдаленно напоминавшем железнодорожный вокзал. Один из встречавших повернулся к другому и что-то сказал, не сводя с меня глаз. Второй кивнул. Оба шагнули вперед.

— Джентльмены,— прогремел за моей спиной голос Винтера,— мистер Бриан Баярд!

Они таращились на меня, я на них. Все встречавшие носили обтягивающую белую форму, увешанную медалями и расшитую на плечах золотом.

— Бог мой, Винтер,— воскликнул один из них.— У вас получилось. Мои поздравления!

Все тут же обступили старшего капитана, наперебой засыпая его вопросами и бросая в мою сторону бесцеремонные взгляды. Мне никто не сказал ни слова. Я попытался встретиться глазами с Винтером. Он со спокойным и немного самодовольным видом удовлетворял любопытство встречающих, спрятав за спину раненую руку.

Ну и пошли они ко всем чертям. Я развернулся и зашагал к передней стене ангара. Там виднелась дверь, а сбоку от нее — будка часового. Удостоив солдата холодным мимолетным взглядом, я направился прямиком к выходу.

— Э-э, сэр, покажите ваши документы,— потребовал часовой.

Я обернулся.

— Запомните как следует это лицо.— На меня накатило усталое, тоскливое равнодушие, и, наверное, оттого голос прозвучал с безупречной невозмутимостью.— Впредь вам часто придется его лицезреть. Я ваш новый командир.— Мои глаза пробежали по нему с ног до головы.— И поправьте форму.

Отвернувшись, я двинулся дальше.

— Э-э, сэр, говорю вам...— вновь окликнул солдат уже из-за спины, однако так и остался без ответа.

Конец моим действиям, как нельзя более подходившим под определение «откровенная попытка побега», положило внезапное появление Винтера. Впрочем, куда я мог уйти?

— Не туда, сударь,— заботливо предупредил старший капитан.— Так вы заблудитесь. Я доставлю вас прямиком в управление королевской разведки, где вы непременно узнаете больше о причинах вашего,— он откашлялся,— визита.

— Мне показалось, это будет Имперская разведка,— заметил я.— Кстати, для предполагаемо высокого уровня операции прием выглядел довольно скромно. Я думал, будет оркестр или хотя бы пара копов с наручниками.

— Шведская королевская разведка,— поспешил уточнить Винтер.— Шведы, конечно же, подданные императора. Ребята из Имперской разведки тоже будут. Что касается встречи, в данном случае руководство сочло нужным обойтись без лишнего шума.

Винтер помог мне забраться в черную угловатую служебную машину, стоявшую у края тротуара. Она быстро вывернула на середину широкой улицы и помчалась вперед. Другие автомобили уступали нам дорогу.

— Если я правильно понял, ваш разведчик путешествует перпендикулярно линиям, но остается в той же точке на карте. Это не похоже на холмистый район Старого города.

— У вас дотошный ум и цепкий взгляд,— прокомментировал Винтер.— Перед стартом мы перегнали аппарат в доки. Сейчас мы в северной части города.

— С кем я должен встретиться? И еще, они намерены общаться со мной или вроде предыдущей компании примутся болтать друг с другом?

— Да не сердитесь вы на них,— отмахнулся Винтер.— Эти джентльмены встречали подобные экспедиции не меньше тысячи раз и немного пресытились. Но на самом деле ваше прибытие их впечатлило.

Огромная машина с ревом промчалась по мосту и свернула на длинную, покрытую гравием дорогу, что вела к кованым воротам перед массивным зданием из серого гранита. Прохожие выглядели вполне обыкновенно, если не считать некоторых странностей в одежде. Непривычно часто мелькала помпезная форма. У ворот застыл часовой в кителе вишневого цвета, белых брюках и черном стальном шлеме с острым золотистым навершием, увенчанным ярко-пурпурным пером. Он взял оружие (короткий и странный на вид никелированный автомат) на караул, ворота распахнулись, мы проехали через них и остановились перед широкими дверями из окованного железом дуба. На медной табличке у входа я прочел: «Kungliga Svenska Spionage»[5].

Мы молча пересекли холл с безукоризненно белым мраморным полом, вошли в просторный лифт и поднялись на верхний этаж. Далее Винтер повел меня через другой холл, на сей раз с полом из красного гранита. В конце его виднелась еще одна массивная дверь. На всем пути следования нам не встретилось ни души.

— Расслабьтесь, мистер Баярд,— посоветовал мне старший капитан.— Отвечайте на вопросы ясно и четко и используйте те же формы обращения, что и я.

— Постараюсь не ударить лицом в грязь. Кажется, Винтер нервничал не меньше моего. Он вежливо постучал, и нам разрешили войти.

Мы оказались в просторном, со вкусом обставленном кабинете. От широкого письменного стола нас отделяло покрытое серым ковром пространство. За столом в удобных креслах расположились трое мужчин. Четвертый восседал позади остальных лицом к нам. Винтер закрыл дверь и твердым шагом пересек помещение, я следовал за ним. Он остановился в десяти футах от стола, резко взметнул руку, отдавая честь, и отчеканил:

— Сэр, старший капитан Винтер докладывает о выполнении приказа.

— Отлично, Винтер.— Человек, сидевший прямо напротив, ответил на приветствие вялым жестом.

Старший капитан с хлопком опустил руку и повернулся к остальным.

— Kaiserllche Hochheit,— произнес он с церемонным поклоном, обращаясь к одному из сидевших.— Главный инспектор,— приветствовал он другого. К третьему, довольно тучному человеку, чье веселое лицо показалось мне знакомым, старший капитан обратился «сэр».

— Hochwelgeboren будет вернее,— пробормотал худой аристократ.

По-видимому, мой провожатый ошибочно назвал «их высокоблагородие» «королевским высочеством». Винтер густо покраснел.

— Прошу прощения у вашего превосходительства,— выдавил он надтреснутым голосом.

Круглолицый широко улыбнулся.

В продолжение означенной беседы господин, находившийся во главе стола, не спускал с меня пристального взгляда.

— Прошу, садитесь, мистер Баярд,— произнес он довольно приветливо, указал на пустое кресло и сухо скомандовал Винтеру, все еще державшемуся по стойке «смирно»: — Вольно, старший капитан. Надеюсь,— господин вновь обратился ко мне,— способ, каким вы были доставлены сюда, не настроил вас против нашего общества.

Его худое удлиненное лицо с тяжелой нижней челюстью напомнило мне портреты короля Швеции Густава. Уж не родственник ли столь царственной особы общается со мной?

— Я генерал Бернадотг,— представился он.— А это господа барон фон Рихтгофен, главный инспектор Бейл и мистер Геринг.

Я кивнул, и генерал продолжил:

— Прежде всего считаю необходимым сообщить, что решение о доставке вас сюда далось нам нелегко. Я понимаю, у вас масса вопросов, и вскоре вы получите на них исчерпывающие ответы, однако в первую очередь, как мне кажется, вам следует узнать, почему вы здесь. Мы вызвали вас сюда, чтобы попросить о помощи.

Что ни говори, а такого поворота я точно не ожидал. Не знаю, чего я ждал вообще, но только не просьбы о помощи от целой компании облеченных властью чинов. Я тупо раскрыл рот от изумления и, судя по всему, на время лишился дара речи.

— Замечательно,— хихикнул гражданский с брюшком.

Я посмотрел на него. Бернадотт представил его как мистера Геринга. Так вот кого он мне напомнил! В моей памяти живо всплыли фотографии жирного главнокомандующего Люфтваффе.

— Ваше имя, случайно, не Герман? — осторожно спросил я.

Толстяк удивился, но по его лицу расплылась добродушная улыбка.

— Да, меня зовут Герман,— ответил он с заметным немецким акцентом.— А как вы догадались?

С ответом у меня возникли некоторые затруднения. Об этом мне следовало подумать раньше. Равно как и о возможности встретить здесь настоящих двойников или персоны, аналогичные фигурам из моего мира. Зато теперь у меня не осталось ни малейших сомнений — Винтер не лгал.

— Там, откуда я прибыл, ваше имя известно всем,— пояснил я.— Рейхсмаршал Геринг...

— Рейхсмаршал! — повторил Герман.— Какое любопытное звание! — Он посмотрел на остальных.— Разве не интереснейшая и не ценнейшая информация? Я, несчастный толстяк Геринг,— и вдруг рейхсмаршал, и все меня знают.

Он явно пришел в восторг от полученного известия.

— Уверен,— заметил генерал,— мистер Баярд поведает нам еще много крайне интересных вещей. И все же я считаю, что сначала мы сами обязаны дать ему исчерпывающие объяснения.

— Благодарю вас, генерал.— Я церемонно склонил голову.— Буду вам очень признателен.

— Мистер Баярд, что вы успели узнать о структуре нашей государственной системы и о нашей деятельности в Сети?

— Думаю, у меня имеется лишь общее представление. Я уяснил, что Имперское правительство обладает суверенитетом над всеми остальными. И это, пожалуй, все.

— Насколько нам известно, сейчас только наше правительство — возможно, за одним исключением, о котором я расскажу в свое время,— владеет технологией сетевых перемещений. По этой причине у нас имеется возможность влиять на события в большей степени, нежели у других правительств. Это вовсе не означает, будто империя стремится вмешиваться в дела других миров или эксплуатировать их. Наши связи со всеми лшшями основаны на уважительных отношениях, о чем мы по возможности договариваемся сразу после установления контакта. Но в случае с изолированными линиями Пустоши возникли осложнения...— Бернадотт помедлил в раздумье, а затем продолжил: — Империя избегает применения силовых методов. Сила применяется как крайнее средство против антиобщественных проявлений. После жизни в однолинейном мирке столкновение с многофазным миром всегда шокирует. Нам же, с детства усвоившим принципы многообразия и непрерывности, они кажутся естественными и привычными. Концепция однолинейной последовательности представляется нам искусственно ограниченной, эдаким упрощением реальности и следствием человеческого эготизма.

Трое высокопоставленных господ слушали генерала так же внимательно, как и я. Тишину нарушали лишь его голос да слабый шум, доносившийся с улицы.

— Как нам удалось установить в ходе изучения линии ИП-три, с которой вы прибыли, наши системы имели общую историю примерно до тысяча семьсот девяностого года. Еще около столетия они шли почти параллельно и затем довольно резко разошлись. Здесь, в нашем мире, в тысяча восемьсот девяносто третьем году двое итальянских ученых, Джулио Максони и Карло Кочини, совершили одно фундаментальное открытие. После нескольких лет исследовательской работы они воплотили его в устройстве, которое позволило им на собственный страх и риск передвигаться по широкому спектру того, что сейчас мы называем альтернативными линиями, или А-линиями. Кочини погиб в ходе одного из первых экспериментов. Максони решил предложить аппарат итальянскому правительству. Ему грубо отказали. Итальянская пресса, безжалостно высмеивавшая ученого-шарлатана, третировала его не один год. Тогда он перебрался в Англию и предложил изобретение правительству Великобритании. Последовали долгие и весьма щепетильные переговоры, но сделка в конце концов состоялась. Максони получил титул, поместья и миллион фунтов золотом. Годом позже он скончался. После изобретения колеса это важнейшее фундаментальное открытие, совершенное человечеством. Наше правительство обладает на него исключительным правом. Колесо дало человеку возможность легко передвигаться по поверхности в своем мире, а принцип Максони позволяет ему странствовать по всем мирам.

Я сменил позу, и кожаное кресло тихонько скрипнуло подо мной. Генерал, откинувшись назад, глубоко вздохнул.

— Надеюсь, я не утомил вас историческими подробностями, мистер Баярд? — вежливо улыбнулся он.

— Нет-нет, я слушаю с великим интересом.

— В тот период Англия вела напряженные переговоры с правительством Германской империи, пытаясь заключить эффективные торговые соглашения и избежать братоубийственной войны, которая из-за разногласий о сферах влияния казалась неизбежной. Приобретение аппарата Максони кардинально изменило расстановку сил. Справедливо полагая собственную позицию на переговорах в значительной степени укрепившейся, англичане предложили объединить две державы в ныне существующую Англо-Германскую империю с ганновер-виндзорской династией на троне. Спустя непродолжительное время договор о вступлении в альянс подписала Швеция, и после устранения некоторых мелких разногласий первого января тысяча девятисотого года был провозглашен Империум.

У меня создалось впечатление, будто генерал все чрезмерно упрощает. Мы, дипломаты, обычно имеем представление о том, сколько людей погибает в ходе устранения таких вот «мелких разногласий». Однако соображения на этот счет я решил оставить при себе.

— С самого начала,— продолжал рассказ господин Бернадотт,— Империум осуществлял программу планомерного обследования и систематизации А-континуума. Вскоре было установлено, что со всех сторон от нашей линии царит полное запустение. Но за пределами пораженного ареала обнаружились неисчерпаемые ресурсы бесчисленных миров. Точки расхождения линий, лежащих сразу за границей Пустоши, обозначились примерно четыреста лет назад. Иными словами, примерно до тысяча пятьсот пятидесятого года наша история развивалась по единому сценарию, а после него каждый из этих миров обрел индивидуальные черты. При большем удалении от координат ноль-ноль точки расхождения, соответственно, сдвигаются в прошлое. Границы современных исследований достигли таких линий, где последняя общеисторическая дата зафиксирована примерно за миллион лет до Рождества Христова.

Я не знал, что и сказать, а потому хранил молчание. Бернадотта это как будто вполне устраивало.

— В тысяча девятьсот сорок седьмом году анализ снимков, полученных при помощи автоматической камеры, позволил выявить аномалию. Глубоко в Пустоши сохранился нормальный обитаемый мир. На выявление точных координат этой линии понадобились недели кропотливой работы. Впервые мы наткнулись на систему, чей сценарий развития разошелся с нашим так недавно, что наличие в ней событий и объектов, практически дублирующих наши собственные, не вызывало у нас сомнения. Мы рассчитывали построить плодотворные отношения между двумя мирами, но были крайне разочарованы.— Генерал повернулся к широкоплечему господину с непропорционально маленькой, лишенной растительности головой, ранее представленному как главный инспектор Бейл.— Главный инспектор, не расскажете ли об этом поподробнее?

Казалось, выражение недовольства приклеилось к лицу мистера Бейла с момента его рождения. Он поднялся и сложил руки на груди.

— В сентябре тысяча девятьсот сорок восьмого два старших агента Имперской разведки, временно получив ранг посланников и дипломатическую аккредитацию, были направлены для переговоров с лидерами Народно-демократического государства. Это политическое объединение охватывает большую часть обитаемого мира линии ИП-два. Серия ужасных войн с использованием каких-то радиоактивных боеприпасов уничтожила лучших представителей цивилизации. Европа лежала в руинах. Верхушку государства мы обнаружили в Северной Африке, где из бывшего французского колониального правительства сформировалось его ядро. Во главе вышеозначенного государственного образования стоял жестокий вояка, добившийся среди этих жалких остатков цивилизации положения непререкаемого диктатора. Его опору составляла армия, сколоченная из подразделений всевозможных бывших противников. Отбор в нее, судя по всему, осуществлялся по одному признаку: всем им свойственна привычка безнаказанно грабить и любой ценой добиваться господствующего положения в новом обществе, основанном на грубой силе,— Бейл говорил спокойно, но в его голосе сквозило явное отвращение.— Отсутствовала даже видимость уважения к законам, общественному положению и приличиям. Человек с оружием заправлял всем и подчинялся только высшей воле диктатора. Женщины превратились в собственность и использовались как рабыни и наложницы, ими свободно торговали. Не считались ни с кем. Диктатор жил в роскоши, распоряжаясь достоянием народа как личной собственностью. Наши агенты обратились к человеку из его самого близкого окружения, назвавшемуся генерал-полковником Янгом, который верховодил толпой головорезов в разношерстной униформе. Посланники просили устроить им встречу с первым лицом государства, а Янг вместо этого бросил обоих в тюрьму, где их, невзирая на дипломатические паспорта и соответствующие документы, избили до потери сознания. После генерал-полковник все же сообщил диктатору о посланниках, и тот даже изъявил желание с ними поговорить. Но во время беседы этот негодяй вытащил пистолет и выстрелил в голову одному из моих парней. Убил на месте. Это мало что изменило — второй агент продолжал настаивать, что он полномочный посол Имперского правительства, прибыл для ведения переговоров о международном соглашении, требовал экзекватуры[6] и соответствующего отношения. Его отдали в руки искусных палачей. Не добившись при помощи пыток ничего нового, мучители сочли пленника простым безумцем и вышвырнули умирать от голода и ран. Мы его подобрали, но спасти не смогли. Он лишь успел рассказать нам о том, что с ними произошло.

Я по-прежнему счел нужным воздержаться от комментариев. История звучала удручающе, хотя и некоторые действия самого Империума также вызывали сомнение.

— Мы решили отказаться от карательных акций,— взял слово генерал,— и просто оставить этот злосчастный мир в изоляции, но примерно год назад произошло событие, из-за которого сохранять подобную линию поведения больше не представляется возможным,— Господин Бернадотт обратился к человеку с худым лицом,— Манфред, прошу вас изложить эту часть истории.

— Приборы нашей Службы транссетевого надзора зарегистрировали активность в точке, несколько углубленной в зону под названием «сектор девяносто два»,— начал Рихтгофен.— Мы готовились к подобным случайностям. Однако почти за шестьдесят лет постоянного слежения это был всего лишь второй случай несанкционированной активации поля Максони — Кочини. Первый раз такое произошло около пятидесяти лет назад в результате заговора недовольных чиновников и не нанесло ущерба. На сей раз все оказалось не так просто. Тяжеловооруженный МК-аппарат неизвестного происхождения вторгся на одну из самых ценных для нас линий из группы, с которой мы ведем торговлю с оборотом во много миллиардов фунтов. Нарушитель возник в густонаселенном центре и применил ядовитые газы. Погибли сотни людей. Затем нагрянули солдаты в масках, всего взвод или два, и принялись обшаривать трупы, грабить магазины... Устроили настоящий погром. Патруль ТСН прибыл через несколько часов после того, как неизвестные скрылись. На экипаж сразу набросились возмущенные местные жители, и не откройся вовремя принадлежность корабля Империуму, несомненно, растерзали бы его.— Манфред сурово нахмурился.— Я лично руководил спасательной операцией. В общей сложности налетчики убили свыше четырехсот невинных гражданских лиц. Дорогостоящие промышленные комплексы уничтожены пожаром, производственные связи нарушены, население деморализовано. Горестная картина.

— Видите ли, мистер Баярд,— вздохнул Бернадотт,— мы оказались не в состоянии защитить наших друзей от подобных набегов. Хотя у нас имеются исключительно эффективные приборы обнаружения МК-поля, своевременно появиться на месте нападения практически невозможно. Сам перенос не занимает времени, но взятие точного направления на нужную линию среди бесконечного множества других — в высшей степени сложная операция. Наши подвижные устройства позволяют ее выполнять, но лишь после того, как мы вручную произведем необходимые настройки.

— Вскоре одно за другим произошли еще семь таких нападений,— продолжал Рихтгофен.— Потом ситуация стала ухудшаться. В налетах участвовало все больше бандитов на огромных грузовых аппаратах. Во время своих разбойничьих рейдов они принялись захватывать в плен молодых женщин и увозить их с собой. Со всей очевидностью над Империумом нависла серьезнейшая угроза. В конце концов одному из наших военных разведчиков посчастливилось засечь их транспорт. Командир тут же отдал приказ взять курс на преследование и определил местоположение пирата

спустя двадцать минут после начала нападения. Экипаж, открыв огонь из тяжелого орудия, разнес врага на куски. Налетчики, деморализованные из-за потери судна, сдаться все же не пожелали и сопротивлялись до последнего. Нам удалось поймать всего двоих.

Я вовремя подавил желание осведомиться, сильно ли методы допроса в Империуме отличаются от применяемых наличии ИП-два. Неизвестно, вдруг бы меня сочли нужным с ними ознакомить?

— Количество информации от пленных превзошло наши ожидания. Оба оказались хвастливы и словоохотливы. По их словам, для успешного проведения налетов достаточно всего лишь неожиданно напасть и вовремя скрыться. Пираты располагали четырьмя транспортами, не больше, и на каждом — команда человек по пятьдесят. Еще они хвалились мощным оружием, которое держат в резерве и обязательно используют против нас в отместку за уничтоженный аппарат. МК-привод появился в их мире недавно, и о его устройстве налетчики не имели ни малейшего представления, равно как и о конфигурации Сети, и о бесконечных расщеплениях реальности. Они как будто верили, что их товарищи отыщут нашу базу и легко ее разрушат. Представление о протяженности и природе Пустоши они имели лишь приблизительное, но проговорились, что именно в этом районе исчезло несколько пиратских судов. К счастью для нас, налетчики располагали только самыми примитивными детекторами, а качество их навигационных приборов оставляло желать лучшего. Что самое главное — мы установили их происхождение.— Для большего эффекта Рихтгофен выдержал театральную паузу.— То был злосчастный, родственный нам мир ИП-два.

— Каким-то непостижимым образом,— подхватил Бернадотт,— несмотря на хаос и разрушительные войны, они сумели успешно воспользоваться принципом Максони — Кочини. Их аппараты примитивнее наших шестидесятилетней давности, однако им как-то удалось избежать катастрофы. Следующее появление пиратов обошлось нам дорого. То ли вследствие удивительно быстрого научного прогресса, то ли благодаря единению упрямства и слепого случая один из их разведчиков в прошлом месяце смог обнаружить линию ноль-ноль, где расположен сам Империум. Корабль вынырнул в окрестностях Берлина, одной из имперских столиц. По-видимому, экипаж заранее подготовился к этой атаке. Они собрали в поле легкую вышку, установили на ней странное устройство и немедленно поднялись на борт. Примерно через три минуты, как нам удалось определить, устройство детонировало с неимоверной силой. Все в радиусе мили превратилось в пустыню, жертвы исчислялись тысячами. Весь район до сих пор заражен какими-то радиоактивными осадками и не пригоден для жизни. Я кивнул:

— Понимаю.

— Да,— заметил генерал,— ведь у вас в мире ИП-три тоже есть нечто в этом роде, не так ли?

Я счел вопрос риторическим и не стал отвечать. Бернадотт продолжил:

— Хотя и топорным способом, но они сумели заявить о себе. Совершенно ясно, что со временем их инженеры научатся создавать точные приборы управления и обнаружения. И тогда мы лицом к лицу столкнемся с полчищами неотесанных, но профессиональных солдат, вооруженных жуткими бомбами, при помощи которых они уничтожили собственную цивилизацию. Нам необходимо приготовиться к такому развитию событий. Есть два варианта, и оба одинаково нежелательны. В первом случае следует укреплять оборону, ожидая новых нападений. Эффективность наших средств защиты против фантастически разрушительных боеприпасов противника представляется сомнительной. Второй вариант: мы сами переходим в наступление и бросаем на ИП-два колониальные войска. Обеспечить выполнение обоих планов невероятно сложно.

К тому времени я успел сделать для себя кое-какие выводы. Атомной бомбы в этом мире нет, и мои собеседники не имеют представления о ее реальной мощи. Иначе бы им и в голову не пришло затевать широкомасштабные операции против хорошо организованной армии, располагающей оружием массового поражения. Жителям Империума не довелось извлечь суровых уроков из двух страшных войн, и, с точки зрения жителя моего родного мира, подход к вопросам ведения боевых действий здесь, скорее всего, отличается старомодной наивностью. В некотором смысле они отстали в развитии. По образу мышления империане напоминали не столько представителей современной западной цивилизации, сколько европейцев девятнадцатого столетия.

— Около месяца назад,— прервал мои размышления господин Бернадотт,— вступил в действие новый фактор, давший нам третью возможность. В сердце Пустоши на небольшом удалении от ИП-два и даже ближе к нам мы нашли третью уцелевшую линию. Как вы понимаете, эта линия и есть ваша собственная, которую мы обозначили как ИП-три.

Генерал кивнул главному инспектору, и тот принял эстафету:

— За семьдесят два часа полторы сотни спецагентов Имперской разведки и отборные кадры из британской, германской и шведской разведок были со всеми предосторожностями высажены на ИП-три. Предварительное исследование, проведенное в чрезвычайном режиме, уже через шесть часов дало нам общее представление об обнаруженном мире. Мы определили, что имеем дело с линией, обладающей таким же радиоактивным оружием, как и ИП-два, но здесь большую опустошительную войну сумели предотвратить. В общих чертах мы установили тенденции развития за последнюю сотню лет и текущую политическую ситуацию. Наши люди распределились по точкам максимальной активности. Хотя они были разбросаны недостаточно плотно, все же мы сразу приступили к заполнению пробелов. Работали тайно. Важно было не допустить ту же ошибку, что на ИП-два, вступив в контакт на основе ложных предположений цивилизованного человека относительно возможного поведения другой стороны. Также мы воспользовались пребыванием на новой линии, основав пункт наблюдения, значительно облегчавший проведение разведывательных операций и получение данных с ИП-два. Появилась перспектива заручиться союзником против Народно-демократического государства, но, разумеется, в случае если на новой линии уже открыли или близки к открытию поля Максони — Кочини. К сожалению, последнее предположение не оправдалось. И тем не менее мы надеялись извлечь пользу из своей находки.— Бейл бросил на меня пронзительный взгляд.— Если это покажется вам своекорыстным или циничным, мистер Баярд, прошу вас не забывать, что мы боролись за наше выживание. И продолжаем бороться.

Ему не удалось утаить от моего слуха промелькнувшие в его голосе неприязненные нотки. Хотя и остальные держались со мной как-то странно. В иной обстановке я бы даже решил, что они меня побаиваются.

Один Винтер по-прежнему стоял, приняв довольно неловкую парадную позу. Видимо, и для него большая часть сказанного в этом кабинете являлась откровением.

— Мы стремились не допускать промахов при взаимодействии с ИП-три,— продолжал Бейл,— Ставка слишком велика. Все наши люди, будучи агентами высшей квалификации, без осложнений внедрились в различные структуры и стали передавать информацию, которая немедленно отправлялась для изучения в Генеральный штаб и в имперский Чрезвычайный кабинет. Неделю с лишним оба органа трудились без перерыва, но так и не выработали никакого приемлемого плана использования третьего фактора. Одной из комиссий Чрезвычайного кабинета поручили важную задачу как можно точнее сопоставить общеисторические даты И П-три с ИП-два и с Империумом. Это крайне каверзное дело, поскольку случается, что, с одной стороны, А-линия проявляет удивительный параллелизм, а с другой — обнаруживаются самые фантастические отклонения. Неделю назад комиссия представила данные, надежность которых она оценивает в девяносто восемь процентов. Ваша линия ИП-три имеет общую историю с ИП-два до тысяча девятьсот одиннадцатого года, вероятно, до его начала. Мистер Геринг, мой коллега из германской разведки, гфисугствовавший на заседании, сделал блестящее предложение. Оно было принято сразу. Всем агентам тут же было приказано оставить все изыскания и сосредоточиться на одном — выйти на след,— Бейл взглянул на меня,— мистера Бриана Баярда.

Они знали, что их гость сгорает от любопытства, но я просто сидел и смотрел на главного инспектора. Он поджал губы. Да, я ему точно не нравился.

— Мы вышли на вас по документам вашего университета, м-м,— Бейл нахмурился,— название похоже на алюминий...

Видимо, сам он закончил Оксфорд.

— Иллинойс кого,— подсказал я.

— О да, точно.

Я и бровью не повел.

— Во всяком случае, вас было довольно легко проследить на военной и дипломатической службе. Наш человек потерял ваш след только во время вашей миссии во Вьетнаме...

— В генеральном консульстве.

Бейл занервничал. Я был доволен. Он мне тоже не нравился.

— Накануне вы оставили пост и направились в ваше ведомство через Стокгольм. В городе находился наш агент; он следил за вами, пока не прибыл транспорт. Остальное вам известно.

Повисла долгая пауза. Я ерзал в кресле и переводил взгляд с одного непроницаемого лица на другое.

— Ладно,— Мое терпение иссякло,— Кажется, от меня ждут вопросов. Что ж, повинуюсь, дабы ускорить дело. Итак, почему именно я?

Генерал Бернадотт как-то нерешительно выдвинул ящик стола и извлек из него что-то плоское, обернутое в коричневую бумагу. Очень осторожно развернув пакет, он пробормотал:

— Это портрет диктатора из мира ИП-два. Один из немногих артефактов, которые нам удалось раздобыть в том несчастном районе. Там эти фотографии расклеены повсюду.

Он передал портрет мне. Грубая цветная литография изображала человека в военной форме. Всю его грудь до нижнего края картинки покрывали медали. Под портретом красовалась надпись: «Его высокопревосходительство герцог Алжирский, верховный главнокомандующий объединенных войск, генерал-маршал Государства Бриан Первый Баярд, диктатор».

С портрета мне улыбалось мое собственное лицо.



 4

Мы долго переглядывались с моим лубочным двойником, но мне никак не удавалось запечатлеть его образ в памяти. Я был совершенно сбит с толку. Слишком многое мне предстояло уяснить.

— Теперь вы понимаете, мистер Баярд, почему мы доставили вас сюда? — Генерал принял у меня молча протянутое ему фото.— Вы — наш туз в рукаве. Но только при условии, что вы согласитесь помочь нам по доброй воле.

Он опять повернулся к Рихтгофену.

— Манфред, изложите мистеру Баярду наш план. Рихтгофен прочистил горло.

— Мы наверняка могли бы избавиться от диктатора, разбомбив его резиденцию. Однако это лишь вызовет временную смуту в стане врага, после чего появится новый лидер. Очевидно, враг хорошо организован и таким путем можно добиться разве что короткой передышки, да и то вряд ли, а потом нападения возобновятся с новой силой. Мы не готовы к отражению такого рода атак. Нет, в наших интересах, чтобы Баярд оставался лидером Народно-демократического государства, но под нашим контролем.— Тут Манфред внимательно посмотрел на меня.— Специально оснащенный транссетевой челнок, управляемый нашим лучшим пилотом-техником, мог бы доставить человека в личные апартаменты диктатора на верхнем этаже дворца в Алжире. Мы считаем, что храбрец, проникший во дворец подобным путем с самым надежным оружием из имеющегося в нашем распоряжении, смог бы войти в спальню диктатора, убить его и избавиться от тела. Если бы этим храбрецом согласились стать вы, мистер Баярд, да еще после десятидневной интенсивной подготовки и с небольшим сетевым коммуникатором, мы уверены, что вы смогли бы заменить убитого и в роли диктатора принять командование над двадцатимиллионной армией Баярда.

— Есть ли у меня здесь, в Империуме, еще один двойник? — поинтересовался я.

Бернадотт мотнул головой.

— Нет, здесь только дальние родственники, не более того.

Они явно торопили события. Рихтгофен откинулся на спинку стула и смотрел на меня так, будто все давно улажено. Геринг напряженно ждал моей реакции, а генерал Бернадотт с деланным безразличием шуршал какими-то бумагами.

По-видимому, эта троица ожидала, будто я почту за честь принять возложенную на меня миссию и с торжественно-спокойным лицом поклянусь выполнить приказ или умереть за отечество. Только они кое-чего не учли. Империум — не мое отечество, а меня просто похитили. К тому же я никак не мог представить себя в роли убийцы, в особенности — как ни абсурдна была сама мысль об этом — себя самого. Да и перспектива на неопределенное время разделить общество с шайкой палачей совсем не вдохновляла.

Я принялся поочередно взвешивать обстоятельства. Мне сорок два года, я разочаровавшийся в работе дипломат средних лет, привыкший к нудной, рутинной атмосфере управления по делам Государственного департамента и посольствам с их духом цинизма и серыми буднями. Правда, в сравнении с моими коллегами по дипломатической службе я, пожалуй, отличался меньшей телесной и духовной закоснелостью и даже слыл своего рода бунтарем. Однако все мои бунтарские замашки дружно померкли в свете столь надежного способа свернуть себе шею.

Я уже совсем было вознамерился изложить свои соображения по данному поводу, как вдруг поймал на себе взгляд Бейла. На его губах проступила тонкая пренебрежительная улыбка победителя. Улыбка человека, с самого начала знавшего, какой я дам ответ, и даже презрение ко мне скрывавшего без особого старания. И еще я понял, кого он сейчас видел — почти видел — на моем месте. Перед ним сидел трус и мерзавец, хладнокровно застреливший его агента.

В результате уста мои так и не разверзлись для отрицательного ответа. Я решил немного потянуть время. Просто не сумел отказать себе в удовольствии лишить господина главного инспектора возможности убедиться в своей правоте.

— А что мне предстоит делать после захвата власти на ИП-два?

— Вы будете через коммуникатор держать постоянную связь с Имперской разведкой,— оживился Рихтгофен.— Если понадобится, вас снабдят детальными инструкциями относительно каждого шага. Урегулировать обстановку на ИП-два мы рассчитываем примерно за полгода. А потом вы вернетесь сюда.

— Не домой?

— Мистер Баярд,— генерал Бернадотт сурово сдвинул брови,— вы никогда не сможете вернуться на ИП-три. Империум предоставит вам любое вознаграждение, кроме этого. Если на вашей линии станет известно о существовании Империума, последствия могут оказаться настолько серьезны, что в настоящее время такая возможность даже не рассматривается.

— Да уж, выбор у меня невелик,— вздохнул я.— Мне показалось, вы очень гордитесь своими высокими этическими стандартами. И как в них вписывается мой случай?

— На кон поставлено благополучие Империума,— в голосе Рихтгофена нарастало раздражение,— а возможно, и его дальнейшее существование. Мы считаем необходимым защитить Империум любой ценой, даже если для этого надо поступиться чьими-то интересами или привычным образом жизни. Мы искренне сожалеем о том, что посягнули на ваши права, но это было сделано для безопасности целой цивилизации.

— Мы тут, мистер Баярд, припасли для вас еще один аргумент,— примирительным тоном добавил Бернадотт.— Личного характера. Вы, разумеется, не можете быть преданы делу спасения Империума в той же степени, что и мы. Это на нашей памяти ограниченный, тесный, погрязший в раздорах мир менялся к лучшему. Мы и не предполагали, будто вы с легкостью согласитесь рискнуть жизнью ради того, что для вас, вероятно, равнозначно еще одному чужому государству. Естественно, вам нужен стимул. Причем веский и важный именно для вас. А мы, в свою очередь, готовы пойти на многое, чтобы он у вас появился. Изучая ваше досье, мы, в частности, узнали, что жизнь ваших родителей оборвалась в авиакатастрофе в тысяча девятьсот пятьдесят третьем году.

Генерал вопросительно поднял на меня глаза, и я кивнул, подтверждая озвученные им сведения. Куда он клонит?

Меня всегда тяготило воспоминание о той ужасной ночи. Родители собрались отдохнуть в Европе, а заодно навестить меня. Во время перелета через Атлантику их самолет рухнул в океан.

— По результатам нашего расследования, на линии ИП-два оба ггребывают в добром здравии.— Бернадотт выдержал паузу, давая мне возможность осознать услышанное.— Поскольку они не одобряют поведение сына, диктатора Баярда, их не включили в официальное окружение правителя, но, как бывшим североафриканским колонистам, им предоставлено комфортное поместье на юге Франции.

Известие меня ошарашило. Ребенком я много раз слышал историю о том, как отец подбросил большую пяти-франковую монету, чтобы решить, куда эмигрировать — в Северную Америку или в Северную Африку. В нашем мире выпала Америка. Но в другой, загадочной вселенной родители сделались североафриканцами и остались живы!

Сколько невероятных новостей разом навалилось на меня! Мое сознание оказалось не в силах переварить их в одно мгновение. Родителей я очень любил и теперь не мог думать ни о чем др:.том, кроме как о возможности снова их увидеть. Кто может позволить себе хотя бы надеяться на что-нибудь подобное?

— ...будут жить с вами там, где вы сочтете нужным.— Голос Бернадотта вернул меня к реальности,— У вас есть сведения о военной службе мистера Баярда? — обратился он к Бейлу.

Тот отвечал по памяти:

— Мистер Баярд служил два года в чине капитана, затем майора армии Соединенного Штата Америки...

— Соединенных Штатов,— ввернул я,— множественное число.

Мне доставляло удовольствие поправлять Бейла. Нечего делать вид, будто обладает безупречной памятью. Бросив на меня сердитый взгляд, он продолжил:

— ...во время всемирной войны с тысяча девятьсот сорок второго по сорок четвертый. Получив легкое ранение, был комиссован незадолго до прекращения боевых действий.

Автоматная пуля оставила на моей груди маленькую отметину и, пройдя насквозь, выдрала кусок кожи с мясом чуть левее позвоночника. Ничего себе, легкое ранение!

Все взгляды тем временем устремились к Бернадотту, напустившему на себя официальный вид.

— Я уполномочен Чрезвычайным кабинетом,—торжественно заявил он,— вручить вам, мистер Баярд, имперский патент на чин генерал-майора. Если вы его принимаете, вашим первым поручением будет то, о котором мы уже говорили.— Генерал через стол протянул мне тяжелый лист пергамента.— Смею вас заверить, мистер Баярд, Империум не разбрасывается офицерскими званиями, не говоря уже о генеральских, просто так, от нечего делать.

— Чин в высшей степени необычный,— заметил с улыбкой Геринг.— В иерархии Империума таких званий, как генерал-лейтенант, генерал-полковник и генерал-майор, нет. Вы будете единственным.

— Мы позаимствовали это звание у ваших вооруженных сил в знак особого уважения к вам, мистер Баярд,— добавил Бернадотт.— И значимость его не обесценивается из-за необычности.

Я взял парадно разукрашенный лист. Империум готов щедро платить за труды. Все, что ни пожелаю, даже то, чего мне раньше и в голову прийти не могло... Странное выражение моего лица они, вероятно, посчитали следствием вспыхнувшего во мне непреодолимого желания скорее навесить на себя генеральские погоны. Что ж, прекрасно. Истинную причину моей заинтересованности в сотрудничестве с Империумом им раскрывать не стоит. На всякий случай.

— Надо подумать,— был мой ответ.

Бейл выглядел огорченным. Сперва я разрушил его надежды, не отвергнув с ужасом предложение подменить диктатора, затем не прельстился с ходу на обещанные награды. Пусть терзается своими сомнениями. Мне он просто надоел.

— Мистер Баярд.— Господин Бернадотт явно колебался.— Я намерен предпринять беспрецедентный шаг,— произнес он более решительным тоном.— По моей личной инициативе я как глава государства присваиваю вам звание полковника королевских войск Швеции без всяких условий. Я делаю это, чтобы выказать вам мое особое доверие, а также из чисто практических соображений — Он встал и вымученно улыбнулся, словно не питал уверенности относительно моей реакции.— Поздравляю, полковник,— Бернадотт протянул мне руку.

Я тоже поднялся. Остальные последовали нашему примеру.

Настала моя очередь испытывать колебания. Мы смотрели друг другу в глаза. Надо же, глава государства. Неудивительно, что я нашел его похожим на шведского короля. Он и есть король. А представился всего лишь генералом Бернадоттом. Это мне импонировало.

— Благодарю, сэр.— Я ответил на рукопожатие и, сделав шаг назад, отсалютовал по-американски.

Король принял приветствие с широкой улыбкой.

— У вас двадцать четыре часа на обдумывание ответа, полковник,— сказал он.— На этот срок я отдаю вас в заботливые руки барона фон Рихтгофена и мистера Геринга.

Барон повернулся к Винтеру, по-прежнему молча стоявшему рядом.

— Не желаете присоединиться к нам, старший капитан?

— С удовольствием.

Стоило нам покинуть кабинет, к Винтеру вернулось его благодушное настроение.

— Мои поздравления, сударь, э-э, сэр,— обратился он ко мне.— Вы произвели настоящий фурор перед генералом.

Я в упор взглянул на него.

— Вы имеете в виду короля Густава?

— А как вы узнали? — изумленно захлопал глазами старший капитан.— В смысле, черт побери, откуда вы знаете?

— У меня свои методы,— ответил я, придавая лицу непроницаемо-загадочное выражение.

— Но иначе и быть не может,— жизнерадостно вмешался Геринг.— Ведь он и в вашем родном мире известная персона.

— Эх, мистер Геринг,— вздохнул я.— Вот вы и рассеяли мой ореол таинственности.

Толстяк рассмеялся.

— Прошу вас, мистер Баярд, зовите меня просто Герман,— По пути через холл он по-дружески придерживал меня за локоть.— Вы непременно должны рассказать нам о вашем увлекательном мире поподробнее.

Геринг начинал мне нравиться. В конце концов, здесь он не грубый циник из ставки Гитлера, равно как и я не диктатор лежащего в руинах мира.

В разговор вступил Рихтгофен:

— Предлагаю отправиться на мою летнюю виллу в Дротгнингхольме и насладиться ужином. Там за парой бокалов хорошего вина мы выслушаем рассказ о вашем доме, мистер Баярд, и поведаем вам о своем.— Он улыбнулся и добавил: — Мы редко бываем так чопорны.— Барон кивнул в сторону покинутого нами кабинета.— Боюсь, атмосферу встречи определил характер нашего коллеги Бейла.

— Точно,— согласился Геринг.— Ох уж эти англичане! Вечно норовят напустить на себя важный вид. И все из-за чего? Из-за какой-то мелкой угрозы всему нашему существованию. Ни тени настоящего немецкого боевого задора,— Он подмигнул Винтеру.— Кстати, о нашем старшем капитане. Кем он стал на ИП-три? Попробую угадать. Я бы предположил, парикмахером, с такими-то нежными руками.

— Вы бы, рейхсмаршал...— возмущенно начал Винтер, но не выдержат и захохотал.— А все-таки, Баярд, какими войсками командовал там, на ИП-три, мистер Геринг? Швейцарским флотом или чем-нибудь в этом роде?

— Ага,— поддержал его Герман.— Вы не против, если я стану звать вас Брианом? Ну так что, стал ли я бравым командиром или трусил перед врагом?

— Вы были боевым летчиком, настоящим асом, и сбили больше двадцати самолетов в воздушных боях Первой мировой войны.

О дальнейшей, не столь блестящей карьере Геринга я умолчал. Мне вдруг стало жалко сравнивать этого веселого толстяка с жирным нацистом из моего мира.

— Как здорово, Бриан! — обрадовался Герман.— Видите, Манфред, какой я храбрец.

— Да уж,— протянул Винтер с неподдельным изумлением.— Вы сказали, Первая мировая война. Вам что, пришлось нумеровать их, чтобы не перепутать? И как только кому-то выжить удалось?

— Когда случилась та война, в которой наш Герман сыграл такую видную роль? — поинтересовался Рихтгофен, входя в лифт.

— С тысяча девятьсот четырнадцатого по восемнадцатый.

Я задумался. Имя барона также казалось мне знакомым. Вспомнил! Манфред Риттмайстер, фрайгерр фон Рихтгофен, ведущий немецкий ас. Ведь Берьадотт называл его Манфредом? Я украдкой бросил на него взгляд. По возрасту вроде подходит. Совпадение или Империум взялся поразить меня столь знаменитым окружением?

— Если не ошибаюсь, вы были другим прославленным пилотом. У вас на счету семьдесят побед. Вас называли Красный Барон.

— Герман и Манфред, несущие ужас— Геринг разразился громким смехом.— Разве мы не пара отчаянных героев?

— То, что вы нам рассказали, мистер Баярд, перекликается с нашими мальчишескими мечтами,— Рихтгофен слегка улыбнулся.— Нынче мы так далеки от этого. Мы счастливы, что живем в мире, где подобные жестокие устремления остались в прошлом и где у нас есть возможность сосредоточиться на других, более насущных проблемах.— Он с симпатией посмотрел на Германа.— Друг Геринг тут изображает клоуна, но на самом деле он не только отличный парень, но еще и один из лучших стратегов в нашей германской разведке.

— А скромник Рихтгофен,— подхватил Герман,— является шефом этой самой разведки. Один из важнейших постов, между прочим, в наш век аппаратов Максони.

Во дворе нас поджидала, урча двигателем, еще одна огромная черная машина.

— Просто поразительно,— заметил Винтер,— многие из уже встретившихся вам фигур стали выдающимися личностями и в вашем мире.

— По-моему, ничего странного.— Я пожал плечами.— Здесь они тоже выдающиеся. Яркие личности ценны в любом мире, насколько я могу судить.

— Признаюсь, сударь, это бьет по моему самолюбию,— вздохнул старший капитан.— Хотелось бы и мне где-нибудь стать важной птицей, а следуя вашему правилу, я всюду обречен на унылую безвестность.

Машина выехала на середину широкой трехполосной улицы и понеслась со скоростью пятьдесят, а затем и шестьдесят километров в час. Стокгольм за окном автомобиля выглядел веселее другого Стокгольма, знакомого мне ранее. Мы слегка притормозили на мосту, свернули на круто уходящую вверх улочку, потом на другую и оказались на широкой прямой трассе, ведущей из города в зеленое предместье. Мои то ли спутники, то ли конвоиры оживленно болтали, и вскоре я, движимый неуклонно возрастающим интересом к их образу жизни, присоединился к беседе. Здесь повсюду витал какой-то живой дух, ощущение естественной гармонии, и душа моя, даже помимо воли, откликалась на зов чуждого мне мира.



 5

Стоя во весь рост перед зеркалом, я не без удовольствия разглядывал собственное отражение. Двое портных и камердинер уже полчаса трудолюбивыми пчелами вились вокруг меня, добавляя последние штрихи к созданному ими шедевру. Следует заметить, потрудились они на славу.

Я уже давно отвык придавать значение одежде. Каждые два года, в перерыве между поручениями или перед очередной поездкой, мне приходилось стоически обновлять стандартный гардероб из однообразных деловых костюмов. Дипломаты и сотрудники посольств не нуждаются в яркой внешности, привлекающей нежелательное внимание.

Мой нынешний наряд состоял из кавалерийских бриджей узкого покроя, сшитых из тонкого серого габардина, белой льняной рубашки без воротника и манжет и застегнутой до подбородка ярко-синей форменной куртки. На ногах красовались короткие, лакированной кожи, аккуратно прошитые черные сапоги. Золотая кайма на синих лампасах бриджей перекликалась с тяжелыми петлями золотого шнура, покрывшими рукава от запястья до локтя. Драгоценные ножны тонкой шпаги с богато инкрустированной рукоятью крепились к черному кожаному ремню. Облачаясь в форму, я, к немалому своему изумлению, обнаружил полный набор моих военных наград и Серебряную звезду[7]. Королевский герб Швеции красовался на массивной прямоугольной пряжке ремня, а на полковничьих погонах горели серебром орлы Соединенных Штатов. Парадное обмундирование полностью соответствовало моему новому положению в обществе Империума.

Камердинер, сидя на корточках, поправлял пару серебряных шпор, а портные с булавками во рту колдовали над деталями синего с золотым подбоем плаща. Наблюдая в зеркало за их манипуляциями, я уже вознамерился отпустить пару едких замечаний на счет уместности выставки бижутерии на званом вечере, но, еще раз скользнув взглядом по своему отражению, умолк на полуслове. Глупо кривить душой, черт побери! Да у меня просто великолепный вид! Именно так и должен одеваться мужчина, отправляясь на бал.

Выходит, в свое время я очень верно поступил, не позволив себе распуститься и превратиться в вялую развалину, подобно многим служащим министерства иностранных дел, изнеженным и бледным из-за многочасового просиживания в кабинетах и участия в поздних тяжелых застольях, неизбежно сопровождающих отправление дипломатических обязанностей. Мои плечи сохранили ширину, спина — прямизну. Обзавестись брюшком я так и не успел, а потому новая парадная форма сидела на мне без малейшего изъяна. Спрашивается, какого черта мы там у себя завели привычку паковаться в бесформенные двубортные пиджаки мышиного цвета и типового покроя? Вот в каком наряде мужчина выглядит мужчиной.

— A y вас военная выправка, Бриан,— заметил Геринг. Он сидел в обитом парчой кресле посреди роскошных апартаментов, выделенных мне Рихтгофеном на его «скромной вилле».— У вас явно имеются природные задатки для нового поприща.

— Я б не стал особо рассчитывать на это, Герман. Его слова напомнили мне о другой стороне медали, о смертельно опасной роли, отведенной мне руководством Империума. Впрочем, не важно. С этим я разберусь потом. А сегодня мне предстоит неплохо развлечься.

Вечером мы ужинали на террасе, залитой медленно уползающим за горизонт северным солнцем. Отдавая должное фазаньему жаркому, Рихтгофен объяснял мне, насколько в Швеции важно обзавестись хоть каким-нибудь званием. Человек без звания, говорил он, в общественной жизни сталкивается с серьезными трудностями. Причем занимать высокое положение вовсе не обязательно. Просто шведам необходимо как-то обозначить статус того, к кому обращаешься: герр доктор, герр профессор, инженер, редактор. Мое воинское звание так же сильно облегчит мне вступление в мир Империума.

Поначалу происходящее казалось мне нелепым маскарадом, но, когда мы прикончили третью бутылку «Шато Нёф дю Пап» пятьдесят третьего года, все встало на свои места. Сегодня все собирались на бал, посвященный Дню империи. Высказав желание присоединиться к остальным, я не встретил никаких возражений. Раз меня доставили сюда, почему мне нельзя должным образом повеселиться? А повеселиться не терпелось. Что до мундира — сам король Швеции присвоил мне звание, не поставив никаких условий.

Вошел Винтер. В его руках я увидел загадочный предмет, похожий на хрустальный мяч с пушистым хвостом.

— Ваш головной убор, сэр,— церемонно произнес старший капитан.

Предмет оказался хромированным стальным шлемом с гребнем поверху. На гребне колыхался золотистый плюмаж.

— Боже,— вырвалось у меня.— А это уже не слишком?

Я взял шлем в руки и подивился неожиданной легкости. Тут подскочил портной, надел его на меня, протянул мне пару белых кожаных перчаток и испарился.

— Придется надеть их, сударь,— усмехнулся Винтер.— Ничего не попишешь, драгуны.

— Теперь вы укомплектованы полностью,— заключил Герман.— Настоящий шедевр.

Сам он успел облачиться в темно-серый мундир с черной отделкой и белыми знаками отличия. Грудь его украшал не громоздкий, но представительный набор орденов и нашивок.

— Герман,— доверительно сказал я,— видели бы вы себя при полном параде там, у нас. Батарея наград доходила досюда.— Я провел ладонью по колену.

Геринг ответил взрывом смеха.

Из покоев мы втроем спустились в кабинет на первом этаже. Винтер к тому времени также успел сменить белый китель на бледно-желтый с тяжелыми серебряными галунами. На его поясе я заметил кобуру с никелированным парабеллумом.

Вскоре к нам присоединился и Рихтгофен. Его наряд, походивший на фрачную пару, какую носили году эдак в тысяча восемьсот восьмидесятом, дополняли серебряные пуговицы и белый берет.

— Ну и франты! — Я чувствовал себя великолепно. В очередном зеркале возникло мое отражение, и мы украдкой перемигнулись.— Вот это круто.

Дворецкий в ливрее распахнул перед нами стеклянные двери, и мы сошли по ступенькам к ожидавшей нас машине — просторному желтому кабриолету с опущенным верхом. Как только наша четверка скользнула на гладкие сиденья из желтой кожи, экипаж тронулся с места.

На землю опустилась восхитительная ночь с мелкими высокими облаками и яркой луной. Вдали полыхали огни Стокгольма. Мы плавно неслись по трассе. Мотор работал почти беззвучно. Я мог расслышать, как ветер шелестит в кронах деревьев.

За ужином мне представили общий отчет о текущем состоянии дел в мире и о заслуживающих внимания персонах, которые, возможно, появятся сегодня на балу. Как выяснилось, Империум не единственное крупное государство этого мира. Имеется еще некая Новая Римская империя, унаследовавшая многие из владений своего древнего предшественника. С ней длительное время шла борьба за господство над самыми отдаленными уголками земного шара, еще не захваченными кем-либо из соперников. В Африке, в Азии, на островах Полинезии — во всех традиционно отсталых и колонизируемых регионах. Соревнуясь друг с другом, великие державы стремились как можно быстрее и эффективнее развивать новые территории, с давних пор имевшие репутацию очагов голода, эпидемий и неграмотности, и модернизировать их. Кое-где до сих пор идут небольшие локальные войны, однако у меня сложилось впечатление, будто они ведутся по канонам не строже правил игры в крикет.

— Цивилизованный человек должен понимать, что значит ответственность,— рассуждал Рихтгофен.— В этом мире у него нет права уклоняться от бремени лидерства. Его культура включает лучшие достижения человечества с первобытных времен. Мы много лет боролись за подчинение враждебной нам природы и возможность использования ее ресурсов, за устранение угрозы эпидемий и не будем достойны звания человека, если позволим себе разбазарить эти достижения, оставить целые регионы во власти враждебных сил и невежества или, что хуже всего, потерять с трудом завоеванные позиции и отступить перед дикостью, отсталостью во имя искусственно созданных общественных идеалов. Мы обязаны выполнять наш долг, не впадая в национализм и не увлекаясь ложными теориями о превосходстве по религиозным, социальным и расовым признакам или цвету кожи. Все человечество должно иметь доступ к благам нашей западной культуры, которая позволит человеку подняться с колен и устремиться к светлому и славному будущему.

— Что верно, то верно,— кивнул Винтер.

Происходящее напоминало политическую пропаганду, но у меня не нашлось сколько-нибудь осмысленного контрдовода. Во время службы на Востоке мне приходилось наблюдать массы голодающих людей, и меня возмущала политика, из-за которой отсталые народы страдали под гнетом местной верхушки только потому, что она местная. «Самоопределение нации» — так это называется. Все равно что самоопределение малышей из детского сада, отданных на произвол какому-нибудь хулигану. Я сторонник той модели общества, где каждый имеет доступ к высшим достижениям человечества и не страдает из-за страхов, ненависти и маний мелких провинциальных лидеров, а также от их стремления компенсировать собственные комплексы неполноценности.

Чего нам не хватало в том, моем мире, так это чувства ответственности — и мужества возложить на себя это самое бремя лидерства. Здесь же не стали пасовать перед трудностями. Правы они или нет, но по крайней мере обвинить их в нерешительности у меня бы язык не повернулся.

— Ребята,— объявил я,— вы мне нравитесь, пусть даже вы и шайка похитителей.

Манфред внимательно посмотрел на меня.

— Надеюсь, друг мой, наступит день, когда вы простите нам это преступление.

Геринг прихватил с собой небольшую фляжку, и мы успели сделать из нее по паре глоточков, пока не подъехали к чугунным воротам Летнего дворца. Сад освещали разноцветные прожектора, и люди уже наводнили террасы к югу и западу от здания. Автомобиль высадил нас у огромных дверей и удалился. Сквозь пеструю толпу мы прошли в вестибюль.

Свет массивных хрустальных люстр играл на украшениях и вышивке вечерних платьев и мундиров, отражался от лакированной обуви, вспыхивал искрами на драгоценностях, переливался в шелках, парче и бархате. Облаченный в бледно-розовый костюм мужчина с прямой осанкой склонился к руке симпатичной блондинки в белом. Стройный молодой человек в черном мундире с бело-золотистым поясом сопровождал даму в зеленом с золотом платье. Смех и разговоры почти заглушали доносившуюся из глубины зала мелодию вальса.

— Отлично, ребята,— воскликнул я.— Где же чаша с пуншем?

Мне нечасто доводится входить в раж, но уж если позволю себе разойтись, полумер не признаю. Я чувствовал себя великолепно и хотел продлить удовольствие. В этот миг меня не тревожили воспоминания о набитых при падении шишках, об ужасе, пережитом в момент похищения. Мысли о завтрашнем дне отступили на задний план. Я изо всех сил наслаждался настоящим, и единственное опасение у меня вызывала вероятность наткнуться на кислую физиономию Бейла.

Кто-нибудь постоянно проявлял внимание к моей персоне. Со мной то и дело заговаривали, засыпали вопросами, стремились мне представиться. Я побеседовал с неким господином, суровым на вид стариком, облаченным в морскую форму, я котором не сразу узнал Дугласа Фэрбенкса-старшего[8]. Я знакомился с графами, герцогами, офицерами десятков званий, о каких никогда не слышал, и, наконец, с невысоким широкоплечим человеком с густым загаром и обезоруживающей улыбкой, оказавшимся сыном самого императора.

Мы прогуливались, непринужденно болтая, и я не заметил, как перешел предел обычной тактичности.

— Что ж, Уильям,— мой голос звучат довольно развязно,— как я понял, здесь правит ганновер-виндзорская династия. А вот там, откуда я прибыл, все Ганноверы и Виндзоры высокие, худые и мрачные.

Принц улыбнулся.

— А здесь, полковник,— ответил он,— в политике установилась стабильность, что положило конец столь плачевным обстоятельствам. Конституция требует, чтобы наследник по мужской линии женился на простолюдинке. Это не только скрашивает жизнь наследнику, поскольку он волен искать избранницу среди такого количества прекрасных женщин, но и способствует оздоровлению рода. Ну и, помимо прочего, ведет к появлению на свет невысоких мужчин с жизнерадостными лицами.

Я шел дальше, знакомился, подкреплялся бутербродами, пробовал все от водки до пива и танцевал с девушками неземной красоты. Впервые в жизни мне пригодился опыт десятилетней толкотни на посольских приемах. Печальный опыт, приобретенный вечерами, когда семь раз в неделю от заката до полуночи приходится не выпускать из руки бокал и спаивать других членов дипломатического корпуса, тогда как они пребывают в уверенности, что спаивают тебя. Зато мне посчастливилось обзавестись способностью поглощать спиртное в любых количествах.

В конце концов я все же дошел до точки, когда желание глотнуть немного свежего воздуха превышает стремление развлекаться. Проход за роскошной французской дверью вывел меня на открытую темную галерею с высокой балюстрадой. Внизу раскинулся сад. Прислонившись к тяжелой каменной ограде, я смотрел на звезды, просвечивавшие сквозь верхушки деревьев, и поджидал, пока утихнет легкое гудение в голове.

Прохладный ночной ветерок струился над темной лужайкой, принося с собой ароматы цветов. Оркестр за спиной играл мелодию, весьма напоминавшую вальс Штрауса.

Я стянул белые перчатки, которые по совету Рихтгофена не снимал с момента, когда оставил шлем в гардеробе, и расстегнул верхнюю пуговицу тугого ворота.

«Старею,— шевельнулась печальная мысль,— или просто устал».

— Устали, полковник?

Я обернулся на раздавшийся позади меня дерзкий женский голос.

— Ах, это вы? Вы не представляете, как я рад! Конечно устал. Лучше сознаться в усталости, нежели в том, что слышишь воображаемые голоса.

Попытка сфокусировать взгляд далась мне не без труда. Рыжие волосы и бледно-розовое платье с глубоким декольте ей очень шли.

— Честное слово, я действительно очень рад,— добавил я.— Обожаю прекрасные рыжие головки, появляющиеся из ниоткуда.

— Не из ниоткуда, полковник, а оттуда, где жарко и людно.— Она говорила тихо, на отличном английском, и легкий шведский акцент придавал ее банальным фразам несказанное очарование.

— Вы совершенно правы. Эти господа слегка напоили меня, и мне пришлось выйти сюда освежиться.

Я глупо улыбался и был ужасно доволен своим красноречием и остроумием, проявленными в обществе восхитительной юной леди.

— Отец сказал мне, что вы родились не в Империуме. И что явились из мира, где все то же самое, но по-другому. Было бы так интересно узнать об этом побольше.

— К чему вам слушать о том мире? Мы там разучились наслаждаться жизнью. Мы относимся к себе слишком серьезно и выдумываем самые дурацкие причины обходиться друг с другом самым отвратительным образом...

Я покачал головой. Данная тема для разговора определенно не радовала.

— Знаете,— следовало разрядить повисшее напряжение,— со снятыми перчатками меня всегда тянет на подобные рассуждения.— Я надел их снова и торжественно произнес: — А теперь, не откажете в любезности потанцевать со мной?

Она с улыбкой подала руку, и мы закружились в танце. Мы двигались в сторону музыки — все дальше от света из французских дверей. Мы болтали и смеялись, пока один тур вальса сменялся другим.

Вдруг я остановился и спросил:

— Разве эти парни не знают ничего, кроме вальсов?

— Вам не нравятся вальсы?

— Они хороши, но постойте, у меня появилась идея. Взявшись за руки, мы двинулись назад, сквозь французские двери, через танцевальный зал, мимо ряда огромных тропических растений, к скрытому в специальной нише оркестру. Дождавшись, когда музыканты прервутся для короткого отдыха, я подозвал дирижера. Он приблизился с вежливой улыбкой.

— Да, полковник?

— Вы хорошо владеете ремеслом? — Он недоуменно воздел бровь. — То есть...— «Как бы подоходчивее сформулировать собственную мысль?» — Если я напою мотив, вы сможете сыграть его?

— Зависит от того, как хорошо вы напоете, полковник,— ответил дирижер.

— Ладно, допустим, я напою правильно, тогда вы сможете уловить мелодию и сыграть ее со всеми... м-м... выкрутасами?

— Думаю, да.

— А с изменением темпа? Он нахмурился.

— Не угодно ли вам дать образец?

— Слушайте.— И я промурлыкал несколько тактов «Ночи и дня». Казалось, дирижер заинтересовался. Я прочистил горло.— А теперь попробуйте запомнить. Это отличный номер.

Дважды напев «Ночь и день» от начала до конца, я обнаружил, что так и не выпустил руку незнакомки. Оркестранты обступили нас и внимательно слушали.

— Прекрасно, полковник,— кивнул дирижер.— Думаю, мы запомнили.

Он чисто пропел мелодию, причем сразу взяв верный темп.

— Итак, господа, попробуем,— обратился он к музыкантам.

Те вернулись на свои места. Дирижер оглянулся на меня, кивнул с улыбкой и вскинул руки.

— Следим за темпом! — предупредил маэстро оркестрантов.

— Вперед.— Я повлек девушку в танцевальный зал. Оркестр заиграл. Сначала приглушенно, но тем не менее плавно и уверенно. Ритм звучал несколько тяжеловато, однако не теряя четкости, а мелодия — ясно и правильно. Музыканты отлично знали свое дело.

Пары, настроившиеся вальсировать, остановились и обратили недоуменные взоры туда, откуда неслась музыка. Оркестранты тем временем разыгрались. Они мастерски оживили старинную мелодию, разбавив ее легкой импровизацией.

— Просто повторяйте за мной.— Я сделал первое движение, и девушка оказалась в моих объятиях.— Ближе. Это не вальс.

Остальные танцоры расступились, будто по сигналу. По залу пробежал взбудораженный шепот. Мне досталась восхитительная партнерша. Она безошибочно повторяла за мной сперва простейшие, а затем и сложные вариации фигур фокстрота, которые входят в стандартный набор умений, необходимых дипломату для улаживания тысяч скучных дел.

— Незнакомая музыка.— Она смотрела на меня сияющими глазами.— И незнакомый кавалер.

Оркестр завершил третий рефрен старой мелодии и без остановки перешел к одному из своих привычных номеров, подстроив его под новый темп. Музыканты были на высоте.

Пары, наблюдая за нами, осторожно пробовали освоить новый танец. То тут, то там раздавался радостный смех, стоило кому-нибудь правильно изобразить незнакомое движение. Через несколько минут зал снова заполнили танцующие пары. Как только оркестр умолк, нас обступили со всех сторон.

— Как это называется?

— Чудесно!

— Впервые за столько лет новая музыка. Покажите что-нибудь еще.

В сопровождении толпы мы вернулись к оркестру и от души поздравили сияющих музыкантов.

— Не хотите попробовать еще? — спросил я дирижера. Он с радостью согласился, и я напел ему «Звездную пыль», «Я переживу» и другое, что помнил из Коула Портера[9]. Маэстро радовался, точно старатель, откопавший подряд несколько золотых самородков. Музыканты сыграли эти старые мелодии, придав им странный местный колорит.

— Мне нравится ваша музыка,— призналась моя партнерша.— Через считанные дни ее услышат во всех городах империи.

А танцоры желали еще и еще. Я добавил «Все, что есть,— это ты», «Любовь при луне» и, наконец, «Бегинку». Оркестр управился и с этими мотивами, но публика, войдя в экстаз, громко рукоплескала и требовала повторения.

Музыканты заиграли на бис.

Внезапно пол под нашими ногами содрогнулся от сильнейшего взрыва. Высокие стеклянные двери по всей восточной стене разлетелись вдребезги. Через пролом, сквозь облако пыли в здание устремились люди в пестрой униформе. Их вел чернобородый громила в выцветшей гимнастерке с защитным окрасом под зеленку, вроде той, что носят в армии США, и мешковатых брюках времен вермахта. Сжимая верхнюю скобу короткого пулемета с круглым магазином, он дал длинную очередь в самую гущу толпы.

Я застыл на месте. Высокий мужчина с окровавленным лицом, в пурпурном кителе полка императорской гвардии первым вырвался из рядов оторопевших империан. В руке его сверкнула сабля. Громила дважды выстрелил, и пулемет заело. Раздались шлепки ударивших в человеческое тело пуль. Офицера в пурпурной форме опрокинуло на спину, но через мгновение он, не выпуская сабли, перекатился и сумел подняться на колени. Пока бородач, сотрясая воздух ругательствами, лихорадочно тряс затвор пулемета, гвардеец, не спуская с него глаз, вздел себя на ноги и снова ринулся в атаку. Стальной клинок, пронзив гимнастерку, вошел меж ребер налетчика. Офицер безжизненно рухнул на груду оконных осколков и битого кирпича, а опутанный занавесками бородач обеими руками вцепился в рукоять сабли. Я видел, как он тянул ее, заставляя сдвинуться. Громила еще держался на ногах, тело его выгнулось дугой, мышцы под истрепанной униформой напряглись до предела. Показалось блестящее, чистое лезвие. Я смотрел точно завороженный. Бородач почти вытащил саблю из груди, когда его ноги подкосились и он повалился на пол.

Тем временем через пробитую в стене брешь лезли все новые и новые головорезы, без разбора паля по толпе. Люди в зале падали, подкошенные выстрелами, но уцелевшие и не думали спасаться бегством. Все мужчины, кто обнажив клинки, а кто и с пустыми руками, дружно устремились навстречу людям в униформе.

Рыжий небритый детина в узкой гимнастерке английского сержанта восемью выстрелами от бедра уложил восьмерых империан и отступил назад, собираясь перезарядить свою М-16. Девятый офицер пронзил ему горло шпагой с инкрустированной камнями рукоятью.

Я по-прежнему стоял как вкопанный, держа за руку девушку. На мой запоздалый окрик «бежим» она ответила таким невозмутимо-спокойным взглядом, что это мгновенно меня отрезвило. Незнакомка скорее бы согласилась принять смерть от пули, чем проявить малодушие перед лицом опасности.

Делать нечего. Выхватив из ножен свой игрушечный меч, я кинулся к стене и вдоль нее пробрался к краю пробитой взрывом бреши. Из облака пыли и дыма возник, высматривая мишень, очередной налетчик. Я с силой загнал острие клинка ему в шею и тут же, опасаясь, как бы рукоять не выскользнула из пальцев, сделал резкий рывок назад. Человек в униформе оступился и упал. Его дробовик загремел по гранитным плитам. Нагибаясь за ружьем, я увидел нового бандита. Парень выбирался из пролома, держа перед собой кольт сорок пятого калибра. Он тоже меня заметил и уже развернулся для выстрела, но моя шпага успела раньше. Пуля ударила в пол, и револьвер вывалился из ослабевшей ладони. Налетчик с продырявленным предплечьем, нырнув вперед, исчез среди общей сутолоки.

По всему зданию трещали выстрелы, раздавались скрежет и звон металла, проклятия нападавших, стоны раненых, топот ног и грохот рукопашной. А где-то сзади оркестр грянул имперский гимн. Я не слышал лишь криков о пощаде и женского визга. Они бились молча, платя за одного убитого врага десятью своими, но не останавливались.

Из облака пыли, перерезав зал очередью, выскочил еще один бандит. Увидев меня, он направил в мою сторону тяжелое ружье, оперев его на изгиб локтя висевшей на перевязи левой руки. Двигался он медленно и как-то неуверенно. Я вскинул дробовик и разнес ему лицо. С момента взрыва прошло примерно две минуты.

Больше из пролома никто не появлялся. Выждав немного, я увидел жилистого налетчика с длинными, соломенного цвета космами, пятившегося в мою сторону из зала. Он торопливо менял магазин пистолета-пулемета системы Браунинга. Сделав пару прыжков, я обеими руками обхватил рукоять шпаги и нацелил ее туда, где должны находиться почки. Выглядело не очень-то элегантно, но ведь и мне как новичку предстояло еще многое освоить.

Протыкая бандита на длинном выпаде, я заметил Геринга. Тот обхватил руками изрыгавшего поток ругательств великана, не давая ему поднять ствол потертого автомата. Тут меня оглушил грохот выстрела, и боль обожгла шею со стороны затылка. Не наноси я в этот момент удара, пуля могла бы прийтись гораздо точнее. Подскочив к сцепившейся паре сбоку, я вонзил лезвие рапиры между ребрами высокого налетчика. Лезвие заскрежетало и во что-то уперлось, но парень обмяк. Спортсмен из меня неважный, однако в рукопашной, когда ружье против шашки, данное обстоятельство не имело значения.

Герман отступил на шаг, презрительно сплюнул и бросился на нового противника. Выдернуть шпагу мне не удалось — ее заклинило намертво. Подобрав пистолет-пулемет, я выпустил короткую очередь в живот длинноногого злодея, как раз закрывавшего патронник тяжелого револьвера, и по воздуху закружилось облачко пыли и суконных ошметков, вырванных пулями из его серой потрепанной шинели.

Помимо меня еще несколько империан вели огонь из трофейного оружия, и остатки налетчиков в разношерстной униформе уже отступали к разрушенной стене. Лишенные сколько-нибудь осмысленного укрытия, бандиты один за другим падали, сраженные выстрелами. Но они все еще продолжали бой, и никто из них не пытался спастись бегством.

Почуяв неладное, я ринулся в атаку. Остатки моего магазина достались парню с разбитым лицом, палившему из двух коротких автоматов, и вооруженному карабином здоровяку. Я зашарил по полу в поисках нового оружия. Единственный уцелевший головорез щелкнул затвором.

— Брать живым,— крикнул кто-то.

Пальба прекратилась, и с десяток рук, несмотря на отчаянное сопротивление, мгновенно скрутили бандита.

Посчитав бой законченным, империане стали разбредаться по залу. Женщины склонились над лежащими, мужчины отряхивались, проверяли оружие.

— Сюда! — Я нырнул за портьеры в брешь и, перепрыгивая через обломки, понесся наружу.— Еще не все...

На дальнейшие объяснения у меня не хватало ни дыхания, ни времени. Не оглядываясь, последовал ли за мной кто-нибудь, я выскочил на разгромленную террасу, перемахнув через ограду, приземлился в саду и, слегка пригнувшись, двинулся туда, где, подсвеченное лучами разноцветных прожекторов, среди цветочных клумб высилось массивное серое сооружение, похожее на железнодорожный вагон. Возле него копошились три человека в потрепанной униформе. Рядом на лужайке виднелся небольшой треножник, подготовленный для установки груза. Меня на миг посетило видение Летнего дворца, сметенного ударной волной со всеми его гостями и обитателями. Я заорал и, лихорадочно нажимая на спуск, бросился на налетчиков. Те сперва заметались, но затем поволокли свою ношу к серому сооружению. Потом один из них упал — похоже, кто-то сзади меня преподал мне урок меткой стрельбы. Второй бандит вскрикнул, пробежал несколько шагов и растянулся на траве. Третий, бросив груз, прыгнул в распахнутую дверь транспорта. Спустя пару секунд мне в лицо ударила тугая струя воздуха и пыли. Раздался хлопок, как от вспыхнувшей бензиновой лужи. Сооружение исчезло.

На примятой траве остались лишь тренога да зловещая ноша налетчиков. Если бомбу хотели забрать с собой, значит, взвести, скорее всего, не успели.

— Не прикасайтесь к этой штуке,— предупредил я тех, кто оказался в саду вместе со мной.— Думаю, это очень мощное взрывное устройство.

— Вы молодчина, сударь,— донесся до меня знакомый голос. Винтер. Его бледно-желтый мундир покрывали брызги крови.— Следовало догадаться, что эти негодяи предприняли отвлекающий маневр. С вами все в порядке?

— Да,-— глухо ответил я.— Вернемся в дом. Надо перевязать раненых.

Хрустя битым стеклом, по осколкам плит и щепкам дверных рам, мимо колышущихся разодранных портьер мы пробрались в ярко освещенный запыленный бальный зал.

Убитые и раненые лежали неправильным полукругом, расходящимся от проломленной стены. Среди них я узнал миловидную брюнетку в синем платье, с которой недавно танцевал. Бледная, она раскинулась на полу. Алые брызги покрывали все вокруг. Я исступленно озирался в поисках моей рыжей партнерши, пока наконец не отыскал ее взглядом. Девушка, опустившись на колени возле раненого, перевязывала ему голову.

Тут мы с Винтером одновременно оглянулись на чей-то предупреждающий вскрик. Раненый налетчик с вытянутой в нашу сторону разжатой ладонью свалился под градом выстрелов, а по полу загремел металлический кругляш. Точно во сне, я следил, как катится граната, переворачиваясь снова и снова. Вот она остановилась в десяти футах от меня и на месте развернулась еще на пол-оборота. Я окаменел. «Все,— пронеслось в голове.— Даже не успел спросить ее имя».

Мимо промелькнул бледно-желтый мундир. Все непроизвольно ахнули, когда Винтер, раскинув руки, упал на гранату. Ухнул приглушенный взрыв, и тело старшего капитана подбросило на два фута в воздух. Я отшатнулся и, ошеломленный, отвел взгляд в сторону. Бедняга Винтер. Чертов бедняга Винтер.

Пол подо мной закачался. Кажется, сознание решило покинуть меня. Колени подогнулись...

Бледная, но все такая же невозмутимая, она склонилась надо мной.

Я прикоснулся к ее руке.

— Как вас зовут?

— Меня? Барбра Лундин. Я думала, вам известно мое имя...

Казалось, мой вопрос ее слегка удивил.

— Лучше помогите тем, кому хуже.— Я сел прямо.— У меня просто слабая конституция.

— Нет,— возразила она.— Вы потеряли много крови. Появился мрачный Рихтгофен.

— Слава богу, вы живы.— Он помог мне подняться.

— Спасибо Винтеру.— Шея и голова ужасно болели.— А он?..

— Умер мгновенно,— сказал Рихтгофен.— Он знал свой долг.

— Жаль его. А ведь должно было накрыть меня.

— К счастью для нас, не накрыло. Хотя вы были на волосок от смерти. Но вы потеряли довольно много крови. Вам надо как следует отдохнуть.

— Я хочу остаться. Я могу быть полезен здесь. Откуда-то возник Геринг.

— Успокойтесь, друг мой.— Он обхватил меня рукой за плечи и повлек прочь.— Не принимайте это так близко к сердцу. Он погиб при исполнении долга, таков его выбор.

Герман понимал, что угнетало меня. Как и Винтер, я тоже мог накрыть гранату своим телом, но подобная мысль даже не пришла мне в голову. Честно говоря, если бы меня не парализовало от ужаса, я бы убежал.

Видимо, вследствие ранения на меня накатило преждевременное похмелье. Манфред догнал нас у машины, и мы в тягостном молчании отправились домой. Я спросил о бомбе. Геринг сообщил, что ее забрали люди Бейла.

— Скажите им, пусть утопят ее в море,— посоветовал я. На крыльце виллы нас кто-то поджидал. Я издалека узнал мощную фигуру с несоразмерно маленькой головой и, вылезая из машины, проигнорировал Бейла, но Герману избежать его внимания не удалось.

Пройдя в столовую, я наугад налил себе из буфета чего-то крепкого и упал в кресло.

Остальные, тихонько переговариваясь, прибыли вслед за мной. Интересно, где весь вечер пропадал господин главный инспектор?

Он сел и уставился на меня. Ему хотелось знать о нападении все. Бейл выслушал рассказ с каким-то угрюмым спокойствием.

— Мистер Геринг сказал мне, что вы, мистер Баярд,— он смотрел на меня, поджав губы,— прекрасно вели себя в бою. Возможно, я судил о вас слишком поспешно...

— Да что мне за дело до ваших суждений, Бейл? — взорвался я.— Где были вы, когда свистели пули? Прятались под ковром? И у вас еще хватило наглости лезть ко мне со своим напыщенным мнением.

Меня разбирало с каждой секундой все больше и больше.

Главный инспектор сделался белее мела. Злобно сверкнув глазами в мою сторону, он поднялся и вылетел вон. Геринг кашлянул в кулак, а Манфред, удостоив меня странным взглядом, поднялся, дабы выполнить обязанности хозяина дома и проводить гостя.

— С инспектором Бейл ом ладить непросто,— заметил Герман.— Я понимаю ваши чувства.— Он встал и обошел вокруг стола.— Думаю, вам следует знать, что он едва ли не лучше всех владеет саблей и шпагой. Так что не принимайте поспешных решений...

— Каких решений? — не понял я.

— У вас уже есть серьезная рана, и мы не можем допустить, чтобы вы выбыли из строя в самый неподходящий момент. Вы достаточно уверенно стреляете из пистолета?

— Какая рана? Вы о моей шее?

Я приложил руку к затылку и поморщился. Пальцы наткнулись на глубокую ямку с коркой запекшейся крови. Только сейчас мне пришло в голову обратить внимание, насколько моя куртка пропиталась кровью. В том почти промахе «почти» оказалось гораздо меньше, чем я думал.

— Надеюсь, вы согласитесь оказать нам с Манфредом честь быть вашими секундантами.— добавил Герман,— и, может быть, послушаетесь нашего совета...

— О чем речь, Герман? — перебил я.— Какими еще секундантами?

— Ну,— Геринга как будто смутило мое недоумение,— мы хотели бы представлять вас при встрече с Бейлом...

— Встрече с Бейлом? — опять не понял я. Соображение давалась мне туговато, и только теперь я начинал сознавать, до какой степени отвратительно себя чувствую.

Геринг внимательно посмотрел на меня.

— Инспектор Бейл крайне щепетилен в вопросах чести,— сказал он.— Вы нанесли ему устное оскорбление в присутствии свидетелей, и вполне заслуженно. Можно с уверенностью предвидеть, что он потребует сатисфакции.

Сообразив, что я по-прежнему не понимаю его, Герман пояснил:

— Бейл пошлет вам вызов на дуэль. Вам придется драться с ним.



 6

Снаружи скрипнул тормозами подъехавший автомобиль. Манфред, прервав на полуслове общую беседу, вышел из гостиной.

— Без сомнения, это секунданты Бейла,— сообщил Геринг.— Позволите ли вы нам вести переговоры за вас?

— Конечно, только... да, спасибо, Герман.

Бейл времени не терял.

Послышались голоса, и в гостиную вернулся Манфред в сопровождении двух незнакомцев. Два офицера в забрызганных кровью серых мундирах Имперской разведки, только что участвовавшие в бою, без всяких церемоний подошли прямо к нам. Один молодой, второй постарше, оба стройные, с суровыми лицами, держались сдержанно-учтиво.

— Ах, и вы здесь, Геринг.— Старший слегка прихрамывал из-за раны в бедре.— Надеюсь, вы знакомы с фон Ренцем? — указал он на молодого офицера.

Геринг поднялся и отвесил глубокий поклон.

— Знаком, ваше превосходительство,— ответил он и обратился ко мне: — Бриан, имею честь представить вам графа Халлендорфа и капитана фон Ренца. Господа, полковник Баярд.

Оба офицера щелкнули каблуками и церемонно склонили головы.

— Честь имею, полковник,— приветствовал меня граф.

— Привет, ребята.— Я небрежно махнул рукой.— Бейл прислал вас утрясти дело?

— Господа,— Герман поспешно шагнул вперед,— полковник оказал честь и поручил мне совместно с бароном Рихтгофеном вести переговоры от его имени.— Он взял обоих офицеров под руки и увел в сторону, продолжая разговор в том же духе.

— Бриан,— ко мне подошел Рихтгофен,— сдается мне, в вашей стране поединки не в ходу.— Он с сожалением покачал головой.

— Верно, барон,— ответил я,— Мы только тем и заняты, что оскорбляем друг друга. Тот, кто больнее задел другого и притом сам остался чистеньким, тот и победитель.

— Здесь так не принято,— поморщился Рихтгофен.— Каждый доказывает свою правоту честным путем. Правда, ваше дело представляется мне довольно щекотливым. Для драки нам, по-моему, и врагов достаточно, но, к сожалению, инспектор Бейл, очевидно, полагает несколько иначе. Согласно его убеждениям, личное оскорбление превыше всего.— Барон придвинулся ближе и осмотрел рану на моей шее.— Бриан, присядьте, а если можете, полежите. Вы слишком ценны для Империума и для нас, ваших друзей, чтобы подвергаться такому суровому испытанию, но предотвратить его нет никакой возможности. Я зайду к вам позже.— Он уже хотел выйти, но вернулся и спросил: — Какое оружие вы выбираете?

— Водяной пистолет с двадцати шагов.

Из-за алкоголя, пережитой бойни, боли в голове, шее, спине и некоторых других местах я был настроен на сардонический лад.

Рихтгофен снова растерянно покачал головой и поспешил к выходу. Его ботинки оставляли кровавые следы.


Я замерз, продрог до костей, но все же проснуться смог лишь наполовину. Стараясь держать голову чуть вперед и набок, я тщетно надеялся ослабить дергающую боль в шее.

Мы втроем ждали под раскидистыми липами в нижнем конце Королевского парка развлечений. До рассвета оставались считанные минуты. Сейчас мое отношение к «делу чести» сделалось куда более серьезным. Я гадал о том, до какой степени больно словить пулю в коленную чашечку.

Со стороны расположенной выше нас дороги послышалось слабое гудение, и из мрака, пронзая фарами утреннюю дымку, выплыл длинный автомобиль. Предрассветный туман смягчил звуки открывающихся и закрывающихся дверей. Вслед за тем наши глаза с трудом различили три темные фигуры. Они спускались к нам по пологому склону. Мои секунданты двинулись им навстречу. Одна из грех теней отделилась от группы и осталась стоять в одиночестве, как и я. Должно быть, Бейл.

За первой машиной подъехала другая. По всей видимости, врач. В тусклом свете небольших квадратных фар второго автомобиля я заметил еще одну фигуру. Более всего она походила на закутанную в плащ женщину. Огни погасли, и я снова перевел взгляд на компанию секундантов.

Слышались тихие голоса, приглушенный смех. Походило на дружескую беседу. Все было устроено по самому высшему разряду.

По дороге, как выразился Геринг, к «полю чести», он ввел меня в курс дела.

Бейл сделал вызов в соответствии с конвенцией Тота. Согласно ей, дуэлянты не должны стремиться убить друг друга. По правилам следует нанести сопернику болезненную рану, унизить его. Дело это весьма мудреное. В запальчивости на дуэли не так-то просто нанести рану унизительную и в то же время не смертельную. Убить соперника — такое же бесчестье, как уклониться от поединка. Тем не менее примеры последней разновидности бесчестья все же известны, тогда как о прецедентах первой и слыхом не слыхивали.

Хотелось бы знать, какую каверзу затевает Бейл. Возможно, он собрался одарить меня чем-нибудь более экзотичным, нежели банальное дробление суставов. Я в предмете не разбираюсь. Мне эта забава в диковинку, тогда как главный инспектор слывет ветераном. Видимо, через несколько минут мое любопытство будет удовлетворено.

По словам Манфреда и Германа, самым опасным оружием считались пистолеты. С их помощью можно не только нанести смертельную рану сопернику, но и самому подвергнуться риску быть убитым. Проще использовать саблю или шпагу. Для признания удовлетворения достаточно первой крови. Поскольку использование сабли или шпаги в число моих умений не входило, мои секунданты без особого энтузиазма признали наиболее целесообразным остановить выбор на пистолетах. Во время войны в Европе я около года не расставался со своей пушкой сорок пятого калибра и частенько посещал тир. Ну и несколько раз мне доводилось стрелять по движущимся мишеням в настоящем бою.

Я спал всего пару часов. Геринг с Рихтгофеном позволили мне удалиться в мои апартаменты лишь по окончании переговоров. Я рухнул на диван и мгновенно провалился в сон. Моим секундантам пришлось изрядно потрудиться, чтобы поднять меня в пять утра. В это время суток мой боевой дух всегда на самом низком уровне, даже без учета таких обстоятельств, как простреленная шея и возможность получить болезненные и унизительные ранения. Перед спектаклем Рихтгофен снабдил меня черными брюками и белой рубашкой, добавив легкую шинель для защиты от предрассветного холода. Я бы предпочел шинель поплотнее, но моя забинтованная шея горела огнем от малейшего неосторожного прикосновения.

Компания секундантов разделилась. Мои с ободряющими улыбками вернулись ко мне и негромко пригласили следовать за ними. Геринг, к великому моему сожалению, забрал у меня шинель.

Бейл и его люди также двинулись к опушке, где мгла рассеивалась быстрее.

— Пожалуй, уже достаточно светло, барон? — спросил Халлендорф.

Рихтгофен осмотрелся.

— Для порядка подождем еще минут пять.

Геринг и фон Ренц обсуждали положение исходной черты. Доктор с саквояжем в руке молча стоял неподалеку. Бейл ждал чуть поодаль.

Приблизившись ко мне, Геринг вполголоса отдал последние инструкции. Господин главный инспектор выступил вперед. Фон Ренц передал ему какой-то предмет, и секунданты расступились. Бейл сделал несколько шагов в мою сторону и презрительным жестом швырнул к моим ногам белую офицерскую перчатку. Я задержал взгляд на нем, нагнулся и, подняв перчатку, небрежно протянул ее Герингу. Формальный вызов на дуэль состоялся.

Рихтгофен и Халлендорф торжественно откинули крышку массивного футляра, доставленного фон Ренцем, и осмотрели лежавшие внутри два длинноствольных маузера. Я вспомнил о тридцати одном убитом при нападении на дворец и о десятках тяжелораненых. На мой взгляд, для одной ночи стрельбы и так уже хватало с избытком.

Быстро светало. Очертания предметов сделались четче. На востоке розовой полосой проступила линия горизонта, но деревья пока вырисовывались лишь черными силуэтами.

Халлендорф подошел ко мне с раскрытым футляром. Я не глядя выбрал пистолет. Бейл взял другой, методично его проверил, пощелкал спусковым механизмом и осмотрел нарезку. Рихтгофен вручил каждому из нас по магазину.

— Пять патронов,— сказал он. Я промолчал.

Бейл проследовал к указанному Халлендорфом месту и остановился спиной ко мне. Контуры стоящих друг за другом автомобилей выступили на фоне светлеющего неба. Самый большой напоминал паккард тридцатого года выпуска. По знаку Геринга я занял свою позицию, также повернув спину к главному инспектору.

— По первому сигналу,— объявил Халлендорф,— вы делаете десять шагов вперед и останавливаетесь. По второму — поворачиваетесь и стреляете. Господа, во славу императора и во имя чести!

Он резко опустил к земле руку с белым носовым платком. Я зашагал вперед. Один, два, три...

Кто-то стоял возле самой маленькой машины. Интересно кто... восемь, девять, десять. Мы замерли в ожидании. Голос Халлендорфа прозвучал негромко:

— Повернитесь и стреляйте.

Я развернулся, держа пистолет сбоку. Бейл, стоя вполоборота ко мне на широко расставленных ногах, зарядил свой маузер, отвел левую руку за спину и поднял оружие. Нас разделяли тридцать футов мокрого от росы луга.

Я зашагал к нему. Никто не говорил мне, что дуэлянты должны стоять на месте. Бейл слегка опустил пистолет. Лицо главного инспектора побледнело, взгляд сделался настороженным. Затем его оружие снова приподнялось и резко, с сухим треском дернулось. Гильза подскочила вверх, блеснув в робких рассветных лучах, пролетела над блестящей лысиной и упала в сырую траву. Промах.

Я шагал вперед. Нет смысла стоять в полутьме и стрелять наугад по едва видимой цели. Мне вовсе не хотелось случайно убить человека, даже если данный человек предпринял для этого все необходимое. И намерений с мрачным смирением играть свою роль в напыщенной постановке Бейла я также не имел.

Господин главный инспектор целился, держа пистолет в вытянутой руке. Убить меня он мог без труда, а вот ранить... Ствол его оружия неуверенно ходил вверх-вниз — мой соперник никак не мог решить, куда послать пулю. Не так-то просто взять на прицел какую-то конкретную часть тела прущего на тебя безумца.

Наконец пистолет замер и дернулся снова. В насыщенном влагой воздухе выстрел прозвучал глухо. Бейл хотел попасть в ноги — я подошел достаточно близко к сопернику и мог оценить угол наклона ствола.

Господин главный инспектор отступил на шаг назад, вновь встал наизготовку и направил маузер несколько выше предыдущего положения. Несомненно, он вознамерился сломать мне ребро, послав пулю по касательной. Опасный выстрел — легко промахнуться, причем с двояким результатом. У меня свело желудок от напряжения.

Следующего выстрела я не слышал. В бок словно ударили бейсбольной битой. Ноги запнулись на ровном месте, а воздух резко вырвался из легких. Сильная обжигающая боль расползлась справа выше пояса. Но мне удалось устоять. Оставалось всего двадцать футов. Вдох дался с трудом.

Лицо Бейла выражало потрясение и непреклонность, губы плотно сжались. Он прицелился мне в ноги и выстрелил два раза подряд, видимо по ошибке. Одна пуля прошила сапог между пальцами правой ступни, а вторая ушла в землю. Я шел прямо на противника. Дышать было больно. Хотел отпустить какую-нибудь реплику, но воздуха и так едва хватало. Неожиданно Бейл отступил еще на шаг, направил ствол мне прямо в грудь и нажал на спуск. Боек щелкнул в пустом патроннике. Он уставился на пистолет.

Мой маузер упал к ногам главного инспектора, пальцы сжались в кулак и заехали ему по челюсти. Бейл отшатнулся, а я, развернувшись, зашагал прочь.

Геринг и Рихтгофен уже спешили мне навстречу. Вслед за ними торопился доктор.

— Lieber Gott![10]— выдохнул Герман, сжимая мою руку.— В это просто никто не поверит.

— Если вы намеревались выставить мистера Бейла дураком, то вам это удалось блестяще.— Рихтгофен говорил спокойно, но в глазах у него прыгали чертики.— Думаю, вы его проучили.

Подскочил доктор.

— Господа, я должен осмотреть раны.

Откуда ни возьмись появился стул. Я с облегчением опустился на него и вытянул ногу.

— Сначала взгляните здесь. Немного больно.

Доктор вспорол ткань и кожу, сопровождая свои действия ахами, охами и восклицаниями. Он явно наслаждался моментом. Похоже, док был романтиком.

В моей голове промелькнула одна важная мысль. Я распахнул глаза. По траве со стороны машин ко мне шла Барбра, и отсветы зари играли в ее рыжих волосах. Мне вдруг стало ясно, какие слова сейчас слетят с моих губ.

— Герман, Манфред, я должен как следует выспаться, но прежде — главное. Этой ночью я получил такое наслаждение, что решил взяться за работу.

— Расслабьтесь, Бриан,— подал голос Рихтгофен — Не стоит сейчас думать об этом.

— Ничего страшного.

— Вы тяжело ранены? — Надо мной склонилось прекрасное озабоченное лицо.

Я ответил улыбкой и потянулся к ее руке.

— Уверен, вы считаете меня искателем приключений на свою голову. На самом деле иногда бывает, что несколько дней подряд мне даже ни разу не случается споткнуться.

Барбра взяла мою ладонь в свои и опустилась на колени.

— Наверное, вам очень больно, раз вы несете такую чушь,— заметила она. — Я уже начала бояться, что он потеряет голову и убьет вас.— Девушка повернулась к врачу: — Доктор Блюм, позаботьтесь о нем как следует.

— А вы счастливчик, полковник,— объявил тот, исследуя рану в моем боку.— Ребро цело. Через несколько дней останется небольшой шрам и приличный синяк.

Я сжал руку Барбры.

— Помогите встать. Геринг подставил мне плечо.

— А теперь — как следует выспаться,— сказал он. Я только о том и мечтал.


Расслабиться в кресле тесного челнока не так-то просто. Впереди над маленькой светящейся приборной панелью склонился оператор. Он не сводил глаз с показаний датчиков и барабанил по клавишам приспособления, напоминавшего миниатюрную ЭВМ. Воздух наполняло глухое жужжание, пробиравшее до костей.

Я ерзал на сиденье, стараясь найти более удобную позу. Опять ныли не до конца зажившие раны на шее и в боку. В голове прокручивались обрывки бесконечных инструктажей последних десяти дней. Имперская разведка не смогла собрать о маршале Баярде столько материала, сколько требовалось, но и собранного оказалось больше, нежели я мог усвоить. Оставалось надеяться на сеансы гипноза. Каждую ночь в течение недели меня подвергали им вместо обычного сна. По заверениям инструкторов, знания, полученные на подсознательном уровне, непременно всплывут в памяти в нужный момент.

Баярд представлял загадку даже для обитателей его линии. На людях его видели крайне редко. В основном широкие массы лицезрели образ диктатора посредством — как выражались озадаченные парни из разведки — «некоего рода аппарата для передачи электрических изображений». Я пробовал объяснить, что в моем мире телевидение — привычная вещь. Они меня так и не поняли.

Последние трое суток мне давали хорошенько выспаться по ночам, а днем часами приводили в порядок мое тело. Благодаря тщательно спланированной физической подготовке раны быстро затягивались, и в плане здоровья я уже вполне мог приступать к выполнению рискованного задания. Перегрузок не выдерживали мои бедные мозги. В итоге предстоящие трудности стали казаться мне счастливым избавлением от десятидневного кошмара. Наставлениями я пресытился и жаждал лишь одного — свободы действий.

Пальцы привычно нащупали детали экипировки. Военный мундир мне сшили по образцу, заимствованному с официального портрета Баярда. Мы располагали его изображением только до пояса и долго ломали головы относительно цвета и фасона брюк. Я внес предложение воспользоваться стандартом, известным мне в моем мире, и дополнить форму оливковыми галифе из плотного сукна. Также по моему настоянию мы не стали воспроизводить ленты и ордена с фотографии. Вряд ли он расхаживал в них по частным апартаментам в неофициальной обстановке. Из тех же соображений я не стал туго застегивать ворот и расслабил узел галстука.

Меня держали на диете из постных бифштексов, чтобы лицо немного поопало. Парикмахер утром и вечером делал энергичный массаж головы и не разрешал мне мыть ее, стимулируя быстрый рост волос и придавая моей внешности взлохмаченный туземный вид диктатора с портрета.

К ремню крепился миниатюрный карман с передатчиком. Мы сочли разумным не тратить усилий на маскировку и поместить его на виду. Микрофон вшили в тяжелый позумент на отвороте кителя. Бумажник распирала толстая пачка банкнот НДГ.

Я осторожно подвигал правой рукой. Вдоль предплечья напряглась скрытая пружина. Стоит мне определенным образом шевельнуть запястьем, в ладонь скользнет мое оружие самообороны. Крохотное устройство представляло собой чудо смертоносной компактности. По форме его легко спутать с обточенным водой камнем-голышом неправильной формы, серым и гладким. На земле такой и не заметишь — крайне полезное свойство на случай всяких непредвиденных ситуаций.

Стрелял чудо-пистолет не пулями. Внутри его от скрытого ствола, выполненного из прочного сплава, до маленькой полости со сжиженным газом спиралью вился канал толщиной в волос. Газ служил одновременно и выталкивающим зарядом и поражающим элементом. При надавливании на определенную точку, никак не выделяющуюся на поверхности оружия, из ствола вылетала микроскопическая капля. Покинув тесную капсулу, она с убийственной скоростью летела к цели и мгновенно расширялась примерно до кубического фута. Эдакий почти бесшумный взрыв, способный продырявить броню в четверть дюйма и насмерть поразить человека с десяти футов. Именно такое оружие мне и требовалось — неприметное, тихое и отлично подходящее для ближнего боя. В результате упорных тренировок механическая кобура с пружиной сделалась едва ли не частью руки.

Я часами отрабатывал необходимое движение во время лекций, еды и даже лежа в постели. К мерам предосторожности всегда следует относиться со всей серьезностью, иначе... о другой мере, заключенной в полой коронке, угнездившейся на месте крайнего зуба, лучше не думать.

Каждый вечер после изнурительных занятий я отдыхал в обществе новых друзей, посещал императорский балет, театры, оперу и бойкие варьете. Мы с Барброй отужинали в полудюжине роскошных ресторанов, а после ужина гуляли при лунном свете по аллеям садов, пили кофе на заре и вели беседы. Короче, ко дню старта мной владело уже незаурядное стремление покончить с опасным делом. Я жаждал скорейшей отправки, поскольку она сулила скорейшее возвращение.

Первым этапом моего путешествия стал перелет до Северной Африки. Оттуда челнок мог доставить меня прямо в алжирский дворец. Определение точного положения апартаментов диктатора заняло у операторов уйму времени.

Геринг с группой людей из разведки проводил меня до трапа огромного биплана с пятью двигателями, немного напоминавшего то ли «Готу», то ли «Хэндли-Пейдж»[11]. Я простился, поднялся по наклонному трапу в салон, устроился в плетеном кресле и заснул едва ли не прежде, чем самолет начал выруливать на взлетно-посадочную полосу.

Проснулся я в алжирских сумерках. Биплан кружил над аэропортом, и я, стараясь разглядеть его, уткнулся носом в круглый иллюминатор. В моем мире летное поле находилось несколько западнее древнего города.

У трапа нас встречала небольшая делегация. Меня тут же препроводили на небольшое совещание, где снабдили последними инструкциями.

Выспавшись в самолете, я так и не смог уснуть ночью. Зевота стала одолевать меня уже на автомобильном сиденье по дороге к величественному особняку, аналог которого в мире ИП-два диктатор Баярд расширил и превратил в личную крепость.

Мы поднялись в лифте на верхний этаж и по узкой винтовой лестнице вскарабкались к двери, выходившей на обдуваемую ветром крышу. Меня передернуло от сонного озноба. Перед глазами стоял туман. Не испытывая особого вдохновения, я поднял голову к стальным лесам, взведенным над залитой битумом крышей. Согласно расчетам ребят из разведки, конструкция соответствовала по высоте уровню пола в апартаментах моего двойника. Мне предстояло взобраться к платформе, где техники установили миниатюрный МК-челнок. Судя по его виду, в нем едва хватало места для одного человека. Я не без содрогания прикинул способ, каким туда засунут оператора.

Все обсуждения и инструктажи остались позади, и причин тянуть время у меня не было. Без лишних проволочек я обменялся рукопожатиями с группой сопровождения и полез вверх. Влажные от росы железные ступеньки неприятно холодили руки. А если меня угораздит поскользнуться? Нечего сказать, достойное завершение проекта. И все же в жителях Империума, помимо прочего, мне нравилось отсутствие склонности к перестраховке. Они не зацикливались на безопасности, подобно нашим пугливым функционерам.

И вот, втиснутый в кресло челнока, я коротаю часы в ожидании, пока меня не высадят в квартире диктатора в сорока футах над уровнем старой крыши, и вспоминаю, как кавалеры и дамы Империума смотрели в дула автоматов. Перед моими глазами вновь возникли мертвые тела в изрешеченных пулями роскошных нарядах, вповалку лежащие на каменном полу бального зала. Затем я вспомнил бородатого налетчика, обхватившего рукоять торчащей из груди сабли, и задумался о том, сколько раз он рисковал своей жизнью, прежде чем смерть ответила на вызов. Его униформа отчасти напоминала американскую. Возможно, он и сам был американцем, надломленным, но выжившим в адской ядерной войне, из которой другая Америка не вышла победителем. Я представил себе, как десять или пятнадцать лет назад он покупал гимнастерку в каком-нибудь оживленном американском магазине военно-торговой службы, гордый новенькой золотой полоской на плече, и похвалялся ею перед невестой. По какой причине бородач не вызывал моих симпатий? Отчего вроде бы достойная восхищения, лихая отвага его оборванной команды оставляла меня равнодушным? Сложно сказать. Здесь имело место четкое различие. Люди Империума гибли, сохранив достоинство, а налетчики словно явились из моих собственных воспоминаний о той бесчеловечной войне со всеми ее ужасами и лишениями.

Винтер погиб вместо меня. За время нашего короткого знакомства он успел завоевать мою симпатию. Старший капитан явно не принадлежал к числу фанатиков, жаждущих совершить великий подвиг, но в должный момент пожертвовал собой без колебаний.

Видимо, человека можно считать живущим ради чего-то, если он готов ради этого умереть.

— Внимание, сэр! — Оператор обернулся ко мне.— Полковник, творится что-то непонятное.

Я промолчал. Очевидно, он доложит, когда выяснит подробности. Рука сжала выпрыгнувший из кобуры пистолет. Надо же, привычка выработалась.

— Приборы запеленговали в Сети движущееся тело,— сообщил оператор.— Кажется, оно пытается лечь на наш курс. Определитель положения в пространстве показывает, что оно совсем рядом.

Империум на десятилетия отстал от моего мира в ядерной физике, телевидении, аэродинамике и прочем, но в вопросах конструирования аппаратов Максони — Кочини его достижения оставляли позади самые смелые фантазии. В конце концов, над решением данной задачи у них трудились отборные научные кадры в течение шестидесяти лет.

Оператор колдовал над приборной панелью, словно исступленный органист.

— Я установил массу примерно в пятьсот килограммов. Это вполне соответствует весу легкого челнока, но он не может быть одним из наших...

На несколько минут повисла напряженная тишина.

— Он нас преследует, полковник. Или приборы у них лучше, чем мы предполагали, или этому парню просто повезло. Как будто он ждал нас в засаде...

Мы оба согласились, что, кроме челнока с ИП-два, за нами следовать некому.

— А они не могли установить локатор дальнего обнаружения, дабы ловить любого, кто приблизится? — предположил я.

Люди диктатора готовились к войне. Обладай они достаточными техническими возможностями, им бы и в голову не пришло медлить. В Империуме просто не подозревают, каким фанатичным милитаристом может быть человек атомного века. И все же странно...

— Так не пойдет,— пробормотал оператор, — Я не могу выйти из Сети в пункт нашего назначения с этим парнем на хвосте. Черт их знает, что они устроят при идентификации в пространстве, да и наша миссия перестанет быть секретной.

— А нельзя как-то отвязаться от него? Он покачал головой.

— Я не могу изменить курс здесь, в Пустоши. Коррекция приведет к мгновенному отождествлению в пространстве. Само собой, максимальная скорость продвижения у нас постоянна, как и у него. Он был вынужден прицепиться к нам подобно пиявке, как только поймал нас.

Происходящее меня совершенно не устраивало. Нам оставалось лишь одно — продолжать движение, пока не пересечем Пустошь, а после попытаться стряхнуть преследователя с хвоста. Мне очень не хотелось прерывать операцию до ее фактического начала.

— А нельзя ли его подстрелить?

— Как только снаряд покинет поле Максони — Кочини, он выпадет в реальность какой-нибудь линии,— ответил оператор.— По той же причине и в нас не стреляют.

Лицо оператора внезапно вытянулось. Руки зависли над панелью с приборами.

— Он двинулся на нас, полковник. Идет на таран. Мы взорвемся, если он пересечется с нами в пространстве.

В моей голове молнией пронеслась мысль о пистолете и полом зубе. Интересно, что нас ждет при столкновении? Такого исхода дела я почему-то не ожидал ни при каком раскладе.

Неимоверное напряжение длилось всего несколько секунд.

— Промахнулся,— облегченно выдохнул оператор.— Видимо, у него не так уж хорошо получается маневрировать в Сети. Но он вернется. Он жаждет крови.

— Наша максимальная скорость определяется энергией нормальной энтропии? — У меня появилась идея.

Оператор кивнул.

— А если мы пойдем медленнее. Быть может, он проскочит мимо.

— В Пустоши, сэр, это довольно рискованно.— Я заметил испарину, выступившую у него на загривке.— Но мы попробуем.

Несомненно, последняя фраза стоила ему немалых усилий. Молодой человек имел за плечами шесть лет интенсивных тренировок, перемежаемых с реальными путешествиями по линиям, и каждый раз, проходя через Пустошь, он пополнял список данных о происходящих в ней нештатных отклонениях.

Звук генераторов переменился. Гудение словно приутихло, перейдя в нижний регистр слышимого диапазона.

— Он еше здесь, полковник.

Гул все понижался. Я не знал, в какой момент челнок достигнет критической точки, утратит искусственно поддерживаемую ориентацию на линии и вылетит в нормальную энтропию. Мы сидели и ждали. Звук опустился почти до церковных басов. Оператор стучал и стучал по какой-то кнопке, глядя на циферблат.

Генераторы противно зажужжали. Дальнейшее замедление означало катастрофу. Но и враг не мог...

— Он рядом с нами, полковник, только...— Вдруг оператор перешел на крик: — Мы избавились от него! У него аппаратура слабее — он вылетел.

Я откинулся на спинку кресла. Гудение пошло вверх. Мои ладони сделались влажными от пота. В какой из кругов ада Пустоши угодили наши преследователи? Впрочем, нет смысла гадать. Через несколько минут мне предстоит встретиться лицом к лицу с собственной проблемой. Пора взять себя в руки.

— Отличная работа,— выдавил я наконец.— Еще долго?

— Примерно, с божьей помощью, минут десять, сэр. Эта история отняла больше времени, чем я ожидал.

Пошел отсчет минут. Во рту пересохло. Все остальное как будто в порядке. Я нажал кнопку коммуникатора.

— Талисман, это Волкодав Красный. Как слышите?

— Волкодав Красный, это Талисман, слышу вас хорошо.

Динамик, встроенный в погон на плече, направлял слабый звук голоса прямо в ухо. Ответили без задержки. Приятно, черт возьми, ощущать себя не совсем одиноким.

На глаза попался механизм, открывающий выходной люк. Нужно дождаться, пока оператор скажет «пошел!», и нажать на рычаг. За две оставшиеся секунды надо успеть отдернуть руку, выдвинуть пистолет в ладонь и сгруппироваться. Кресло автоматически вытолкнет меня наружу. Челнок исчезнет из пространства ИП-два до того, как мои ноги коснутся пола.

Последние десять дней мою голову занимали исключительно вопросы предварительных действий, а момент прибытия как-то отступил на задний план. Четкая и профессиональная организация экспресс-подготовки создавала иллюзию стабильности всего хода экспедиции. Только сейчас, перед прыжком в самое логово врага, я осознал всю опасность моей миссии. Однако время, отпущенное на колебания, истекло, и до некоторой степени меня это даже радовало. Мир Империума успел завладеть моей душой, он стал частью моей жизни и стоил того, чтобы пойти ради него на риск.

Я — козырная карта на руках империан, так не пора ли ввести меня в игру? В моем лице они обзавелись ценным кадром, вот только доказать собственную ценность можно, лишь выйдя на сцену подобным образом. И чем скорее, тем лучше.

Во дворце ли диктатор? Если нет , то когда соизволит вернуться и долго ли я смогу прятаться в его личных апартаментах? По какой-то причине, несмотря на общий энтузиазм, мысли о нашей встрече один на один вызывали у меня отторжение. Как бы то ни было, главное, чтобы сам дворец оказался на месте. Техники высчитывали его местоположение на основании данных, изъятых под наркогипнозом у захваченного в Летнем дворце бандита. В случае их ошибки лететь мне с высоты полутора сотен футов...

Автоматические переключатели пронзительно застрекотали. Оператор обернулся в кресле и крикнул:

— Волкодав, счастливой охоты! — А затем скомандовал: — Пошел!

Вытянуть руку, ударить по рычагу, прижать руку к себе, выдвинуть пистолет. С металлическим скрежетом и шипением воздуха откинулась крышка люка. Огромная механическая ладонь выбросила меня в неизвестность, и я, испытав одно жуткое, головокружительное мгновение, словно в темноте, шагнул мимо ступеньки, ударился подошвами о покрытый ковром пол. Лицо обдало воздушной юл ной, а по коридору прокатилось эхо хлопка, с которым исчез челнок.

Вспомнив инструктаж, я спокойно оглянулся. Никого не видно. В коридоре царил полумрак, лишь на пересечении с другим коридором в потолке слабо мерцала лампочка. Заезд прошел удачно.

Торчать на месте не имело смысла. Я вернул пистолет в кобуру под манжетой и неторопливо зашагал на свет. Выходящие в коридор двери выглядели одинаково, без всяких номеров или иных обозначений. Первая из выбранных наугад оказалась заперта. Как и следующая. Третья дверь открылась, и я осторожно заглянул в просторную гостиную. Не сюда. Мне по возможности следовало отыскать спальню диктатора. На случай, если он там, имелись подробные инструкции, если нет — рано или поздно все равно явится. Надо только подождать. А сейчас я не испытывал желания встречаться ни с кем.

Впереди за углом громыхнул прибывший лифт. Я замер. Лучше куда-нибудь деться, желательно поскорее. Я на цыпочках прорысил к незапертой гостиной и нырнул в помещение, аккуратно притворив за собой дверь. Сердце бухало в груди. Мое состояние больше подходило не мужественному разведчику, а ночному воришке. Мягкие шаги раздавались все ближе и ближе. Прижав замок ладонью, дабы избежать щелчка, я запер дверь изнутри, на секунду прислушался и, озираясь по сторонам, прокрался на середину комнаты. Пожалуй, следовало все же подыскать укрытие понадежнее. Очертания предметов терялись в темноте. У дальней стены маячил высокий силуэт. Гардероб! Подскочив к нему, я распахнул дверцы и забился между вешалками с одеждой.

Пребывание в шкафу всегда наводит на мысли о двойственности собственного положения. Дверь в гостиную мягко отворилась, затем закрылась. Я забыл, как дышать. Прошаркали чьи-то ноги, и в помещении загорелся свет. Дверца моего импровизированного тайника оставалась чуть приоткрыта, и я успел разглядеть спину человека, отвернувшегося от настольной лампы. Тихо сдвинулось кресло. Зазвенела связка ключей. Раздался слабый скрежет металла, потом все стихло. Снова скрежетнуло. Видимо, вошедший перебирал ключи, пытаясь открыть замок стола или ящика.

Я стоял неподвижно, еле дыша, и старался не замечать внезапного зуда, возникшего в правой щеке. Слева блеснул вышитый золотом погон. Рядом со мной висел мундир, едва ли не в точности повторяющий мой собственный. Золотые погоны, массивные позументы. Я испытал мимолетное облегчение. По крайней мере, меня угораздило попасть в нужные апартаменты. Значит, за стенками шкафа сейчас, возможно, гремит ключами моя потенциальная жертва. Одно меня беспокоило — никогда еще я не был так далек от желания стать убийцей.

Человек меж тем продолжал возиться, тяжело сопя и звякая металлом. Как он выглядит, мой двойник? В самом деле похож на меня или, вернее, похож ли я на него настолько, чтобы занять его место?

И почему он так долго не может подобрать нужный ключ? Тут меня осенило. Судя по этой возне и тяжелому дыханию, кто-то пытался открыть чужой стол. Я повернул голову на долю дюйма. Вешалки бесшумно разъехались, слегка расширив поле моего зрения. Теперь человек стал виден полностью. Он сгорбился в кресле и суетливо тыкал в замок ключами из связки. Низкорослый, с редкими волосами. На меня он нисколько не походил. Не диктатор.

Новое обстоятельство следовало обдумать, и не откладывая. Видимо, Баярд в отъезде, иначе бы этот тип не посмел шарить в хозяйском столе. Значит, среди приближенных диктатора есть люди, которые не гнушаются сунуть нос в его дела. Данное обстоятельство наверняка может сыграть нам на руку.

Нужный ключ нашелся минут через пять. Мои мышцы уже сводило из-за неловкой позы. В довершение всего в нос попала ворсинка, и я с трудом удерживал желание чихнуть. Зашуршали бумаги. Мужчина с тихим бормотанием перебирал их одну за другой. Наконец скрипнул, задвигаясь, ящик, и раздался щелчок замка. Человек поднялся, отпихнув назад кресло. На несколько секунд повисла тишина, затем его шаги приблизились ко мне. Я затаил дыхание. Рука напряглась, готовая совершить мгновенный выстрел, стоило лишь открыться дверцам шкафа. На интермедию с явлением диктатора из гардероба с вешалками моих артистических способностей в данный момент со всей очевидностью не хватало.

Мужчина прошел мимо и скрылся из виду. Я снова задышал. Опять послышалось звяканье ключей. Очевидно, он рылся в ящиках бюро или комода.

Дверь внезапно распахнулась, и в гостиную проник кто-то еще. Первый человек, прекратив возню, застыл на месте. После неловкой паузы он заговорил на французском:

— А, это ты, Морис...

Вкрадчивый голос Мориса прозвучал не сразу.

— Да, это я. Увидел свет в кабинете шефа. Мне это показалось довольно странным, раз сегодня ночью его нет.

Первый вернулся на середину комнаты.

— А я вот проверяю, все ли здесь в порядке. Морис хихикнул.

— Меня так по-простому не надуешь. Я знаю, зачем ты здесь — затем же, зачем и я.

— Ты дурак, Морис,— проворчал первый.— Оставим это.

Теперь Морис не хихикал.

— Не торопись, Дятел. Ты что-то замышляешь, и я хочу быть в курсе.

— Не зови меня Дятлом! Псих ненормальный.

— Но ты же не стеснялся стучать в жандармерию, когда заправлял делами в Марселе. Видишь, я про тебя все знаю.

Смеялся Морис довольно гадко.

— Что ты задумал? — прошептал первый.— Чего тебе надо?

— Присядь, Флик[12]. Ой, да не волнуйся ты. Все тебя так зовут.

Морис, без сомнения, получал от разговора несказанное удовольствие. Полчаса он изводил своего оппонента, то льстя, то нажимая. Следя за ходом их беседы, я узнал, что первого неофициального посетителя гостиной звали Жорж Пине. Он состоял начальником Службы безопасности диктатора. Морис же являлся военным советником при бюро пропаганды и просвещения. Очевидно, Пине не хватило ума проявить больше осторожности, планируя переворот и свержение собственного шефа. Морис пронюхал обо всем и ждал своего часа. Теперь он диктовал условия. Пине долго упирался, но Морис положил его на обе лопатки, вскользь упомянув о припрятанном самолете и кладе золотых монет, зарытом в нескольких милях от города.

Я слушал внимательно и не шевелился, со временем даже зуд прошел. Пине капитулировал. По его словам, он намеревался привлечь в свои ряды несколько новых сторонников, показав им списки имен, собственноручно внесенных диктатором в план очередной зачистки. О помощи начальника Службы безопасности при составлении списков потенциальным союзникам сообщать никто не предполагал.

Окончания разговора мне услышать так и не довелось. В гостиной вдруг воцарилась полная тишина. Не знаю, какой именно промах я допустил, но дальнейшее развитие событий представилось мне со всей очевидностью. Послышались осторожные шаги, и затем, после некоторой паузы, дверцы шкафа распахнулись. Оставалось надеяться, что мой грим на высоте.

Я шагнул из укрытия, смерив Пине холодным взглядом.

— Ну что, Жорж. Любопытно узнать, что ты в мое отсутствие не теряешь времени даром.

Мой французский не отличался от диалекта этой парочки. Пружина натянулась вдоль запястья.

— Черт,— выдохнул Морис.

Он смотрел на меня широко раскрытыми глазами. Мне еще казалось возможным найти выход из сложившейся ситуации, но тут меня атаковал Пине. Уходя от удара, я шагнул в сторону. Пальцы уже сжимали пистолет.

— Стоять!

Пине не послушался и напал снова. Рука дернулась, принимая на себя мощную отдачу. Раздался резкий хлопок, и начальника Службы безопасности отшвырнуло назад. Раскинув руки, он упал на спину, а мне достался сильнейший удар в бок. Проковыляв несколько шагов по гостиной, я споткнулся и рухнул. Морис оказался проворен и силен как бык. Пистолет чудом не выпал из мгновенно ослабевших пальцев, но жалкая попытка пустить его в ход пропала втуне. Морис профессионально по-дзюдоистски вывернул мне руки за спину и, тяжело дыша, уселся на меня верхом.

— Кто ты? — прошипел он.

— Я думал, ты меня узнаешь.

Правая кисть осторожно изогнулась, возвращая пистолет в кобуру под манжетой. Услышав характерный щелчок, я ощутил прилив необычайного спокойствия.

— Ты и правда так думал? — Морис расхохотался. Его лицо приобрело пунцовый цвет и покрылось капельками пота. Отсмеявшись, он достал из кармана тяжелую дубинку и слез с меня,— Вставай.— Военный советник принялся разглядывать меня со всех сторон.— Боже мой. Вот это да. Кто тебя прислал?

Я не ответил. Похоже, обман раскрылся. Только непонятно из-за чего. И все же мой облик его явно заинтриговал. Он шагнул вперед и рассчитанным движением заехал мне дубинкой по шее. Морис, несомненно, мог бы и перебить ее, однако удар оказался еще болезненнее, нежели при переломе. Из не до конца зажившей раны выступила кровь. Заметив ее, советник в первый момент даже слегка опешил. Потом лицо его просияло.

— О, прости,— сказал он с усмешкой.— В следующий раз долбану там, где шкура целая. И, пожалуйста, не забывай отвечать, если тебя о чем-то спросят.

В его голосе сквозила радостная злоба, и я вспомнил атаку на дворец. Такие люди видели ад на земле и в определенном смысле утратили человеческий облик.

Он окинул меня цепким взглядом, методично шлепая дубинкой по раскрытой ладони.

— Видимо, беседу мы продолжим внизу. Держи руки так, чтобы я видел.

Морис обшарил глазами помещение. Верно, пытался отыскать мое оружие. Не обнаружив его, советник совершенно не встревожился. Наверное, верил в собственные силы.

— Рядом,— приказал он.— Вот так. Хороший мальчик. А теперь пошли, тихо и без глупостей.— Ему не хотелось надолго выпускать меня из виду, а за оружием он мог вернуться позже.

Вытянув руки вперед, я проследовал вместе с ним к телефону. Из Мориса могла бы получиться отличная мишень. В любую секунду. Но у меня еще оставался к нему один очень важный вопрос.

Советник, следя за мной исподлобья, поднял трубку и отдал короткий приказ.

— Как скоро они явятся сюда? — Я решил начать издалека.

Он лишь нахмурил брови.

— Может быть, у нас еще есть время, чтобы уладить дело,— предложил я.

Его губы скривились в подобие улыбки.

— Мы все уладим как надо. Если будешь петь громко и чисто, я, может быть, попрошу ребят закончить поскорее.

— У тебя теперь есть туз в рукаве,— настаивал я.— Зачем вмешивать сюда этот сброд?

Он опять постучал дубинкой по ладони.

— Что у тебя на уме?

— Собственная игра.— Я пустился лихорадочно импровизировать.— Ручаюсь, ты и не подозревал, что у Бриана есть брат-близнец. Он упрятал меня подальше, но я решил объявиться снова.

— Черт.— Кажется, мои слова его заинтересовали.— А ты, судя по всему, давненько не видал любимого братца.

Он усмехнулся. Смысл его шутки остался для меня загадкой.

— Давайте-ка уйдем отсюда,— предложил я.— И оставим это между нами.— Морис взглянул на Пине,— А о нем забудем. Он ничего никому не расскажет.

— А тебя бы это устроило, правда? Только мы двое. Потом, глядишь, можно сузить круг и до одного.— Язвительный тон советника постепенно превращался в рык.— Боже, ты... ты задумал избавиться от меня, ты, жалкий фигляр...

Он наступал на меня, занося дубинку для удара. Мне стало очевидно: Морис безумен и способен убить в приступе бешенства.

— Ты увидишь, кто из нас от кого избавится, — распалял он сам себя. Глаза его сверкали, дубинка раскачивалась в руке.

Больше ждать не имело смысла. Страсть советника к убийству вызвала во мне бурю отвращения и пробудила ненависть ко всему, что воплощал в себе этот тип.

— Дурак ты, Морис.— Я направил на него пистолет. — Безмозглый дурак, а через минуту будешь покойником. Но прежде скажешь мне, как ты узнал, что я не Баярд.

Ответа на свой очень важный вопрос я так и не получил.

Морис кинулся на меня, и его отшвырнуло выстрелом. Обмякнув, он рухнул на пол. Рука заныла от сильной отдачи. Умение обращаться с маленьким оружием давалось нелегко. Заряд рассчитан примерно на пятьдесят выстрелов, но при таких темпах его не хватит и на день.

Следовало как можно скорее убираться отсюда. Настольная лампа врезалась в люстру. Пусть повозятся в темноте. Я выскочил в коридор и направился в его темный конец. За спиной открылись двери лифта. Подкрепление уже здесь. Стеклянная дверь в конце коридора бесшумно отворилась от легкого толчка. Сейчас прибывшие обнаружат тела Мориса и Жоржа. Может, задержаться и понаблюдать за их реакцией? Я решил не терять времени и без лишнего шума устремился вниз по лестнице, перескакивая через ступеньки. С момента моего прибытия коммуникатор пока оставался не задействован. А о чем докладывать?

Проскочив три лестничные площадки, я оказался в холле. Он должен находиться на уровне старой крыши. Припомнить бы, куда вела эта лестница на линии ноль-ноль. Притулившаяся в дальней нише маленькая дверь показалась мне знакомой.

Из помещения, расположенного на другой стороне холла, появился человек. Поравнявшись со мной, он бросил недоумевающий взгляд в мою сторону. Я напустил на себя задумчивый вид, прикрыл рот ладонью и двинулся к маленькой двери. Сходство с диктатором стало значительной помехой.

Человек вышел из холла, и у меня появилась возможность узнать, не заперто ли. Так и есть, маленькая дверь в нише оказалась на замке. Я как следует рассмотрел ее. На вид не такая уж прочная. Стоило надавить плечом, и она подалась с легким треском. За ней оказалась уходящая вниз лестница.

Я не имел никакого особого плана, просто хотел как можно скорее выбраться из замка. Мое перевоплощение в диктатора обернулось полным провалом. Оставалось лишь найти безопасное место и через коммуникатор обратиться за дальнейшими инструкциями.

Спустя два лестничных пролета до моего слуха долетел сигнал тревоги.

Я остановился. Следовало избавиться от парадной мишуры на мундире. Галуны с рукавов и петлицы отодрались легко, но позументы на отворотах пришлось оставить, поскольку в одном из них находился микрофон. Иные возможности хоть как-то изменить свой облик у меня отсутствовали.

Вероятно, эта неиспользуемая лестница могла служить выходом не хуже любого другого. Я продолжил спуск, проверяя двери на каждом этаже. Все они были заперты. Это показалось мне хорошим знаком. Лестница закончилась сырым тупиком, уставленным бочками и заплесневелыми картонными коробками. Я вернулся на один пролет вверх и прислушался. За дверью раздавались громкие голоса и топот. Тут в моей памяти всплыло, где находился вход на лестницу: недалеко от парадных дверей старого особняка. Похоже, меня угораздило забраться в ловушку.

Я снова спустился вниз и откатил в сторону одну из бочек. Зажженная спичка высветила на освободившемся участке стены край дверного проема. Убрав вторую бочку, я сумел добраться до шаровидной ручки только что обнаруженной двери. Попытка повернуть ее успеха не принесла. Я прикинул, насколько сильно можно здесь шуметь, и решил все-таки вести себя потише.

Мне срочно требовался какой-нибудь рычаг. Вероятно, стоило порыться в коробках. Я надорвал одну и заглянул внутрь. Ее доверху забили покрытые плесенью бухгалтерские книги. Никакого проку.

Исследование другой коробки принесло значительно больше результатов. В ней лежало старое серебро, горшки и миски. Я откопал тяжелый нож, сунул его в щель между дверью и косяком и налег всем весом. Дверь по прочности вполне годилась для банковского хранилища. Попробовал отжать снова — ни с места. Ну не могла она быть до такой степени крепкой! Нет, дверь поддаваться не желала.



 7

Я отступил назад. Возможно, у меня оставалось крайнее средство: пренебречь осторожностью и прорубиться через середину. Я наклонился, выбирая наиболее удобное для удара место,— и отпрянул к противоположной стене. Пистолет мгновенно прыгнул в руку. Дверная ручка повернулась сама.

Меня буквально прижали к стене, и от этого подступающая паника только усиливалась. Что делать? Напичканный инструкциями, как удержать власть после успешного убийства диктатора, я не имел ни малейшего понятия о путях отступления в случае неудачи.

Раздался скрип, с верхней кромки двери посыпалась пыль. Отодвинуться как можно дальше и ждать. Меня так и подмывало открыть огонь, но я сдерживался. Поживем — увидим.

Дверь слегка приотворилась. Это мне не понравилось: меня, значит, разглядывают, а сам я ничего не вижу. Правда, с виду я безоружен, ведь крошечный пистолет спрятан в ладони. Но преимущество ли это? Трудно сказать.

Неопределенность выводила из равновесия.

— Ладно, — подал я голос— Вы устроили сквозняк. Давайте либо вперед, либо назад.

Я говорил на том же гортанном парижском диалекте, который слышал наверху.

Дверь приоткрылась пошире, и за ней обозначилась чумазая физиономия. Щурясь в сочащемся сверху тусклом свете, парень глянул вверх по лестнице и махнул рукой.

— Заходи,—хрипло шепнул он.

Сложившиеся обстоятельства не позволяли мне отказаться от приглашения. Шагнув мимо бочек, я пригнулся и скользнул в низкую дверь. Пока парень закрывал ее, пистолет отправился обратно в футляр. Оказавшись в сыром каменном туннеле, освещенном стоявшим на полу электрическим фонарем, я встал спиной к свету. Не хотелось показывать свое лицо при хорошем освещении.

— Кто вы? — спросил я.

Парень протиснулся мимо меня и подхватил фонарь, едва взглянув в мою сторону.

— Глухонемой. Не задаю вопросов и не отвечаю на них. Пошли.

Возражать не имело смысла, и я последовал за ним. Мы прошли по вырубленному вручную коридору, затем спустились по витой лестнице и очутились в сумрачном помещении без окон. Вокруг шаткого стола при свете трескучей свечи сидели двое мужчин и темноволосая девушка.

— Кликни их, Миш,— сказал мой проводник.— Вот и наш голубок.

Миш откинулся на спинку стула и жестом подозвал меня к себе. Взяв со стола предмет, похожий на нож для вскрытия писем, он принялся ковырять им в зубах, косясь в мою сторону. Я счел за лучшее не подходить к столу вплотную.

— Из этой своры, судя по форме,— произнес он — Что, цапнул руку, которая тебя кормила? — Он рассмеялся, но как-то не слишком весело.

Я молчал. Раз такое дело, лучше послушать, что он скажет еще.

— И в чине — ишь какие позументы. А там будут голову ломать, куда ты подевался.— Он сменил тон.— Ну, рассказывай. Почему в бегах?

— Пусть костюм вас не смущает. Я его позаимствовал. Но, похоже, там, наверху, мой вид пришелся не ко двору.

— Подойди сюда,— скомандовал второй из сидящих у стола.— К свету.

Невозможно тянуть с этим вечно. Пришлось шагнуть вперед и встать прямо напротив стола. Чтобы меня поняли правильно, я схватил свечу и поднес ее к лицу.

Миш так и застыл с ножом между зубами. Девушка вздрогнула и перекрестилась. Второй мужчина в изумлении смотрел на меня. Представление прошло с большим успехом. Я поставил свечу на место и как ни в чем не бывало уселся на пустой стул.

— Может, вы мне объясните,— сказал я,— почему они не купились на это.

— Ты прямо так и явился перед ними, как черт из табакерки? — спросил второй.

Я кивнул. Он переглянулся с Мишем.

— Да ты обладатель ценного капитала, дружище. Только без подмоги тебе не обойтись. Чика, подай винца нашему новому товарищу.

Девушка поспешила к закопченному буфету и протянула руку к бутылке, не переставая таращиться на меня через плечо.

— Посмотри-ка на него, Гро,— сказал Миш.— Вот это да.

— Ты прав, это нечто,— отозвался Гро.— Если пока не всплыло.— Он наклонился над столом.— Что произошло наверху? Как давно ты во дворце? Тебя многие видели?

Я вкратце рассказал им обо всем, не упоминая способа моего прибытия. Похоже, они остались довольны.

— В лицо его видели только двое, Гро, и те уже отошли в мир иной.— Миш повернулся ко мне: — Убрать Суве — это доброе дело, сударь, и о Пине тоже никто плакать не будет. А кстати, где пистолет? Лучше отдай его мне.— Он протянул руку.

— Пришлось его бросить,— сказал я. — Я споткнулся и выронил его в темноте.

Миш хмыкнул.

— Босс заинтересуется. Он захочет взглянуть на него,— заметил Гро.

Кто-то еще с пыхтением влетел с лестницы в комнату.

— Слушай, шеф, эта тревога в крепости...— Вошедший замолк, поймав меня взглядом, и присел с выражением крайнего изумления на лице. Он машинально схватился за бок, но не нашел пистолета и только повторял, переводя взгляд с меня на остальных и обратно: «Как то... как...»

Гро и Миш зашлись от хохота. Они стонали и колотили руками по столу.

— Спокойно, Паук,— выдавил Миш.— Баярд теперь с нами.

Тут даже Чика рассмеялась.

Паук так и стоял на полусогнутых.

— Ладно, что за дела? Что-то я не пойму.

Бледный как полотно, он озирался по сторонам. Видно, бедняга до смерти перепугался. Миш вытер лицо, хихикнул еще разок, икнул и сплюнул на пол.

— Будет, Паук. Ты, как всегда, в своем репертуаре. Это же просто точная копия. Сгоняй-ка лучше за ребятами. Катись давай.

Тот кинулся прочь. Я пребывал в недоумении. Почему, увидев меня, одни сначала изумлялись, затем успокаивались, тогда как этот парень как будто поверил мне? Это следовало выяснить. Что-то я делал не так.

— Скажите, что неладно в моем маскараде? — осведомился я.

Миш и Гро снова переглянулись.

— Ну, дружище, ничего такого, чего бы мы не могли исправить,— ответил Гро.— Погоди, мы все устроим. Ты ведь явился, чтоб кокнуть Старика, а потом занять его место, верно? Ну, при поддержке Организации это у тебя получится.

— Какой организации?

— Пока что вопросы задаем мы,— вступил Миш.— Как тебя зовут? И какую игру ты затеял?

Я перевел взгляд с Миша на Гро, пытаясь вычислить, кто из них главный.

— Моя фамилия Баярд.

Миш насупился, поднялся и вышел из-за стола — здоровенный детина с маленькими глазками.

— Я спросил, как тебя зовут, сударь. Обычно я не повторяю вопрос дважды.

— Постой, Миш,— вмешался Гро.— Он прав. Он должен оставаться в образе и продолжать играть, если хочет добиться успеха. Оставим как есть: он — Баярд.

Миш взглянул на меня.

— Верно, твоя взяла.

Ясно, с Мишем мы не поладим.

— Кто за тобой стоит, хм, Баярд? — спросил Гро.

— Я сам по себе. Во всяком случае, был до сих пор. Но, по-моему, я что-то упустил. Если ваша Организация примет меня, я с вами.

— Мы примем тебя, так и быть,— сказал Миш.

Не нравились мне оба эти бандита, но вряд ли здесь можно найти благородное общество. Судя по всему, Организация представляла собой подпольную антибаярдовскую партию. Помещение, очевидно, вырубили в толще дворцовой стены и шпионили за всем происходящим в здании, используя потайные ходы.

Один за другим в комнате появлялись новые люди, кто с лестницы, кто из двери в дальнем углу. Должно быть, новость уже пошла по кругу. Они обступали меня, с любопытством разглядывали, обменивались комментариями, но не улыбались.

— А вот и ребята,— сказал Гро, окидывая их взглядом.— Стенные крысы.

Я присмотрелся к ним: дюжина громил пиратского вида — Гро дал им точную характеристику. Повернувшись к нему, я сказан:

~ Отлично. Когда начнем?

Хотя по своей воле я бы никогда не выбрал таких соратников, все же они могли помочь в устранении недостатков моего лицедейства и захвате власти во дворце. И потому следовало только порадоваться такой удаче.

— Не спеши,— сказал Миш.— Это дело требует времени. Мы должны переправить тебя в другое место, за городом. Впереди полно работы.

— Но я уже здесь. Почему не начать сегодня же? Зачем уходить отсюда?

— В твоем маскараде надо кое-что подправить,— сказал Гро,— и выработать план. Как извлечь максимум из такой возможности и сделать так, чтобы никто не разгадал фокус.

— И чтобы избежать подвоха,— добавил Миш. Тут заговорил косматый дикарь из толпы:

— Не нравится мне этот провокатор, Миш. Не люблю я таких фокусов. Сгноить бы его в подвале.

Из ножен, горизонтально прикрепленных к пряжке его ремня, торчала рукоятка видавшего виды десантного ножа. Парню явно не терпелось пустить его в ход.

Миш посмотрел на меня и изрек:

— Не сейчас, Гастон. Гро потер подбородок.

— Не волнуйтесь за мсье Баярда, ребята,— сказал он.— Мы приглядим за ним.— Он обратился к дикарю: — Это дело ты мог бы взять на себя, Гастон, но не беги впереди телеги. Учти, если с ним что-то случится, пеняй на себя.

Давление пружинки на запястье действовало успокаивающе. Я понимал, что не только Гастон в этой компании недолюбливает чужаков.

— Время не ждет. Надо же что-то делать,— сказал я. Миш выступил вперед и ткнул мою ногу ботинком.

— Не распускай язык, командир. Приказы здесь раздают Гро и я.

— Ладно,— сказал Гро.— Нашему другу еще многое предстоит узнать, но насчет времени он прав. Баярд вернется завтра, значит, мы уходим сегодня, пока вдобавок к регулярным в город не нахлынули еще и герцогские войска. Миш, поторопи ребят. Приказываю сворачиваться быстро и тихо и оставить надежных людей в резерве.— Он повернулся ко мне, пока Миш выкрикивал распоряжения, и добавил: — Тебе, наверное, надо перекусить. День будет длинным.

Странно, мне казалось, что еще ночь. Я бросил взгляд на часы. С момента моего проникновения во дворец прошел час и десять минут. За потехами время летит быстро, подумалось мне.

Чика достала из буфета буханку хлеба и кусок темного сыра и положила их на стол вместе с ножом. Я подстраховался:

— Ничего, если я возьму нож?

— Конечно,— ответил Гро. Он сунул руку под стол и выложил перед собой пистолет с коротким стволом.

Миш вернулся, когда я уже жевал ломоть черствого хлеба. Хлеб был хорош. Я попробовал вино, и оно оказалось неплохим. И сыр тоже вкусен.

— Вы хорошо питаетесь,— заметил я,— Все очень вкусно.

Чика одарила меня благодарной улыбкой.

— У нас все как надо,— похвастался Гро.

— Лучше забрать у этого болтуна его шикарный мундир,— заявил Миш, мотнув головой в мою сторону.— Кто-нибудь еще возьмет да и пристрелит его не раздумывая. Ребят раздражают такие наряды.

— Верно,— согласился Гро, взглянув на меня.— Миш даст тебе другую одежду. Такие мундиры здесь не вызывают восторга.

Такой поворот мне был совсем не по душе. Коммуникатор встроен в шитье на лацканах. Придется отказаться и стоять на своем.

— Нет уж,— сказал я.— Оставим форму.. Это часть спектакля. Если надо, надену поверх шинель.

Миш уперся ногой в мой стул и толкнул его. Я предвидел это и успел вскочить на ноги, чтобы не опрокинуться вместе со стулом. Миш с прищуром уставился на меня.

— Раздевайся, сударь,— сказал он — Слушай, что тебе говорят.

Те, кто еще оставался в комнате, притихли и наблюдали за сценой. Я смотрел Мишу в лицо, надеясь, что Гро меня поддержит. Спор не имел ни малейшего смысла.

Никто не вмешался. Я взглянул на Гро. Он просто сидел и смотрел на нас.

Миш вытащил нож. Сверкнуло лезвие.

— Или мне тебя раздеть?

— Убери нож, Миш,— спокойно сказал Гро.— Ты же не хочешь прирезать наше секретное оружие, и мундир нам нужен целехоньким.

— Да, ты прав.

Миш бросил нож на стол и ринулся на меня. По его борцовской позе и шаркающим движениям ног я понял , что имею дело с профессионалом.

Я решил не дожидаться его выпада и сам кинулся вперед, вложив всю инерцию тела в левый встречный в челюсть. Это застало Миша врасплох — получив удар в подбородок, он полетел назад. Я попытался развить успех и достать его еще раз, пока он не восстановил равновесие. Но Миш был ветераном, закаленным во многих схватках. Он прикрылся, притормозил, встряхнул головой, а затем выбросил вперед правую руку и угодил мне в висок. Я зашатался и еле устоял на ногах. Еще удар — прямо в нос. Потекла кровь.

Против такого боксера мне долго не продержаться. Народ еще толпился в дальнем конце комнаты, постепенно подбираясь к нам, с упоением наблюдая за схваткой и подначивая Миша возгласами. Гро сидел, а Чика таращилась, стоя у стены.

Ошеломленный, я пятился назад, уклоняясь от ударов, у меня оставался единственный шанс, но для того, чтобы им воспользоваться, требовалось отступить в темный угол. Миш был взбешен: он злился из-за удара в челюсть, пропущенного на глазах у товарищей. Это играло на меня: он забыл о боксерских приемах и делал один сильный выпад за другим. Он хотел уложить меня одним ударом и тем самым восстановить свой престиж. А я уворачивался и отступал.

Я сдвигался в глубокую тень в конце комнаты, за буфетом Чики. Надо как можно скорее оказаться там, пока зрители не замкнули пространство.

Миш замахнулся раз, другой, левой, правой. Я слышал, как летящий кулак с окорок размером со свистом рассекает воздух. Еще шаг назад, мы уже достаточно далеко. Теперь встать между ним и зрителями в комнате. Я подскочил, уклоняясь от свирепого удара, сделал обманный выпад правой в ухо и шагнул вперед. Затем развернулся, выпустил пистолет в ладонь и в момент, когда Миш кинулся на меня, выстрелил ему в живот, одновременно сымитировав сокрушительную атаку. Миш шмякнулся о стену и, отскочив от нее, растянулся во весь рост у моих ног. Пистолет скользнул обратно под манжету, и я развернулся.

— Не видно,— крикнул кто-то.— Посветите там. Толпа подалась вперед и выстроилась широким кругом.

Все остолбенели, когда разглядели, что на ногах остался я один.

— Миш готов,— крикнул какой-то парень.— Новичок его сделал.

Гро протолкнулся вперед, приостановился в нерешительности, а потом подошел к распростертому телу Миша, присел на корточки и поманил к себе парня со свечой.

Гро перевернул Миша на спину и осмотрел его, пощупал пульс. Затем он резко вскинул голову и встал.

— Он мертв. Миш мертв.— Гро странно посмотрел на меня.— Ну и кулак у тебя, сударь.

— Я не хотел пускать его в ход,— сказал я.— Но я сделаю то же самое, если меня к этому вьшудят.

— Обыщите его, ребята,—приказал Гро.

Они обшарили меня и прощупали всюду, кроме запястий.

— Чисто, Гро,—доложил один из парней.

Гро тщательно обследовал тело Миша, выискивая рану. Его ребята столпились вокруг.

— Никаких отметин,— наконец объявил он.— Ребра сломаны, и что-то непонятное внутри, точно каша.— Гро опять посмотрел на меня.— Он сотворил это голыми руками.

Оставалось надеяться, что они и дальше будут так думать. Это послужило бы наилучшей гарантией от повторения подобных инцидентов. Надо, чтобы они боялись меня, и этическая сторона наших отношений меня ничуть не волновала.

— Ладно,— прикрикнул Гро на своих ребят,— задело. Миш сам полез на рожон. Он прозвал новичка Болтуном. Я даю ему кличку Молоток.

Момент показался мне подходящим, чтобы добиться большего.

— Скажите им, что я займу место Миша, Гро. Мы будем работать вместе, пятьдесят на пятьдесят.

Командир подпольщиков покосился на меня.

— А в этом что-то есть,— сказал он, точно делая для себя засечку на будущее.

— И кстати, мундир я оставляю,— добавил я.

— Да,— объявил Гро для всех.— Он останется в форме. Уходим через полчаса. Пошевеливайтесь.

Я подошел к раковине и смыл кровь с лица. Нос болел. Если верить отражению в битом зеркале, он уже сильно распух. Возвратившись к столу, я доел свой хлеб с сыром. Тем временем предводитель расхаживал взад-вперед, выслушивая рапорты и раздавая приказы сменявшим друг друга подчиненным. Тело Миша вынесли. Я не стал спрашивать куда.

Гро подошел к столу.

— Итак, Молоток, в путь.— Он протянул мне потрепанную фуражку.— Держись возле меня и делай, что скажу.

Он подтянул брюки, демонстрируя закрепленный на ремне пистолет.

— Я готов.— Я встал и накинул на плечи плащ, чтобы прикрыть знаки отличия.

Мы вышли через небольшую дверь, расположенную напротив лестницы, по которой я сюда попал. Проход с низким потолком вел вниз, время от времени огибая стальную арматуру. Гро шагал впереди с тусклым электрическим фонарем. Остальные двигались почти в полной темноте, но как будто знали дорогу. Только раздававшиеся изредка ругательства свидетельствовали о случайных столкновениях во мраке.

Мы подошли к деревянному щиту, перегораживавшему туннель. Гро подозвал вперед двоих парней, и они отворили полдюжины тяжелых цилиндрических засовов. Гро приоткрыл щит на дюйм и выглянул наружу. Затем он дат знак ребятам отодвинуть преграду в сторону. Никто сейчас не произносил ни звука.

Гро шепнул мне:

— Держись рядом и делай как я. И будь готов бежать что есть духу.

Следуя за ним по пятам, я вышел в слабо освещенное солнцем помещение. Его лучи просачивались сквозь доски, закрывавшие разбитые окна в дальней стене. Повсюду виднелись штабеля ящиков, коробок и фузоподъемники. Мы осторожно пробирались между ними. Я не понимал, почему для передислокации Гро не дождался ночи.

Мы остановились перед огромной кучей, обернутой в мешковину, и парни без слов обступили ее и принялись толкать. Куча с легким шуршанием сдвинулась в сторону, из-под нее показался люк. Крышку осторожно подняли и сместили, и командир подпольщиков жестом велел мне спускаться. Опираясь на край, я нащупал ногой деревянную лестницу. Гро шел за мной, за ним — его ребята.

Я ступил на земляной пол, сырой и скользкий от просачивавшейся воды. Вожак протиснулся мимо меня и пошел впереди, пригибая голову под деревянными балками потолочных креплений. Все двинулись следом.

Позади слышались хлюпающие шаги, люди спотыкались и наугад нащупывали дорогу во мраке. Эту часть пути они знали не так хорошо.

Впереди забрезжил свет, темнота постепенно отступала. Мы обогнули огромный валун, и за ним показалась неровная полоска дневного света.

Гро поманил своих людей к себе. Они сгрудились, заполнив тесный проход.

— Большинство из вас никогда не пользовались этой дорогой,— сказал он.— Слушайте. Отсюда мы выберемся на Маслинную улицу, это маленькая боковая улочка под дворцовой стеной. Напротив будет лавка с разным барахлом, не обращайте внимания на старуху в ней. Выходите по одному и идите на восток, то есть направо. У вас у всех чистые документы. Если часовой у ворот спросит, покажите их. Никакой горячки и самодеятельности. Если за спиной начнется заваруха, идите вперед. Встретимся на воровском рынке. Пока, и берегитесь пули.

Щурясь в отраженном потрепанным брезентом тусклом свете, он дал знак вылезать первому парню. Спустя полминуты отправился второй. Я придвинулся к Гро.

— Зачем брать с собой весь этот сброд? — спросил я шепотом.— Разве не проще обойтись небольшим числом?

Он мотнул головой.

— Я хочу приглядывать за этими разгильдяями. Мало ли что придет им в голову, если оставить их без присмотра на несколько дней. Нельзя, чтобы дело пошло насмарку. И они могут мне понадобиться за городом. Здесь им без моих приказов делать нечего.

Это показалось мне подозрительным, но я не стал продолжать расспросы. Один за другим ребята проследовали мимо и исчезли. Все шло без шума.

— Отлично, держись меня,— сказал Гро.

Он скользнул под ветхую занавесь и зашагал мимо разбитого стола, заставленного посудой, я двинулся следом. Сидевшая на табуретке старуха не обратила на нас внимания. Гро выглянул на узкую пыльную улицу, а затем устремился в толпу. Мы толкались среди горластых, размахивающих руками покупателей, мелких торговцев, клевавших носом над засиженными мухами прилавками со снедью, мимо оборванных палаток, трясущихся попрошаек, чумазых мальчишек. Улица была усыпана отбросами, голодные собаки вяло бродили в толпе. Несмотря на ранний час, стояла палящая жара. На нас никто не обращал ни малейшего внимания. Казалось, ничто не должно нам помешать.

Я потел под тяжелым балахоном. Перед распухшим лицом роились мухи. Нищий с нытьем тянул ко мне тощую руку. Гро протиснулся между двумя азартно бранящимися толстяками. Когда они двинулись с места, мне пришлось шагнуть в сторону и обойти их кругом. Тем временем мой провожатый почти пропал из виду.

Тут я увидел мундир: сурового вида детина в желтоватом хаки грубо проталкивался вперед. Курица с кудахтаньем вспорхнула мне в лицо. Раздался крик, люди закружились, толкая меня. Мой взгляд выхватил лицо Гро: бледный, с широко раскрытыми глазами, он обернулся на солдата. Подпольщик бросился бежать. Два прыжка, и парень в форме схватил его за плечо и с криком развернул. Завизжала, ударившись мне в ноги, собака и потрусила прочь. Солдат замахнулся и вытянул пойманного тяжелой полицейской дубинкой. Далеко впереди прогремел выстрел, и почти сразу же второй, ближе. Гро вырвался и побежал, пригибая окровавленную голову, солдат упал. Я устремился вдоль стены, пытаясь догнать проводника или хотя бы не упустить его из виду. Люди расступались, освобождая дорогу человеку с пистолетом в руке. Раненый выстрелил опять, звук выстрела показался легким хлопком на фоне всеобщего людского гама.

Перед глазами снова мелькнуло хаки, над головой взметнулась дубинка. Я метнулся в сторону, заслоняясь рукой, но солдат отскочил и отдал честь. Я услышал: «Пардон, месье»,— и бросился бегом мимо него. Должно быть, он все же успел распознать мой мундир.

Гро впереди упал, затем с трудом поднялся на колени, свесив голову. Из переулка выступил солдат, прицелился и выстрелил. Раненый дернулся, рухнул и перевернулся на спину. Его окровавленное лицо покрывала пыльная корка. Толпа сомкнулась. Как только солдаты заметили Гро, шансов на спасение у него не осталось.

Я притормозил, пытаясь вспомнить, что говорил Гро своим бойцам. Я допустил промах, теша себя надеждой, что командир подпольщиков выручит меня из трудного положения. Он упоминал о каких-то воротах. По его словам, у всех были документы. У всех, кроме меня. Вдруг я понял, почему им пришлось вьшти в город среди бела дня. Очевидно, на закате ворота запираются.

Я зашагал дальше, не желая торчать на месте и тем самым привлекать ненужное внимание. Кутаясь в балахон, я прятал мундир. Плохо, если его снова заметят, ведь следующий встречный солдат мог разобраться, что к чему.

Гро велел ребятам собраться на воровском рынке. Я старался вспомнить топографию Алжира, в котором я провел три дня много лет назад. В памяти остались только Касба[13] и хорошо освещенные улицы европейского торгового квартала.

Не задерживаясь, я миновал труп солдата, над которым шумной гурьбой склонились прохожие. Другая группа зевак окружила место, где лежал убитый Гро. Солдаты мелькали уже повсюду, они напропалую размахивали дубинками и разгоняли толпу. Опустив голову, я юркнул вперед, уклонился от чьего-то случайного замаха и оказался на открытом месте. Улица поднималась по склону и поворачивала влево. В этой части она местами была вымощена булыжником, но лавок и прилавков здесь было меньше. С натянутых между балконами веревок свисало белье.

Впереди виднелись ворота. Перед ними плотно сгрудились люди, ожидая, пока солдат проверит документы. Еще трое в униформе стояли рядом и наблюдали за бурной сценой.

Я направился к воротам. Возвращаться нельзя. Новая деревянная сторожевая вышка лепилась сбоку к старой кирпичной кладке в том месте, где из-под стены выходила сточная канава. На крыше вышки торчал дуговой прожектор и стоял солдат с автоматом на плече. Мне показалось, что в толпе у ворот мелькнул человек из Организации.

Один солдат уставился на меня. Он насторожился и бросил взгляд на своего товарища. Тот тоже повернулся в мою сторону. Моим единственным шансом на спасение являлась дерзость. Кивнув одному из караульных, я на мгновение распахнул плащ, демонстрируя переднюю часть мундира. Солдат шагнул ко мне, все еще подозревая неладное. Оставалось надеяться, что мое разбитое лицо не покажется ему знакомым.

— Смирно, рядовой,— рявкнул я в духе Ecole Militaiге[14]. Он сразу вытянулся передо мной и отдал салют. Я не дал ему времени опомниться.— Лучшая часть улова прошла через ворота еще до того, как вы, идиоты, закинули сеть. Пропустите меня немедленно и прекратите таращиться. Я не для потехи устроил этот блошиный цирк.— Тут я тряхнул балахоном.

Солдат развернулся и бросился к воротам, шепнул что-то другому и подал мне знак. Второй, с сержантскими нашивками, взглянул на меня.

Приближаясь, я сердито взглянул на него.

— Не смотрите на меня,— прошипел я.— Если вы сглупите, я прикажу вас расстрелять.

Я прошмыгнул мимо сержанта и, когда солдат отворил ворота, зашагал прочь. С вышки донесся щелчок автоматного затвора. Из переулка выскочила коза и уставилась на меня. Пот градом катился по щекам. Впереди, отбрасывая черную тень, маячило дерево. Я не знал, суждено ли мне добраться до него.

Я все же добрался туда и вздохнул с некоторым облегчением.

Однако у меня по-прежнему оставалась масса проблем. Сначала требовалось найти воровской рынок. Я имел смутное представление об этом месте и ни малейшего понятия о том, как туда попасть. Мимо тянулся обшарпанный дом с неряшливой таверной на первом этаже и покосившейся от бомбежки жилой надстройкой. Ворота уже скрылись из виду.

Впереди виднелись другие разбомбленные многоквартирные дома, руины и пустыри. Справа текла река. Изредка попадавшиеся на глаза люди апатично брели по утренней жаре. Их как будто не волновала суматоха в огороженной стеной части города. Я не посмел расспрашивать о том, где находится нужное мне место: среди прохожих могли оказаться доносчики или полицейские. Эти, как я понял, не дремали. Гро скрывался не так уж надежно, как полагал. Вероятно, полиция могла в любой момент очистить дворец от его группировки и терпела до сегодняшнего дня. Засада явно была подготовлена. Интересно, удалось ли кому-нибудь из «ребят» выйти за ворота.

Очевидно, человека, переодетого офицером, так и не объявили в розыск. Я не знал, какие подробности Морис сообщил своим людям по телефону, но успех моего представления у ворот доказывал, что о моем маскараде никого не предупредили.

Я приостановился в раздумье. Возможно, стоит зайти в таверну, заказать выпивку и попытаться что-нибудь разузнать. Впереди не просматривалось ничего подходящего. Пришлось вернуться на полсотни футов к лишенному дверей входу в бистро. Никого не видно. Я вошел. Очертания столов и стульев едва угадывались во мраке. Зияли провалами разбитые оконные рамы. Прищурившись, я разглядел барную стойку. Пыльная улица позади меня сверкала белизной.

Парень за стойкой хрипло дышал и помалкивал.

Я заказал красного вина.

Он поставил на стойку стакан для воды и наполнил его из оловянного ковшика. Я попробовал — ужасно. Рассудив, что в подобном заведении демонстрировать хорошие манеры неуместно, я отвернулся и выплюнул пойло на пол.

— Я просил вина, а не выжимок из половой тряпки. Оттолкнув стакан, я швырнул на стойку потрепанную тысячефранковую купюру.

Бармен с ворчанием отошел и, продолжая бормотать и шаркая подошвами, вернулся с запечатанной бутылкой и бокалом для вина. Он вытащил пробку, налил полбокала и убрал тысячу франков в карман. О сдаче не было и речи.

Я пригубил снова — вино оказалось неплохим. Потягивая терпкую влагу, я ждал, пока глаза привыкнут к тусклому полумраку. Бармен удалился от стойки и принялся с брюзжанием ворочать ящики.

Если удастся разыскать уцелевших членов Организации, что мне это даст? В лучшем случае тогда можно выяснить, в чем изъян моего шарлатанства, и воспользоваться их каналами для возвращения во дворец. Конечно, всегда есть вариант вызвать помощь через коммуникатор и переправиться в апартаменты в челноке, но мне больше не хотелось так рисковать. Я и в первый-то раз едва не попался. Схема не сработает, пока остается место для подозрений.

В дверях появился мужчина, его силуэт четко обозначался против света. Он шагнул внутрь и двинулся к стойке. Хозяин не реагировал.

Вошли еще двое, проследовали мимо и навалились на стойку неподалеку от меня. Хозяин продолжал возиться с ящиками, не обращая внимания на посетителей. Я недоумевал почему.

Тот, что стоял рядом, подвинулся ближе ко мне.

— Эй, ты,— сказал он и мотнул головой в сторону ворот.— Ты слышал стрельбу?

Наводящий вопрос. Интересно, слышны выстрелы за пределами городских укреплений? Я хмыкнул.

— Кого ищут? — спросил он.

Я пытался разглядеть его лицо, но оно оставалось в тени. Худосочный забияка одним локтем опирался на стойку. Ну вот, опять то же самое.

— Почем я знаю? — сказал я.

— Не жарковато в этом бурнусе, а? — Он протянул руку, как будто желая дотронуться до моей драной накидки.

Я отпрянул на шаг, и две пары рук схватили меня сзади в медвежьи объятия.

Тот, что стоял передо мной, распахнув накидку, разглядывал мой мундир.

— Паршивый герцогский ублюдок,— бросил он и съездил мне по губам тыльной стороной ладони. Во рту сделалось солоно.

— Держи ему руки,— велел амбал, показавшийся откуда-то сзади. Этого я еще не видел. Неизвестно, сколько их в таверне. Он ухватил старый солдатский плащ и сорвал его с меня.

— Посмотри-ка,— сказал он.— А нам попался паршивый генерал.

Он поддел пальцем вышитый позументом лацкан и дернул за него. Лапкан затрещал, но остался на месте. Я принялся вырываться: ради золотой проволоки они сейчас сорвут мой коммуникатор. Освободиться вряд ли удастся, но брыкание хотя бы отвлечет их от галунов. Я изловчился и стукнул здоровяка ботинком под коленную чашечку. Он вскрикнул и отскочил, но тут же кулаком ударил меня по лицу. Я успел отвернуться, и удар пришелся в скулу. Изгибаясь и дергаясь изо всех сил, я старался заставить кого-нибудь из них потерять равновесие.

— Держите его,— прошипел амбал.

Они явно не желали поднимать шум. Тощий подошел вплотную и расчетливо ударил меня кулаком в живот. От жуткой боли все тело свело судорогой.

Меня за руки оттащили от стойки и швырнули лицом о стену. Парень, который хотел сорвать галуны, приблизился с ножом в руке. Я корчился и хрипел, пытаясь перевести дух. Бандит схватил меня за волосы, и я уже решил, что сейчас он перережет мне горло. Но вместо этого он срезал лацканы, выругавшись, когда лезвие зацепилось за провод.

— И пуговицы, Красавчик Джо,— послышался сиплый голос.

Боль понемногу отступала, но я обмяк, прикидываясь более слабым, чем на самом деле. Коммуникатор приказал долго жить, во всяком случае, передающее устройство. Теперь мне оставалось думать только о спасении собственной жизни.

На пуговицы ушли считанные секунды. Парень с ножом отступил и сунул лезвие в ножны на боку. Он поглаживал ногу, пострадавшую от моего удара. Теперь я разглядел его лицо. Прямой нос, тонкие черты.

— Ладно, отпустите его,— сказал он.

Я рухнул на пол. Только сейчас мои руки стали свободными. Может, еще не все потеряно — у меня ведь оставался пистолет. Я с трудом поднялся на четвереньки, наблюдая за своим мучителем. Он прицелился ногой в ребра.

— Вставай, генерал. Я покажу тебе, как пинать людей. Я пропустил удар, перекатился влево и остановился в нескольких футах от него лицом вниз. Затем попытался встать, по-прежнему слегка притворяясь, хотя и не слишком. Да в том и не было нужды. Он продолжал молотить меня сжатыми кулаками. Крутой вояка.

Я умудрился встать, пошатнулся и попятился. Страха не было, просто мне требовалось немного пространства.

На этот раз парень налетел быстро, сделал обманный замах левой и сильно ударил правой, целясь в лицо. Мне удалось увернуться, резко опустив голову, но он все равно достал меня левой в грудь. Я полетел на пол, а верзила развернулся, готовя новый пинок.

Другие хохотали, выкрикивали советы, полукругом обступив нас. Пахло пылью и прокисшим вином.

— А генерал-то настоящий боец, а? — кричал кто-то.— Дерется сидя.

Шутка имела успех. Все неудержимо загоготали.

Я схватился за нацеленную в меня ногу, с силой дернул и бросил парня на пол. Он громко выругался и кинулся на меня, но я уже был на ногах и пятился назад. Круг зрителей разорвался, и кто-то толкнул меня. Я притворно запнулся и сделал несколько лишних шагов к темному углу. Глаза мои уже привыкли к полумраку и даже различали пистолеты и ножи на ремне у каждого бандита. Знай эти парни, что я вооружен, они бы тут же пустили свои игрушки в ход. Нельзя торопиться.

Красавчик Джо опять пошел на меня и с размаху ударил левой. Я увернулся, но пропустил пару коротких ударов. Отступив на два шага, я бросил взгляд на публику: они стояли довольно далеко, что мне и требовалось. Настал мой черед. Противник загородил меня, и я выпустил пистолет в ладонь, но в этот момент Джо нанес жестокий удар. Мне не везло. Правда, он не заметил крошечное оружие — пистолет отлетел в темный угол. Продолжение спектакля отменялось.

Я бросился на Джо и двинул ему левой по физиономии, сразу же правой — в живот, а следом еще раз левой. Он оказался никудышным боксером.

Публике это не понравилось, они подались вперед и схватили меня. Костяшками пальцев мне угодили в челюсть, кулаком ткнули в спину. Двое дернули меня назад и приложили о стену. В голове зазвенело. Оглушенный, я упал на пол и не двигался. Мне требовалась передышка.

К чертям всякое притворство. Я поднялся на колени и пополз в угол. Зрители хохотали и орали, начисто забыв о соблюдении тишины.

— Ползи, генерал,— кричал один.— Ползи, гадкий шпион.

— Ать-два, солдат,— изгалялся другой.— Слушай счет!

Это хорошо: они ревели, подхлестывали друг друга. Красавчик Джо уже оправился и опять двинулся на меня. И где же этот чертов пистолет? Мне никак не удавалось его нашарить. Джо схватил меня за шиворот и вздернул на ноги. Голова кружилась — должно быть, меня контузило. Удары так и сыпались, но я навалился на Джо, не позволяя ему размахнуться. Публика теперь потешалась и над ним, наслаждаясь фарсом.

— Берегись, Красавчик Джо,— орал кто-то.— Он того и гляди проснется, если ты его растолкаешь.

Мой мучитель отступил на шаг и нацелился мне в подбородок, но я резко опустил голову и опять устремился в угол — как раз туда и улетело мое оружие. Джо ударил снова, отбросив меня к стене, и моя рука нечаянно наткнулась прямо на пистолет.

Я перевернулся, а Красавчик Джо поднял меня рывком, повернул и отступил. Я немного постоял и сполз на пол, наблюдая за противником. Он злорадствовал, беззвучно артикулируя какие-то слова и улыбаясь разбитыми губами. Он намеревался зажать меня в углу и забить насмерть. Когда он приблизился, я поднял пистолет и выстрелил ему в лицо.

Уж лучше бы куда-нибудь в другое место: он дернулся назад, а затем рухнул ничком, но я успел мельком увидеть его исковерканную физиономию. Джо больше не был красавчиком.

Я стоял, отведя руку чуть в сторону и поджидая следующего противника. Вперед бросился парень из тех, что удерживали меня вначале. Он перескочил через труп и подпрыгнул с перекошенным от злобы лицом, занося руку для удара, способного пробить череп. Приподняв пистолет на несколько дюймов, я разрядил его противнику в живот. Слабый хлопок раздался в тот момент, когда ноги громилы уже оторвались от пола. Я отступил в сторону, и его тело впечаталось в стену.

Оставшиеся трое развернулись веером. В углу было слишком темно, и они еще не поняли, что произошло. Они сочли, будто двоих их товарищей я уложил голыми кулаками. Теперь они решили напасть сообща и покончить со мной.

— Стоять, кролики! — прозвучал голос со стороны входа. Все обернулись. Там вырисовывалась здоровенная фигура с хорошо различимым пистолетом в руке.— Я вас вижу, крысы. Я привык к темноте. Так что не дергайтесь.

Он дал знак пройти вперед человеку, стоявшему за его спиной. Один из троицы бросился в глубь комнаты. Послышался тихий выстрел через глушитель. Беглец повалился на бок и растянулся на полу.

— Идем, Молоток,— сказал здоровяк.— Пошли отсюда.— Он плюнул в комнату. — Эти голубки уже не хотят играть.

Я узнал голос Гастона — того детины, что хотел отправить меня в подземелье. Гро назначил его моим телохранителем, да только явился он поздновато, и меня успели страшно избить. Я неуклюже убрал пистолет на место и, шатаясь, побрел вперед.

— Мать твою, Молоток,— произнес Гастон и подскочил, чтобы поддержать меня.— Я и не знал, что эти кролики так отделали тебя, думал, ты водишь их за нос. Все ждал, когда ты начнешь выписывать кренделя своим кулаком.

Гастон остановился и пристально посмотрел на Красавчика Джо.

— А ты вчистую расквасил ему морду,— с изумлением заметил он.— Эй, Тухей, забери накидку Молотка, и уходим! — Он еще раз окинул таверну взглядом и добавил: — Пока, крольчата.

Крольчата не ответили.



 8

Я плохо помню дорогу до секретной загородной базы Организации. Помню только, как пришлось долго идти пешком и как потом Гастон тащил меня на плечах. Помню ужасную жару и мучительную боль — болело разбитое лицо, недолеченные пулевые раны и бесчисленные ушибы. И наконец, помню прохладную комнату и мягкую постель.

Пробуждение было медленным, сны переплетались с воспоминаниями — и те и другие были одинаково неприятны. Я лежал на спине, утопая в бескрайних пышных перинах. Лучи вечернего солнца золотили комнату сквозь приспущенные занавески на широком мансардном окне. Какое-то время я не соображал, где нахожусь. Понемногу удалось восстановить последние осознанные мысли.

Это то самое место за городом, куда направлялся Гро. Гастон воспринял его приказ всерьез, несмотря на то что сам предлагал от меня избавиться и знал о смерти обоих командиров.

Я осторожно пошевелился и вздохнул. Снова боль. Грудь, ребра, живот казались сплошным болезненным синяком. Я приспустил одеяло и попытался осмотреть повреждения. С правой стороны из-под краев широкой повязки проглядывали фиолетовые кровоподтеки. Шею мне тоже перебинтовали, и напрасно: теперь пулевая рана, которую ударом дубинки разбередил Морис, напоминала о себе пульсирующей болью. Словом, из меня сделали отбивную. О том, как выглядит лицо, и думать не хотелось.

Как секретный агент, я потерпел полнейший крах. Моя тщательно продуманная маскировка никого не обманула, разве только Паука. За несколько часов пребывания во владениях диктатора я получил больше пинков, тумаков и смертельных угроз, чем за все сорок два года моей жизни, и притом ровным счетом ничего не добился. Я потерял коммуникатор, а теперь и пистолет и уже не ощущал успокаивающего давления на запястье. Впрочем, от оружия в моем нынешнем положении было бы мало толку: после самых незначительных манипуляций, на которые я только что осмелился, у меня уже кружилась голова.

Возможно, определенных результатов добиться все же удалось — в негативном смысле. Стало совершенно очевидно: чтобы занять место диктатора Баярда, недостаточно просто явиться и встать в позу — даже несмотря на внешнее сходство. Выяснилось также, что его режиму противостоят подрывные элементы и оппозиционеры. Возможно, мы могли бы как-то обернуть последнее обстоятельство к нашей выгоде.

При условии, что мне удастся вернуться и использовать добытую информацию. Я задумался. Как вернуться? У меня не осталось связи, и теперь я предоставлен сам себе. Раньше меня поддерживало сознание того, что в крайнем случае можно послать призыв о помощи и рассчитывать на спасение в течение часа. Рихтгофен распорядился круглосуточно отслеживать мои частоты. Теперь связь прервана. Чтобы вернуться в Империум, пришлось бы угнать один из здешних неуклюжих челноков или, предпочтительнее, реквизировать его в ранге диктатора. Я во что бы то ни стало должен снова попасть во дворец, уже с подправленной маскировкой, а то застряну в этом кошмарном мире до конца своих дней.

За дверью послышались голоса. Створки распахнулись, и я закрыт глаза. Притворяясь спящим, можно что-нибудь выведать — вдруг повезет?

Голоса притихли, и я почувствовал, как в комнату вошли несколько человек и остановились подле кровати.

— И давно он спит? — спросил новый голос. Или не новый? Вроде бы он казался знакомым, но ассоциировался с каким-то другим местом.

— Док сделал ему уколы,— ответил кто-то.— Мы притащили его вчера в это же время.

Повисла пауза. Потом снова заговорил отчасти знакомый голос:

— Не нравится мне, что он выжил. Тем не менее... возможно, он нам пригодится.

— Гро хотел оставить его в живых, — угрюмо прозвучал еще один голос. Я узнал Гастона.— Он строил насчет него большие планы.

Другой хмыкнул. Несколько секунд было тихо.

— Пока не заживет лицо, он не представляет для нас никакой ценности. Держите его здесь до моих дальнейших распоряжений.

Он изъяснялся на правильном французском, отличном от уличного жаргона остальных. Я не осмелился подглядывать. А что, если притвориться, будто я просыпаюсь...

Я застонал и пошевелился, а затем открыт глаза. Поздно — они уже были в дверях.

То, что я услышал, мне не понравилось, но пока оставалось только одно — отлеживаться и восстанавливать силы. По крайней мере, на этой огромной кровати было удобно. И я снова заснул.

Когда я пробудился, Гастон сидел у моей постели и курил. Я открыл глаза. Он встрепенулся, погасил сигарету в пепельнице на столе и наклонился вперед.

— Как ты, Молоток?

— Выспался,— ответил я. Мой голос прозвучал как слабый шепот. Такая немощность меня удивила.

— Да уж, эти подонки здорово тебя отделали, только я не возьму в толк, почему ты раньше не пустил в ход свой кулак?

Я силился ответить, но вместо того захрипел и качнул головой.

— Тихо,— всполошился Гастон.— Ты потерял много крови. Она так и хлестала из той раны на голове.

Дергающая боль в затылке подсказывала мне, где находится эта рана. Я не помнил, как получил ее.

— Я тут принес тебе кое-чего пожевать.

Он взял поднос с прикроватного столика, поставил его себе на колени и протянул мне ложку супа. Я был голоден и открыл рот. Никогда бы не подумал, что такой громила станет ухаживать за мной вместо сиделки.

Однако Гастон отлично справлялся с порученной работой. Три последующих дня он регулярно кормил меня, менял постель и мастерски, если не виртуозно, выполнял все обязанности профессионального санитара. Я быстро поправлялся, но намеренно скрывал свои успехи от него и от других, кто посещал меня время от времени. Я не знал, чего от них ожидать, и решил принять кое-какие меры предосторожности.

В первые дни мой незадачливый телохранитель много рассказывал мне об Организации. Я узнал, что руководимая Гро и Мишем группа являлась лишь одной из многих подобных ячеек. В них состояли сотни членов в полудюжине мест по всему Алжиру, и каждая ячейка присматривала за каким-нибудь важным для правящего режима объектом. Конечной целью ставилось свержение Баярда, что позволило бы мятежникам получить свою долю награбленного.

Каждой группой руководили два лидера, и все они отчитывались перед Большим Боссом, чужестранцем, о котором Гастон мало что знал. Босс появлялся редко, и никто не знал ни его имени, ни того, где располагается его штаб. Мне показалось, что мой опекун недолюбливает его.

На третий день я попросил свою верную няньку помочь мне встать и походить немного. Я симулировал крайнюю слабость, но приятно удивился, обнаружив, что чувствую себя лучше расчетного. Когда Гастон снова уложил меня в постель и ушел, я опять встал и попрактиковался в ходьбе. После нескольких шагов я ощутил головокружение и тошноту, но оперся о спинку кровати и, дождавшись, пока желудок остепенится, продолжил упражнения. Я провел на ногах пятнадцать минут, после чего заснул крепким сном. Отныне, когда бы я ни проснулся, днем или ночью, я вставал и ходил, бросаясь обратно в постель при звуке приближающихся шагов.

Когда Гастон настоял на новой прогулке, я симулировал те же симптомы, которые почувствовал в первый раз. Вызвали врача, и он заверил, что при большой потере крови это нормально и что не следует рассчитывать на особое улучшение по крайней мере еще неделю. Меня это вполне устраивало. Требовалось время, чтобы разведать обстановку.

Я аккуратно попробовал выудить у своей сиделки хоть что-нибудь о причинах провала моего маскарада. Мне не хотелось испытывать его бдительность и давать повод для подозрений. Но видимо, навязчивость моя показалась Га-стону чрезмерной, и он уклонился от темы.

Одежду вернуть не удалось: стенной шкаф оказался закрыт, а ломать дверь я не осмелился.

Спустя неделю я решился отправиться на экскурсию по дому и спуститься в чудесный садик за ним. На глаза мне попалось несколько новых лиц, люди бросали на меня любопытные взгляды и перешептывались у меня за спиной. Они не проявляли ко мне ни особого дружелюбия, ни враждебности. Также мельком заметил пожилую женщину, по-видимому экономку.

План дома не отличался сложностью. Часовые вроде бы отсутствовали. Складывалось впечатление, будто выйти наружу можно в любое время, но приходилось сдерживаться. Не хотелось проковылять милю или две и грохнуться в обморок. К тому же мне требовались одежда, документы, информация. Неплохо бы вернуть и оружие, хотя надеяться на это смешно. Я бы порадовался и обычному пистолету, представься мне возможность его раздобыть. Но даже такая малость казалась неосуществимой. Интересно, когда же выяснится, какие планы относительно меня вынашивает Организация?

Однажды утром Гастон принес мне кое-какую одежду взамен латаного купального халата, служившего мне для ежедневной разминки. Это был настоящий подарок. Для внезапного бегства пришлось бы отнимать одежду у кого-нибудь из обслуги, что в моем состоянии само по себе представлялось подвигом.

План у меня по-прежнему отсутствовал. Что предпринять, покинув дом? Можно попробовать вернуться в укрепленный город и пробраться во дворец тем же путем, каким его покинул. Оказавшись на месте, избавляемся от диктатора, захватываем власть, велим предоставить в свое личное распоряжение челнок с оператором и возвращаемся в Империум. Все просто, за исключением некоторых деталей.

Теперь я свободно разгуливал по дому, опираясь на две палки и часто отдыхая. На втором этаже помимо моей имелось еще восемь больших спален, но шесть из них явно пустовали. Внизу располагались две столовые, кабинет, библиотека, большая кухня и просторная гостиная. Одна комната была заперта. Сад окружала стена. На мой взгляд, именно покой и безмятежность красивого старого поместья отвлекали от него внимание полиции. Столь искусный камуфляж должен способствовать побегу.

По прошествии десяти дней мной овладела тревога. Дальше разыгрывать инвалида, не вызывая подозрений, становилось сложно. Бездействие выводило меня из себя: ночь я не спал, а просто лежал в постели и думал или вставал и расхаживал по комнате. К рассвету я утомился, но так и не заснул.

Срочно требовалось какое-нибудь занятие. Когда после завтрака Гастон унес поднос, я взял свои палки и отправился на разведку. Из окон второго этажа открывался широкий вид на окрестности. Фасад дома выходил на хорошую асфальтированную дорогу. Судя по всему, она вела в Алжир. Позади дома на четверть мили — до цепочки деревьев — простирались вспаханные поля. Видимо, за ними текла река. Никаких построек поблизости не просматривалось.

Я размышлял о бегстве. Лучшим вариантом мне представлялось перелезть ночью через ограду, направиться к деревьям и скрыться за ними. Лесополоса и дорога как будто сближались на западе, так что, возможно, есть шанс выйти на шоссе на некотором расстоянии от дома и по нему добраться до города. Но сначала следовало выяснить планы Организации: вдруг бы удалось повернуть их в свою пользу.

Ковыляя с палками по дому, я не заметил признаков чьего-либо присутствия. Пройдясь туда-сюда по коридору, я медленно спустился по лестнице и уже собирался выйти в сад, как вдруг уловил тарахтение приближающегося автомобиля. Я насторожился. Машина подъехала к фасаду и остановилась. Захлопали двери, послышались голоса. Затем мотор снова завелся, и машина укатила в том же направлении, откуда появилась. Я поспешил вернуться в дом и быстро вскарабкался по лестнице. Только бы меня никто не заметил. Особенно мне не хотелось, чтобы за прогулкой меня застал человек, чей голос я уловил внизу. Этот голос я слышал в первый день моего пребывания здесь и так и не сумел вспомнить, с каким местом он у меня ассоциируется. Но он, вне всякого сомнения, принадлежал Большому Боссу, о котором говорил Гастон.

На верхней площадке я сбавил шаг, направился в свою комнату, лег в постель и стал ждать развития событий. Прибытие Большого Босса явно означало конец неопределенности.

Шли часы, я то сидел на краю кровати, то беспокойно ходил взад-вперед по комнате — с палками в руках на случай внезапного вторжения. В полдень Гастон принес обед, но не задержался и на вопросы не отвечал.

Иногда доносился громкий голос или звук шагов, в остальном все оставалось спокойно. Около трех часов подъехала другая машина, на этот раз грузовая. Из своего окна я не видел ее целиком, но два человека выгрузили из кузова нечто явно тяжелое. Спустя полчаса грузовик удалился.

Уже наступало время ужина, когда кто-то подошел к моей двери. В тот момент я лежал на кровати, а потому остался на месте. Вошли Гастон и доктор. Врач был бледен, весь в поту. Избегая встречаться со мной глазами, он подтащил стул, сел и приступил к осмотру. Он не говорил со мной и не отвечал на мои вопросы. Я смирился и тихо лежал, пока он простукивал и прощупывал меня. Через некоторое время он резко встал, собрал свой саквояж и вышел.

— Что с доктором, Гастон? — спросил я.

— Кто знает, что у него на уме.

Даже мой громила телохранитель выглядел подавленным. Что-то случилось, и это внушало тревогу.

— Брось, Гастон. Что происходит? Сначала я думал, он не ответит.

— Они решили сделать так, как ты и хотел,— сказал он.— Они согласны подставить тебя вместо Баярда.

— Прекрасно.

Для этого я сюда и явился. И такой способ ничем не хуже других. Но что-то здесь нечисто...

— К чему такая таинственность? — спросил я.— Почему не зайдет сам Большой Босс? Мне бы поговорить с ним.

Гастон колебался. Он явно хотел сказать больше, но не мог решиться.

— Им надо уладить кое-какие мелочи,— выдавил он наконец, не глядя на меня.

Тянуть его за язык я не стал. По крайней мере, лед тронулся. Когда здоровяк ушел, я отправился в коридор. Сквозь открытые задние окна доносились голоса. Отличная возможность подслушать.

Трое человек не спеша направлялись в сад, спинами ко мне. Один из них был врач, двух других я не узнал. Очень мне хотелось взглянуть на их лица.

— Меня не этому учили! — Доктор возбужденно размахивал руками.— Я вам не мясник баранью тушу рубить...

Ответа я не разобрал, но услышанного хватило. В этом тихом доме замышлялось нечто ужасное. Скорее бы взяться за дело. И Большому Боссу не мешало бы прийти и обсудить со мной детали.

Все трое уже скрылись за углом. Можно воспользоваться моментом и осмотреть первый этаж. Надо узнать, что они привезли и выгрузили там сегодня. Не исключено, заодно выяснится и что-нибудь о предстоящей акции.

Я вышел на лестничную площадку и прислушался. Все тихо. В холле первого этажа снова навострил уши. Где-то тикали часы.

В большой столовой стол накрыли на троих, но еще не подавали. Я проверил вторую столовую — ничего. Развернувшись, приоткрыл дверь гостиной. Пусто: комната выглядела необжитой, как и прежде.

Проходя мимо двери, раньше всегда запертой, я заметил под ней полоску света. Следовало вернуться и проверить. Подумав, что за дверью, вероятно, находится чулан, я повернул ручку. Дверь отворилась.

Посередине комнаты стоял белый хирургический стол, возле одного конца которого на треножниках помещались две лампы. На небольшом столике сверкали инструменты. На стойке рядом с операционным столом — скальпели, нити для швов, большие изогнутые иглы. А вот и похожая на слесарную ножовку остро заточенная пила и тяжелые ножницы. Под столом притаилась вместительная оцинкованная ванна.

Вид комната имела устрашающий. Увиденное пробудило неприятные воспоминания о забрызганной кровью операционной передвижного батальонного госпиталя, где я когда-то провалялся целый час среди смертельно раненных и убитых, пока хирурги занимались теми, кто еще мог выжить. У врачей кончился морфин, и я больше часа провел в сознании, задыхаясь в гнетущей атмосфере смерти и слыша душераздирающие вопли тех, кто лежал под скальпелем, прежде чем взялись за меня.

Мной овладело смятение. Уж лучше бы я остался наверху, ожидая предложений Большого Босса. Но стоило повернуться к выходу, как послышались приближающиеся шаги. Я быстро осмотрелся, увидел какую-то дверь, метнулся к ней и рывком распахнул ее. Когда двое вошли в комнату, я уже замер в темной кладовке, подглядывая в предусмотрительно оставленную щелку не больше полудюйма шириной.

Хирургические лампы вспыхнули и сразу же погасли. Залязгали металлические инструменты.

— Оставь,— произнес гнусавый голос— Все готово. Я сам проверял.

— Значит, надо все испортить,— ответил тонкий голос.

Они затеяли перебранку и возню по комнате. Наверное, это техники пришли проверить исправность медицинского оборудования.

— Вот идиоты,— фыркнул Гнусавый.— Разве нельзя обождать, пока взойдет солнце? Так нет, им надо ковыряться при лампах.

— Я вообще не пойму,— поддержал его Тонкоголосый.— Что такого у этого парня с ногами, что их понадобилось отрезать. А если он...

— Так ты не в курсе, Мак? — ехидно спросил Гнусавый.— Они хотят подставить этого придурка, когда скинут Старика...

— Нуда, ясное дело,— перебил Тонкоголосый.— А при чем тут ноги?

— Ничего-то ты не знаешь, недоумок. Ну, слушай, что я скажу.— Последовала пауза.— У Баярда нет обеих ног по колено,— сообщил Гнусавый доверительным тоном.— А ты не знал, что ли? Вот почему на видео никогда не увидишь, чтоб он ходил: он всегда сидит за своим столом.— Затем он добавил: — Об этом знают не многие. Так что держи язык за зубами.

— Мать честная,— воскликнул Тонкоголосый, и его голос взлетел еще выше, чем раньше.— Так ему оторвало ноги?

— Вот именно. Я был с ним за год до высадки и служил в его полку, когда это случилось. Пулеметная очередь прямо по коленям. Но лучше забудь об этом. Теперь-то ты должен понять, что к чему.

— Как они нашли сумасшедшего, согласного на такое дело?

— Почем я знаю,— ответил второй. Похоже, он уже пожалел о выданной тайне.— Эти революционеры все немного чокнутые.

Я стоял ни жив ни мертв. В онемевших ногах покалывало. Теперь до меня дошло, почему никто не принимал меня за диктатора, пока я ходил, и почему Паук купился на обман, увидев меня сидящим.

Техники вышли из комнаты. Навалились тошнота и слабость. От одного взгляда на ванну под столом, а затем на свои ноги меня бросило в дрожь. Раздумывать нечего, все решилось само собой.

Я ухожу немедленно. Не завтра, не ночью — сейчас. У меня нет оружия, документов, карты, плана, но я ухожу.

Уже почти стемнело. Я стоял в коридоре и глубоко дышал, стараясь взять себя в руки. Подрагивали сведенные от напряжения икры. Надо выбросить из головы мысли о пиле и ванне. Этому не бывать.

Следует позаботиться о пропитании. Сейчас есть не хочется, но потом, разумеется, потребуется как-то поддерживать силы. Я кинулся к кухне, прислушался. Тишина. В темноте у стены белел вместительный холодильник. Там обнаружился небольшой окорок и кусок твердого сыра. Большой глоток из початой бутылки белого вина оказался весьма кстати. Оно было кисловато, но сразу прибавило уверенности.

Я побросал продукты в мешок, добавив к ним буханку круглого хлеба. Потом выбрал в ящике прочный французский нож и засунул его за пояс. Теперь все. Пора двигать.

Кухня выходила в сад, а задняя дверь служебного входа находилась рядом с садовой оградой, но с ее внешней стороны. Это порадовало: не придется карабкаться через стену. В окно я увидел тех троих, они еще продолжали беседу, стоя под невысоким вишневым деревом. Я прикинул, насколько рискованно открыть дверь сейчас же: ее верхняя половина возвышалась над оградой и просматривалась со стороны сада. В полумраке я пригляделся к двери: голландская, разделенная поперек на две половины, открывающиеся независимо друг от друга. Осторожно пошевелил засовы. Верхний оказался закрыт, но шпингалет, скреплявший обе половины, подался легко, и нижняя часть двери бесшумно распахнулась, причем трое в саду этого видеть не могли. Я не мешкая пригнулся и шмыгнул наружу.

Короткая дорожка вдоль дома вела к шоссе. Я оставил ее и по заросшим сорняками цветочным клумбам крадучись направился вдоль ограды. Дойдя до конца стены, я решил заглянуть в сад. Компания возвращалась к дому. Со стороны можно было подумать, будто трое внешне ничем не примечательных состоятельных мужчин непринужденно беседуют, совершая вечерний моцион перед ужином. На деле же они думали вовсе не об ужине в старинном особняке, а замышляли варварское членовредительство.

Я развернулся и зашагал прочь через вспаханное поле, как вдруг передо мной возникла огромная темная фигура. В ужасе отпрянув, я привычно шевельнул запястьем — движение, отработанное до автоматизма, но пистолет не выскочил. Безоружный, слабый, обескураженный — против этого гиганта,— я растерялся.

— Идем, Молоток,— шепнул он.

Гастон.

Первая мысль — бежать, но бежать некуда: беглец попался в западню. Сознавать это горько. Я попятился, не желая мириться с поражением, которое был не в силах предотвратить.

— Я ухожу, Гастон. Не пытайся остановить меня. Но смутная надежда еще теплилась. В конце концов, он назвал меня Молотком. Он приблизился ко мне.

— Не шуми,— прогудел он,— Я все думал, когда же ты решишься. Последние дни ты себе места не находил.

— Да. А любой другой в моем положении?

Я-то просто тянул время, ведь у меня не было никакого плана.

— У тебя больше выдержки, Молоток, чем у меня,— продолжал Гастон, — Я бы смылся неделю назад. Наверное, ты ужасно хотел взглянуть на Большого Босса, раз тянул так долго.

— Сегодня я видел достаточно. С меня хватит.

— Ты его видел? — оживился Гастон.

— Нет. Я не видел его лица. Но я излечился от любопытства.

Здоровяк рассмеялся.

— Ладно, шеф,— сказал он и протянул мне замызганную карточку с какими-то каракулями,— Тебе это может пригодиться. Это адрес Большого Босса где-то за городом. Больше ничего стянуть не удалось. А теперь бежим отсюда.

Слова телохранителя смущали меня. Сунув карточку в карман, я заявил:

— Я направляюсь к реке и убью любого, кто встанет на дороге.

— Это дело. Мы теряем время.

— Ты идешь со мной?

— Как велел командир, Молоток, я с тобой.

— Постой, Гастон. Ты что, поможешь мне бежать? Что-то не верится.

— Кое-кто велел мне приглядывать за тобой, чтобы ты не угодил в переделку. Я всегда делал так, как велел мне брат. И пусть он убит, его приказ я нарушать не стану.

— Гро — твой брат?!

— Был,— поправил Гастон.— Я не так умен, как он, но он всегда заботился обо мне. Я всегда делал, как он говорил. Он велел мне присматривать за тобой, Молоток.

— А они? — спросил я, кивнув в сторону особняка.— Они не придут в восторг, когда обнаружат, что мы слиняли.

Гастон сплюнул.

— К черту этих обезьян. Меня от них в дрожь бросает. Вдруг меня охватила несказанная радость.

— Какого черта ты не признался мне неделю назад? Я спал бы гораздо спокойнее.

— В доме полно жучков. Там болтать нельзя. И потом, если бы ты не сбежал, я не хотел, чтобы ты знал лишнее. Надеюсь, ты понимаешь, о чем я?

— Я бы не проговорился.

— Ты бы все им сказал. Они бы об этом позаботились.

— Ладно, забудем об этом.— Мне не терпелось развить успех.— Слушай, Гастон, ты не мог бы вернуться и забрать одежду, в которой я попал сюда?

В темноте громила порылся в своем заплечном мешке.

— Я подумал, тебе может понадобиться этот мундир, Молоток. Ты так уперся перед Мишем, чтоб тебе его оставили.— Он протянул мне сверток, и я на ощупь узнал свою униформу.

— Гастон, ты просто чудо. А ты, случайно, не прихватил игрушку, что была у меня на руке?

— Кажется, в кармане. Кто-то свистнул модные перчатки, которые ты сунул за пояс. Жалко.

Обшарив мундир, я обнаружил в кармане небольшой бугорок. С этим пистолетом в руке мне море по колено.

— Черт с ними, с перчатками, Гастон.

Я застегнул крепление на запястье и спрятал пистолет. Затем сбросил старый китель и надел мундир. Вот так-то лучше.

Прощальный взгляд на дом. Все спокойно. Уже стемнело настолько, что нас не будет видно в поле. Пора.

— Идем,— Я посмотрел на яркую звезду и зашагал по мягкой земле.

Через пятьдесят шагов особняк пропал из виду. Огни первого этажа скрылись за оградой и густой листвой, а верхний утопал во мраке. Ориентируясь на звезду, я, спотыкаясь, шел дальше. Кто бы знал, как тяжело идти по вспаханному полю в темноте.

Гастон плелся следом, и время от времени мы перекликались, чтобы он не потерялся. Впереди расстилалась кромешная тьма.

Спустя четверть часа на фоне чуть более светлого неба я различил нечто совсем уже черное. Должно быть, лесополоса вдоль реки. Я по-прежнему считал, что там река.

Мы ступили под сень деревьев, медленно продвигаясь вперед. Начался склон, и вдруг я по глинистому откосу соскользнул на мелководье.

— Ага, вот и река.

Я выкарабкался на берег и взглянул на запад. Ничего не видно. Если без лунного света пробираться среди деревьев, к рассвету мы не уйдем дальше мили.

— Куда течет эта река? — спросил я Гастона.

— Туда, в Алжир, в столицу.

— Ты умеешь плавать?

— Конечно, я хорошо плаваю.

— Отлично. Раздевайся и крепко сверни одежду. Положи все, что не хочешь намочить, в середину и закрепи сверток ремнем за плечами.

Мы принялись копошиться в темноте.

— А ботинки? — спросил Гастон.

— Свяжи их шнурками и повесь на шею. Они промокнут, но это не так страшно.

Закончив паковаться, я ступил в воду. Что может быть приятнее в такую жару? Пистолет на всякий случай остался на месте.

— Я готов, Гастон,— крикнул я негромко.

— Я тоже, шеф.

Выйдя на глубокое место, я оттолкнулся от дна и поплескался немного, освобождаясь от прицепившихся водорослей. Вокруг царила непроглядная тьма, только звезды ярко сверкали над головой.

— Гастон? — позвал я. Послышался тихий всплеск.

— Я здесь.

— Давай отплывем немного и положимся на течение, пусть река нам поможет.

Течение оказалось тихим. Вдали за рекой я заметил слабый свет. Мы медленно плыли мимо него. Руками шевелили только для того, чтобы держать нос над водой. Размеренный бег реки убаюкивал. Я зевнул: неплохо бы поспать сегодня, памятуя бессонные часы предыдущей ночи. Но вряд ли скоро я доберусь до кровати.

В ряби на воде мелькнуло слабое отражение. Я обернулся и увидел огни на втором этаже дома, из которого мы бежали. Наверное, до него теперь около мили. Не такая уж большая дистанция, но, может, они не догадаются взглянуть на середину реки.

Я окликнул Гастона и указал на огни.

— Ага,— отозвался он.— Вижу. Думаю, нам есть чего опасаться.

Конечно, по нашим следам легко выйти к реке, вооружившись всего лишь фонариками. Не успел я подумать об этом, как на берегу появился небольшой огонек, он колебался и мерцал за деревьями. Затем он качнулся вниз. Из-за деревьев я видел, как в том самом месте, где мы вошли в реку, по воде пробежали желтые искорки. А вот и другой огонек, два, три... Похоже, в погоню подняли весь дом. Возможно, они рассчитывали, что я, обессилев, свалюсь где-нибудь неподалеку и тепленьким попаду прямо на приготовленный для меня стол.

Огни развернулись в цепочку и двинулись вдоль берега. Пока мы держались на безопасном расстоянии от них.

— Гастон, у них там есть лодка?

— Не-а. Считай, мы удрали.

Огоньки беспомощно блуждали над берегом и пропадали вдали.

Мы уже плыли в молчании целый час или более того. Стояла тишина, почти умиротворение. Чтобы держаться на воде, достаточно было едва двигать руками. Вдруг впереди, над рекой, вспыхнули огни.

— Черт,— выдохнул мой товарищ, резко дав задний ход.— Я забыл про Саланский мост. Эти кролики поджидают нас там.

Мне удалось разглядеть мост, поскольку лучи света скользили по его опорам. До него оставалось ярдов сто.

— Давай к дальнему берегу, Гастон. Быстро, но без шума.

Я не осмелился плыть кролем, а потому отчаянно загребал по-собачьи, держа руки под водой. Они бы перехватили нас, если бы заранее не зажгли фонари. Однако в темноте мы могли и проскочить, так что им пришлось выбирать. Должно быть, они учли скорость течения реки, пытаясь точно подгадать время. И не сильно ошиблись: вполне возможно, им еще повезет. Я сосредоточенно рассчитывал каждое движение и берег силы. Колени ткнулись в глину, по лицу чиркнули водоросли. Я перевернулся и сел, тяжело переводя дыхание. Гастон барахтался в нескольких футах от меня.

— Тихо,— шепнул я.

Огни на мосту внезапно погасли. Интересно, что будет дальше. Если они станут прочесывать берег с фонарями, нам придется снова лезть в воду. И если кто-то останется на мосту и в нужный момент врубит свет...

— Идем, — решил я и стал украдкой подниматься на берег.

Фонари вспыхнули снова, теперь у самой кромки воды, освещая высокую траву и шишки рогоза. Другие появились на противоположном берегу. Я остановился и прислушался. Всего в пятидесяти футах по грязи шлепали чьи-то ноги. Отлично: их чавканье заглушало наши шаги. Мокрые ботинки болтались на шнурках и били меня по груди.

Грунт под ногами стал плотнее, а трава — не такой высокой. Я снова остановился, за мной и Гастон. Мы оглянулись. На наши следы могли наткнуться в любую минуту. Время терять нельзя. Тюки с одеждой мешали, но одеваться было некогда.

— Давай,— шепнул я и побежал. За пятьдесят футов до вершины склона мы бросились на землю и двинулись дальше ползком. Наши силуэты не должны вырисовываться на фоне неба. Мы с Гастоном толкали друг друга, пыхтели и кряхтели. Ползать — трудное дело для взрослого человека. Оказавшись наверху, мы задержались, дабы оценить положение. Дорога от моста поворачивала в сторону далекого зарева в небе.

— Там склад армейского снаряжения,— сообщил мой напарник.— Не город.

Я приподнялся и бросил взгляд в сторону реки. Два огня сошлись вместе и стали медленно удаляться от кромки воды. Послышался приглушенный крик.

— Они взяли след,— сказал я, вскочил и побежал вниз по склону, стараясь дышать правильно: на четыре шага — вдох, на четыре шага — выдох. Если не начнешь задыхаться, бежать можно долго. Камни ранили босые ноги.

Я держал курс в сторону дороги, намереваясь увеличить отрыв. Гастон не отставал.

— Шухер! — пропыхтел он, — У этих кроликов машина. В первое мгновение я его не понял, а потом расслышал звук заводящегося мотора. Тьму прорезали лучи зажженных фар, осветив верхушки деревьев. Машина на том берегу поднималась по склону к мосту. Еще несколько секунд — и она окажется на нашей стороне. Тогда дорогу и ее широкие обочины зальет светом и нас засекут.

Впереди сверкнула проволока — изгородь. Вот и все, мы в ловушке. Я притормозил. Заграждение тянулось вдоль поперечной дороги, пересекавшейся с той, параллельно которой мы бежали в двадцати футах от обочины. Может, дренажная труба... Рассуждать было некогда, и я юркнул к единственно возможному укрытию.

Стальная рифленая труба восемнадцати футов в длину пролегала вдоль главного шоссе там, где к нему выходила другая дорога. Я нырнул в отверстие и пополз по камням и сучьям. Производимый мной шум гулко раздавался в трубе. Я продолжал проталкиваться к дальнему концу, Гастон тяжело дышал позади. Я остановился и обернулся через плечо. Здоровяк влез в трубу ногами вперед и притаился в нескольких футах от ее конца. В отблеске фар мелькнул тяжелый автоматический пистолет.

— Молодец,— шепнул я.— Только не стреляй без крайней нужды.

Лучи света качнулись над деревьями, выхватив скалы за ними. Через отверстие трубы я увидел кролика, он приподнялся в свете фар, развернулся и ускакал.

Машина медленно ехала по шоссе. Острый сучок колол грудь, в колени впились камни. Я следил за лучами света. Автомобиль проехал мимо по главной дороге. Я вздохнул с некоторым облегчением и уже хотел обернуться и что-то сказать Гастону, как вдруг в канаву передо мной закатился камешек. Так. Донеслось легкое шуршание подошв по гравию, затем покатился еще один камешек — и вдруг канаву прорезал луч фонаря. Пробежав по траве с другой стороны канавы, он осветил выход из трубы и остановился. Я замер в паре футов от конца трубы, так что свет на меня не попадал, и задержал дыхание. Шаги приблизились, луч устремился внутрь, выхватил мое плечо. На секунду установилась напряженная тишина, а затем с легким щелчком мне в ладонь выпрыгнул пистолет. Я резко подался вперед и высвободил плечи из трубы. Снова зашаркали чьи-то ноги, и фонарь направился мне в глаза. Автомашина в сотне футов впереди продолжала двигаться по краю дороги. Было слышно, как человек с фонарем набирает воздуха в легкие, готовясь закричать. Я нацелил пистолет правее фонаря и выстрелил, руку дернуло назад отдачей. Луч скользнул по каменистому дну канавы, человек грузно упал и затих. Предательский фонарь еще горел. Пришлось выскочить и погасить его, а затем бросить на землю. Схватив тело за ноги, я поволок его к трубе.

— Гастон.— Мой шепот эхом рассыпался в туннеле.— Помоги мне.

Верный страж выполз из дальнего отверстия, развернулся и влез обратно вперед головой. Я принялся толкать покойника, и мы затащили безжизненное тело в дренажную трубу. Убитого я не узнал, но порадовался, что это оказался не доктор. Тот бы в трубу не поместился.

Я вылез, поспешил к другому концу водовода и помог выбраться Гастону.

— За машиной,— скомандовал я.

У меня появилась идея, на которую возлагались большие надежды. Устав работать дичью, я решил стать охотником сам.

Низко пригнув голову, мы потрусили вдоль канавы. Машина остановилась в сотне футов от трубы. На краю поля я насчитал три движущихся фонарика. Сколько их всего и остался ли шофер в машине, неизвестно. Скоро мы получим ответ на последний вопрос.

— Довольно,— прошептал я, остановившись.— Теперь разделимся. Я перебегу дорогу и подберусь с той стороны. Там только один человек. Ты спрячься в траве и подкрадись как можно ближе. Следи за мной и жди сигнала.

Я бросился через дорогу — курьезная фигура: голый, с котомкой за плечами и болтающимися на шее ботинками. Фары автомобиля по-прежнему горели. Из-за их слепящего света с той стороны нас точно никто видеть не мог. Я юркнул в канаву и поморщился, наступив на острый камень. Сбоку от меня, в пятидесяти футах от дороги, широкими кругами расхаживал человек с фонарем. Где-то настырно стрекотала цикада.

Машина попятилась, подрулила задом к обочине, затем двинулась вперед: значит, шофер на месте и разворачивается. Должно быть, они проехали вперед по шоссе, рассчитывая отрезать нам путь и вернуться к реке, дабы прочесать всю территорию шаг за шагом, пока мы не попадемся. Никто как будто не хватился человека, который сейчас тихо лежал в дренажной трубе.

Автомобиль развернулся и поехал с черепашьей скоростью, освещая фарами дорогу, которую я только что пересек. Оставалось надеяться, что Гастон хорошо укрылся с той стороны. Я его не видел. Свет скользнул над головой, и я упал на дно канавы. Машина подъехала и остановилась прямо надо мной. Я видел, как шофер всматривался в ветровое стекло. Он наклонился вперед. Уж не заметил ли он Гастона? Потом до меня дошло, что водитель искал человека, который шел пешком и проверял канаву. Долго же ему придется его высматривать.

Шофер открыл дверь, высунулся и одной ногой встал на подножку. Машина была тяжелая на вид, с выступающими крыльями. В свете больших чашевидных фар клубилась пыль и танцевали мошки. Нечего лежать и глазеть, подумал я. Лучшей возможности у меня не будет.

Подобрав тяжелый камень, я тихо поднялся на четвереньки и выполз из канавы. Водитель стоял, положив руку на дверь, и смотрел вперед. Он повернулся ко мне спиной и пригнул голову, собираясь опять сесть в машину. В два шага я преодолел разделявшее нас расстояние и изо всех сил треснул его по темени. Бедняга повалился на сиденье. Я отпихнул его, вскочил в кабину и закрыл дверь. В темноте, при закрытой двери, пригибаясь, непросто было снять с него куртку, но мне удалось. Надев трофей, я плюхнулся на сиденье. Никто не поднял тревогу. Три фонаря по-прежнему блуждали в поле. Тихонько урчал мотор. Я взглянул на приборную доску. Руль в центре, на полу три педали. Я осторожно проверил их. Легкое нажатие на левую — и мотор заработал быстрее: ясно, это акселератор. Логично заключить, что правая — тормоз. Тогда третья должна быть педалью сцепления. Я нажал на нее, и автомобиль вздрогнул. Тормоз тоже оказался в порядке.

Я снова надавил на среднюю педаль и медленно двинулся с места: сцепление включилось, педаль ослабла — автоматическая коробка. Я повернул к правой стороне дороги и тихо подкатил к обочине. По моим расчетам, Гастон должен прятаться где-то здесь. В темноте, как ни всматривайся, ничего не разобрать.

Я остановил машину. Ближайший фонарь колебался взад-вперед, продвигаясь к мосту. Я потянулся к гдитку и нажал на торчащий из него рычажок. Передние фары погасли. Так лучше видно. Огоньки справа от дороги перестали двигаться и повернулись на меня. Я приветливо помахал им рукой. Вряд ли при тусклом свете можно разглядеть лицо с такого расстояния. Хозяин одного из фонариков как будто успокоился и вернулся к своим поискам, а обладатель другого сомневался и продолжал светить в сторону машины.

Вдруг послышался крик, и я увидел бегущего ко мне Гастона. Лучи фонарей скрестились на нем. Он перепрыгнул через канаву впереди автомобиля. Огни устремились за ним вдогонку, кто-то закричал. Боевик остановился, развернулся к ближайшему источнику света и нацелил пистолет. Дважды раздалось отрывистое «бах!». Оба фонаря упали на землю. Неплохой результат для сорок пятого кольта. Я рывком распахнул дверь, Гастон вскочил в машину и плюхнулся рядом. Сзади, с той стороны дороги, донеслись приглушенные крики и звук выстрела. Пуля с громким звоном ударила по толстой обшивке капота. Я до отказа выжал среднюю и левую педали. Машина качнулась вперед и покатилась без сцепления. Следующая пуля разбила стекло, осколки посыпались мне на голову. Я отпустил педали, попробовал снова. Машина дернулась, акселератор работал отлично. Очевидно, если держать долго среднюю педаль, сцепление отключается. Я зажег фары. Машина рванула вперед, взвизгнули шины. Перед нами кто-то соскользнул в канаву, вскарабкался с другой стороны на дорогу и замахал руками. В сиянии фар промелькнул открытый рот, испуганное, бледное лицо. Удар — и оно пропало из виду, а мы от толчка подпрыгнули на сиденье.

Впереди вздымался узкий горбатый мост. Мы вылетели на него на полном ходу, нас вдавило в сиденье на подъеме и затем подбросило вверх при спуске. Дорога изгибалась влево, вдоль нее выстроились высокие деревья. С визгом вписавшись в поворот, мы выскочили на прямой участок.

— Здорово, Молоток! — крикнул Гастон.— Я никогда не ездил на такой машине.

— Я тоже,— крикнул я в ответ.

Около мили гнали на предельной скорости, потом сбросили до пятидесяти, опасаясь, что нас продует. Проехав еще с милю по шоссе, свернули направо на боковую дорогу, под сень деревьев. Машину поставили на тормоз, но мотор выключать не стали, потому что не знали, как он заводится.

Я откинулся на сиденье и глубоко вздохнул. Ладно, Гастон. Передохнем минут десять.



 9

Выйдя из машины, я развязал на сиденье тюк с одеждой — она оказалась сухой. Одевшись, я сразу почувствовал себя лучше. Ноги у меня покрылись ссадинами и синяками, так что пришлось растянуть носки и размять ботинки. Гастон отделался легче.

Мы вытащили шофера из машины и положили на траву. Он оказался одним из тех, кого я видел в доме, но не Большим Боссом. Не исключено, что босс как раз и стрелял. По-видимому, он единственный, кого мы оставили в живых.

Над этим стоило призадуматься. Еще пару недель назад я был мягкотелым и безобидным — типичным бюрократом средних лет. Теперь же всякий, кто осмеливался встать на моем пути, обрекал себя на жестокую смерть. Быстро же я перестроился — хотя и вынужденно.

Я достал сетку с едой, спрятанную в середину свертка. Ужасно хотелось есть. Нарезав ветчину и хлеб, мы с Га-стоном присели и молча перекусили.

На шоссе ни одной машины. Ночь все так же черна и безлунна. Следующая задача — проникнуть в укрепленный город. По словам моего спутника, дорога вдоль реки ведет к центру столицы. Крепость располагается на окраине, севернее дороги. Диктатор опоясал стеной целый район со всеми лавками и жилыми домами наподобие средневекового города, создав самодостаточное сообщество для обеспечения нужд замка и его обитателей. Так было легче осуществлять полицейский надзор. Это не защита от вооруженного нападения извне, а мера предосторожности против убийц и мятежников.

— Мы убийцы и мятежники,— произнес я вслух.

— Так и есть,— отозвался Гастон, проглотив очередной кусок.— То ли еще будет.

На шоссе выбрались задним ходом. Впереди в небе виднелось зарево, но с дороги можно было разглядеть только несколько огоньков. Предместья столицы казались почти необитаемыми. Через двадцать минут мы уже ехали по разбомбленным окраинам города. Вокруг простирались россыпи щебня с кое-где уцелевшими лачугами и пятнышками садов. Справа высилась громада замка, едва различимая в отсветах фонарей с нижних улиц, скрытых за стеной. К первоначальному просторному загородному дворцу Баярд добавил беспорядочно разбросанные пристройки и большие несимметричные флигеля, а также невысокую башню.

Я остановился у обочины и выключил фары. Мы молча смотрели на огни башни. Напарник закурил сигарету.

— Как нам туда пробраться, Гастон? Как попасть за стену?

Тот задумался, не сводя глаз с крепости.

— Вот что, Молоток. Ты подожди здесь, а я пойду посмотрю.— Он стряхнул пепел в окно и стал шарить рукой по двери.— Как она открывается? Что-то ручки не найду.

Я выпустил его. Он повернулся к окну и добавил:

— Я неплохой разведчик и знаю это место изнутри, так что должен найти лазейку. Будь начеку и берегись ночных бандитов.

Гастон ушел. Я сидел в машине и ждал, закрыв окна и двери. Среди развалин вокруг не было заметно никаких признаков жизни. Где-то заголосила кошка.

Проверка мундира показала, что оба погона отсутствуют: маленький прибор оставался на ремне, но без микрофона и динамика он бесполезен Языком я коснулся зуба, начиненного цианистым калием. Яд еще мог пригодиться. Вспомнилось гордое лицо моей рыжеволосой девушки из Стокгольма ноль-ноль. Неужели мой провал здесь обернется гибелью для ее блестящего, спокойного и упорядоченного мира? Размышляя об этом, я задремал.

Задребезжала дверь. Я встрепенулся. Лицо Гастона прижалось к стеклу. Я открыл дверь, и он сунулся в машину.

— Ну, Молоток, сдается мне, лазейку я нашел,— сказал он.— Надо идти до самой стены вдоль сточной канавы, там спуститься в нее и пробраться под сторожевой вышкой. Канава выходит с другой стороны.

Я вылез и по щебню последовал за проводником к канаве. Она оказалась настоящей клоакой. Около сотни ярдов Гастон вел меня по кромке, пока над нами не нависла стена. На расположенной вверху сторожевой башне в ореоле света торчал часовой с автоматом. Прислонясь к столбу, солдат смотрел вниз, на улицу с внутренней стороны стены. На вышке виднелись два незажженных прожектора.

— Тут, конечно, воняет, но стена шершавая, так что мы должны пройти по ней,— шепнул Гастон мне на ухо.

Он нагнулся, нашел подходящую опору для ноги и исчез. Я полез за ним, ногой пытаясь нащупать какой-нибудь уступ. Стена сложена грубо, между выступающими камнями зияли изрядные щели, но все было скользкое, покрытое мхом. Я по возможности прочно поставил ногу и спустился, держась за один каменный выступ и нащупывая другой. Прижавшись к стене, мы становились невидимы для часового. Я продолжал карабкаться, осторожно продвигая вперед одну ногу за другой. Стараясь держаться в тени, мы миновали место, где черная вода отражала свет. Теперь мы уже проникли под стену, тяжелой аркой вздымавшуюся над нашими головами. Журчание потока здесь стало громче. Впереди послышалось тихое бормотание Гастона. Я попробовал разглядеть, что случилось, но еле различил его фигуру. Он стоял по колено в зловонной жиже. Я придвинулся ближе и увидел решетку. Сваренная из стальных стержней, она целиком перегораживала проход. Пришлось зависнуть на месте, руки дрожали от напряжения.

Постепенно я подполз к решетке. Здесь стало полегче, можно было прислониться к ржавому железу и дать немного отдохнуть рукам. В крепостной системе безопасности не нашлось дырки, на которую мы рассчитывали. Гастон повернулся подо мной, пытаясь дотянуться под водой до нижнего края ограды. Может, удастся поднырнуть под нее... об этом не хотелось даже думать.

Вдруг я почувствовал, что соскальзываю. Я вцепился в стержни, сдержав крик. Гастон, выругавшись шепотом, полез вверх. Я держался крепко: значит, вниз скользила сама решетка. Она со скрипом и скрежетом опустилась еще на восемь дюймов и остановилась. Ржавый металл не выдержал нашего веса. Изъеденные коррозией концы стержней сломались с левой стороны. В образовавшийся зазор пролезть было нельзя, но можно попробовать еще немного сдвинуть решетку.

Здоровяк уперся в стену и поднатужился. Я пристроился рядом и навалился всей тяжестью своего тела. Решетка чуть сдвинулась и застряла.

— Гастон, может быть, теперь я смогу пробраться под ней и налечь с той стороны.

Он отодвинулся назад, и пришел мой черед погрузиться в вонючую воду. Я просунул руку сквозь решетку и провалился по пояс, затем по грудь, продолжая толкаться вперед. Ржавое железо царапало лицо, цеплялось за одежду, но мне удалось пройти.

Весь мокрый, я вскарабкался выше и передохнул. Из темноты с той стороны послышался лязг смазанного металла, а затем в туннеле оглушительным эхом рассыпалась автоматная очередь. При вспышках я успел заметить, как Гастон вздрогнул и упал. Он повис, одной рукой ухватившись за решетку. Раздались крики, солдаты стали спускаться по каменной кладке возле выхода из водостока. Судорожным движением мой телохранитель вытащил пистолет.

— Гастон, скорее под решетку...

Но я ничем не мог помочь ему. Слишком крупное телосложение подвело его.

Цепляясь одной рукой за каменную кладку, солдат попытался влезть в темную пещеру. Он посветил фонарем на нас, и мой раненый напарник, по-прежнему висевший на одной руке, выстрелил. Солдат с оглугяительнъш всплеском упал в воду.

Гастон тяжело дышал.

— Вот и... все...

Пистолет выпал из его руки. Времени на скорбь не оставалось. Скользя, хватаясь то за один выступ, то за другой, я каким-то образом удержался и не свалился. Выбравшись на свежий воздух, я обернулся. Двое солдат пытались оттащить застрявшее в зазоре тело. Даже в смерти Гастон прикрывал меня.

Я поднялся по откосу канавы и прильнул к стене с пистолетом наготове: на улице никого. Видимо, они решили, что мы в ловушке, и никого не оставили с этой стороны. Прямо надо мной маячила вышка. Сделав несколько осторожных шагов, я задрал голову. Наверху в башне слонялась тень. Один человек оставался на часах. Вероятно, он услышат, как упала решетка, и вызвал подкрепление.

При ближайшем рассмотрении улица оказалась знакомой. Именно по Маслинной мы с Гро десять дней назад выбирались из города. Она шла под уклон, загибаясь вправо. Именно туда лежал мой путь — по пустынной улице под прицелом автоматов. Хорошо бы остаться здесь, в тени башни, но нельзя. Я скользнул вперед вдоль стены, стараясь ступать беззвучно. Не успел сделать и пяти шагов, как вдруг вспыхнул и повернулся прожектор. Теперь бегом. Прожектор выхватил меня, моя скачущая тень понеслась по грязным стенам и разбитой мостовой. Одинокий часовой на вышке вот-вот заметит меня. Инстинкт заставил вильнуть в сторону. В следующее мгновение затрещал автомат, пули со свистом отскакивали от булыжников справа от меня. Оказавшись в тени, я устремился под защиту изгибавшейся впереди стены. Обшаривая улицу, луч света снова наткнулся на меня. Почти сразу последовала новая автоматная очередь. Я высоко подпрыгнул, повернулся в воздухе, упал, перекатился в пыли, снова вскочил и побежал дальше. Прожектор еще рыскал позади, когда я оказался за поворотом. Впереди кто-то выскочил из дверного проема, пригнулся и широко раскинул руки. Полученный на такой скорости удар отправил наглеца в канаву. Ни один фонарь не загорелся, я бежал в полной темноте. Обитатели этих обшарпанных домишек привыкли тихо отсиживаться за глухими ставнями, когда на узких улочках стрекотали автоматы.

Я миновал место, где погиб Гро, и понесся дальше. Вдали раздался свист, затем другой, третий, пуля подняла фонтанчик пыли впереди, но я продолжал бежать. Ветер гнал по канаве кусок газеты. Передо мной прошмыгнула лохматая канализационная крыса. Только желтый свет голой лампочки на высоком столбе разрывал мрак. Моя тень обогнала меня и подпрыгивала впереди.

Шаги, на этот раз за спиной. В отчаянии я скользил взглядом вдоль замызганных прилавков, черных и пустых, пытаясь найти тот, у которого сидела сгорбленная старуха со своей глиняной утварью. Он был небольшой, с рваным покосившимся навесом, и улицу перед ним устилали черепки разбитой посуды.

Я почти проскочил мимо, но вовремя спохватился, притормозил и юркнул внутрь. Ощупав заскорузлый брезент, я нашел отверстие и протиснулся в него.

Теперь меня окружала полная темнота. Хватая ртом воздух, я вспоминал дорогу из замка. Этот ее участок представлял собой узкий туннель с низким потолком, ведущий к лестнице. Я двинулся вперед на ощупь, стукнулся головой о балку, пригнулся. Сзади доносились крики, преследователи искали меня. Хорошо, они не знали про этот ход.

Ноги разъезжались на склизком полу. Натыкаясь на стены, я вслепую обогнул валун и побрел дальше. Лестница должна быть уже близко. Помнится, там всего несколько шагов. Дойдя до поворота, я остановился. Откуда здесь повороты? Я вернулся, прощупывая стены с обеих сторон.

Крики сделались громче. В начале туннеля блеснул луч фонаря: кто-то нашел вход. Замереть. Свет мелькнул снова, и тут взгляд мой уперся в лестницу — она пряталась в боковой нише. Я вскочил на нее и в два приема оказался наверху, стукнувшись головой о тяжелую крышку. Вцепившись в ступеньки, я вспомнил прикрывавшую лаз кипу товаров. Ее едва сдвинули с места трое здоровых парней. Я поднялся выше, как можно шире расставил ноги на перекладине и надавил на плиту спиной. Она приподнялась и бухнулась обратно. Луч фонаря уже играл на стенах подо мной. В отчаянии я поднял одну ногу на перекладину выше и толкнул плиту раз, другой. Крышка пошла вверх и вдруг распахнулась. Я выполз на пол. В висках стучала кровь. Пустынный склад и откинутая крышка виделись словно в тумане. Я потрогал голову. Боль была такая, будто мне туда гвоздь вогнали. С трудом я встал на колени, скрупулезно отсчитывая удары сердца. Уж не сломал ли я себе чего-нибудь? Та куча весила фунтов пятьсот.

Замерцал свет, отбрасывая на стены исполинские тени, а затем из отверстия возле крышки показалось лицо. Я лежал не шевелясь и молил Бога, чтобы этот кошмар когда-нибудь закончился.

Глаза у парня не привыкли к темноте, он неуверенно озирался вокруг и водил лучом фонаря по ящикам и штабелям, пока наконец не направил его в мою сторону. Резко вздрогнув, он выхватил пистолет, и в это мгновение я в очередной раз применил свое оружие — зажмурившись, чтобы не видеть исковерканного лица. Оно исчезло в провале. Свет погас.

Я устал убивать. Таков был единственный недостаток моего проверенного оружия: оно всегда несло смерть.

Поднявшись на ноги, я отошел на несколько шагов от железной грузовой тележки и опять опустился на пол. Боль немного ослабла, но при малейшем движении снова ослепляла меня. Я лежал и с минуты на минуту ждал появления остальных преследователей. Вряд ли найдется лучшее место для засады. Вот только отдохну немного и двинусь дальше.

Крики едва доносились до меня, то чуть усиливаясь, то стихая. Спустя некоторое время они и вовсе угасли, и стало абсолютно тихо. Я приподнял голову и прислушался, затем осторожно встал и подошел к отверстию. Снизу доносилось только едва различимое капанье воды. Оторвавшись от преследователей, я почувствовал себя увереннее. Ведь меня практически заперли в зловонной пещере, и все-таки мне удалось выжить. Должно быть, никто не видел, как тот парень полез за мной в потайной ход, и этот участок улицы уже не проверяли. Видимо, они разделились и в суматохе никто так и не заметил исчезновения того везунчика, которому посчастливилось напасть на мой след.

Взгляд упал на часы. В этом воинственном мире события развиваются стремительно. Еще не было и половины десятого. Я покинул загородный дом в семь. И за два часа успел убить четверых, плюс один погиб из-за меня. Как же, однако, быстро способен человек вернуться к своей исходной роли самого кровожадного хищника в природе, подумалось мне.

Боль в голове постепенно отступила, но оставила в наследство слабость и сонливость. Зевая, я уселся на пол. С трудом подавив почти непреодолимое желание откинуться на спину и заснуть, я заставил себя подняться и ощупью принялся пробираться в сторону щита, скрывавшего потайной ход в стене. Ведь дело еще не завершено: я уже во дворце, не ранен и вооружен. У меня появилось то, к чему я и стремился: возможность сражаться.

В темноте я натыкался на предметы, стараясь не сбиться с правильного направления. Не мешало бы по дороге из дворца проявить большую наблюдательность, но тогда мне и в голову не приходило, что придется возвращаться в одиночку. Я добрался до стены и принялся ощупывать ее в надежде отыскать нужную мне панель. Я простукивал стену, прислушиваясь, не раздастся ли гулкий звук. Мысль о том, как справиться с державшими щит тяжелыми засовами, меня пока не посещала.

Судя по звуку, стена всюду была сплошная. Я шарил вдоль нее, ожидая наткнуться на петли, трещины и другие признаки вставного участка, но ничего не находил. Повторный проход без света опять ничего не дал. Я уткнулся в угол и вернулся. Стена состояла из тяжелых шершавых плит, на поверхности которых мне попадались только шляпки гвоздей и заусеницы.

Нужно найти свет. Я вспомнил о фонарике своего преследователя, который лежал сейчас под лестницей. Или найти фонарь, или ждать до утра, когда сквозь закрытые щитами окна пробьются солнечные лучи. Или продолжать возиться в темноте.

Двигаясь очень медленно и каждый раз ощупывая пол впереди, прежде чем сделать шаг, я направился туда, где, по моему разумению, находился люк. Очень не хотелось неожиданно наткнуться на него и провалиться. С проклятиями я пробирался во мраке, стукаясь то ногами, то головой. В темноте слышался только звук моего дыхания и скрип ботинок. Наконец я нашел люк, когда, обшаривая руками пространство перед собой, поцарапал палец о крышку.

Я наугад ступил на лестницу и спустился по ней. Стараясь не наткнуться на тело, я поставил ногу подальше от лестницы. Ступня попала на что-то мягкое, я тут же отдернул ее и подался в другую сторону.

Как ни противно мне было это занятие, все же пришлось наклониться и пошарить руками по сырому, склизкому грунту. Здесь имелись и лужицы грязной воды, и круглые камни, и дохлая крыса, а один раз из-под моей ладони, извиваясь, улизнуло нечто живое. Я обыскал землю вокруг трупа, а потом и под ним. Тело показалось мне непомерно тяжелым, когда я оттаскивал его в сторону, и в висках снова застучала кровь. Следовало поостеречься: нужно еще так много успеть, прежде чем я смогу расслабиться как заслуженный инвалид.

Примерно через час поисков я нашел фонарик. Он лежал у стены в двадцати футах от лестницы. Схватив его, я щелкнул выключателем, и лампочка загорелась. Стекло потрескалось, но приборчик работал. Хорошо, что грунт в туннеле вязкий.

Спустя пару минут я уже снова топтался возле деревянной стены и просматривал швы на свету. Проход обнаружился почти сразу всегда проще, когда знаешь, что искать. Я надавил на плиту, но она оказалась такой же неподатливой, как и остальные. Требовалось найти что-нибудь такое, чем можно ее сдвинуть.

Направив свет фонаря на ближние ящики, я снова приступил к поискам. Если повезет, где-то должен заваляться лом, которым вскрывали крышки ящиков. Я протискивался в узкие проходы между высокими штабелями. В дальнем углу в куче ломаных досок валялись кое-какие инструменты: гвоздодер, большие клещи, ржавые ножницы по металлу и среди них — пятифутовый лапчатый лом. Невероятная удача! Как раз то, что мне нужно.

Я сунул конец лома в щель сбоку от плиты, прикидывая не привлечет ли шум чьего-либо внимания. Вдруг здесь остался кто-то из Организации? Если так, то меня узнают. Это не имело особого значения, да и выбора у меня не было. Я налегал на лом, расщепляя дерево.

С тяжелым инструментом дело подвигалось быстро. Через пять минут двенадцатидюймовая доска уже висела на паре верхних гвоздей. Забрав лом с собой, я приподнял доску и протиснулся в проход. Боковые коридоры, в которых можно заблудиться, здесь отсутствовали. Я быстро добрался до двери в комнату, где встретил Миша и Гро. Дверь была наполовину распахнута. Я заглянул в комнату, осветив ее фонарем. Пусто. Интересно, куда подевались «стенные крысы»? Я ожидал застать здесь хоть кого-нибудь из них.

Стоило войти в дверь, как на плечи упали веревки, прижав руки к телу. Меня потащили спиной вперед и швырнули на стол. Изогнувшись, я рванулся прочь, фонарь и лом с грохотом покатились по полу. Фонарик тускло светил в дальний угол, и я не мог видеть напавшего. Веревки туго опутали мою грудь. Меня рывком повалили обратно на стол. Теперь я оказался прижат к жесткой поверхности: продеваемые под столом и затягиваемые там веревки трещали. Другой веревкой крепко спутали ноги. Я сопротивлялся, брыкался, высвободил одну ногу, но меня удержали. Новая веревка обвила мне шею, и я уже решил, что меня собрались задушить, но в последнее мгновение веревку ослабили, чтобы дать мне возможность дышать.

— Хочешь, затяну? — злорадно проскрипели мне в ухо.— Лежи тихо и не дергайся.

Повторять не потребовалось: я не шевелился. Интересно, чья это работа: Организации или герцогской охраны? Возможно, если подождать и помалкивать, удастся это выяснить.

Перед глазами маячил только затянутый паутиной потолок. Свет заколебался и направился мне в лицо. Разглядеть, кто держит фонарик, не получалось.

— Ах, так это стукач,— произнес бесстрастный голос— Ну и наглость — явиться сюда! Чего тебе здесь надо, стукач? Наверное, задумал выдать остальных ребят?

— Пошевели мозгами. Я пришел завершить дело, ради которого...

Меня с силой ударили по голове. Последовала долгая пауза. В ушах звенело. Свет погас. Зашаркали ноги. Чиркнула спичка, загорелась тусклая свеча.

— Я видел, как ты убил Миша,— тихо изрек голос— Хоть ты и сильный парень, но я тебя одолел. Любо-дорого было посмотреть, как ты растянулся там. Сейчас я тебе что-нибудь отрежу, а потом посмотрю, как тебе понравится каленое железо. Миш как раз так и сделал бы. Правда, я не такой хороший мастер, как он.

— Меня самого едва не убили во время той облавы,— произнес я, надеясь убедить его отпустить меня. Не хотелось снова убивать.

Было слышно, как он точит нож. Тень на потолке ритмично раскачивалась, когда он водил лезвием по камню. Похоже, этот тип — настоящий псих.

Руки у меня были привязаны к телу, предплечья опутывала веревка. Постепенно мне удалось сдвинуть ее к локтям. Пошарив по ней, я не нашел узлов. Неплохо бы еще ослабить петлю на шее, но дотянуться так далеко не получилось.

— Развяжи меня,— крикнул я.— Я не доносчик. Я только что пришел из-за города с Гастоном.

Скрежет прекратился.

— И где Гастон?

Я не торопился с ответом.

— Его убили. Часовой...

Смех головореза напоминал хриплое кудахтанье.

— Ага. Твоя работа, верно? — Его голос зазвучал жестче: — Мой нож ответит и за Гастона, и за Миша, и за других.

Ничего не поделаешь. Я пошевелил запястьем, пистолет с отчетливо слышным в тишине щелчком выскочил в ладонь.

— Что это?

Скрипнул стул, зашуршали шаги. Мои руки спокойно лежали на столе, маленькое оружие я прижал к ладони большим пальцем. Свет приблизился, и в слабом сиянии свечи я разглядел человека — седая щетина на впалой щеке, близко посаженные глаза, косматые волосы. Хорошо бы поближе. Я стукнул левой рукой по столу, звук отдаленно напоминал первый щелчок.

— Уж и пошевелиться нельзя,— заскулил я. Казалось, он немного успокоился и шагнул ко мне.

— А ты ловкий парень...

Больше он ничего не успел сказать. Взметнулся пистолет, и жизнь моего мучителя угасла вместе со свечой. Грохот и треск эхом прокатились по комнате и стихли. Я снова оказался один в полной тишине.

Только теперь я расслабился и обмяк, точно из меня высосали последние остатки энергии. Искушение заснуть казалось почти неодолимым. Но веревка сдавливала горло, и требовалось избавиться от пут. Вытягиваясь и изгибаясь, я принялся освобождаться от веревок. Как же изменились мои реакции за две недели, прошедшие с тех пор, как Винтер похитил меня на улице Старого города! Оскорбленный грубостью обращения, я почитал себя безрассудно смелым, размахивая пистолетом перед носами у своих похитителей.

Сегодня, когда на меня из мрака упали веревки, мысль о неизбежности нового убийства возникла мгновенно. Связанный, я не особенно переживал, уверенный, что смогу освободиться. И только одно не давало мне покоя: через несколько минут, если повезет, я лицом к лицу встречусь с диктатором в его логове.

Непонятно, куда девались остальные члены Организации. Несчастный безумец, которого мне пришлось убить, говорил так, будто выжил он один. Может, после засады на Маслинной улице истребили и «стенных крыс»?

Освободив одну руку, я быстро развязал ноги и туловище. Сразу ослабла петля на шее, и я выскользнул из нее. Затем широко зевнул и похлопал себя по щекам, отгоняя сон. Уже сорок часов без сна, и проведенных в таком напряжении, какого не испытывал годами! Я изнемогал от усталости.

Пошарив в Чикином буфете, я обнаружил кусок сыра и бутылку вина. Меня мучила жажда, но от вина еще сильнее потянуло бы в сон. Надкусив сыр, я подумал, где сейчас Чика. Она показалась мне скромной и надежной девушкой, и я мысленно пожелал ей добра.

Оставаться тут не имело смысла. Я поднялся по лестнице и зашагал по проходу. Стояла полная тишина. Наконец я достиг двери, той самой, которая так внезапно открылась и напугала меня, прятавшегося у подножия запасной лестницы. Я приложил ухо к створке и расслышал отзвук далеких голосов и легкий стук. Повседневный шум в обжитом доме. Сердце забилось чаше: почему-то я не сомневался, что на сей раз застану диктатора в его апартаментах.

Я повернул ручку и толкнул дверь, чуть приоткрыв ее. Створка чиркнула о стоявший за ней ящик. Расширив щель до шести дюймов, я выглянул наружу. Там стояла темень и слышались те же самые звуки, только немного громче. Сердце заколотилось еще сильнее. Я у цели. И уже не сгорающий от нетерпения новичок, не имеющий представления об окружающей действительности: волею обстоятельств я стал закаленным бойцом и опытным убийцей. Я вооружен, отважен и украшен боевыми шрамами. И не намерен отступать.

Я двинулся вверх по лестнице, останавливаясь на каждой плогцадке и прислушиваясь. Ничего, кроме самых обычных шумов. Вот и уровень старой крыши, где сразу вспомнилась другая лестница в другом мире, по которой я поднимался на вышку, где меня поджидал челнок. Но эта мысль недолго занимала меня. Из-за двери не доносилось никаких звуков. Засов по-прежнему удерживал растрескавшиеся створки: все выглядело так, как я оставил, спускаясь вниз. Бесшумно открыв дверь, я кинулся к другой, за которой вверх вела следующая запасная лестница. Интересно, не привлекли ли мои маневры чьего-нибудь внимания? Все тихо. Я вздохнул и расслабил напрягшиеся мышцы правого запястья. Убийство становилось для меня уже привычным делом.

Я зевнул и тряхнул головой. Никак не получалось добиться ясности мыслей: трудно даже представить, что через какие-нибудь минуты, а то и секунды я встречусь со своим двойником, со вторым «я», с диктатором этой страны. Я снова зевнул.

Еще сорок футов. Лестничные площадки одна за другой бесшумно проплывали мимо. Гладкие стены недавно покрасили в светло-зеленый цвет. Новыми выглядели и двери из тяжелого полированного дерева. Ничему ветхому и обшарпанному не было места в личной башне диктатора.

На самом верху я еще раз прислушался, отворил дверь и окинул взглядом коридор. Именно здесь я оказался, когда челнок выбросил меня в этот мир воплощенных ночных кошмаров. Ничего не изменилось. Я вышел в коридор и толкнул первую дверь. Она открылась, за ней обнаружилась спальня. Я вошел и при тусклом свете, пробивавшемся из-под края занавески, разглядел широкую кровать, огромный стол у дальней стены, дверь стенного шкафа, мягкое кресло, а справа, за приоткрытой дверью,— просторную ванную комнату. Закрытая дверь в середине левой стены вела, по-видимому, в гостиную. Притворив за собой входную дверь, я подошел к окнам. За портьерами скрывались стальные жалюзи, светло-зеленые, под цвет стен. Поддавшись порыву, я опустил их: они оказались плотно подогнаны к оконным проемам. На столе в темноте я нашарил лампу и включил ее. За сегодняшний вечер мне хватило блужданий во мраке.

На полу элегантно обставленной просторной комнаты раскинулся ворсистый серо-зеленый ковер, а стены украшали две смелые акварели. Вдруг резко ощутилось исходящее от меня зловоние. Одежда прилипала к спине. Я валялся в грязи, бродил в сточной канаве и ползал по залежалой пыли. Изгваздался как черт. Без лишних раздумий скинув расшитый мундир и свалив остальную одежду в кучу у двери, я направился в ванную, отделанную серо-зеленым кафелем. Ванна оказалась длинной и глубокой. Из крана потекла горячая вода. Я забрался в ванну, отрегулировал температуру и поискал глазами мыло. Пистолет мыться мешал, и я положил его на пол рядом.

Полчаса я отмывался сам, а затем вылез и принялся за одежду. Запасным комплектом я не располагал, а эту в нынешнем ее виде надеть не представлялось возможным. Мундир был старательно намылен, тщательно выполоскан и аккуратно расправлен на краю ванны. У двери висел просторный белый купальный халат. Закутавшись в него, я вернулся в спальню. Мне нравилась эта комната, именно такую мне хотелось бы когда-нибудь иметь. Тут мне пришло в голову, что мы с моим близнецом должны быть в некотором смысле похожи.

Я вспомнил о пистолете и сходил за ним. Притуплённый рассудок нашептывал, что подобное поведение рискованно. Неизвестно, когда соизволит вернуться потенциальная жертва. Диктатор мог явиться, когда я, нагой и беззащитный, плескался в ванне. Очередная попытка подстегнуть свою бдительность потерпела фиаско. Мне никак не удавалось собраться и заставить себя быть настороже. Комфорт и ощущение полной безопасности убаюкивали. Но так же нельзя. Недолго и заснуть на ходу.

Я твердил себе, что надо бодрствовать. Надо оставаться начеку. Тогда я услышу, когда он объявится, и успею спрятаться в ванной. Очередной зевок едва не вывихнул мне челюсть.

Усевшись в кресло напротив двери, я приготовился к напряженному ожиданию. Затем встал и выключил свет. Как снова оказался в кресле, не помню.



 10

Мне снилось, что лежу я на морском берегу и лучи солнца отражаются в зеркальной водной глади. Они слепят мне глаза, и я отворачиваюсь. Я заерзал в кресле и открыл глаза. В голове царила полная каша.

Взгляду предстали бледно-зеленые стены комнаты, серо-зеленый ковер. Вокруг стояла тишина, и я не шевелился. Дверь в смежную комнату оказалась распахнута.

Я помнил, как выключил свет,— и все. Кто-то другой включил его. И открыл дверь. Я прокрался сюда, как тать в ночи, а меня застали спящим. Переутомление предательски подвело меня.

Сев прямо, я вдруг понял, что не один в комнате. Повернув голову налево, я увидел мужчину. Он невозмутимо развалился в кресле, вытянув перед собой прямые, словно деревянные, ноги. Руки его слегка сжимали подлокотники кресла из розового дерева, обтянутого черной кожей. Он улыбнулся и подался вперед. Такое ощущение, будто смотришь в зеркало.

Я замер и не спускал с него глаз. Лицо худощавее моего и очерчено резче. На коже густой загар, и волосы сильнее выгорели на африканском солнце. И все же сейчас я смотрел на самого себя. Не на близнеца, не на двойника, не на искусного актера — это был я, собственной персоной. Это я сидел в соседнем кресле.

— А вы крепко спали,— молвил он.

Мне показалось, будто прозвучал мой собственный голос, только записанный на пленку, но его французский, в отличие от моего, был безупречен.

Едва заметное движение рукой подтвердило: мое оружие по-прежнему при мне, а человек, ради убийства которого меня сюда и забросили, в данный момент сидел не дальше чем в десяти футах от моего кресла и к тому же без охраны. Но я не двигался. Я не готов, пока не готов. Может, никогда не буду готов.

— Вы выспались или хотите поспать еще, прежде чем мы начнем разговор? — поинтересовался он.

— Выспался.

— Не знаю, как вы пробрались сюда, но мне достаточно того, что вы здесь. Я знал, что судьба не оставит меня. Только не знал, какой дар она мне уготовит, но ничто не может быть ценнее этого — дороже брата.

Я не знал, каким предстанет мне диктатор Баярд: мрачным головорезом, мегаломаном с бегающими глазами или коварным интриганом. Но не ожидал встретить живое отражение себя самого, увидеть человека с теплой улыбкой, поэтической манерой речи, называющего меня своим братом.

Он смотрел на меня с неподдельным интересом.

— Ваш французский превосходен, но чувствуется английский акцент. Или американский? — Он улыбнулся.— Простите мое любопытство: лингвистика, акценты — это мое хобби, а в вашем случае я вдвойне заинтригован.

— Американский,— ответил я.

— Поразительно. Я сам мог бы родиться американцем... но это долгая и скучная история, которую лучше оставить до другого раза.

В этом нет нужды, подумал я. Отец часто рассказывал мне, когда я был мальчишкой...

Он продолжал напряженным тоном, но мягко и доброжелательно:

— Когда десять дней назад я вернулся в Алжир, мне доложили, что здесь, в моей квартире, видели человека, похожего на меня. В моем кабинете нашли двоих убитых, и данное обстоятельство вызвало всеобщий переполох и разноречивые толкования. Но меня поразило упоминание о человеке, который выглядел в точности как я. Мне захотелось встретиться с ним, поговорить: ведь здесь так одиноко. История распалила мое воображение. Конечно, я не знал, что привело этого человека сюда, мне даже твердили об угрозе...— Он по-французски экспрессивно раскинул руки.— Но когда сегодня я вошел в комнату и обнаружил вас спящим в кресле, это сразу убедило меня в дружественности ваших намерений. Я глубоко тронут, мой друг, что вы почувствовали себя здесь как дома, предав себя в мои руки.

Я не мог промолвить ни слова. И не пытался.

— Не многие в этой стране способны сохранять передо мной человеческое достоинство и считать меня своим другом. Ходят легенды о моей свирепости, беспощадности, и это заставляет всех осторожничать в моем присутствии, и страх перед моим именем смешивается с ненавистью. Но легенды остаются легендами, их порождают те же страх и ненависть — два всепроникающих чувства в наши горькие времена. Такие слова, как любовь и вера, забыты. Включив лампу и увидев ваше лицо, я сразу понял, что за этим кроется нечто большее, чем поверхностное копирование. Моим глазам предстало мое собственное лицо, но не так изношенное войной, и черты не так резко очерченные. Я ощутил зов крови и признал в вас брата.

Я облизал губы и сглотнул слюну. Он наклонился вперед, положил руку на мою и с силой сжал ее.

— Вместе, брат мой, мы спасем цивилизацию, которая не должна погибнуть. Вы, с вашим целым и невредимым телом, здоровыми ногами, и я, с моей мечтой и опытом долгих лет, сможем поспеть всюду. Пока еще не поздно расправиться с жалкими заговорщиками, жадными грызунами, мечтающими разрушить крошечный островок порядка, созданный мной на руинах войны, уничтожить его, чтобы можно было разграбить и эти руины, истребить последний слабый росток западной культуры и предать мир на растерзание варварству.

Он вдруг умолк, затем улыбнулся, опять сжал мою руку и с глубоким вздохом откинулся в кресло.

— Простите, брат мой. Боюсь, я слишком увлекся риторикой, пора бы уже расстаться с этой привычкой. У нас будет еще достаточно времени для составления планов. А сейчас, может быть, вы расскажете мне о себе? Я вижу, в ваших жилах течет кровь Баярдов.

— Да, моя фамилия Баярд.

— Должно быть, вы очень хотели прийти ко мне, раз решились пробраться сюда в одиночку и без оружия. Никто и никогда еще не преодолевал стену без сопровождения и многочисленных бумаг.

Мне было очень трудно сидеть и молчать, но не мог же я с ходу поведать этому человеку об истинной цели своего визита. Припомнилось, какой прием он оказал императорским послам. Всплыли в памяти и рассказы Бейла в то утро на собрании в присутствии Бернадотта. Но передо мной был вовсе не тот безжалостный тиран, которого я ожидал увидеть. Напротив, меня обескураживало его неожиданное гостеприимство.

Следовало что-то ответить. На выручку в очередной раз пришел многолетний опыт дипломатической службы. И я прибег к беззастенчиво-льстивой лжи.

— Вы правы, Бриан, в моих силах помочь вам.— Я подивился, что сразу назвал его по имени, хотя это прозвучало так естественно.— Но вы ошибаетесь, полагая, что ваше государство является единственным уцелевшим очагом цивилизации. Есть и другая, сильная, динамичная и дружественная держава, которая желала бы установить с вами мирные взаимоотношения. И я — посланник ее правительства.

— Чудесно,— обрадовался он,— но откуда? — Он опять подался вперед, глаза его загорелись.— Радиочастоты молчат, а разведка на север вплоть до Москвы и на восток до Индии, как и на запад до океана, доносила только сведения об одичании и разрушениях.— Вдруг он выпрямился.— Конечно, это Америка!

Пока я обдумывал нейтральный ответ, он чуть выждал и добавил:

— Я сожалел об участи вашей страны, брат. Она стала одной из первых и самых значительных жертв Века Безумия. Вы не представляете, как я рад узнать, что от нее осталось хоть что-то. Значит, искра не погасла.

— Люди — стойкие животные,— вставил я.— Их не так легко истребить.

— Но почему вы не явились ко мне открыто? Избранный вами способ хотя и смел, но чрезвычайно опасен. Наверное, вы знали об изменниках в моем окружении и опасались, что мои враги не допустят вас ко мне.

Он так стремился во всем разобраться, что сам отвечал на большую часть собственных вопросов. Выгоднее всего было ограничить свои комментарии до минимума. Однако наступил подходящий момент для упоминания о судьбе двух агентов Бейла, которых, несмотря на дипломатическую аккредитацию, избили, пытали и в итоге прикончили. Мне не терпелось пролить свет на вопиющее противоречие в характере диктатора. И я решился.

— Помнится, год назад двоих послов к вам приняли плохо. Мне не приходилось рассчитывать на достойный прием. И я решил встретиться с вами приватно, лицом к лицу.

Лицо Баярда напряглось.

— Двое послов? Но я ничего о них не слышал.

— Сначала они встретились с генерал-полковником Ян-гом,— сказал я,— а потом вы приняли их лично.

Баярд побледнел.

— Есть один пес из числа опустившихся офицеров, предводитель шайки головорезов, живущей поборами с той жалкой торговли, какую мне удалось возобновить. Его имя Янг. Если он нанес ущерб посланникам вашей страны, я обещаю вам его голову.

— Рассказывали, что вы самолично расстреляли одного из них,— не отставал я.

Не сводя с меня глаз, диктатор вцепился рукой в подлокотник.

— Клянусь вам честью дома Баярдов, до сей минуты я не слышал о ваших послах, и по моей вине им не причинили никакого вреда.

Я поверил ему. Сомнения множились с каждой минутой. Идею о союзе с цивилизованной державой он встретил с явным воодушевлением. С другой стороны, я своими глазами видел погром, устроенный его бандитами во дворце, и атомную бомбу, которую они пытались взорвать.

— Хорошо. От имени моего правительства я принимаю ваши объяснения. Но каковы гарантии того, что нападения и бомбардировки не повторятся...

— Нападения и бомбардировки?!

Глаза у него округлились. Повисла пауза.

— Слава богу, вы пришли ко мне ночью, тайно,— сказал он,— Теперь я вижу, что нити управления делами ускользают из моих рук и ситуация намного сложнее, чем я предполагал.

— Всего за прошедший год имели место семь нападений, и четыре из них — с применением атомной бомбы,— сказал я.— Последнее — меньше месяца назад.

— По моему приказу,— начал он сдавленным голосом,— все ядерные материалы до последнего грамма, о которых мне было известно, затоплены в море в день основания этого государства. Я знал, что среди моих людей есть изменники, но и помыслить не мог, что найдутся злодеи, способные возродить этот ужас. Если еще не слишком поздно, прошу вас и ваше правительство принять мои заверения в том, что я предоставлю все ресурсы моего государства в руки самых надежных людей, входящих в подразделение, известное как Герцогская гвардия,— ветеранов, которых я вел в битву при Гибралтаре в тот день, когда в последний раз стоял на земле на собственных ногах. Они получат приказ разыскать и уничтожить тех, кто виновен в этих чудовищных преступлениях.

— Пока еще не поздно,— сказал я.

Он отвернулся и через комнату взглянул на акварель: на ней была изображена полуразрушенная стена под лучами солнца, пробивающимися сквозь листву деревьев.

— Сколько раз за эти годы, брат мой, я молился, чтобы еще не было поздно. Не поймите меня неправильно, я обращался не к ложному Богу священников. Я обращался к самому себе, стремясь отыскать в собственной душе мужество и сделать то, до чего долгое время другим, погрязшим в грабежах, не было дела. Мне хотелось сберечь то, что осталось от достижений человечества, дабы иметь точку опоры в борьбе с наступающим мраком. Я боролся с теми, кто сжигал библиотеки, переплавлял скульптуры алтаря Челлини, топтал Мону Лизу среди развалин Лувра. Добычи хватало всем — целые горы ценностей. Ведь столько людей погибло, а целые города остались почти невредимы. Да, в чем мы не знали недостатка, так это в добыче. Грабеж сам по себе представлялся логическим концом всего. Удавалось спасти лишь фрагмент здесь, кусочек там, постоянно твердя себе, что еще не поздно. Но шли годы, и ничего не менялось. Зато изменились сами люди: казалось, теперь они живут исключительно ради грабежа. Поначалу срабатывала необходимость: после атомных бомбардировок, эпидемий, голода уцелевшие в двадцатилетней войне были вынуждены рыскать среди руин в поисках средств к существованию. Но сокровищ оказалось так много, и тех, кто мог поделить их, осталось так мало, что сам дележ превратился в образ жизни. Промышленности, сельскому хозяйству, семье пришел конец. Сейчас ни у кого нет детей.

Нет брака — только случайные связи. Одна сплошная драка из-за награбленного. Даже при таком изобилии богатств люди прежде всего дерутся из-за трех вещей: золота, алкоголя и женщин. Я думал, когда наконец опустеют разоренные склады спиртного, все почувствуют тягу к восстановлению разрушенного — но напрасно. Только с помощью военной силы удается держать этих головорезов в узде. Признаюсь, я уже потерял надежду. Разложение царит всюду, даже в моем доме, среди моих ближайших советников. Все разговоры только о вооружении, экспедиционных силах, власти, возобновлении войны против жалких остатков, уцелевших вокруг нашего островка порядка. Бессмысленная война за господство над вымирающими народами. Они хотят растратить наши скудные ресурсы на подавление тусклых очагов, возможно еще сохранивших хоть что-то из накопленного человечеством культурного наследия, если те не склоняются перед нашим владычеством.

Он посмотрел на меня, что называется, «горящим взглядом» и добавил:

— Теперь моя надежда возрождается. Вместе с братом я добьюсь победы.

Я размышлял над его словами. Империум дал мне неограниченные полномочия. Пора ими воспользоваться.

— Полагаю, худшее уже позади. Мое правительство обладает большими ресурсами. Можете обращаться к нам за всем необходимым: людьми, продовольствием, снаряжением. Взамен мы просим только одного — дружбы и честности.

Баярд откинулся в кресле и прикрыл глаза.

— Долгая ночь заканчивается,— молвил он.

Оставалось еще множество вопросов, но я твердо убедился, что мне, как и Имперскому правительству, Баярда представили в искаженном свете. Интересно, как и почему Имперская разведка допустила такой промах? По словам Бейла, здесь работала команда из его лучших людей, отсылавших ему полученную информацию.

Никуда не делась и проблема моего возвращения в мир Империума. О челноках Максони — Кочини Баярд не упоминал. Если проанализировать все им сказанное, можно сделать вывод, что их и вовсе не существует. Но он мог и утаить от меня кое-что, несмотря на кажущуюся искренность.

Он открыл глаза.

— Ладно, довольно о грустном. Думаю, нам с вами есть что отпраздновать. Как бы вы отнеслись к небольшому импровизированному банкету по такому случаю?

— Люблю поесть среди ночи,— ответил я,— особенно если пропустил ужин.

— Вы настоящий Баярд,— заметил он, протянул руку к стоявшему рядом столу и нажал кнопку. Затем снова откинулся в кресле и поставил ладони домиком, соединив кончики пальцев.— Итак, займемся меню.— Он сжал губы и задумался,— Что-нибудь соответствующее событию.

— И с бутылочкой вина, если можно,— добавил я. Сейчас я почувствовал себя свободнее. Диктатор Баярд мне нравился, хотя у меня еще имелись причины для сомнений.

— Ну конечно, брат,— с улыбкой ответил он.— Думаю, сумею предложить вам кое-что подходящее.— Он чуть смутился.— Могу я обращаться к вам по имени? Не вижу нужды сохранять этот официальный тон между нами.

Настала моя очередь смутиться.

— Меня тоже зовут Бриан,— сказал я, слегка запнувшись.— Так что мы оба Брианы,— добавил я и улыбнулся.

Он рассмеялся.

— Чудесно. Позвольте мне взять на себя смелость выбрать меню для ужина. Заодно посмотрим, похожи ли наши вкусы в той же мере, как и мы сами.

— Прекрасно,— согласился я.

В дверь постучали. Бриан ответил, и вошел невысокий мужчина лет пятидесяти с кислым выражением лица. Увидев меня, он вздрогнул, но затем принял прежний непроницаемый вид. Он прошел к креслу диктатора, стал навытяжку и произнес:

— Я явился, как только смог, майор.

— Ладно, ладно, Люк, ничего. Мы с братом хотим есть. Это голод особого рода, и я хочу, чтобы ты, Люк, позаботился о самом изысканном ужине.

Люк краем глаза взглянул на меня.

— Я заметил, что мсье отчасти напоминает майора,— молвил он.

— Поразительное сходство. Итак.— Бриан уставился в потолок.— Мы начнем с самой сухой мадеры, думаю, «Серсиаль» тысяча восемьсот семьдесят пятого года. Потом мы подстегнем наш аппетит уитстейблскими устрицами[15] с белым бургундским. Шабли «Водесир». Думаю, еще осталось двадцать девятого года.

Я подался вперед. Это и в самом деле было нечто особенное. Мне приходилось пробовать уитстейблских устриц, но о таких редких винах я знал только понаслышке.

— Суп консоме дубль с белыми грибами, затем сюпрем из щуки со сливочным маслом и для утоления жажды — красного бургундского, «Романе-Конти» девятьсот четвертого года.— Бриан озадаченно уставился в дальний угол комнаты.— Далее кнели из телятины по-бенедиктински с бордо «Шато Лафит-Ротшильд» тысяча восемьсот девяностого. Потом, пожалуй, пойдет шотландская куропатка на канапе, а за ней порей, жаренный в панировке для пикантности. Затем полбутылочки «Ле Кротон» тридцать третьего года с чем-нибудь на закуску: брие де Мо, стильтон, рокфор тоже подойдет. Портвейн с осадком тысяча восемьсот семьдесят первого года поможет избавиться от привкуса сыра перед кофе с бренди: «Резерв» тысяча восемьсот пятьдесят пятого, Люк. По такому поводу не жалко.

Он повернулся ко мне:

— Среди сокровищ, которые мне удалось спасти от бессмысленного уничтожения, оказались и остатки мировых запасов ценных вин. Поразительно, но солдаты обычно громили винные погреба, не обнаружив там ничего покрепче. Я сберег, что смог.

Под впечатлением от услышанного я воскликнул:

— Какие годы! Баснословно!

— Трагедия в том, что нет вин недавних лет,— сказал Баярд.— Последний урожай винограда — тысяча девятьсот тридцать четвертого года, и всего несколько бочек. Виноградники Франции погибли. Здесь я делаю, что возможно, с несколькими сортами, но сегодня люди этим не интересуются.

Люк бесшумно удалился. Если он умудрился все запомнить, то как официанту ему не было цены, подумалось мне.

— Люк со мной уже много лет,— продолжал Баярд.— Он верный друг. Наверное, вы обратили внимание, что он назвал меня майором. Это мой последний официальный чин в армии французского правительства в изгнании, еще до катастрофы. Позже, когда мы поняли, что предоставлены сами себе, те из нашего полка, кто выжил в битве при Гибралтаре, избрали меня полковником. А затем, когда я разобрался, чем предстоит заняться, и взял на себя бремя восстановления, мои сторонники присвоили мне прочие титулы. Признаюсь, парочкой я наградил себя и сам, руководствуясь соображениями психологического воздействия. Но для Люка я всегда оставался майором. Сам он служил младшим офицером, старшим сержантом моего полка.

— Должно быть, то были ужасные времена,— заметил я.

— Страшнее всего, что в последние годы сами люди стали другими. Сначала, казалось, нас объединяла общая цель — восстановление разрушенного. Мы рассчитывали на единственную оставшуюся в истерзанном мире организованную силу — на военную дисциплину,— чтобы начать работу и создать своего рода каркас, на который сможем впоследствии опереться. Как только удалось установить мир на территории в несколько сотен квадратных миль, я попытался провести выборы. Мне хотелось передать руководство кому-нибудь другому, чтобы отдохнуть и, возможно, немного отвлечься. Но из-за вспыхнувших мятежей я потерял почти все достигнутое. В последующие десять лет еще дважды пробовали вернуться к демократии, но итог всегда одинаков: кровавая резня, беспощадная борьба за власть. И я поневоле остался во главе государства. Сейчас представляется, что и этот шаткий мир просуществует недолго: только ваше вмешательство может спасти то, что мы успели создать.

— Мне мало известно о событиях последних лет в Европе,— сказал я.— Не могли бы вы рассказать о них вкратце?

Он задумался на минуту, а затем поведал следующее:

— Все покатилось под откос после несчастного Мюнхенского мира тысяча девятьсот девятнадцатого года. Вступи Америка в войну, может, все сложилось бы иначе. Но вы, разумеется, помните вооруженный нейтралитет двадцатых годов. Штаты оказались в одиночестве против централизованных сил, и конец был неизбежен. Когда Америка пала в результате массированной атаки в тридцать втором, казалось, будто мечта кайзера о мировом господстве Германии осуществилась. Потом начались восстания. Еще мальчишкой я получил чин младшего лейтенанта в армии французского правительства в изгнании. Мы возглавили организованное сопротивление, и движение распространялось подобно пожару. Люди не хотели мириться с положением рабов. В те дни мы питали большие надежды. Но шли годы, а дело так и не сдвинулось с мертвой точки. Наконец кайзера свергли при дворцовом перевороте, и мы решили воспользоваться случаем и предпринять последнюю попытку. Я повел мой батальон на Гибралтар, но перед самой высадкой бронебойные пули рассекли мне колени. Никогда не забуду часы мучений, проведенные в полном сознании в хирургической палатке. Морфин кончился, и военврачи корпели над легкоранеными, чтобы те могли поскорее вернуться в бой. Я не относился к этой категории, а потому мной занялись в последнюю очередь. Шаг разумный, но в тот момент я не был способен его оценить.

Я слушал точно завороженный.

— Когда вас ранили?

— Этот день не скоро сотрется из памяти,— ответил Бриан.— Пятнадцатого апреля тысяча девятьсот сорок пятого.

Поразительно. Раненный немецкой пулей, я ждал, пока врачи полевого госпиталя займутся мной,— и тоже пятнадцатого апреля тысяча девятьсот сорок пятого. Каким-то причудливым образом жизнь другого Баярда переплеталась с моей, несмотря на разделяющую нас непостижимую пустоту Сети.

По предложению хозяина мы вышли на открытую террасу, где проворные слуги в белых куртках накрыли стол с красивой скатертью, шведским стеклом и старинным серебром.

Скоро вернулся Люк с мадерой, молча наполнил бокалы и исчез. Мы беседовали, обменивались воспоминаниями. Я ограничился самыми общими местами, одновременно многое узнав о жизни этого одинокого человека. Его — наши — родители жили на некотором расстоянии от Алжира. И вовсе не потому, что отреклись от своего сына, как мне говорили, просто он перевез их в безопасное место, подальше от кипящего котла столицы. Я решил в ближайшее время повидать их. И все-таки мне никак не удавалось отделаться от ощущения нереальности всего происходящего.

Перемены блюд следовали одна за другой, услужливые официанты кружились над нами под присмотром Люка, и каждое новое блюдо по изысканности превосходило предыдущее. Видимо, диктатор являлся завзятым гурманом, а Люк был тем человеком, на которого можно положиться.

С каждой бутылкой доброго вина обстановка становилась все непринужденнее. Я намекнул, а затем и прямо спросил Баярда о челноках и о двигателях Максони — Кочини. Он меня не понял. Несмотря на возбуждающее действие вина, меня снова охватила тревога. Да, я сумел попасть во дворец и снискать дружбу диктатора, но так и не отыскал решения главной проблемы. Нападениями и челноками командовал кто-то другой, и еще предстояло вычислить, кто именно.

Но сейчас мы чувствовали себя прекрасно. Я рассказал Баярду о том, как спасся от облавы у моста, достал свой испытанный пистолет и стал объяснять, как он работает. Бриан пришел в восторг и поинтересовался, нельзя ли снабдить таким оружием его герцогскую гвардию. Я положил пистолет на стол и показал рычажок на запястье, который выталкивал оружие прямо в руку.

В ответ Бриан подозвал Люка и попросил принести тяжелый ящик орехового дерева, в котором хранилась великолепная коллекция странных автоматических многоствольных пистолетов и миниатюрных револьверов.

Допив бренди тысяча восемьсот пятьдесят пятого года, мы беседовали под африканским небом всю ночь напролет, строили честолюбивые планы возрождения цивилизации. Мы наслаждались обществом друг друга, и от былой скованности не осталось и следа. Я закрыл глаза, подумывая, уж не приснилось ли мне все это. И тут я пробудился.

Заря уже осветила небо. Бриан сидел и молчал, нахмурившись, он склонил голову набок.

— Слышишь?

Я прислушался. Мне показалось, будто доносятся приглушенные крики и далекий грохот. В ответ на мой вопросительный взгляд лицо хозяина дома помрачнело.

— Что-то не так,— сказал он, схватился за подлокотники кресла, поднялся и, взяв костыли, вышел из-за стола. Я тоже встал и вошел в комнату через остекленную дверь. Голова кружилась от вина и бренди. Раздался громкий крик и глухой удар, на этот раз уже в коридоре. Дверь дрогнула, затрещала и рухнула внутрь комнаты.

Затянутый в тугую черную униформу, в проеме стоял главный инспектор Бейл с белым от злобы лицом. В правой руке он держал длинноствольный автоматический маузер. Он пристально посмотрел на меня, отступил на шаг, затем его лицо вдруг перекосилось, он вскинул пистолет и выстрелил.

За долю секунды до выстрела я успел заметить справа от себя какое-то движение. Бриан стоял вполоборота ко мне и упал в тот момент, когда эхом рассыпался звук выстрела. Я бросился к нему, схватил его за плечи, но его тело обмякло и сползло на пол. Кровь хлестала у него из-под воротника. Слишком много крови. Жизненные силы покидали Бриана. Он лежал на спине, и я склонился над ним. Он открыл рот, силясь что-то сказать, но я так и не узнал, что именно. Он смотрел на меня, и его глаза угасали.

— Отойди, Баярд,— взревел Бейл.— Проклятье, эта свинья нужна была мне живой для виселицы.

Я медленно поднялся, вспомнив о пистолете, лежащем на столе за моей спиной.

Прикусив губу, инспектор пожирал меня взглядом.

— Умереть полагалось тебе, а этот идиот спас тебя ценой собственной жизни.

Казалось, он говорит сам с собой. Теперь я узнал тот голос, хотя и поздно. Именно Бейл и был Большим Боссом. То, что здесь он изъяснялся по-французски, ввело меня в заблуждение.

— Что ж,— добавил он, как будто приняв какое-то решение,— он и смертью может поменяться с тобой. Отправишься на виселицу вместо него. Устроим цирковое представление для толпы. Хотел занять его место, вот и получай.

Он прошел в комнату, дав знак своим приспешникам следовать за ним. В дверях показались дьявольского вида головорезы. Озираясь вокруг, они поглядывали на Бейла в ожидании приказов.

— Свяжите его,— велел он, дернув головой в мою сторону,— Только руки.

Я попятился, придвигаясь к столу. Как же мне хотелось впустить в эту надменную физиономию хоть один заряд!

Двое схватили меня. Я рванулся назад, повернулся, протянул руку к столу. Мои пальцы ударились о пистолет, он соскользнул со стола и покатился по полу. Бандиты заломили мне руки за спину.

— Заприте его где-нибудь на несколько часов,— приказал Бейл.

— Я знаю такое место,— сказал один из бандитов.— Из камеры бомбоубежища он никуда не денется. Спустить его туда?

— Прекрасно,— ответил инспектор.— Но учти, Кассю, держи свои поганые лапы подальше от него. Мне надо, чтобы перед хирургом он предстал в подобающей форме.

Кассю хрюкнул, вывернул мне руку так, что затрещали суставы, и толкнул меня мимо лежавшего на полу тела человека, в котором этой ночью я признал своего брата. Человека, столько горестных лет сражавшегося за свои идеалы. Быть может, он погиб, так и не поняв, что его борьба оказалась напрасной.

Меня под конвоем провели по коридору и втолкнули в лифт, затем протащили сквозь толпу горластых, до зубов вооруженных головорезов к каменной лестнице. По ней спустились в сырой, вырубленный в скале туннель, в конце которого пинком швырнули меня в темный колодец камеры. Я упал, поднялся, хватаясь за стену, нашел голые деревянные нары и рухнул на них. Загремела дверь со стальными задвижками.

Несмотря на потрясение, мой рассудок лихорадочно работал. Бейл! И не его двойник — ведь он знал, кто я. Тот самый Бейл из Империума — изменник. Теперь многое становилось ясным. Точный расчет атаки на дворец во времени и пространстве и чрезмерная занятость Бейла, из-за которой он не мог присутствовать на празднике. Я понял, почему потом он разыскал меня: конечно, рассчитывал, что меня убьют. Без меня-то у него все шло как по маслу. И дуэль. Я так и не понял тогда, с какой стати шеф разведки подвергает меня риску, если от моего участия зависит весь план обезвреживания диктатора. И вся эта ложь о порочности Баярда с линии ИП-два сфабрикована Бейлом с единственной целью не допустить установления дружественных отношений между Империумом и этим несчастным миром.

Но зачем, спрашивал я себя. Может, Бейл задумал самолично управлять этим филиалом преисподней, превратив его в собственное удельное княжество? Похоже на то. ИП-два напоминал Империум, и предатель мог здесь пользоваться роскошью и удобствами не хуже, чем дома. И получал возможность грабить дубликаты знакомых сокровищ в городах, хранилищах, дворцах и музеях.

Само собой, Бейл не собирался довольствоваться одним миром. Этот послужил бы базой для операций, источником живой силы и оружия, включая атомное. Изменник сам организовал нападения на Империум. Он похитил челноки или их компоненты, переместил их сюда и занялся пиратством. Следующим шагом должна была стать полномасштабная атака на родную линию с применением атомного оружия. Воины Империума в пышных мундирах, с саблями в руках — против атомной бомбы.

Непонятно, почему я не догадался об этом раньше. Фантастическое несоответствие двух вещей — конструирования двигателей Максони — Кочини и военной разрухи в мире ИП-два — было очевидно.

Пока мы протирали штаны на степенных совещаниях, обсуждая планы борьбы с пиратами, вдохновитель этих бесчинств сидел среди нас. Неудивительно, что вражеский разведчик поджидал меня в засаде, когда я отправлялся в свою миссию. Удивительно другое — как я избежал смерти на первом же этапе путешествия.

Обнаружив меня на конспиративной квартире, Большой Босс сразу начал прикидывать, как воспользоваться этой удачей с наибольшей выгодой для себя. После моего побега ему пришлось действовать быстро.

Ясно, что теперь власть в государстве в его руках и назначенная на утро показная казнь Баярда должна создать у населения впечатление последовательной смены режимов. И вместо диктатора на виселице окажусь я. Я вспомнил слова Бейла: он хотел, чтобы я предстал перед хирургом. Значит, оцинкованная ванна все-таки пригодится. Многие знали тайну диктатора и могли прийти в замешательство, увидев труп с невредимыми ногами. Меня напичкают наркотиками, сделают ампутацию, перебинтуют культи, натянут на бесчувственное тело униформу и повесят. Обморок приговоренного не смутит публику. Она непременно заметит признаки жизни на моем лице, перед тем как затянется петля.

Послышались чьи-то шаги, и через щель в двери просочился свет раскачивающегося фонаря. Я собрался с силами. Может быть, уже идут с пилами и тяжелыми щипцами.

Возле камеры остановились двое, отворили дверь, вошли. Фонарь слепил, заставляя щуриться. Один из вошедших что-то бросил на пол.

— Надень это,— приказал он.— Босс велел, чтобы ты был в этом, когда тебя повесят.

Я узнал свой костюм, собственноручно выстиранный всего несколько часов назад. По крайней мере, он чистый. Странно, какие мелочи могут иметь значение. Меня пнули.

— Надевай, тебе сказано.

— Сейчас.

Я снял халат, натянул шерстяной мундир и брюки, застегнул пряжку. Ботинки не принесли. Понятно, Бейл не видел в них необходимости.

— Вот так. Идем, Хиэм.

Дверь со скрежетом закрылась, и свет удалился. Стало совсем темно.

Сейчас я ни о чем не думал. В голове мелькали обрывочные картины последних недель: улица, на которой меня похитили; кабинет, где Бернадотт поведал мне о моей задаче; лицо Геринга, схватившегося с пиратом на полу бального зала; рыжие волосы Барбры и ее спокойные серые глаза.

Я дотронулся до искромсанных лацканов мундира. Коммуникатор так и не помог мне. Я нащупал кончики оборванных проводков, торчащих из кромки разрезанной ткани. Красавчик Джо еще выругался тогда, наткнувшись на них ножом.

Под моим пристальным взглядом проводки соприкоснулись, и в полной темноте промелькнула крошечная искорка.

Я сидел в полной неподвижности. Пот струился по лбу. Питать призрачную надежду на спасение в безнадежном положении еще больнее, чем тупо мириться с неотвратимостью смерти.

Нащупав проводки, я снова дрожащими руками соединил их. Искра, другая.

Мозг лихорадочно заработал. Коммуникатор по-прежнему пристегнут к ремню. Динамик и микрофон потеряны, но источник питания на месте. Но станет ли передаваться сигнал, если просто соединять проводки? Неизвестно. Но можно попробовать.

Я не знал азбуки Морзе, как и никакого другого кода, но помнил сигнал SOS. Три точки, три тире, три точки, и так снова и снова. Призрачная надежда мучила меня.

Прошло много времени. Я ждал, когда же наконец явится хирург. Вероятно, Бейл послал за ним в загородный дом. Это может занять больше полутора часов, максимум два. Несомненно, столько уже прошло. Заставлять себя бодрствовать становилось все труднее. Усталость, плотный ужин и изрядное количество хорошего вина делали свое дело.

Пальцы свело, они плохо слушались и болели. В камере царил могильный холод, а одежда на мне еще не высохла. Но я продолжал соединять и разъединять проводки и смотреть на танцующие голубые искры.

Я думал о Баярде, в одиночку противостоявшем разрухе, разложению, анархии и боровшемся за сохранение остатков цивилизации на руинах мира, о галантных офицерах Империума, встречавших смерть со шпагой в руке. Вспоминал вкрадчивых господ в скучных серых фланелевых костюмах, лицемеров, сидевших в посольских кабинетах моего мира и замышлявших мелкие мошенничества и злокозненные служебные интриги,— этих мелких себялюбцев, пригревшихся в своих уютных гнездышках.

Ждать оставалось недолго. Я еще раз прикинул время. Нарочному Бейла потребуется около получаса, чтобы добраться до усадьбы. Сама дорога займет минут двадцать. Положим, еще полчаса потратят на погрузку хирургического стола, инструментов и, разумеется, оцинкованной ванны. Еще двадцать минут на обратную дорогу и, допустим, полчаса на обустройство операционной. Всего получается чуть больше двух часов. Мое ощущение времени сбилось, но, безусловно, столько уже истекло. Я соединял проводки и ждал. В какой-то момент почти задремал и едва не свалился с лавки. Но отступаться нельзя, надо стараться до последней отпущенной мне минуты.

Их приближение я расслышал издалека — слабое шарканье кожаных подошв по пыльному камню, бряцанье металла. Во рту пересохло, ноги начало покалывать. Я вспомнил о полом зубе и дотронулся до него языком. Настало и его время. Интересно, каково это на вкус и будет ли больно? Забыл о капсуле Бейл или вовсе не знач? Я глубоко вздохнул: причины для отсрочки иссякли.

Тем временем в коридоре раздались новые звуки и громкие голоса, лязг чего-то тяжелого, громкий скрежет. Видимо, стол решили установить прямо здесь, в камере. Я приник к дверной щели. Ничего — только кромешная тьма. Вдруг вспыхнул яркий свет, и я, полуослепший, отпрянул от двери.

Снова шум, потом чей-то крик. Пожалуй, они потеряют массу времени, пропихивая оборудование по узкому коридору. Глазные яблоки болели, ноги заметно дрожали. Меня вдруг замутило. Теперь зуб. Только бы хватило воли. Мысль о том, как разозлится Бейл, когда меня найдут в камере мертвым, несколько утешала. И все же я колебался. Мне не хотелось умирать. Еще столько не сделано. Я подумал еще раз выглянуть в щель — и не смог себя заставить.

Внезапно в коридоре раздался страшный грохот. Кажется, выстрелы. Я вскочил и, прищурившись против света, мельком увидел падающего спиной к двери человека. Снаружи явно что-то происходило.

Зажмурившись, я отпрянул от двери и попытался осмыслить ситуацию. Где-то рядом послышался голос. Я ничего не понимал. Голос зазвучал громче:

— Волкодав!

Я поднял голову. Мой личный позывной. Я хотел крикнуть, но поперхнулся.

— Да,— прохрипел я, подскочил к двери и заорал.

— Волкодав, где, черт возьми... Я закрыл глаза.

— Сюда, сюда!

— Там,— крикнул голос. Грохот стоял оглушительный.

— Отодвиньтесь подальше, полковник,— произнес кто-то совсем близко.— В угол, и прикройтесь!

Я подчинился. Вжался в угол и прикрыл голову руками. Раздалось пронзительное шипение, за ним мощный взрыв, от которого вздрогнул пол под ногами. Посыпались мелкие осколки, на зубах заскрипел песок. В ноздри хлынул какой-то резкий специфический запах, в голове загудело. С раскатистым звоном дверь рухнула в камеру.

Чьи-то руки подхватили меня и поволокли сквозь клубящуюся пыль к яркому свету. Щурясь, я спотыкался о разбросанные под ногами обломки.

— Убавьте свет,— выкрикнул голос.

Крики и возня уже затихали. Вдалеке нарастали другие звуки, опять донеслись голоса и топот бегущих ног.

Я снова попытался открыть глаза и на этот раз кое-что разглядел. Вокруг загородившей проход громады метались люди. Вплотную к стене стоял фургон с широко распахнутой дверью, из-за которой лучился свет. Мне помогли зайти внутрь, и я увидел провода, катушки, распределительные коробки на новом деревянном каркасе, кое-где укрепленном металлическими уголками. В тесном пространстве сгрудились люди в белой униформе. Через дверь втащили прихрамывающего солдата.

— Теперь все,— крикнул кто-то.— Жми! Свистнула пуля, полетели щепки.

Дверь с грохотом закрылась, фургон задрожал от стука, перешедшего в вой, который становился все тоньше и наконец вышел за пределы слышимости.

Кто-то взял меня за руку.

— Боже, Бриан, досталось же вам здесь!

Это был Рихтгофен. В серой униформе, со ссадиной на лице, он пристально смотрел на меня. Я попытался улыбнуться, но вдруг почувствовал ужасную слабость. Да, для таких переделок годы у меня уже не те.

— Ничего страшного,— выдавил я.— Вы как раз... вовремя.

— Мы отслеживали вашу частоту круглосуточно. Уже думали, потеряли вас, но не оставляли надежды. И вдруг четыре часа назад стал поступать сигнал. Его источник определили локаторами, вышли на эти винные погреба. Был отдан приказ патрульным разведчикам, но они здесь не помещались — места маловато. Тогда мы наскоро сколотили этот бокс и явились сюда.

— А вы быстро,— заметил я, представив себе странствие через проклятую Пустошь в аварийном боксе из сосновых досок. Мной овладела гордость за отважных людей Империума.

— Дайте место полковнику Баярду, ребята,— произнес кто-то.

Для меня освободили участок на полу, набросали на него кителя. При поддержке Рихтгофена я с великим усилием добрался до импровизированного тюфяка и упал на него. Барон еще говорил, но я уже не слышал. Странно, что же задержало тех мясников?.. Не все ли равно? Думать — тяжелый труд, а мне нужен отдых. Да, надо еще что-то сказать, о чем-то предупредить. Но никак не вспомнить...



 11

Я лежу на высоких подушках, под аккуратно расправленным одеялом в солнечной комнате. Она чем-то напоминает другую комнату, в которой я просыпался не так давно, но здесь имеется одно существенное различие. У моей постели сидит Барбра и вяжет лыжные гетры из красной шерсти. Солнечные лучи играют в высоко подобранных медно-рыжих волосах. В ее серых глазах мерцают золотые искорки, лицо ее прекрасно, и мне доставляет наслаждение любоваться ими. После моего возвращения в Империум Барбра каждый день навещает меня, читает, занимает разговорами, кормит супом и взбивает подушки. Выздоравливать в столь приятной обстановке — настоящее блаженство.

Мне дали выспаться двенадцать часов, после чего Рихтгофен, Геринг и еще несколько менее выдающихся представителей различных разведок собрались в моей палате, чтобы выслушать отчет.

После моего рассказа о встрече с Бейлом Геринг что-то шепнул двоим своим подчиненным, и те тотчас покинули комнату. Я изложил все события — трижды. Рихтгофен предупредил, что любые на первый взгляд незначительные детали могут оказаться важными, так что я ничего не опустил.

На мой взгляд, они восприняли новости спокойно. Когда остальные ушли, я вопросительно посмотрел на Рихтгофена.

— Похоже, вы не сильно удивились, узнав об измене одного из высших чинов в разведке Империума.

Рихтгофен ответил серьезно:

— Не очень, Бриан. Мы давно опасались чего-то подобного. Инспектор Бейл исчез, и его не видели почти неделю. Хватились его за день до получения вашего сигнала. Мы боялись предательства и начали расследование. Всплыли любопытные факты, в том числе несколько кратковременных отлучек инспектора в прошлом, о которых он не докладывал. Как руководитель патрульной службы, он мог всюду передвигаться свободно, и никто его не контролировал. По сути, большая часть информации об ИП-два поступала к нам от Бейла. Он легко мог представить ситуацию в выгодном ему свете. Вскрылись нестыковки между поставками компонентов МК-двигателей и тем их количеством, которое использовалось на деле. Ваш опыт вполне соответствует результатам наших проверок. Мы выявили, что несколько первых помощников Бейла тоже отсутствовали, а другие были вовлечены в кое-какие странные предприятия.

— Это плохо. Я рассчитывал поймать его здесь.

— Без сомнения, он побоялся вернуться после вашего побега,— продолжал Рихтгофен.— Вероятно, это положит конец его деятельности в нашем мире.

Но меня не оставляло сомнение. Пошел разговор о мерах, необходимых для создания своего рода станции слежения в мире ИП-два и для восстановления там порядка. Я чувствовал себя обязанным сделать это ради Бриана. Я поинтересовался возможностью вызволения оттуда моих родителей. Рихтгофен заверил меня, что над этими вопросами уже работают.

Однако мы еще не располагали способом отвратить нависшую над Империумом зловещую угрозу. Бейл по-прежнему мог свободно заниматься пиратством. Правда, его перемещения затруднялись поднятыми по тревоге челноками-разведчиками, которыми теперь командовал Геринг. Но никакой вражеской активности пока не отмечалось.

Рихтгофен убеждал меня, что проку от меня сейчас никакого. Если не считать их с Герингом ежедневных посещений, звонка от короля, которого я по-прежнему называл генералом, и умиротворяющего и одновременно волнующего присутствия Барбры по нескольку часов в день, в остальном до поправки я был предоставлен сам себе.

— Если вам лучше, Бриан,— сказала Барбра,— и если сегодня вы съедите весь суп, тогда завтра вечером у вас, может быть, хватит сил принять приглашение его величества и из королевской ложи послушать музыку на императорском балу.

— А доктор позволит? — усомнился я.— Думаю, это всего лишь проявление вежливости.

— Король очень обрадуется, если вы придете, а врач утверждает, что ваши успехи просто поразительны. Вы ведь не против пойти?

— И просто сидеть?

— Но я буду сидеть с вами, Бриан.

— Отлично. Тогда другое дело.

— По-моему, смотреть сверху на празднично одетую публику еще интереснее,— защебетала Барбра.— Это самый блестящий бал в году и единственный, на котором присутствуют все три короля и император со своими супругами. Императорский бал проводят в Стокгольме только раз в три года. Я уже бывала на подобных торжествах, так что на этот раз не прочь просто посидеть и понаблюдать. Так мы даже больше увидим.— Она лучезарно улыбалась.

Нельзя было не улыбнуться в ответ.

— А по какому случаю бал?

— В честь годовщины подписания соглашения о создании Империума. Это веселый праздник.

Так. Здесь могла таиться новая опасность, которую никто не предусмотрел. Я предоставил людям из разведки самим справляться со всеми проблемами, но мне известно о Бейле больше, чем им всем.

Вспомнился зверский налет во время прошлого праздника. Вероятно, на сей раз у каждого кавалера в расшитом рукаве найдется пистолет. Но та стычка в зале служила лишь отвлекающим маневром, дабы бандиты могли без помех установить атомный заряд.

Я резко сел на кровати. Ту бомбу передали Бейлу. Теперь он лишен возможности неожиданно напасть с челнока, поскольку патрули разведчиков засекут несанкционированную активность полей Максони — Кочини. Но доставлять бомбу нет нужды. Она уже здесь.

— Что такое, Бриан? — спросила Барбра, подавшись вперед.

— Куда Бейл подевал ту бомбу? — спросил я, глядя на нее,— ту, которую бандиты хотели установить возле бального зала? Где она сейчас?

— Я не знаю. Может, мне позвонить Рихтгофену и спросить у него?

А она молодец — не разволновалась и не растерялась.

— Да, пожалуйста,— ответил я.

С нетерпением я ждал, пока Барбра соединялась с Имперской разведкой и говорила с Манфредом. Она повесила на медный рычаг похожую на старинный почтовый рожок телефонную трубку и повернулась ко мне.

— Он не знает, Бриан. Пробовали установить, какова ее судьба, но ничего не добились.

Ясно как день: офицеры Империума по-прежнему не представляют себе, какой мощью обладает атомная бомба. Несомненно, эта штуковина осталась здесь, в Стокгольме ноль-ноль, и Бейл найдет ей применение. Он мог смести город с лица земли, если бомба достаточно мощная, а она, скорее всего, именно такова.

Мне в голову пришла еще одна мысль.

— Когда прибывают монаршие особы? — спросил я.

— Они уже в столице, в Дроттнингхольме.

Сердце у меня в груди забилось сильнее. Бейл не упустит такую возможность. В городе три короля, и где-то спрятана атомная бомба. Он должен действовать. Одним махом он обезглавит Империум, а затем предпримет полномасштабную атаку. А сражаться против ядерного оружия бессмысленно.

— Позвоните Манфреду еще раз, Барбра. Скажите ему, что бомбу необходимо разыскать, и как можно быстрее. Королей срочно эвакуировать из города, а бал отменить.

Красавица поговорила по телефону и посмотрела на меня.

— Он покинул здание, Бриан. Может, попытаться соединиться с герром Герингом?

— Да.

Я дернулся поторопить ее, но она уже разговаривала с кем-то из офиса Геринга. Барбра оказалась смекалистой девушкой.

— Его тоже нет на месте. Может, кто-то еще... Мой мозг лихорадочно работал. Манфред или Герман прислушались бы к любым моим доводам, но их коллеги — другое дело. Отменить торжество, побеспокоить монарших особ, взбудоражить город — слишком серьезные меры, чтобы прибегать к ним только на основании расплывчатых предположений. Нужно срочно найти моих друзей. Или Бейла...

Имперская разведка провела положенные розыскные мероприятия, но ничего не обнаружила. Квартира инспектора оказалась пуста, как и его небольшой дом на окраине города. И детекторы Сети не засекали в последнее время неопознанных челноков.

Есть несколько вариантов. Первый — Бейл вернулся почти одновременно со мной, проскользнув сюда еще до того, как ситуация прояснилась и пока кто-то из его людей еще контролировал станции слежения. Второй вариант — изменник намерен прорвать кордон, завязать бой и тянуть время, чтобы под шумок взорвать бомбу. Или за него это сделает сообщник.

Почему-то я склонялся к первому варианту. Он больше соответствовал характеру инспектора, насколько я успел его разгадать,— этот план коварнее и не так опасен для него лично. Если я прав, Бейл уже где-то здесь, в Стокгольме, и ждет момента, чтобы поднять город на воздух.

И этот момент — прибытие императора.

— Барбра, когда прибывает император?

— Точно не знаю, Бриан. Может быть, вечером или после обеда.

Времени оставалось мало. Нужно что-то делать. Я вскочил с кровати и пошатнулся, но Барбра успела подать мне руку.

— Вы уверены, что удержитесь на ногах, Бриан?

— Уверен или нет, но надо идти. Я не могу отлеживаться здесь, Барбра. Может, что-нибудь придумаю, выбравшись отсюда. У вас есть машина?

Я схватился за пуговицы пижамы. Нужно найти одежду. Ноги понесли меня к стенному шкафу.

— Да, машина внизу, Бриан. Сядьте, я вам помогу. Она направилась к шкафу, а я опустился на кровать.

Похоже, в последнее время моим основным занятием является восстановление подорванных сил. Всего несколько дней назад мне уже пришлось пройти через подобное удовольствие, и вот опять. Барбра повернулась ко мне с коричневым мундиром в руках.

— Это все, что здесь есть, Бриан. Облачение диктатора, что было на вас, когда вы попали в больницу.

— Сойдет.

Не стесняясь перед девушкой, я скинул пижаму и натянул потрепанный мундир, а она не стушевалась и помогла мне одеться. Мы вышли из палаты, я старался переставлять ноги как можно быстрее. Попавшаяся нам навстречу медсестра вытаращилась на меня, но остановить не посмела. У меня уже начиналось головокружение и одышка.

Выручил лифт. Я плюхнулся на стул, голова шла кругом. Помассировал грудь — она еще болела после уроков Красавчика Джо.

В кармане я нащупал что-то упругое и сразу живо вспомнил, как Гастон передал мне карточку, когда мы прятались с ним в темноте на задворках того дома под Алжиром. Здоровяк утверждал, будто на ней указан адрес штаба Большого Босса. Я выхватил карточку и прищурился на нее при тусклом свете лампы. Кабина лифта остановилась.

«Тегелуддсваген 71» — было написано на картонке выцветшим карандашом. Когда Гастон отдал мне карточку, я не придал ей значения, поскольку рассчитывал обнаружить что-нибудь более полезное. А сейчас эта мелочь могла послужить спасению империи.

— Что это, Бриан? — спросила Барбра. — Ты что-то нашел?

— Не знаю. Может, это тупик, а может, и нет.— Я протянул ей карточку.— Вы знаете, где это?

Она прочла адрес.

— По-моему, да. Это недалеко от доков, в районе пакгаузов.

— Едем.

Мы миновали окошко регистратуры и направились к боковому выходу в конце коридора. Получалось долго и в обход, но я старался преодолеть головокружение. Возле самых дверей пришлось остановиться и передохнуть, после чего я вышел на тротуар и присел на каменную скамью под липой. В ту же минуту Барбра выехала из-за угла в красном кабриолете с низкой подвеской. Я забрался в машину, и мы стремглав рванули на запад.

На улицах имперского Стокгольма машин не много. Обладание автомобилем не превратилось здесь в общенациональную манию или признак касты. Мы приступом взяли мост и полетели по Кунгсгатан, подрезали огромный зеленый лимузин под мостом и свернули через Стуреплан к Хумлегорден. Засвистел бравый полицейский, возмущенно зазвенел трамвай, но мы снова набирали скорость.

Целых четыре дня я провалялся в постели, а где-то поджидала своего часа бомба. Теперь же время на исходе, и я вынужден сломя голову нестись наугад. Если бы удалось связаться с Манфредом или Германом и выяснить точное время прибытия императора, мы могли бы составить план действий и подготовить чрезвычайные меры. Но сейчас оставалось только это — сумасшедшая гонка и отчаянная надежда на то, что мы идем по верному следу и еще не слишком поздно.

Взвизгнув покрышками, мы свернули за угол и притормозили между двумя рядами унылых пакгаузов с темными окнами и фасадами из красного кирпича, на которых красовались выписанные аршинными буквами названия пароходных компаний, хозяев этих зданий.

— Вот эта улица,— сказала Барбра.— Дом семьдесят один?

— Да. Это тридцать третий. Должно быть, через квартал или два.

— Вот шестьдесят девять. Наверное, следующий, но я не вижу номера.

Машина остановилась.

— Выходим.

Я ступил на усыпанный песком тротуар тихой улицы, над которой нависали мрачные дома. К запаху смолы и мешковины примешивался аромат морской воды.

Номера на возвышавшемся перед нами здании не обнаружилось. Барбра обогнула машину, прошла немного вперед и вернулась.

— Должен быть этот. Следующий семьдесят третий.

Сбоку от погрузочной площадки, устроенной прямо перед фасадом, виднелась небольшая дверь. Подергали ручку: заперто. Прислонившись к двери, я задумался.

— Барбра, принесите мне, пожалуйста, домкрат или монтировку.

Не хотелось втягивать девушку в это дело, но выбирать не приходилось. Одному мне не справиться.

Она вернулась с приплюснутым стальным прутом длиной в восемнадцать дюймов. Я вставил его в широкую щель у двери и потянул на себя. Что-то треснуло, створка дрогнула и отворилась.

Внутри было темно. Мы вошли и закрыли за собой дверь. Вверх во мрак уходила лестница. Боковая дверка за коротким коридором вела в забитое ящиками просторное помещение. То, что мы ищем, должно находиться выше по лестнице. Предстояло нелегкое восхождение. Барбра подала мне руку, и мы стали подниматься.

Перешагивая через ступеньки, мы вскарабкались на три лестничных пролета. Я обливался потом и уже подумывал, что вот-вот расстанусь со своим обедом. Пришлось сесть и некоторое время старательно дышать носом. Болезненное состояние несколько отодвинуло мысли о том, что в любую минуту в небе над Стокгольмом может вспыхнуть второе солнце. Мы двинулись дальше.

Через пять пролетов мы вышли на площадку. Перед нами красовалась дверь, прочная, из дерева с красными прожилками, и с новым замком. Похоже, открытие не за горами.

Я попробовал подступиться к двери со стальным ломиком, но безуспешно. Барбра придумала поковыряться в замке длинной булавкой с крупным сапфиром. Это тоже ничего не дало. Тогда я присмотрелся к болтам дверных петель. Они казались не такими надежными, как замок.

Работа заняла пятнадцать минут, каждая из которых стоила мне года жизни. Наконец я дернул ломик в очередной раз, и последний болт покатился по полу. Дверь вывернулась и прислонилась к стене.

— Постойте здесь,— сказал я и шагнул в оклеенную обоями прихожую.

— Я с вами, Бриан,— ответила храбрая девушка, и я не стал спорить.

Мы оказались в красивой квартире, обставленной даже с некоторой роскошью. Персидские ковры устилали пол; под солнечными лучами, пробивавшимися сквозь пыль на треснутых оконных стеклах, поблескивала добротная старинная мебель тикового дерева; на полках в тени шелковых японских свитков замерли глянцевые статуэтки из слоновой кости. Посреди комнаты красовалась замысловато расписанная ширма. Обогнув парчовую оттоманку, я приблизился к ширме и заглянул за нее.

На легком алюминиевом треножнике покоилась бомба.

Две тяжелые отливки, прикрепленные болтами к центральному фланцу, и несколько проводков, протянутых к небольшой металлической коробке внизу. Посередине на боковом изгибе — четыре маленьких отверстия, расположенные в виде квадрата. И все. Но этого достаточно, чтобы от города остался гигантский дымящийся кратер.

Я не имел представления, активирована бомба или нет. Наклонился, прислушался. Тиканья часового механизма не слышно. Мне подумалось, не стоит ли перерезать торчавшие проводки, похожие на какое-то временное приспособление, но я не стал рисковать. А вдруг это спровоцирует детонацию?

Барбра остановилась рядом.

— Бриан, вы нашли ее! — воскликнула она.

— Да. Это она. Но когда она взорвется?

Вдруг меня охватило непостижимое ощущение невесомости, будто я уже превратился в облачко раскаленного газа. Голова усиленно работала. Нужно убрать эту штуку отсюда.

— Барбра, осмотрите квартиру. Может быть, вы заметите что-нибудь важное. А я позвоню Манфреду и вызову сюда саперную команду. Посмотрим, можно ли тронуть эту штуковину.

Я набрал номер Имперской разведки. Манфреда не оказалось на месте, и там не знали, чем он мог быть занят.

— Срочно отправьте сюда людей,— крикнул я.— Кого-нибудь, кто хотя бы сумеет определить, можно ли трогать эту штуку.

Парень на том конце линии ответил, что должен проконсультироваться с генералом таким-то. Я еще что-то прокричал в трубку, но кто я такой для косного бюрократа? Представители этой породы встречаются даже здесь.

— Когда прибудет император? — спросил я.

Он извинился и сообщил, что не имеет права разглашать распорядок дня императора. Я бросил трубку.

— Бриан,— крикнула Барбра.— Взгляните сюда.

Я подошел к двери в соседнюю комнату. Все помещение занимал двухместный челнок. В открытый люк виднелось роскошное внутреннее убранство — Бейл позаботился о собственных удобствах даже для коротких путешествий. Значит, вот на чем он перемещался с родной линии на ИП-два. Челнок здесь, а значит, Бейл в городе и должен вернуться в квартиру до того, как взорвется бомба.

Однако нельзя исключить, что бомба уже отсчитывает свои последние секунды, а Бейл находится где-то далеко, в безопасном месте. Тогда уже ничего не поделать. Но если он рассчитывал сюда вернуться, настроить таймер и удалиться на спрятанном в спальне челноке — его еще можно остановить.

— Барбра, непременно разыщите Манфреда или Германа. Я останусь здесь и дождусь возвращения Бейла. Если вы их найдете, скажите, чтоб они быстро прислали сюда людей, которые хотя бы попытаются обезвредить эту штуку. Я не смею прикасаться к ней. К тому же нужно не меньше двух человек, чтобы сдвинуть ее с места. Если получится, мы погрузим ее в челнок и отправим отсюда прочь. Я пока буду звонить. Не знаю, где их искать, но вы уж постарайтесь.

Серые глаза смотрели на меня.

— Я бы предпочла остаться с вами, Бриан. Но понимаю, что должна идти.

— Вы удивительная девушка, Барбра,— ответил я.

Теперь я остался один, если не считать зловещей сферы за ширмой. Однако следовало подготовиться к возвращению хозяина. Я направился к наружной двери, прислоненной к шершавой кирпичной стене на лестничной площадке, убрал задвижку замка, затем развернул дверь, вставил ее на место, закрепил петли болтами, закрыл и запер на замок.

Возвратившись в шикарную комнату, я принялся осматривать ящики, бумаги на столе. Нужно найти хоть что-то, хотя бы какой-нибудь намек на гнусные замыслы Бейла. Я не обнаружил никаких подсказок, зато нашел длинноствольный револьвер двадцать второго калибра и маленький пистолет тридцать второго, спрятанные под бельем в яхцике комода. Первый оказался заряжен. Это кстати. Его я сунул в карман, а второй пистолет бросил под кушетку. Мне даже в голову не приходило, как действовать, когда вернется Бейл. Драться с ним я был не в состоянии. Теперь у меня появлялся шанс на успех.

Я выбрал место, куда мог спрятаться при первых признаках возвращения хозяина квартиры,— кладовку в прихожей. Таким образом бомба отсекается от наружного выхода.

Наткнувшись на небольшой шкафчик-бар, я налил себе пару глотков шерри, опустился в дорогое кресло и попытался расслабиться. Постоянное напряжение отнимало слишком много энергии. Желудок превратился в тугой узел. Из-за ширмы мне был виден краешек бомбы. Интересно, предусмотрен ли какой-нибудь предупредительный сигнал перед детонацией. Я навострил слух, не издаст ли безмолвный истребитель городов неожиданный щелчок или гудение.

Но я услышал не щелчок, а шуршание подошв по деревянному полу за дверью. На секунду я застыл будто парализованный, затем вскочил, бросился в кладовку и скрылся за дверью. Снял револьвер с предохранителя и притаился.

Шаги раздавались уже совсем близко, они резали слух в мертвой тишине пустого дома. Щелкнул ключ в замке, и в следующее мгновение показалась массивная фигура главного инспектора Бейла, предателя. Его лысая головка казалась вдавленной в плечи. Он как-то воровато огляделся и снял плащ. Я уже решил, что сейчас он шагнет к кладовке, но Бейл бросил плащ на спинку стула.

Он сразу подошел к ширме и пристально посмотрел на бомбу. Я легко мог застрелить его, но не имел права. Сначала необходимо выяснить, приведена ли бомба в боевую готовность и можно ли ее сдвинуть с места. Бейл — единственный человек в Империуме, умеющий обращаться с этим устройством. Неплохо бы взять его на мушку и заставить обезвредить бомбу, но подобные номера проходят только в кино. Он вполне мог оказаться фанатиком, способным назло всем запустить механизм, поняв, что его план потерпел крах.

Оставалось наблюдать. Изменник склонился к бомбе, достал из кармана маленькую коробочку, долго смотрел на нее. Затем взглянул на часы, подошел к телефону. Он обменялся с кем-то несколькими фразами, но мне удалось расслышать только слабое бормотание. Потом Бейл скрылся в соседней комнате, и я уже собрался последовать за ним, чтобы помешать ему воспользоваться челноком. Но он вернулся, снова взглянул на часы, сел и открыл небольшой ящичек с инструментами, лежавший на столе. И принялся копаться в металлической коробочке тонкой отверткой. Значит, это и есть взводной механизм. Я старался дышать как можно тише и не думать о боли в ногах.

Вдруг в тишине прогремел телефонный звонок. Предатель вздрогнул и вскинул взгляд, положил отвертку на стол и подошел к телефону. Он уставился на него, прикусив губу. После пятого звонка телефон умолк. Интересно, кто бы мог звонить сейчас?

Бейл вернулся к работе. Нахмурив брови, он сосредоточенно закрыл коробочку крышкой. Затем он встал, приблизился к бомбе, облизал губы и наклонился над ней. Теперь он готов ее активировать. Больше ждать нельзя.

Я резко распахнул дверь. Бейл порывисто выпрямился и схватился за грудь, потом бросился к висевшему на стуле плащу.

— Ни с места, Бейл,— гаркнул я.— Иначе буду стрелять.

Казалось, глаза у инспектора вот-вот выскочат из орбит. Он запрокинул голову, открыл и снова закрыл рот. Похоже, я действительно застал его врасплох.

— Сядьте туда — Я взмахнул пистолетом и шагнул в комнату.

— Баярд,— произнес Бейл хриплым голосом.

Я молчал. Ясно, что сейчас бомба безопасна. Оставалось только дождаться прибытия оперативной группы и передать им Бейла. Потом можно загрузить бомбу в челнок и отправить ее в Пустошь.

Но самочувствие мое отнюдь не улучшалось. Я подошел к креслу и сел, стараясь не показывать своей слабости. Пришлось снова втягивать воздух через нос. Если начну терять сознание, Бейла придется пристрелить. Нельзя допустить, чтобы он снова подверг Империум смертельной угрозе.

Мне немного полегчало. Бейл стоял неподвижно и таращился на меня.

— Слушайте, Баярд,— начал он,— Я возьму вас в долю. Клянусь, я согласен дать вам половину. Я оставлю ИП-два в ваше полное распоряжение, а себе возьму свою родную линию. Здесь на всех хватит. Только уберите пистолет...— Он облизал губы и шагнул ко мне.

Я шевельнул стволом и нажал на курок. Пуля чиркнула по рукаву его рубашки и ударилась в стену. Бейл опустился в кресло. Еще чуть-чуть — и он был бы мертв. Надо держать себя в руках.

Однако это должно произвести на него впечатление.

— Как видите, я умею обращаться с этой игрушкой,— сказал я.— Всего в четверти дюйма от руки и навскидку; неплохо, правда? Лучше не дергайтесь.

— Вы должны меня выслушать, Баярд. Какое вам дело до этих попугаев? Они вас похитили, подставили под удар и ничего не предложили взамен, кроме листка картона. Разве вы не видите, что вас используют, превращают в инструмент в чужой игре? Наплели вам чепухи про достославный Империум. Что ж, обещаю покорить его силой, с помощью этой бомбы. Я способен воспользоваться властью не хуже любого другого — и я разделю ее с вами. Мы станем править как абсолютные монархи...

Бейл говорил и говорил, а я погрузился в размышления. И правда, с какой стати я стараюсь ради Империума? Я не был уверен, что знаю ответ на этот вопрос. Но я знал, что верю в его высокие цели, в его добропорядочность, в мужество и elan[16] его народа. Должно же существовать нечто такое, чему я могу быть предан без задней мысли. Много лет жизни я отдал службе своей стране, там, в тошнотворном и упадочном мире, из которого явился. Я видел ничтожество, мелочность, откровенную продажность, но, несмотря на это, старался верить в полезность моей работы. В конце концов, я бы скорее ушел в отставку, не в силах продолжать службу. И в день моего ухода гранитные стены посольской канцелярии показались бы мне не более холодными, чем взгляды моих коллег. Может быть, я несколько драматизировал свое положение, но факт оставался фактом: как бы добросовестно я ни старался выполнять свои обязанности, всегда торжествовали мелкие, бесчестные людишки.

Здесь же я встретил таких людей, как Винтер, готовых умереть, если того требовал долг. Как Рихтгофен и его команда, способных вести утлый челнок сквозь ужасы Пустоши и хранить верность человеку из другого мира. И здесь я повстречал несравненную Барбру.

Можно цинично высмеять их вычурные мундиры, наследные титулы, помпезность и церемонность — это смех самодовольного и разочарованного в жизни человека над блестящим романтиком. Но нельзя смеяться над офицерами, бросавшимися с саблями в руках навстречу автоматному огню во время атаки на дворец, или над женщинами, неколебимо стоявшими за их спинами.

Не было необходимости что-либо объяснять или извиняться. Мир Империума заслуживал моей преданности, и я буду насмерть стоять за него перед лицом жалких маньяков вроде Бейла.

— ...займет всего мгновение, и мы в безопасности. Как вам это?

Взгляд Бейла горел алчностью. Я не знаю, о чем он говорил. Должно быть, он воспринял мое молчание за колебания и снова встал и двинулся на меня. В комнате стало темнее, я потер глаза. Мне действительно становилось хуже, я совсем ослаб. Сердце отчаянно билось в груди, желудок свело. В таком состоянии я уже не мог контролировать ситуацию.

Бейл замер. Видимо, сообразил наконец, что я на грани обморока. Он пригнулся и с ревом бросился на меня. Я дважды выстрелил, предатель в изумлении отшатнулся, но удержался на ногах.

— Нет! Баярд, ради бога! — завизжал он.

У меня еще хватит сил убить его. Я поднял пистолет, прицелился и выстрелил. Дрогнула картина на стене. Бейл отскочил в сторону. Неизвестно, попал я в него или нет. Я терял сознание, но не мог позволить ему уйти. Сделав еще два выстрела, я понял, что это у меня глазах темнеет, а вовсе не в комнате. Бейл вскрикнул. Он не смел устремиться в прихожую или туда, где его дожидался челнок. Тогда ему пришлось бы пройти мимо меня. Дрожащими руками я опять нацелил пистолет, и изменник с воплем нырнул в другую дверь. Я выстрелил и сквозь надвигающийся мрак услышал раскатистое эхо.

Я пребывал без сознания всего несколько минут и очнулся по-прежнему в кресле. Пистолет лежал у меня на коленях. Опрокинутая ширма навалилась на смертоносный шарик. От испуга я даже выпрямился. Неужели Бейл активировал бомбу? И где он? В памяти отпечаталось только, как он юркнул в ту дверь. Я встал, ухватившись за кресло, с трудом восстановил равновесие и шагнул к двери. Послышался странный звук, похожий на плач, будто в дальнем конце переулка орала кошка. Я заглянул в комнату — вдруг Бейл валяется где-нибудь на полу. Никого. Окно открыто, занавеска полощется на ветру. Видимо, в панике инспектор не выдержал и выпрыгнул из окна. Я подошел к окну и вновь услышал странный вой.

Он висел, вцепившись в карниз дома на той стороне переулка, в пятнадцати футах от меня. И стонал. На левой штанине у него расползлось длинное темно-красное пятно, а с носка ботинка с высоты пятого этажа на мостовую капала кровь.

— Боже, Бейл! — воскликнул я.— Что вы натворили? Меня охватил ужас. Я был готов застрелить его, но видеть, как он висит на том карнизе,— совсем другое дело.

— Баярд,— прохрипел он, — больше не могу держаться. Ради бога...

Что делать? Для геройских поступков я слишком ослаб. Я отчаянно озирался по комнате в надежде найти хотя бы жердь или кусок веревки. Ничего. Сдернул простыню с кровати, но она оказалась слишком коротка: таких понадобится две или три, да и то мало. И потом, даже сумей Бейл за них ухватиться, мне его все равно не удержать. Я кинулся к телефону.

— Оператор,— закричал я.— Человек вот-вот упадет с крыши. Вызовите пожарную команду с лестницами, срочно, улица Тегелуддсваген, семьдесят один, пятый этаж.

Я бросил трубку и снова побежал к окну.

— Держитесь, Бейл. Помощь уже вызвана. Очевидно, он пытался допрыгнуть до соседней крыши, полагая, что я его преследую. Но из-за раны в ноге потерпел неудачу.

Я вспомнил, как Бейл отправил меня в убийственную экспедицию, заранее зная, что мое перевоплощение обречено на провал, поскольку ноги у меня невредимы. Вспомнил челнок, который должен был уничтожить нас по дороге. Вспомнил операционную в конспиративном особняке где предатель намеревался искалечить меня в своих целях. Я вспомнил, как Бейл расстрелял моего вновь обретенного друга и брата, и ночь, проведенную в промозглой камере в ожидании мясника. И все-таки я не желал, чтобы он погиб таким образом.

Вдруг он закричал и стал судорожно брыкаться. Он попытался закинуть ногу на карниз, держась за край побелевшими от напряжения руками, но нога соскользнула. Он снова затих. Я стоял у окна уже пять минут плюс еще какое-то время пробыл без сознания. Столько уже провисев на карнизе, Бейл вряд ли продержится долго.

— Крепитесь, Бейл! — крикнул я.— Еще немного. Не дергайтесь.

Он висел в тишине. Кровь капала с ботинка. Я взглянул вниз и вздрогнул.

Вдали послышался слабый вой сирены: у-у-у, у-у-у. Я бросился к двери, распахнул ее и прислушался. Внизу раздались тяжелые шаги.

— Сюда! — крикнул я.— Верхний этаж. Развернувшись, я побежал к окну. Бейл оставался в том же положении. Затем одна рука у него соскользнула, и он повис на другой, слегка раскачиваясь.

— Они уже здесь, Бейл. Еще несколько секунд...

Он не попытался снова схватиться за карниз. И не произнес ни звука. Шаги уже гремели по ближайшему лестничному пролету, и я опять закричал.

Я повернулся к окну в момент, когда он сорвался в полном безмолвии, галстук развевался у него за плечом. Я не видел, как он упал, лишь услышал звук удара — дважды.

Я отпрянул от окна. Здоровые парни с криками выглядывали наружу, суетились вокруг. Я доплелся до кресла и опустился в него, чувствуя себя опустошенным. Кругом шумели и сновали люди. Но я почти не замечал их. Прошло довольно много времени, прежде чем я наконец увидел Германа, а вслед за тем надо мной склонилась Барбра. Я порывисто протянул ей руку.

— Отвезите меня домой,— попросил я. Заметив Манфреда, я добавил:

— Бомба... безопасна. Погрузите ее в челнок и избавьтесь от нее.

— Мои ребята уже заняты этим, Бриан,— ответил Рихтгофен.

— Вы только что упомянули о доме,— проговорил Геринг.— Со своей стороны — и Манфред, я уверен, со мной согласится — ввиду ваших чрезвычайных заслуг перед Империумом я предлагаю доставить вас домой, как только позволит состояние вашего здоровья, если вы сами того пожелаете. Надеюсь, вы останетесь с нами. Но выбирать вам.

— Мне нечего решать,— ответил я.— Выбор сделан. Мне здесь нравится, и по многим причинам. Во-первых, я могу следовать привычным клише ИП-три, только здесь они мне кажутся куда свежее. А что касается дома...— Я взглянул на Барбру.— Дом там, где сердце.

 По ту сторону времени  © Перевод А. Кузнецовой. 

  1

В один из тех безмятежных, тихих вечеров, когда краски заката задерживаются в небе даже дольше, нежели это можно объяснить июнем в Стокгольме, любуясь из французского окна сменой бледно-розовых, медно-золотых и электрически-синих тонов, я уловил зарождающийся в основании черепа зуд, ранее знакомый мне как предвестник неприятностей. Больших неприятностей.

Пронзительно зазвенел телефон. Побив все рекорды по забегам на короткие дистанции, я схватил старомодный, в бронзовой отделке аппарат имперского производства и, выждав секунду, чтобы не сорвался голос, произнес «алло».

— Полковник Баярд? — поинтересовались на том конце провода.— С вами хочет поговорить господин Рихтгофен. Одну минуточку, пожалуйста...

Сквозь ведущую в столовую открытую арку я видел темное сияние рыжих волос Барбры. Люк как раз продемонстрировал ей очередную бутылку вина, и моя супруга кивнула, остановив выбор на ней. Пламя свечей в витых люстрах мягким светом ложилось на белоснежный лен, искрилось в хрустале, металось по редкому старинному фарфору и тускло отражалось от столового серебра. С тех пор как Люк сделался нашим мажордомом, любой прием пищи превращался в изысканную трапезу. Вот только аппетит у меня вдруг разом улетучился. Почему? Ведь Рихтгофен помимо того, что возглавлял Имперскую разведку, был еще и моим близким другом...

— Брайан? — Из динамика, выполненного в форме колокола, раздался знакомый голос с еле уловимым акцентом.—- Рад, что застал тебя дома.

— Что стряслось, Манфред?

— Да вот...— Казалось, он несколько смущен.— Ты пробыл дома весь вечер?

— Мы вернулись с час назад. Ты пытался со мной связаться?

— Нет-нет. Но тут возникло небольшое дельце...— Последовала пауза.— Брайан, не мог бы ты найти время заехать к нам в штаб-квартиру?

— Разумеется. Когда?

— Так... а сегодня?..— Он снова замялся. То, что нашлась причина, способная ввергнуть в замешательство этого человека, само по себе казалось довольно странным.— Прости, что беспокою тебя дома, Брайан, но...

— Буду через полчаса. Люк расстроится, но, думаю, переживет. Ты можешь объяснить, в чем дело?

— Боюсь, не могу. Не исключено, что линии прослушиваются. Пожалуйста, передай мои извинения Барбре... и Люку тоже.

Барбра поднялась и вышла из-за стола.

— Брайан, кто это был...— Тут она увидела мое лицо.— Неприятности?

— Не знаю. Постараюсь вернуться поскорее. Должно быть, что-то важное, иначе Манфред не стал бы звонить.

Я проследовал через зал к себе в спальню, переоделся, взял шляпу и плащ — ночи в Стокгольме прохладные — и вышел в прихожую, где меня уже поджидал Люк со своим неизменным мрачно-неодобрительным выражением на физиономии и маленьким приспособлением, похожим на клубок из кожаных ремешков и стальной проволоки.

— Это мне не понадобится,— попытался отмахнуться я.— Обычная поездка в штаб.

— Возьмите, сэр.

Я-то знал, что на самом деле кислая мина моего мажордома великолепно маскировала истовую преданность. Не в силах сдержать улыбку, я забрал у Люка автоматическую кобуру, закатал правый рукав и пристегнул ее к предплечью. При легком движении запястья крохотный жук-пистолет, формой и цветом копирующий плоский, обкатанный водой камушек, хлопнулся мне в ладонь.

— Исключительно ради твоего спокойствия, Люк.— Я защелкнул оружие на место.— Вернусь через час. Может, раньше.

И нырнул в сияние больших угловатых каретных фонарей с толстыми стеклами, отбрасывавших ностальгически желтый свет на гранитную балюстраду. Спустившись по широким ступеням к машине, нетерпеливо урчавшей двигателем, я скользнул за толстый, отделанный дубом руль. Мой автомобиль захрустел гравием, отъезжая от крыльца, пробрался между тополей и выкатил в открытые железные ворота.

Впереди у края тротуара притулилась машина с погашенными фарами. Стоило мне появиться на мощенной булыжником городской улице, она сразу тронулась с места и заняла позицию передо мной. В зеркало заднего вида я заметил второй автомобиль, вывернувший из-за угла и пристроившийся сзади. На массивной решетке его радиатора в свете встречных фар россыпью самоцветов полыхнул замысловатый вензель Имперской разведки. Вот это да! Манфред даже готов обеспечить меня эскортом, лишь бы я направился прямиком к нему.

Дорога до штаб-квартиры занимала минут десять. Широкие, мягко освещенные улицы старой столицы в общих чертах напоминали Стокгольм моего родного континуума, однако здесь, в Империуме, на линии ноль-ноль, в центре бескрайней Сети альтернативных миров, открытых благодаря МК-приводу, цвета отчего-то казались чуть ярче, вечерний ветерок чуть свежее, а магия жизни — чуть ближе.

Вместе со своими провожатыми я пересек мост Норрбро, резко свернул направо между колоннами из красного гранита в короткий переулок и, помахав часовому в вишневом мундире, тут же взявшему «на караул», миновал массивные кованые ворота. Широкие двери из полированного, окованного железом дуба, возле которых я остановил машину, украшала бронзовая табличка «Kungliga svenska spionage[17]. Рядом резко взвизгнули тормоза, и захлопали, открываясь, двери.

К тому моменту, когда я выбрался из автомобиля, четверо мужчин из машин сопровождения с непринужденным видом взяли меня в полукольцо. Одного из них я узнал. Этот сетевой агент несколько лет назад доставлял меня в неприятное местечко под названием ИП-2. Он подчеркнуто нейтрально кивнул в ответ на мое приветствие и произнес:

— Вас ждут в кабинете барона фон Рихтгофена, полковник.

Я лишь хмыкнул и стал подниматься по лестнице, не в силах отделаться от любопытного ощущения, будто мой эскорт напоминает не столько почетный караул, сколько группу переодетых полицейских, собравшихся без лишнего шума произвести задержание особо опасного преступника.

Когда я вошел в кабинет, Манфред встал. Взгляд, которым он наградил меня, был странен. Казалось, барон в течение последнего часа бился над формулировкой того, что ему сейчас предстояло озвучить, да так и не нашел подходящего варианта.

— Брайан, я вынужден попросить тебя о снисхождении,— наконец выдавил он,— Пожалуйста, вот кресло. Возникла несколько... э-э... затруднительная ситуация.— Манфред вновь встревоженно посмотрел на меня.

В данный момент передо мной стоял вовсе не тот учтивый, никогда не теряющий самообладания фон Рихтгофен, которого я привык видеть ежедневно в ходе исполнения обязанностей полковника Имперской разведки. Я сел, отметив продуманное расположение четырех вооруженных агентов. Четверо, сопровождавшие мою машину, также просочились в кабинет и молча встали поодаль.

— Продолжайте, сэр.— Я решил удерживаться в духе происходящего и перешел на официальный тон.— Понимаю, дело есть дело, и смею лишь надеяться, что в свое время мне предоставят все необходимые объяснения.

— Я должен задать тебе несколько вопросов, Брайан,— несчастным голосом произнес Манфред.

Он тяжело опустился в кресло. Морщины на его лице вдруг проступили четче, напомнив о почти восьмидесяти годах. Барон провел узкой ладонью по гладким железно-серым волосам, затем резко выпрямился и откинулся на спинку кресла с тем видом, какой бывает у человека, решившего скорее покончить с неприятным делом, отвертеться от которого все равно нет никакой возможности.

— Девичья фамилия вашей жены? — произнес он.

— Лудане,— бесстрастно ответил я.

В чем бы ни заключалась игра, надо соблюдать правила. Манфред знает Барбру дольше моего. Они вместе с ее отцом тридцать лет прослужили на должности имперских агентов.

— Где вы познакомились?

— Около пяти лет назад — на королевском балу Середины Лета, в ночь моего прибытия сюда.

— Кто еще присутствовал в тот вечер?

— Вы, Герман Геринг, старший капитан Уинтер...— Мне не составило труда перечислить еще с дюжину гостей, приглашенных на то увеселительное мероприятие, столь трагично оборвавшееся нападением бандитов из кошмарного мира, известного как ИП-2,— Уинтера там убили,— добавил я,— ручной гранатой, которая предназначалась мне.

— Кем вы работали — изначально?

— Был дипломатом — американским дипломатом,— пока ваши сотрудники не похитили меня и не доставили сюда.

Последнее замечание я адресовал лично барону в качестве тонкого намека. Какая бы причина ни заставила сейчас моего старого друга устраивать мне допрос, словно подозрительному незнакомцу, именно его идея послужила изначальной причиной моего вынужденного визита в мир Империума. За мгновение до того, как перейти к следующему вопросу, он явно заметил подколку.

— Ваш род занятий здесь, в Стокгольме ноль-ноль?

— Вы предоставили мне чудную работу в разведке. Я офицер Службы сетевого наблюдения...

— Что такое Сеть?

— Совокупность альтернативных линий развития; матрица одновременных реальностей...

— Что такое Империум? — прервал он.

Судя по всему, меня подвергли скоростному допросу — методу, применяемому для сбивания допрашиваемого с толку и позволяющему выявить пробелы в его легенде. Пожалуй, с менее приятным способом проведения дружеской беседы мне еще сталкиваться не доводилось.

— Верховное правительство А-линии ноль-ноль, в которой был создан МК-генератор.

— Как расшифровывается аббревиатура МК?

— Максони — Кочини — ребята, которые изобрели эту штуку в тысяча восемьсот девяносто третьем...

— Как используется МК-эффект?

— Это привод, на котором работают сетевые челноки.

— Где осуществляются сетевые операции?

— По всей Сети — за исключением Пустыни, разумеется...

— Что такое Пустыня?

— Все А-линии в пределах тысяч координат от линии ноль-ноль представляют собой адскую пучину радиации или...

— Как возникла Пустошь?

— В результате ошибок при освоении работы с МК-эффектом. Вы, обитатели ноль-ноль,— единственные, кто научился им управлять...

— Что такое линия ноль-ноль? Я обвел помещение рукой.

— Вселенная, в которой мы пребываем на данный момент. Альтернативный мир, где МК-поле...

— У вас есть шрам на правой стопе?

Я улыбнулся — совсем чуть-чуть — смене направления допроса.

— Угу. В том месте, где старший инспектор Бейл прострелил мне ее. Между большим пальцем и...

— Зачем вас доставили сюда?

— Вы хотели, чтобы я сыграл роль диктатора в месте под названием ИП-два...

— Существуют ли иные обитаемые А-линии в пределах Пустоши?

Я кивнул.

— Две. Одна — истерзанное войной место с общеисторической датой около тысяча девятьсот десятого года; вторая — мой родной мир, так называемый ИП-три...

— У вас есть пулевой шрам на правом боку?

— Нет, на левом. У меня также имеется...

— Что такое общеисторическая дата?

— Дата, начиная с которой история альтернативной линии приобретает собственное направление...

— Каково было ваше первое задание в должности полковника разведки?

Я ответил на этот вопрос и на множество других. В течение следующих полутора часов он охватил каждую частицу моей частной и общественной жизни, забирался в такие странные закоулки ничем не примечательных событий, о каких мог знать только я — и он. И все время восемь вооруженных людей маячили поблизости, молчаливые, готовые в любую секунду...

Меня уже начала утомлять роль человека, непринужденно воспринимающего ситуацию, когда барон вздохнул, положил обе ладони на стол — в моем сознании испуганно промелькнул образ незаметно убранного в ящик пистолета—и посмотрел на меня с более нормальным выражением лица.

— Брайан, в нашей с тобой нелегкой профессии человек нередко сталкивается с необходимостью выполнять довольно неприятные обязанности. Вызвать тебя сюда подобным образом...— Он кивнул агентам, и те бесшумно испарились.— Да еще под стражей, чтобы допросить как обыкновенного подозреваемого,— эта обязанность была самой неприятной. Могу только заверить тебя, что для этого имелись самые веские причины и теперь вопрос разрешен, к моему полному удовлетворению.— Он встал и протянул мне руку.

Я тоже поднялся, чувствуя, как в горле клокочет готовая вот-вот прорваться наружу ярость. Рукопожатие вышло коротким и официальным — пусть Манфред видит мое нерасположение.

— Позже, Брайан,— может, завтра — я смогу дать объяснения по поводу сегодняшнего фарса, а пока прошу тебя принять мои личные извинения за те неудобства, ту нелепую ситуацию, в которую я был вынужден тебя ввергнуть. Это было в интересах Империума.

Я исторг вежливый, но лишенный энтузиазма звук и поспешил откланяться. Что бы там ни произошло, у Рихт-гофена, без сомнения, имелись самые веские причины так поступить, однако особого облегчения данный вывод мне не принес, равно как и ничуть не уменьшил мое любопытство. Но будь я проклят, если стану сейчас лезть к нему с расспросами.

По пути к эскалатору за мной уже никто не следил. В полном одиночестве я спустился на первый этаж и вышел в коридор, выложенный белым мрамором.

Где-то в дальнем конце широкого вестибюля послышались торопливые шаги. Грохнула с загадочным оттенком окончательности дверь. Я застыл, словно хищник, пробующий носом воздух, перед тем как ступить на новую опасную территорию. Казалось, над безмолвным зданием нависла атмосфера близкой беды.

Я поймал себя на том, что принюхиваюсь вполне по-настоящему. Ноздри уловили запах тлеющего дерева и пластика — намек на близкий дым. Резво, но бесшумно я потрусил в направлении источника, благо читалось оно со всей очевидностью. Я миновал широкое подножие Парадной лестницы, ведущей в приемную этажом выше, и, отшатнувшись, замер как вкопанный. Мой взгляд уперся в пятно, темневшее на полу посреди сияющего мрамора. Второе я едва не пропустил. Более бледное, оно располагалось примерно в двух ярдах от первого. Сама форма обеих отметин не вызывала ни малейшего сомнения: на белоснежных плитах остались отпечатки чьей-то обуви. В шести футах дальше по коридору я заметил очередное бледное пятно — словно кто-то наступил в горячий деготь и теперь оставлял за собой грязные следы.

Цепочка пятен уходила влево, к боковому коридору. Я бросил взгляд вдоль слабо освещенного прохода. Окружающая обстановка почему-то напомнила мне морг после закрытия. Та же умиротворенная тишина и та же атмосфера печального труда — как совершённого, так и предстоящего.

Прокравшись вдоль коридора, я остановился на пересечении с другим и поглядел в обе стороны. Запах несомненно усилился — теперь воняло еще и паленой краской.

Темные отметины привели меня за угол. Двадцать футов пола представляли собой большой выжженный шрам, а вокруг следы — множество следов. Имелись также брызги крови и оставленный на стене отпечаток окровавленной ладони, вдвое больше моей, при виде которого у меня машинально напряглось запястье — тело вспомнило о жуке-пистолете, столь настойчиво всученном мне Люком. Под табличкой «служебная лестница» на дверном косяке виднелся второй отпечаток, но, в отличие от предыдущего, обрамленный вспучившейся и почерневшей краской.

Я замер перед закрытой дверью. Пальцы мои легли было на полированную бронзовую ручку, но рефлекторно отдернулись в сторону. Металл оказался горячим на ощупь. Я обернул руку носовым платком и снова взялся за ручку.

Узкие ступени уходили вниз, растворяясь в темноте и запахе горелого дерева. Я потянулся к настенному выключателю, затем передумал, бесшумно закрыл за собой дверь и двинулся по лестнице. Достигнув ее подножия, я выждал минуту, прислушиваясь, после чего осторожно высунул голову из-за угла, оглядел темное цокольное помещение и застыл.

На противоположной стене плясали смутные тени, для большей загадочности очерченные тусклым красноватым контуром. Я двинулся дальше, добрался до правого поворота и рискнул выглянуть снова. В пятидесяти футах от меня беспорядочными рывками стремительно двигалась сияющая фигура. Она светилась во мраке, словно докрасна раскаленная железная статуя с толстыми конечностями. Фигура метнулась вперед еще на несколько футов, проделала ряд движений слишком быстрых, чтобы я мог уследить за ними, развернулась, проскочила через узкий проход и исчезла за открытой дверью, подобно вырезанному из бумаги ангелу, когда его дергают за ниточку.

Запястье снова напряглось, и на сей раз пистолет угнездился в ладони, наполнив душу ощущением укхгного спокойствия. Запах дыма меж тем стал еще сильнее. Скользнув взглядом по паркету, я различил в сочившемся у меня из-за спины бледном мерцании выжженные в полу черные следы. В голове на миг шевельнулась мысль о том, что мне наверняка следовало бы вернуться наверх, поднять тревогу и привести сюда несколько вооруженных до зубов охранников. Однако я, хоть и без особого энтузиазма, все же двинулся по следам того, кого мои вполне резонные соображения волновали не до такой степени, чтобы он согласился немного подождать.

Запах еще более усилился. Тяжелый дух горячей, как из-под утюга, ткани перемешался с металлическим привкусом кузнечного жара, для равновесия приправленного слабым ароматом паленых листьев. Я гладко и бесшумно подобрался к двери, распластавшись по стене, и преодолел последние дюймы, изображая гусеницу, заползающую на нежную юную травинку. Затем рискнул бросить быстрый взгляд внутрь соседнего помещения. Сияние призрачного незнакомца порождало странные красноватые отблески, извивавшиеся по стенам пыльной и темной неиспользуемой кладовки, заваленной всевозможным мусором, который вечно грозятся выбросить, как только дойдут руки.

В центре огненный человек собственной персоной склонился над распростертым телом - гигантской фигурой в бесформенном комбинезоне. Руки его — странные светящиеся конечности в неуклюжего вида перчатках — со сверхчеловеческим проворством вцепились в жертву, и незнакомец выпрямился. Времени на пассивное созерцание раскаленного докрасна убийцы у меня больше не оставалось. Зато оставался шанс спасти его жертву. Если воспользоваться крохотным преимуществом внезапной атаки и ударить достаточно быстро...

О жуке-пистолете я позабыл напрочь. Ворвавшись в кладовку, я прыгнул на огненного человека и, уже пролетая сквозь стену исходившего от него жара, увидел, как тот с невероятной скоростью, единым движением, успевает развернуться в мою сторону, вскинуть руку и сделать стремительный шаг назад...

Из его растопыренной пятерни мне навстречу с треском вылетели длинные розовые искры. Ощущая себя ныряльщиком, ни с того ни с сего зависшим в воздухе, я не только успел разглядеть их резкое электрическое сияние, но даже расслышал отчетливое «чпок!» в тот момент, когда миниатюрные молнии соприкоснулись с моим телом...

Безмолвный взрыв превратил весь мир в сплошное слепяще-белое марево, зашвырнув меня в воронку небытия.

Долгое время я лежал, цепляясь за смутный и бесформенный сон, служивший мне укрытием от неясного воспоминания о дымящихся следах, пустой комнате и фантастическом светящемся человеке, склонившемся над своей жертвой. Я застонал, снова попытался уплыть за сновидением, но лицо ткнулось в твердый холодный бетон, и мутная тошнота с привкусом медных монеток возвестила о возвращении меня в реальность. Нащупав пол, я изо всех сил уперся в него руками. Лицо оторвалось от мусора, и я заморгал, прочищая слипшиеся глаза.

Тьма, безмолвие, пыль и пустота придавали кладовке сходство с ограбленной могилой. Я поскреб сухие губы старой теннисной тапкой, оставленной кем-то у меня во рту вместо языка, и, предприняв усилие, более удачливым персонажам наверняка сулившее медаль Конгресса[18], сел. Голова гудела не хуже Колокола Свободы[19] за секунду то того, как он треснул.

Я исхитрился встать на четвереньки, а разложив процесс на более простые этапы, даже поднялся на ноги. Затем принюхался. Запах гари исчез. Незнакомец — тоже. Моя добыча даже не задержалась посмотреть, все ли со мной в порядке. Он, или оно, не только отсутствовал здесь некоторое время — огненный человек не поленился еще и труп с собой уволочь.

Слишком слабый свет не позволял обследовать помещение более подробно. Пошарив по карманам, я извлек массивный запальный факел имперского производства. Добыть желтое дымное пламя удалось только с третьего раза. Я прищурился, высматривая цепочку обугленных следов, указывающую направление дальнейшего маршрута сияющего незнакомца.

Следов не было.

В надежде разыскать виденные ранее шрамы на полу я повторил весь путь до двери, затем вернулся обратно, лавируя между картонными коробками и стопками таблеток паркетного воска. Следов не было. Даже самых старых. Только мои собственные. Пыль лежала толстым, ничем не потревоженным слоем. Никаких отметин, указывающих, где свалилось тело жертвы, ни свидетельств моего безумного броска через все помещение. Лишь одни легкие вмятины там, где я поднимался на ноги, не позволили мне окончательно прийти к выводу, будто мое нынешнее существование — просто сон. Я слышал о людях, щипавших себя с целью проверить, не спят ли они. Мне такой способ всегда казался глуповатым, ведь щипок может присниться точно так же, как и любое другое, более приятное ощущение. Тем не менее я с мрачным видом собрал пальцами складку кожи на тыльной стороне ладони, сильно сжал... и почти ничего не почувствовал.

Нет, этот метод ничего не доказывал. Я поплелся к выходу, ощущая себя тем самым умником, что, желая сэкономить на транспорте, решил пешком добираться до кладбища.

Свет в коридоре не горел, правда, от стен и пола, казалось, исходило смутное фосфорическое сияние. Вид деревянных половиц ни малейшего облегчения не принес. Выжженные на них следы несколько минут назад были темными, обугленными, отчетливыми. Теперь передо мной поблескивал тусклый лак без единой отметины.

К тому времени, как я протиснулся мимо двери, ведущей на первый этаж, гул в голове уменьшился до еле слышного жужжания пойманной в кулак мухи. Молочно-белый стеклянный шар, свисающий с высокого потолка, сердито смотрел на меня нездоровой мерцающей синевой. Казалось, в неподвижном воздухе безмолвного коридора висит черноватая дымка, придавая знакомой перспективе мраморного пола и лакированных дверей погребальный оттенок.

Дверь у меня за спиной захлопнулась с пугающе громким металлическим стуком. Я несколько раз втянул ноздрями подкрашенный воздух, но не смог уловить ни малейшего намека на дым. Осмотр дверного косяка также оправдал самые неприятные ожидания: на ровной темно-коричневой поверхности отсутствовал даже намек на отпечаток горящей ладони.

Я пересек холл и вломился в пустой кабинет. На письменном столе, поверх стопки бумаг стоял глиняный горшочек, заполненный субстанцией, более всего напоминавшей спекшуюся грязь. Одинокий сухой листок лежал на столе рядом с ним. Настольные часы показывали пять минут первого. Я протянул руку мимо них, снял телефонную трубку, понажимал на рычаг. Тишина в динамике по непроницаемости могла соперничать с бетонной стеной. Я еще понажимал, однако не добился даже треска статического электричества в проводах. Попытки установить связь, предпринятые в соседнем кабинете, привели к тому же результату. Телефоны были мертвы. Как и мои надежды спокойно дожить до глубокой старости в обитой подушками келье.

Шаги по коридору отдавались громким стуком. Я добрался до парадного входа, отпихнул тяжелую дверь и застыл на верхней ступеньке, глядя сверху вниз на свою машину, по-прежнему стоящую там, где ее оставили. Два автомобиля эскорта исчезли. Позади машины чернело окошко караулки. Отсутствовало и уличное освещение, а городские башни лишились их обычного жизнерадостного узора из лампочек. Вот только как перебои с электричеством могли повлиять на работу газовых фонарей на столбах? Мой взгляд устремился вверх. Вместо неба надо мной висела сплошная непроницаемая пелена, и даже звезды утонули в ее черноте.

Я забрался в машину, повернул зажигание и нажал педаль стартера. Ничего не произошло. Я исторг из себя нецензурный комментарий и попробовал снова. Ничего. Клаксон также не работал, а повороты тумблера включения фар не давали ничего, кроме сухих щелчков.

Я вылез из машины, постоял с минуту в нерешительности, затем направился вокруг здания к сетевым гаражам на задворках. Не дойдя дотуда, я сбавил скорость и остановился. Окна гаражей мрачно темнели, тяжелые двери были заперты и перегорожены засовами. Я в очередной раз глубоко вздохнул и тут впервые заметил, насколько безжизненным сделался утративший всякое движение воздух. Пройдя обратно по подъездной аллее, я миновал непривычно пустой караульный пост и вышел на улицу. Она исчезала в сумраке, безмолвная и темная. Как и следовало ожидать. Такси тоже не показывалось. У края тротуара стояло несколько машин. Я направился к мосту и заметил посередине его дуги черный силуэт автомобиля. Почему-то вид его меня поразил. Сквозь раздраженное недовольство, набиравшее силу где-то в районе пониже третьей пуговицы моей сорочки, стало понемногу проступать чувство тревоги. Подойдя к машине, я заглянул в нее через поднятое боковое стекло. Внутри — никого. Я вознамерился было оттолкать машину к обочине, но, оценив свое состояние на данный момент, двинулся дальше.

На Густав-Адольфсторг мне повстречалось еще больше пустых автомобилей, несуразно застывших посереди улицы. Я обследовал угловатый открытый микроавтобус для экскурсий. Из замка зажигания торчал повернутый в рабочее положение ключ. Тумблер освещения находился в режиме «фары включены». Я проверил следующую машину. Та же картина. Складывалось впечатление, будто сегодня вечером на город обрушилась эпидемия поломок зажигания у автомобилей и аварий на всех окрестных электростанциях — совпадение, отнюдь не добавившее мне радости.

Бледный в зловещем свете, словно при затмении, я пересек площадь со статуей героического всадника посередине, миновал темный фасад Оперного театра, пересек Арсеналсгатан, свернул на Вастра Традгарсгатан, прошел мимо забранных ставнями лавок. Город был абсолютно неподвижен. Даже самый слабый ветерок не шевелил безжизненный воздух, а ворчание двигателей не нарушало тишину. Ни шелеста шагов, ни гула отдаленных разговоров. Первичное чувство тревоги стремительно разрослось до полномасштабного холодного ужаса.

Срезая путь через угол парка, я обогнул стеклянные выставочные стенды, забитые изделиями сельских ремесленников, и торопливо зашагал по бесплодной глине.

Неправильность происходящего слегка потеснила общую озабоченность. Я оглядел широкое пространство мертвой земли, обшарил взглядом сад, странным образом совершенно голый. Посыпанные гравием дорожки остались на месте. Обложенные плиткой водоемы с мертво торчащими устьями фонтанов, ракушка летней эстрады, выкрашенные зеленым скамейки, стальные фонарные столбы с приделанными к ним урнами и расписанием трамваев в аккуратных рамках — все это никуда не исчезло. Но ни листика, ни травинки, ни единого дерева или цветущего куста, ни хотя бы следа великолепной клумбы призовых рододендронов, занимавших отдел ротогравюр в популярном журнале всего неделю назад, мне на глаза не попалось. Я отвернулся и заспешил дальше, постепенно переходя на бег. Тревога превратилась в неизъяснимый ужас, который схватил меня за горло и хлынул в желудок, словно грязная вода в трюм тонущей галеры.

Я толчком распахнул железные ворота и, сипя от бега, как лопнувший котел, уставился на пустые черные окна. Мой дом выглядел совершенно необитаемым, а кругом неумолимо царила атмосфера всеобщей заброшенности и запустения. Идя по подъездной дорожке, я тупо глядел на полосу голой почвы, зеленевшую всего несколько часов назад. Там, где высились тополя, теперь на сером фоне чернели странные ямы шириной в фут. Только россыпь сухих листьев осталась от недавно росших тут деревьев. Громко хрустел под подошвами гравий. Ступив на бывший газон, я почувствовал, как нога уходит в сухую, крошащуюся землю. На ступеньках я оглянулся. Лишь цепочка моих собственных следов служила доказательством некогда существовавшей здесь жизни — она да россыпь дохлых насекомых под каретными фонарями. Дверь открылась. Я вошел внутрь, постоял, храня погребальное молчание, и ощутил, как высоко в груди болезненными толчками колотится сердце.

— Барбра!

Из горла вырвался полный холодного ужаса сухой хрип. Я нырнул в неосвещенный коридор, перескакивая через четыре ступеньки, взлетел по лестнице, пинком распахнул двери гостиной и промчался в спальню. Встретившая меня тишина шокированным упреком отозвалась на шум моего появления, всколыхнувший ее болезненную неподвижность. Я, спотыкаясь, вышел вон и завопил, призывая Люка, на самом деле уже не надеясь получить ответ, а просто из стремления разбить ужасное, зловещее безмолвие, отогнать страх пред тем, на что опасался наткнуться в темных мертвых комнатах.

Я обследовал одно помещение за другим, вернулся назад и обшарил все чуланы, крича, с грохотом распахивая двери настежь, уже не сражаясь с поднимающейся внутри у меня паникой, а давая ей выход в буйном действии.

Никого. Все комнаты пребывали в идеальном порядке, предметы мебели стояли на привычных местах, занавеси были тщательно задернуты, и бронзовые часы с неподвижным маятником хранили молчание. А в цветочных горшках, где несколько часов назад вольготно раскинули свою зелень широколистные растения, осталась только мертвая земля. Я стоял посреди темной библиотеки, тупо глядел наружу на мрачное металлическое свечение ночного неба и, чувствуя, как тишина втекает обратно в дом, словно осязаемая субстанция, снова пытался овладеть собой, чтобы признать истину: Барбра исчезла. Исчезла вместе со всеми остальными живыми существами в столице Империума.



 2

Сначала я не заметил этого звука. Я сидел в пустом салоне, устремив мимо края тяжелых парчовых портьер пустой взгляд на пустую улицу, и думал, что прислушиваюсь к стуку моего пустого сердца...

Затем он проник в уши: равномерное буханье, еле уловимое, далеко-далеко — но все-таки звук — в безмолвном городе. Я подскочил, бросился к двери и оказался снаружи на ступенях прежде, чем меня посетила мысль об осторожности. Буханье теперь сделалось отчетливее: ритмичный топот, как от марширующего подразделения. Все ближе и ближе.

Потом я их увидел — за железными копьями ограды колыхнулось первое движение. Тенью уплыв внутрь дома, я наблюдал из его темноты, как они шагают по четыре в ряд, крупные дядьки в мешковатых бесформенных комбинезонах. Я попытался прикинуть, сколько их. Сотни две, некоторые нагружены тяжелыми тюками, некоторые с похожим на винтовки оружием, один-два опираются на товарищей. Они сегодня где-то повоевали.

Вот скрылся последний, и я бесшумно зарысил по подъездной дорожке. Держась в тени зданий, стоявших вдоль проспекта, я следовал за ними на расстоянии сотни ярдов.

Первый оглушающий удар уже отступил, оставив мне странное ощущение отрешенности единственного уцелевшего. Войско впереди маршировало по Нибровикен, мрачные широкоплечие пехотинцы, на голову выше моих шести футов. Они не пели, не разговаривали. Только шагали. Квартал за кварталом. Мимо пустых машин, пустых домов, пустых парков. Мимо валяющейся в канаве дохлой кошки. Я притормозил, уставившись на жалкий взъерошенный трупик.

Незнакомцы свернули направо на Биргер Ярлсгатан, и тут до меня дошло, куда они направляются: к зданию сетевого терминала в Сталлмастаргорден. Укрывшись за громадным высохшим дубом в ста ярдах от них, я наблюдал, как конец колонны свернул в нарядные ворота и исчез за сорванными с петель массивными створками. Один остановился и занял пост у входа.

Я бесшумно пересек улицу, прокрался по тропинке к боковому входу, извел несколько секунд на бесплодные меч™ об оставшихся в домашнем сейфе ключах и двинулся в обход. Спотыкаясь на рыхлых голых клумбах, я следовал линии стены, едва видимой в черноватом свете, по моим ощущениям исходившем странным образом вверх от земли, а не изливавшемся с беззвездного неба. Наконец путь мне заступила каменная ограда. Подпрыгнув, я ухватился за ее верхний край, подтянулся, перевалился и пришел на ноги в мощеном дворе позади терминала. Здесь неподвижно застыли полдюжины приземистых челноков особого типа, используемых для работы на нескольких ближних А-линиях — мирах, где общеисторические даты отстояли всего на несколько веков в прошлое и где существовали другие Стокгольмы с улицами, по которым челноки, замаскированные под крытые фургоны, могли передвигаться незамеченными.

Один из транспортов стоял вплотную к стене терминала. Я влез на его капот и попробовал поднять широкую металлическую раму двойного окна. Она не поддалась. Я спрыгнул на землю и пошарил в темноте под крылом челнока. Добыв стандартный набор инструментов, я вытащил молоток, вскарабкался обратно и как мог нежнее разбил стекло. Звон раздался просто жуткий. Я замер, весь обратившись в слух и наполовину ожидая криков о недопустимости столь вопиющего хулиганства, но услышал лишь собственное дыхание да скрип рессор челнока, когда я перемещал свой вес.

Помещение, куда я проник, оказалось ремонтной мастерской, уставленной длинными верстаками с разбросанными по ним разобранными компонентами челноков и стенами, увешанными инструментами и оборудованием. Через проход в дальнем ее конце я проник в коридор и подобрался к большим воротам, ведущим в гаражи. Сквозь них доносились еле слышные звуки. Приоткрыв одну створку, я скользнул внутрь, в гулкую тишину широкого, высокого сводчатого ангара. Из полумрака выступал двойной ряд сетевых челноков. Тут дремали тяжелые транспорты на десять человек, разведчики поменьше, рассчитанные на троих пассажиров, и в дальнем конце строя — пара легких одноместных моделей самой последней разработки.

А за ними, подавляя их своими размерами, темнели здоровенные машины странного вида. Огромные и уродливые на фоне элегантно украшенных челноков имперской Службы транссетевого надзора, они напоминали мусорные шаланды, вопреки логике засунутые на каретный двор. Вокруг них мельтешили темные фигуры. Незнакомцы, реагируя на жесты и отдельные приглушенные команды, собирались в группы возле каждого транспорта. Я выдвинулся под прикрытием пустых имперских челноков, пролез между двумя из них и получил возможность лучше видеть происходящее.

Пока я устраивался на своей позиции, одетый в форму здоровяк исчез внутри одной из пяти машин, стоявших с раскрытыми створками. За ним последовал следующий в колонне. Войска, кто бы они ни были, явно сворачивали военные действия. Неуклюжие вислоплечие тяжеловесы, с ног до головы упакованные в мешковатые тускло-серые костюмы с забралами из темного стекла, намеревались отбыть восвояси. Одна из имперских машин мешала плавному течению грузящейся колонны, и после того, как двое, шагнув к ней, подхватили ее под ближний полоз и в один рывок, с тяжелым грохотом и звоном бьющегося стекла опрокинули набок, я невольно подался назад, подальше с глаз пришельцев — разведчик весил добрых две тонны.

Закончилась посадка в первый транспорт. Вся колонна переместилась к следующему. Время стремительно уходило. Через десять минут все эти парни в форме окажутся на борту своих машин и исчезнут. Уберутся обратно на ту линию, с которой прибыли, где бы она ни находилась. Одно было ясно: эти незваные гости из Сети — раса, не знакомая имперским властям и обладающая собственным МК-приводом. Теперь они оставались моей единственной связью с исчезнувшими обитателями опустевшего Стокгольма ноль-ноль. Ждать здесь бессмысленно, придется последовать за ними, узнать, что получится...

Я для бодрости набрал в грудь побольше застойного воздуха и шагнул из своего укрытия наружу. Чувствуя себя уязвимым, как крыса на паркете, я стал пробираться вдоль стены, увеличивая расстояние между собой и незнакомцами. Моей целью был один из двухместных разведчиков — быстрая, маневренная машина с адекватным вооружением и новейшим оборудованием. Добравшись до него, я открыл дверь. Хотя задвижка едва щелкнула, желудок у меня подскочил под ребра. Сигнала тревоги не последовало.

Зловещее свечение проникало всюду. Даже внутри обесточенного челнока его хватало для того, чтобы разглядеть очертания предметов. Я протиснулся в отсек управления, сел в кресло оператора и попробовал запустить главный разогревающий контур.

Ничего не вышло. Я пощелкал другими клавишами. Все тщетно. МК-двигатель оказался таким же безжизненным, как и пустые автомобили посреди городских улиц. Я покинул кресло, пробрался к выходу и бесшумно покинул челнок. Пришельцы продолжали возиться в паре сотен футов от меня, отгороженные рядами челноков. Тем временем в моей голове начала созревать новая идея. И конечно, особого восторга она у меня не вызвала. Так это или нет, но в первую очередь мне необходимо попасть на противоположную сторону терминала. Я повернулся...

Он был всего в десяти шагах от меня, как раз за задним утлом челнока. При ближайшем рассмотрении рост широкого в кости пришельца превышал семь футов, а закрытые перчатками кисти казались размером с министерский портфель. Великан шагнул в мою сторону, и я попятился. Еще через два шага мне придется выйти из-за машины, и тогда меня заметит первый, кому приспичит взглянуть в нашу сторону. Я остановился. Чужак приближался, громадная короткопалая лапища тянулась ко мне.

Запястье дернулось — жук-пистолет лег в ладонь. Я навел его на точку чуть ниже середины грудной клетки и выстрелил. Под приглушенный хлопок моего оружия чудовищный парень сложился пополам и рухнул навзничь с таким грохотом, будто упала лошадь в полной упряжи. Я метнулся мимо него под прикрытие соседней машины и приготовился держать оборону. Казалось невозможным, чтобы никто не услышал выстрела и падения жертвы, тем не менее суета на дальнем конце широченного ангара продолжилась в прежнем ритме. Я выпустил воздух их легких, только теперь вспомнив о необходимости дышать. Сердце молотило, словно у загнанного кролика.

Не выпуская пистолета, я вылез из укрытия и вернулся к подстреленному мной пришельцу. Он лежач на спине, раскинувшись, словно огромная медвежья шкура. Сквозь разбитое забрало я увидел широкое, грубое, мертвенно-серое лицо с пористой кожей и широкий полуоткрытый безгубый рот, позволявший разглядеть квадратные желтые зубы. Маленькие глазки, бледно-голубые, как зимнее небо, безжизненно таращились в потолок из-под густых желтых бровей, пересекавших лоб единой полосой. Сальная прядь светлых волос свешивалась на впалый висок. Более кошмарного и отталкивающего лица мне до сих пор встречать не доводилось. Я попятился от него и скрылся в тени.

Для осуществления нового плана мне следовало добраться до последней линии чужих челноков. Единственный путь к ним лежал через пространство в пятьдесят футов, не укрытых ничем, кроме полумрака. Я шагнул из-за разведчика и двинулся настолько тихо, насколько позволяли гладкие кожаные подошвы. Каждый раз, когда один из пришельцев поворачивал голову в мою сторону, я замирал, дожидаясь, пока тот отвернется. Мне почти удалось достичь цели, когда один из великанов, пересчитывавший бойцов, огляделся по сторонам и уставился в дальний конец громадного ангара. Возможно, обнаружил нехватку личного состава. Внезапно командир издал хриплый, похожий на вопль смертной муки крик. Остальные не обратили внимания. Командир рявкнул какой-то приказ и отправился разбираться.

У меня оставалось не больше полминуты, прежде чем он обнаружит тело недостающего члена экипажа. Я нырнул под защиту ближайшего транспорта, тенью проскользнул к последнему в ряду и зашел со стороны входа. Чисто. Тремя стремительными шагами я достиг входного люка, закинул себя наверх и ворвался в пустую машину.

Тошнотворный дух зверинца, стоявший внутри челнока, все же отдавал некоторой чужеродностью. Я быстрым взглядом окинул пульт управления, кресло оператора, обзорные экраны и координатную таблицу. Все казалось более-менее узнаваемым, но по размеру, форме и в сотнях прочих деталей отличалось от привычных схем Империума и было на редкость неудобным. Я забрался на высокое, широкое, жесткое сиденье и уставился на квадраты и круги пластика, светящиеся неприятными оттенками коричневого и фиолетового. Некоторые из вычурно изогнутых рукоятей, торчавших из панели цвета тусклой охры, сопровождались странными символами, выгравированными на металлических полосках. Пара неуклюже широко расположенных ножных педалей явно пребывала в употреблении не один год.

Я таращился на всю эту мешанину, чувствуя, как на лбу выступает холодный пот. Для принятия решения у меня осталось несколько секунд, и если оно окажется неверным...

Мое внимание привлек рубильник в центре пульта. Панель вокруг него покрывала сеть многочисленных царапин, а грязно-серый пластик рукояти в нескольких местах протерся насквозь. Догадка не хуже прочих. Я осторожно протянул руку...

Снаружи тишину разорвал дикий вопль. Невольно дернувшись, я ушиб колено об острый угол пульта. Боль вызвала теплый прилив инстинктивного гнева и решительности. Я стиснул зубы, вцепился в рубильник и рывком опустил его.

Свет моментально померк. С гулким ударом захлопнулся входной люк. Плохо пригнанные части панелей задребезжали от тяжелой вибрации. Индикаторные огоньки принялись беспорядочно мигать, а на паре розовых экранов заплясали странные линии.

Могучий удар в борт челнока я ощутил едва ли не собственным телом. Видимо, кто-то из парней хотел попасть внутрь, но слегка припоздай.

Линии на экранах исчезли, уступив место изображениям хаоса, чернеющего на фоне беззвездного неба. Вокруг раскинулась знакомая мне территория, именуемая Пустошью. Сомнений не оставалось — МК-поле действовало, и угнанный челнок нес меня через Сеть альтернативных миров. Судя по ртутному перетеканию одного наружного пейзажа в другой, машина проносилась сквозь параллельные реальности А-линий на устрашающей скорости. Я таки удрал. Следующим шагом следовало определиться, как управляют этим странным транспортом.

Полчаса кропотливых исследований пульта управления позволили мне получить общее представление о назначении его основных компонентов. Настало время попытаться маневрировать трофейным челноком. Я ухватился за рубильник и потянул вверх. Тот даже не шелохнулся. Я попробовал снова, но мне удалось только погнуть металлическую ручку. Я встал, уперся ногами и надавил с плеча. С резким звоном ручка отломалась. Меня отбросило обратно в кресло, и кусок металла загремел по полу. Очевидно, управление заблокировано. По-видимому, владельцы транспорта весьма опасались проявления недовольства потенциального дезертира, решившего прокатиться на их машинке в какую-нибудь идиллическую мировую линию по собственному выбору. Будучи запущен, челнок автоматически ложился на заданный курс, контролируемый навигационной аппаратурой, и я не имел ни малейшей возможности его остановить.



 3

Уже два часа транспорт несся по неисследованным и некартированным глубинам Сети. Мне оставалось только сидеть и созерцать поток фантастических образов по ту сторону обзорных экранов. Некогда старший капитан Службы ТСН Уинтер назвал данное явление А-энтропией.

Скорость перемещения, далеко позади оставлявшая даже самые высокие результаты, когда-либо достигнутые техниками Империума, не позволяла разглядеть очертания живых существ. Человек возникал на экране и исчезал с него буквально за долю микросекунды. Однако вокруг наличествовали более постоянные элементы пейзажа — улицы, здания, камень, металл и деревья. Но и они менялись прямо на глазах.

Полузнакомые строения текли, постепенно сжимаясь или расширяясь, обрастая новыми элементами. Дверные проемы росли, уменьшались и исчезали. Красные гранитные блоки покрывала рябь, и они темнели, мало-помалу превращаясь в серые полированные плиты. Едва читаемая вывеска в окне ближайшего магазина извивалась, преобразовывалась, заглавные латинские буквы искажались, напоминая то кириллицу, то санскрит, а после снова и снова менялись, чтобы смешаться в переплетение бессмысленных символов. Я видел, как, толпясь вокруг более старых зданий, зарождаются сараи и лачуги, мощно разрастаясь в безликие, отталкивающие громады, уходящие ввысь за пределы видимости. Балконы возникали на месте оконных карнизов, перетекая в большие консольные террасы, и сливались между собой, заслоняя небо, а затем, в свою очередь, отступали, открывая новые фасады. Мрачные ребристые колонны, устремленные на тысячу футов в неизменное небо и связанные узкими мостами, смещались, извиваясь, будто пальцы неврастеника, расширялись, раскидываясь бескрайней сетью, паутиной опутывая шпили, изламывались и отступали, оставляя там и тут только темную полосу виадуков, переброшенных теперь между массивными приземистыми башнями, словно цепь, сковавшая плененных чудищ. В одно застывшее, вечное мгновение угнанный челнок мчал меня сквозь линии альтернативной вероятности к своей неизвестной цели.

Сидя в кресле оператора, я зачарованно наблюдал за изменениями окружающей вселенной. Потом с удивлением обнаружил, что клюю носом, и ощутил боль в уставших глазах. Ну конечно! Когда мне последний раз довелось нормально поесть? А поспать? Сколько часов прошло? Наскоро обшарив отсек, я обнаружил грубо сотканную накидку, от которой разило жуткой смесью из запахов мужской раздевалки с ароматом хлева. Усталость помогла взять верх над брезгливостью. Я расстелил добычу на крохотном пространстве между сиденьем и силовым отсеком, свернулся калачиком и позволил ошеломляющему бессилию захлестнуть меня с головой...

...затем резко проснулся. Ровное урчание двигателя, сменив тон, упало до басовитого гудения. Судя по стрелкам на циферблате, я пробыл в пути чуть меньше трех с половиной часов. Однако какой бы короткой по имперским стандартам ни казалась поездка, уродливый, фантастически эффективный челнок занес меня на территорию, куда нашим разведчикам забираться еще ни разу не доводилось. Я кое-как поднялся на ноги и продрал глаза настолько, чтобы разглядеть экраны.

Меня обступила сцена из горячечного бреда. Странные кривые башни торчали посреди темных пустырей, где вились многочисленные тропинки, протоптанные прямо через горы мусора и столпотворение лавок, между арочных входов без дверей и телег с громадными колесами, нагруженных незнакомыми мне деревянными, металлическими или кожаными штуковинами. С каменных притолок карнизов и пилястров таращились и гримасничали гротескные резные физиономии, похожие на бесов с ацтекских гробниц. Пока я очумело хлопал глазами, пение двигателя, упав до слабого шепота, окончательно стихло. Пейзаж на экранах прекратил свою бесконечную трансформацию и замер, обретя подлинность. Я куда-то прибыл.

К моему немалому удивлению, улица — если, конечно, данный термин подходил к этому тесному, замусоренному проходу — по-прежнему оставалась пустынной, а от всех поверхностей под мертвой, беспросветной чернотой неба исходило знакомое, наводящее ужас гнилушечное свечение.

Без всякого предупреждения меня вдруг согнула пополам волна тошноты. Казалось, пол челнока взметнулся вверх и завертелся волчком. Неведомые силы схватили мое тело, растянули в медную проволоку, продели сквозь раскаленное докрасна игольное ушко и смяли в ком, подобно металлопрессу, лепящему кубики из отслуживших свой срок автомобилей. До меня донесся странный свист. Я не сразу сообразил, что сам являюсь его источником — легкие, в попытке исторгнуть вопль агонии, тщетно пытались вобрать в себя воздух...

Давление исчезло столь же внезапно, как и появилось. Я лежал на спине, разметав руки по жестком полу. Дыхание вернулось к норме, тело остаюсь прежним, глаза следили за огоньками, что гасли, мигая, на пульте управления. Острая, ободряющая боль вспыхнула в честно разбитой коленке, а сквозь дырку в ткани проступило темное пятнышко крови. С кряхтением поднявшись на ноги, я перевел взгляд на экран.

Двухфутовый прямоугольник обзорной панели теперь показывал толпу, заполнившую узкую улицу, пустынную всего секунду назад. Столбы солнечного света, устремляясь сквозь сумрачные проемы между башнями, порождали замысловатую игру ярких бликов с пятнами тени в водовороте приземистых, неуклюжего вида, длинноруких существ.

За спиной у меня раздался металлический скрежет. Я резко обернулся. Створки входного люка, подскочив, распахнулись, челнок вздрогнул, накренился, и передо мной предстало клыкастое чудовище с бугристой лысой башкой, широким, тонкогубым, лишенным подбородка лицом и громадными, необычного вида ушами. Массивное, лишенное даже намека на изящество тело перехватывали многочисленные ремни с застежками, а на всех конечностях побрякивали браслеты, такие же уместные, как блондинистая шкура этой гориллы.

Мышцы правого запястья напряглись, готовые выбросить в ладонь жук-пистолет. Я заставил себя расслабиться, позволив рукам повиснуть вдоль тела. Мне не составляло труда убить этого парня. Этого и любого, кто войдет внутрь челнока. Но здесь на карту было поставлено нечто большее, нежели моя личная безопасность. Всего несколько секунд назад я видел чудо превращения пустынной улицы в кишащий народом базар, до краев заполненный движением и солнечным светом. Если этим уродливым золотоволосым обезьянам известен секрет такого колдовства, возможно, и мой собственный Стокгольм имеет шанс воскреснуть из мертвых... осталось лишь узнать этот секрет.

— Ладно, большой мальчик,— произнес я вслух.— Я иду с миром.

Тварь, вытянув лапу, плюхнула мне на плечо похожую на ковш экскаватора ладонь и, буквально подняв меня в воздух, швырнула к выходу. Я срикошетил от края люка и вывалился наружу. В ноздри мгновенно ворвался запах брокколи, гниющей посреди морга. По обступившей меня волосатой толпе волной прокатился глухой настороженный рык. Твари прянули в стороны, что-то быстро и невнятно лопоча. Поднявшись на ноги, я стряхнул с пиджака налипший на него базарный мусор. Мой новый знакомый подошел сзади, схватил меня за руку, словно хотел ее оторвать, и сильным толчком отправил вперед. Я поскользнулся на арбузной корке и снова упал, заработав удар по спине и плечам, не уступавший в силе рухнувшему дереву. Я зарычал, исполнившись намерений произнести речь белого бога, предпринял попытку подняться на четвереньки и получил пинок, благодаря которому пропахал лицом кучу какой-то губчатой вонючей гадости. Отплевываясь, я поднялся, и в тот же миг от сокрушительного удара по лицу яркие, как салют Четвертого июля[20] в другом мире, созвездия взорвались у меня над головой.

Потом я изредка, для облегчения боли от впившихся в подмышки жестких пальцев, предпринимал вялые попытки перебирать волочащимися ногами. Меня наполовину вели, наполовину тащили двое волосатых верзил. Я то и дело запинался, а они знай расталкивали плечами бормочущую толпу. Зрители, выпучив похожие на голубые мраморные шарики глаза, неохотно убирались с дороги, продолжая таращиться на меня, словно на жертву странной и ужасной болезни.

Волокли меня, кажется, довольно долго. Я даже успел постепенно приспособить сознание к реальности факта личного знакомства с существами, ранее представлявшимися мне исключительно в качестве персонажей из сказок о великанах, троллях и прочих с грохотом ворочающихся в ночи тварях.

Ну как тут усомнишься в подлинности данных индивидуумов? Вот они. Воняют вдвое сильнее, чем можно представить. Толстые, как бананы, пальцы скребут волосатые бока. Громадные желтоватые боевые клыки скалятся в гримасах восторга или отвращения. Нависли надо мной, словно злые гоблины над маленьким мальчиком.

Я, спотыкаясь, брел сквозь пронзительный гвалт и вызывающую слезы вонь к неведомой судьбе, которую тролли уготовили смертным, случайно угодившим к ним в лапы.

Из узкой улочки мы вышли на более широкий, но не более чистый проспект, окаймленный многоярусными прилавками, где восседали на корточках сивогривые торговцы, поглядывая вниз со своих насестов, выкрикивая цены, швыряя покупателям покупки и на лету подхватывая толстые квадратные монеты. Здесь громоздились кучи фруктов, странной формы глиняные горшки всех размеров, закрытые крышками и запечатанные л иловатым дегтем, тускло-коричневатые коврики из грубого волокна, хрупкие на вид изделия из кованого листового металла, сбруи, полосы кожи с массивными бронзовыми пряжками, струны из ярко полированной латуни и медные диски, похожие на конские украшения из курганов Старой Англии.

И по всему этому фантастическому базару бурным потоком текла пестрая орда разнообразных приматов — дюжина рас и расцветок волосатых как-бы-людей, полулюдей, обезьянолюдей. Человекоподобные великаны с густыми зарослями синеватых волос, обрамляющих ярко-красные лица. Невероятно высокие, стройные существа, покрытые лоснящейся черной шерстью, на забавно коротких ногах с длинными плоскими ступнями. Широкие приземистые персонажи с круглыми плечами и длинными вислыми носами. На некоторых я разглядел громадные петли или нити полированных бронзовых украшений, у других на кожаных лентах, составлявших, похоже, их единственное одеяние, болтались всего одна-две медные побрякушки. У иных, наиболее замызганных представителей этого мира с плечами в мозолях от ремней и натруженными босыми ногами отсутствовала даже бронза. А над толпой, над базаром, над строениями живым балдахином висела туча громадных синих и зеленых мух.

В какой-то момент толпа расступилась, пропуская огромного медлительного зверя размером с небольшого индийского слона, шагающего той же тяжеловесной поступью. Правда, нос твари более походил на удлиненный свиной пятачок, зато под ним из нижней челюсти поверх висячей верхней губы торчали два здоровенных совковых бивня желтой слоновой кости, покрытые слюной и пеной. Широкие кожаные полосы в дюйм толщиной связывали зверя с тяжелой телегой, нагруженной пузатыми бочками. Косматый возница, восседая на куче поклажи, щелкал по спине животного плетеным бичом. Чуть дальше двое невысоких дюжих человекообразных — по моим прикидкам, каждый из них весил не менее пятисот фунтов — потели в упряжке рядом с клыкастым мастодонтом, чьи тупые бивни были закрыты шестидюймовыми деревянными насадками.

Мы добрались до конца бульвара, и после короткой заминки — моим конвоирам пришлось пинками отшвырнуть нескольких наиболее настырных зевак — меня потащили вверх по широким замусоренным неровным каменным ступеням. Совершив восхождение, наша компания нырнула в широченный, лишенный дверей проем обширного холла неопределенной формы, где два низколобых охламона в черных ремнях с полированными бронзовыми бляшками поднялись с корточек нам навстречу. Пока большие парни разыгрывали сцену угрюмого воссоединения старых друзей, я прислонился к стене и занялся вправлением плеч обратно в суставы. Тем временем из жаркого сумрака этого гигантского, пропахшего зверинцем термитника выныривали все новые и новые приматы. Они наклонялись надо мной, морщили лбы и гримасничали, постоянно тыча в меня пальцами размером с ружейные стволы. Я пятился, вжимаясь в стену, и совершенно некстати вспомнил котенка, которого Гаргантюа очень любил, пока тот не сломался...

Мои провожатые протолкались сквозь кольцо моих почитателей, вновь по-хозяйски стиснули мне руки, рыкнули, видимо требуя освободить дорогу, и погнали меня в один из арочных проемов, ведущих в глубину сооружения. С некоторым трудом вспомнив о необходимости изучить маршрут на случай самостоятельного отступления, я поначалу даже пытался запоминать повороты и изгибы, подъемы и спуски похожего на туннель коридора, однако довольно быстро утратил способность к ориентированию. В здании царила почти непроглядная темень. Маленькие лампы накаливания, испускавшие тусклый желтоватый свет примерно через каждые пятьдесят футов, едва позволяли рассмотреть лужицы на полу, грубо обтесанные стены и множество боковых ответвлений. Через пару сотен ярдов проход раздался в сумрачную тридцатифутовую пещеру. Один из моих надзирателей, порывшись в куче мусора, извлек широкую полосу толстой черноватой кожи, прикрепленную к стене длинной веревкой. Он застегнул ремень на моем правом запястье, подтолкнул меня в спину, отошел и уселся возле стены на корточки. Второй двинулся по коридору, резко загибавшемуся кверху, и вскоре пропал из виду. Я, отпинав в стороны всякое старье и отбросы, расчистил на полу достаточно места и также пристроился на отдых. Теперь оставалось только ждать. Рано или поздно кто-нибудь из их начальства захочет допросить меня. Тогда я попробую наладить общение, ведь должны же мои захватчики обладать хоть какими-нибудь лингвистическими навыками. Как-никак — путешествующая по Сети раса. После этого...

Я во весь рост растянулся на загаженном полу и успел лишь подумать о том, каким поразительно уютным бывает иногда осклизлый кирпич.

Большая твердая ступня пнула меня. Я начал медленно садиться, был вздернут на ноги веревкой, и меня погнали по очередному вонючему проходу. Я уже едва переставлял отяжелевшие конечности, а желудок ощущался как открытая рана. Попытался прикинуть, сколько часов прошло с того момента, как я последний раз поел, но сбился со счета. Мозги работали вяло, как часовой механизм, погруженный в сироп.

Помещение, куда мы прибыли, грубо-округлой формы, с нишами в неровной поверхности стен, имело сводчатый потолок и располагалось, вероятно, где-то наверху. Напоминало оно скорее вольер в зоопарке, нежели комнату в человеческом жилище. Нестерпимо воняло дерьмом и гнилым сеном. Я даже украдкой огляделся в поисках отверстия, из которого вылезает медведь, но увидел только кучи тряпья, наваленного в некоторых из ниш.

В это время одна такая куча зашевелилась, и передо мной предстал невероятно ветхий и обшарпанный представитель местной расы. Двое моих сопровождающих подтолкнули меня ближе к древнему старцу. Оба теперь выглядели слегка присмиревшими, как и полагается в присутствии существа более высокого ранга. Слабый свет, сочившийся сквозь пробитые по периметру стены дыры, позволил мне разглядеть, как медленно поднялась обтянутая серой кожей рука. Своей похожей на клешню кистью старец судорожно заскреб побитую молью шерсть на груди. Потом я увидел глаза. Тускло-голубые, полуприкрытые набрякшими верхними веками, они угнездились в кроваво-красных полумесяцах отвисших нижних век. Пристально, не мигая, существо уставилось на меня. Из зияющих полудюймовых ноздрей торчали пучки густой серой шерсти. Сморщенный беззубый рот по ширине не уступал заднему карману человеческих брюк. Остальная часть лица представляла собой нагромождение одутловатых морщин, обрамленное длинными прядями нечесаных белых косм, из которых торчали уши с невероятно длинными мочками, непристойно розовые и голые. Волосы на подбородке, слипшиеся от слюны и остатков еды, сосульками свисали над впалой грудью и прижатыми к ней костлявыми голыми коленями цвета серого камня. Я, случайно вдохнув, поперхнулся невыносимой, как от гниющего кита, вонью, и мое тело согнулось пополам в приступе кашля. Один из провожатых поспешно вздернул меня обратно в нужную позу.

Патриарх издал хриплый каркающий звук. Я ждал, дыша ртом. Тюремщик встряхнул меня и что-то мне пролаял.

— Извините, ребята,— прохрипел я.— Моя твоя не понимай.

Бородатый старик подскочил, словно его ткнули раскаленной кочергой, и что-то провизжал. До меня долетели брызги слюны. Не переставая верещать, патриарх прыгал с удивительной энергией, потом, внезапно оборвав выступление, он резким движением приблизил свое лицо к моему, а охранник на всякий случай жестко взял меня за шею. Я уставился в голубые глаза — такие же человеческие, как и мои, только посаженные на эту жуткую карикатурную рожу с ее открытыми порами величиной со спичечные головки и ручейком слюны, проложившим путь из отвисшего рта в редкую бороду...

Старец с фырканьем подался назад, взмахнул рукой и произнес еще несколько фраз. Как только он закончил, тонкий голосок донесся откуда-то слева. Мои провожатые торопливо развернули меня в том направлении, где зашевелилась очередная шелудивая медвежья шкура, и держали, покуда второй обитатель зверинца, еще более уродливый, таращился и пускал слюни. Взгляд мой пропутешествовал к нише, расположенной в следующем ярусе. Сквозь полумрак мне едва удалось разглядеть снабженные подпорками кости скелета, пустые глазницы черепа, сардоническую ухмылку массивных челюстей и толстый кожаный ошейник, по-прежнему охватывающий шейные позвонки. Очевидно, выдвижение в местный Верховный суд являлось пожизненным назначением.

Меня дернули за руку, и это движение вернуло меня к более неотложным материям — дедушка передо мной вопил. Я молчал. Он поднял губу, обнажив беззубые пожелтевшие десны и язык, похожий на набитый песком розовый носок, и перешел на визг. Данное действие пробудило от спячки новых мудрецов. Уханье и клекот теперь раздавались сразу с нескольких сторон.

Мои охранники послушно подвели меня к следующему судье, тучному субъекту с раздутым пузом, где в зарослях редкой шерсти, словно гончие в поисках потерянного следа, беспорядочно сновали большие черные блохи. У этого еще сохранился один зуб — загнутый, желтовато-коричневый клык больше дюйма длиной. Его он мне и продемонстрировал. Затем, издав булькающий звук, нагнулся вперед и занес для удара длинную, как портальный кран, ручищу. Мои бдительные стражи отдернули меня, а я на всякий случай втянул голову в плечи, исполнившись мимолетного чувства благодарности к провожатым. Даже этому дряхлому безумцу, дотянись он до меня, наверняка хватило бы сил размозжить мне челюсть или сломать шею.

Далее мы двинулись на жалобный крик из ниши, расположенной в самом верхнем и темном ярусе. Тощая рука без двух пальцев, ухватив скрюченное тело, подтянула его в сидячее положение. На меня сверху вниз смотрела половина лица. Сначала шли шрамы, потом рваный край, затем голая кость на месте правой щеки. Глазница сохранилась, но пустая, обтянутая сморщенными, ввалившимися веками. Уполовиненный рот, лишенный возможности закрываться как следует, застыл в подобии мертвой висло-губой улыбки, придававшей образу ее обладателя тот же нервирующий оттенок, что и пуделиная стрижка — гиене.

Я уже шатался и реагировал не так быстро, как того хотелось моим поводырям. Тот, что слева, по-видимому наиболее жестокий, поднял меня за руку, шваркнул вниз, вздернул обратно на ноги и встряхнул, будто пыльное одеяло. Я зашатался, поймал равновесие и, вывернув кисть из захвата, двинул ему в брюхо. С тем же успехом я мог напасть на мешок с песком. Здоровяк небрежно вернул меня в прежнее положение. Похоже, он даже не понял, что его ударили.

Потом мы некоторое время торчали посреди зала, а совет старейшин пребывал в глубоком, но шумном раздумье. Закрытием заседания послужила горсть мусора, посланная толстобрюхим в ответ на могучий плевок, адресованный ему через все помещение одним из взбешенных оппонентов. Стражники попятились, вытолкали меня в коридор и погнали на очередную прогулку по кривым переходам. Из зала у нас за спиной неслись уханье и рык.

Данное путешествие закончилось еще в одном помещении, представлявшем собой бесформенное расширение коридора. К одной из стен здесь притулилась каменная скамья, другую украшал неровный ряд грубых полок, способных вместить средних размеров гроб. Мутный свет от обычной лампочки падал на кучу мусора и всевозможное оборудование неизвестного назначения. В центре рукотворной пещеры зияло отверстие, откуда доносилось журчание. Судя по запаху, санитарные удобства. На сей раз меня привязали за лодыжку и позволили сидеть на полу. Еще мне сунули глиняный горшок с какой-то кашей. Я понюхал, закашлялся, отодвинул предложенное угощение. Оказывается, я пока не настолько проголодался.

Миновал час. У меня сложилось ощущение, будто мы чего-то ждем. Двое моих приятелей — или двое других, я бы не взялся утверждать со всей определенностью — сидели на корточках у противоположной стены, без разговоров черпая ужин из жральных горшков. Я уже почти не чувствовал запахов, обонятельные нервы совсем онемели. То и дело вваливался кто-нибудь еще, подходил попялиться на меня, затем убирался.

Наконец прибыл посыльный и что-то повелительно пролаял. Мой эскорт поднялся на ноги, тщательно облизал пальцы толстыми розовыми языками величиной с подметку и, освободив мою ногу от браслета, снова погнал меня вперед. Теперь мы двигались вниз, раз за разом сворачивая в боковые ответвления, миновали широкий зал, где не меньше пятидесяти здоровенных дядек сидели на длинных скамьях — явно какое-то собрание,— мимо входа, откуда сиял свет позднего вечера, затем снова вниз в узкий проход, который заканчивался тупиком.

Левый — мой более жестокий спутник — поднял меня за руку и швырнул к круглому отверстию двух футов в поперечнике, расположенному в полуметре над полом. Отверстие походило на крысиную нору-переросток, достаточно широкую, чтобы в нее мог пролезть человек. Мгновение я колебался, пытаясь сформулировать для себя план дальнейших действий. Наше совместное путешествие, судя по всему, наконец-то завершилось. Стоит мне оказаться внутри, и возможности бежать может больше не представиться. Впрочем, такой возможности не представлялось и до сих пор.

Удар по голове впечатал меня в стену. Я сполз на пол и перевернулся на спину. Провожатый склонился надо мной, замахиваясь для новой затрещины. Хватит с меня этого парня. Не задумываясь о последствиях, я согнул колено и встретил выпад здоровяка жестким ударом в пах. Тот согнулся пополам, и второй мой удар пришелся ему точно в пасть. Я мельком заметил проступившую розоватую кровь...

Второй обезьяночеловек поспешно сгреб меня за шиворот и почти небрежно засунул в нору. Я торопливо пополз во влажный холод и плотный дух хорошо выдержанного французского сыра. Следующие пять футов привели меня к обрыву. Ощупав край, я обнаружил пол двумя футами ниже, перекинул ноги и встал лицом ко входу. Жук-пистолет автоматически хлопнулся в ладонь. Когда Большой Мальчик сунется сюда, его ждет сюрприз.

Однако меня никто не преследовал. На фоне дыры в стене я видел оба гигантских силуэта, причем Левый, опираясь на своего приятеля, издавал жалобные писклявые звуки. Очевидно, их должностные инструкции не позволяли мстить новичкам сразу.



 4

Согласно традиции, узнику, угодившему в темную незнакомую камеру, первым делом следует измерить шагами свое пристанище. Считается, что подобный маневр обеспечивает мистическое ощущение контроля над окружающей обстановкой. Разумеется, по-настоящему меня никто не запирал. Я в любой момент мог выползти наружу, однако, ввиду перспективы оказаться там в обществе Левого, идее не хватало привлекательности. Оставалось приступить к измерениям.

Я начал от выхода, сделал шаг фута в три и врезался в стену. Туда никак.

Вернувшись на исходную позицию, я сделал более осторожный шаг, затем еще один...

— Vansi pa'me'zen ра,— донесся из темноты мягкий тенор.— Sta'zi?

Я отступил на шаг. Пистолет по-прежнему лежал у меня в ладони. Тот другой тоже имел свое преимущество: его глаза наверняка привыкли к темноте, а моя фигура четко вырисовывалась на фоне бледного света из крысиного лаза. Я мгновенно распластался на полу, чувствуя, как холодная влажность грубого камня проникает сквозь одежду.

— Bo'jou', ami,— произнес голос— Е' vou Gallice?

Кто бы там ни притаился, это наверняка собрат-заключенный. И язык его ничуть не походил на хрюканье и щелканье троллей снаружи. Однако я пока не испытывал порыва броситься вперед и скрепить знакомство рукопожатием.

— Kansh'tu dall'Scansk...

На этот раз я почти уловил смысл. Акцент был ужасный, но слова звучали почти по-шведски...

— Возможно, англик, вы? — снова поинтересовались из темноты.

— Возможно,— отозвался я внезапно охрипшим голосом.— Кто вы?

— Вот хорошо! Я взял отблеск от вас, так что вы вошли. Акцент смутно напоминал венгерский, а в последовательности слов я пока не уловил особого смысла.

— Почему поймать они вас? Куда от пришелец вы? Я отполз на несколько футов в сторону, подальше от источника света. Пол слегка уходил вверх. Я решил было воспользоваться фонариком, но передумал. Такой маневр сделает меня еше более удобной мишенью, если вдруг мой сосед по камере затеял в отношении меня что-либо недружелюбное. А исходя из всего моего опыта пребывания в стране гигантских приматов, настраиваться на иное пока не следовало.

— Не стесняйте себя,— подбодрил голос—Я друг.

— У вас спросили, кто вы.

Я продолжал щетиниться. Еще бы. Я устал, проголодался, был покрыт синяками, и в данный момент разговоры со странным голосом из темноты воздействовали на нервную систему отнюдь не самым успокаивающим образом.

— Сэр, имею честь сделать известным себя: полевой агент Дзок, к вашим услугам.

— Полевой агент чего? — В моем тоне появились жесткие нотки.

— Возможно, лучше для дальнейших признаний подождать более близкого знакомства,— ответил полевой агент.— Пожалуйста, вы будете говорить еще, таким образом позволяя мне установить диалект более близко.

— Этот диалект — английский.

Я отступил еще на шаг, забираясь повыше. Я не знал, видит он меня или нет, но древняя аксиома велит занимать позицию сверху...

— Английский? Ах да. Думаю, теперь мы запустили правильную мнемоническую цепочку. Не очень известная побочная ветвь англика, но, полагаю, моя лингвистическая подготовка — одна из наиболее полных для агента четвертого класса. У меня лучше получается?

Речь прозвучала ближе, равно как и правильнее.

— У вас прекрасно получается,— заверил я его и быстро перекатился вперед.

Слишком поздно моя измученная спина почувствовала границу между камнем и пустотой. Вскрикнув, я перевалился через край террасы и грянулся о твердый пол тремя футами ниже. Уши наполнились звоном, перед глазами вспыхнули яркие огни. Чья-то рука легла мне на грудь, затем подсунулась под голову.

— Прости, старина.— Голос звучал совсем близко.— Я должен был предупредить тебя. Сделал то же самое в свой первый день здесь...

Я сел, быстро ощупал себя и пространство вокруг. Нашарив жук-пистолет, сунул его в наручную кобуру.

— Полагаю, я немного перестраховался,— заметил я.— Просто не ожидал наткнуться еще на одно человеческое существо в этом проклятом месте.

Я подвигал челюстью, нашел ее по-прежнему действующей, потрогал ссадину на локте.

— Вижу, вы повредили руку,— произнес мой сокамерник.— Позвольте наложить немного мази на это...

Он пошевелился. Щелкнула какая-то застежка, и послышалась возня. Я вынул фонарик и нажал кнопку. Судя по ослепительной вспышке, он работал вполне исправно. Я навел луч на незнакомца и едва не вывихнул челюсть.

Агент Дзок, отвернув голову от света, сидел на корточках в ярде от меня с небольшой аптечкой в руках — руках, покрытых короткой шелковистой красновато-бурой шерстью, уходившей под грязные обшлага изорванной в лохмотья когда-то белой униформы. Я ошалело разглядывал длинные могучие руки, потертые ботинки из мягкой кожи на странно длиннопятых ногах, маленькую круглую голову. Дзок повернул ко мне темнокожее остроносое лицо и заморгал глубоко посаженными желтоватыми глазами. Широкий рот расплылся в улыбке, обнажив квадратные желтые зубы.

— Свет немного ярковат,— произнес он мелодичным голосом.— Я так долго пробыл в темноте...

— Извините,— Я сглотнул и выключил фонарь.— Что... кто, вы сказали, вы такой?

— Вы выглядите немного испуганным,— заметил Дзок с вежливым ехидством. — Я так понимаю, вы еще не встречались с моей ветвью гоминидов?

— У меня сложилось странное представление, будто мы, гомо сапиенс, являемся единственной ветвью семьи, дожившей до кайнозоя. Встретить ребят снаружи и так было настоящим шоком. А теперь вы...

— Хм. Полагаю, наши два семейства разошлись примерно в позднем плиоцене. Хагруны отпочковались несколько позже, примерно в конце плейстоцена — скажем, полмиллиона лет назад.— Он негромко рассмеялся.— Как видите, они представляют более близких родственников вас, сапиенсов, чем мы, ксониджил...

— Удручающая новость.

Жесткая ладонь Дзока нашарила мою руку и слегка сжала ее, пока он обрабатывал ссадину. Прохладная мазь, едва коснувшись кожи, начала быстро вбирать в себя пульсирующую боль.

— Как получилось, что они вас сцапали? — спросил Дзок. — Я так понимаю, вы были одним из группы, захваченной в ходе рейда?

— Насколько мне известно, я единственный.

Я все еще осторожничал. Дзок производил впечатление достаточно дружелюбного существа, но избыток шерсти на его теле придавал ему слишком уж большое сходство с хагрунами, по вполне понятным причинам не вызывавшим у меня особой симпатии. Последние, возможно, и состоят в более близком родстве со мной, а не с полевым агентом, но у меня пока не получалось не валить их мысленно в одну кучу. Хотя, если честно, Дзок скорее напоминал мартышку, нежели человекообразную обезьяну.

— Любопытно, — заметил мой новый знакомый.— Схема обычно предполагает поимку минимум пятидесяти особей. Я теоретизировал, что это представляет своего рода минимальный объем группы, ради которого стоит возиться с необходимым культурным анализом, ознакомлением с языком и так далее.

— Необходимым для чего?

— Для использования пленных,— пояснил Дзок.— Хагруны, разумеется, работорговцы.

— Почему «разумеется»?

— Я полагал, вы знаете, будучи жертвой...— Он умолк.— Но тогда вы, возможно, из другой категории. Говорите, вы единственный, кого захватили в плен?

— А как насчет вас? — проигнорировал я вопрос— Как вы сюда попали?

Агент вздохнул.

— Боюсь, я был слегка неосторожен. Я весьма наивно полагал, что среди этих масс разноплеменных гомини-дов я пройду незамеченным. Увы, меня засекли мгновенно. Слегка поколотили, отволокли пред трибунал столетних старцев для допроса, но я сделат вид, что не понимаю их.

— Вы хотите сказать, что говорите на их языке? — перебил я.

— Естественно, мой дорогой друг. Агент четвертого класса едва ли может эффективно работать без лингвистической подготовки.

Я пропустил это мимо ушей.

— Какие вопросы они вам задавали?

— На самом деле кучу махровой чепухи. С некосмополитичными расами крайне трудно общаться на осмысленном уровне; базовые культурные аксиомы варьируются так широко...

— Но мы-то с вами, кажется, вполне справляемся.

— Ну, в конце концов, я же полевой агент Державы. Нас специально тренируют на развитие коммуникативных способностей.

— Может, вы лучше начнете чуть более издалека? О какой державе вы говорите? Как вы сюда попали? Откуда вы вообще? Где вы учили английский?

Дзок уже закончил возиться с моей рукой. Он добродушно хохотнул. Заключение в ужасных условиях его, похоже, не беспокоило.

— Я буду отвечать на эти вопросы по очереди. Предлагаю теперь перебраться ко мне на нары. Я сложил в единственном сухом углу несколько лоскутов ткани. И вероятно, вы не откажетесь от некоторого количества чистой пищи после того тошнотворного месива, которое производят наши здешние друзья.

— У вас есть еда?

— Аварийный паек. Я расходовал его экономно. Не очень вкусно, но довольно питательно.

Мы добрались до полкообразного возвышения в правом дальнем углу камеры, и я растянулся на тщательно расстеленных сухих тряпках.

— Проглотите это,— велел Дзок, вложив в мои пальцы крошечную капсулу размером с яйцо малиновки.— Сбалансированный рацион на двадцать четыре часа; распределенный концентрически, разумеется. На переваривание уходит около девяти часов. Вода тоже есть.— Он передал мне глиняную кружку с толстыми стенками.

Я с трудом сглотнул, протолкнув пилюлю в горло, и заметил:

— Должно быть, у вас глотка больше моей. Так как насчет моих вопросов?

— Ах да, Держава. Это великое правительство, осуществляющее юрисдикцию над всем тем регионом Паутины, что лежит в радиусе двух миллионов Э-единиц от родной линии...

Я слушал и думал, как эти новости будут восприняты имперскими властями, когда я вернусь... если вернусь... если вообще есть куда возвращаться. Не одна путешествующая по Сети раса, а сразу две — и обе чужды друг другу, так же как и нашей. И все три несомненно претендуют на постоянно расширяющуюся территорию...

Дзок продолжал:

— ...наша работа в секторе Англик была ограничена по очевидным причинам...

— Каким очевидным причинам?

— Нашим ребятам едва ли удастся внедриться к вам незамеченными,— сухо пояснил полевой агент.— Так что мы практически предоставили сектор самому себе...

— Но вы же бывали там?

— Только формальное наблюдение, в основном в нулевом времени, разумеется...

— У вас слишком много «разумеется»,— вставил я.— Но продолжайте, я слушаю.

— Наши карты весьма схематичны. Существует обширная пустынная зона К... — Он откашлялся,— Обширная пустынная зона, известная как Развалины, внутри которой не уцелело ни одной мировой линии, окруженная весьма широким спектром родственных линий, центральным культурным источником которых является североевропейское техническое ядро — довольно низкоуровневые технологии, честно говоря, но первые ростки просвещения уже появляются и там...

Он продолжат беглый обзор огромного числа А-линий, которые составляли сферу деятельности Державы. Я не стал привлекать его внимание к ошибочному представлению относительно полного отсутствия жизни в Пустыне, равно как и к демонстративной неосведомленности о существовании линии с возможностями путешествий по Сети. Эту информацию я приберег про запас.

— ...сфера деятельности Державы неуклонно расширялась на протяжении последних пятнадцати сотен лет,— говорил агент.— Наши уникальные способности перемещаться по Паутине, естественно, несут с собой определенную ответственность. Ранние тенденции к эксплуатации давно преодолены, и теперь Держава просто осуществляет полицейскую и миротворческую функцию, одновременно получая полезное сырье и готовые товары из тщательно выбранных мест на обычной коммерческой основе.

— Угу.

Я уже слышал подобный текст раньше. Он сильно напоминал речь, которую мне задвинули Бернадотт с Рихтгофеном и остальные, когда я впервые прибыл в Стокгольм ноль-ноль.

— Моя миссия здесь,— продолжал Дзок,— заключалась в раскрытии сил, стоящих за налетами работорговцев, причинявших столько горя и беспокойства на периферии Державы, и затем — в рекомендации оптимального метода устранения источника неприятностей при минимальном внешнем вмешательстве. Как я уже вам рассказывал, я сильно недооценил наших хагрун. Меня арестовали через четверть часа после прибытия.

— А английский вы выучили во время посещений, э-э, сектора Англик?

— Я никогда не посещал сектор лично, но лингвистические библиотеки, естественно, отслеживают развивающиеся диалекты.

— Ваши друзья знают, где вы?

Дзок вздохнул.

— Боюсь, что нет. Я, как я теперь понимаю — к сожалению, с некоторым запозданием,— чрезмерно зарвался в намерении произвести впечатление. Я воображал, как представляю отчет в штаб-квартиру С МЛН вместе с аккуратно упакованным и перевязанным розовой ленточкой решением проблемы. Вместо этого... Ну, в свое время они заметят мое длительное отсутствие и приступят к поискам моего следа. В данный же момент...

— В данный момент что?

— Мне остается только надеяться, что они начнут действовать до того, как придет моя очередь.

— Ваша очередь куда?

— А вы не знали, старина? Ну разумеется, не знали: вы же не говорите на их скотском диалекте. Понимаете, это все из-за недостатка пищи. Они каннибалы. Пленников, которым не удается доказать свою полезность в качестве рабов, они убивают и съедают.

— И сколько примерно,— спросил я Дзока,— нам, по-вашему, осталось?

— По моим прикидкам, я здесь уже три недели,— вздохнул агент.— Когда я прибыл, здесь сидели двое бедняг — пара рабов низкого интеллектуального уровня. Насколько я сумел определить, они пробыли здесь недели две. Забрали их около недели назад. Какой-то праздник для большого начальника, как я понял. Судя по виду меню, эти их ужасные зубы им пригодятся. Не вдруг разжуешь, сказал бы я.

Я начинал понимать агента Дзока. Его небрежный тон маскировал тоскливую убежденность в перспективе самому не сегодня завтра оказаться в хагрунском котле.

— В таком случае, полагаю, нам лучше начать думать о том, как отсюда выбраться,— предложил я.

— Я надеялся, что вы поймете,— обрадовался Дзок,— У меня есть некоторый шанс, но для этого потребуются двое. Насколько хорошо вы лазаете?

— Нужно будет, залезу,— коротко ответил я.— Каков план?

— В коридоре дежурят двое. Нам надо заманить одного из них внутрь, чтобы разобраться с ним отдельно. Это не должно быть особенно трудно.

— Как мы пройдем мимо второго?

— Эта часть несколько сложнее, но не невозможна. Я тут припрятал кое-какие материалы: элементы моего аварийного комплекта жизнеобеспечения, а также некоторое количество вещей, которые я запас с момента прибытия. Имеется также грубая карта, набросанная мной по памяти. Нам надо преодолеть приблизительно сто метров коридора, прежде чем мы доберемся до бокового входа, который я пометил как путь к бегству. Наша единственная надежда — не наткнуться на толпу хагрун прежде, чем мы доберемся до него. Наш маскарад не выдержит пристальной проверки.

— Маскарад? — Я поймал себя на ощущении, будто меня занесло в чужой пьяный бред.— Кем пойдем? Драку-лой и волколаком?

Голова вдруг закружилась, а к горлу подступил ком рвотной мути. Я лег на тряпки и прикрыл глаза. Откуда-то издалека донесся полузнакомый голос Дзока.

— Отдохните как следует. Я сделаю свои приготовления. Как только вы проснетесь, мы совершим нашу попытку.

Проснувшись на звук чьей-то речи — сердитого отрывистого рыка,— я сел, моргая в глубоком мраке. Дзок произнес что-то мягким тоном, и в ответ ему снова раздался раскатистый звериный рык. Теперь я его учуял. Вонь сердитого хагруна пробивалась даже сквозь застоявшееся зловоние камеры. Потом мои глаза различили его — здоровенного бугая, темнеющего возле входа. Как только ему пролезть удалось? Даже мне крысиный лаз не казался достаточно просторным...

— Лежи неподвижно и не издавай звуков, англик,— шепнул Дзок тем же успокаивающим тоном, каким обращался к хагруну.— Этому нужен я. Похоже, мое время вышло...— Он снова перешел на странный диалект.

Хагрун зарычал и сплюнул. Его рука протянулась к Дзоку, и полевой агент, поднырнув под нее, нанес более крупному существу удар в грудь. Великан всхрюкнул, слегка пригнулся и снова протянул лапу. Я, вскочив на ноги, шевельнул запястьем. Плотный шлепок по коже ладони известил меня о приведении жука-пистолета в боевой режим. Дзок отступил, тюремщик прыгнул, одновременно нанеся удар, пробивший защиту агента, и тот кувырком полетел через всю камеру. В два быстрых шага я оказался сбоку от хагруна, навел оружие и выстрелил в упор. Отдачей меня отшвырнуло на несколько футов, а громила пошатнулся и рухнул на пол, дрыгая ногами и обхватив руками тело. Он издавал жуткие сдавленные стоны, а я почувствовал, как во мне шевельнулась жалость к этой скотине. Он оказался крепким. На таком расстоянии выстрел из жука-пистолета мог прикончить быка, но хагрун уже катался по полу, пытаясь встать. Я подошел ближе, высмотрел на фоне менее темного туловища черный силуэт головы и снова нажал на спуск. Лицо мне забрызгало жидкостью. Громадное тело резко подпрыгнуло и замерло. Я вытер лицо предплечьем, высморкал из ноздрей ржавый запах крови и повернулся к Дзоку. Полевой агент распростерся на полу, сжимая плечо.

— Ты обманул меня, англик,— выдохнул он.— Вот это представление... у тебя было оружие...

— Как насчет плана? — Я придал голосу решительный тон.— Мы можем попытаться сейчас?

— Проклятая... тварь,— процедил Дзок сквозь зубы,— Руку мне сломал. Чертова неприятность. Возможно, тебе лучше попытаться одному.

— К дьяволу. Давай начинать. Что мне делать? Дзок издал сдавленный звук, который мог быть смехом.

— Ты крепче, чем выглядишь, англик, а оружие пригодится. Ладно. Вот как мы поступим...

Двадцать минут спустя я потел внутри самого фантастического наряда, когда-либо использовавшегося для побега из тюрьмы. Дзок задрапировал меня в грубую попону, собранную из полос тряпья: когда он прибыл, их в логове валялась куча — роскошное ложе для заключенных. К полоскам крепились пучки сальных волос, расправленные таким образом, чтобы, свисая, закрывать мое тело. Агент менял свой питательный рацион на привилегию выщипывать образцы волос из мохнатых тел прежних сокамерников, как он объяснил. Дохлый хагрун дал еще больше. С помощью пластыря из своей аптечки Дзок соорудил причудливый костюм. Он свисал у меня ниже колен без малейшего намека на посадку по фигуре.

— Фантастика,— прокомментировал я.— Это не обманет и новорожденного идиота со ста ярдов при плохом освещении.

Агент занимался упихиванием свертка внутрь того, что осталось от его куртки.

— Ты будешь выглядеть в нужной степени громоздким и волосатым. Это лучшее, что мы можем сделать. Надеюсь, тебе не придется проходить личный досмотр. А теперь пошли.

Дзок отправился первым. С привязанной к груди сломанной рукой он двигался довольно неуклюже, однако не жаловался. У самого выхода из норы полевой агент затих, высунув голову, оглядел коридор, затем выбрался наружу.

— Давай, путь свободен,— окликнул он негромко.— Наш страж пошел прогуляться.

Я последовал за ним на чистый и прохладный по сравнению с застойной вонью камеры воздух. В проходе, как обычно, горел свет. Определить время суток не представлялось возможным. Через сотню футов коридор заворачивал вправо и вверх, на нашем отрезке никаких отверстий не наблюдалось. Стражник, вероятно, околачивался где-то впереди.

Дзок бесшумно двинулся вперед. Низкая талия, узкие бедра, непривычной формы тонкие ноги чуть согнуты в коленях. Некогда щегольская униформа превратилась в лохмотья, и сквозь дыры теперь просвечивала лоснящаяся, как у тюленя, шкура. Не успели мы дойти до поворота, как услышали рокот хагрунских голосов. Дзок остановился, я подошел к нему. Он стоял и слушал, склонив голову набок.

— Двое,—шепнул он,— Вот незадача...

Я ждал, чувствуя, как пот струйками стекает по телу внутри моего клоунского наряда из вонючих тряпок и болтающихся прядей чужих волос. Внезапно между лопатками резко засвербило — уже не в первый раз с тех пор, как я познакомился с хагрунским гостеприимством. Я скривил лицо, но от попытки почесаться отказался — непрочный камуфляж развалился бы на части.

— Ага,— выдохнул Дзок.— Один уходит. Смена караула.

Я кивнул. Протикала еще минута, долгая, как в бомбе с часовым механизмом. Дзок обернулся, выразительно мне подмигнул и произнес что-то с громким сердитым рыком, вполне приемлемо сымитировав хагрунскую манеру говорить. Выждав секунду, он шепнул: «Считай до десяти, медленно...» — и двинулся вперед быстрой шаркающей походкой. Сворачивая за угол, он оглянулся, прокричал что-то на трескучем языке и пропал из виду.

Я, прислушиваясь изо всех сил, начал отсчет. Хагрун что-то заворчал. Дзок ему ответил. Пять. Шесть. Семь. Хагрун снова заговорил, на сей раз ближе. Девять. Десять...

Я глубоко вздохнул, постарался ссутулиться на манер местных обитателей и вперевалочку двинулся за угол. В двадцати футах впереди, по ту сторону лампы, Дзок размахивал здоровой рукой и что-то кричал, указывая назад, на меня. Несколькими ярдами дальше охранник, приземистая щетинистая образина, похожая на оживший стог сена, бросил взгляд в мою сторону. Дзок, продолжая вопить, подскочил к нему ближе. Хагрун замахнулся и нанес удар, от которого полевой агент едва сумел увернуться. Я уже почти поравнялся с фонарем. Дзок, прыгнув вперед, избежал очередного удара и проскочил мимо стражника. Теперь хагрун стоял спиной ко мне на расстоянии всего пятнадцати футов. Еще немного — и можно стрелять. Я выщелкнул оружие в ладонь, покрыл еще пять футов...

Стражник резко обернулся, сердито заорал на меня и тут как следует разглядел то, что в плохом освещении принял за смутный силуэт напарника. Он обладал хорошей реакцией. Выражение испуга еще только проступало на его широком лице цвета грязи, а хагрун уже бросился на меня. Я выстрелил ровно в тот миг, когда он в меня врезался. Его четырехсотфунтовая туша сковырнула меня, словно грузовик фруктовую тележку, но мне все же удалось откатиться в сторону ровно настолько, чтобы позволить большей ее части пронестись мимо. Я втянул немного воздуха обратно в легкие и выпростал правую руку для нового выстрела. К моему облегчению, больше стрелять не понадобилось. Охранник лежал, вмяв меня в пол, неподвижный, как замерзший мамонт.

Дзок уже суетился рядом, здоровой рукой помогая мне освободиться.

— Пока все хорошо,— бодро приговаривал он, поправляя мою волосяную хламиду,— Ну и оружие у тебя! Вам, сапиенсам, в подобных вещах равных нет — естественный результат вашей физической хрупкости, разумеется.

— Давай проанализируем меня чуть попозже,— проворчал я. Ободранные о грубую кладку плечи болели просто зверски,— Что теперь?

— Больше ничто не отделяет нас от мусоропровода, о котором я тебе говорил. Это недалеко. Пошли.

Он казался таким же веселым и беспечным, как всегда. Словно короткая жестокая схватка совершенно его не встревожила.

Мы проследовали по уходящему вниз боковому ответвлению, резко сменив направление, поднялись вверх по крутому пандусу и вывернули в более широкий коридор, где пахло горелыми овощами.

— Кухни,— шепнул Дзок.— Чуть дальше.

Тут мы услышали громкие голоса — видимо, хагруны вообще по-другому разговаривать неспособны. Распластавшись на грубо обтесанной стене, мы ждали. Двое вислоплечих мордоворотов показались из низкой арки кухонного входа и вразвалочку продефилировали в противоположную сторону. Мы двинулись дальше. Ориентируясь по дорожке из просыпавшегося мусора, нырнули в низкий дверной проем и забрались в подсобку, заваленную гниющими пищевыми отходами. Я-то вообразил, что уже стал специалистом по гнусным запахам, но на этот раз познакомился с совершенно новым спектром вони. Мы прошлепали к щели высотой в фут и шириной в пару ярдов и, перегнувшись через край, покрытый довольно неаппетитного вида коркой, выглянули наружу. Сквозь темноту призрачно поблескивала исчезающая далеко внизу паутина каменных заплат стены. Извернувшись, я посмотрел вверх. Взгляд уперся в неровную линию карнизов.

— Все ясно,— негромко произнес я.— Низкие потолки означают, что дальше крыша. Думаю, эти ребята сначала натаскали тут кучу камней, а уж потом высекали в ней помещения.

— Именно так,— подтвердил Дзок.— Не очень эффективно, наверное, но в обществе, где в избытке имеется рабский труд, а архитектурный талант, напротив, отсутствует, подобный способ срабатывает.

— Куда теперь? — поинтересовался я.— Вверх или вниз?

Дзок, оценив ширину моих плеч и толщину рук, воззрился на меня с таким сомнением, точно менеджер бойцовского клуба, отбирающий перспективное пополнение из дворовой команды.

— Вверх,— решил он.— Если уверен, что справишься.

— Полагаю, придется,— ответил я.— А ты-то как со своей рукой?

— А? Ну, может, слегка неудобно, но не более того. Идем? — И он скользнул через отверстие в двухфутовой стене.

Перевернувшись на спину, полевой агент выкарабкался наружу, и, когда его ноги пропали из виду, я внезапно испытал острый приступ одиночества. Рокот голосов и периодический грохот у меня за спиной теперь казались вдвое громче. Кто-то, без сомнения, направлялся в мою сторону. Я, подражая Дзоку, перевернулся на спину и полез в щель. Отходы обеспечили необходимую смазку.

Голова вынырнула в прохладную ночь. Звезды холодно мерцали в непроницаемо-черном небе, а несколько блеклых огоньков, светивших в отверстия, без всякой системы прорубленные в грубой каменной кладке стен, выдавали смутные очертания ближайших зданий. От выступающего прямо надо мной карниза меня отделяло приличное расстояние. Стараясь не думать о расстоянии, отделявшем меня от земли, я нащупал кончиками пальцев зацепку, неуклюже подтянулся и перевалил тело через край крыши.

Дзок тут же материализовался рядом.

— В нескольких ярдах отсюда по дальней стороне есть мост на соседнюю башню,— прошептал он, помогая мне принять сидячее положение.— Что тебя задержало?

— Остановился полюбоваться видом. Слушай, помоги мне избавиться от обезьяньего костюма.

Я сбросил наряд, слипшийся и скользкий от мусора, а полевой агент тем временем без особого успеха пытался счистить ошметки, приставшие к моей спине. Сам он выглядел еще хуже. Его некогда лоснящийся мех, пропитавшись зловонной жижей, превратился во влажную чешую с кислым душком.

— Когда я попаду домой,— произнес он, — я приму самую долгую и горячую ванну, какую можно заполучить в самом роскошном сенсориуме города Зай.

— А к тебе можно будет присоединиться? — поинтересовался я.— Если, конечно, мы туда попадем.

— Чем скорее тронемся, тем скорее служанки возьмутся за щетки.

Он решительно пересек слегка выпуклую крышу, присел на корточки, развернулся и исчез за ее дальним краем. К сожалению, Дзок сохранил куда больше общего с мартышками, нежели я — с человекообразными обезьянами. Я неуклюже сполз на четвереньках, перевесил через край нижнюю часть тела и лихорадочно зашарил ногами в поисках несуществующей опоры.

— Повисни на руках,— донесся из темноты внизу негромкий совет. Как далеко внизу, мне определить не удалось.

Я перенес вес на кисти и ухнул с крыши, в очередной раз ободрав шкуру. Вытянувшись во весь рост, я по-прежнему не ощутил под ногами ничего, кроме пустоты.

— Отпусти руки и падай,— распорядился Дзок.— Здесь всего метр или около того.

Подобное предложение я бы предпочел пару часиков всесторонне обмозговать в тиши собственного кабинета. За отсутствием такового я просто расслабился и разжал пальцы. Последовал головокружительный момент свободного падения. Торчащий из стены острый камень пропорол мне щеку. Затем я грянулся о плоский выступ и поехал вниз, одной рукой цепляясь за кладку, а второй хватая воздух. Дзок поймал меня и затащил к себе. Угнездившись на узком насесте, я разглядел смутно темневшую полосу лишенного перил арочного мостика, дугой уходящего в ночь. Я даже собрался поинтересоваться, не по нему ли нам идти, но полевой агент уже ступил на него.

Спустя сорок пять минут путешествие, совершенно непримечательное для обычной человекомухи, завершилось в тени глубокого проулка, рядом с традиционной кучей мусора.

— Это место могло бы стать раем для археологов,— проворчал я.— Все, от вчерашней банановой кожуры до осколка первого обработанного кремня, прямо под ногами.

Дзок был занят распаковкой свертка, пронесенного за пазухой. Я помог ему распутать ремни и застежки, снятые в камере с убитого хагруна.

— Мы поменяемся ролями,— негромко объяснял он.— Если кто спросит, я тебя поймал. Может, у меня и получится. Я не уверен, насколько чуждым могу показаться среднестатистическому чудищу на улице, но я видел несколько австралопитеков, когда меня волокли внутрь. Теперь твоя очередь вести нас туда, где ты оставил челнок. Примерно с полмили, ты говорил?

— Вроде того. Это если он по-прежнему там.

Мы двинулись по улочке, что шла параллельно основной магистрали, которую я пересек под стражей восемнадцать часов назад. Она виляла и изворачивалась, временами сужаясь до воздушной прослойки между кривыми стенами, а как-то раз раздавшись до базарной площади, где сгрудились странные треугольные ларьки, пустынные и скучные в послеполуночной тишине. Через полчаса скрытного передвижения мне пришлось объявить привал.

— При том как эти улочки блуждают, я не имею ни малейшего понятия, куда нас занесло,— признался я.— Думаю, придется рискнуть и сунуться на главную улицу. Хотя бы ненадолго, чтобы я успел сориентироваться.

Дзок кивнул, и мы свернули в боковой переулок, выходивший на сравнительно широкий проспект. Одинокий хагрун брел по противоположной стороне улицы. Расположенные далеко друг от друга лампы на десятифутовых шестах отбрасывали лужицы печального желтого света на замусоренный тротуар, проходящий под лишенными окон фасадами, украшенными лишь ломаными линиями беспорядочной кладки, чужой, словно пчелиные соты.

Я двинулся вправо. Желоб из буроватого камня, до краев заполненный маслянистой водой, показался знакомым: как раз за ним я видел запряженного мастодонта. Проулок, откуда стартовал челнок, находился недалеко впереди. Улица сворачивала влево. Я ткнул пальцем в темный боковой проход, ответвляющийся от расширения впереди.

— Думаю, нам туда. Лучше свернем в очередной переулок и посмотрим, не удастся ли подобраться сзади. Вероятно, они оставили у челнока охрану.

— Скоро узнаем.

Узкий проход как раз перед нами вроде бы вел обратно в сердце каменного квартала. Мы пошли по нему и уперлись в тупик со сводчатым проемом в одной из стен, зиявшим чернотой, как вход в систему канализационных туннелей.

— Давай попробуем этот путь,— предложил Дзок.— Похоже, он в целом ведет в нужную сторону.

— А что, если это чья-нибудь спальня?

Я поднял голову, разглядывая нависающее над нами здание. Грубо скрепленные раствором стены не давали ни малейшего намека на внутренние функции постройки. Хагруны знали один стиль строительства: примитивную готику.

— В таком случае предпримем спешное отступление.

— Как-то не греет меня перспектива с грохотом носиться в темноте по этим катакомбам. Да еще с ордой разбуженных хагрун по пятам,— проворчал я.— Но думаю, стоит попробовать.

Я пригляделся и, как в холодную воду, шагнул в непроглядный мрак проема.

Последний отблеск света угас за нашими спинами. Подошвы моих туфель с душераздирающим грохотом опускались на каменный пол. Сзади непростительно шумно дышал Дзок. Теперь я нащупывал дорогу, касаясь пальцами стены. Мы крались вроде бы довольно долго.

— Тесс! — Рука Дзока коснулась моего плеча.— По-моему, мы где-то не туда свернули, старина...

— Ага...—Я подумал.—Давай-ка вернемся.

Еще минут десять мы как можно тише выискивали обратный путь. Дзок остановился. Я подошел ближе.

— Что такое?

— Чшш.

И тут я услышал слабое шарканье. Впереди из-за поворота выпрыгнуло световое пятно, обрисовав темный проем на той стороне прохода.

— Туда.

Дзок устремился в указанном направлении. Я последовал за ним и с ходу врезался в его спину. Рядом с нами кто-то тяжело дышал.

— Что ты там говорил насчет спален? — прошептал мне на ухо полевой агент.

Фыркающее дыхание перешло в раскатистый храп, за которым последовали глотательные звуки. Тяжелое тело заворочалось, зашуршал потревоженный мусор. И вновь воцарилась зловещая тишина.

Внезапно Дзок куда-то метнулся. Что-то брякнуло в дальнем углу помещения. Рука полевого агента, схватив меня, поволокла в темноту. Я спотыкался, роняя какие-то предметы, слышал, как ногти моего спутника скребутся о камень, и вдруг мы замерли, вжавшись в стену. Кто-то невидимый шумно поднялся, и на фоне светящегося проема, куда мы так стремились, возник здоровенный хаг-рунище. Снаружи появилась еще одна волосатая фигура. Должно быть, его шаги нас и спугнули. Двое обменялись утробным ворчанием. Ближний вернулся в свою берлогу, и помещение резко затопил тусклый свет. Оказывается, мы с Дзоком находились в алькове, частично скрытые от взгляда со стороны двери. Хагрун прищурился, ослепленный лампочкой, отвернулся и, по-видимому окончательно проснувшись, резко уставился на нас. Дзок прыгнул к нему. Пистолет шлепнулся мне в ладонь, однако полевой агент уже миновал хозяина берлоги, нырнув к другому отверстию. Я рванул за ним, увернулся от запоздалой лапы хагруна и ринулся по туннелю к слабому свету в дальнем его конце. Дзок мчался ярдах в десяти впереди меня. Помещения за нашими спинами наполнились воплями, жутким лающим ревом и топотом ног. Ведь я же совершенно искренне высказался относительно перспективы побегать в темноте от орды троллей. Все равно к тому все и свелось.

Дзок выскочил на открытую улочку. Резко остановившись, завертел головой, указал направление и исчез за углом. Добежав до того места, где он пропал из виду, я увидел полевого агента, летевшего прямо на пару хагрун в браслетах часовых. За ними темнела прямоугольная громада челнока. Дзок что-то выкрикнул. Распознав хрюканье и карканье хагрунского языка, стражники растерялись. Один указал на меня и потрусил в моем направлении. Второй, растопырив руки, пролаял какую-то фразу полевому агенту. Дзок, не сбавляя скорости, ударом наотмашь вынудил более крупного гоминида неуклюже отпрянуть в сторону, вильнул, обтекая охранника, и бросился к челноку. Вскинув жук-пистолет, я на бегу произвел выстрел с максимальной дистанции. Моего хагруна отбросило, приложив о стену. Не дожидаясь, пока он придет в себя, я понесся дальше. Противник Дзока заметил мое приближение, на мгновение замешкался и резко развернулся ко мне. Я выстрелил, промазал, поскользнулся, уворачиваясь от могучего захвата, и, перекатившись по земле, на четвереньках скакнул к распахнутому люку. В лапе охранника теперь болтался рукав моего пальто, а из недр челнока вылетела рука полевого агента и втянула меня внутрь. Створки люка с грохотом захлопнулись за мгновение до того, как хагрун врезался в них, подобно атакующему носорогу.

Дзок повернулся к сиденью оператора.

— Великий Скотт! — вскрикнул он.— Рычаг управления сломан у самого основания!

Челнок раскачивался, сотрясаемый могучими ударами. Мой спутник ухватил здоровой рукой край панели. На плече проступили узловатые мускулы. Одним рывком полевой агент оторвал крышку, обнажив плотно уложенные электронные компоненты.

— Скорее, англик! — резко бросил он.— Там провода, соедини их!

Я втиснулся рядом с ним, подцепил два плотно изолированных кабеля и перемотал их концы между собой. Следуя отрывистым инструкциям, я ободрал изоляцию и наскоро бросил времянку от массивной катушки — в ней я распознал генератор МК-поля — к запечатанному в коробку устройству, похожему на пятидесятикиловаттный трансформатор. Дзок протянул руку мимо меня и ткнул концом оголенного кабеля в толстую клемму. Рассыпав фонтан синих и желтых искр, медь припаялась к стали. Возник низкий гул, а сотрясающие удары по входному люку резко прекратились. Я ощутил, как вокруг меня смыкается знакомое напряжение МК-поля, и, испустив долгий вздох, рухнул в кресло.

— Впритирку, англик, но мы проскочили...

Странный тон полевого агента заставил меня обернуться. Золотистые глаза Дзока закатились, полуприкрытые дрожащими веками, и он боком сполз мне на колени.



 5

Дзок лежал там, куда я его оттащил, в густой траве под маленьким лиственным деревом. Грудь его вздымалась и опадала в такт быстрому, неглубокому, почти пыхтящему дыханию его племени.

Челнок отдыхал в пятидесяти футах от нас, уткнувшись в скалистый откос, на вершине которого восседала серая обезьяна размером с шимпанзе, задумчиво скребла бока и таращилась на нас. Моя одежда сохла, разложенная на траве рядом с лохмотьями, оставшимися от Дзоковой белой униформы. Я простирнул их в ручейке с песчаным дном, журчавшим поблизости. Осмотр на предмет ранений не выявил ничего серьезнее порезов, ссадин и синяков.

Агент перекатился на бок, застонал и поморщился во сне, навалившись на перевязанную руку. Через несколько секунд его глаза открылись.

— Добро пожаловать,— произнес я,— Тебе лучше? Он снова застонал.

— Как только вернусь домой, точно подам в отставку,— прохрипел Дзок, облизав бледным языком тонкие черноватые губы. Он шевельнулся, высвобождая сломанную руку, поднял ее здоровой и положил на грудь.— Эта конечность явно принадлежит кому-то другому,— простонал он,— умершему ужасной смертью.

— Может, лучше я ею займусь? Он помотал головой.

— Где мы, англик?

— Меня зовут Баярд. Что до нашего местонахождения, думаю, тебе лучше знать, чем мне. Я гнал разведчик на полной скорости около пяти часов, затем рискнул и сунулся сюда. Решил подождать, пока ты очухаешься. У меня создалось впечатление, что ты был куда в худшей форме, нежели сказал мне.

— Я почти исчерпал свои ресурсы,— признал агент.— Меня трижды сильно избивали. Пищевые капсулы почти кончились. Я уже с неделю сидел на урезанном рационе.

— Как же, черт подери, тебе удавалось держаться на ногах: и лазать, и сражаться, и бегать — да еще со сломанной рукой?

— В этом не много моей заслуги, старина. Просто вопрос запуска определенных аварийных метаболических стимуляторов. Понимаешь, гипноз. — Он окинул взглядом пейзаж.— Дивное местечко. Никаких признаков наших недавних хозяев?

— Пока нет. С тех пор как мы прибыли, прошло около четырех часов.

— Думаю, погоня нам не грозит. Судя по тому немногому, что нам о них известно, навигационная аппаратура у них очень слабая. Они нас не выследят.— Дзок изучил рваную линию горизонта. — Ты маневрировал челноком в пространстве? Похоже, нас занесло в глушь.

Я покачал головой.

— Здешние скалы,— я указал на вздымающиеся пики красновато-бурого, согретого солнцем камня, окаймлявшие прогалину,— вырастали у меня на глазах. Сперва они были зданиями в обитаемых регионах, а потом трансформировались в это. Такое впечатление, будто и мы, и наши труды — просто сила природы, как и любое другое стихийное бедствие.

— Я видел то же самое,— согласился Дзок.— Не важно, какой тропой ты решишь пересекать альтернативные мировые линии, изменения являются прогрессивными, эволюционными. Лужа становится прудом, затем озером, далее водохранилищем, потом бассейном, потом болотом, заполненным мертвыми деревьями и двадцатифутовыми змеями; деревья вытягиваются или сжимаются, отращивают новые ветви, новые плоды, скользят в почве на новые места; но всегда постепенно. В энтропической сетке все последовательно — исключая, разумеется, такие созданные человеком аномалии, как Развалины.

— Ты знаешь, где мы?

Серая обезьяна на верхушке скалы с подозрением следила за мной.

— Дай мне секунду набраться сил.— Дзок закрыл глаза и сделал несколько глубоких вдохов.— Мне придется вернуться в состояние мнемонического самогипноза. У меня нет осознанных воспоминаний об этом регионе.

Я ждал. Дыхание его сохраняло нормальный, быстрый, неглубокий ритм. Глаза резко открылись.

— Верно,— произнес он.— Все не так уж плохо. Мы примерно в шести часах пути от державного центра Зай.— Он сел, затем нетвердо поднялся на ноги.— Можем начинать. Мне придется немного повозиться с настройкой аппаратуры — несколько неловко управлять судном с мертвыми экранами,— Он задумчиво смотрел на меня.— Должен сознаться, кое-что вызывает мое недоумение, Баярд, э-э... как же тебе удалось справиться с челноком?

Кожа на моем лбу помимо воли собралась в морщины. Я даже не знал, собираюсь я улыбнуться или нахмуриться.

— Я также должен кое в чем признаться тебе, Дзок,— наконец произнес я.— Я и сам немного знаком с челноками.

Он ждал с настороженным и заинтересованным видом.

— Ваша Держава — не единственная сила, претендующая на управление Сетью. Я представляю Верховное правительство Империума.

Дзок с улыбкой кивнул.

— Рад, что ты решил рассказать мне. Так гораздо удобнее. Создает атмосферу взаимного доверия и все такое.

— Ты уже знал?

— Честно говоря, я применил к тебе простую гипнотическую технику, пока ты отдыхал там, в логове. Раскопал кое-какие потрясающие данные. А также воспользовался возможностью подсадить несколько предположений. Ничего вредоносного, разумеется. Просто слегка смягчил твой тревожный синдром плюс, разумеется, велел в точности повиноваться моим инструкциям.

Я смотрел на него, а он весело таращился на меня. На моем лице утвердилась широкая и весьма сардоническая улыбка.

— Какое облегчение это слышать, теперь я не чувствую себя таким подонком из-за того, что трудился над тобой, пока ты валялся в отключке.

На мгновение вид у него сделался испуганный, затем самодовольное выражение вернулось.

— Жаль тебя разочаровывать, старина, но я, разумеется, хорошо защищен от подобных вещей...— Он осекся, по лицу его промелькнула легкая тревога, как будто ему только что пришла какая-то мысль.

Я кивнул.

— Я тоже.

Внезапно Дзок взорвался хохотом. Его похожая на пушечное ядро голова, казалось, развалилась пополам в улыбке, продемонстрировавшей как минимум тридцать шесть зубов. Он хлопал себя по коленке здоровой рукой, затем вообще согнулся пополам в пароксизме веселья. И не переставая заливаться смехом, полевой агент, шатаясь, двинулся в мою сторону.

— У тебя заразительный смех. — Я отступил на шаг и напряг запястье.— Но не достаточно заразительный, чтобы подобраться ко мне на расстояние твоей могучей лапы, пригодной для заколачивания свай.

— Похоже, мы несколько в тупике.— Он выпрямился, улыбаясь весьма сочувственно, даже печально.

— Уверен, с этим можно разобраться,— возразил я.— Только завязывай с этими трюками для начинающих. Мне в свое время пришлось узнать о них все.

Он поджал широкие тонкие губы.

— Интересно, почему ты остановился здесь? Почему не двинул дальше, чтобы вернуться в безопасность своей собственной базы, пока я был без сознания?

— Я тебе уже все объяснял. Я не знаю, где мы. Для меня это незнакомая территория, а на борту этой посудины нет ни одной карты.

— Ага. И теперь ты ждешь, что я провожу тебя домой, подставив себя под удар?

— Просто сооруди на скорую руку приборную панель и отладь ее. С настройками я сам справлюсь.

Он покачал головой.

— Я по-прежнему существенно сильнее тебя, старина, несмотря на мое увечье.— Он шевельнул сломанной рукой.— Что-то я не вижу, как ты сумеешь меня принудить.

— У меня по-прежнему есть оружие, в изготовлении которого мы, сапиенсы, так искусны.

— Точно. Но моя смерть вряд ли пойдет тебе на пользу.— Он снова улыбался. У меня возникло чувство, что он наслаждается всем происходящим.— Лучше давай я отвезу нас обоих в Кеониджил. Я прослежу, чтобы тебе оказали всевозможную помощь.

— Я уже получил образчик волосатого гостеприимству— заметил я.— И повторять не стремлюсь.

Он выглядел уязвленным.

— Надеюсь, ты не сваливаешь нас, австралопитеков, в одну кучу с хагрунами только потому, что у нас на теле имеется небольшое количество красивой шерсти.

— Ты обещаешь, что дашь мне челнок и отпустишь восвояси?

— Ну...— Он развел широкими, глубоко прорезанными ладонями.— В конце концов, вряд ли я в том положении, чтобы...

— Думай о положении, в котором ты окажешься, если я брошу тебя здесь.

— Боюсь, мне придется активно сопротивляться подобным мерам.

— Проиграешь.

— Хм. Вероятно. С другой стороны, я был бы слишком ценным пленником в этом твоем Империуме, так что лучше умереть, сражаясь.

Он напрягся, как будто готовый вступить в драку. Я этого не хотел.

— У меня другое предложение,— быстро произнес я.— Ты даешь мне слово офицера Державы, что мне предоставят возможность побеседовать с соответствующими высокопоставленными лицами в Зае, и тогда я соглашусь сопровождать тебя туда.

Он быстро кивнул.

— В этом могу тебя заверить. И возьму на себя ответственность лично гарантировать тебе достойное обращение.

— Договорились.

Я шагнул вперед и протянул руку, стараясь выглядеть не настолько обеспокоенным, как было на самом деле. Дзок взглянул непонимающе, затем опасливо протянул руку и пожал мою. Ладонь его на ощупь оказалась горячая, сухая и шершавая, словно собачья лапа.

— Пустая рука, нет оружия,— пробормотал он.— Потрясающий символизм.— Полевой агент снова широко улыбнулся.— Рад, что мы с этим справились. Ты производишь впечатление порядочного парня, Баярд, несмотря на...— Его улыбка слегка поблекла.— У меня странное чувство, что ты меня каким-то неочевидным образом сделал...

— Я все гадал, как бы мне уговорить тебя взять меня с собой в Зай,— улыбнулся я в ответ.— Спасибо, что облегчил задачу.

— Хм. Неприятности дома?

— Это еще слабо сказано. Он нахмурился.

— Я займусь аппаратурой, а ты пока расскажешь мне подробности.

Один час, две ободранные костяшки и легкий удар током спустя, челнок отправился в путь.

— Ты упоминал странный свет.—Дзок скорчился в операторском кресле над сляпанной на скорую руку панелью управления.— Говоришь, он пропитывал даже замкнутые пространства, отрезанные от любого нормального источника освещения?

— Именно. Нечто вроде призрачного голубоватого сияния.

— В твоем рассказе есть несколько вещей, которые я объяснить не могу.— Но что до светового эффекта, совершенно ясно, что ты был спонтанно перенесен на уровень нулевого времени. Хагруны любят так действовать. Данный свет обязан своим существованием определенным эманациям, происходящим от колебания элементарных частиц на обширно сокращенном уровне энергии. Часть этой вибрации вызывает отклик зрительного нерва. Ты заметил, что свечение более активно исходит от металлических поверхностей?

— Не особенно.

Дзок покачал головой и нахмурился.

— Требуется фантастическое вложение энергии, чтобы перенести массу через порог энтропии. Гораздо больше, чем для запуска предмета в дрейф поперек А-линий, например. Говоришь, ты оказался там без всякой механической помощи? Я кивнул.

— Что такое нулевое время?

— А-а, очень сложное понятие.— Дзок считывал показания с аппаратуры, подкручивал всякие настройки, снова считывал. Как техник по обслуживанию челноков, он намного превосходил меня.— В нормальной энтропии, разумеется, мы движемся в направлении, которое для удобства можем считать направлением вперед. Путешествуя по Паутине, мы движемся перпендикулярно этому вектору—так сказать, в сторону. Нулевое время... ну, считай его отходящим под прямым углом от обоих: застывший, безжизненный континуум, в котором энергии текут совершенно иным образом.

— Тогда, значит, изменился не город, а я. Меня вышвырнуло из моего нормального континуума в это нулевое время...

— Именно так, старина,— Дзок сочувственно заморгал.— Я вижу, ты изводил себя совершенно иным предположением.

— Я начинаю схватывать картину. Хагруны изучают Империум из нулевого времени. Навскидку я бы предположил — готовятся к нападению. У них имеется техника, далеко превосходящая все, чем располагает Империум. Нам нужна помощь. По-твоему, Держава нам ее окажет?

— Не знаю, Баярд,— вздохнул Дзок.— Но я сделаю для тебя все, что смогу.

Я урвал несколько часов беспокойного сна на полу за операторским сиденьем, прежде чем полевой агент меня окликнул. Я поднялся, цепляясь за спинку кресла, перегнулся через нею и уставился на экран. Теперь мы двигались среди тонких ажурных башен, минаретов возвышенной, хрупкой красоты, взмывающих розовыми, желтыми, бледно-зелеными пиками в яркое утреннее небо.

— Славно,— заметил я.— Мы уже близко к твоей родной линии, я так понимаю?

— Ах, башни Зая,— почти пропел Дзок.— Ничто не сравнится с ними во всех вселенных!

— Будем надеяться, что я получу прием, соответствующий этим красивым зданиям.

— Послушай, Баярд, есть нечто, о чем, мне кажется, я обязан тебе... э... сказать,— нерешительно начал полевой агент.— Честно говоря, тут имеется определенное, э, негативное чувство в некоторых умах против группы сапиенс. Возможно, беспричинное, но, к сожалению, это фактор, с которым нам придется иметь дело.

— На чем основывается это негативное чувство?

— На определенных, э, предполагаемых расовых характеристиках. Ваша репутация основана на свирепости, безжалостной состязательности, любви к насилию...

— Понимаю. Мы не такие белые и пушистые, как, скажем, хагруны. А кто же тогда прямо у меня на глазах отшвырнул с дороги бедного солдатика, чтобы похитить челнок, на котором мы едем?

— Да-да, все мы до определенной степени жертвы воинственности. Но может, ты заметил, что даже хагруны имеют склонность скорее к порабощению, нежели к убийству. И хотя они жестоки, но это жестокость безразличия, а не ненависти. Я видел, как ты ударил одного из них. Как раз перед тем, как тебя загнали в камеру. Ты заметил, что он не стал мстить?

— По-моему, любой рано или поздно даст сдачи, если его достаточно попинать.

— Но только вы, сапиенсы, систематически истребляли все остальные формы гоминидной жизни в ваших родных континуумах! — Дзок, похоже, слегка завелся.— Вы, безволосые, во всех линиях, где существуете, существуете одни! Века назад, при первом столкновении лысых мутантов с нормальными антропоидами — движимые, несомненно, стыдом от своего нагого состояния — вы истребили своих покрытых шерстью сородичей! И даже сегодня ваши сознания окутаны древними комплексами вины и стыда, связанными с наготой!

— То есть ты возлагаешь на нынешнее поколение ответственность за то, что происходило — или могло произойти — тысячи лет назад? — в моем мировом секторе,— заявил Дзок,— имеются три основные расы людей: мы, австралопитеки, пользуясь английскими терминами; родезийцы — прекрасные рабочие, сильные и усердные, пусть и не слишком умные; и пекинская ветвь — синелицые ребята, ну, ты знаешь. Мы живем вместе в абсолютной гармонии, каждая группа занимает свою социальную нишу, каждая привносит свои особые таланты в общую культуру. Тогда как вы, сапиенсы... нет, вы даже нападаете на представителей собственной расы, отличающихся от вас лишь самыми незначительными деталями!

— А как насчет меня, Дзок? Я кажусь тебе буйным маньяком? Я выказал какое-то особое отвращение к тебе, например?

— Ко мне? — Дзок изумленно взглянул на меня, а потом разразился смехом,— Ко мне! — Он закашлялся.— Ну и мысль...

— Что такого смешного?

— Ты... с твоим жалким лысым лицом, тощими конечностями, с твоими убогими зубами... вынужденный преодолевать естественное отвращение ко мне! — Он уже едва не вываливался из кресла.

— Что ж, если я и испытывал какое-либо естественное отвращение, у меня по крайней мере хватило порядочности забыть о нем! — рявкнул я.

Дзок перестал смеяться, промокнул глаза болтающимся манжетом и посмотрел на меня почти извиняющимся взглядом.

— Это правда,— признал он.— Ты перевязал мне руку и отмыл мою бедную старую форму...

— И твою бедную старую рожу тоже, ты, карась неотесанный!

Теперь Дзок улыбался смущенно.

— Извини, старина, меня слегка занесло. Все эти личные нападки — полная чушь на самом деле. Суди человека по тому, что он делает, а не по тому, кто он есть, ведь так? Никто из нас не в состоянии справиться со своими природными склонностями — и возможно, преодоление инстинкта в конечном счете есть более благородное достижение, нежели изначальное отсутствие побуждений.— Он неуверенно протянул руку.

— Пустая рука, без оружия, а? — Он улыбнулся. Я принял руку.

— Ты мужик что надо, Баярд. Без тебя я бы гнил в той проклятой камере. Я на твоей стороне, старина, до конца!

Звякнул зуммер, и полевой агент, проворно развернувшись, хлопнул по выключателям, вырубил главный двигатель и, простелив за бегущими по циферблатам стрелками, щелкнул рукояткой передач. Рокот генераторов поля постепенно затих. Дзок повернулся ко мне с сияющей улыбкой.

— Прибыли.— Он поднял вверх большой палец.— Это будет великий день для обеих цивилизаций.

Мы выбрались на широкую, просторную площадь, выложенную цветной плиткой. Кое-где зеленели россыпи деревьев, яркие геометрические фигуры цветочных клумб складывались в пеструю мозаику, а струи фонтанов искрились на солнце. Сотни австралопитеков неспешно прогуливались парами или спешили куда-то с тем сосредоточенно-деловым видом, который, несомненно, присущ ксонид-жилинским бюрократам в той же степени, в какой и их безволосым коллегам у меня дома. Развевающиеся на ветру одеяния некоторых представителей здешней цивилизации напоминали арабские джеллабы, другие носили разноцветные костюмы-двойки. То тут, то там мелькала аккуратная белая униформа, обличавшая агентов СМЛН.

Наше внезапное появление посреди толпы сначала вызвало небольшое замешательство. Затем ксониджил увидели меня, и по их рядам прокатилось приглушенное ворчание. Судя по носам, морщившимся на плоских зубастых лицах, я поймал несколько враждебных взглядов. Кроме того, отовсюду раздавались смешки. Кто-то обратился к

Дзоку. Тот ответил на реплику и крепко взял меня за запястье.

— Извини, Баярд,— шепнул он.— Понимаешь, некоторые боятся, что ты не привязан.

Он помахал рукой легкому летательному аппарату, кружившему над нами. Я сперва принял его за вертолет, но потом заметил отсутствие винтов. Аппарат сел, и широкий прозрачный люк раскрылся, словно раковина двустворчатого моллюска. Сородич Дзока, продемонстрировав великолепный набор зубов, поднял руку в приветственном жесте, и тут его взгляд остановился на мне. Белозубая улыбка вмиг потускнела, подобно намокшей тряпке. Он что-то вопросительно просвистел полевому агенту, а Дзок, ответив вопросом на вопрос, подтолкнул меня к летающей машине.

— Не обращай на него внимания, Баярд. Простой крестьянин.

— Это легко. Я же не знаю, что он сказал.

Я забрался на удобное пружинящее сиденье. Дзок сел рядом и отдал распоряжение пилоту.

— В конце концов, это приключение обернулось не так уж плохо,— воодушевленно заявил он.— Вернуться целым и невредимым — более-менее — с трофейной машиной и самым необычным, э, гостем.

— Рад, что ты не сказал «пленником»,— заметил я, созерцая роскошный узор парков, площадей и тончайших шпилей, над которыми мы летели на головокружительной скорости.

— Куда мы направляемся?

— Мы направляемся прямиком в штаб СМЛН. Мой доклад не терпит отлагательств, да и ты тоже, разумеется, спешишь.

На том темы для разговоров вроде бы и исчерпались. Я наслаждался великолепной панорамой города, краем глаза наблюдая за растущей вдалеке громадной белой башней. Аппарат шел прямо на нее.

Дважды облетев вокруг гигантского строения, видимо в ожидании разрешения на посадку, мы наконец зависли на месте и рухнули вниз. Аппарат легко и безошибочно пристроился на крошечной, размером с коврик, площадке посреди висячего сада с высокими пальмами, огромными валунами желтого и синего цвета, зеркальными водоемами произвольной формы и клетками с тропическими птицами и животными, вносящими завершающий штрих в искусно воссозданную атмосферу джунглей.

— Только позволь, Баярд, мне вести разговор,— прошептал Дзок, торопливо направляясь к лестнице.— Я представлю твое дело нашему Совету в самом выгодном свете и уверен, проблем не возникнет. Ты уже через несколько часов будешь на пути к дому.

— Надеюсь, ваш Совет не страдает такой же расовой озабоченностью, что и мужланы там, внизу...

Я осекся на полуслове, упершись взглядом в замаскированную клетку. Сквозь зеленую сетку на меня тусклыми глазками таращилось безволосое и бесхвостое двуногое существо двух футов ростом, с низким лбом, носатым личиком и редкой бороденкой.

— Господи! — воскликнул я.— Это же человек... карлик...

Дзок резко обернулся.

— А? Что? — Он отвесил челюсть, затем расплылся в улыбке.— Боже мой, Баярд, это же просто тонкил! Восхитительный маленький зверек, но до человека ему далеко...

Существо забеспокоилось и издало жалобный писк. Я поспешил дальше, испытывая смесь эмоций, ни одна из которых не добавляла мне уверенности.

Мы спустились по эскалатору, по широкому прохладному коридору достигли стеклянной двери и вышли в просторный, залитый естественным светом зал с водоемом, клумбами, столиками и рядом кабинок на дальней стороне. Дзок подошел к стене с экраном и проговорил что-то довольно решительным тоном.

— Все устроено,— обернулся он ко мне.— Совет заседает прямо сейчас и готов рассмотреть наше дело.

— Быстро работаете,— произнес я с искренним восхищением.— Я всерьез опасался не меньше недели извести на заполнение бланков и еще неизвестно сколько проторчать в ожидании своей очереди.

— Только не здесь,— высокопарно заявил Дзок.— Для местных Советов дело чести держать списки назначенных к слушанию дел чистыми.

— Местный Совет? Я думал, мы едем на встречу с большими шишками. Мне надо произнести речь перед лицами высшего уровня...

— Это и есть высший уровень. Они вполне способны оценить ситуацию, принять разумное решение и вынести соответствующий вердикт.— Он взглянул на стенную шкалу, принятую мной за часы.— У нас еще полчаса. Потратим-ка несколько минут, чтоб освежиться, переодеться и все такое. Боюсь, от нас до сих пор несет хагрунской тюрьмой.

В зале присутствовали еще несколько посетителей — долговязых лоснящихся ксониджил. Некоторые из них плавали в бассейне, другие полулежачи в шезлонгах. Они с любопытством таращились на меня, когда мы проходили мимо. По пути Дзок перекинулся кое с кем парой слов, но поболтать не остановился. Возле кабинок он нажал несколько кнопок, при помощи соединенного со стойкой портновского сантиметра измерил мой рост и дернул за рычажок. Через несколько секунд из широкой шели выскочил плоский пакет.

— Чистый костюм, Баярд. Не совсем то, к чему ты привык, но, д?маю, он покажется тебе удобным — и, честно говоря, знакомая одежда может помочь преодолеть любое изначальное... э... неприятие со стороны Совета.

— Шикарно,— пробормотал я.— Как жаль, что я бросил мой обезьяний наряд. Мог бы явиться в качестве хагруна.

Дзок досадливо фыркнул и принялся выбирать наряд для себя. Потом он проводил меня в душевую, где из отверстий в сводчатом потолке лились теплые ароматные струи. Скинув наши лохмотья, мы намылились, причем Дзок сумел добиться замечательной пены, встали под воду и высушились фенами в раздевалке. Новая одежда, состоящая из куртки и штанов синего и серебристого атласа и белой шелковой рубашки, а также обувь — мягкие туфли из похожего на замшу материала — сидели на мне вполне пристойно. Дзок хихикнул, наблюдая, как я расчесываю волосы. Возможно, заботу о столь незначительном участке волосяного покрова он считал напрасной тратой времени. Полевой агент бросил последний взгляд в зеркало, надел новую, отделанную золотой тесьмой белую шапочку-таблетку, поправил под нижней губой алый ремешок и еще раз одернул плотно сидящий китель.

— Нечасто агент возвращается из поля с докладом, который может по праву классифицировать как «предаварийную ситуацию второго класса»,— произнес он удовлетворенно.

— А что аварийное? Я или хагрунские работорговцы? Дзок рассмеялся, но, по-моему, несколько смущенно.

— Ладно, ладно, не волнуйся, Баярд. Уверен, советники признают необычную природу твоего дела...

Я двинулся следом за ним, на ходу обдумывая последнее его замечание.

— А если бы я был «обычным» делом, тогда что?

— Ну разумеется, в этом случае оно бы регулировалось политикой Державы. Но...

— Так что же предписывает политика Державы?

— Давай просто подождем и будем разбираться с ситуацией по мере ее развития, а?

Дзок поспешил вперед, оставив меня с неприятным ощущением, будто его самоуверенность тает по мере приближения к красно-золотым дверям, перегородившим широкий коридор впереди.

Двое бдительных часовых в белой униформе с серебристым шитьем при нашем появлении взяли на караул. Дзок обменялся с ними несколькими фразами. Один из них нажал кнопку, и двери распахнулись. Полевой агент сделал глубокий вдох, дожидаясь, пока я встану рядом. Я успел разглядеть длинный стол и ряд лиц над ним. Основную массу заседателей составляли австралопитеки, но и кроме них я насчитал как минимум три типа людей. Все седые или седеющие, одни в белой с красным узором униформе, другие — в разноцветных гражданских одеяниях.

— Не падай духом, я знаю, что делать,— прошептал Дзок.— Встань слева от меня и на полшага сзади. Делай все по протоколу, как я...

Он шагнул вперед к ожидающим старейшинам. Я напялил маску непреклонной доброжелательности и последовал за ним. Дюжина пар глаз наблюдала за моим приближением. Двенадцать лиц смотрели на меня через полированный стол темного дерева, и ни одно из выражений, отразившихся на этих лицах, не имело ничего общего с приветливой улыбкой. Узколицый бородач слева от центра чмокнул подвижными губами и, наклонившись к соседу, что-то шепнул ему на ухо. Дзок остановился, выполнил полупоклон, слегка согнув колени, коротко отрапортовал на своем щелкаюше-чирикающем языке и указал на меня.

— Я представляю Совету некоего Баярда, уроженца сектора Англик,— произнес он, переходя на английский.— Как вы видите, сапиенсы...

— Где ты его поймал? — крикнул узколицый высоким раздражительным голосом.

—- Баярд не совсем... э... пленник, ваше превосходительство,— начал Дзок.

— Ты хочешь сказать, что эта тварь прорвалась сюда силой?

— Можете игнорировать этот вопрос, агент,— махнул рукой круглолицый советник справа,— Советник Сфуд-жил демонстрирует свое пристрастие к риторике. Однако ваши действия и в самом деле требуют прояснения.

— Вы в курсе политики Державы в отношении лысых антропоидов, агент? — вставил другой.

— Обстоятельства, при которых я столкнулся с Баяр-дом, весьма необычны,— гладко продолжил Дзок.— Только благодаря его помощи и сотрудничеству я бежал из длительного тюремного заключения. Мой доклад...

— Из тюрьмы? Агент Державы?

— Думаю, нам лучше заслушать отчет полностью — и немедленно,— произнес советник, перебивший Сфуджи-ла, и добавил замечание на ксониджил. Дзок ответил на том же языке, выразительно жестикулируя длинными руками. Я молча стоял на полшага слева и сзади, согласно его же собственной инструкции, и чувствовал себя выставленным на продажу комиссионным товаром, лишенным даже мизерного шанса обрести владельца.

Советники один за другим принялись сыпать вопросами, и хотя Дзок отвечал на них уверенно и без подготовки, тем не менее он явно волновался. Выражение лица старого Сфуджила по мере развития слушания нисколько не смягчилось. Наконец круглолицый советник помахал длиннопалой сероватой рукой и сфокусировал взгляд на мне.

— Ну-с, Баярд, агент Дзок рассказал нам об обстоятельствах, при которых ты отдал себя под его покровительство...

— Я очень сомневаюсь, что Дзок говорил вам что-либо подобное,— резко оборвал его я.— Я нахожусь здесь по приглашению как представитель моего правительства.

— Неужто Совет потерпит такую дерзость?! — взвизгнул Сфуджил.— Говорить будешь, когда велят, сапиенс, и не дерзи!

— Я также уверен,— продолжал я гнуть свое,— что его доклад включал упоминание о том факте, что я нуждаюсь в немедленной транспортировке обратно на мою родную линию.

— Твои нужды едва ли представляют интерес для данного собрания, — рявкнул Сфуджил.— Мы прекрасно знаем, как обращаться с такими, как ты.

— Вы ничего не знаете о таких, как я! — обрушился я на него.— Между нашими правительствами не было раньше никаких контактов...

— Есть только одно правительство, сапиенс! — оборвал меня Сфуджил.— Что до твоей породы...— Его длинная гибкая верхняя губа загнулась, обнажив вызывающе розовые десны и массу зубов в издевательской ухмылке недовольной лошади.— Мы достаточно знакомы со списком ваших злодеяний.

— Погодите, Сфуджил,— встрял другой советник.— Лично я желаю услышать отчет этого сапиенса о его приключениях. Похоже, деятельность хагрун может иметь определенное значение...

— А я говорю, пусть хагруны делают что хотят, по-стольку-поскольку их дела касаются только этих братоубийц-извращенцев! — огрызнулся Сфуджил.

Казалось, он обозлен куда больше, нежели ему предписывали собственные предрассудки. Я без труда вычислил линию поведения, которой он вознамерился следовать. Советник не станет даже выслушивать меня, а будет лишь сыпать и сыпать обвинениями. Видимо, и мне пришло время поучаствовать во всеобщей свалке.

— Нравится вам это или нет, Сфуджил,— вклинился я в их гвалт,— Империум является сетевой державой первой величины. Рано или поздно наши культуры обречены были встретиться. И лично мне хотелось бы видеть, как наши отношения начинаются по-хорошему.

— Сетевой? — насторожился толстый советник.— Вы не упомянули об этом, агент.— Он посмотрел на Дзока.

— Я как раз собирался перейти к этой части доклада, ваше превосходительство,— ответил мой приятель невинным голосом.— Баярд заявлял, что, хотя он и был перенесен на хагрунскую линию в хагрунском челноке, у его народа имеется собственный сетевой двигатель. Кроме того, он действительно продемонстрировал некоторые соответствующие навыки при управлении примитивной машиной хагрун.

— Это придает делу новую окраску,— заметил советник,— Господа, я предлагаю не предпринимать поспешных действий, которые могут нанести ущерб будущим отношениям с сетевой державой...

— Мы не станем иметь никакого дела с этим отребьем! — завизжал старый Сфуджил, вскакивая на ноги,— Наша нынешняя политика иск...

— Сядьте, советник! — прорычал толстый член Совета, вскакивая, чтобы встать с ним лицом к лицу.— Я прекрасно осведомлен о нашей стратегии по отношению к подобным ситуациям! И предлагаю вам воздержаться от объявления ее всему миру!

— Какова бы ни была ваша политика в прошлом,— нарушил я молчание, — она должна быть пересмотрена в свете новых данных. Империум является сетевой державой, но в конфликте интересов нет никакой нужды...

— Тварь лжет! — зарычал Сфуджил, уставившись на меня через стол.— Мы провели обширную рекогносцировку всего сапиенского квадранта, включая так называемый сектор Англик, и не наткнулись ни на какие доказательства навыков перемещения по Паутине!

— Линия ноль-ноль Империума расположена внутри региона, который вы называете Развалинами,— сказал я.

Сфуджил задохнулся.

— У тебя хватает наглости упоминать этот ужасный памятник свойственной вашему племени жажды разрушения?! Одно это является достаточным основанием исключить вас из общества порядочных гоминидов!

— Как такое возможно? — спросил другой.— Ничто не живет в пределах Развалин...

— Очередная ложь испорченной твари,— рявкнул Сфуджил.— Я требую, чтобы Совет немедленно изгнал этого дегенерата и наложил взыскание второго класса на агента...

— Тем не менее,— перекричал я советников,— в Пустоши существует некоторое количество нормальных линий. Одна из них является местом пребывания сетевого правительства. Как официальный представитель этого правительства, я прошу выслушать меня и оказать помощь, о которой я прошу.

— Это кажется довольно скромным требованием,— заметил толстый советник.— Сядьте, Сфуджил. Что до вас, Баярд... продолжайте.

Сфуджил, злобно зыркнув по сторонам, щелкнул пальцами. Подросток в белой форме без знаков отличия, ожидавший возле дверей, тихонько скользнул к советнику, выслушал отданные шепотом указания и так же тихо исчез. Тощий советник сложил руки и нахохлился.

— Подчиняюсь,— рявкнул он.— По принуждению. Полчаса спустя я закончил свой отчет. Последовали многочисленные вопросы. Некоторые от разумных членов совета вроде пухляка по имени Никодо, другие носили характер издевки и подстрекательства, типа: «А вы по-прежнему бьете своих жен?» Я старался отвечать на все как можно яснее.

— Следовательно, вы утверждаете,— произнес советник весьма свирепого вида,— что обнаружили себя на уровне нулевого времени родного континуума, попав туда неизвестным вам способом. Затем вы заметили личностей, предположительно хагрун, грузящихся на транспорты и готовых к отбытию. Вы убили одного из этих людей, похитили один из их грубых сетевых транспортов только для того, чтобы тут же оказаться в ловушке. Прибыв на мировую линию хагрун, вы были помещены в заключение, откуда бежали, убив второго человека. Теперь вы являетесь сюда с требованием, чтобы вам предоставили ценное имущество Державы и отпустили продолжать вашу деятельность.

— Не совсем корректное изложение, ваше превосходительство,— начал Дзок, но его оборвали мрачным взглядом.

— Этот человек сознается в двойном убийстве,— рявкнул Сфуджил.— По-моему...

— Пусть говорит,— пролаял Никодо.

— Хагруны что-то затевают. Я бы предположил атаку на Империум с нулевого уровня как наиболее вероятный вариант развития событий. Если вы не считаете нужным оказать нам помощь, я прошу организовать мне доставку домой, чтобы я успел предупредить...

Юный курьер скользнул в зал заседаний и передал Сфуд-жилу полоску бумаги. Тот, взглянув на нее, поднял на меня яростно сверкающие желтые глаза.

— Так я и думал! Тварь лжет! — проскрежетал он.— Вся эта фантастическая история построена на обмане! Империум, а? Сетевая держава, а? Ха!

Сфуджил сунул бумагу следующему советнику, печального вида бледно-загорелому существу с пушистыми бачками и отсутствием подбородка. Тот растерянно пробежал ее глазами, испуганно взглянул на меня, нахмурился и передал документ дальше. Когда она дошла до Никодо, он прочел ее, бросил на меня озадаченный взгляд, затем перечитал еще раз.

— Боюсь, я не понимаю этого, Баярд.— Теперь он сверлил меня взглядом. Его темное лицо по краям сделалось лиловым,— Чего ты надеялся достичь, пытаясь ввести данное собрание в заблуждение?

— Возможно, если вы объясните мне, о чем идет речь, я смогу пролить на это какой-то свет,— ответил я.

Бумага была молча брошена мне, Я тупо уставился на цепочку вороньих следов,

— Извините. Я не читаю по-ксониджилски.

— Это само по себе должно быть достаточным доказательством,— проворчал Сфуджил.— Заявляет, что он сетевой агент, но не имеет лингвистической подготовки...

— Советник Сфуджил проверил ваше заявление,— холодно произнес Никодо.— Вы утверждали, что эта мировая линия ноль-ноль расположена приблизительно в квадрате восемьсот семьдесят пять дробь двести пятьдесят девять по нашим координатам внутри зоны Развалин. Наши сканеры обнаружили в пределах пустыни три нормальные мировые линии — до этой степени ваш рассказ содержит частицу правды, но что до координат восемьсот семьдесят пять дробь двести пятьдесят девять...

— Да? — Мне стоило немалых усилий подавить дрожь в голосе.

— Такого мира не существует. Непрерывное пространство разрушенных миров покрывает весь этот регион Паутины.

— Лучше посмотрите еще раз...

— Сам посмотри! — Сфуджил швырнул мне еще один лист — глянцевую черную фотограмму, куда более совершенную по сравнению с неуклюжими конструкциями, используемыми имперской Службой сетевой картографии.

Я мгновенно опознал знакомый овал Пустоши, а внутри его — сияющие точки, известные как миры ИП-два и три. Очертания третьей А-линии мне ни о чем не говорили... Но куда же делась линия ноль-ноль?! Она исчезла.

— Думаю, Совет потратил достаточно времени на этого шарлатана,— донесся издалека чей-то голос.— Уведите его.

Дзок уставился на меня.

— Почему? — спросил он.— Почему ты лгал, Баярд?

— Цель этой твари достаточно ясна,— проскрипел Сфуджил.— Приписывая свои исходные побуждения другим, он решил, что, признав себя гражданином простой низкотехнологичной расы, не получит достаточно внимания. Поэтому он попытался запугать нас разговорами о великой Паутинной державе — завуалированная угроза возмездия! Жалкая увертка! Но чего еще ожидать от такого генетически обусловленного подонка!

— У вас оборудование неправильно работает,— прохрипел я.— Просканируйте еще раз...

— Молчать, преступник! — Сфуджил снова был на ногах. Он не собирался терять преимущество, добытое его шоковым приемом.

— У Сфуджила есть нечто, чего он не хочет, чтобы другие узнали,— крикнул я.— Он сфабриковал снимок...

— Это невозможно,— рявкнул Никодо.— Безумные обвинения ничего тебе не дадут, сапиенс!

— Я всего лишь просил отвезти меня домой,— Я швырнул фотограмму через стол.— Отвезите меня туда, и вы достаточно скоро убедитесь, лгу я или нет!

— Самоубийца! Он требует, чтобы мы пожертвовали транспортом и экипажем, дабы он доиграл до конца свой безумный спектакль,— пророкотал кто-то.

— Вы много говорите об убийственных инстинктах моего рода,— отрывисто произнес я.— А где тогда представители сапиенсов в этом вашем уютном мирке? В концентрационных лагерях слушают ежедневные лекции о братской любви?

— В Ксониджил нет разумных безволосых форм,— прорычал Никодо.

— Почему? — рявкнул я в ответ.— Скажете, вымерли?

— Их ветвь была слабой,— перешел к обороне Никодо.— Мелкие, голые, плохо приспособленные к столкновению с невзгодами ледниковых периодов. Никто не уцелел до нынешней эпохи...

— Стало быть, вы их перебили! Возможно, в моем мире получилось как раз наоборот — а может, в обоих случаях имели место естественные причины. Как это ни подавать, история слишком древняя. Я предлагаю сейчас начать сначала — и можете прямо с проверки моего рассказа...

— Говорю вам, давайте наконец прекратим этот фарс! — Сфуджил застучал по столу, привлекая внимание.— Я ставлю вопрос на официальное голосование! Немедленно!

Никодо дождался, пока разговоры стихнут.

— Советник Сфуджил воспользовался своим правом категорического предложения,— тяжело произнес он.— Сейчас по данному вопросу будет проведено голосование, в форме, предложенной советником.

Сфуджил по-прежнему стоял.

— Вопрос ставится так,— произнес он официально.— Удовлетворить требования этого сапиенса...— Он оглядел стол, словно оценивая настроения коллег.

— Он рискует своим положением, формулируя Вопрос на Голосовании,— прошипел Дзок мне в ухо,— Он проиграет, если зайдет слишком далеко.

— Или, напротив,— теперь советник смотрел на меня,— депортировать его на низкотехнологичную мировую линию, чтобы он прожил там ощущенный ему естественный срок в изоляции.

Дзок застонал. По столу прокатился вздох. Никодо что-то проворчат.

— Если бы ты только пришел к нам честно, сапиенс,— вздохнул он.

— Голосование! — рявкнул Сфуджил.— Выведите тварь, агент!

Дзок взял меня за локоть и вывел в коридор. Тяжелые створки щелкнули у нас за спиной.

— Я вообще не понимаю,— сказал он.— Наговорить им всей этой ерунды про сетевую державу! Ты безнадежно настроил Совет против своей персоны — и ради чего?

— Даю тебе подсказку, Дзок. Разве им так уж требовалась какая бы то ни было помощь? Да они уже давно имеют собственное мнение о гомо сапиенс.

— Никодо собирался отнестись к тебе сочувственно,— возразил Дзок.— Он могущественный советник. Но твоя бессмысленная ложь...

— Послушай меня, Дзок,— я схватил его за руку,— я не лгал! Попытайся вбить это в свою тупую черепушку! Мне плевать, что показывает ваша аппаратура. Империум существует!

— Сканер не лжет, сапиенс,— холодно ответил агент.— Тебе лучше признать ошибку и молить о милосердии,— Он выдернул у меня свою руку и разгладил складку на рукаве.

— Милосердии? — Я рассмеялся, но без особого веселья.— От добрейшего советника Сфуджила? Вы, ребятки, так носитесь со своей философией «дружной семьи», но когда доходит до практической политики, становитесь так же безжалостны, как и остальные человекообразные!

— О ликвидации речи не было,— натянуто произнес Дзок.— Перемещение позволит тебе прожить жизнь в достаточном комфорте...

— Я говорю не о своей жизни, Дзок! В мире, которого, по вашим словам, не существует, живут три миллиарда людей. Внезапная атака хагрун станет бойней!

— Твой рассказ не имеет смысла, англик! Мы изобличили твое вранье! Такой линии, как твой Империум, не существует!

— Ваша аппаратура нуждается в перенастройке! Он был на месте сорок восемь часов назад...

Двери Совета открылись. Часовой выслушал кого-то с той стороны, затем поманил Дзока. Агент бросил на меня тревожный взгляд и проследовал внутрь. Двое вооруженных часовых взяли на караул и молча замерли по обе стороны от меня.

— Что там сказали? — спросил я у них.

Никто не ответил. Минута ползла долго и мучительно, словно безногий калека. Затем двери снова распахнулись, и Дзок вышел. За ним следовали двое членов Совета.

— Решение... э... принято, Баярд,— запинаясь, проговорил мой бывший сокамерник.— Тебя проводят на квартиру, где ты проведешь ночь. Завтра...

Мимо него протолкался Сфуджил.

— Не решаетесь исполнить свой долг, агент? — проскрежетал он.— Скажите этой твари, что ее уловки не помогли! Совет проголосовал за перемещение...

Этого-то я и опасался. Я отступил на шаг, выщелкнул пистолет в ладонь... и длинная рука Дзока рубанула меня по предплечью не хуже топора. Мой пистолет поскакал прочь по покрытому ковром полу коридора. Я резко развернулся, нацелившись на короткое ружье в руках ближайшего часового. Мне даже удалось коснуться его — как раз в тот момент, когда стальные браслеты защелкнулись на моих запястьях и дернули назад. Серовато-смуглая рука с тюленьей шерстью на тыльной стороне ладони оказалась перед моим лицом, раздавливая крохотную ампулу. В ноздри хлынул едкий запах. Я закашлялся, стараясь задержать дыхание... Ноги сделались дряблыми, как мокрые веревки, и подкосились. Я грохнулся об пол, но удара не почувствовал. Дзок склонился надо мной и зашевелил губами.

— ...сожалею... виноват, старина...

Лежа на спине, я нечеловеческим усилием привел в движение язык и сумел выдавить одно слово: «Правда...»

Кто-то оттолкнул Дзока. На меня уставились близко посаженные желтые глаза.

— ...глубокая обработка памяти...

— ...закончить работу...

— ...слово офицера...

— ...к черту его. Англик есть англик...

А потом я падал, легкий, будто воздушный шарик, и наблюдал, как картина вокруг меня выпячивается, смазывается, растворяется в вихре огней и темноты, которые все уменьшались, уменьшались и вскоре пропали вовсе.



 6

Я довольно долго следил за игрой солнечных зайчиков на паре газовых занавесок, колыхавшихся у распахнутого окна, пока не нашел в себе силы припомнить, кто же их туда повесил. Память возвращалась с трудом, словно таблица умножения, некогда выученная, но давно не применявшаяся. Ну да, у меня же приключилось расстройство, нервный срыв, во время выполнения одного щекотливого поручения в Луизиане — детали припоминались смутно,— а теперь я отдыхал в частном санатории в Харроу, принадлежащем добрейшей миссис Роджерс...

Я сел. Головокружение напомнило мне о последнем приступе, свалившем меня после тяжелой инспекционной поездки в... в... В мозгу мелькнуло полустертое воспоминание о странном городе со множеством лиц и... Я ведь тогда неделю пластом провалялся.

Видение рассеялось окончательно. Я потряс головой и снова лег. В конце концов, я здесь для отдыха. Славного долгого отдыха. Затем со своей пенсией — перед внутренним взором возникло четкое видение банковской книжки с балансом в 10 000 золотых наполеонов на депозите в Кредитном банке де Лондре — я смогу где-нибудь обосноваться и посвятить себя садоводству, как мне всегда хотелось...

Нет, для целостной картины определенно недоставало какой-то маленькой детали, но пытаться ее вычислить было сейчас слишком утомительно. Я оглядел комнату, маленькую, веселую от солнечного света и ярких красок, покрывавших мебель. Домотканые половики и постельное покрывало с вышитой на нем охотничьей сценкой наводили на мысли о долгих зимних вечерах, проведенных за рукоделием под треск пылающих в камине дров. Из комнаты вела узкая филенчатая дверь, выкрашенная в коричневый цвет, с круглой бронзовой ручкой. Ручка повернулась, и вошла миловидная седая женщина с румяными щеками, в забавной кружевной шляпке и многоцветной юбке до полу. Увидев меня, она всплеснула руками и просияла так, словно я заверил ее в том, что она печет яблочные пироги точь-в-точь как моя матушка.

— Мистер Баярд! Вы проснулись! — Голос у нее оказался пискляво-жизнерадостный, как свисток игрушечного паровозика, а вот акцент вызвал у меня некоторое замешательство.

— И проголодались тоже, я полагаю! Вы ведь не откажетесь от доброй чашечки супа, правда же, сэр? И может, чуточку пудинга на десерт?

— Добрый кусок мяса, тушенного с грибами, звучит лучше,—ответил я.— И, э...—Я собирался спросить ее, кто она такая, но затем вспомнил: добрейшая миссис Роджерс, разумеется...— Бокал вина, если есть,— закончил я, откинувшись на подушку, и вокруг меня заплясали разноцветные пятнышки.

— Конечно-конечно, а перед этим славная горячая ванна. Это будет замечательно, мистер Баярд. Я только покличу Хильду...

Несколько минут все пребывало как в тумане. Я смутно осознавал чью-то суету и щебет женских голосов. Мягкие пальцы касались меня, осторожно тянули за руки. Усилием воли я открыл глаза и поймал взглядом изгиб цветного фартука на девичьем бедре. Женщина постарше направляла двоих крепких светловолосых парней в маневрировании чем-то тяжелым ниже моей линии обзора. Девушка выпрямилась, и я мельком разглядел тонкую талию, приятную округлость живота, рук и дерзкое лицо под прямой челкой цвета клеверного меда. Парни, закончив, ушли, старушка — следом за ними. Девушка еще некоторое время посуетилась вокруг и тоже удалилась, оставив дверь открытой. Я приподнялся на локте и увидел шестифутовую эмалированную ванну, аккуратно установленную на овальном коврике, большое пушистое полотенце, щетку и прямоугольный кусок белого мыла на табуреточке возле нее. Заманчивая картина. Я сел, спустил ноги с кровати, сделал несколько глубоких вдохов, пока не прошло головокружение, затем стянул лиловые шелковые пижамные брюки и неуверенно встал.

— Ой, вам еще нельзя ходить самому, сэр! — донеслось от двери теплое контральто. Медовая челка вернулась, подходя ко мне с озабоченным выражением на дерзкой физиономии. Я равнодушно потянулся за штанами, едва не потерял равновесие и тяжело осел на кровать. Она была уже рядом, поддерживая меня сильной рукой.

— Мы с Ганвор беспокоились о вас, сэр. Доктор сказал, вы были очень больны, но когда вы проспали вчера весь день...

Я не следил за ее словами. Одно дело проснуться в знакомой комнате и без особого труда сообразить, что к чему. Совсем иное дело осознать, что ты среди совершенно незнакомых людей и не имеешь ни малейшего понятия, как сюда попал...

С ее помощью я сделал три шага до ванны и заколебался, прежде чем приступить к залезанию внутрь.

— Просто поставьте внутрь ногу, вот так,— приговаривала девушка.

Следуя ее указаниям, я сделал шаг и сел, слишком слабый даже для того, чтобы поморщиться от горячей воды. Девушка уселась на табуретку рядом со мной, мотнула головой, убирая волосы с лица, и потянулась к моему плечу.

— Я Хильда,— представилась она.— Живу чуть дальше по улице. Просто замечательно, что Ганвор позвонила мне и сказала, что вы приезжаете, сэр. Мы здесь нечасто видим луизианцев да к тому же дипломатов. У вас, должно быть, просто восхитительная жизнь! Вы, наверное, побывали и в Египте, и в Австралии, и в Испании, и даже в Семинольской республике.

Она болтала и намыливала меня с беззаботностью бабушки, купающей пятилетнего внука. А мне было хорошо оттого, что это жизнерадостное создание трет мне спину упругой щеткой, а солнце тем временем светит в окно и ветерок играет занавесками.

— ...вашей аварией, сэр?

Я сообразил, что Хильда задала вопрос. И кажется, довольно неуместный. А может быть, мне просто не хотелось сознаваться в приключившейся у меня — или мне так только казалось — некоторого рода мягкой формы амнезии. Забыл я, конечно, не все. Вот только подробности припоминались как-то смутно...

— Хильда... человек, который привез меня сюда... он говорил что-нибудь обо мне... об аварии?..

— Письмо! — Девушка подскочила на месте и метнулась к столу, расписанному красными, желтыми, синими и оранжевыми цветами.— Доктор оставил это для вас, сэр. Чуть не забыла! — сказала она, протягивая мне плотный квадратный конверт.

Я взял его мокрыми руками, вскрыл и извлек один-единственный лист. По затейливому фирменному бланку бежали строчки официального текста:


 Мистер Баярд, с глубоким сожалением и при высочайшем личном уважении к Вам сим подтверждаю Вашу отставку по нетрудоспособности с дипломатической службы его императорского величества Наполеона V...


Там еще содержались упоминания про мою верную службу и преданность долгу, сожаления, что я не поправился вовремя для личных проводов, и бесчисленные надежды на скорейшее мое выздоровление. Также прилагался адрес адвоката в Париже, который ответит на все мои вопросы, если когда-нибудь потребуется помощь, и т. д. и т. п. Имя в конце письма мне ни о чем не говорило, ну да кто же не знает графа Региса да Манэн, заместителя министра иностранных дел по безопасности. Старый добрый Реджи...

Прочитав письмо дважды, я сложил его и запихал обратно в конверт. Руки заметно дрожали.

— Кто вам это дал? — Голос мой звучал хрипло.

— Доктор, сэр. Вас привезли в карете два дня тому назад, и он очень за вас переживал. Жаль, вашим друзьям пришлось спешно уехать, чтобы попасть на пароход до Кале...

— Как он выглядел?

— Доктор? — Хильда снова принялась за мою спину.— Высокий такой господин, сэр, элегантно одетый, с приятным голосом. И смуглый. Но я видела его только мельком. На конном дворе было темно, и мне больше ничего разглядеть не удалось.— Она хихикнула,— Но то, что у него глаза близенько посажены, как два ореха в яичной подставке, я точно заметила.

— Он приехал один?

— Кучера были, сэр... и, по-моему, еще один господин в карете, но...

— Миссис Роджерс их видела?

— Всего несколько секундочек, сэр. Они страшно торопились...

Закончив с купанием, Хильда насухо меня вытерла и облачила в чистую пижаму. Затем помогла доковылять до кровати и подоткнула одеяло. Я хотел задать еще пару вопросов, но сон накрыл меня, как волна из прорванной плотины.

Проснувшись в следующий раз, я почувствовал себя несколько ближе к норме. Я выбрался из постели, доковылял до стенного шкафа и обнаружил там комплект странного вида одежды, состоявший из узких брюк, сюртука с широкими лацканами, рубашки с рюшами по вороту и манжетам и туфель с крохотными пряжками.

Да нет, поправил я себя, никакие они не странные. На самом деле очень даже стильные. И все с иголочки — в нагрудном кармане еще лежала карточка портного.

Закрыв гардероб, я доковылял до окна. Оно так и осталось распахнутым настежь, и послеполуденное солнце золотило расставленные на подоконнике горшки с геранью. Я высунулся наружу. Под окном раскину лся аккуратный садик, огороженный кирпичной стенкой, далее шел белый штакетный забор, а совсем вдалеке поблескивал высокий ажурный шпиль церкви. В воздухе висел чудесный запах свежескошенной травы. Из-за угла появилась Хильда с корзиной в руках и в накинутом на голову платке. Из под плотной, доходившей до щиколоток юбки выглядывали носы деревянных башмаков, разрисованных красными и голубыми завитушками. Заметив меня, девушка расплылась в улыбке.

— Привет вам, сэр! Выспались наконец?

Она подошла к окну и подняла корзину, полную темно-красных помидоров.

— Ну разве не красавцы, сэр? Я порежу вам несколько к ужину.

— Они чудесны,— прокомментировал я.— Как долго я спал?

— Последний раз, сэр?

— Вообще.

— Ну, прибыли вы около полуночи. После того как мы вас уложили, вы проспали весь следующий день и ночь и проснулись этим утром около десяти. После ванны вы снова легли и проспали до сего момента...

— Который час?

— Около пяти. Так что еще шесть часов с хвостиком.— Она рассмеялась.— Спали вы прямо как под наркозом, сэр...

Я почувствовал, как камень соскальзывает с моей души, словно подтаявший снег с крутой крыши. Наркоз! Я не был болен... меня всего лишь накачали под завязку.

— Мне надо поговорить с Ганвор,— сказал я.— Где она?

— В кухне, ощипывает чудного гуся к ужину, сэр. Мне сказать ей?

— Нет, я одеваюсь. Я найду ее сам.

— Сэр, вы уверены, что чувствуете себя достаточно хорошо?

— Со мной все в порядке.

Борясь с сонливостью, все еще окутывавшей меня плотным туманом, я добрался до шкафа. Выгреб одежду, натянул белье и, немного поразмыслив, напялил шелковую рубашку со свободными рукавами и узкие черные штаны из плотной кавалерийской саржи. Ноги сунул в тапочки. Оказавшись в узком и не совсем прямом коридоре, оклеенном обоями с картинками из лесной жизни, я двинулся вдоль увешанных гравюрами стен на шум воды и звяканье фаянсовой посуды. Поиски привели меня к вращающейся двери. Я толкнул ее и проник в просторное помещение с низким потолком, выложенным плиткой полом и большой закопченной угольной плитой, красовавшейся посередине. У самого окна, рядом с цветочным ящиком, девочка-подросток мыла посуду в раковине из нержавеющей стали. В противоположной стене имелась вторая дверь с витражной вставкой, а под полками с коллекцией надраенных до блеска медных горшков помещался массивный выскобленный стол. За ним-то Ганвор и трудилась над гусем.

— Ой, да это ж мистер Баярд! — Она взволнованно сдула с носа перо.

Я оперся на стол, стараясь не обращать внимания на гул в черепной коробке.

— Ганвор, оставил ли доктор какое-нибудь лекарство для меня?

— Верно, сэр, оставил. Маленький пузырек с каплями для супа и белые порошки для других блюд. Поскольку вы до сих пор не принимали твердую пищу...

— Больше никаких лекарств, Ганвор.

Все вокруг уплывало во тьму. Я пошире расставил ноги, стараясь усилием воли прогнать головокружение.

— Мистер Баярд, вы еще недостаточно окрепли... ох, не надо было вам вставать!

— В кровать... не пойду. Надо... пройтись,— выдавил я.— Выпустите меня...

Я почувствовал, как Ганвор взяла меня под руку, слышал ее суетливые ахи и охи. Смутно осознавая, как спотыкаюсь о ступеньки, я уловил прохладу наружного воздуха. Снова попытался, сделав пару глубоких вдохов, сморгнуть туман.

— Лучше,— выдохнул я.— Просто поводите...

Ганвор не переставала журчать о необходимости соблюдения постельного режима. Я не обращал на нее внимания и продолжал идти. По красивому саду с кирпичной стенкой, извивающейся между овощных грядок, вдоль розовой клумбы сбоку, под плодовыми деревьями в дальнем конце, мимо манящей скамейки под необъятным дубом и обратно к кухонной двери.

— Давайте еще разок.

Теперь я старался не опираться на хозяйку. Я стал сильнее. Еле заметно зашевелился забытый аппетит. Солнце садилось быстро, отбрасывая на траву длинные и прохладные вечерние тени. После третьего круга я остановился передохнуть возле двери на кухню, а Ганвор извлекла из мореного деревянного ледника кувшин и налила мне стакан охлажденного сидра.

— Теперь-то уж посидите, мистер Баярд. Ужина подождите,— предложила Ганвор все еще обеспокоенным голосом.

— Со мной все в порядке,— Я погладил ее пальцы, бережно сжимавшие мое предплечье.

Она тревожно проводила меня взглядом. Я глубоко дышал, пытаясь разобраться в собственных мыслях. Итак, кто-то привез меня сюда, накачал наркотиками и устроил так, чтобы меня продолжали поддерживать в этом состоянии. Как долго — неизвестно, но можно легко выяснить, проверив запас оставленных Ганвор лекарств. И еще у меня сложилось такое впечатление, будто кто-то изрядно поковырялся в моей памяти. Вопрос, кто и зачем, несомненно, требовал ответа.

Я усилием воли попытался разогнать туман и сквозь него пробиться к истинным воспоминаниям. Судя по нежным листикам и розовым бутонам, здесь стоял июнь. Где я был в мае или прошлой зимой?..

Обледеневшие улицы, высокие здания, мрачные в зимней ночи, но внутри них — тепло, веселье и свет, смеющиеся дружелюбные лица и улыбка красавицы с огненными волосами. Ее имя... имя...

Я не смог вспомнить. Почти-воспоминание ускользнуло прочь струйкой дыма под внезапным порывом ветра. Кто-то неплохо поработал — несомненно, с использованием глубокого гипноза,— сумев так надежно закопать мою настоящую память под слоем фальшивых картинок. Однако не все у них получилось так, как было задумано. Я всего за несколько часов сумел вычислить и отсеять туманные зарисовки сомнительного прошлого. Теперь возможно...

Я развернулся и поспешил обратно к дому. Ганвор в нерешительности маялась над тарелкой со свежей выпечкой.

При моем появлении она быстро сунула что-то под передник.

— Ой! Напугали вы меня, сэр...

Я бесцеремонно вынул из ее непослушных пальцев солонку, до половины заполненную странным белым порошком, и бросил в мусорное ведро.

— Ганвор, я же сказал: больше никаких лекарств — Я ободряюще погладил ее по плечу.— Знаю-знаю, доктор оставил вам предписания, но они мне больше не нужны. Лучше скажите мне, нет ли здесь поблизости...— Я подыскивал слово. Не хотелось пугать ее вопросом о докторе по мозгам, а слова «психиатр» здесь могут и не знать.— ...гипнотизер? — Никаких признаков понимания.— Ну, он разговаривает с теми, у кого горе или, например, кошмары, утешает их...

— А-а, вы имеете в виду месмериста! Но в деревне ни одного нет, увы... Только матушка Гудвилл,— с сомнением добавила добрая женщина.

— Матушка Гудвилл? — переспросил я.

— Поймите, сэр, я ничего против нее не имею... Но кое-кто поговаривает о колдовстве. А я только на днях читала в «Пари матч», что можно заработать серьезный невроз, если позволять неквалифицированным врачам вмешиваться в свою психику.

— Вы совершенно правы,— согласился я,— Но это всего лишь мелкая закавыка с памятью...

— И у вас тоже так бывает, сэр? — просияла она.— Я и сама такая забывчивая. Порой думаю, что должна была что-то сделать, а вот что?.. Да только настоящий месмерист стоит очень дорого, а что до всех этих знахарей...

— Так что же матушка Гудвилл? Она живет неподалеку?

— На другом конце деревни, сэр. Но вам я бы ее не советовала. Не такому образованному джентльмену, как вы. Домик у нее больно простой, да и сама старуха нашей деревне славы не прибавляет. Неряха она, сэр... никакого чувства стиля. А что до одежды...

— Я не слишком придирчив, Ганвор. Вы отведете меня к ней?

— Да ее и сюда вызвать можно, сэр, если уж вы так настаиваете. Но вот в Илинге имеется дипломированный мастер-месмерист, всего час дилижансом...

— Думаю, сойдет и матушка Гудвилл. Как быстро вы сможете ее сюда доставить?

— Я пошлю Ингалиль. Но если вам не к спеху, сэр, позвольте мне позвать ее после ужина. Я только что гуся в печку сунула, и пироги как раз подрумяниваются...

— После ужина будет в самый раз. Сделаю-ка я еще несколько кругов по саду да нагуляю аппетит, достойный вашей стряпни.

После второго куска черничного пирога, обмазанного сливками, такими густыми, что перевернись горшок, они бы оттуда нипочем не вытекли, после еще одной кружки свежемолотого кофе и изрядного глотка коньяку, аромат которого приобретается лишь за сто лет, проведенных в темном погребе, я запалил нью-орлеанскую сигару и наблюдал, как Хильда и Ганвор зажигают масляные лампы в гостиной. Послышался робкий стук в дверь, и Ингалиль, кухонная девчонка, просунула внутрь свою мордашку.

— Старая ведьма здесь,— пискнула она.— Ганвор, она трубку курит. У нее там, наверное, измельченные внутренности саламандры.

— Она ж услышит тебя, негодница,— прицыкнула на нее Хильда.— Скажи ей, пусть подождет, пока господа не позовут...

Ингалиль взвизгнула и отскочила, а мимо нее протиснулась согбенная древняя старуха в шляпе с опущенными полями. Изъеденная временем рука сжимала кривую палку. Живые черные глаза, быстро скользнув по всему помещению, сосредоточились на мне. Я уставился в ответ, отметив боковым зрением шишковатый нос, беззубые десны, торчащий подбородок и свисающую вдоль запавшей щеки белую прядь. Трубки я не увидел, но у меня на глазах старуха выпустила из ноздрей последнюю порцию дыма.

— Кому тут требуется целительное прикосновение матушки Гудвилл? — проскрипела она.— Ну конечно, вам, сэр. Вам, проделавшему такой странный долгий путь... и которому предстоит еще более странный и долгий...

— Брось, я ж тебе говорила, что это новый джентльмен,— влезла Ингалиль. — А что в корзинке?

Она протянула руку, собираясь приподнять уголок клетчатой красно-белой ткани, прикрывающей корзину, и взвизгнула, когда клюка треснула ее по костяшкам пальцев.

— Следи за манерами, милочка,— ласково пропела матушка Гудвилл.

Она зашаркала к креслу, плюхнулась в него и поставила корзинку на пол у ног.

— Итак, матушка Гудвилл,— взволнованно начала Ганвор,— этому господину нужна от вас только незначительная помощь в...

— Он хотел бы отодвинуть завесу прошлого, чтобы яснее читать в будущем,— проскрипела карга.— И он хорошо сделал, что позвал старую матушку Гудвилл. Ну-с...— Тон ее сделался резче.— Если нальешь мне глоточек, Ганвор, чтобы я немного восстановила силы... А потом вам всем придется выметаться — кроме милорда, нового джентльмена, разумеется.— Она ухмыльнулась в мою сторону, словно хищная птица.

— Меня не интересует будущее...— начал я.

— Не интересует, сэр? — Старуха закивала, как будто соглашаясь.— Тогда вы странный смертный...

— Но мне нужно вспомнить некоторые вещи,— продолжал я, игнорируя ее рекламные ходы.— Может, под легким гипнозом я смогу...

— Итак, стало быть, это в прошлое вы хотели бы заглянуть, как я поняла,— невозмутимо подхватила старуха.

Ганвор, звякнув посудой в буфете, протянула гостье стакан, затем занялась уборкой тарелок со стола. Ингалиль и Хильда молча трудились рядом с ней.

Матушка Гудвилл почмокала губами над коньяком и махнула несоразмерно большой, испещренной бурыми пятнами ладонью.

— Прочь, мои цыплятки, быстро! — проквакала она.— Я чувствую, на меня снисходит дух! Сила струится в завихрениях звездных полей! Странные видения перемешиваются, словно призрачные змеи в котле! Что это? Что это?!

Ай, и впрямь любопытные вещи нашептывают мне нынче духи...

— Болтовню о духах можешь пропустить,— фыркнула Хильда.— Мистеру Баярду нужно от тебя только...

— Займись лучше своими делами, девочка,— рявкнула старуха.— А не то я нашлю на тебя такую судорогу, что даже самый распрекрасный деревенский хахаль по эту сторону Багдада не сможет развести в стороны твои коленки! Все! Брысь!

Женщины вылетели вон, а ведьма повернулась ко мне,

— Теперь к делу, сэр.— Она перешла на вкрадчивый тон. — Что вы готовы пожертвовать бедной старухе за горсть утраченных воспоминаний? Позабыли ли вы любимую, или восторги юности, или ключ к счастью, узренный однажды и исчезнувший навеки?

Я с улыбкой смотрел на нее.

— Вы получите хорошую плату, только давайте пропустим остальную часть болтовни. Лучше сразу перейдем к сути дела. У меня есть основания полагать, что я подвергся искусственно вызванной амнезии. Вероятно, в результате постгипнотического внушения. Я хочу, чтобы вы меня загипнотизировали и посмотрели, нельзя ли снять блок.

Матушка Гудвилл подалась вперед и вперила в меня острый взгляд.

— В вас есть нечто странное... нечто, что я никак не могу распознать. Словно бы ваши глаза устремлены на горизонты, невидимые другим людям...

— Допустим, я странный персонаж, но, надеюсь, не настолько странный, чтобы меня нельзя было загипнотизировать или, если вам будет угодно, зачаровать.

— Ты говоришь, кто-то копался у тебя в голове и забрал твои воспоминания. Кому могло понадобиться проделать с тобой подобную вещь, парень, и почему?

— Возможно, если у вас все получится, я смогу это выяснить.

Она коротко кивнула.

— Я слышала о таких вещах. Заклятие тьмы, налагаемое при свете кроваво-красной луны...

— Матушка Гудвилл, — перебил я,— давайте четко договоримся: при каждом упоминании заклятий, магии, темных сил или рождественских гусей плата снижается. Меня интересует чисто научный месмеризм. Хорошо?

— Что, господин хороший?  Уж не собираетесь ли вы учить Повелительницу Тьмы ее ремеслу?!

Формальности начинали меня утомлять.

— Может, мы лучше просто забудем об этой затее? — Я сунул руку в карман за монетой.— Я, наверное, ошибся...

— Стало быть, вы хотите сказать, что матушка Гудвилл мошенница? — Голос ведьмы зазвучал подозрительно мягко.

Взглянув на нее, я заметил искру, полыхнувшую в черных и ярких, как полированные опалы, глазах.

— Уж не думаете ли вы, что старуха явилась, чтобы сыграть с вами шутку, чтобы перехитрить вас, чтобы надуть, как неоперившегося птенца, чтобы...— Она все бормотала, и голос ее доносился теперь издалека, словно приливная волна рокотала в прибрежном гроте, отдаваясь эхом, эхом...

— ...десять!

Я резко открыл глаза. Женщина с бледным, почти красивым лицом, задумчиво опершись на локоть, смотрела на меня. В руке она держала сигарету. Темные волосы были собраны на затылке в тугой узел. Простая белая блуза, расстегнутая у ворота, открывала сильную грациозную шею. На лбу лежал единственный непослушный локон.

Я обвел глазами комнату. Снаружи уже стемнело. Где-то громко тикали часы.

— Что случилось со старой каргой? — брякнул я.

Женщина, едва заметно улыбнувшись, махнула ухоженной рукой на черный плащ, свисавший со спинки соседнего стула, и прислоненную к нему корявую клюку.

— В этом жарковато работать,— пояснила она негромко.— Как вы себя чувствуете?

Я прислушался к себе.

— Прекрасно. Но...

Заметив торчавшую из-под края плаша прядь жестких седых волос, я выбрался из кресла и приподнял ткань. Так и есть: там лежали бородавчатая резиновая маска и пара шишковатых перчаток.

— В чем смысл этого наряда?

— Он помогает мне в моем... бизнесе. Итак...

— Вы сумели одурачить меня благодаря плохому освещению,— перебил я.— Надо понимать, Ганвор и остальные в курсе шутки?

Она отрицательно покачала головой.

— Никто никогда не видит меня при хорошем освещении, мистер Баярд. И даже тогда никто не хочет подходить слишком близко. Они простые обыватели. По их мнению, бородавки и мудрость неразделимы, так что приходится соответствовать их представлению о деревенской знахарке, иначе никто не станет искать моих услуг. Вы единственный, с кем я поделилась своей маленькой тайной.

— Почему?

Она смерила меня проницательным взглядом.

— Вы весьма необычный человек, мистер Баярд. Настоящий человек-загадка. Вы рассказали мне... множество вещей. Странных вещей. Вы говорили об иных мирах, похожих на наш здешний, знакомый мир, но других, чуждых. Вы говорили о людях, которые как звери, одеты в потрепанные волосы...

— Дзок! — выкрикнул я. Руки непроизвольно метнулись к голове, словно в порыве выжать из мозга воспоминания, подобно зубной пасте из тюбика.— Хагруны и...

— Спокойней, спокойней, мистер Баярд,— умиротворяюще произнесла женщина.— Ваши воспоминания — если это истинные воспоминания, а не горячечный бред — все здесь, в целости и сохранности, только позовите. Теперь отдых. Постепенное снятие вуалей с вашего сознания далось нелегко нам обоим. Тот, кто стремился похоронить ваши видения странных эдемов и немыслимых преисподних, настоящий мастер-месмерист. Но теперь все обманы раскрыты.

Я посмотрел на нее, и она улыбнулась.

— Я и сама врач не из последних,— негромко произнесла она.— Но в эту ночь был брошен вызов всему моему мастерству.

Она поднялась, подошла к зеркалу в раме на стене, изящно заправила на место прядь волос. Я смотрел на нее — и не видел. Мысли о Барбре, пылающей фигуре на темном складе, бегстве с Дзоком из хагрунской тюрьмы теснились, отпихивая друг друга, громко требуя, чтоб их выпустили, обдумали, взвесили.

Матушка Гудвилл сняла со стула плащ, одним движением обернула его вокруг плеч и сгорбилась. Белые руки натянули маску на лицо, поправив нос и рот. За маской последовали перчатки с париком, и теперь только яркие молодые глаза смотрели на меня с морщинистого старого лица.

— Отдыхайте, сэр,— проквакала древняя карга. — Отдыхайте, спите, смотрите сны и позвольте этим беспокойным мыслям заново отыскать и занять привычные места. Я навещу вас завтра. Матушке Гудвилл хотелось бы узнать побольше о вселенных, что, по вашим словам, таятся за порогом этого бренного мира.

— Постойте,— окликнул я.— Я не заплатил вам... Она махнула рукой с выступающими узловатыми венами.

— Вы отлично заплатили мне содержанием ваших видений, сэр. Спите, я сказала, а проснитесь освеженным, сильным, с умом острым, как лезвие бритвы. Ибо вам потребуется вся ваша сила, чтобы встретить то, что ждет вас в еще не наступившие дни.

С этими словами она вышла. Я протопал по коридору в мою темную комнату, сбросил одежду на стул, упал на пуховую перину и провалился в беспокойный сон.



 7

Прошло три дня, прежде чем я почувствовал себя достаточно окрепшим, чтобы нанести ответный визит матушке Гудвилл. Ее домик напоминал покрытый соломенной крышей ящик из потрепанного непогодой камня, почти затерявшийся в переплетении стеблей ползучей розы, нередко свернувшихся в жгуты толще человеческого запястья и отяжелевших от крупных темно-красных цветов. Я протиснулся в ржавую калитку, пробрался по заросшей нестриженым рододендроном дорожке к дому и громадным бронзовым дверным молотком постучал по низенькой, почерневшей от времени дубовой двери. Сквозь единственное, забранное частым переплетом окошко я разглядел угол стола, горшочек незабудок и толстую книгу в кожаном переплете. Воздух вибрировал от гудения пчел, напоенный ароматом цветов с оттенком свежесваренного кофе. Что ни говори, а традиционная мизансцена для вызова колдуньи представлялась мне несколько иначе.

Дверь отворилась. Матушка Гудвилл в опрятной белой рубашке и крестьянской юбке наградила меня печальной улыбкой и поманила внутрь.

— Сегодня обошлось без маскарадного костюма,— заметил я.

— Вижу, вам лучше, мистер Баярд,— сухо сказала она.— Не хотите ли чашечку кофе? Или у вас на родине это не принято?

Я метнул на нее острый взгляд.

— Уже сомневаетесь?

Плечи ее поднялись и опустились.

— Я верю в то, что мне говорят мои пять чувств. Иногда кажется, что они противоречат друг другу.

Я сел за стол и оглядел апартаменты ведьмы. Полагаю, в моем родном мире дамы из ОТД[21], увидев эту чисто выметенную и тщательно прибранную комнатку, обставленную в подлинно деревенском духе, долго бы ахали и охали, через слово восклицая «потрясающе» и «оригинально». Матушка Гудвилл принесла кофейник. Наполнив две чашки, она поставила на стол сливочник с сахарницей и села сама.

— Ну, мистер Баярд, достаточно ли ясен ваш ум нынче утром, полностью ли восстановилась ваша память?

Я кивнул и попробовал кофе. Напиток был хорош.

— А нет ли какого-нибудь другого имени, которым я мог бы вас называть? — поинтересовался я.— Матушка Гудвилл больше подходит к жуткому парику и бородавкам.

— Можете звать меня Оливией.

Белые руки нервно подхватили чашку. Перстень на одном из тонких пальцев сверкнул великолепным зеленым камнем. Она пригубила кофе и посмотрела на меня, словно собираясь с духом.

— Вы явно хотели меня о чем-то спросить,— подсказал я.— После того как я отвечу на ваши вопросы, может, и вы проясните некоторые моменты для меня.

— Много чудес вы наболтали в бреду.

Услышав странный звук, я опустил глаза. Ее руки еле заметно дрожали, и чашка тихонько дребезжала на блюдце. Оливия быстро поставила ее на стол и спрятала руки.

— Мне и раньше нередко казалось, что существует нечто большее, чем все это...— Она обвела рукой пространство вокруг себя.— В сновидениях я ловила образы зачарованных холмов, и мое сердце рвалось к ним, и я просыпалась с болью о чем-то прекрасном и утраченном, что потом еще долго преследовала меня. Я думаю, что и в вашей безумной речи я услышала то, что заставило надежду снова пустить ростки — надежду давно позабытую, как и прочие надежды юности. А теперь скажи мне, незнакомец, эти разговоры о других мирах, похожих друг на друга, как свежеотчеканенные серебряные монетки, однако каждый со своим крохотным отличием и о странной повозке, способной перелетать с одного на другой,— все это выдумка, да? Бред мозга, болезненно раздраженного чужим вмешательством...

— Это правда... Оливия,— перебил я.— Я знаю, это трудно принять поначалу. Помнится, меня в свое время тоже удалось убедить далеко не сразу. Мы привыкли думать, что знаем все. Склонность не верить ничему, что не укладывается в заранее составленное мнение, весьма сильна.

— Вы говорили о беде, Брайан...

Она произнесла мое имя легко, привычно. Полагаю, разделив с человеком самые потаенные мысли, трудно придерживаться официального тона. Я не возражал. Оливия без своей маскировки оказалась очаровательной женщиной. Несмотря на строгую прическу и тюремную бледность. Немного солнца и легкое прикосновение косметики...

Я заставил себя вернуться к насущным делам.

Она внимательно слушала, пока я излагал ей всю историю. Начиная со странного допроса Рихтгофена и кончая приговором Совета ксониджил.

— И вот я в ловушке,— заключил я.— Без челнока я заперт здесь до конца моих дней.

Она покачала головой.

— Странные это дела, Брайан. Веши, в которые мне не следует верить, настолько они безумны и фантастичны. И все же... я верю.

— Из того немногого, что мне известно об этом мире, он технологически несколько отстал...

— Ну, не такие уж мы и отсталые,— возразила Оливия.— У нас есть паровой двигатель. Корабли пересекают Атлантику за девять дней. И воздушные шары, и телеграф, и телефон. А наши новые угольные дорожные машины, которые начинают заменять лошадей во многих уголках колоний, даже...

— Конечно, я знаю, Оливия. Я не хотел вас обидеть. Просто, скажем, в некоторых областях мы вас обогнали. У Империума есть МК-привод. Мой собственный родной мир обладает ядерной энергией, сверхзвуковыми летательными аппаратами, радаром и примитивной космической программой. Вы пошли в других направлениях. Суть в том, что я здесь связан по рукам и ногам. Они изгнали меня в континуум, из которого мне никогда не выбраться.

— Так ли уж все плохо, Брайан? Перед вами целый мир. А теперь, когда искусственные барьеры убраны из вашего сознания, вы свободно вспомните эти чудеса, которые оставили за спиной! — Теперь она говорила воодушевленно, захваченная перспективой.— Вы говорили о летательном аппарате. Постройте его! Как прекрасно летать в небе подобно птице! Ваше появление здесь может означать зарю нового века славы для империи!

— Угу,— невежливо хмыкнул я.— Здорово. А как насчет моего собственного мира? К этому моменту хагруны, вероятно, уже начали наступление — и может быть, преуспели! Может, моя жена теперь носит цепи вместо жемчугов! — я вскочил, протопал к окну и уставился наружу.— Пока я тухну здесь, в этом сонном царстве! — Мой голос превратился в рык.

— Брайан,— негромко окликнула она меня,— Вам плохо не столько из-за угрозы вашим любимым и друзьям, сколько из-за степени отдаленности, которую обрели эти события...

Я обернулся.

— Что вы имеете в виду под отдаленностью? Барбра, мои друзья — в лапах этих человекообразных...

— Те, кто поработал над вашим мозгом, Брайан, стремились стереть эти вещи из вашей памяти. Мое мастерство действительно сумело развеять их чары, но теперь все эти события представляются вам старыми воспоминаниями, делами давно минувших дней. И кроме того, я сама дала вам команду, пока вы еще спали, чтобы смягчить боль потери...

— К черту боль потери! Если бы я не был таким идиотом, чтобы поверить Дзоку...

— Бедный Брайан. Разве вы еще не поняли, что это он одурачил вас, пока вы спали, внушив вам желание отправиться с ним в Ксониджил? Однако он сделал для вас все, что мог... по крайней мере, так говорит ваша память.

— Я бы мог забрать челнок,— мрачно произнес я.— Хотя бы вернулся домой и помог одолеть этих ублюдков.

— И все же мудрецы этих людей-мартышек из Ксо-ниджила сказали вам, что вашего мира ноль-ноль не существует...

— Они психи! — Я прошелся взад-вперед по комнате.— Я слишком многого не понимаю! Я словно бреду в темноте, постоянно стукаясь о предметы, которые не могу как следует нащупать. А теперь...— Я поднял руки и уронил их, внезапно почувствовав себя невыразимо усталым.

— У вас по-прежнему вся жизнь впереди, Брайан. Вы создадите себе здесь новый дом. Примите то, что нельзя изменить.

Я вернулся к столу и сел.

— Оливия, я не задавал Ганвор и остальным много вопросов. Не хотел возбуждать любопытство своим невежеством, а представления, внушенные мне Дзоком и его компанией, охватывают очень немногое — только азы. Полагаю, они вообразили, будто я доберусь до библиотеки и войду в курс дела самостоятельно. Расскажите мне что-нибудь об этом мире. Для начала просветите меня относительно вашей истории.

Она неожиданно развеселилась.

— Как забавно! Я должна описывать мой банальный мир так, словно это сон мечтателя. Или то, что могло произойти вместо чьей-то скучной действительности в другом мире.

Я выдавил кислую улыбку.

— Действительность всегда немного скучна для того, кто в нее вовлечен.

— Откуда начинать? С Древнего Рима? Или со Средних веков?

— Первым делом надо установить общеисторическую дату — точку, в которой ваш мир и мой разошлись. Вы упоминали империю. Какую империю? Когда она была основана?

— Ну, Французскую империю, разумеется...— Оливия моргнула, затем помотала головой.— Но в нашей ситуации ничего не «разумеется». Я говорю об империи, основанной Бонапартом в тысяча семьсот девяносто девятом году.

— До сих пор ясно,— сказал я.— У нас тоже был Бонапарт. Но его империя просуществовала недолго. Он отрекся и был сослан на Эльбу в тысяча восемьсот четырнадцатом...

— Да, но он бежал, вернулся во Францию и привел свои армии к славной победе!

Я качал головой.

— Он пробыл на свободе сто дней, пока англичане не нанесли ему поражение при Ватерлоо. Он был выслан на остров Святой Елены, где и умер несколько лет спустя.

Оливия уставилась на меня.

— Как странно... как зловеще и как странно. После великой победы при Брюсселе император Наполеон во славе своей правил в Париже двадцать три года и умер в тысяча восемьсот тридцать седьмом году в Ницце. Ему наследовал его сын Луи...

— Герцог Рейштадтский?

— Нет, герцог умер в юности, от чахотки. Луи был шестнадцатилетний мальчик, сын императора и принцессы датской.

— И его империя до сих пор существует,— задумчиво пробормотал я.

— По отречении английского тирана Георга Британским островам было позволено войти в империю как особому протекторату. После объединения Европы просвещение было принесено азиатам и африканцам. Сегодня они являются полуавтономными провинциями, управляемыми из Парижа, но со своими собственными парламентами, уполномоченными решать внутренние дела. Что до Новой Франции — или Луизианы,— эти разговоры о восстании скоро утихнут. Для рассмотрения жалоб на вице-короля прислана королевская комиссия.

— Теперь, думаю, мы абсолютно точно установили ОИД,— сказал я.— Восемьсот четырнадцатый. И похоже, с тех пор особого научно-технического прогресса у вас не наблюдалось.

Мой комментарий породил массу встречных вопросов, я ответил на них как мог подробнее. Оливия оказалась умной и высокообразованной женщиной. Ее заворожила нарисованная мной картина мира, над которым не простиралась гигантская тень Бонапарта.

К тому времени, когда я закончил, свежесть утра уступила дремотному теплу полудня. Оливия предложила пообедать, и я принял ее приглашение. Пока она возилась у дровяной плиты, я сидел возле окна, потягивая коричневое пиво из глиняной кружки, и рассматривал любопытный, отдающий анахронизмом пейзаж с его возделанными полями, покрытой битумом дорогой, лошадью, тянувшей повозку на резиновом ходу, и россыпью белых и красных точек фермерских домов по ту сторону долины. Атмосфера мира и благоденствия притупляла мое отдаленное воспоминание об угрозе Империуму, заставляя его, как и объяснила мне Оливия, казаться полузабытой историей, прочитанной давным-давно, вроде старой сказки, напечатанной в лежащей на столе книге. Я взял в руки толстый том в красном кожаном переплете и взглянул на заглавие:



Лаймэн Ф. Баум


«Волшебница из страны Оз»


— Вот забавно,— произнес я.

Оливия, увидев книгу в моих руках, улыбнулась почти стыдливо.

— Странное чтение для ведьмы, вы не находите? Но в подобных фантазиях норой находят пристанище мои собственные мечты. Как я вам уже говорила, этого одинокого тесного мира мне категорически не хватает...

— Я не об этом, Оливия. Мы с безупречной точностью установили нашу общеисторическую дату в самом начале девятнадцатого века. Баум родился не раньше чем в тысяча восемьсот пятьдесят пятом или около того — почти полвека спустя. Но вот он здесь.

Пролистав книгу, я нашел издательство: «Уили и Кот-тон», Нью-Йорк — Нью-Орлеан — Париж, и дату: 1896.

— Вы встречались с этим произведением в вашем непостижимом мире? — подняла брови Оливия.

— В моем мире он никогда не писал этой книги...

Я покачал головой, любуясь фронтисписом В. В. Денслоу[22], изображавшим похожую на Глинду[23] фигуру, стоящую лицом к группе гномов. В верхней части следующей страницы помещалась замысловатая буквица «Я», а следом шли слова: «...призвала вас сюда,— сказала Сорана Волшебница,— чтобы сообщить вам...»

— В детстве это была моя любимая книжка,— произнесла Оливия.— Но если вам она не знакома, почему вы узнали имя автора?

— Он написал другие. «Волшебник из страны Оз» был первой книгой, которую я прочел от корки до корки.

— Волшебник? А не волшебница? Как здорово было бы ее прочитать!

— Это единственное, что он написал?

— Как ни печально, да. Он умер год спустя, в девяносто седьмом.

— Восемьсот девяносто седьмой, это могло бы означать...

Я умолк. Туман, висевигий в моем мозгу с самого момента пробуждения, стремительно рассеивался под резким ветром внезапной догадки: Дзок с его компанией, подменив мои собственные воспоминания сфабрикованными, тем не менее ухитрились засунуть меня на линию, максимально приближенную к моей собственной. Да, они расстарались, подошли к вопросу со всей скрупулезностью и действовали гуманно. Но только кое-чего все же не додумали, кое-что упустили из виду и в конечном счете несколько переборщили с гуманизмом.

На фотограмме, показанной мне советниками, я видел сияющую область, не отмеченную имперскими сетевыми картографами. Четвертый, еще не открытый нами мир, расположенный внутри Пустоши. Тогда я счел ее ошибкой наряду с другой, более страшной, допущенной ими: отсутствием нулевой линии Империума.

Похоже, кое в чем они оказались правы и ИП-четыре — мир с куда более близкой к нам общеисторической датой по сравнению с XV веком ближайших линий за пределами Пустоши — действительно существует.

И вот я там — или здесь,— в мире, где в 1897 году жил по крайней мере один человек, известный в моем собственном. А если жил один, то что помешает существованию другого? Или даже двоих. Например, Максони и Кочини, изобретателей МК-привода!

— Могло бы означать что, Брайан? — Голос Оливии вернул меня к действительности.

— Ничего. Просто подумалось.— Я положил книгу на место.— Всего за пятьдесят лет последствия основной дивергенции не могли успеть коснуться всех аспектов дальнейшего развития. Какие-то события, а значит, и люди...

— Брайан.— Оливия пристально посмотрела на меня через комнату.— Я не прошу вас доверять мне, но позвольте вам помочь.

— В чем? — Я попытался вернуть лицу беззаботное выражение, но оно комкалось и слипалось, как вывалянная в грязи маска.

— Вы что-то задумали. Я это чувствую. В одиночку у вас все равно ничего не выйдет. Здесь слишком многое для вас незнакомо, слишком много ловушек, в которые вы непременно угодите. Позвольте оказать вам посильную помощь.

— С чего это вам помогать мне... если я что-то затеваю? Примерно минуту она молча смотрела на меня. Темные глаза казались огромными на бледном, классически очерченном лице.

— Я провела жизнь в поисках ключа к другому миру... миру моих сновидений. Вы каким-то образом связаны с ним. Даже если сама я никогда не смогу туда попасть, мне будет приятно сознавать, что я помогла кому-то достичь его недоступного берега.

— Это все такие же миры, как ваш. Какие-то лучше, какие-то хуже — некоторые гораздо, гораздо хуже. Все они состоят из людей, земли и зданий, тех же старых естественных законов, той же старой человеческой природы. Мира ваших снов не найти, просто упаковав вещи и тронувшись в путь. Вам придется строить его там, где вы есть.

— И все же... я вижу невежество, коррупцию, общественный и нравственный упадок, ложь, обман, предательство тех, кто пользуется доверием невинных...

— Конечно. И пока мы не разовьем человеческое общество до соответствия нашему человеческому разуму, эти вещи будут существовать. Но дайте нам время, Оливия. Мы же экспериментировали с культурой всего несколько тысяч лет. Еще несколько тысяч — и вы увидите разницу.

Она рассмеялась.

— Вы говорите так, будто столетие — всего лишь миг.

— По сравнению со временем, которое потребовалось нам, чтобы развиться из амебы в человекообразное — или даже от первого гомо сапиенс до первого возделанного поля,— оно и есть мгновение. Но не отказывайтесь от своей мечты. Мечты — это сила, которая несет нас к конечной цели, чем бы та ни являлась.

— Тогда позвольте мне придать этой мечте осязаемость действительности. Позвольте помочь вам, Брайан. История, которую мне рассказали — мол, вы заболели от перенапряжения, когда работали в Колониальном кабинете, и находитесь тут на санаторном лечении,— прозрачна, как ночная сорочка парижанки! И, Брайан,— она понизила голос,— за вами следят.

— Следят? Кто? Бородатый карлик в темных очках?

— Это не шутка! Вчера поздно вечером я видела, как мимо ворот Ганвор прокрался какой-то человек, а спустя полчаса мужчина, тщательно закутанный в шарф, прошел по дороге внизу, когда вы пили кофе после ужина.

— Это ничего не доказывает... Она нетерпеливо покачала головой.

— Вы планируете побег, это я поняла. Я также понимаю, что ваш визит ко мне возбудит любопытство тех, кто заточил вас здесь...

— Заточил меня? Ну нет, я вольная птица...

— Вы теряете время, Брайан,— оборвала она меня.— Что вы натворили и почему, я не знаю. Но в состязании между вами и серой официалыциной я на вашей стороне. А теперь быстро, Брайан! Куда вы отправитесь? Как вы будете путешествовать? Как вы планируете...

— Погодите, Оливия! Вы спешите с выводами!

— Это вам надо спешить, если вы хотите ускользнуть от облавы! Я чувствую опасность, которая затягивается вокруг вас, словно силок на шее косули.

— Я же говорил вам, Оливия: меня сослал сюда Державный Совет. Они не поверили моему рассказу — или сделали вид, что не поверили. Они вышвырнули меня сюда, чтоб избавиться от обузы. Понимаешь, воображают себя гуманистами! Если бы в их планы входило прикончить меня, у них была масса возможностей это сделать...

— Они стремились уничтожить ваше знание о прошлом с помощью гипноза. Теперь они наблюдают, чтобы оценить результаты. И когда они увидят ваше упорное сопротивление, знакомство с ведьмой...

— Вы не ведьма...

— Здесь я известна всем именно в этом качестве, и заявиться сюда при свете дня, между прочим, было с вашей стороны крайне опрометчиво.

— Мне следовало тайком выскользнуть из дома после полуночи? Если за мной действительно ведется постоянное наблюдение, они бы все равно меня заметили. И потом, если их и вправду так занимает моя персона, неужели они не могли сообразить, что я не удовлетворюсь их намалеванной от руки картиной собственного прошлого?

— В любом случае им это не понравится. Они придут снова, заберут вас и вновь попытаются заморозить вашу память о других мирах и о вашей прошлой жизни.

Я задумался.

— Это они действительно могут. И кроме того, мне почему-то кажется, что распространение мною технических знаний среди первобытных людей в их программу перемещения не входило.

— Так куда вы отп