загрузка...

Секс с чужаками (fb2)

- Секс с чужаками (пер. Владислав Заря) 1.09 Мб, 309с. (скачать fb2) - Харлан Эллисон - Джеймс Типтри-младший - Джефф Райман - Филип Хосе Фармер - Ричард Матесон

Настройки текста:



СЕКС С ЧУЖАКАМИ

19 рассказов, написанных мастерами научной фантастики и темной фантасмагории

Редактор и составитель Эллен Датлоу

Посвящение:

Моей сестре Лори

Благодарность:

Я хотела бы поблагодарить следующих людей, каждый из которых тем или иным путем способствовал выходу в свет сборника «Секс с чужаками»: Брюса Мак-Аллистера, Люциуса Шепарда, Эда Брайанта, Харлана Эллисона, Дэвида Хартвелла, Мерили Хейфец, Джинни Мартинет и в особенности — всех, чьи рассказы вошли в сборник.

Кроме того, при написании предисловия я использовала в качестве источника первое издание «Энциклопедии научной фантастики» под редакцией Питера Николса и Джона Клюта (1979).

Предисловие от составителя

Научная фантастика традиционно не уделяла большого внимания сексуальности, человеческой или же иной — возможно, потому, что первоначально этот жанр считался предназначенным для подростков. Однако уже на ранних этапах некоторые отваживались делать вылазки в данную область. В 1952 году Филип Хосе Фармер исследовал тему межвидовой любви и секса в романе «Любовники» [1]а Теодор Старджон подверг испытанию природу сексуальных ролей в «Венере плюс Х» (1960 год).

Затем, в конце 1960–х — начале 1970–х годов, многие писатели-фантасты взялись за исследование сексуальности и межполовых отношений. Такие авторы, как Джеймс Типтри-младший («Женщины, каких не видали мужчины»), Урсула Ле Гуин («Левая рука Тьмы»), Сэмюэл Р. Дилэни («Далгрен»), Норман Спинрад («Жучок Джек Бэррон»), Брайан Олдисс («Теплица») и Дж. Г. Баллард («Крушение») написали крупные работы, в которых сексуальность рассматривается серьезно, а иногда и детально.

Антологии Харлана Эллисона «Опасные видения» и «Снова опасные видения» явились такими новаторскими отчасти именно потому, что включали в себя произведения, написанные на темы, некогда бывшие для фантастики табу. Уже выходили три антологии, целиком посвященные НФ на сексуальные темы: «Странные сожители: секс и научная фантастика» под редакцией Томаса Н. Скорциа (1972); «Эрос на орбите» под редакцией Джозефа Элдера (1973); «Облик грядущего секса» под редакцией Дугласа Хилла (1978), а также авторский сборник Фармера «Странные родственные связи» (1960).

В целом изображение секса в НФ чаще связано с крайностями человеческой сексуальности и половых отношений нежели непосредственно с половым актом между человеком и чужаком. Например, в рассказе Джона Варли «Выбор» изображено общество, где любой может по желанию изменить свою сексуальную психологию или физиологию. Ле Гуин в своем романе «Левая рука Тьмы», посвященном главным образом проблеме пола в аспекте социальных и сексуальных ролей, как бы между делом изобретает идеальный механизм секса: жители планеты Зима принадлежат к андрогинному виду. Во время периодически наступающей у них сексуально активной фазы они способны менять свою половую принадлежность таким образом, чтобы составлять пару с любым человеком, к которому испытывают влечение.

Вначале, вынашивая замысел этой антологии, я честно намеревалась составить ее из рассказов о «сексе с чужаками», причем под чужаками подразумевались обитатели «иного мира». Но по мере того, как книга начала обретать форму, я поняла, что в действительности собранный материал посвящен сексуальным отношениям между людьми и тому, как мужчины и женщины зачастую оказываются друг для друга «чужаками» в смысле «относящийся к иной стране или народу; некто странный; некто со стороны» («Новый Уэбстеров всемирный словарь американского языка», учебное издание, 1966).

«Секс с чужаками» — это всего лишь определенный способ по-новому взглянуть на человеческие отношения. В нижеследующих произведениях рассматриваются многие из способов, которыми люди противоположных полов могут воспринимать друг друга и вступать (или не вступать) друг с другом в определенные отношения, даже в тех случаях, когда авторы действительно изображают настоящих, инопланетных чужаков. Большая часть рассказов написана после 1970 года, то есть в эпоху, когда феминизм уже навсегда изменил отношения между женщинами и мужчинами (по крайней мере, в Соединенных Штатах).

С тех пор связи между полами непрерывно претерпевают изменения, обеспечивая нам «интересные времена», как в старинном китайском проклятии [2]Чего хотят женщины? Что нужно мужчинам? Действительно ли мы хотим одного и того же?

Вне зависимости от того, посвящены ли рассказы этому вопросу, мужчины и женщины среди их авторов представлены приблизительно поровну. Хотя я не считаю эту антологию в целом особенно пессимистической, мне однако кажется, что она создает довольно мрачное представление об отношениях между мужчиной и женщиной. Очевидно, чувства обоих полов в этом вопросе схожи и, быть может, это само по себе позволяет питать определенные надежды в отношении будущего человеческой сексуальности.

Самой большой проблемой при составлении антологии был для меня поиск подходящего названия — самое, на мой взгляд, лучшее, «Странные сожители», уже было использовано. Я было придумала «Темные влечения», но меня убедили, что это слишком похоже на название готического романа. Тогда я попросила разных писателей высказать свои предложения. Поступили следующие варианты: «Межзвездные сношения», «Любовь с подходящим чужаком», «Любовь без задних ног», «Любовь — это многоглавое чудище», «Странные сотварищи», «В кровати со мраком», «Близкие контакты иного рода», «В поисках г — на Доброщупа», «Любовь к Чужому», «Иной трах», «Спальня до самых звезд», «Опасные девы» — ну, вы уже поняли, что к чему. После долгих размышлений я предпочла следующее: «За пределами: Секс и Чужаки». К несчастью, когда мой литературный агент предлагала антологию в разные издательства, она (и должна признаться, я тоже) все время называла ее «Секс с чужаками», так что и мой редактор в издательстве «Даттон» стала так называть ее в разговорах с коллегами. Название всем понравилось и прилипло. Так и вышло, что книга, предназначавшаяся, чтобы будить мысль, получила такое завлекательное название (в конце концов, вы же держите эту книгу в руках, не так ли). Эти рассказы могут вас заинтриговать, ужаснуть, даже, может быть, вызовут отвращение, но я гарантирую, что скучать они вас не заставят.

Уильям Гибсон ПРЕДИСЛОВИЕ: СТРАННЫЕ АТТРАКТОРЫ

Сейчас, в конце двадцатого века, сочинять научную фантастику или ужасы о сексе — затея не из простых. Огромное и все возрастающее число обитателей планеты заражено вирусом неизвестного происхождения, передающимся половым путем и вызывающим смертельное заболевание, лекарство от которого неизвестно. Если взглянуть на эту ситуацию, как на фон для произведения, она покажется настолько беспрецедентно мрачной, что большая часть доморощенных футуристов от научной фантастики, включая и меня, визжа и корчась удерет от нее обратно к своим сверхсветовым звездолетам и всему прочему.

Теория хаоса, новенький — с пылу, с жару — раздел науки, который читается так, словно выпрыгнул готовеньким из утробы какого-нибудь обширного ненаписанного романа Филипа Дика, позволяет предположить, что иммунная система человека сейчас близка к «странному аттарактору » [3]А это означает, что та часть биохимии человека, которая должна отличать «я» от «другого» уже ступила на скользкий склон, известный как «потеря устойчивости с удвоением периода», где вещи становятся «все быстрее и быстрее, страньше и страньше» [4], пока все не изменится целиком, сигнализируя об опасности нового порядка. Между тем — если только может быть «между тем» в теории хаоса — появляются вполне реалистичные ученые, вознамерившиеся пересаживать человеческое сознание в механические «тела», населять старые тела субклеточными автоматами и творить всякое прочее в этом роде, так что писателю-фантасту все труднее становится угнаться за настоящим.

И как бы вы взялись писать фантастику о чуждости секса на фоне этаких вот глобальных декораций?

Частичный ответ можно получить, бросив взгляд на историю жанра «литературы ужасов». «Дракула» Брема Стокера — это роман ужасов, посвященный именно сексу, викторианская бульварная книжка, действие которой сосредоточено на темных побуждениях и позывах плоти. Г. Ф. Лавкрафт шел сходным путем, на свой причудливый неовикторианский манер, хотя ему и недоставало плотскости Стокера, стокеровского ощущения похоти, так что все эти склизкие извивающиеся чудовища из подземелий Аркхэма представляются в конечном счете намеками на плоды возни под простынями. Стивен Кинг, реконструировавший роман ужасов для эпохи Эм-Ти-Ви, хитроумно определил центральную загадку, зловещее существо, темное нечто у нас под кроватью, как смерть, может еще сослужить службу, придав повествованию завлекательность, но простая мысль, что сами мы — сексуальные существа, уже утратила способность заставлять нас переворачивать страницы, содрогаясь от возбуждения.

В посткинговскую эру литературы ужасов мы видим перед собой Энн Райс, чье мрачное эротическое прочтение Стокера сосредоточило наконец в очевидном фокусе мощную садомазохистскую составляющую текста о вампирах, и Клайва Баркера, под невнятной постмодернистской прозой которого зачастую скрывается пугающе верное понимание природы человеческой сексуальной зависимости. И Райс, и Баркер используют ужасы в некоторой степени как исследовательский зонд, сознательно применяемую технику, более обязанную своим существованием современной научной фантастике, нежели дофрейдовским кошмарам Стокера или Лавкрафта.

Попробуйте думать о собранных воедино в этой книге рассказах, как о таких исследовательских орудиях-детекторах пределов, потайных закоулков, темных пятен, постоянно смещающихся границ между «мной» и «другим», странных аттракторов и еще более странных областей их влияния. Ибо обо всех этих вещах мы говорим, когда говорим о сексе, в лучшие из времен или же в худшие.

Харлан Эллисон НОЧНАЯ ЖИЗНЬ НА КИССАЛЬДЕ

Сорок пять книг, дюжина кинофильмов, с полсотни телепостановок, больше «Хьюго» и «Небьюл», чем у кого бы то ни было, пара «Эдгаров», присуждаемых Ассоциацией Американских Детективных Писателей, премия ПЕН-клуба за достижения в журналистике и единственный случай присуждения одному человеку четырех наград Гильдии Писателей за работу на телевидении. Этого Эллисона все любят и все им восхищаются. Никто о нем плохого слова не скажет. «Кроме того, у нас есть замечательные живописные участки на продажу в Гобийском Алтае».

В конце 1989–го — еще два достижения: Харлан получает Всемирную Премию по Фэнтези за свой вышедший в 1988 году сборник «Сердитая карамелька», а в Ежегоднике Американской Энциклопедии эта книга включена в список «Крупнейших Достижений Американской Литературы за 1988 год», среди всего лишь двадцати четырех сборников рассказов. Название «Киссальда» Эллисон советует произносить с буквы «К», «как в слове «кисс» — «поцелуй».


Когда, отвинтив болты, капсулу времени вскрыли и приготовились помочь темпонавту Эноху Миррену выбраться наружу, его обнаружили занимающимся отвратительным делом с отвратительной тварью.

Все лица тотчас отвернулись прочь. Первое слово, сразу же приходившее на ум, было: «Фу!»

Жене Эноха Миррена не сообщили о его возвращении. Когда мать попыталась осведомиться о состоянии здоровья своего сына после самого первого путешествия в иное время-вселенную, от ее вопросов тщательно уклонялись. Новый Президент получал двусмысленные ответы. Никто не побеспокоился позвонить в Сан-Клементе. Начальники Штабов пребывали в неведении. Запросы от ЦРУ и ФБР получили ответы на тарабарском языке, зато с тонкими намеками, склоняющими оба бюро заняться одно другим. Уолтер Кронкайт все разузнал, но ведь, в конце концов, даже у секретности есть пределы.

С подступающим к горлу содержимым желудков, члены отряда аварийщиков и медицинской команды, а также хроноэксперты из Центра Иновремени все как один постарались сделать все, что могли, но так и не сумели извлечь половой член темпонавта Эноха Миррена из предположительно теплых глубин предполагаемого сексуального отверстия отвратительной твари.

Целой бригаде ксеноморфологов поручили сделать заключение о том, является отвратительная тварь в действительности самцом или самкой. Проведя бессонную неделю, бригада признала поражение. Глава группы выдвинул неплохое оправдание неудачи своих подчиненных: «Это было бы куда полегче решить, если б мы смогли заставить проклятого клоуна выпустить его… ее… оно… в общем, эту штуку!»

Его пытались улещивать, ему пытались угрожать; пытались переубедить его рациональными аргументами, испробовали на нем индуктивную логику и дедуктивную логику, предлагали повышение оклада и долю в предприятии; ему пробовали щекотать самые чувствительные места; ему пробовали щекотать пятки; его пытались щипать, его пытались трясти; его пытались арестовать; его пытались охаживать палками: его пытались окатывать холодной водой, потом горячей волой, потом сельтерской водой; потом на нем испытали огромные пылесосы, потом сенсорную изоляцию, потом пытались накачать его до беспамятства наркотиками. Потом пытались тащить его упряжкой першеронов на север, а отвратительную тварь упряжкой клейдесдалов на юг. После трех с половиной недель все попытки были оставлены.

Слухи о возвращении капсулы из времени-вселенной «Земля-2» каким-то образом просочились наружу и русские немедленно принялись бряцать оружием, предположив, что грязные упадочные американцы привезли в наш мир смертельную заразу, уже подбирающуюся к Минску (Центр Иновремени подверг карантину всех, кто был хотя бы частично осведомлен об истинном положении дел). Народы ОПЕК повысили цены на бензин еще на сорок один цент за галлон, объявив во всеуслышание, что американцы при поддержке Сионистских Технократов отыскали способ выкачивать низкокачественную нефть из соседнего с нашим времени-вселенной (Центр Иновремени переместил Эноха Миррена вместе с отвратительной тварью в суперсекретный штабной бункер под Раскрашенной Пустыней). Пентагон требовал результатов послеполетного опроса пилота и угрожал, что полетят головы; Конгресс просто требовал результатов и угрожал, что полетят ассигнования (Центр Иновремени был вынужден проглотить пилюлю — никакого послеполетного опроса не было — и стоял стеной, отвечая на все твердокаменным «В НАСТОЯЩЕЕ ВРЕМЯ МЫ НЕ МОЖЕМ ПРЕДОСТАВИТЬ ЗАПРАШИВАЕМЫЕ ДАННЫЕ».)

Темпонавт Энох Миррен продолжал совокупляться.

С темпонавтом и отвратительной тварью на трое суток уединился эксперт из бюро Джонса Хопкинса, высокий, седовласый джентльмен в костюме-тройке, чей уровень допуска к секретным вопросам был настолько стратосферно-высоким, что Президент звонил ему по красному телефону. Выйдя наружу, он созвал высших официальных лиц Центра Иновремени и сообщил:

— Леди и джентльмены, если выразить это совсем просто, Энох Миррен привез с Земли-2 наилучшего во Вселенной партнера по траханью.

После того, как одну из женщин и четверых мужчин привели в чувство, эксперт Джонса Хопкинса, этот серьезный, бледный джентльмен в лакированных полуботинках, продолжил:

— Насколько я в силах оценить, это существо, несомненно, являющееся чужеродной формой жизни с какой-нибудь планеты в альтернативном времени-вселенной, обладает эротическими способностями, которые, после того как они задействованы, уже нельзя нейтрализовать. Раз начав пользоваться его… э… благосклонностью, человек в дальнейшем или не может, или ХОЧЕТ прекратить это занятие.

— Но это же невозможно! — воскликнула одна из женщин. Человек просто неспособен так долго сохранять эрекцию, — она с презрением оглядела кое-кого из своих коллег-мужчин.

— Тварь, очевидно, выделяет некое стимулирующее вещество, возможно, гелеобразное, которое поддерживает мужской член в наполненном состоянии, — объяснил эксперт Джонса Хопкинса.

— Но оно самец или самка? — осведомился один из мужчин, помощник администратора, который как-то на одном из их регулярных заседаний проговорился, что озабочен своей сексуальной ориентацией.

— И то, и другое, а также ни то, ни другое, — отвечал эксперт Джонса Хопкинса. — Оно, по-видимому, в силах приспособиться или прийти в соответствие чему угодно, вплоть до курицы или кенгуру с его двойным влагалищем, — он улыбнулся тонкой, многозначительной улыбкой, как бы говорящей «Крупная проблема у вас, ребята», а потом представил им умопомрачительный счет за свои услуги. После чего отбыл, продолжая улыбаться.

Они остались немногим более осведомленными, чем раньше.

Но некоторые женщины выглядели заинтересованными.

Спустя два месяца, в течение которых темпонавта Эноха Миррена подкармливали внутривенно, когда замечали, что вес его тела опасно уменьшается, ответ на проблему отделения человека от его сексуального партнера был найден. Передавая беспорядочную последовательность звуковых волн и расположив Миррена с его кралей между динамиками, им удалось понизить уровень метаболической энергии в теле отвратительной твари. Миррен открыл глаза, похлопал ими, пробормотал «Ух, это было ЗДОРОВО!» — и его оттащили.

Отвратительная тварь мгновенно свернулась в шар и уснула.

Эноха Миррена тотчас же затолкали в лифт и свезли на нижний, наиболее строго охраняемый уровень суперсекретного подземного комплекса Центра Иновремени, где его уже поджидала камера для послеполетного опроса. Размерами она была десять на десять на двадцать футов, покрыта изнутри толстым слоем мягкой черной обивки и начинена датчиками и микрофонами. Света не было.

Его впихнули в камеру, двенадцать часов промариновали в собственном соку, потом покормили и начали задавать вопросы.

— Миррен, черт возьми, что это за отвратительная тварь?

Голос доносился с потолка. Энох Миррен потихоньку рыгнул в темноте от поданных ему кнелей с красной фасолью и пошарил по полу, на котором сидел, тщетно пытаясь обнаружить источник раздраженного голоса.

— Это испорченная малютка с Киссальды, — объяснил он.

— С Киссальды? — это спросил другой голос, женский.

— Это планета в иной звездной системе того времени-вселенной, — вежливо объяснил темпонавт. — Она называется Киссальдой.

— Эта штука умеет говорить? — третий голос, несколько более любознательный.

— Телепатически. Прямой передачей мыслей. Когда мы с ней занимаемся любовью.

— Ладно, Миррен, это можешь пропустить! — рявкнул первый голос.

Энох Миррен сидел в темноте и улыбался.

— Значит в той, другой вселенной есть какая-то жизнь помимо этой отвратительной твари, верно? — допытывался третий голос.

— О, конечно, — подтвердил Энох Миррен, играя с пальцами на ногах. Он обнаружил, что он гол.

— И как там, на Киссальде, с ночной жизнью? — спросил не особенно серьезный женский голос.

— Ну, в будние дни там довольно спокойно, — сообщил темпонавт, — но субботними ночами, мне говорили, страх, что творится.

— Я сказал, ПРОПУСТИ ЭТО, Миррен!

— Да, сэр.

Третий голос предложил, как бы зачитывая из списка заранее заготовленных вопросов:

— Опишите время-вселенную Земля-2 так полно, как сможете, будьте так добры.

— Я видел не так уж много, если сказать по совести, но вообще-то там очень славно. Тепло и светло очень, даже когда френзеля смельчают. Каждый нольнек бывает вит, это если космих не дренделюет. Но я обнаружил…

— ХВАТИТ, Миррен! — проревел первый голос.

Послышался слабый щелчок, намекавший, что микрофоны отключили, чтобы дать возможность ведущим опрос переговорить друг с другом. Энох шарил вокруг себя, пока не наткнулся на мягкую стену и прислонился к ней, счастливо насвистывая. Он насвистывал мелодию «Ты, музыка и ночь», плавно переходящую в «Когда-нибудь придет мой принц». Снова раздался мягкий щелчок и один из голосов возобновил разговор. Это был сердитый голос, который говорил первым; нетерпеливый и явно не пребывающий от темпонавта в особом восторге. Теперь он говорил вкрадчивым, льстивым тоном, словно принадлежал Заведующему Отдыхом в амбулаторной клинике фонда Меннингера.

— Энох… можно, я буду называть вас Энох…

Энох пробормотал, что он будет в полном восторге, если к нему будут обращаться «Энох», и голос продолжил:

— У нас, э… небольшие затруднения с пониманием ваших слов.

— Как так?

— Ну, мы записываем на ленту этот разговор… э, вы ведь не против, чтобы мы его записывали, не так ли, Энох?

— Эге.

— Да, ну так вот. Мы обнаружили в записи следующие слова: «френзель», «смельчать», «нольнег»…

— НОЛЬНЕК, — поправил Энох Миррен. — Нольнег — это совсем другое дело. Собственно говоря, если вы назовете нольнек нольнегом, кто-нибудь из тлиффов наверняка сильно обеспокоится и направит ренак…

— ХВАТИТ! — в голос допрашивавшего вернулись исторические нотки. — Нольнек, нольнег, кому какая разница…

— О, разница значительная. Понимаете, как я уже говорил…

— …Это АБСОЛЮТНО неважно, Миррен, задница ты этакая! Мы ни слова не понимаем из того, что ты говоришь!

Женский голос перебил:

— Отойди-ка, Берт. Дай, я с ним поговорю.

Берт пробубнил себе под нос какое-то невнятное оскорбление. Если Энох чего-то терпеть не мог, так это неясностей.

— Энох, — произнес женский голос, — это говорит доктор Арпин. Инез Арпин. Помните меня? Я еще входила в медицинскую комиссию перед вашим отлетом.

Энох обдумал эту информацию.

— Вы были чернокожая леди в очках и с кляксами?

— Нет. Я белая леди в резиновых перчатках и с ректальным термометром.

— О, ну да, конечно. У вас потрясающие коленки.

— Спасибо.

В микрофон ворвался голос Берта:

— Гос-с — споди БОЖЕ, Инез!

— Энох, — продолжала доктор Арпин, не обращая на Берта внимания, — вы говорите на иностранных языках?

Энох Миррен мгновение помолчал, затем ответил:

— Уф, я страшно извиняюсь. Кажется, я так долго был связан с киссальдианином, что усвоил порядком того, как он говорит и думает. Я правда извиняюсь. Я постараюсь перевести.

Снова заговорил любознательный голос:

— Как вы встретили этого, э, киссальдианина?

— Да он просто появился. Я его не звал, ничего такого. Даже и не видел, откуда он взялся. Только что его не было, а тут вдруг раз — и есть.

— Но как он попал со своей планеты на Землю-2? вступила доктор Арпин. — Может быть, на каком-то космическом корабле?

— Да нет, он просто… пришел. Он может перемещаться усилием воли. Он мне сказал, что почувствовал мое присутствие и попросту перепрыгнул ко мне из этой своей иной звездной системы. Я думаю, такое возможно только при настоящей любви. Разве это не здорово?

Все три голоса попытались заговорить одновременно.

— Телепортация! — удивленно сказала доктор Арпин.

— Непосредственное общение мыслями, телепатия через неисчислимые световые годы пространства, — благоговейно проговорил любознательный голос.

— И чего оно хочет, Миррен? — осведомился Берт, забыв про свою вкрадчивость. Его голос был самым громким.

— Только заниматься любовью; в самом деле, совершенно испорченная малютка.

— Значит, ты просто взял и спознался с этой отвратительной тварью, так получается? И не подумал даже о моральных устоях, или о возможности заражения, или о своей ответственности перед нами, или о порученном тебе деле, или вообще о чем-нибудь? Просто взял и слегся с этим тошнотворным извращенцем?

— Мне тогда показалось, что это удачная мысль, объяснил Энох.

— Так вот это была паршивая мысль, Миррен, что ты на это скажешь? И последствия не замедлят, об заклад побьюсь, не замедлят! Дознание! Нужно установить меру ответственности! Берт снова орал. Доктор Арпин пыталась его успокоить.

В этот момент Энох услышал, как где-то взвыла сирена. Она донеслась до него через динамики в потолке вполне отчетливо, а мгновение спустя динамики отключили. Но за это мгновение звук сирены заполнил камеру для опросов, предупреждая своими завываниями о грозной опасности. Энох сидел нагишом в тишине и в темноте, напевая себе под нос и ожидая нового появления голосов. Он надеялся, что ему скоро позволят вернуться к своему киссальдианину.

Но голоса больше так и не возникли. Никогда.

Сирена взвыла из-за того, что отвратительная тварь исчезла. Ксеноморфологи, обследовавшие ее сквозь стекло с односторонней прозрачностью, выходившее из операторской кабины в изолированный бокс для проведения экспериментов, отвернулись всего на несколько секунд, чтобы принять из рук техника третьего класса по чашке дымящегося кофе со стимуляторами. Когда они повернулись обратно, бокс был пуст. Отвратительная тварь исчезла.

Люди забегали сужающимися кругами. Кое-кто попрятался по щелям и сделал вид, будто их там не было.

Три часа спустя отвратительную тварь обнаружили.

Она занималась любовью с доктором Мэрилин Хорнбек в чулане со швабрами.

* * *

Поначалу все контакты были сосредоточены в Центре Иновремени, глубоко под землей, поскольку киссальдианину требовалось некоторое время для акклиматизации. Но пока Берт, доктор Инез Арпин, любознательный тип, имя которого не имеет значения и все остальные, кто подпадал под определение хроноэкспертов пытались прочистить мозги, чтобы разобраться в странном развитии событий внутри Центра Иновремени, означенные события целиком вырвались из их рук.

Киссальдиане начали появляться повсюду.

Словно призванные некой безмолвной песнью времени и пространства (как в действительности дело и обстояло), отвратительные твари возникали из ниоткуда по всей Земле. Словно кукурузные зерна на сковородке, взрывающиеся вдруг дождем воздушной кукурузы: только что не было ничего (или много чего такого, что сходило за ничего) — и вдруг появлялся киссальдианин. Всякий раз он оказывался подле человеческого существа. А в следующий миг человеческое существо неизменно осеняла удачная мысль, что неплохо бы, хм, э, то есть, ну, как бы кое-чем с этим пришельцем подзаняться.

Монахи в шафрановых рясах, вошедшие в горную твердыню Далай-Ламы, обнаружили, что сей достопочтенный родник космической мудрости деловито ерзает по отвратительной твари. На его умудренном челе играла блаженная улыбка.

Международная конференция Создателей Кинофильмов про Насилие, проходившая в отеле «Бел-Эйр» в Беверли-Хиллз, была прервана, когда заметили, что Роман Полански находится под столом, очень сильно занимаясь любовью с тварью, на которую и смотреть-то не хотелось. Сэм Пекинпа ринулся вперед, изрыгая в адрес твари потоки брани. Это продолжалось, пока рядом с Пекинпа не материализовалась еще одна не менее отвратительная тварь и режиссер не упал на нее со стоном.

Посреди телепередачи Кармелита Поуп, Дино Шор и Мерв Гриффин оторвали взгляды от красного циклопьего глаза камеры прямого эфира, заметив вдруг отвратительных тварей, после чего разоблачились и приступили к делу, чем существенно понизили свой и без того пошатнувшийся рейтинг.

Его Преславное Величество, Достопочтенный Президент, Генерал Иди Амин Дада, занимаясь выбором материала для своего нового ковбойского костюма (жатый бархат только что заслужил его одбрение, как выражающий самый верный тон в неброском хорошем вкусе), стал свидетелем материализации, происшедшей возле его имевшего форму аденоида плавательного бассейна, и упал на спину. Отвратительная тварь взгромоздилась сверху. Никто не обратил ни малейшего внимания.

Трумэн Капоте, когда его оседлал киссальдианин, свернулся в небольшой плотный шар. Уровень содержания наркотика во всех системах организма писателя оказался, однако, таким, что отвратительная тварь обезумела и протиснулась в его мочеиспускательный канал, спрятавшись возле предстательной железы. Голос Капоте мгновенно упал на три октавы.

Горничные королевы Элизабет, отчаянно стучась в дверь ее спальни, получали в ответ лишь молчание. Наконец охранники высадили дверь. И поскорее отвернулись от омерзительной картины, представшей их взорам. Ничего царственного, ничего имперского, ничего хотя бы отдаленно величественного не было в том, что происходило там на полу.

Когда Сальвадор Дали соединился со своим киссальдианином, его навощеные усы тревожно поникли, как циферблаты расплавленных часов на его картинах.

Анита Брайант, запершись в своей младенчески-розовой ванной с любимым вибратором, подверглась внезапно атаке отваратительной твари. Атака была отбита и появилась вторая тварь. Потом третья. Потом целый взвод. Через несколько секунд вопли взбешенной Аниты разносились по всей данной области времени, быстро переходя в неразборчивое курлыканье. То была теория «большого взрыва» в действии.

Киссальдиане явились и к тысяче четыремстам рабочим сборочных линий на автомобильной фабрике фирмы «Тойота», расположенной возле Иокогамы. Пока трудовой люд обоего пола деловито брал пришельцев в свои мозолистые руки, сотни не собранных до конца автомобилей, сталкиваясь и грохоча, громоздились в неупорядоченную кучу сорока футов высотой.

Мастерс и Джонсон изловчились пристроиться к одному и тому же киссальдианину.

Билли Грэм был обнаружен женой и членами конгрегации в состоянии полного слияния душ с отвратительной тварью в мусорном контейнере. Он «познавал» сию тварь вполне в библейском смысле, бормоча при этом: «Наконец-то нашел!»

Три беглых рейхсмаршала, живущих в Боливии под видом рубщиков сахарного тростника и строящих планы восстановления Третьего Рейха столкнулись с неожиданно материализовавшимися киссальдианами в поле неподалеку от Кочабамбы. Хотя отвратительные твари выглядели до отвращения кошерными, нераскаявшиеся нацисты набросились на них, как на бутерброды со шпиком.

Уильям Шатнер попытался использовать свой богатый и разносторонний опыт общения с Пришельцами из Третьего Мира и вступить в контакт с отвратительной тварью, появившейся из ничего у него в гардеробной. Приняв величественную позу, он начал читать лекцию о сосуществовании и киссальдианин соскучился и исчез, чтобы найти более подходящего партнера. Через несколько минут прибыл менее разборчивый киссальдианин и Шатнер, уже вполне проникшийся вышеупомянутой удачной мыслью, упал на него, потеряв шиньон.

Даже Книвель, совершив короткий разбег, прыгнул на отвратительную тварь; перескочил, ударился о стену и в полусознательном состоянии пополз обратно, к поджидающему его отверстию.

Там, в ином времени-вселенной, испорченные малютки с Киссальды проводили вечность, занимаясь любовью друг с другом. Но их способности к осуществлению любовной страсти были огромными, не поддающимися исчислению, всегда находящимися в состоянии готовности и никогда не ослабевавшими. Их смело можно назвать ГАЛАКТОБЛУДИЕМ. Тысячелетия поджидали киссальдиане чтобы какая-либо иная раса дала им о себе знать. Однако жизнь — крайне редкое явление в бытии и целые эпохи они проводили, занимаясь привычным сексом с себе подобными и страдая от одиночества. Одиночества, слишком монументального для человеческого восприятия. Когда Энох Миррен проник сквозь ткань времени и пространства на Землю-2, киссальдиане выслали самого искушенного из своей расы на проверку. И киссальдианин взглянул на Эноха Миррена и нашел, что ЭТО ХОРОШО.

И потому сей наиболее талантливый представитель отвратительных тварей, высланный, словно разведчик с холма на обследование территории, засеянной сладкими булочками, отправил своему народу телепатическое сообщение: «МЫ НАШЛИ ЗДЕСЬ ЖИВОЕ».

И вот за какие-то мгновения поток телепортирующихся киссальдиан затопил Землю: по одному на каждого мужчину, женщину и ребенка на планете. И осталось еще на кур и кенгуру с их двойными влагалищами.

Четыре главнейших члена Президиума Центрального Комитета Верховного Совета Коммунистической Партии (КПСС) Союза Советских Социалистических Республик [5]— Брежнев, Косыгин, Подгорный и Громыко — покинули четырех крепко сбитых леди, приехавших на Всесоюзную Конференцию Трактористов в качестве Народных Представителей с Украины, и вступили в бурные — хоть и социалистические — отношения с отвратительными тварями, материализовавшимися на столе в конференц-зале. Четыре леди не остались внакладе: еще четверо киссальдиан появились из ничего уже ради них. Это оказалось получше, чем ездить, оседлав трактор. Или Брежнева, Косыгина, Подгорного и Громыко.

По всему миру — Морт Сал и Сэмюэл Беккет, Фидель Кастро и Г. Р. Холдеман, Ти-Грэйс Эткинсон и лорд Сноудон, Джонас Салк и Хорхе Луис Борхес, Голда Мейер и Эрл Баттс сливались в объятиях с отвратительными тварями и умолкали. Приятная и торжественная тишина снизошла на планету. Барбара Стрэйсенд, когда в глубину ее «я» проникло инопланетное существо, достигла наивысшей ноты за всю карьеру. Филип Рот испытывал чувство вины, но все равно не бросал своего занятия. Стиви Уандер все перепутал, но и у него в конечном счете пошло на лад. И было хорошо.

По всей планете Земля было тихо и всем на ней было хорошо.

Неделю спустя, окончательно установив, что мягкая обивка на стенах несъедобна, да и неаппетитна, Энох Миррен решил, что стал жертвой дурного обращения. Его не кормили, с ним не разговаривали, не позволяли ему пользоваться санитарными удобствами и вообще, никто не обращал на него ни малейшего внимания с того самого времени, как взвыла сирена и динамики отключили. В камере ужасно воняло, он потерял значительную часть веса, в ушах у него звенело от тишины, а в довершение всего воздух начал постепенно портиться.

— Хорошо же, больше в Славного Парня я не играю, сказал Миррен тишине и приступил к исполнению плана своего побега.

Конечно, удрать из каморки 10х10х20 футов, находящейся на глубине полумили, в одном из самых секретных учреждений Америки, было не так-то просто. Если в камеру и вела какая-то дверь, то она была так искусно замаскирована, что несколько часов тщательного прощупывания стен кончиками пальцев не помогли ее обнаружить. В потолке камеры имелись зарешеченные отверстия динамиков, но от пола до потолка было двадцать футов. Миррен был высоким и худым — а теперь похудел еще сильнее — но даже если бы он подпрыгнул, то все-таки не дотянулся бы футов на десять.

Он обдумал свою проблему и мрачно припомнил рассказ, который читал много лет назад в приключенческом журнале. То был дешевенький пульп-журнальчик, заполненный произведениями, поспешно написанными и оплаченными с позорной скаредностью; соответствующим было и мастерство авторов. Рассказ, пришедший сейчас на ум Эноху, был напечатан с продолжением и первый номер заканчивался на том, что могучий герой оказывается пойман на дне очень глубокой ямы, куда вкопано множество отравленных кольев и вдобавок к нему подбирается полчище коралловых змей, яму быстро заливает соленой водой, левая рука у героя сломана, он безоружен, и через край в яму заглядывает черная пантера-людоед с Суматры, весьма пристально его разглядывая. Энох помнил, как он гадал — с самой искренней верой в талант писателя — как же он спасет своего героя. Месяц, проведенный им в ожидании следующего номера журнала, был самым длинным месяцем в жизни Эноха. В день выхода этого номера он на велосипеде помчался к журнальному киоску и выхватил первый экземпляр приключенческого журнала из привезенной пачки даже раньше, чем киоскер успел разрезать стягивающий ее шнур. Выскочив наружу, Энох бросился плашмя на тротуар и лихорадочно листал журнал, пока не нашел продолжения рассказа, оборванного на таком интересном месте. Как же писатель, этот мастер захватывающих ситуаций и владыка читательского интереса, спасет загнанного в угол героя?

Вторая часть начиналась так:

«Одним могучим прыжком Вэнс Лайонмэйн выпрыгнул из ямы, перепрыгнул пантеру и бросился вперед, спасать прекрасную Ариадну из рук аборигенов».

Впоследствии, после того, как он выбрался из камеры для допросов, Энох Миррен не мог не вспомнить этот момент, вновь подумав, как и в тот раз, в далеком детстве, какой же все-таки гнусный и прожженный мошенник был этот писатель.

Свободных киссальдиан уже не осталось. Куда бы ни пошел Энох, повсюду он встречал испорченных малюток, совершающих половые сношения со стариками и девушками, с детьми, достигшими половой зрелости и далекими покуда от оной, с утками, дельфинами, антилопами-гну, собаками, арктическими крачками, ламами, юношами, старухами, и, конечно же, с утками и кенгуру, обладающими двойным влагалищем. Но для Эноха Миррена партнера в любви не нашлось.

После нескольких недель странствий и напрасного ожидания, что вот-вот прямо рядом с ним кто-нибудь появится, Миррену стало окончательно ясно, что чиновники Центра Иновремени обошлись с ним гораздо более сурово, нежели сами подозревали.

Они нарушили ритм. Они вырвали его из отвратительной твари и теперь, поскольку киссальдиане пользуются телепатической связью, все они знают об этом и ни один киссальдианин не хочет иметь с Мирреном дела.

Отвратительные твари очень плохо воспринимают прерывание акта.

Энох Миррен сидел на высоком обрыве в нескольких милях к югу от Кармела, штат Калифорния. «Петербильт», на котором он проехал по всей стране в тщетных поисках еще хоть одного человека, который не занимался бы любовью с киссальдианином, остался на обочине Дороги N 1, Тихоокеанской Прибрежной Автострады, проходившей выше по склону. Миррен сидел на обрыве и болтал ногами над Тихим океаном. В лежащем рядом путеводителе говорилось, что океанические воды должны быть полны играющих тюленей; обернутых в водоросли морских выдр, плывущих на спине и разбивающих моллюсков на собственных животах; мигрирующих китов, ибо стоял январь и этим гигантским созданиям настала пора пускаться в их ежегодное путешествие. Было, однако, холодно, дул резкий ветер и море выглядело пустынным. Без сомнения, где-то в ином месте тюлени, и хитрые морские выдры, и величественные киты сходились в страстных объятиях с отвратительными тварями из иного времени-вселенной.

Одиночество вынуждало его думать о этих испорченных малютках именно как об отвратительных тварях. Любовь и ненависть — всего лишь две стороны одной и той же обесценившейся монеты. Как сказал Аристотель. Или Пифагор. Кто-то из этой компании.

Первым познавший истинную любовь, Миррен был и последним, познавшим полное одиночество. Он не был последним человеком на Земле, но пользы ему с того было немного. Все были заняты, а он был одинок. И останется одиноким еще долго после того, как все они умрут от истощения… если только не решит в какой-нибудь момент в этом гнусном будущем сесть в «Петербильт» и съехать с обрыва.

Но еще не сейчас. Не прямо сейчас.

Энох достал из кармана шубы блокнот и ручку и завершил описание того, что произошло. История была недлинной и он изложил ее в форме открытого письма, адресуясь к любой расе или виду, которым предстоит унаследовать Землю через много лет после того, как киссальдианам надоест трахаться с трупами и они вернутся в свое время-вселенную поджидать новых любовников. Миррен подозревал, что без наличия, так сказать, муравья-разведчика, чтобы провести их сюда, установив телепатически-телепортационный контакт, они не смогут вернуться сюда после того, как уйдут.

Он только надеялся, что это не тараканы взойдут по эволюционной тропе, чтобы завладеть такой славной Землей, хотя и подозревал, что как раз они. За все скитания Миррена по стране единственные встреченные им существа, с которыми киссальдиане не занимались любовью, были тараканы. Очевидно, даже у отвратительных тварей есть какой-то порог; от чего-то тошнит и их. Оставшиеся без присмотра, тараканы уже начинали заполнять мир.

Миррен закончил свое повествование, сунул его в пустую бутылку из-под минеральной воды, закупорил как следует пробкой и воском, после чего, взяв бутылку за горлышко, зашвырнул ее подальше в океан.

Некоторое время он смотрел, как бутылка уплывает с отливом дальше и дальше, покуда течение не подхватило ее и не увлекло прочь. Затем Энох встал, вытер руки и зашагал вверх по склону к своему 18–колесному вездеходу. Он грустно улыбался. Ему только что пришло в голову, что единственным утешением, помогающим вытерпеть сознание того, что он уничтожил человеческую расу, служила мысль о небольшом промежутке времени, когда в глазах лучшего партнера по траху во вселенной сам он был лучшим во вселенной трахальщиком.

Ни один таракан в мире не мог сказать о себе того же.

Джеймс Типтри-младший ТУТ Я ПРОСНУЛСЯ И ОКАЗАЛСЯ ЗДЕСЬ, НА ХОЛОДНОМ СКЛОНЕ ХОЛМА

Когда рассказ «Тут я проснулся и оказался здесь, на холодном склоне холма» был впервые опубликован в 1971 году, повсеместно считалось, что его автор — мужчина. Когда в 1973 году был опубликован первый авторский сборник Джеймса Типтри-младшего «В десяти тысячах световых лет от дома», все по-прежнему полагали так же. Только в 1977–ом Элис Шелдон наконец призналась, что Типтри — это она, уроженка Чикаго, дочь хорошо известного географа и писательницы, специализирующейся на путешествиях. Элис Шелдон получила образование в области экспериментальной психологии и работала на американское правительство, причем часть этого времени — в Пентагоне. Типтри и ее муж трагически погибли в 1987 году, но она оставила после себя беллетристическое наследие, варьирующее от антропологической НФ до космической оперы, и в том числе некоторые из самых проницательных сочинений об отношениях между мужчиной и женщиной, включая воспроизводимый здесь классический рассказ.


Он стоял совершенно неподвижно рядом со служебным иллюминатором и смотрел на брюхо причаливающего вверху «Ориона». Он был одет в серую форму, а его волосы ржавого цвета были коротко подстрижены. Я решил, что это инженер со станции.

Для меня это было плохо. Репортерам совершенно нечего делать в потрохах Большой Узловой. Но за первые двадцать часов пребывания здесь я так и не нашел места, откуда бы мог сделать снимок инопланетного корабля.

Я повернул голокамеру так, чтобы здоровенная эмблема Всемирной Информации была получше заметна и принялся травить ему свой текст насчет того, Как Это Важно для Людей на Родной Планете, которые за все платят.

— …может быть, сэр, для вас это рутинная работа, но мы обязаны поделиться с ними…

Он медленно повернул ко мне напряженное лицо и уставился сквозь меня отсутствующим взглядом.

— Драматично. Удивительно, — повторил он бесстрастно. Наконец, взгляд его сосредоточился на мне. — Ты полнейший болван.

— Не могли бы вы, сэр, сказать мне, какие расы прибывают? Если бы я только мог снять…

Он махнул рукой в направлении иллюминатора. Я жадно нацелил объектив на длинный синий корпус, загородивший звездное поле. Еще дальше виднелся пузатый черно-золотой корабль.

— Это «Скважина», — сообщил он. — На другой стороне есть еще грузовик с Бели, того, что вы называете Арктуром. Движение сейчас не бог весть какое.

— Вы здесь первый человек, сэр, который перемолвился со мной хотя бы парой фраз с тех пор, как я прибыл. Что это за маленькое цветное судно?

— Проциа, — пожал он плечами. — Они вечно крутятся поблизости. Совсем как мы.

Я расплющил нос об витрит иллюминатора, вглядываясь наружу. Стены зазвенели. Где-то наверху инопланетяне начали выгрузку в своем отдельном секторе Большой Узловой. Мой собеседник глянул на свое запястье.

— Вы ожидаете выхода наружу, сэр?

Раздавшееся в ответ хрюканье могло означать все, что угодно.

— Откуда ты родом там, на Земле? — спросил вдруг он меня своим резким тоном.

Я начал было отвечать, но вдруг заметил, что он забыл о моем существовании. Глаза его были уставлены в никуда, а голова медленно клонилась вперед, к ободу иллюминатора.

— Ступай домой, — произнес он заплетающимся языком. Я уловил сильный запах смазки.

— Эй, сэр! — я схватил его за руку; рука была напряжена и его колотило. — Спокойней, приятель.

— Я ожидаю… жду мою жену. Мою любящую жену, — он коротко и противно рассмеялся. — Так откуда ты?

Я повторил все заново.

— Ступай домой, — пробормотал он. — Ступай домой и плоди детишек. Пока еще можешь.

Одна из первых жертв гамма-излучения, подумал я.

— Это и все, что тебе пришло в голову? — голос его вдруг резко поднялся и сделался пронзительным. — Болваны. Одеваются по-ихнему. Костюмы под гниво, музыка под аолили. О, я смотрю ваши передачи, — он фыркнул. — Вечеринки под никси. Флаеры стоимостью в годовую зарплату. Гамма-излучение? Ступай домой, читай учебник истории. Шариковые ручки и мотоциклы…

Он начал медленно клониться вперед в половинном поле гравитации. Мой единственный источник информации. Мы неуклюже боролись; он не пожелал принять ни одной из моих протрезвляющих таблеток, но в конце концов я увлек его по служебному коридору и усадил на скамейку в пустом погрузочном отсеке. Он пошарил в кармане, достав небольшой вакуумный патрон. Пока я помогал ему этот патрон развинтить, в отсек просунула голову фигура в крахмально-белых одеждах.

— Я мог бы оказать помощь, да? — глаза у фигуры были выпученные, лицо покрыто пятнистым мехом. Инопланетянин, проциа! Я начал было благодарить, но рыжеволосый меня перебил:

— Пошел вон. Проваливай.

Большие влажные глаза существа повлажнели и оно убралось. Человек окунул мизинец в патрон, а потом сунул в нос, глубоко вдохнув всей диафрагмой. Поглядел на запястье.

— Который час?

Я ответил.

— Новости, значит, — выговорил он. — Известие для всей человеческой расы, которой так не терпится. Два-три словечка об этих милых, чудных инопланетниках, которых мы все так любим, — он посмотрел на меня. — Что, репортеришка, ошалел?

Теперь я его раскусил. Ксенофоб. Инопланетяне строят заговор, чтобы захватить Землю.

— Фу ты господи, да им до нее дела нет, — он еще разок глубоко вдохнул, передернул плечами и выпрямился. — К черту банальщину. Который, говоришь, час? Ладно, расскажу тебе, как я понял, что к чему. На собственной шкуре. Пока ждем мою любящую жену. Можешь достать свой магнитофончик из рукава. Как-нибудь прокрутишь эту запись… когда уже будет поздно, — он хихикнул. Разговорившись, он перешел на поучающий тон. — Слышал когда-нибудь о суперстимуляторах?

— Нет, — ответил я. — Хотя погодите-ка. Белый сахар?

— Близко к истине. Знаешь бар «Малая Узловая» в округе Колумбия? Хотя да, ты же, говоришь, из Австралии. Кенгурятник. Ну, а я из Горелого Амбара, Небраска.

Он тяжело вздохнул, явно под влиянием какой-то застарелой душевной неурядицы.

— Я случайно забрел в «Малую Узловую», когда мне было восемнадцать лет. Хотя нет. Поправочка. В «Малую Узловую» случайно не забредают, так же, как нельзя случайно сохатого подстрелить.

В «Малую Узловую» являются потому, что мечтают об этом, этого добиваются, каждый намек о ней ловят у себя в Горелом Амбаре с тех самых пор, как в штанах волосы заведутся. Сознательно добиваются или нет — все равно. Если ты из Горелого Амбара, тебе так же не избежать «Малой Узловой», как морскому змею не избежать всплывать в полнолуние.

У меня в кармане лежала новехонькая карточка на спиртное. Время раннее, так что яблоку в баре покуда было куда упасть. «Малая Узловая» — это, знаешь ли, не посольский бар. Я потом узнал, куда ходят инопланетники высокого полета — когда вообще куда-нибудь ходят. «Новая Щель», что на Джорджтаунской Эспланаде.

И ходят они туда одни. Ну, бывает, изредка устраивают культурный обмен с двумя-тремя парами других инопланетян, холодных, как лед, да несколькими напыщенными людишками. Галактическая Дружба напоказ, но на почтительном расстоянии.

«Малая Узловая» — это место, куда ходит поразвлечься всякая мелюзга: клерки, шоферы. И в том числе, друг мой, извращенцы. Те, которые могут допустить к себе человека. То есть, в постель к себе допустить.

Он хихикнул и снова понюхал палец, не глядя на меня:

— Так-то. В «Малой Узловой» Галактическая Дружба вершится каждую ночь. Я заказал… Что же я заказал? «Жемчужину». Попросить у мрачного бармена-кастрата один из выстроившихся за стойкой инопланетных ликеров у меня духу не хватило. Было полутемно. Я пытался смотреть на все сразу и в то же время не показывать этого. Помню этих белых, с костистыми головами — лирян, то бишь. И облако зеленых вуалей, которое я принял за какое-нибудь составное существо. В зеркале я перехватил пару взглядов, брошенных на меня людьми. Враждебных взглядов, исподлобья. Но тогда я не понял, в чем дело. Вдруг прямо ко мне протолкался инопланетянин. Не успел я преодолеть хвативший меня столбняк, как услышал его невнятный голос: «Футпол люпишь?» Инопланетник заговорил со мной. ИНОПЛАНЕТНИК, существо со звед. Заговорил. Со мной.

О господи, у меня не было времени интересоваться футболом, но я бы охотно заявил, что питаю страсть к складыванию фигурок из бумаги или к игре в «балду» — лишь бы он продолжал говорить. Я расспрашивал его про спорт на его родной планете, я заставил его принять от меня выпивку. Я с восторгом слушал, как он лопочет, перечисляя каждый пас в каком-то матче, за который бы я гроша ломаного не дал. И очень мало я уделял внимания возне, происходившей среди людей у меня за спиной.

И вдруг эта женщина — теперь я бы ее назвал девушкой — так вот эта женщина что-то произнесла высоким противным голосом и, качнувшись на табуретке, толкнула меня под локоть той руки, в которой я держал стакан. Мы обернулись одновременно.

Господи, она и сейчас у меня словно перед глазами. Что меня сразу поразило: несоответствие. Она ничего особенного собой не представляла, и в то же время — потрясала. Она излучала одержимость, буквально сочилась ею.

А следующее, что я понял — это что у меня от одного ее вида так и стоит торчком.

Я пригнулся, стараясь прикрыть эрекцию полой куртки, и пролитая выпивка потекла дальше, пачкая меня еще сильнее. Девушка с отсутствующим видом пощупала мокрое пятно, что-то пробормотав при этом.

Я продолжал таращиться на нее, пытаясь разгадать, что же меня так поразило. Фигура самая обычная, на лице написана жадность. Взгляд тяжелый, пресыщенный. Она вся была пропитана сексуальностью. Помню, как пульсировало ее горло. Девушка подняла руку, поправляя шарф, соскользнувший с ее плеча. На плече я заметил жуткие синяки и ссадины. Сразу было ясно, что они сексуального происхождения.

Девушка смотрела мимо меня, и лицо у нее было, словно тарелка локатора. Потом она издала тихое «ах-х», не имеющее ко мне никакого отношения, и схватилась за мою руку, точно за поручень. Один из стоявших позади нее мужчин засмеялся. Женщина сказала: «Прошу прощения» странным смешным голосом и проскользнула мимо меня. Я повернулся следом, чуть не толкнув своего «футпольного» дружка и увидел, что в бар вошло несколько сирианцев.

То был первый случай, когда я видел сирианцев во плоти, если это слово тут уместно. Видит бог, что я помнил все выпуски новостей до последнего кадра, и все-таки оказался не готов к такому зрелищу. Этот высокий рост, суровая худоба. Ужасающая чужая надменность. Кожа у них была цвета слоновой кости, в синеву. Двое мужского пола, в незапятнанных металлических доспехах. Потом я заметил с ними женщину. Индиго и слоновая кость, и слабая улыбка, непрерывно блуждающая на этих твердых, как кость губах.

Девушка, которая отошла от меня, вела их к столику. Она мне напомнила собачонку, которая хочет, чтобы ты шел за ней. Перед тем, как их заслонила толпа, я заметил, что к инопланетянам примкнул еще и мужчина. Здоровый мужик в дорогой одежде и со следами какого-то жизненного крушения на лице.

Потом грянула музыка и я принялся извиняться перед своим мохнатым другом. Вышла танцовщица-селлицианка, и вот тут-то началось мое нисхождение в ад.

Рыжеволосый с минуту помолчал, стараясь совладать с жалостью к самому себе. Следы крушения на лице, подумал я, довольно точно сказано.

Он собрался с силами и на его лице вновь появилось выражение.

— Сначала я тебе изложу свое единственное связное впечатление от того вечера. Ты и сам можешь заметить то же самое здесь, на Большой Узловой. Это везде одинаково. Если не считать проциа, всегда люди ходят за чужаками, верно? Очень редко — чужаки за другими чужаками. А чужаки за людьми — никогда. Именно людям это надо.

Я кивнул, но он не обращал на меня внимания. Слова текли теперь у него изо рта с наркотической быстротой.

— Так вот, моя селлицианка. Моя первая селлицианка.

На самом-то деле они не больно хорошо сложены. Про талию говорить не стоит, ноги короткие. Но ходят зато они так, словно текут.

Она вышла этой своей текучей походкой в круг света, закутанная в шелковый фиолетовый плащ до самых пят. Виден был только водопад черных волос с кисточками над узким, словно у землеройки, лицом. Она была серенькая, как крот. Они бывают самого разного цвета, сплошь покрытые мехом, будто тонким бархатом; только этот цвет поразительно изменяется вокруг глаз и губ, и еще в некоторых местах. Эрогенные зоны? Э, парень, да у них это не зоны.

Она начала выделывать то, что мы называем танцем, но это не танец, это для них естественные телодвижения. Как, скажем, для нас улыбка. Заиграла музыка, ее руки текли по воздуху ко мне, и плащ мало-помалу раздвигался. Под плащом она была голой. Цветные отметины на ее движущемся теле мелькали в щели между полами плаща. Ее руки постепенно раздвигались и я видел все больше и больше.

Форма пятен была фантастической и эти пятна все время изгибались. Не просто краска на теле — они были живыми. Улыбка — это хорошее сравнение. Все ее тело улыбалось мне — сексуально, призывно, звало, подмигивало, заигрывало, говорило на понятном мне языке. Видел классический египетский танец живота? Ну так забудь об этом — он просто жалок по сравнению с тем, что может выделывать любая селлицианка. Та была вполне зрелой, почти на грани заката.

Руки ее вздымались и эти лимонные полумесяцы взблескивали, пульсировали, изгибались, сокращались, изворачивались, претерпевая немыслимые, влекущие изменения. «Приди, сделай это со мной, сделай, сделай это здесь, здесь, здесь и сейчас». Все остальное просто нельзя было рассмотреть, разве что злой блеск рта. Каждому человеку мужского пола в той комнате до боли хотелось вонзиться в это невероятное тело. Я хочу сказать, это было на самом деле БОЛЬНО. Даже остальные инопланетяне примолкли, кроме одного из сирианцев, который отчитывал официанта.

Она еще и до середины не дошла, а я уже был без сил… Не стану тебя утомлять подробностями того, что было дальше; прежде, чем все кончилось, случилось несколько драк и я совсем сдал. Деньги у меня кончились на третью ночь, а на следующий день она ушла.

На мое счастье, у меня тогда не хватило времени узнать про селлицианский цикл. Это произошло потом, когда я вернулся в кампус и обнаружил, что нужно иметь степень по электронике твердых тел, чтобы получить назначение на работу вне планеты. У меня была предварительная специализация по медицине, но я эту степень все-таки получил. Тогда мне это позволило попасть всего лишь на Первую Узловую.

О боже — Первая Узловая… Мне казалось, я очутился в раю — инопланетные корабли приходили, а наши грузовики уходили. Я повидал там всех, всех, кроме по-настоящему экзотических, «танкеток». Этих даже здесь можно увидеть всего по нескольку за цикл. И еще йиейры. Ты ничего подобного сроду не видел.

Ступай домой, парень. Ступай домой, в свой собственный вариант Горелого Амбара…

Когда я увидел первого йиейра, то все бросил и пошел следом за ним, как голодный пес. Только дышал, и все. Ты, конечно, видел таких сдвинутых — ходят, словно во сне. «Человек, влюбленный в то, что исчезло…» Не догадаешься — тут все дело в запахе. Я так и шел за ним, пока не налетел на закрытый люк. И потратил кредиты за полцикла, посылая этому созданию вино, которое они называют «слезами звезд». Потом я узнал, что это был самец. Но разницы никакой.

Сексом — то с ними, видишь ли, нельзя заниматься. Вообще. Они размножаются через посредство света или еще чего-то такого, никто точно не знает. Есть еще байка про человека, который схватил женщину — йиейра и попытался. С него живьем содрали кожу. Эти байки…

Рыжеволосый терял нить рассказа.

— А как насчет той девушки в баре, вы с ней еще увиделись?

Он вернулся откуда-то издалека.

— О да, я ее увидел. Она, знаешь ли, занималась любовью с двумя сирианцами. Их самцы делают это парами. Говорят, для женщины это вершина сеска, если она только может вынести боль от этих клювов. Не знаю. Мы с ней говорили пару раз, после того, как они с ней закончили. Людям там ловить нечего. Она совсем съехала с моста… А мужик, бедолага, пытался сладить с этой сирианской шлюшкой в одиночку. Деньги помогают — на какое-то время. Не знаю, чем он кончил.

Рыжий снова посмотрел на свое запястье. Я увидел бледный голый участок кожи на месте часов и сказал ему время.

— Это и есть весть, которую вы хотите передать Земле? Никогда не любить инопланетянина?

— Не любить инопланетянина… — он пожал плечами. — Да. Нет. Э, господи, что ж ты не поймешь никак? Все уходит и ничего не приходит. Как с бедными треклятыми полинезийцами. С самого начала мы выпускаем из Земли все потроха. Меняем сырье на хлам. Инопланетные символы престижа. Кока-кола, магнитофоны и часы с Микки-Маусами.

— Ну, равновесием в торговле многие серьезно сейчас озабочены. Это хотели вы передать?

— Равновесие в торговле, — сардонически повторил он. — Интересно, у полинезийцев тоже для этого было какое-то слово? Опять ты не понял? Ну ладно, скажи, почему ты здесь? Вот лично ты. Через сколько голов тебе пришлось перешагнуть…

Он вдруг напрягся, заслышав шаги снаружи. Из-за угла появилось исполненное надежды лицо проциа. Рыжеволосый зарычал на него и проциа убрался. Я начал было протестовать.

— Э, да бедному придурку это нравится. Единственное удовольствие, которое нам осталось… Не понял еще, парень? Это же МЫ. Вот так же точно мы на них смотрим — на настоящих.

— Но…

— А теперь, когда мы получили дешевый космодвигатель, мы будем повсюду — в точности, как проциа. Ради всех прелестей работы грузчиками и обслугой на узловых. О, этот прекрасный звездный народ благосклонно относится к нашим хитроумным станциям обслуживания. По-настоящему, видишь ли, он в них не нуждается. Просто забавное удобство. Знаешь, чем я здесь занят со своими двумя образованиями? Тем же, что делал еще на Первой Узловой. Подметаю коридоры. Щеткой. Иногда приходится лампочку сменить.

Я что-то пробормотал; его жалость к самому себе начинала утомлять.

— Горечь? Парень, да это ХОРОШАЯ работа. Иногда мне удается поговорить с кем-нибудь из них, — его лицо искривилось. — Моя жена вот работает… э, черт, я тебе не скажу. Я бы отдал… поправочка, уже отдал все, что может предложить мне Земля, всего лишь за один шанс. Видеть их. Говорить с ними. Изредка коснуться. Очень-очень изредка найти среди них достаточно низкопробного, достаточно извращенного, чтобы он захотел сам коснуться меня…

Голос рыжеволосого увял, но затем вдруг снова окреп.

— И тебя ждет то же самое! — он сверкнул на меня глазами.

— Ступай домой! Ступай домой и скажи им всем, чтобы прекратили. Закрыть порты. Сжечь все треклятые инопланетные вещи до единой, пока еще не поздно! Вот чего в свое время не сделали полинезийцы.

— Но ведь, конечно…

— К черту твое «конечно»! «Равновесие в торговле»… Это равновесие жизни, парень. Не знаю, сокращается ли у нас уровень рождаемости, не в том дело. Это утечка души. Мы истекаем кровью!

Он перевел дух и понизил голос.

— Я что пытаюсь тебе растолковать — это ведь ловушка. Мы наткнулись на суперстимуляторы. Человек экзогамен — вся наша история есть история стараний найти и оплодотворить чужака. Или понести от него — у женщин та же история. Кто бы ни подвернулся там с другим цветом кожи, другой формой носа, задницы, чего угодно — человек ДОЛЖЕН трахнуться с ним или умереть при попытке это сделать. Это в нас заложено, понимаешь. И это работает отлично, пока чужак — человек. Миллионы лет это помогало перемешивать гены. Но теперь мы встречаем чужаков, с которыми просто не можем трахнуться и, стало быть, умрем, пытаясь… Думаешь, я способен прикоснуться к моей жене?

— Но…

— Слушай. Тебе известно, что если подложить птице фальшивое яйцо, вроде ее собственных, только больше и ярче окрашенное, она выбросит свое яйцо из гнезда и станет высиживать фальшивку? Это самое мы сейчас и делаем.

— Вы всего лишь говорили о сексе, — я пытался скрыть свое нетерпение. — Это замечательно, однако рассказ, на который я надеялся…

— Секс? Да нет, это глубже, — он потер голову, пытаясь развеять действие наркотика. — Секс тут всего лишь часть, есть и кроме того. Я видел учителей и миссионеров с Земли — людей, считай, бесполых. Учителя — они здесь кончают тем, что перерабатывают отходы или шоферят, но они уже на крючке. Они остаются. Я видел одну славную старушку — она прислуживает ку'ушбарскому дитенку. Он неполноценный, его собственный народ предоставил бы ему помирать. Эта бедная женщина подтирает его рвоту так, будто это святая вода. Парень, это намного глубже… какой-то культ, тяжким бременем лежащий на нашей душе. Мы созданы так, что ищем свои мечты вовне. Они смеются над нами. У них этого нет.

В соседнем коридоре послышался шум какого-то движения. Толпа начинала валить на обед. Мне пора было избавляться от собеседника и идти туда; может, я смогу найти проциа. Открылась боковая дверь и к нам двинулась какая-то фигура. Вначале я принял ее за инопланетянина, но потом понял, что это женщина в неуклюжей нательной раковине. Кажется, она слегка прихрамывала. В открытую дверь позади нее я видел проходящие мимо толпы стремящихся пообедать.

Как только женщина вошла в наш отсек, мой собеседник поднялся на ноги. Они не поздоровались.

— Станция нанимает на работу только счастливые супружеские пары, — сообщил мне рыжеволосый, смеясь своим мерзким смехом. — Мы предоставили друг другу… эту услугу.

Он взял женщину под руку. Та вздрогнула, но бесстрастно позволила повернуть себя к выходу. На меня она не глядела.

— Уж простите, что я вас не представлю. Моя жена, кажется, устала.

Я заметил, что одно плечо у нее покрыто причудливыми шрамами.

— Передай им, — произнес рыжеволосый, поворачиваясь, чтобы уйти. — Ступай домой и передай, — потом голова его рывком приблизилась к моему лицу и он негромко добавил:

— И держись подальше от палубы Сырт, а то я тебя убью.

Они вышли в коридор.

Я поспешно поменял ленту, поглядывая одним глазом на фигуры, проходящие мимо открытой двери. Вдруг среди множества людей я заметил мельком два стройных алых силуэта. Мои первые настоящие инопланетяне! Я захлопнул крышку магнитофона и побежал, протискиваясь к ним сквозь толпу.

Рик Уилбер НЕВЕСТА СОЛДАТА

Научно-фантастические произведения Рика Уилбера появлялись в журналах «Аналог», «Журнал НФ Айзека Азимова» и серии антологий «Хризалиды», а также в литературных журналах нескольких университетов. Уилбер — соредактор «Субтропических вымыслов», антологии научной фантастики, посвященной Флориде (издательство «Пайнэппл пресс»). Его стихи и нефантастические рассказы печатались во множестве литературных журналов в Великобритании и Соединенных Штатах. Он преподает в Университете Южной Флориды и сотрудничает в журнале «Тампа Трибьюн» в качестве автора, редактора и координатора приложения к «Трибьюн» — «Фикшн Квотерли», где печатаются стихи и рассказы.

В «Невесте солдата» несколько необычным образом использован традиционный для научной фантастики прием «что, если…»


Джеймс укладывает чемодан.

Ахав, Гек, Ник Адамс, даже Хорнблоуэр уже отправились внутрь, вместе с шестью зубными щетками и пачкой открыток с изображениями закатов, пальм и блондинок в купальниках. За ними последовали четыре все равно что новых бейсбольных мяча. Джеймс хотел бы взять с собой баскетбольный мяч, но он никак не влезает.

Все это ему понадобится — книги, открытки, мячи. Он не вернется. Поэтому Джеймс сейчас отбирает вещи, которые продержатся дольше всего и лучше всего ему послужат.

Но никакой одежды. Это Свист совершенно ясно дала понять. Никакой одежды. Пэши не выносят этой земной одежды, и там, куда они уезжают, Джеймсу одежда не понадобится. Свист позаботится об экипировке Джеймса, как заботится она почти обо всем.

Он укладывает свой протез-удлинитель. Свист обещала, что как только они прибудут в родной мир, ему будет сделана операция, и тогда протез больше Джеймсу не понадобится. Но ему говорили, что путь займет целые недели, так что протез отправляется вместе с ним.

Джеймс стоит, едва не касаясь головой лампочки на потолке гостиной. Джеймс очень высокий, почти семь футов три дюйма. Пэши еще выше, и к тому же худые, но земляшки выше чем Джеймс почти что и не бывают, и Свист к нему по-настоящему привязалась. Поэтому Свист и решила взять Джеймса с собой теперь, когда пэши уходят.

Джеймс смотрит сквозь раздвижную стеклянную дверь на Мексиканский залив. Посадочные вышки и коммуникационные станции пэши еще видны на линии горизонта. Поэтому Свист и купила Джеймсу эту квартиру на седьмом этаже, Приморский Бульвар, Сент-Питерсберг-Бич: чтобы они могли видеть вышки и башни на фоне заходящего солнца, когда Свист приходит поиграть со своим американским любимчиком.

Свист очень красива, на тот слегка сыроватый манер, каким бывают красивы пэши. Джеймс знает, как ему повезло, что она выбрала именно его; повезло, что он может сейчас складывать в маленький чемоданчик любые вещи, которые, по его мнению, дольше всего послужат на иной планете. Счастливчик, с напором говорит он себе, стараясь, чтобы это прозвучало убедительно. Счастливчик.

Джеймс не всегда чувствовал себя таким счастливым, таким нужным. Большую часть своей жизни Джеймс был одиноким. Глядя сквозь раздвижную стеклянную дверь, он думает о своем одиночестве. Все эти годы. Слишком высокий, слишком много книжек и слишком много баскетбола, слишком много косых взглядов и слишком много ожиданий. Только Том смог проникнуть сквозь все несоответствия, все преграды и стать его другом. За все эти двадцать восемь лет только Том предпочел думать о нем, как о друге, а не о рыночном продукте с какими-то странными причудами.

Джеймс старается удержаться от мыслей о Томе. Том, его добрый и единственный друг Том завтра, когда уйдут пэши, умрет вместе с остальными, вместе со всеми.

Свист все объяснила Джеймсу. Всей его расе, всем земляшкам, которые не обзавелись любовниками-пэши, готовыми увезти их с собой — всем им предстоит завтра умереть.

В Сент-Питерсберге время как раз будет обеденным; Том возьмет сэндвич с морским окунем и жаркое, если сможет его себе позволить. Джеймс старается не думать об этом.

Сегодня ночью пэши улетают. Могучие и добрые пэши, которые столько дали миру, которые открыли дорогу стольким невероятным возможностям, принесли перспективы торговли с доброй сотней миров пэши, жемчужной ниткой протянувшихся через весь спиральный рукав галактики.

Конечно, это не может произойти слишком быстро, объясняли пэши. Земляшки должны быть терпеливыми, подождать, пока буду проработаны детали. И нужно еще принять некоторые подготовительные меры, чтобы приспособить Землю к присутствию на ней пэши. Экономические меры. И военные.

Свист объяснила все это Джеймсу минувшей ночью. Она очень сожалела, что теперь ничего из этого не получится. Обещания не исполнятся. Если бы только бендайи не пришли так скоро…

Но бендайи пришли. Коммуникационные башни пэши сделали свое дело, обнаружив приближающегося врага. Поэтому теперь пэши должны уйти. Пэши здесь слишклм мало, далеко недостаточно, чтобы оборонять планету против бендайи. Остаться было бы равносильно самоубийству. Поэтому сегодня ночью посадочные вышки отошлют корабли с вращающихся вокруг планеты баз обратно домой. А завтра прибудут бендайи.

Раздается стук в дверь. Джеймс решает, что это, наверное, Свист пришла на два часа раньше. Совсем непохоже на Свист — прийти раньше времени.

Но это не Свист, это Том.

Когда Том заходит, Джеймс пытается улыбнуться. Его лучший друг Том. Вместе учились в школе, играли в чемпионатах штата, потом колледж, четверка финалистов, два года в сборной — лучше друга и быть не может, ловок в защите, отличные передачи и к тому же гений мягкого обвода.

А потом пришли пэши и зарабатывать игрой стало невозможно, слишком многое должны были сделать земляшки для своих благодетелей. Том нашел себе место официанта. Джеймс нашел Свист.

Поначалу Том ничего не говорит. Он просто смотрит на Джеймса, а потом проходит мимо него в комнату, где замечает почти собранный чемодан.

Он смотрит на чемодан, лезет внутрь и достает книгу в мягкой обложке. Смеется.

— Книги и бейсбольные мячи? — спрашивает он и оборачивается, чтобы посмотреть на лучшего друга. — Твоя пэши хочет получше разобраться в нашем образе жизни или что-нибудь в этом роде?

Том намеренно игнорирует протез, кончик которого едва виден из-под бейсбольных мячей.

Джеймс не знает, как на это ответить. Свист очень ясно дала понять, что Джеймс никому не должен рассказывать об уходе пэши. Если Джеймс расскажет, Свист об этом узнает. Она всегда все знает. И тогда самому Джеймсу придется остаться.

Джеймс не хочет умереть завтра, когда бендайи уничтожат посадочные вышки и коммуникационные башни. Свист рассказала Джеймсу про бендайи и борьбу, которую ведут с ними пэши на протяжении поколений. Бендайи, сказала ему Свист, все делают очень обстоятельно. Джеймс понял, что это означает.

Том отступает от чемодана и переходит в кухню, где раскрывает дверцу холодильника, достает бутылку «Харпа», откупоривает и делает один долгий глоток.

— Уф, — говорит он, — вот они, выгоды проституции.

Джеймс против обыкновения не протестует. Действительно, есть определенные преимущества в том, чтобы быть любовником дипломата-пэши, и в нынешние нелегкие времена импортное пиво — одна из самых мелких выгод. Джеймс все равно к тому же не пьет больше «Харп». Он его держит только для Тома. Джеймс пристрастился к густой, солоноватой жиже, которую пьют пэши. Джеймс не может просвистеть ту мелодию, которая служит названием напитка, он его просто называет жижей. Свист из-за этого смеется над своим любимцем, а потом гладит его по голове за то, что он такой умненький, а потом говорит, чтобы он снял протез, а потом…

Том что-то говорит.

— Так зачем ты собираешь чемодан, Джимми? Правда, что ли, твоя пэши намерена ознакомиться с американской классикой?

— Некоторые из книг английские, — говорит Джеймс.

Том смеется и пьет.

— Черт возьми, парень, ты все это воспринимаешь малость серьезней, чем следует, а? Знаешь ведь, что когда-нибудь они уйдут, а тебя бросят. Так и будет.

Том тычет в сторону Джеймса бутылкой.

— Послушай на этот раз старину Томми. Смотри на это дело трезво. Не съезжай уж совсем с рельсов, идет? Помни, кто ты. И помни, что ты.

— Том, — говорит Джеймс. — Томми.

Он делает шаг к своему другу, один-единственный шаг в его сторону и прочь от двери, за которой видны посадочные вышки.

Но Том отворачивается, чтобы открыть фанерную дверцу шкафчика и обнаружить там немного мексиканского арахиса, как раз между бразильской крупой и венесуэльскими коржиками. Почти все теперь привозное.

— Послушай меня, Джимми, — продолжает Том, жуя орехи. — Времена нынче крутые и ты нашел способ их пережить. Это здорово. Я понимаю. Черт, да я даже заступаюсь за тебя, когда люди болтают всякое. Я все понимаю, правда.

И он еще отпивает «Харпа», приканчивая бутылку одним долгим глотком.

— Только, дружище, есть здесь одно большое «но». Все это происходит у меня на глазах вот уж месяцев шесть, и ты вместо того, чтобы извлекать из дурной ситуации по возможности лучшее, начинаешь… начинаешь… — Том силится найти подходящее слово, выуживая в то же время еще бутылку пива из холодильника, — ну, я не знаю, начинаешь заниматься чем-то действительно странным. Как будто тебе в самом деле нравится это здоровое синее ластоногое.

Джеймс терпеть не может, когда так говорят о пэши. Он признает, что их светлая кожа действительно имеет синеватый оттенок и что у них есть перепонки между пальцами на руках и ногах. «Ну, а чего бы ты хотел от расы, принадлежащей к амфибиям?» — как сказал он как-то раз Тому. Он уже раньше говорил своему другу, что его оскорбляют клички, которыми земляшки называют пэши, в особенности земляшки американского происхождения, которым предстоит получить столько благ за их помощь пэши.

А Том раньше уже смеялся над ним за такой образ мыслей и он знает, что клички сердят Джеймса, стало быть Том произносит их специально, чтобы шокировать своего друга, принимавшего когда-то от него точные, высокие передачи, исторгающие радостные вопли у болельщиков и приводившие в конечном итоге к показу матча по телевидению.

Джеймс отворачивается от Тома и подходит к окну, расположенному слева от раздвижной стеклянной двери. Часа через два наступит закат. Тогда Свист и придет, как раз перед тем, как солнце окончательно сядет.

Свист придет и они вдвоем будут смотреть на оранжевое небо, и Свист будет говорить о родине. Солнце, прикоснувшись к воде, словно бы уплощится, а потом быстро утонет. Если им повезет, если очень повезет, тогда они заметят мимолетную зеленую вспышку. А потом солнце исчезнет. И тогда они уйдут и флаер с шофером отвезет их на вышку, где они взойдут на борт, поднимутся на орбиту и отбудут. Свист говорила, что это займет всего лишь около часа. Солнце сядет около восьми тридцати. В десять ноль-ноль Джеймс, наверно, будет уже в пути. Будет улетать навсегда.

Джеймс поворачивается от окна в комнату и качает головой.

— Тебе надо идти, Томми. Свист скоро будет здесь. Ты же знаешь, она тебя не любит.

— Знаю-знаю, — с улыбкой говорит Том. Он подходит к своему лучшему другу Джеймсу и тянется вверх, чтобы похлопать его по плечу. Том слегка кивает, потом скорбно качает головой, потирает широкую, твердую ключицу и говорит:

— Я просто должен был зайти и сказать, понимаешь? Просто должен был это сказать. Ты слишком много для меня значишь. Ты ведь знаешь это? Слишком много для меня значишь.

Том уходит.

Джеймс плачет, затем справляется со слезами и возвращается к сборам: «Оксфордский путеводитель по английской литературе», несколько журналов, и его старая антология Нортона, так что у него будет «Пруфрок» и «Опустошенная земля», и «Алый знак доблести», и немного Фолкнера, и немного Керуака, и немного Барта, и немного Апдайка, и немного времени, чтобы посидеть и еще чуточку поплакать. Горькие слезы. Так одиноко. Так ужасно одиноко.

Пора кончать эти глупости. Он встает и смотрит на чемодан. Чемодан полон под завязку.

Если бы только удалось выпустить воздух из мяча, рассуждает Джеймс, мяч бы тогда сплющился и его можно было бы взять с собой. Джеймс знает, что там, куда они направляются, есть воздух: пэши им дышат. Где угодно можно очертить поле и устроить какое-то подобие сетки. Где угодно можно найти десять футов высоты.

Джеймс вставляет в клапан иглу и воздух десятилетней давности с шипением выходит наружу. Джеймс смотрит на мяч, а тот посвистывает воздухом, которому десять лет. Взгляд его устремлен прямо на подпись Тома, расположенную пониже подписи самого Джеймса и надписи от руки, гласящей: «Команда «Кеннеди-Хокс» — чемпионы штата. 1989.»

Мяч не становится плоским, как надеялся Джеймс. Забавно, но раньше ему ни разу не приходилось спускать воздух из баскетбольного мяча. Странное дело, но вот не приходилось.

Он сжимает мяч, мнет, даже становится на него ногами, но все это не особенно помогает. Мяч явно не влезет в чемодан, если только не выбросить несколько книг, а этого он сделать не может.

Наконец Джеймс берет непокорный мяч и кладет его на чемодан, надеясь, что Свист все-таки позволит его взять. Конечно же, когда он расскажет ей, что мяч для него значит, она позволит прихватить одну-единственную лишнюю вещь. Наерняка.

Однако впоследствии Свист ему не разрешает. Она настаивает на своем условии, и Джеймс оставляет мяч на кофейном столике. Мяч лежит на стеклянной крышке стола; он частично сдут, так что выглядит уплощенным снизу, словно солнце на закате. В уплощенной части, плотно прижатые к стеклу, расположены две подписи.

Бендайи пришли на следующий день. Где-то около полудня.

От автора.

Я прочитал статью в «Нэйшн» о военной базе в бухте Субик на Филиппинах и о проблемах, существовавших там в течение многих лет из-за военного присутствия Соединенных Штатов — в особенности о проституции и о потрясающей торговле филиппинками в качестве «солдатских невест». Вскоре после этого мне довелось взглянуть на документы Дугласа Мак-Артура, в которых детально освещались взаимоотношения Соединенных Штатов с Филиппинами во время второй мировой войны.

Все это вынудило меня задуматься — а как бы отреагировали мы, как нация и на более личном уровне, если бы некая более могучая сила установила у нас военный форпост, как мы сами это делали во многих местах по всему миру. Не успев опомниться, я уже написал на эту тему несколько рассказов, напечатанных в таких журналах, как «Аналог» и «Журнал Айзека Азимова»

В данном конкретном случае меня также интересовало, как бы отреагировали мы, вздумай эта сила бросить нас перед лицом врага, как мы бросили Филиппины.

Империалистическое мышление подобного рода отличается узостью и жестокостью — мы с такой охотой приносим других в жертву нашему благополучию; а как бы мы справились с обратной ситуацией? Насколько развратило бы нас появление более могучей силы? И каков мог бы быть итог этого развращения? «Невеста солдата» есть попытка ответить на эти вопросы.

Скотт Бейкер ДЖЕЙМСБУРГСКИЙ ИНКУБ

Скотт Бейкер родился в Уитоне, штат Иллинойс, на родине Билли Грэма, организации «Молодые Американские Борцы за Свободу» и «Христианского Антикоммунистического Крестового Похода». В течение нескольких лет он жил и писал в Париже, получив там в 1982 году награду «Аполло» за свой научно-фантастический роман «Корона симбиота» (издательство «Беркли») и Всемирную Премию по Фэнтези в 1981 году за рассказ «Спокойная жизнь со скорпионом». Его последний роман «Паутины» был опубликован издательством «Тор» в 1989 году, а сейчас он работает над третьим томом «Цикла Эшлу» (это не сериал, а одно четырехтомное сочинение в жанре фэнтези, основанное на шаманизме), действие которого происходит в том же самом мире (городе?) что и в его повести «Варикозные черви». Эта книга рассказывает об «Африканских иммигрантах и волшебстве, парках, домашних и диких животных и зоомагазинах, а также, возможно, об излечении рака при помощи специально выведенной породы гуппи».

«Джеймсбургский инкуб» построен типичным образом для одной определенной категории рассказов Скотта Бейкера — по — настоящему причудливых. Я вижу в этом рассказе оду шестидесятым и запоздалый бунт автора против консервативной среды его родного города.


В сорок три года Лоран Сен-Жак (уже не Лоуренс Джексон — он поменял имя, надеясь улучшить свой имидж, после того, как третий и последний колледж, где он преподавал французский язык, отказался возобновить его контракт) был высок, гибок, элегантен и совершенно непривлекателен, что и сам слишком хорошо сознавал. Он любил думать о себе, как о свободно мыслящем рационалисте и преклонялся перед Вольтером, хотя в отличие от Вольтера держал обычно свои мнения при себе, избегая таким образом их последствий. Его жена Вероника была хрупкой, несколько угловатой и здоровой до агрессивности; она была на пять лет моложе Сен-Жака и исповедовала католицизм. Оба они преподавали в Школе святой Бернадетты, находившейся в Джеймсбурге, Калифорния: Сен-Жак вел французский и итальянский, тогда как его жена отвечала за геологию и тренировала команду пловцов. Брак их был не особенно счастливым: Вероника оставалась с мужем, потому что, по утверждению Церкви, таков был ее христианский долг; он оставался с ней потому что, хотя она почти постоянно его раздражала, он давно с этим смирился и оставил надежду, что сможет устроиться без нее сколько-нибудь лучше.

Детей у них не было, к ее разочарованию и его удовлетворению.

Несмотря на верующую жену, избранную им фамилию и религиозное окружение, в котором Сен-Жак претерпел свою трансформацию в инкуба (Школа святой Бернадетты была основана Благочестивыми Сестрами — не столь давно обособившейся группой монахинь, которые еще ожидали официального признания своего ордена Церковью), в том, что с ним случилось, не было ничего хотя бы в малейшей степени сатанинского.

За несколько лет до того Армия Соединенных Штатов совершила ошибку, тайно сбросив небольшое количество радиоактивных отходов и устаревших нервно-паралитических токсинов в ствол той самой заброшенной шахты, куда перед этим военно-морской флот отправил считавшиеся безвредными побочные продукты неудачного эксперимента по выведению нового штамма пшеничной ржавчины, который должны были использовать против Советов. Армия наполнила шахту доверху и земля была продана общине Христианских натуральных фермеров, никому из которых, конечно, не сообщили, как раньше использовался распаханный ими участок. Сами они, в свою очередь, вырастили на нем разнообразные культуры для своего Гарантированного Натурального Хлеба из Семи Видов Муки. На вкус этот хлеб был настолько лучше любого другого хлеба того же сорта, что сразу имел коммерческий успех, приписанный фермерами попечению божьему.

К концу восьмидесятых годов хлеб так прославился, что коммерческий посредник продавал его в магазины здоровой пищи по всей стране — разумеется, после неоднократной обработки разнообразными химическими консервантами, чтобы он успевал добраться до магазинных полок достаточно свежим на вид и торговля им оставалсь выгодной.

Хлеба самого по себе было бы недостаточно, чтобы привести к изменениям, превратившим Лорана Сен-Жака в инкуба. Однако начатая буханка пролежала на полке в буфете целую неделю, с того момента, как Вероника отрезала от нее ломоть, чтобы закончить сэндвичи, которые делала для матери Изабель, заглянувшей к ней выпить чаю. (Мать Изабель была монахиня, управлявшая как Благочестивыми Сестрами, так и Школой святой Бернадетты, она же и приняла Сен-Жака с его женой на работу; кроме того и вовсе не случайно, она была старшей сестрой Вероники). Как бы то ни было, за то время, пока хлеб лежал на полке, на нем появилось пятнышко какой-то сине-зеленой плесени, напоминавшей с виду обычную пенициллиновую плесень, но вовсе ей не являвшуюся. Сен-Жак заметил эту плесень, когда готовил Веронике и себе завтрак и, гордый своей чисто мужской и рациональной небрезгливостью, попросту соскреб по возможности плесень с хлеба, который затем поджарил и замаскировал остатки пятна, намазав тост маслом и полив зеленым яблочным желе. Потому что хоть он и был не брезглив, зато очень хорошо знал, что его жена брезглива.

Как обычно, к завтраку она только прикоснулась, так что в конце концов Сен-Жак съел большую часть ее тоста вместе со своим.

Некоторая часть плесени, которая по причине своего происхождения уже была довольно странной, пережила процесс поджаривания с некоторыми мелкими, но важными изменениями, а затем пережила также воздействие пищеварительных соков Сен-Жака. Она поселилась в его теле, где процветала и росла, не причиняя ему никакого вреда, и в конце концов вступила в довольно сложное взаимодействие с его нервной системой.

Все это объясняет, каким образом он сделался инкубом, хотя и не проливает свет на конкретную физику и биохимию этого процесса.

В первую ночь после того, как поселившаяся в нем плесень закончила свою работу, Сен-Жак подыскивал себе книгу, чтобы отойти ко сну, когда вдруг услышал, как Вероника обсуждает по телефону Эдгара Кейса с кем-то, кто мог быть только ее сестрой. Опасаясь худшего — обе женщины, несмотря на почти чрезмерный практицизм в обыденной жизни, имели склонность посещать время от времени астрологические, диетические и спиритические посиделки — он вынул свой экземпляр «Основных сочинений Зигмунда Фрейда» и унес их с собой в спальню. Всякий раз, подврегаясь очередной атаке Сил Иррационального, Сен-Жак находил убежище в работах Фрейда, Золя, Адама Смита, Эйн Рэнд и, конечно, Вольтера, до тех пор, пока кризис не проходил.

А он всегда проходил, рано или поздно, когда мать Изабель, наконец, осознавала то, что, казалось бы, было очевидно с самого начала, а именно, что теория, приводившая ее в такое возбуждение, находится в вопиющем противоречии с учением Церкви.

Сен-Жак заснул за чтением Фрейда еще до того, как Вероника присоединилась к нему. Таким образом, когда после мгновенного головокружения и внезапного жуткого ощущения падения — как будто он со все возрастающей скоростью падал сквозь собственный затылок — он вдруг обнаружил, что заново проживает день, с точностью воспроизведенный во всех деталях, но в то же время полностью сознавая иллюзорную природу повторяющихся событий, то принял все это за сон, вызванный, в полном соответствии с логикой, взаимодействием прочитанного с психологической реальностью, которую это прочитанное так хорошо описывало. Тот факт, что все заново воспринимаемое происходило задом наперед, в обратном порядке, вплоть не только до слов, которые он произносил, но и до самих мыслей, не мешая ему в то же время обычным путем думать об этом самом обратном восприятии, поразил Сен-Жака, как удивительный и приводящий в замешательство — хотя целиком рационально объяснимый — результат работы его подсознания.

Он даже не представлял, что сон может быть так реален. Каждая деталь, каждый звук, запах, физическое ощущение, казалось, происходят на самом деле, хотя и в обратной последовательности. Однако в конце концов, по истечении, может быть, девяти часов субъективного времени, Сен-Жак невыносимо соскучился. Было уже два часа дня, и ничего странного, интересного или в каком-либо отношении похожего на сон не происходило: он просто сидел, чуточку ерзая, за письменным столом и слушал, как четырнадцатилетние ученицы отвечают на заданные им вопросы о неправильных глаголах не только задом наперед, но и неверно. Мысли его разбрелись, уже когда он и в первый-то раз проживал эту сцену с уроком, и теперь было неловко и даже немного больно не только выслушивать девочек с их ужасным произношением и до смешного неправильными ответами, но еще и заново проживать бесплодные эротические мечтания своего дневного «я». Как раз сейчас о представлял себе, как Марсия — высокая, загорелая девочка с длинными волосами, прямыми и светлыми, и слегка крупноватым римским носом, сидевшая в одиночестве за последним столом, куда Сен-Жак вынужден был ее посадить, так как у Марсии были нелады с дисциплиной — ловит его взгляд, плутовато улыбается, в то же время облизываясь самое крошечное мгновение кончиком языка, а затем начинает расстегивать по одной пуговицы на своей форменной школьной блузке, между тем как Сен-Жак тотчас находит предлог, чтобы пораньше отпустить весь остальной класс, но ее, конечно же, просит остаться…

Последняя из остальных девочек закрывала за собой дверь, а Марсия уже совсем сняла с себя блузку и лениво тянулась к застежкам лифчика, когда Сен-Жак наконец понял, что события не только полностью отклонились от их дневного течения, но и перестали происходить задом наперед. И вот Марсия уже сняла лифчик и расстегивала клетчатую зеленую юбку, а сам он тем временем сражался со своим мятым серым костюмом…

Он никогда не думал, что сон может быть так реален. Груди Марсии оказались полнее, чем он их себе представлял, живот у нее был плоский, загорелый и мускулистый, бедра длинные, гладкие и золотистые, со слабейшим намеком на выбеленные солнцем светлые волоски… но отчего-то Сен-Жаку было невероятно трудно самому снять одежду, его мятый костюм и вонючие, прелые носки, и неуклюжие ботинки цеплялись за него, словно обладали собственной волей, в то время как кожа, которую он обнажал, была бородавчатой и поросла грубыми, курчавыми волосами, серыми, как железо, плоть его покрывали багровые, похожие на синяки, пятна, остальная же ее поверхность была белесой, как рыбье брюхо… ноги у него были до невозможности тощими и кривыми, словно у восьмидесятилетнего паралитика, который последние сорок лет не поднимался с инвалидного кресла… он чувствовал запах собственного пота и грязи, чувствовал нездоровую старческую вонь от белья, которое уже не один день, как следовало сменить, да еще эти серые боксерские трусы с нелепо болтающимися нитками… однако Марсия по-прежнему смотрела на него с этой невероятной, невозможной смесью обожания и провоцирующего вызова, демонстративно отбрасывая прочь юбку и в одних трусиках направляясь к нему по проходу между столами… ее маленькие, твердые соски терлись о его грудь, пока она помогала ему освободиться от остатков одежды, а затем она опустилась на колени и наклонилась вперед… но отчего-то на нем вдруг снова оказались эти смехотворные боксерские трусы, и тут же он осознал, что она собирается взять у него в рот, прямо здесь, в пустой классной комнате; волосы Марсии шелковисто скользили по ее бедрам, когда она наклонялась вперед, а кабинет матери Изабель был совсем рядом по коридору, она могла объявиться здесь за какие-нибудь секунды, если бы вдруг заинтересовалась, почему это он отпустил учениц раньше времени, а дверь ведь даже не заперта…

— Ты не запер дверь? — боксерские трусы вновь исчезли, но Марсия отклонилась назад за мгновение до того, как коснуться его губами и смотрела теперь вверх, на Сен-Жака, с изумлением, гневом и отчего-то с бесконечной скорбью. — Ты хочешь сказать, ты позабыл это сделать?

— Да, но… не беспокойся, все в порядке…

Однако вовсе не все было в порядке, потому что в этот самый миг в комнату ворвалась мать Изабель в белой бейсбольной форме с ярко-красным мальтийским крестом на груди, держа в руках такую же ярко-красную бейсбольную биту с дурацкими белыми крылышками, прикрепленными как раз над тем местом, за которое берутся руками. Мать Изабель принялась охаживать Сен-Жака битой по голове, приговаривая: «Ты уволен за то, что обманывал жену, Сен-Жак, ты уволен, уволен!» — снова и снова.

Он проснулся с пульсирующей в голове болью и прекрасно сохранившимися воспоминаниями о том, что произошло во сне. Часы на столике у кровати показывали четыре утра. Вероника еще спала. Сен-Жак вылез из постели, не разбудив ее, проковылял в ванную, чтобы взять аспирин, закрыл за собой дверь и включил свет. В зеркале на дверце шкафчика с лекарствами он увидел у себя на макушке пару здоровенных шишек и багровый синяк, расплывающийся под левым глазом.

Он почти готов был поверить, что мать Изабель действительно отлупила его этой нелепой крылатой битой, но затем рассудительность вновь взяла свое. Я, должно быть, метался во сне, и ударился головой об изголовье, решил Сен-Жак. Это объясняло и ушибы, и то, как кончился сон; все остальное явно было обыкновенным порождением либидо, подсознательных ассоциаций и памяти.

До тех пор у него никогда не бывало столь ярких снов. Может быть, именно поэтому его подсознание избрало такой суровый способ прервать ход сновидения, напомнив ему заодно, что если он когда-нибудь разведется с женой или допустит супружескую неверность таким образом, что об этом сможет узнать мать Изабель, то ему придется иметь дело с последней. А она не просто стукнет его по голове, она его уволит, как уволила Теда Эделарда, учителя рисования, который подрабатывал по ночам в баре для голубых в Монтерее.

Сен-Жак отправился на кухню и заварил себе кофе, чтобы запить четыре таблетки аспирина, которые прихватил из шкафчика с лекарствами. Он все еще нуждался в сне, но воспоминание о дубасящей его матери Изабель было чересчур свежим, чтобы доверить подсознанию составление дальнейших снов, поэтому Сен-Жак перешел в гостиную и попытался читать. Но из-за головной боли невозможно было сосредоточиться и ему пришлось оставить это занятие.

Он вернулся в ванную, чтобы взять еще аспирина. Вспомнив вдруг, каким старым и грязным выглядел он во сне и какими ужасными были его кожа и ноги, Сен-Жак снял пижаму и осмотрел себя в зеркале нагишом. Молодым он не выглядел, но кожа его была скорее морщинистой и сухой, нежели пятнистой и дряблой, и он далеко не был таким волосатым, как во сне. Ноги его были еще в хорошем состоянии; может быть, слегка поиссохли в коленках, но в остальном для ног человека среднего возраста выглядели почти изящно. Он немного прошелся перед зеркалом.

Чувствуя некоторое удовлетворение, он принял дополнительные меры предосторожности, помывшись и побрившись, а потом вернулся в гостиную с намерением читать и пить кофе, пока не настанет время готовить завтрак. Но сон все время лез в голову, напрочь разрушая сосредоточенность. Наконец Сен-Жак сдался и достал стопку контрольных, которые собирался сначала проверить только на выходных.

На середине второго урока, когда Сен-Жак вел занятие по Данте, мать Изабель объявила по интеркому, что третий и четвертый уроки отменяются, так как предстоит особое собрание в часовне. Всем учащимся и преподавателям необходимо присутствовать. Сен-Жак рад был прервать занятия, поскольку недостаток сна начал уже на нем сказываться.

Проходя по автомобильной стоянке, он увидел, что к нему направляется Марсия; как обычно, в сопровождении Джун и Терри. Джун и Терри обе были смуглые, стройные, с длинными каштановыми волосами и огромными темными глазами, взгляд которых был не то детским, не то вызывающим. Их лица с высокими скулами под некоторыми углами зрения могли казаться округлыми и детскими, под другими же — угловатыми и потрясающими; эти девушки никогда не расставались больше, чем на несколько минут, и преподаватели называли их Двойняшками.

Поначалу Марсия не замечала Сен-Жака, но когда заметила, то бросила на него взгляд, полный такого чистейшго отвращения и презрения, что он поразился. Она что-то сказала другим девушкам — Сен — Жаку показалось, что он расслышал слово «козел» — после чего все трое посмотрели на него и громко фыркнули. Должно быть, он как-то выказал свои чувства, фантазируя на ее счет вчера на уроке. Сен-Жак сказал себе, что это неважно, что их насмешничанье не может что-либо значить для такого зрелого человека, как он, но знал в то же время, что, как ни смешно позволять себе беспокоиться из-за таких вещей, ему никуда от этого, однако, не деться.

Первый ряд скамей предназначался преподавательскому составу. Сен-Жак сел на закрепленное за ним место, между Вероникой и Расселом Томасом, безжизненно красивым автором религиозно-мистических стихов, который преподавал английский язык и разговоры, а также поэзию которого мать Изабель и Вероника находили столь поучительными. Сен-Жак был рад присесть; конечности его весь день были тяжелыми и негнущимися, а шишки на голове тут же принимались болеть, стоило ему встать и куда-нибудь пойти. Томас ответил на приветствие Сен-Жака; Вероника читала и только кивнула, когда он с ней поздоровался.

Мать Изабель решительно прошла вперед в сопровождении низенького, округлого священника, который Сен-Жаку был незнаком. Священник был облачен в стихарь и фиолетовую епитрахиль; его округлость и манера ходить слегка вразвалку подчеркивали строгую подтянутость и худощавые фигуры монахинь; если Вероника была слегка угловатой, то сестра ее напоминала скелет. Вероника заложила страницу — Сен — Жак заметил, что она читает что-то о Современной Христианской Ритмической Гимнастике, несомненно, надеясь почерпнуть какие-нибудь идеи, которые могли бы ей пригодиться для ее команды пловцов — и Сен-Жак позволил себе расслабиться. Вероника запомнит каждое слово своей сестры, так что сейчас можно подремать, а потом расспросить ее, что к чему.

Когда мать Изабель и ее священник вышли вперед, свет потускнел; ярко освещенным остался лишь подиум и лежащая на нем открытая книга. Типичная театральная манера. Сен-Жак выпрямился и закрыл глаза; он знал по долгому опыту, что мать Изабель, без сомнения, некоторое время будет ораторствовать, прежде чем представить священника. Она никогда по-настоящему не видела людей, к которым обращалась, хотя считала необходимым сверлить аудиторию пристальным взглядом.

Ее голос был таким же хриплым и напыщенным, как обычно. Сен-Жак только было начал задремывать, как вдруг был приведен в сознание первыми сдавленными смешками не только сидевших позади девочек, но и кое-кого из коллег-преподавателей. Он открыл глаза и посмотрел на мать Изабель, потрясенно осознав, что она пристально и целенаправленно устремила взгляд именно на него и, по всей вероятности, с самого начала.

— …Как без малейшей тени сомнения доказывают авторы сочинения «Malleus Maleficarum», — говорила она, — нечистые духи, известные под наименованием инкубов, могут принять обличье любого человека мужского пола, достаточно слабого или похотливого, чтобы уступить их домогательствам. Под его личиной посещают они сны юных невинных девушек, дабы искушать и терзать их плотскими влечениями и через то уводить к вечному проклятию…

Один такой дух, мрачно объясняла мать Изабель, не обращая внимания на хмыканье и смешки, пока они наконец не прекратились, посетил школу всего только прошлой ночью, хотя с божьей помощью она его изгнала. Однако девушки в заведении святой Бернадетты доверены не просто ее личному попечению, но попечению Святой Матери-Церкви — а церковь христова не допустит насмешек над собой сатаны и его грязных приспешников. Потому она призвала сюда отца Сиднея, дабы исполнить ритуал изгнания дьявола и раз навсегда очистить школу от нечистого духа, искавшего вторгнуться в нее и замарать…

Выслушивая эти довольно-таки поразительные рассуждения, Сен-Жак в определенный момент наконец осознал, что речь идет о нем. Ему хотелось бы взглянуть, как реагирует на эти тирады Марсия, но он не мог оглянуться и посмотреть, пока на него глазела мать Изабель.

Отец Сидней начал ритуал изгнания с того, что все спрыснул святой водой. Он наскоро спел литанию и псалом, воззвавши к милости божьей, процитировал Евангелие и прочел несколько молитв, многократно осенив себя крестным знамением, после чего начал произносить нараспев:

— Изгоняю тебя, дух злой, воплощение врага нашего, имя коему легион, именем Иисуса Христа; изыди, беги из сего собрания тварей божьих. Ныне повелевает тебе Тот, Кто низверг отверженных с высей Небесных во глубь земную. Повелевает тебе Тот, Кому послушны моря, ветры и ураганы. Услышь же и устрашись, Сатана, враг веры, недруг рода человеческого, содеятель смерти, похититель жизни, истребитель правосудия, корень зла, источник порока, совратитель людской, изменник народов, родитель зависти…

Приблизительно на словах «источник порока» Сен-Жак перестал слушать. Что бы ни случилось минувшей ночью — а он не мог уже больше отрицать, что что-то случилось — он категорически отказывался поверить, чтобы в этом принимал участие Сатана, демоны или что-либо столь же смехотворное. Ничего подобного никогда не существовало и не могло существовать, и уж в любом случае, на него-то изгнание дьявола никакого воздействия оказать не может.

Единственное возможное объяснение, решил он наконец, перебрав и отвергнув все остальное, заключалось в телепатии. Нечто вроде биологического радио, работающего только тогда, когда в спящем мозгу слабеют обычные барьеры. Это к тому же логично объясняло все процессы средневековой Инквизиции над ведьмами и дикие росказни об одержимости демонами. Как может Церковь, способная предложить лишь надувательство, ритуалы да власть, состязаться с людьми, становящимися во сне богами, способными создавать свои собственные карманные вселенные и разделять их с другими людьми? Не может, это очевидно, и потому Церковь стремилась в старину убивать всех телепатов. Своего рода искусственный отбор, устранение генов телепатии с целью произвести на свет расу телепатически глухонемых. Он же — своего рода мутант, генетический атавизм.

Отец Сидней все еще заунывно гнусил о том, как Господь и Сила христова, Бог-отец, Бог-сын и Бог-дух святой, с помощию и по призыву святого креста, и святых апостолов Петра и Павла, и всех святых вкупе должны сейчас одолеть злого духа, когда Сен-Жака наконец осенило, что все случившееся прошлой ночью было НА САМОМ ДЕЛЕ. Не в школе, конечно же, нет, но ГДЕ-ТО, в его личной вселенной, которую он сам создал. И хотя его опасения притянули в эту реальность мать Изабель и тем все испортили, однако Марсия и остальные были готовы там сделать все, что он от них пожелает…

И будут еще готовы. Потому что инстинктивно он был уверен — именно ОН управлял созданной им реальностью и придавал ей любую форму. Он — телепат, тот, кто способен входить в чужие сны и переделывать их, как пожелает, и никто не сможет его остановить. Даже мать Изабель всего лишь играла роль, которую он сам для нее избрал.

Никто никогда не сможет доказать его вину. Он всякий раз будет мирно спать в собственной кровати, с Вероникой под боком.

Они поженились, когда она училась на втором курсе в колледже и выглядела очень похоже на теперешних Терри и Джун, а Сен-Жак был еще убежден, что ему предстоит блестящая профессиональная карьера. Она придерживалась консервативных взглядов и была ревностной католичкой, хотя и склонной к мистическим и парапсихологическим увлечениям — геомантика, «позитивное мышление» и даже самогипноз — что заставило его думать, будто основа ее убеждений значительно более податлива, чем она оказалась на самом деле. Он женился на ней, пребывая в полной уверенности, что нескольких лет интенсивного соприкосновения с его собственным, намного более совершенным образом мыслей окажется достаточно, чтобы полностью изменить ее представления. Но в действительности к тому времени, когда третий и последний колледж, в котором Сен-Жак преподавал, отказался возобновить его годичный контракт, он уже перестал обманываться как относительно своей карьеры, так и брака, без дальнейших протестов предоставив себе погружаться в состояние, которое полагал «спокойным отчаянием» персонажа Торо. Вероника заботилась о нем почти по-матерински, и хотя между ними не было ничего общего и она его часто раздражала, он все же был достаточно к ней привязан. Она была щедрой, снисходительной и все еще достаточно привлекательной для своего возраста, хотя их сексуальная жизнь с годами и сократилась до того, что они оба рассматривали, как своего рода гигиенический минимум. Он слишком любил свое спокойствие и уют, чтобы рискнуть их утратой; он знал, что в нем слишком мало обаяния или энтузиазма, чтобы надеяться, будто он сможет, бросив ее, найти себе кого-то получше. Она верила в брак, длящийся до самой смерти; он же был слишком оседлым, отчаявшимся и ленивым, чтобы пускаться за ее спиной во внебрачные авантюры, да и не имел желания причинять ей бессмысленную боль.

Но если он сможет заводить интрижки, идеальные воображаемые приключения, оставаясь в то же самое время рядом с ней… Это было идеальным решением. Или было бы им в том случае, если ему удасься справиться с матерью Изабель.

Священник уже заканчивал:

— Посему изыди, о нечестивый. Изыди, негодный, поди прочь со всеми твоими уловками, ибо Господь пожелал, дабы человек был храмом Его. Чего же ты мешкаешь? Воздадим хвалу Господу, Отцу Всемогущему, пред кем всяк преклонит колена. Отдадим должное и Сыну Его Иисусу Христу, — здесь отец Сидней в последний раз наскоро очертил в воздухе крест, — пролившему драгоценную кровь Свою за человеков.

Экзорцизм был завершен. Сен-Жак перевел дыхание, осознав при этом, что задерживал его из страха, не случиться ли с ним и впрямь чего-нибудь нехорошего. Раз телепатия существует на самом деле, так, может, и церковные ритуалы способны фокусировать скрытые телепатические способности конгрегации на таких людях, как он… Но в любом случае ритуал изгнания не причинил ему никакого вреда.

Все же нужно найти какие-нибудь книги и разузнать про инкубов, сколько окажется возможным. Хотя бы для того, чтобы защищаться от матери Изабель, если не по иной причине.

Мать Изабель объявила, что после обеда будет небольшое совещание преподавательского состава, затем распустила собравшихся.

Поворачиваясь, чтобы уйти, Сен-Жак увидел, что Марсия смотрит на него из глубины часовни. Прежде чем она поняла, что он это заметил, Сен-Жак успел уловить выражение на ее лице: уже не презрение с отвращением, которые она выказывала перед подругами, но скорее беспокойство и смущение, почти ужас.

Он пообедал с Вероникой и поэтом. Томас, как обычно, говорил о Божественном Вдохновении. И не просто о каком-нибудь дряхлом Божественном Вдохновении вообще, но конкретно о Божественном Вдохновении (здесь поэт ввернул что-то о «силе, которая через зеленый фитиль выгоняет цветок» — Сен-Жак не сомневался, что эти слова он украл), наделяющем Рассела Томаса способностью писать свои пэаны хвалы и благодарения.

Сен-Жак не испытывал к поэту ничего, кроме отвращения, но полагал, что на этот раз появиться в его компании не повредит. К несчастью, мать Изабель так нигде поблизости и не появилась, так что труды пропали даром.

Монологи Томаса предоставили Сен-Жаку полную свободу поразмыслить о том, что, как он наконец с некоторым удивлением обнаружил, скрывало в себе этический вопрос. Беззащитный и уязвимый взгляд Марсии заставил его осознать, что совершаемое им, быть может, скорее род изнасилования, нежели лишенная последствий серия пусть даже несколько предосудительных приключений.

Возможно, однако, лучше всего представить себе всю историю как своего рода неотвратимое соблазнение. Никакого насилия в нем не замешано; Марсия действовала прошлой ночью исключительно по своей воле, обеспокоено оказалось лишь ее пробудившееся «я». Да и то, может быть, больше из-за того, как мать Изабель истолковала ее ночные переживания, нежели из-за самих переживаний. Или, по крайней мере, той их части, когда они были вдвоем и собственные страхи Сен-Жака наряду с «внутренним цензором» не включили в сценарий мстительную монахиню.

Он не причинил Марсии никакого вреда тем, что втянул ее в свои сексуальные фантазии: ее собственное подсознание наверняка предлагает ей точно такие же фантазии ежедневно. Плохо то, что он не сумел оградить ее от воспоминаний о происшедшем: надо будет найти способ как-то редактировать ее память по пробуждении, чтобы девушку больше не тревожили мысли о его эротическом сценарии, который она-то будет считать своим собственным.

Может быть, все, что ему придется сделать, это приказывать девочкам забыть о происшедшем, после чего всю работу за него сделают защитные механизмы их собственного подсознания. Точно так же, как загипнотизированным можно приказать забыть, что они вообще находились под гипнозом.

Преподавательское собрание было коротким и бессмысленным. По его завершении мать Изабель попросила некоторых учителей остаться, однако ничем не дала понять, что ее интересует именно Сен-Жак. Все, что она ему сказала — это что хочет увидеться с ним у себя в кабинете после последнего урока, после чего он был отпущен.

Сен-Жак чувствовал к ней признательность за то, что мать Изабель избежала каких-либо прилюдных нападок, поставивших бы его в смешное положение, как он ни гневался на себя за свою признательность, будучи достаточно хорошо знаком с монахиней, чтобы знать, что она никогда ни для кого ничего не делала, если не ожидала получить что-нибудь взамен.

Шестым уроком шли самостоятельные занятия. Большинство девочек отпустили заниматься подготовкой представления «Дочки-Матери». Сен-Жак проводил время, перечитывая «Истолкование сновидений» и поглядывая исподтишка на Лиз, некрупную блондинку, полногрудую, но атлетически сложенную, которая ходила на его занятия в прошлом году; через несколько лет она, вероятно, располнела бы, но пока что смотрелась до крайности чувственно.

Он как раз перечитывал то место, где Фрейд рассказывает «интеллигентной женщине-пациенту», что «как вам известно, основные стимулы сна всегда кроются в переживаниях предшествующего дня». Сен-Жак намеревался как следует обеспечить себя всеми необходимыми стимулами на предстоящую ночь.

Зазвенел звонок. Лиз вскочила, сгребла свои книжки и убежала. Сен-Жак проследил взглядом, как играют ее ягодицы и бедра под тесноватой форменной юбкой в клеточку, после чего сам собрал книги и направился на седьмой урок.

Седьмым уроком у него был французский первого года обучения. Терри передала ему записку, подписанную самой матерью Изабель, согласно которой Марсия освобождалась от занятий на неопределенное время по причине нездоровья. Сен-Жак не мог рапознать, помнят ли Терри, Джун или еще кто-нибудь о своем кратком участии в его сне — сценарии.

Как бы то ни было, он сделал все, что мог, чтобы превратить урок в превосходный образчик классического метода облегченного преподавания, практикуемого в школе святой Бернадетты: начал с того, что стал задавать девочкам трудные вопросы об imparfait du subjonctif [6]на которые, как он знал, они не могли ответить, затем испробовал еще более хитрые вопросы про accord du participe passe, [7]на которые никто добровольно не вызвался отвечать и тогда он отправил Терри, Джун и еще двух девочек выполнять задания у доски. Поскольку все они оказались неспособны сладить с поставленной проблемой, Сен-Жак устроил всему классу проверочный опрос и дал на следующий день большое домашнее задание. Таким образом он освободил себе добрые полчаса, чтобы рассматривать девочек и строить разные фантазии на их счет, притворяясь тем временем, будто занят другими делами.

Джун опрос завалила, но Сен-Жак, подчинившись мимолетному импульсу, решил на этот раз быть помягче в оценках.

Последний урок он посвятил разбору контрольных, которые проверил сегодня утром. Ни одна из девушек в этом классе не заинтересовала его, хотя в былые годы некоторые из них его сильно привлекали. По мере того, как Сен-Жак становился старше, его фантазии все больше порывали всяческие связи с действительностью и девушки, которых он желал, становились все моложе и моложе, так что в данный момент сильней всего его возбуждали тринадцати-четырнадцатилетние, девушки постарше — куда менее, а другие взрослые, которых он встречал, и вовсе почти оставляли равнодушным. Зная, что его фантазии совершенно немыслимы, Сен-Жак никогда не чувствовал искушения их реализовать, а равным образом не винил себя в этом. Превосходный пример того, как подсознание организует все с максимальной пользой и удобством.

Мать Изабель ожидала его у себя в кабинете. На столе перед ней лежали стопкой «Malleus Maleficarum» и всяческие другие книги в тканых и кожаных переплетах.

Сплошные декорации. Вероятнее всего, она даже не открывала ни одной из книг, просто сложила их так, чтобы выглядело поэффектнее.

— Садитесь, Лоуренс.

Он сел.

— Вам известно, для какого разговора я вас вызвала.

— Не совсем. Я…

— Конечно, известно. Вы ведь были в часовне, хоть и проспали первую половину того, что я говорила.

— Мать Изабель, я не католик. Я вообще неверующий…

— Вечно вы стараетесь найти себе оправдание, Лоуренс. Заставить людей поверить, будто в том, что вы делаете, нет ничего плохого и выйти из воды сухим и благоухающим, точно роза. Вы у нас здесь больше десяти лет, и этого для меня достаточно, чтобы распознать, как вы лжете самому себе и всем остальным. Но вы обвенчаны в католической церкви, католическим священником, с женой-католичкой, и школа эта — католическая. Так что если вы в самом деле не понимаете, о чем я говорю, то почему бы вам не рассказать, где вы заполучили этот синяк на физиономии и шишки на голове?

— Пожалуйста, мать Изабель… Нынче ночью мне снилось что-то вроде кошмара, не помню точно, что именно, но я начал метаться и, должно быть, при этом ударился головой…

— Прекратите лгать! Вы все помните не хуже меня. Есть три причины, почему я вас до сих пор не уволила. Во-первых, вы муж Вероники; если я вас уволю, мне, вероятно, придется и ее отпустить, а она этого не заслужила. Во-вторых, Благочестивые Сестры не получили еще официального одобрения Церкви — мы пока проходим испытательный срок — и я предпочла бы не осложнять этот вопрос больше необходимого, особенно таким противоречивым предметом, как одержимость демоном. В-третьих, я полагаю, что ваша беда скорей заключается в общей бесхребетности, нежели в прямой преданности злу. Я внимательно смотрела на вас во время изгнания дьявола, и хотя вы все время ерзали…

— Это из-за того, как вы на меня смотрели!

— …однако никаких настоящих мучений, похоже, вы не испытывали. Синистрари делает различие между теми, кого инкубы либо суккубы навещают без их прямой вины и ведьмами или колдунами, коим такие визиты наносятся в результате непосредственной сделки с демонами. Я предполагаю, что вы относитесь к первым. Так сказать, конь и ездок. Я полагаю, вы не подписывали какого-либо рода соглашение…

— Конечно же, нет. Я даже не верю в Дьявола!

— Да или нет?

— Нет!

— Настоящего вреда девочке причинено не было, поэтому я приму ваше слово — на сей раз. Может быть, то, что вы не верите в Дьявола, говорит в вашу пользу. Согласно Синистрари, те, кто заключает союз с инкубами и суккубами, полагая, что они демоны, столь же при этом виновны в демонизме, как и заключающие союз с истинными демонами.

— Не понимаю. Так они все-таки не демоны?

— Синистрари утверждает, что в действительности они — низшая разновидность ангелов, согрешающих через свою похоть с мужчинами и женщинами. Вот почему он рассматривает сексуальные отношения с ними как преступления против целомудрия, но не против Церкви.

— Я вам уже сказал, что ни во что это не верю.

— А я вам сказала, что принимаю на сей раз ваше слово, — мать Изабель открыла один из ящиков письменного стола и достала оттуда кошель с травами. — Вот.

Сен-Жак осторожно принял кошель.

— Он вам не повредит. Вложите его сегодня в свою подушку прежде чем отойти ко сну. И держите там постоянно: если я узнаю, что вы его выбросили, мне не останется ничего иного, как заключить, что вы вошли в сознательный сговор с силами зла. В каковом случае я вас не только уволю, но и сделаю все, что в моих силах, чтобы вас никто больше не нанял. Я высказалась достаточно ясно?

— Совершенно ясно. Хотя я просто не могу поверить, что участвую в подобном разговоре.

Он понюхал кисет. Пахло корицей и другими специями, и когда он вдохнул поглубже, от этого запаха слегка закружилась голова, но без неприятных ощущений.

— Что здесь? — он сознавал, что этим вопросом как бы признает за ней право заставлять его держать что-то в своей подушке, при условии, что это «что-то» безвредно.

— Душистый ирис, корень аристолочии, имбирь… травы, семена, специи. Рецепт вот здесь, — мать Изабель придвинула к Сен-Жаку книгу в кожаном переплете. Шелушащейся позолотой на книге было оттиснуто: «Собрание трудов Лудовико Мариа Синистрари». — Можете сами посмотреть, если хотите.

Это был вызов. Сен-Жак отклонил его, пожав плечами.

— Я попробую делать это какое-то время. Раз уж вы настаиваете. Но вся эта затея абсурдна.

Направляясь к своему автомобилю, он заметил Рассела Томаса, сидящего в шезлонге возле бассейна и беседующего с несколькими из учениц. Вероника находилась поодаль с плавательной командой — им предстояли состязания в Сан-Хосе — и поэто играл при них роль телохранителя.

Томас был молодым, светловолосым, загорелым, мускулистым — словом, у него было все, чего Сен-Жак был лишен. У него также был богатый интонациями театральный голос и абсолютная самоуверенность человека, настолько самовлюбленного, что он даже представить не в состоянии кого-либо, не разделяющего этой страсти. Девушки слушали его, широко раскрыв глаза от восхищения и внимая каждому слову; Сен-Жак узнал среди них Лиз в ее белом открытом купальнике. Остановившись, он некоторое время смотрел на девушек, стараясь получше запомнить все детали для последующего использования. Наконец, не в силах больше терпеть, он ушел.

По пути домой Сен-Жак задержался в книжной лавке, специализирующейся на мистической и оккультной литературе, где он изредка выбирал какую-нибудь книжку для Вероники. Продавец указал ему на трехтомное издание под названием: «Демоны, демонологи и демонизм: энциклопедический компендиум»; перелистав его, Сен-Жак обнаружил перевод сочинения Синистрари «De Daemonialitate». В предисловии утверждалось, что эта книга входит в список запрещенных Церковью; таким образом мать Изабель в своих попытках справиться с Сен-Жаком уже без сомнения впала в ересь. Довольный, он приобрел трехтомник.

Вернувшись домой, он извлек кисет из портфеля и еще раз понюхал, прежде чем швырнуть на кухонный стол. Пахло, собственно говоря, довольно приятно. Придвинув стул, Сен-Жак некоторое время рассматривал мешочек. Было непохоже, чтобы травы и специи могли причинить ему какой-то вред, однако уверен в этом он не был: Церковь располагала веками, чтобы изобрести методы управляться с теми, кого полагала своими врагами, даже если изобретались эти методы способом проб и ошибок. Сен-Жака подмывало выбросить кисет или опустошить его и подменить содержимое, но даже если Вероника окажется достаточно верной женой, чтобы отказаться за ним шпионить — а в этом он был никоим образом не уверен-то мать Изабель, без сомнения, по-прежнему будет и впредь заглядывать на чай несколько раз в неделю и Сен-Жак точно знал, что она без труда убедит Веронику позволить ей обыскать их спальню.

Собственно говоря, он был вполне уверен, что Вероника нисколько не будет возражать пошпионить за ним в пользу своей сестры. Она не сохранила ни малейшей верности ему лично, но лишь институту брака — конечно же, священному институту. Мать Изабель сумеет ей внушить, что роль и обязанности супруги находятся в подчиненном положении по отношению к высшей, религиозной ответственности не только перед богом и Церковью, но и перед бессмертной душой самого мужа.

Сен-Жак прошел в спальню, сделал небольшое углубление в поролоновой набивке своей подушки и засунул туда кисет, после чего вновь застегнул наволочку. Осененный новой мыслью, он распахнул окно спальни, чтобы воздух в ней оставался по возможности свежим.

Вероника должна была вернуться лишь заполночь. Сен-Жак начал было проверять сочинения, но бросил на середине и вместо этого принял душ; потом составил большую часть купленных книг на книжную полочку возле кровати. Вероника их никогда и не заметит, хотя перед следующим визитом ее сестры придется подыскать им другое место.

Некоторое время Сен-Жак читал, пытаясь утомить себя настолько, чтобы заснуть. Большая часть прочитанного вызывала в нем отвращение и он отбрасывал эти сведения, как порожденные болезненным воображением и тайными ожиданиями самих инквизиторов, однако кое-что все-таки оседало в мозгу: предполагаемая неотразимость демонических любовников в сочетании с неутолимой страстью очарованных ими женщин; тот факт, что иногда инкубам приписывались двойные или даже тройные половые члены; и наконец, их способность заставить даже самый обычный с виду орган расти или сжиматься, разбухать, пульсировать или вращаться внутри соблазняемой ими женщины, создавая тем самым приятное раздражение, которое ни один обыкновенный мужчина никогда не мог и надеяться повторить.

Все это, окажись оно правдой, наверняка недурно было бы испытать. Сен-Жак отложил книгу и выключил свет, обнаружив при этом, что вновь и вновь проигрывает в воображении эротические сценарии, придуманные в течение дня — бесконечная череда сплетающихся жадных тел, грудей и бедер, ягодиц, влагалищ и ртов — и так нервничает от предвкушения, что совершенно не в силах расслабиться. Эрекция продолжалась так долго, что стала уже болезненной. Запах трав разжигал, казалось, воображение, ничуть не помогая лежать спокойно. Сен-Жак вертелся и ерзал, настолько сбив простыни и покрывала, что пришлось два раза вставать и заново поправлять постель. В конце концов он поменялся подушками с Вероникой, но даже это не принесло никакой пользы.

Около двенадцати тридцати он услышал, что Вероника возвращается. Сен-Жак быстро переложил подушки обратно и притворился спящим.

Дверь в спальню отворилась, но свет не зажегся.

— Ларри? — прошептала жена. — Ларри, ты спишь?

Он слышал ее дыхание, хотя жена стояла еще в дверях, на противоположной стороне комнаты; он чуял запах бассейна от ее волос и одежды. Все чувства вдруг неестественно обострились, словно кисет, лежащий в подушке, наполнял воздух каким-то стимулирующим составом. Может быть, именно так он и должен работать: всю ночь не давать жертве уснуть, чтобы она и шанса не имела увидеть сон.

Вероника сбросила туфли и на цыпочках пересекла деревянный пол. Сен-Жак зажмурился. Жена стояла по его сторону кровати и Сен-Жак услышал, как она наклоняется, шурша чем-то из одежды. Он почувствовал на лице ее дыхание — чистое, ароматное и теплое — услышал, как она дважды, трижды глубоко втягивает воздух, каждый раз чувствуя, как она его выпускает.

Проверяет его, хочет убедиться, что кисет у него в подушке.

Сен-Жаку хотелось заорать, что ни у нее, ни у ее сестры нет на то никакого права. Вместо этого он продолжал лежать, неподвижный и напряженный, пока не услышал, как жена выпрямляется и выскальзывает из комнаты, потихоньку закрывая за собой дверь. После этого он слегка потянулся, разминая перенапрягшиеся мышцы, и услышал, как Вероника берет в госстиной телефонную трубку и набирает номер.

— Алло… Да. Нет, все в порядке, он это положил в подушку и уже спит. Ты, должно быть, где-то ошиблась. Он никогда… Нет конечно, раз ты говоришь, что так было, я тебе верю, но это никак не может быть он, понимаешь; может быть какой-то злой дух ПРИТВОРИЛСЯ… Конечно, я присмотрю, чтобы он не убрал. Мне нравится, как он пахнет. Стало быть, завтра увидимся. Пока.

Сен-Жак услышал, как Вероника идет на кухню, открывает холодильник, придвигает стул и садится. Самое худшее то, что она никогда не сделает ему ничего во вред, если не будет уверена, что это для его собственной пользы. Тогда как он сам, не имея никаких трансцендентных целей, не прибегая к морали или же самооправданию, прекрасно сознавал, что когда бы ни сделал нечто, способное ее ранить или причинить ей боль, это будет сделано всего лишь ради его удобства и выгоды, если не попросту из эгоистичного равнодушия.

За исключением одной краткой интрижки со студенткой во втором колледже, где он преподавал (глубоко задевшей Веронику, когда та обо всем узнала, хотя она ни разу не упрекнула за это мужа), Сен-Жак никогда ничего такого не делал и всегда знал, что никогда ничего не сделает. Теперь дело обстояло иначе, если только ему удастся развеять подозрения матери Изабель, продолжая в то же время призывать девушек в свои сны, не испытывая чувства вины из-за их принудительного участия в его фантазиях.

Немного погодя Вероника вошла в спальню, разделась в темноте и почти тотчас уснула. Сен-Жак по-прежнему бодрствовал, нервный и возбужденный, но теперь он еще боялся разбудить жену. Начиная, в конце концов, соскальзывать в сон, Сен-Жак опять испытал чувство падения вглубь собственных глаз. Ага, возликовал он, значит, кисет с травами не смог все-таки его остановить!

Однако на сей раз Сен-Жак переживал в обратном порядке не события минувшего дня, а то время, когда он лежал в кровати, притворяясь спящим. Ничего такого, что ускорило бы этот процесс, придумать ему не удалось, так что Сен-Жак взял сон под свой контроль, пожелав вылезти из постели. Текшее вспять время вновь поменяло направление и стало нормальным. Часы возле кровати показывали 4–00 пополуночи.

Он представил, как Терри и Джина открывают дверь спальни и входят на цыпочках, но ничего не произошло. Он представил себе звонящий телефон, которому звонит из автомата Лиз, сообщающая, что удрала из школы и будет у него через пять минут; телефон, однако, не зазвонил. Сен-Жак сказал себе, что к его дому только что подъехал автомобиль и вот-вот остановится прямо перед окном, и по-прежнему ничего не прооизошло.

Сен-Жак вдруг ужаснулся, решив, что мать Изабель нашла какой-то способ перехватить управление сном и вот-вот ворвется сюда в своей белой атласной бейсбольной форме и двинет его по голове или применит какую-нибудь из пыток, про которые он читал в книгах об Инквизиции.

Какой-то момент он был уверен, что просто проснулся, хотя часы свидетельствовали обратное. Сен-Жак взглянул на себя, подумав, что если он все-таки спит, то вполне можно сменить пижаму на что-нибудь другое, например, купальный костюм.

Пижамы не было. На нем был купальный костюм. Итак, это в самом деле сон.

Сен-Жак оставил снящуюся ему Веронику крепко спящей и пошлепал босиком в холл. Сны — это символы; если он хочет вступить с кем-то в контакт, что может быть лучше телефона? Он превратил каждую из цифр на телефоне в имя определенной девочки и набрал Марсию. Ничего; не было даже сигнала «занято». Сен-Жак попробовал других — безуспешно.

Закрыв глаза, он представил, что лежит на солнышке возле бассейна, но когда вновь открыл их, то оказался лежащим в своей кровати, хотя на мгновение ему показалось, будто он чувствует грудью и лицом солнечные лучи. Сен-Жак представил на себе поверх плавок твидовый костюм — тройку, потом прибавил рубашку, галстук, носки и туфли, о которых поначалу забыл, и снова вышел в холл, чтобы взять ключи от машины из пепельницы, где он их держал. Телефон стоял рядом с пепельницей и Сен-Жак заметил, что циферблат вернулся в обычное состояние.

Никто не поджидал его в романтичных зарослях кустов снаружи. Когда он попытался отъехать от дома на своем автомобиле, весь окружающий ночной ландшафт погас и Сен-Жак вновь оказался в постели, одетый в пижаму. Часы показывали двадцать минут пятого.

Еще несколько экспериментов убедили Сен-Жака, что он не может отойти от своего спящего тела дальше, чем на несколько сотен ярдов и не может изменять больше нескольких вещей одновременно. В противном случае Сен-Жак тотчас оказывался там же, откуда начал.

Продолжая экспериментировать, он убедился, что не может привести в свой сон никого из предыдущего дня. Помимо, разве что, Вероники, которая по-прежнему спала в кровати, составляя часть обстановки сна, но ее-то как раз Сен-Жак вводить в сон более активно и не хотел — слишком велика была вероятность, что все случившееся дойдет до матери Изабель, если он не сможет найти верного способа подавить или исказить память своей жены. Чувствуя себя довольно глупо, Сен-Жак перебирал журналы в гостиной, пока не наткнулся на последний номер «L'Evenement du Jeudi», перелистав который он нашел запомнившийся снимок — хорошенькая итальянская киноактриса, купающаяся нагишом возле отеля в Каннах.

Немного поупражнявшись, он обнаружил, что может увеличить картинку, извлечь оттуда девушку и сделать ее более или менее трехмерной, но оказался не в состоянии сделать ее похожей на настоящее человеческое существо — лишь на большую, глянцевую надувную куклу. Когда Сен-Жак попытался заставить куклу двигаться, она вздрогнула раз-другой и он вновь оказался на кровати, одетым в пижаму.

Итак, чтобы играть другие роли в этих снах-сценариях, ему необходимы другие люди. Может быть, именно так вообще и возникают сны — благодаря телепатическому контакту между умами спящих людей. Погружение в подлинное «коллективное подсознание» с целью исполнения желаний. В этом случае его отличие от других состоит не в телепатии, ибо тогда все телепаты; разница в том, что он каким-то образом научился входить в это коллективное состояние, оставаясь при этом в сознании и сохраняя ясность мысли.

Если он прав, то сомнения насчет морали можно смело оставить в покое: он не делает ничего такого, чего бы не делали и все остальные; единственное различие в том, что он взял свою роль под сознательное управление. Стало быть, он не выдумывает себе оправдания, что бы там ни говорила мать Изабель.

Однако все это ничуть не помогало ответить на вопрос, как вступить в контакт с умами спящих девочек. Возможно, он получает доступ к умам только тех людей, с которыми сталкивался во время «обратного восприятия». А это означало, что нынче ночью он не получит никого, кроме Вероники.

Сен-Жак посмотрел на спящую жену, вдруг поняв, что может использовать ее, чтобы выяснить, окажется ли он в силах заставлять посещающих его сон людей забывать о случившемся, надо только вести себя достаточно невинно, чтобы не дать ей повода что-либо заподозрить, если она все-таки вспомнит. В любом случае, при всей верности Вероники своей сестре, безопаснее, вероятно, экспериментировать все-таки с ней, нежели с кем-то, у кого нет повода видеть его во сне.

Сен-Жак снова влез в постель, закрыл глаза и притворился, что спит, а потом заставил телефон зазвонить. Теперь можешь вставать, Вероника, подумал он. Телефон звонит.

Жена просыпалась долго. Похоже, она была недовольна и озадачена, так что Сен-Жак просто заставлял телефон звонить, пока она не встала с кровати, направившись в холл и взяв там телефонную трубку.

— Алло? — услышал Сен-Жак ее голос. — Алло?

На другом конце провода никого нет, подумал он. Положи трубку на место и иди в постель.

Открыв глаза, он увидел, как Вероника входит обратно в спальню. Луна светила в окно, но не особенно ярко, и в этом свете жена показалась ему моложе и грациознее, чем обычно. Почти такой же, какой запомнилась она ему по их первой встрече в Висконсинском Университете. Вероника выглядела чуть старше Терри или Джун, пока не набралась практичности и основательности, делавших ее теперь такой похожей на сестру.

Такой она видит себя во сне, такая она внутренне, на самом деле, понял Сен-Жак. Он ощутил неожиданный прилив желания, но подавил его: нельзя было рисковать, чересчур усложняя эксперимент; по крайней мере — не в первый раз.

Когда Вероника начала забираться в кровать, он заставил телефон зазвонить еще раз. Она снова взяла трубку, снова ничего не услышала, повесила трубку обратно и уже направлялась в спальню, когда телефон зазвонил вновь.

Сен-Жак проделал всю процедуру еще три раза, прежде чем успокоиться. В последний раз он даже не заставлял телефон звонить, просто представил, что Вероника слышит звонок — но когда она устало направилась к аппарату, Сен-Жак и сам услышал звонок, такой же громкий и правдоподобный, как и в тех случаях, когда он звонил по его приказу; однако на сей раз звонок был вызван к существованию явно Вероникой. Когда она подняла трубку, Сен-Жак велел ей положить ее на сей раз рядом с телефоном и, вернувшись в кровать, уснуть. Как только жена заснула, Сен-Жак постарался внушить ей, чтобы она крепко спала до утреннего звонка будильника, а проснувшись, ничего больше не помнила о телефонных звонках.

Остаток сна Сен-Жак провел, стоя перед зеркалом в ванной и упражняясь в изменении самого себя. Он увеличивал и уменьшал степень загара и длину усов, менял одежду, прическу, возраст, расу и черты лица, делал себя худым, толстым и мускулистым; потом примерил лицо, фигуру и манеру двигаться Рассела Томаса. Под конец, чувствуя себя необычайно дерзким, Сен-Жак вернулся в гостиную и, взяв тот же самый номер «L'Evenement du Jeudi», превратил себя с его помощью в женщину, изображенную на фотографии. Превращение было вполне убедительным: он выглядел в зеркале в точности как женщина, однако при этом ничуть не менее реальным, нежели в своем собственном облике; Сен-Жак чувствовал тяжесть ее грудей и странную смесь ощущений там, где у него всегда находились половой член с яичками и где их сейчас не было. Сделав случайно шаг назад, он не сразу обрел равновесие.

Почему-то легче было совершать самые сложные изменения в себе самом, чем изменять окружающие вещи. Пребывание в женском теле, однако, вызывало ощущение беспокойства и Сен-Жак вновь принял нормальный облик как раз перед тем, как его разбудил будильник.

Была очередь Вероники готовить завтрак. Как обычно, она пригубила чай, поковырялась в яичнице и почти не притронулась к тосту, предложив Сен-Жаку доесть то, что осталось. Он ждал, не заговорит ли она про обвинения, выдвинутые матерью Изабель в его адрес или о событиях минувшей ночи, когда же она этого не сделала, Сен-Жак в конце концов спросил сам:

— Не звонил ли у нас телефон сегодня ночью? Мне снилось, будто он все трезвонит и трезвонит…

Вероника на секунду задумалась, сосредоточенно вспоминая, потом покачала головой.

— По-моему, нет. А если звонил, то я тоже не проснулась.

Итак, он может вторгаться в сны других людей, не опасаясь за последствия, как для себя, так и для них самих. Он даже может навестить спящую мать Изабель, отнять у нее бейсбольную биту и трахнуть ее этой битой по голове, а потом заставить обо всем забыть. Хотя информация об этом сохранится в ее мозгу, захороненная на каком-то бессознательном уровне, и впоследствии только вызовет новые неприятности. Что действительно стоило бы сделать — это прокрасться в ее сны и убедить ее, что он самый расчудесный человек на земле, истинный святой, вполне заслуживший повышение, а потом подождать, пока эта мысль просочится в ее сознание, так что мать Изабель примет ее за свою собственную.

Прежде чем отправиться в школу, Сен-Жак выпил еще четыре чашки кофе, но все равно оставался весь день до смерти усталым, раздражительным и почти неспособным что-либо делать, хотя беспрестанно заглядывал в преподавательскую комнату отдыха и опрокидывал одну за другой розовые чашечки отвратительного горького кофе, который там постоянно заваривали. Когда наступило время обеденного перерыва, он не пошел в кафетерий, а просто прикорнул на диване в преподавательской и заснул. Во сне он заново прожил предыдущий час — соответствие между сном и бодрствованием выглядело полным — но не смог как-либо на него повлиять или внести изменения в ход протекающих задом наперед событий. Он ведь был единственным спящим, все остальные бодрствовали и находились в полном сознании; так что Сен-Жак никак не мог ускользнуть от создаваемой ими коллективной реальности.

Трудно, однако, было заново сносить изматывающую скуку последнего урока. Трудно заново терпеть муки сдерживаемой похоти и вновь фантазировать, не имея возможности исполнить свои фантазии. Трудно, наконец, наблюдать за самим собой, выполняющим столь бессмысленную, смехотворную и безумно скучную преподавательскую работу, которая так увлекала и очаровывала его в начале учительской карьеры. Сейчас он находился в том же положении, что и его ученицы — скорее зрителя, нежели участника, и сочетание скуки, неисполнимых желаний и резко критического взгляда на самого себя было совершенно невыносимым. Чтобы хоть как-то это стерпеть, Сен-Жак был вынужден провести хотя бы часть повторенного времени не просто наблюдая за событиями, но изучая реакцию девочек на свои слова и раздумывая, что же им нужно на самом деле, почему они всегда так плохо учатся. Ведь если он не сможет ускорять события, превращая их в представление, которое придется ему более по вкусу, как зрителю и критику, то окажется в худшем положении, нежели любая из его учениц.

То была своего рода ирония судьбы: та самая трансформация, которая должна была позволить Сен-Жаку удовлетворить все его запретные желания, принуждала его в то же время стать лучшим, нежели раньше, преподавателем.

Звонок на урок Сен-Жак проспал и был разбужен секунду спустя Джимом Сибери, новым учителем психологии.

— Вы опоздаете, если не поторопитесь.

— Спасибо, Джим. Я сегодня почти не спал и… — тут Сен-Жак понял, что говорит, и осекся, а потом добавил — как он надеялся, с подобающей овечьей ухмылкой:

— Но, с вашего позволения, я бы не хотел, чтобы вы при ком-либо об этом упоминали. Даже при Веронике.

— Само собой. Слыхали, что мать Изабель отказалась возобновить мой контракт? Говорит, что я атеист.

— Слышал и огорчен.

— А я нисколько. Буду только рад сбежать отсюда. Но как бы то ни было, вам надо поостеречься и непременно побольше спать. Большинство людей даже не сознают, насколько опасно недосыпание. Эдак можно кончить и желтым домом.

Сен-Жак уставился на Сибери, пытаясь определить, не собирался ли тот его оскорбить; потом с опозданием вспомнил, что психолог как-то участвовал в качестве испытуемого в каких-то экспериментах по лишению человека сна.

— Каким же образом?

— БДГ-сон. [8]Сновидения. Каждую ночь человек должен видеть определенное количество сновидений. Если пропустить несколько дней, никакого особого вреда это не причинит, но немного спустя исподволь начнет сказываться.

— Ну, до этого я еще не дошел. По крайней мере, пока. Но мне нужно идти на урок. Увидимся попозже.

— Само собой. Пока.

Остаток дня Сен-Жак провел, уклоняясь от встреч с матерью Изабель и в то же время составляя себе новый набор образов и фантазий на грядущую ночь, так как не был уверен, будут ли ему доступны утренние воспоминания, если он после них уже спал.

Марсия снова приступила к занятиям. Она, по-видимому, вернулась к прежней манере поведения, то есть обращала на Сен-Жака как можно меньше внимания, хотя и была тише, чем обычно. Сен-Жак, в свою очередь, не вызывал ее к доске и вообще не уделял ей в открытую никакого внимания, хотя видел, как она шепчется и передает записки, зато все время посматривал на нее уголком глаза.

Один раз, неосторожно посмотрев на Джун, Сен-Жак заметил, что и она, и Терри молча и пристально смотрят на него в ответ. Поспешно отведя взгляд, он, однако, осознал, что они просто изображали внимание, в действительности же их мысли витали где-то в иных местах.

Уходя из школы после следующего урока, Сен-Жак бросил взгляд на плавательный бассейн, обнаружив, что девочки из плавательной команды выстроились вдоль него, глядя, как Вероника демонстрирует прыжок с вышки спиной вперед. Сегодня вечером у них должно быть собрание и Вероника вернется, когда Сен-Жак давно уже будет спать.

Он пораньше разделался с работой и улегся в постель около семи. Подушки менять он не побеспокоился: специи продолжали стимулировать его воображение и обострять чувства — если на то пошло, действие их было скорее возбуждающим, нежели успокаивающим — но Сен-Жак знал, что слишком устал, чтобы они не дали ему заснуть.

Как только закончилось отвесное падение сквозь собственный затылок, Сен-Жак сразу посмотрел на часы — 7:15. Если он вернется к началу урока французского первого года обучения, то у него останется примерно пять часов пятнадцать минут прежде чем течение сна приведет его обратно к тому моменту, когда он заснул, и что случится потом, Сен-Жак не имел ни малейшего представления.

Он позволил обратному течению времени подхватить себя и увлечь. С каждым вычтенным из дня часом усталость все уменьшалась. По пути обратно в школу Сен-Жак сообразил, что не сможет вернуться ко времени, когда чувствовал себя еще свежим, если возьмет управление сном на себя в два ноль-ноль, а также, что в течение всего сна он остается в полном сознании, не подчиняясь сну, несмотря на то, что погружен в коллективное подсознание и участвует в общих сновидениях. Что, если это ослабление сознательного контроля необходимо, чтобы сохранить здравый рассудок?

Но возможно также, что для этого необходим лишь контакт, слияние исполняющихся желаний, утрата же контроля — лишь путь, ведущий к цели. Сен-Жак попытался вспомнить, что Юнг — который, в конце концов, был ведь открывателем коллективного подсознания — говорил о снах. Все, что ему удалось вспомнить, это вычитанный где-то анекдот.

Фрейд и Юнг оказались на одной конференции психиатров, где Фрейд читал лекцию о фаллических символах. Он заявлял, что во сне ничто не является тем, чем кажется, что любой образ содержит в себе тайный, скрытый смысл. Он утверждал, что увиденные во сне предметы — такие, как поезда, въезжающие в тоннель, карандаши, мечи, зонтики, да все, что угодно — лишены какого-либо смысла или значения сами по себе, но должны лишь маскировать и вместе с тем выставлять напоказ то, что под их видом в действительности скрывается, а именно фаллос.

Однако когда подошло время задавать докладчику вопросы, Юнг спросил, каков скрытый смысл самого фаллоса, когда фаллос появляется во сне как таковой, и Фрейд не смог ответить.

Что ж, это все очень хорошо и если подсознание Сен-Жака предоставляет ему какую-то информацию, то она должна что-то значить, только вот он не мог понять — что. Если только фаллос не означает на самом деле сам себя, так что искажения оказываются лишь средством привлечь внимание к определенным вещам. Это означало бы, что важен сам факт присутствия их во сне, а не предлоги, к которым они обычно прибегают, дабы оправдать оное.

Глядя, как Вероника воспаряет из бассейна на прыжковую вышку, Сен-Жак обнаружил, что восхищается ее грациозностью и умением управлять телом. Должно быть, команда пловцов еще бодрствовала, поэтому вся сцена оказалась совершенно неизменяемой, но даже на этом расстоянии Вероника показалась Сен-Жаку почти такой же юной и грациозной, какой она видела себя во сне прошлой ночью. Возможно, из-за того, что ей сейчас не приходилось заботиться о впечатлении, производимом на окружающих — но так или иначе, стоя в синем купальнике высоко на вышке, полностью погруженная в свои действия, Вероника парадоксальным образом казалась не такой уж агрессивно здоровой, не настолько мускулистой, какой бывала, когда не занималась спортом.

Сен-Жак продолжал удаляться от бассейна спиной вперед, покуда не потерял его из виду, скрывшись за углом. Оказавшись внутри главного здания, он пропятился мимо преподавательской, направляясь к лестнице, чтобы приступить к последнему уроку. Сен-Жак был удивлен и обрадован, обнаружив, что принятое им во время послеобеденной дремы решение уже оказало некоторый эффект, хотя он не предпринимал никакх сознательных усилий, чтобы изменить методы преподавания. Теперь он явно уделял больше внимания своим ученицам и их потребностям, прикладывал больше стараний донести до них знания и сочувственнее себя вел, если девочки его не понимали. Более того, некоторые из учениц, казалось, почувствовали эти изменения и реагировали положительно.

В перерыве между уроками Сен-Жак метнулся спиной вперед в пустую преподавательскую, выплюнул в розовые чашечки две порции кофе, пронаблюдал, как они втягиваются в рыльце кофеварки, а затем, все так же спиной вперед направился вести урок французского языка в классе первого года обучения, чувствуя себя усталым сильнее прежнего. Он терпел обратный ход урока вплоть до того момента, когда, только что войдя, раскладывал на столе книги, затем подчинил себе ход сна и ощутил, как течение времени вокруг переключилось на нормальное.

Никто из вас не заметит никакой разницы, если я вам не прикажу, мысленно распорядился Сен-Жак. Вы все будете видеть меня, сидящего за письменным столом, произносящего ту же лекцию и задающего те же самые вопросы, которые вы уже помните. Ни в чем не будет ни малейшего отличия от запомнившегося вам варианта. Только, решился он добавить, урок будет куда более интересным, и проснувшись поутру, вы запомните, что это был хороший урок и вам, похоже, на самом деле хочется учиться.

Сен-Жак встал и подошел к двери, остановившись на мгновение, прежде чем выйти, и поглядев на девочек. Все они пристально смотрели на преподавательский стол, более собранные и исполненные внимания, нежели когда-либо на памяти Сен-Жака. Проследив их взгляды, Сен-Жак понял, что видит самого себя сидящим за столом и перебирающим заметки. Продукт коллективного воображения класса.

Сен-Жак, сидящий за столом, поднял взгляд на учениц и оживленно заговорил. То, что он рассказывал, было не только интереснее всего, что говорил сам Сен-Жак во время обратного хода времени, но также умнее и лучше организовано. Он был очарован и едва не поддался искушению остаться послушать, как преподает его улучшенное «я», но в конце концов оторвался от этого зрелища, вернулся в преподавательскую и убедился, что она пуста, как ему и запомнилось. В примыкавшей к преподавательской ванной комнате он превратил себя сначала в себя же, но более молодого, затем принял облик Рассела Томаса, попрактиковался немного в телодвижениях, пока не убедился, что все получается идеально, после чего вернулся наверх.

Никто не заметил, как он вошел. Сен-Жак вновь с большим трудом высвободился из-под власти чар собственного двойника, но в конце концов приблизился к Джун и Терри и попросил их пройти вместе с ним в преподавательскую. Поколебавшись, он пригласил также и Марсию.

Фантазия, которую он придумал, детально проработав ее в мыслях за последние два дня, заключалась в том, что Марсия будто бы знала, что происходит и помогала ему строить планы (ему-то есть, конечно, Расселу Томасу; личина поэта служила Сен-Жаку добавочным прикрытием на случай, если что-то пойдет неладно, к тому же носить ее было физически приятно и, несомненно, она была куда привлекательней его собственного обличья), а затем убеждала двоих отчасти колеблющихся, но заинтересованных подруг принять участие в приключении вместе с ней. Так что именно Марсия заперла за ними дверь преподавательской и выключила свет, погрузив комнату в полутьму, нарушаемую лишь тусклым красноватым светом, процеживающимся сквозь шторы. Также именно Марсия взяла на себя инициативу, подбадривая подруг и раздевая одновременно себя и фальшивого поэта, а затем занимаясь с ним тихой экстатической любовью на ковре и на диване, пока не настало время Джун и Терри также сбросить одежду и все трое не сплелись в страстный, потный клубок тел, грудей, бедер, гениталий, испытывая множество оргазмов во все более сложных и непристойных позах, соединениях и сплетениях. Сен-Жак был неистощим, пускаясь в такие вещи, каких даже не позволял себе раньше воображать, и несколько уже сомневался, происходит ли то или иное упражнение из его фантазий или оно зародилось в голове той или иной из девочек… Он обнаружил, что его физический облик все время меняется, так что он то оказывался четырнадцатилетним мальчуганом, то — разными людьми постарше, которых инстинктивно опознал как отцов девочек; еще в одном случае он оказался человеком, который мог быть только его собственным отцом, а потом ненадолго превратился сразу в двоих мужчин, один из которых был Рассел Томас, а другой — он сам в подростковом возрасте. Девочки между тем также скользили и переливались из сущности в сущность: Марсия вначале сделалась Лиз, а затем матерью Сен-Жака, тогда как Терри и Джун превратились в двух его младших сестер, а потом обе они стали Вероникой, такой, какая она была, когда Сен-Жак ее в первый раз встретил. Одна из них даже стала матерью Изабель, которая некоторое время свирепо озиралась вокруг, но объединившиеся желания преодолели механизм самоцензуры, вызвавший появление монахини, и она быстро помолодела, сделавшись матерью Изабель, какой Сен-Жак ее впервые увидел, а потом и еще моложе — робкой девочкой — подростком, после чего вновь преобразилась в Веронику и две Вероники замерцали, принимая обличья всех девочек в классе, прежде чем вернуться к первоначальному облику Терри и Джун… И все они, каждое из этих обличий, содрогаясь, испытывали оргазм за оргазмом, каждый из которых дарил окончательное и полное освобождение от предыдущего напряжения, но и это полное освобождение в свою очередь оказывалось лишь состоянием невыносимого напряжения по сравнению с освобождением, которое шло следом.

Наконец — может, резко, может быть постепенно, Сен-Жак не был вполне уверен — они распутали клубок тел, вымылись дочиста, намыливая друг друга под душем, невесть откуда появившимся в ванной, затем вытерли друг друга полотенцами и вышли. Сен-Жак вновь был самим собой — уже не Расселом Томасом — но более молодым собой, лет семнадцати-восемнадцати, исполненным уверенности в себе и изящества, которые Рассел Томас всегда изображал и которых так не хватало самому Сен-Жаку.

Надевая часы, Сен-Жак бросил на них взгляд: 7:15. Время сновидения поравнялось с соответствующим ему временем бодрствования. Сен-Жак напомнил всем трем девочкам, что они должны обо всем забыть, как только проснутся. Марсия сказала, что непременно постарается, а потом вынуждена была, как они все уже и предвидели, извиниться и покинуть их.

Сен-Жак ощутил неудержимое желание вернуться домой, прихватив с собой Джун и Терри. Он закончил одеваться, потом подождал, пока Джун и Терри одернут тяжелые пуловеры поверх джинсов — теперь все трое были одеты более небрежно, для улицы — после чего обнял их обеих и повел к своему автомомобилю. Душа его пела от счастья, и постепенно в ней разгорался тихий восторг, который приятно было уже просто чувствовать. Девочки втиснулись рядом с ним на переднее сиденье и Сен-Жак повез их к себе домой. Покидая школу, все трое помахали на прощанье охраннику у ворот.

Дома Сен-Жак открыл бутылку шампанского — Сен — Жак всегда любил шампанское и обе девочки тоже питали к нему слабость — потом все трое расселись по гостиной, прихлебывая вино и молча созерцая огонь, загоревшийся в камине. Прикончив бутылку, они перебрались в спальню и еще позанимались любовью.

На сей раз они начинали медленно, романтически, словно все трое полностью соответствовали друг другу, следуя скорее какому-то внутреннему, врожденному порядку, нежели диктату личных надобностей и хотений. Запах специй от подушки наполнял комнату, вселяя во всех ощущение парящей легкости, соединяясь с мебелью и со стенами, отчего окружающее преображалось в пронизанный солнцем лес, зеленый и прохладный.

Потом светящийся туман, в глубине которого мелькали зеленые и золотые проблески, лениво кружился вокруг них, занимающихся любовью в высокой зеленой траве, усыпанной красными и желтыми полевыми цветами… поднимающихся ввысь, плавно взмахивая в мерцающем воздухе крыльями цвета слоновой кости и с золотыми кончиками, неспешно забираясь все выше, пока мир окончательно не потерялся внизу, а потом они ныряли и переворачивались, все быстрее и грациознее, падали и парили, сплетясь все вместе, сквозь нескончаемые золотистые облака. Двойной фаллос Сен-Жака, цвета рубина и жадеита, две извивающихся змеи, сотканных из света, глубоко погрузились в обеих девочек и все трое прижались друг к другу, крепко и неподвижно, не нуждаясь уже в движении, вертясь и переворачиваясь в холодном туманном сиянии бесконечного пространства небес, раскинувшихся за пределами обычного неба, и Сен-Жак знал, что именно это всегда скрывал и одновременно выставлял напоказ в его снах фаллос — этот абсолютный неподвижный союз, это радостное слияние неба и плоти.

— Я же говорила, что это просто мелкий грешок и скоро он образумится, — услышал Сен-Жак; это Терри обращалась к Джун голосом, принадлежавшим в такой же степени его жене Веронике, как и Терри, в такой же степени Терри, как и Веронике.

— С ангелами всегда так бывает. Я должна извиниться перед вами обоими, — отвечала Джун голосом, полным сдерживаемого смеха; голосом матери Изабель в такой же степени, как и Джун, голосом Джун в такой же степени, как и матери Изабель.

— Напротив, — возразил Сен-Жак, — это я должен принести извинения. Я очень рад, что Вероника привела вас сюда, дав мне тем самым возможность произвести необходимые улучшения.

Все они разразились хохотом и упали, сплетенные, прямо в небо.

Неожиданно Сен-Жак понял, что после пробуждения он запомнит всего лишь «фаллос» — множество взаимных проникновений и спазматических сбросов напряжения, что единение и любовь, и то, как они впятером переплавлялись один в другого посреди бесконечного неба останется в такой же степени за пределами восприятия его бодрствующего сознания, как ранее его собственные, чисто сексуальные фантазии, находились за пределами понимания матери Изабель.

Зазвонил будильник, и Сен-Жак едва успел напомнить всем — Джун, Терри, Веронике, матери Изабель и самому себе — чтобы они забыли о случившемся, как только проснутся. Все согласились, а затем с хохотом выпали из неба каждый в свое отдельное «я».

Вероника и Сен-Жак проснулись друг рядом с другом. Они переглянулись, бодрые и более свежие, нежели им случалось быть вот уж на протяжении многих лет. Ни один из них не помнил того, что произошло между ними рано утром, когда симбиот Вероники достиг, наконец, критической точки в своем взаимодействии с ее нервной системой и начал воздействовать на ее сны точно таким же образом, каким воздействовал на сны ее мужа его собственный симбиот. В случае Вероники превращение запоздало на несколько дней из-за того, что она съела настолько меньше заплесневевшего хлеба, чем муж, и поселившейся в ней плесени потребовалось куда больше времени, чтобы размножиться до количества, способного оказать на нее воздействие.

Муж и жена улыбнулись друг другу, чувствуя редкую в последнее время взаимную симпатию и нежность, сами удивленные ею и не знающие еще, что кое-что действительно изменилось. Затем они разошлись, чтобы прожить каждый в отдельности совсем разные дни: Сен-Жак — заботясь об улучшении своих методов преподавания и выдумывая нескончаемые позиции и оргазмы, хотя, может быть, и не с той уже одержимостью, что раньше; Вероника — занимаясь со своими ученицами геологией и плаванием и предаваясь грезам о погружении в астрал и чудесах рая.

Им потребовался почти год, чтобы понять и принять, что они теперь значат друг для друга, и еще десятки лет, чтобы научиться полностью интегрировать свое существование в сновидениях и наяву. Где-то в течение этого первого года они вновь начали заниматься друг с другом любовью во плоти и в конце концов от их союза родилось двое детей. И в этих детях, а также в великом множестве их потомков во веки веков счастливо обитала сине-зеленая плесень.

От автора

Идеи моих любимых рассказов часто приходят ко мне в качестве своего рода иронического контрапункта к чему-нибудь другому, над чем я в тот момент работаю: обыкновенно идея, в общем, та же самая, но вывернутая так, что «выстреливает» в совершенно ином, зачастую же просто противоположном направлении. Отчасти «Джеймсбургский инкуб» произошел от идей, которые я обыгрывал в своем самом последнем романе «Паутины» с примесью того, что я в то время читал о сновидениях, демонологии и ведовстве. Все это в конечном счете соединилось и выкристаллизовалось вокруг Сен-Жака — который, в свою очередь, обязан своим существованием отчасти туманным воспоминаниям о раздражающе претенциозном учителе французского, которого я когда-то знал, отчасти же моим собственным страхам перед тем, на что бы могла стать похожа моя жизнь, окажись я когда-либо вынужден зарабатывать на хлеб преподаванием.

Льюис Шайнер ЧАШИ ВЕСОВ

Последний роман Льюиса Шайнера, «Заброшенные города сердца» (издательство «Бэнтэм»), вошел в список кандидатур на премию «Небьюла». Вскоре у него должен выйти нефантастический роман «Хлоп» (издательство «Даблдэй»), посвященный катанию на скейтбордах, анархии и честному слову. Также на выходе новая антология под его редакцией, издаваемая в пользу организации «Гринпис», которая называется «Когда доиграла музыка» (издательство «Бэнтэм»). Ранние рассказы Шайнера относятся в основном к научной фантастике. В последнее время он чаще пишет реалистические произведения и ужасы. Его рассказ «Тщетная любовь», опубликованный первоначально в сборнике «Потрошитель!» и перепечатанный в «Лучшей НФ года» и в «Лучшей фэнтези года» совершенно определенно относится к ужасам. Точно так же, как и «Чаши весов».


Есть у крыс такой поведенческий стандарт, его еще называют эффектом Кулиджа. Когда я изучала психологию в колледже, до того, как встретила Ричарда, до того, как мы поженились и задолго до того, как у меня появилась Эмили, я работала в лаборатории пятнадцать часов в неделю. Я чистила крысиные клетки и заносила данные в компьютер. Эффект Кулиджа был одним из тех экспериментов, о которых все слышали, но которых никто не производит.

Если вы подсаживаете новую самку в клетку самца, они спариваются несколько раз, а затем приступают к другим делам. Если, однако, самок все время менять, тогда совсем другая история. Самец буквально затрахает себя до смерти.

Кто-то якобы рассказал все это миссис Кэлвин Кулидж. На что она заметила: «Совсем как мой муж».

Это началось в июне, спустя несколько дней после первого дня рождения Эмили. Припоминаю, что дело было воскресной ночью; поутру Ричарду предстояло отправляться преподавать. Я проснулась оттого, что Ричард стонал. Вернее сказать, он как бы мычал, то громче, то тише. Тот же самый звук он издавал во время секса.

Я села в кровати. Как обычно, все одеяла были сбиты на мою сторону. Ричард лежал голым под одной-единственной простыней, невзирая на кондиционированный воздух. В тот день мы из-за чего-то поругались и я была еще достаточно сердита, чтобы испытать злорадство, глядя на его кошмары.

Он двигал бедрами вверх и вниз. Я видела холмик, похожий на палатку, который простыня образовала над его членом. Нет, он явно корчился не от страха. В тот самый момент, как я поняла, что происходит, Ричард выгнул спину и на простыне появилось мокрое полупрозрачное пятно. Я никогда раньше этого не видела, по краней мере, в таком клиническом варианте. Это было не особенно интересно и уж конечно не эротично. В голову мне ничего не лезло, кроме пятна. Я уже чувствовала его запах — как от воды, налитой в банку из-под апельсинового сока.

Я легла и отвернулась от него. Кровать закачалась — он проснулся. «Господи», — пробормотал он. Я притворилась, что сплю, пока Ричард вытирал кровать бумажной салфеткой. Минуту-другую спустя он уже снова спал.

Я встала посмотреть, как там Эмили. Она лежала в своей кроватке лицом вниз, разбросав руки и ноги, словно крошечный розовый коврик в виде медвежьей шкуры. Я коснулась ее волос, склонилась над ней, чтобы почувствовать запах ее шеи. Крошечная, совершенная по форме ручка вцепилась в одеяло.

— Ты все пропустила, маленькая, — прошептала я. — А могла бы увидеть, что тебе предстоит.

Я могла бы забыть об этом, если бы в ту же пятницу не позвонила Салли Килер. Кабинет ее мужа на факультете английского языка располагался рядом с кабинетом Ричарда.

— Слушай-ка, — сказала Салли. — Это все, наверно, ерунда.

— Прошу прощения?

— Я подумала, кто-нибудь должен дать тебе знать.

— О чем?

— Ричард в последнее время не… ну, я не знаю, не вел себя странно?

Я почему-то вспомнила ту его ночную поллюцию.

— Что ты имеешь в виду — странно?

Салли театрально вздохнула.

— Просто Тони мне кое-что рассказывал вчера вечером. Понимаешь, Энн, я знаю, что у вас с Ричардом кое-какие проблемы — это все нормально, можешь мне ничего не говорить — и я решила, что настоящий друг должен тебе это передать.

Салли не была моей подругой. Мы с ней всего лишь два-три раза вместе обедали. Я не знала, что мои семейные проблемы настолько общеизвестны.

— Салли, ты не перейдешь к сути?

— Ричард говорил с Тони про эту новую студентку. Вроде бы она из Израиля или что-то подобное.

— Ну, и?

— Ну и у Ричарда на эту девицу, похоже, слюнки текут. На него это как-то не похоже. Я хочу сказать — Ричард ведь даже не флиртует ни с кем.

— Это все?

— Ну, не совсем. Тони его спросил, в чем тут дело, а Ричард сказал: «Тони, ты просто не поверишь. Если я тебе расскажу, ты не поверишь». Это его собственные слова.

— Имя у этой загадочной женщины есть?

— По-моему, он вроде говорил — Лили.

Я попыталась представить, как Ричард с его редеющими волосами и щетинистыми усиками, с его очками и брюшком старается охмурить какую-то зарубежную красотку.

Салли сказала:

— Может, все это ерунда.

На следующий год открывалась новая ставка адъюнкт — профессора. Ричард и Тони оба числились среди претендентов. По общему мнению, преимущество в целом было на стороне Ричарда.

— Конечно же, ты права, — сказала я. — Я уверена, все это полная ерунда.

— Я бы только не хотела причинить вам какие-нибудь проблемы.

— Да нет, — сказала я. — Конечно, не причинишь.

* * *

В следующую среду Ричард позвонил и сказал, что вернется поздно. В кампусе гостил какой-то поэт с чтением своих стихов. Я это вычитала в газете. Чтение было назначено на восемь.

В восемь тридцать я усадила Эмили в нашу многоместную легковушку и поехала в Центр Изящных Искусств. Машину Ричарда на стоянке мы не нашли.

— Ну, малышка, — сказала я, — что ты об этом думаешь? Не пошарить ли нам по всяким сомнительным мотелям?

Она смотрела на меня огромными, прозрачными глазами.

— Верно, — сказала я. — Мы для этого слишком гордые. Мы просто поедем домой.

Доктор Тейлор в те выходные принимал гостей. Это был декан факультета — главным образом за счет того, что в молодости ему довелось быть редактором Большого Американского Писателя. Он в последнее время начинал попивать. Его жене пришлось научиться устраивать вечеринки — тогда он оставался дома.

Утром в день вечеринки я сказали Ричарду, что хотела бы пойти. К тому времени он привык, что я сижу дома и держусь от таких вещей подальше. Я ожидала признаков разочарования. Но он только пожал плечами.

— Тогда постаралась бы подыскать приходящую няню, — заметил он.

После общего ужина начались постепенные и казалось бы беспорядочные перемещения, которые неизбежно заканчиваются тем, что женщины собираются в одной части дома, а мужчины в другой. Большинство жен уже спустились вниз, убирать размокшие бумажные тарелочки и пустые бутылки из-под пива. Я осталась наверху с Джейн Лэнг, медиевисткой, и большинством мужей. Тейлор отпустил уничижительное замечание о женщинах-писателях и все принялись на него за это наскакивать. Потом Тони сказал:

— Я бы хотел, чтобы каждый сделал сексуально-шовинистическое утверждение, которое сам считает правдой.

Тейлор, уже несколько пьяный, заявил:

— У мужчин половые члены больше, чем у женщин.

Джейн добавила:

— Как правило.

Все засмеялись. Робби Шеппард, про которого считали, что он спит со своими студентками, сказал:

— Я вчера читал одну вещь. В Южной Америке был такой вид ящериц, который сейчас вымер. С ним было вот что: появился другой вид ящериц, который умел исполнять их брачные ритуалы лучше, чем настоящие самки. Все самцы трахали этих поддельных самок. Хромосомы, конечно, не совпадали, так что ящерят никаких не было. Весь вид задрал лапки кверху.

— Это было на самом деле?

— Я читал в «Уикли уорлд ньюс», — ответил Робби. — Наверно, было. Меня больше интересует — что из этого следует?

— Это просто, — сказала Джейн. — Когда речь идет о сексе, мужчины сами своей пользы не понимают.

— А я думаю, мужчины и женщины — это разные виды, — сказал Тони.

— Это слишком просто, — возразил Робби. — На самом деле у них противоречащие друг другу программы. Когда мы жили в пещерах, у нас были побуждения, предназначенные, чтобы произвести наибольшее число детишек от наиболее широкого спектра партнеров. Проблема в том, что побуждения эти остались, а пользы от них уже больше нет. Вот что произошло с этими бедными ящерицами.

— Ну, Энн, давай, — сказал Тони. — Теперь твоя очередь. Только посерьезней.

— Не знаю, — сказала я. — Пожалуй, я подпишусь под старым мнением, что женщины более эмоциональны.

— В чем эмоциональны? — сказал Тони. — Уточни.

— Верно, — подхватил Робби. — Поточнее и покороче. От этого на пятьдесят процентов зависит твоя оценка.

Я посмотрела на Ричарда. Он выглядел скорее рассеянным, нежели увлеченным соревнованием.

— Ну, мужчины всегда интересуются точностью, умеют измерять всякие вещи, — кое-кто засмеялся и я покраснела. — Ну, вы понимаете. Не хотят, к примеру, сказать «Я буду любить тебя вечно». Они предпочитают говорить: «В данный момент разумно предположить, что наши отношения продлятся по меньшей мере еще шесть месяцев». А я бы скорей оценила преувеличение. Чтобы он сказал — «вечно».

Тони кивнул.

— Неплохо. Рич?

— Значит, хотите, чтобы я высказался? Ладно. Это то же самое, что здесь пытался сказать Робби, только без лапши. Мужчины хотят женщин, а женщины хотят детишек.

Все примолкли; это мне точно не показалось. Первое, о чем я подумала, была Эмили. Что имел в виду Ричард? Что она ему не нужна? Что он ее никогда и не хотел? Я слыхала, иногда люди так себя чувствуют, когда в них стреляют. Никакой боли, только ощущение шока и потери, и понимание, что боль придет.

— Кстати насчет детишек, — сказала я среди общего молчания. — Мне надо позвонить домой. Прошу прощения. — Я вышла из комнаты и нашла телефон, сильнее всего желая оказаться подальше от Ричарда.

Вместо телефона я нашла ванную. Я умылась, заново накрасила губы и побрела вниз по лестнице. Там на меня наткнулась Салли и приподняла бровь.

— Ну?

— Что ну?

— Я полагала, ты пришла, чтобы посмотреть на нее.

— На кого?

— На Лили. Эту загадочную женщину. Все мужчины на факультете в нее влюблены. Разве ты не слышала?

— А она здесь?

Салли оглядела комнату. Большинство присутствующих женщин были мне знакомы.

— Сейчас я ее не вижу. Но минуту назад была здесь.

— И как она выглядит?

— Ну, маленькая, смуглая… привлекательная, наверно. Для тех, кому нравятся подведенные глаза и волосы под мышками.

— Как она одета?

— Кажется, я слышу в твоем голосе не просто праздное любопытство? В блузку, в красную блузку. И синие джинсы. В обтяжку.

— Извини, — сказала я, углядев наконец телефон. — Я должна позвонить домой.

Няня ответила со второго звонка. Эмили спала. Проблем не было. Я сказала: «Ладно, хорошо». Мне хотелось быть дома, с Эмили, мазать ее по животу малиной и чувствовать ее пальчики в своих волосах. Молчание слишком затянулось. Я сказала няне спасибо и повесила трубку.

Я была не в силах подняться наверх. Все равно сейчас там уже форменный мальчишник. Сплошные сальные шуточки и все прокурено. Стеклянная дверь выходила на задний двор. Я шагнула в темноту, вдохнув летний запах скошенной травы и продымленной коптильни.

Там Ричард меня и нашел, когда гости начали расходиться. Я сидела в шезлонге и смотрела на небо Далласа, в котором все лето напролет стоит красное сияние. Что-то связанное с городскими огнями и загрязнением воздуха.

— Чудесное представление, — сказал Ричард. — Просто так взяла вот и смылась, пусть все это треклятое сборище знает, что наш брак дал трещину.

— А он дал?

— Чего?

— Трещину. Наш брак. Мы расходимся?

— Черт, я не знаю. И уж конечно сейчас не время задавать такие вопросы. О, нет, только не начинай. Ну вот как мы будем уходить, когда ты так ревешь?

— Обойдем вокруг дома. Тейлор все равно слишком пьян, чтобы запомнить, попрощались мы или нет. Отвечай на мой вопрос.

— Я же сказал, что не знаю.

— Может, нам стоит это выяснить.

— Это еще что должно значить?

— Давай сделаем, как поступают все люди в таких случаях. Поговорим с консультантом или что-нибудь в этом роде.

— Ладно.

— Ладно? И это все? Просто «ладно»?

— Ты же на этом настаиваешь, не я.

— Замечательно, — сказала я, почувствовав вдруг головокружение, словно оказалась на краю обрыва. Неужели я правда делаю что-то необратимое? Только Эмили меня удерживала.

Потом я снова посмотрела на Ричарда и подумала: неужели я действительно хочу, чтобы этот человек был ее отцом?

— Замечательно, — повторила я. — Давай уедем отсюда.

Моя лучшая подруга Дарла разводилась два раза. Она мне посоветовала миссис Мак-Набб.

— О боже, — сказала я. — Это же будет так дорого. А она в самом деле поможет?

— Какое тебе дело до помощи? — ответила Дарла. — Это шаг номер один в том, чтобы избавиться от дрожи в коленках. Дальше пойдет легче, поверь мне. Разводиться во второй раз мне было не труднее, чем — ну скажем, шесть месяцев провести в гипсе.

В понедельник я долго сидела перед телефоном. Я взвешивала хорошие и дурные стороны нашего брака, бросая на чаши весов все, что только могла придумать. Все, что оказалось на хорошей чаше, было связано с деньгами: дом, страховка Ричарда, финансовая обеспеченность. Этого было недостаточно.

Нам назначили время для визита на следующее утро. Когда я в понедельник вечером сказала об этом Ричарду, он выглядел удивленным, словно забыл всю ту ужасную сцену. Потом пожал плечами и сказал: «Ладно, как хочешь».

Мы оставили Эмили у няни дома. Мне трудно было от нее оторваться. Ричард все время поглядывал на часы. Наконец мы все-таки ушли и поехали в центр города, к перестроенному дому в стиле «архитектуры прерий», неподалеку от Ист-Грэнд.

Миссис Мак-Набб была женщиной лет пятидесяти, пять футов одиннадцать дюймов ростом, тяжелой в груди и бедрах, с коротко стриженными волосами нескольких оттенков серого цвета.

Никакой косметики, одежда из натуральных тканей, мебель нейтральной окраски. На столике рядом с диваном одинокая и зловещая коробка бумажных носовых платков.

Когда мы оба уселись, миссис Мак — Набб сказала:

— Итак. Состоит ли кто-либо из вас в отношениях с кем-либо со стороны.

— Вы имеете в виду, э, в романтических? — переспросила я.

Ричард уже отрицательно тряс головой.

— Вот именно, — подтвердила миссис Мак-Набб.

— Нет, — сказал Ричард.

— Нет, — сказала я.

Миссис Мак-Набб посмотрела на Ричарда долгим взглядом, словно она ему не поверила. Я ему тоже не верила.

— В чем дело? — спросил он. Руки у него были сложены на груди с того момента, как он сел. — Я же сказал — нет, у меня нет никого на стороне.

Через несколько минут она нас разделила. Ричард ждал в приемной, пока миссис Мак-Набб задавала мне вопросы. Если я говорила что-нибудь о Ричарде, она заставляла меня перефразировать это утверждение так, чтобы оно начиналось со слов «Я думаю» или «Как мне кажется». О своих подозрениях насчет Лили я не упомянула. Потом я полчаса просидела снаружи, снова и снова читая одну и ту же страницу «Ньюсуик», не в силах понять, о чем там говорится.

Наконец Ричард вышел. Он был бледен.

— Готово, — сказал он. — Я ей заплатил и все такое.

Мы сели в автомобиль. Ричард сел за руль, но не стал заводить двигатель.

— Она спрашивала о моих родителях, — сказал он. Смотрел он не на меня, а на ветровое стекло. — Я ей рассказал, как мой отец всегда заставлял мою мать приносить ему почту, потом вскрывал и то, что ему было ненужно, бросал на пол. А матери приходилось ползать на коленях и собирать.

Он выглядел так потерянно, по-детски. Я вдруг поняла, что единственный, кроме меня, кто знает, через что мы оба прошли — это Ричард. Трудно было удержаться и не протянуть к нему руку.

— Она спросила меня, были ли они счастливы, — продолжал он. — Я сказал — нет. А потом случилось самое странное. Я вдруг начал ей все это объяснять. Разные вещи, про которые даже не знал, что я это знаю. Как я всегда считал, что моему отцу было бы так легко сделать мою мать счастливой. Что брак обязательно сложится, если только не бросать мусор на пол, чтобы другой подбирал. Не помню, говорила ли что-нибудь миссис Мак-Набб, просто во мне вдруг вспыхнуло понимание. Что я всю жизнь искал несчастную женщину, такую, как моя мать, чтобы показать, как легко я смогу сделать ее счастливой. Только я ошибался. Все-таки я не смог сделать тебя счастливой.

Удивительный, краткий миг близости ушел. Теперь я была у него «несчастной женщиной». Мне это не особенно понравилось.

— Я себя чувствую совсем выжатым, — сказал Ричард и заплакал. Не помню, когда я в последний раз видела его плачущим. — Не знаю, смогу ли я пройти через это снова.

— Это было только начало, — сказала я. — Мы еще совсем ничего не добились.

Он покачал головой и завел машину.

— Не знаю, — повторил он. — Не знаю, смогу ли я продолжать.

На том и кончились наши походы к консультанту. В следующий раз, когда я завела речь об этом, Ричард замотал головой и отказался обсуждать эту тему.

К этому времени он «задерживался на работе» по меньшей мере две ночи в неделю. Мне было неловко выслушивать его вымученные предлоги. Я представляла себе его в кабинете, со спущенными до колен штанами, и какую-нибудь оливковую одалиску, распростертую навзничь на его письменном столе. Она стискивает ногами талию Ричарда, раскрыв рот в экстатическом крике, а остальные сотрудники факультета, проходя мимо его двери, стыдливо отворачиваются.

Я никак не могла выкинуть это из головы. Я лежала по ночам без сна и терзала сама себя. Одним августовским утром я оказалась настолько не в себе, что позвонила Салли.

— Эта женщина, с которой якобы Ричард встречается. Лили или как ее там. Опиши мне ее.

— Ну, как описать неряшливую потаскушку, милочка? Что ты еще о ней хочешь знать?

— Мне нужны детали. Представь, что ты это делаешь для полиции.

— Ну, рост где-то пять футов шесть дюймов. Волосы каштановые, вьющиеся, только-только до плеч. Густой загар. Косметика, само собой. ПРОРВА косметики. Я уже говорила про волосатые подмышки?

— Да, — ответила я, — говорила.

В летнюю сессию Ричард каждый день вел занятия с часу до трех. Можно было предположить, что он еще не так далеко зашел, чтобы совсем бросить преподавание. В час пятнадцать я поднялась по мраморной лестнице на второй этаж Даллас-Холла в поисках женщины, которую описала Салли.

В большом зале никого не было. Я взяла себе чашку кофе и нашла Робби у него в кабинете.

— Привет, — неловко начала я. — Я ищу одну из студенток Ричарда. Ее зовут Лили или как-то в этом роде. Ричард забыл сегодня дома статью, которую должен был ей передать.

Он, конечно, ни на секунду не купился на мою выдумку.

— Ах да. Неотразимая Лили. Она где-то здесь крутилась. Я могу ей передать, если хочешь.

— Нет, не стоит. Я должна попытаться сама ее найти.

— Ну так ты ее не пропустишь. В ней росту всего пять футов и дюйм, кожа оливковая, светлые волосы до пояса и… ну, в общем, сама понимаешь.

— И титьки здоровущие, — с горечью докончила я. — Верно?

Робби смущенно пожал плечами.

— Ты сама это сказала, не я.

Описания не слишком-то совпадали. Я заподозрила, что Робби смотрел на нее не особенно объективно. Да и Салли тоже, если на то пошло.

Кабинеты выходили в большой зал, который был разгорожен на лабиринт комнатушек. Некоторое время я бродила по ним без всякого успеха. Прежде чем уйти, я заглянула к секретарше Тейлора.

— Я ищу студентку по имени Лили, вы не знаете, где она? Невысокая, волосы…

— Как же, знаю — самая потрясающая брюнетка в мире. Я бы, правда, не сказала, что она невысокая… О, да вот она идет.

Я обернулась, услышав цоканье каблучков по полированному полу.

— Спасибо, — сказала я секретарше и выбежала в коридор.

И замерла.

Она смотрела на меня не дольше, чем секунду-другую. Впоследствии я не могла бы сказать, высокая ли она или описать цвет ее волос. Все, что я видела, были ее глаза, огромные и черные, как у змеи. Было, наверно, нечто в химии ее пота или дыхания, на что я отреагировала на таком слепом, инстинктивном уровне. Я ничего не могла сделать, только смотреть на нее с отвращением и ужасом. Когда ее глаза наконец отпустили меня, я повернулась и всю дорогу до своего автомобиля бежала.

Я забрала Эмили от няни, отвезла домой и не выпускала из рук оставшуюся часть дня, до самого возвращения Ричарда. Молча я раскачивалась взад-вперед, сидя на краю дивана, вспоминая черноту этих глаз и думая: она другая. Она не нашего племени.

В ту пятницу Ричард вернулся домой к четырем. На полчаса опоздал, не более того. Эмили энергично ползала по гостиной, а я присматривала за ней с наибольшим вниманием, на какое была способна. Остальная часть моего сознания попросту онемела.

Ричард кивнул нам и прошел в заднюю часть дома. Я услышала, как закрылась дверь ванной. Я посадила Эмили в манежик и последовала за Ричардом. Слышно было, как льется вода за закрытой дверью ванной. Какая-то дикая бравада заставила меня преодолеть страх. Я открыла дверь и вошла.

Он стоял рядом с раковиной умывальника. В одной руке он держал свой член, а в другой — брусок мыла. Я чуяла запах секса, которым занимался он с этой женщиной; этот запах все еще лип к нему. Запах вновь вызвал то же самое отвращение, которое я почувствовала при ее виде.

Мы долго смотрели друг на друга. Наконец он выключил воду и застегнулся.

— Помой руки, — сказала я. — Ради бога. Я не хочу, чтобы ты что-нибудь трогал в этом доме, пока по крайней мере не вымоешь руки.

Он вымыл руки, а потом лицо. Утерся полотенцем для рук и аккуратно повесил его обратно на вешалку. Сел на закрытую крышку унитаза, посмотрел на меня снизу вверх, потом снова уставился в пол.

— Она была одинока, — сказал он. — Я просто… Я ничего не мог с собой сделать. Не могу тебе это толковее объяснить.

— Лили, — сказала я. — Почему бы тебе не назвать ее по имени? Думаешь, я не знаю?

— Лили, — согласился он. Слишком много удовольствия он получал от звука этого слова. — По крайней мере, теперь все открылось. Это почти облегчение. Я могу обсудить это с тобой.

— Обсудить со мной? Ах ты, ублюдок! Да с чего ты взял, будто я захочу что-нибудь слышать… хоть что-нибудь слышать о твоей дешевой маленькой шлюшке?

Он как будто пропустил мои слова мимо ушей.

— Каждый раз, когда я вижу ее, она другая. Она соблазняет меня снова и снова. И к тому же в ней еще это одиночество, эта потребность…

— Заткнись! Я не хочу этого слышать! Тебе что, вообще наплевать, что ты делаешь? Этот брак для тебя ничего уже не значит? Ты что, просто половой член с ногами? Может, тебя от меня тошнит, но неужто тебе нет дела до Эмили? Вообще?

— Я не могу… я бессилен…

Он не пощадил моего самолюбия даже настолько, чтобы говорить об этом в прошедшем времени.

— Ты не бессилен. Ты просто эгоистичен. Эгоистичный, безответственный мелкий паршивец.

Я заметила, что стою и ору на него. Это было на меня непохоже. Все было словно в лихорадочном сне. Я не чувствовала своего веса и было ужасно холодно. Выходя, я громко хлопнула дверью ванной. Собрала чемодан, посадила Эмили в коляску и выкатила наружу. Только когда мы уже поехали, она начала плакать.

Мне для этого понадобилось еще больше времени.

Дарла всегда знает, что делать. Она велела мне дорассказывать историю, а сама тем временем отвезла меня в банк. Я сняла с текущего счета все, кроме сотни долларов, и забрала половину сбережений. Потом она позвонила своему юристу и договорилась о встрече в понедельник утром. К полуночи я уже сняла квартиру на одного человека за углом от ее дома. Она даже напичкала меня снотворным, чтобы я заснула.

Несмотря на снотворное, первые несколько дней были тяжелыми. Я просыпалась каждое утро в пять и лежала так час, а то и дольше, а мысли мои тем временем ходили по кругу. Ричард сказал «Каждый раз, когда я вижу ее, она другая». И все, кого я про нее спрашивала, описали Лили по-разному.

Бессилен. Он сказал, что бессилен.

После недели такой жизни я поняла, что это не пройдет. Я оставила Эмили у Дарлы и провела вечер в библиотеке.

Еще в бытность мою лаборантом, когда мы с Ричардом только встретились, я посещала заодно курс английской литературы. Ричард первый год преподавал ассистентом, а я была влюбленной в него старшекурсницей. Мы вместе читали Йейтса, Мильтона, Блейка и Теннисона. И Китса — Ричард любил его больше всех.

Я нашла в «Избранных стихотворениях» Китса цитату из «Анатомии меланхолии» Бертона. «С помощью некоторых сопоставлений… Аполлоний обнаружил, что она является змеей, ламией, и все ее внешнее обличье, подобно танталову золоту… невещественно, все это просто иллюзия». Ламия имеет голову и грудь женщины и тело змеи. Она способна произвольно менять свой облик, чтобы очаровать любого мужчину. Подобно Лилит, ее духовному предку, она кормится теми людьми, которых обольщает.

Предстала бледная как смерть
Мне воинская сила,
Крича: — La Belle Dame sans Merci
Тебя пленила! [9]

Я поехала обратно к себе домой. Ночь была душная и спокойная. Предположим, думала я. Предположим, что это правда. Предположим, что ламии ДЕЙСТВИТЕЛЬНО существуют. И одна из них овладела Ричардом.

Тогда, подумала я, пусть пользуется им на здоровье.

Я отвезла Эмили домой и легла спать.

К началу второй недели настало время искать работу. Если повезет, да еще с помощью пособия на ребенка, я надеялась обойтись неполным рабочим днем. Мне несносна была мысль о том, чтобы отдавать Эмили в ясли хотя бы на полдня, но выбора — то не оставалось.

В девять часов я оставила ее у няни. Вернулась на несколько минут позже полудня. Няня встретила меня у порога. Лицо у нее было красным; она плакала.

— О боже, — сказала она. — Я не знала, где вас найти.

Не буду волноваться, сказала я себе, пока не узнаю, в чем дело.

— Что произошло?

— Я оставила ее только на пять минут. Мы гуляли здесь, во дворе. Зазвонил телефон и я вошла внутрь, и…

— Она поранилась? — произнесла я, хватая няню за руки. — Она жива? ДА ЧТО СЛУЧИЛОСЬ?

— Не знаю.

— Где она?

— Не знаю! — проскулила няня. — Она просто… исчезла!

— Давно?

— С полчаса. Может, меньше.

Я повернулась, чтобы идти.

— Подождите! — воскликнула она. — Я позвонила в полицию. Они едут сюда. Им надо будет задать вам какие-то вопросы…

Я уже бежала к автомобилю.

Подсознательно я, должно быть, сразу уловила все связи. Ламия. Лилит. Легенды о похищенных детях, высосанных досуха и превратившихся в вампиров.

Я точно знала, где сейчас Эмили.

Шины завизжали, когда я огибала угол, а потом еще раз, когда я нажала на тормоза. Я захлопнула дверцу машины, бросаясь к дому. Какой-то частью сознания я заметила, какой мертвой и сухой выглядит лужайка, заметила пожелтевшие газеты, не вынутые из пластиковых оберток. Остальное сознание целиком было занято именем Эмили, повторявшимся снова и снова.

Я не побеспокоилась звонить в дверь. Замок Ричард не сменил, а дверная цепочка не была накинута. Света внутри не было. Я почуяла слабый запах прокисшего молока.

Я бросилась прямо в спальню. Дверь была открыта.

Все трое были там. Ни на одном из них не было никакой одежды. Ричард лежал на спине. Лили склонилась над ним, держа в руках Эмили. Запах прокисшего молока усилился, и еще запах спермы, и запах нечеловеческого секса. Запах Лили. И еще было что-то, чего мои глаза не могли как следует различить в темноте — что — то вроде паутины, наброшенной на всех троих.

Лили повернула голову в мою сторону. Я снова увидела эти черные глаза, устремленные на меня без страха или сожаления. Я не могла также не обратить внимания на ее тело — широкая талия, маленькие обвислые груди. Я сказала:

— Отдай моего ребенка.

Она прижала Эмили к себе. Эмили посмотрела на меня и захныкала.

Меня трясло от гнева. На столике у кровати стояла настольная лампа и я схватила ее, задев столик и свалив на пол книги. Я взмахнула лампой над головой Лили и закричала:

— Пусти ее!

Лили выставила руки для защиты над головой, выронив Эмили. Я снова взмахнула лампой и она скатилась с кровати на карачках, словно животное, даже не пытаясь защититься.

Эмили расплакалась. Я подхватила ее и смахнула с ее лица пыль или что там это было такое.

— Возьми дитя, — произнесла Лили. Я до тех пор ни разу не слышала ее голоса. Он был хриплым и пришепетывающим, но по-своему музыкальным, как свирель. — Но Ричард мой.

Я посмотрела на Ричарда. Он выглядел одурманенным, едва сознающим, что вокруг него происходит. Он много дней не брился, а глаза, казалось, глубоко ушли в голову.

— Можешь забирать его, — сказала я.

Я вышла из комнаты спиной вперед, а потом повернулась и побежала. Я ехала домой с Эмили на руках, принуждая себя ехать помедленней, следить за дорогой, останавливаться на красный свет. За нами никто не гнался.

— Теперь ты в безопасности, малышка, — сказала я ей. — Все будет распрекрасно.

Я выкупала Эмили, накормила, завернула ее в теплое одеяло и баюкала на руках. Наконец она перестала плакать.

Полиция не нашла от Ричарда и следа. Дом был заброшен. Я сменила замки и выставила его на продажу. Лили, конечно, тоже исчезла. Полицейские только головами качали, когда выяснилось, что ее описания не совпадают. Что значит неопытные наблюдатели, говорили они. Так всегда и бывает. Ричард с Лили найдутся, уверяли они меня, скорее всего в каком-нибудь мексиканском отеле. Мне нечего беспокоиться.

В одну из ночей на прошлой неделе меня разбудил телефон. На другом конце провода кто-то дышал в трубку, тяжело, как будто с большим трудом. Я говорю себе, что это не Ричард. Просто обыкновенное сопение. Всего-навсего какой-нибудь посторонний, самый обычный телефонный хулиган.

Какое-то время я продолжала просыпаться в пять утра. Если ламии — это змеи, то у людей с ними не может быть потомства. Как и вампиры, они должны каким-то образом превращать человеческих детей в своих наследников. Не сомневаюсь, что именно это делала Лили с Эмили, когда я ее нашла.

Я ни о чем не могу рассказать, даже Дарле. Мне бы сказали, что я находилась под влиянием стресса. Меня засадили бы в какую-нибудь больницу. У меня бы забрали Эмили.

Как правило, она выглядит довольно счастливой. В ее облике нет никаких изменений, кроме обычных для здоровой растущей девочки. Она будет красивой, когда вырастет — настоящей сокрушительницей сердец. Но до половой зрелости ей еще далеко. А до тех пор я не буду знать, по-прежнему ли она моя дочь.

Время и так уже бежит слишком быстро.

От автора

Обучаясь в колледже в начале семидесятых, я прошел курс под названием «Библия как литература». Это было здорово, хотя теперь в нашей нынешней атмосфере религиозного экстремизма такие вещи уже невозможны. Мы осмеливались обращаться с христианством, как с любым другим мифом, как с источником аллюзий, метафор, сюжетов. Мы также обсуждали Библию саму по себе как литературное произведение — ставили вопросы, кто и в какое время написал различные ее части, какие более ранние произведения в нее вошли и почему те или иные из них были в Библию включены или остались за бортом. Я пополнил свой словарь несколькими выражениями вроде «псевдоэпиграфический» (друзья позже преследовали меня за употребление этих слов в разговоре). И еще я заинтересовался — и был даже несколько одержим — Лилит.

Лилит, как вы все помните, была первая жена Адама, которую выгнали из райского сада, так как она согрешила с демонами и так далее. Она — темная, сексуальная изнанка иудеохристианского мифа. Она — La Belle Dame sans Merci Китса, суккубы литературы ужасов, греческая ламия. Она — первая женщина-вамп и первый вампир. Она — Человекоподобие.

Я много лет хотел написать рассказ о Лилит. Еще я носился с мыслью написать парную историю к «Тщетной любви», рассказу, в котором маньяк-убийца излагает представления мужчин о женщинах. Мне хотелось охватить ту же тему с женской точки зрения, создать, если угодно, литературную «песню-ответ» вроде «Потанцуй со мной, Генри». Я в конце концев все равно бы написал нечто вроде представленного здесь рассказа, однако именно Эллен должен поблагодарить за то, что она подтолкнула меня к его написанию.

Нужно еще упомянуть, что, заканчивая рассказ и лихорадочно подыскивая название, я наткнулся на «Чаши весов», не вспомнив точно, где его впервые видел. Впоследствии я понял, что похитил его из блестящего, но еще неопубликованного рассказа о русалке, принадлежащего моей землячке по Остину Нэнси Стерлинг. Она была столь добра, что позволила мне сохранить название, за что я и приношу ей искреннюю благодарность.

Льюис Шайнер

Мишелл Росснер СЛОИ КАРТИНЫ

Мишелл Росснер родилась в Сан-Франциско и росла на Восточном побережье, на Западном побережье и в Юго-Восточной Азии. Она получила художественное образование, достигнув степени бакалавра изящных искусств по керамике и магистра изящных искусств по живописи; Мишелл поддерживает себя в форме, изготовляя маски для многожанровых представлений. Ее первый роман «Прогуливающаяся женщина», сильная и трогательная история о похожей на сны жизни аборигенов, получила премию Уильяма Кроуфорда за первый роман в жанре фэнтези. Она также лауреат премии Джона У. Кэмпбелла, присуждаемой лучшему новому писателю, за 1987/88 год. Действие ее последнего романа происходит в Сан-Хосе, штат Калифорния. «Слои картины», единственное стихотворение в этом сборнике, описывает через посредство воображения и воспоминания взаиморазрушительную связь между человеком и чужаком.

Дверь — словно рама вокруг картины:
Посреди комнаты, слегка наклонившись,
Стоит она.
Он лижет ее языком вдоль хребта,
Мокрой лаской окутывая каждый из позвонков.
Продвигаясь все выше, он достигает зачатков крыльев,
Лижет их с силой.
Она стенает от наслаждения.
После этого, стиснув ее покрепче в объятьях,
Он откусывает зачатки
И она начинает рычать от боли.
Он поглаживает ее спереди, вдоль двух длинных рядов сосков, Стремится утешить,
Сам себе говоря, что теперь она не сможет его покинуть.
Солнце ярко светит в окно,
Согревает ей спину,
По которой стекают две струйки крови
Сверху, от ее плеч,
Вниз, к его паху.
Он влезает на нее сзади.
Дверь снова открыта.
Композиция изменилась.
Она уже трижды рожала
Ярко раскрашенные геометрические фигуры.
Теперь они кучей лежат в углу
И пылятся.
Он сидит в кресле —
Больше мебели в комнате нет —
И смотрит, как стоит она у окна.
Протягивая скрещенные руки к солнцу,
Она напевает.
Он призывает ее к себе.
Она подходит и встает перед ним.
Он проводит рукой вдоль ее бедра,
Заставляя раздвинуть ноги.
Он готов
И без дальнейших приготовлений
Втаскивает ее на себя.
Оказавшись внутри,
Он начинает заискивать,
Тычется мордой в лицо ей и в уши,
Покуда, смягчившись,
Она снова не начинает петь,
Как будто он тоже солнце,
Жидкое и горячее, у нее внутри.
Она поглаживает его волосы,
Он же тем временем движется под нею и извивается,
Но стоит ей прийти в возбужденье,
И он не отваживается уже подпускать
Ее рот слишком близко к своему горлу.
Закрывается дверь нескоро.
Она выпрашивает у него одежду,
Надеясь спрятать остроконечные почки,
Набухшие на запястьях и на лодыжках.
Она досталась ему еще молодой
И теперь растет.
Она уже выросла вровень с ним.
Ему надо бы бросить ее,
Но он не в силах.
Наконец однажды,
Когда он поглаживает и щиплет ее за признак пола,
Она быстро сгибает ноги
И пытается распороть ему брюхо.
В следующий раз он к ней приходит с ножом.
Прижав ее к полу,
Он отрезает ее недавно проросшие шпоры.
Она делается бесстрастной
И теперь он может усаживать ее на себя без страха.
Наконец-то,
Обвившись вокруг нее,
Он трется о ее светлую гладкую кожу,
Изливает в нее содержимое своих бедер,
Медленно или быстро,
Как пожелает.
Комната залита солнечным светом,
Лишь в разбитом окне
Видно между краями осколков вечную ночь,
Что на самом деле царит снаружи.
Изломанное, под окном лежит ее тело,
Покрытие пола ее уже поглощает.
И вынужден он признаться себе,
Что знал всегда —
Она отыщет какой-нибудь способ бежать.
От автора

Этот гнусный стишок зародился довольно невинным путем — из мысленного образа, напоминающего картины Вермеера: вид сквозь дверной проем на комнату, залитую масляно-золотистым, кремовым светом. Никто сильнее, чем я сама, не был удивлен тем, во что это вылилось.

Брюс Мак-Аллистер КОГДА ОТЦЫ УХОДЯТ

Брюс Мак-Аллистер начал писать научную и сказочную фантастику в 1960–х. Его первый роман «Человечность Прим» вышел в первоначальной серии Терри Карра «Эйс Спешиалз»; второй — «Ребенок-мечта» — издан в прошлом году издательством «Тор Букс». Его рассказы часто появлялись в журнале «ОМНИ» и многократно перепечатывались. Он преподает писательское дело в Редлэндском Универститете, в городе Редлэндс, Калифорния.

«Когда отцы уходят» — первый прочитанный мною рассказ этого автора. Впервые он появился в антологии Терри Карра «Вселенная-12». Он прекрасно демонстрирует редкостную способность Мак-Аллистера говорить в литературе женским голосом. Он посвящен лжи, которую мужчины и женщины говорят друг другу, чтобы поддержать пошатнувшиеся отношения.


Когда он сказал мне, что сделался Там отцом, я с самого начала была уверена, что он лжет. При этом я думала о пяти годах после его возвращения, когда я все время была начеку, пяти годах, когда я молила его о ребенке; и еще я думала обо всей лжи, которую он мне преподносил. (Все они возвращаются и лгут).

Я была уверена, что он лжет.

В небесной комнате стояла ночь. Мы были нагими и мокрыми от очередного запрограммированного дождя и снова лезли руками один к другому с добродушным разочарованием и смехом, потому что тонкое, как бумага, энергетическое поле не позволяло нам прикоснуться друг к другу.

Ограничения были очень важны.

Скоро один из нас прикажет компьютеру комнаты задействовать шаблон — новый узор, по которому нам предстояло вслепую шарить руками, отыскивая отверстия, через которые мы сможем добраться друг до друга.

Ограничения были чрезвычайно важны.

Немного спустя, если все пойдет как следует, мы будем ползать по полю, как животные — два изголодавшихся тела, уже не желающих принимать ограничения так добродушно.

Это была карецца, игра, которую по моим подозрениям Джори любил, хотя трудно тут говорить с уверенностью. Единственное, насчет чего я была уверна, это галлюциногены и феромы. Их-то он точно любит. Только их.

Он вполне способен внезапно отодвинуться от шаблона, пристально посмотреть на меня и скрыться в ночи.

А если он останется, если он действительно пробудет со мной достаточно долго, чтобы это произошло, то сие событие будет со мной столь же мало связано, как взрыв какой-нибудь второсортной новой звезды в далекой галактике. Я увижу это в его глазах: душой он все время будет находиться в ином месте. И в заветный миг он будет принадлежать себе и только себе — и только Там.

Я возлагаю вину на галлюциногены в такой же степени, как на все остальное. Я ревную к «Лунному Свету», «Звездным Людям», «Любви Шварцшильда» и «Мигалочке». Они — его истинные возлюбленные.

Когда он заговорил, я было решила — он обращается к комнатному компьютеру. Но голос его все лился; увеличенные изображения звезд безумно подмигивали сквозь электронное стекло, лунные лучи ниспадали на наши обнаженные плечи, словно холодные синие одежды. Он говорил со мной.

— Мне очень жаль, Доротея, — говорил он. — Как сказал однажды давно умерший поэт, я — «человек, ушедший от долга, человек, ушедший в свой мир». Я должен был рассказать тебе давным-давно, но не рассказал. Почему? Потому что это ужасно, столь же, сколь и прекрасно.

Он умолк, такой расчувствовавшийся, такой мучимый раскаянием; затем продолжил:

— Когда я был Там, Доротея, когда звездные камеры были у меня за спиной и вся вселенная лежала у моих ног, когда я был столь же далек от родного мира, как если бы я умер, тогда, Доротея, я завел себе любовницу с иной планеты и она выносила мне сына. Я сам не могу в это поверить, но это правда, и час настал.

Какая патетика. Какая рисовка. Он играл перед какой-то невидимой мне обширной аудиторией.

И он лгал.

Говорят, что те, кто уходит Туда — «диплосы», «ходоки» и «приветники» — возвращаются лжецами из-за того, что они там видят, из-за сна в звездных камерах, из-за того, что им снится во время до боли медленного продвижения сквозь концентрические кольца последовательности ускорителей, сверхсжатие, стыковку световых конусов и чудеса мигающих дыр. Эти сны (если верить слухам) полны видениями извечных параллельных вселенных, всевозможных альтернативных миров — где Гитлер сделал то и не сделал это, где Христос был и где его не было, где никогда не протекал Нил, где Джори не улетал или, если он улетал, я не укладывалась ждать его во сне.

Все это их изменяет. Они возвращаются, повидав то, чего нет, но что могло бы быть; то чего нет, но в то же время и есть — где — то. И поскольку они возвращаются лжецами в мир, ставший старше на пятнадцать лет, то для любого мужчины или женщины, пожелавших стать диплосом, ходоком или приветником, всегда найдется работа. Они — агнцы, отдаваемые на заклание ради нас всех.

Я не знаю, порождают ли ложь Джори иные вселенные, в которые проникало его сознание, или же это обыкновенная патология. Я только знаю, что иногда я разделяю с ним его ложь, а иногда нет. Бывают даже случаи, когда я люблю его ложь, хотя мне неловко говорить это. Когда мы вместе лежим на узенькой полоске песка рядом с нашим домом и занимаемся любовью по-простому — рокот волн милосердно скрадывает журчанье труб большой фабрики — мне хочется этой лжи, я прошу ее на свой лад и он дарует мне ложь:

— Доротея, любовь моя, я знал многих женщин, ненасытных женщин, словно вышедших из самых диких снов сатира. Я знал женщин в каждом порту Империи — от Данданека II до Миладен — Пой, от Глостерова Тупика до Чертовой Норы, от огромных кремниево-метановых заливов Торизона до антигравитационных Ступеней Сердца — и ни одна из них не может сравниться с мягчайшим прикосновением твоей кожи, с простой лаской твоего дыхания.

Этих портов не существует. Пока не существует. Никаких оживленных космических трасс, никаких пиратов из Гиперпустоты, никакой Империи. Никакого романтичного Пограничья, от которого семена человечества распространяются все дальше сквозь галактики, столь обширные и удивительные, что от их величия перехватывает дыхание. В конце концов, мы живем в куда более простой, приземленной вселенной.

Но когда он говорит со мной вот так, мой мир становится вдруг грандиознее, порты, о которых он рассказывает, делаются реальными, как Сан-Франциско, женщины — страстными, как в легендах, а сама я, Елена из Новой Трои, сжимаю в руке странное и прекрасное яблоко.

Я могла бы ответить ему «И какой же она была, Джори?» Я могла бы разделить с ним и эту ложь и спросить «Ты хоть раз видел своего сына, Джори?»

Но это больно. Это слишком больно.

— Что ты хочешь этим сказать — «час настал»? — спрашиваю я со вздохом.

Он отворачивается и смотрит на темные холмы, окружающие наш дом.

— Он приедет жить с нами, — говорит он.

Я прикрываю глаза.

— Твой сын?

— Конечно, Доротея.

Я ненавижу его за это.

Он знает, как это больно. И знает, почему.

Мы встретили Там три расы. Первые две — ближайшие к нам на протяжении многих световых лет — действительно человекоподобны, что является (по крайней мере, для некоторых) очевидным доказательством теории «засеивания» человечеством нашей солнечной системы. Третья раса, загадочные климаго, настолько чужда нам, что вместо враждебности или алчности мы столкнулись с пугающей щедростью, получив от них подарки вроде энергетических полей, кристаллического сна и звездных камер. В обмен они не просили ничего, кроме доброй воли. Нам это было непонятно. Мы вообще их не понимали.

Нам (как мы решили) нечему было учиться и нечего приобретать у двух человекоподобных видов, маленьких деболитов и флегматичных отеан. Мы игнорировали их и завидовали вниманию, которое уделяли им климаго. Казалось, мы боимся того, что могут в конечном счете сделать эти два гуманоидных вида с дарами климаго. В конце концов, мы-то хорошо знали, что значит быть «людьми».

— Ты не спрашивала, но я тебе все равно скажу, — говорит он.

Он последовал за мной на берег, к оставшимся от прилива лужам, где я пыталась сосчитать виды неогастропод, чтобы сравнить их с теми, которые перечислялись в книге, отпечатанной на целлюлозе пятьдесят лет назад.

Он выглядит трезвым, деловитым. Это ничего не значит. Безразличный к пыхтению фабрики у него за спиной, он задумчиво смотрит в море и произносит:

— Она, конечно же, была отеанкой. Бедра у нее были как стволы деревьев, тело — мускулистый кулак. Покрывавшая ее шерсть, гладкая, как у соболя, блестела, как золото, в свете заката тамошней звезды. Она была ребенком по их стандартам, но вдвое старше меня и ее широкие, темные глаза были, так же как и мои, полны грез. Так это и случилось: мы оба были мечтателями. Я слишком долго пробыл вдали от дома.

Трогательная история, и по-своему убедительная. Отус и правда тяжелый мир, с густой атмосферой, и поверхности его достигает меньше света, чем на Земле. Глаза отеан, в свою очередь, более к свету чувствительны, тела у них более коренасты, легкие привычны к большему содержанию кислорода. И хотя они куда больше похожи на нас, чем маленькие деболиты, Землю они не выносят; они не выдержали бы здесь и дня, даже в легком дыхательном снаряжении. (Некоторые утверждают, что это фотофобия; другие полагают, что все дело в особенностях внутреннего уха; еще одни — что в головокружении, вызванном скачками внутрисосудистого давления).

— Я был пьян от густой кислородной смеси их воздуха, — рассказывает Джори, — и даже не почуял ее чуждости. За всю долгую ночь моя бедная слепая страсть ни разу не захромала.

Я вспоминаю, что еще придает этой истории достоверность: отметины — десятки крошечных отметин, как бы от зубов, у него на груди и на внутренних сторонах рук. Они у него там все время, сколько я помню, хотя я ни разу про них не спрашивала, предполагая, что они оставлены какими-то медицинскими инструментами во время подготовки к путешествию.

Внезапно Джори мрачно произносит:

— Нет, я никогда не видел мальчика. Я покинул Отус задолго до его рождения.

Все это почти убедительно. Почти. Но не совсем.

1. Люди и отеане могут копулировать, но оплодотворение при этом невозможно: выделения отеан токсичны. И даже сумей сперматозоид выжить, ему бы не удалось проникнуть в яйцеклетку; а если бы проник, хромосомы бы не смогли образовать правильное веретено деления.

2. Джори никогда не был на Отусе.

Однажды, вскоре после его возвращения и моего пробуждения, Джори сказал мне: «Что выиграет человек, завоевав Вселенную, если при этом он потеряет себя? Однажды променяв, этого уже не купишь». Он кого-то цитировал, я уверена. Но я не спросила и он не пояснил.

Некоторое время он молчал, а потом прошептал голосом, хриплым от скорби: «Они солгали мне, Доротея, в точности, как они лгут нам всем», — и он заплакал. Я обняла его и прижала к себе. И не выпускала.

Это был человек, которого я знала. С тех пор я его не видела.

Я определила четыре вида скальных ракушек, но на это ушло почти пять часов. Если верить книге из целлюлозы, пятьдесят лет назад я бы нашла в четыре раза больше за вдвое меньшее время.

Фабрика стоит здесь тридцать пять лет, хотя она отрицает, что ее трубы когда-либо сбрасывали связывающие кислород вещества в чувствительную прибрежную зону.

Лжецы так близко, Джори.

Теперь я припоминаю кое-что еще.

Четыре года назад, вскоре после того, как мы выстроили пристройку, Джори получил по почте ленту. Он ничего не объяснял, а я ничего не спрашивала. Так у нас заведено. Но однажды я прослушала эту ленту и просмотрела.

Я проходила мимо его новой комнаты, которую он построил себе для уединения. Раньше я никогда возле нее не задерживалась, но на сей раз остановилась, потому что услышала голос.

Он звучал достаточно безобидно-механический и временами переходящий в писк, словно голос дешевого компьютера. Но когда я попыталась понять, что он говорит, то осознала, что это вовсе не искусственный голос, и язык, который я слышу — не земной язык.

Оказавшись возле двери, я бесшумно вошла внутрь и остановилась.

Джори сидел у экрана спиной ко мне и по тому, как он смотрел на экран, я с уверенностью поняла, что на экране лицо — лицо, которому принадлежит этот голос.

Я сделала один шаг и увидела экран.

Лица не было. Вместо этого экран заполнял чужеземный ландшафт — фиолетовые утесы и алые ущелья, омытые неземным светом. Вся сцена дрожала, словно выставленный на солнце яркий ковер.

Голос все лопотал. Джори все сидел, точно загипнотизированный. Задрожав, я быстро ушла.

Тем вечером я снова умоляла его. Я не могла думать ни о чем, кроме ущелий, странного света, дрожащего экрана. Я тогда еще верила, что ребенок, откуда бы он ни взялся, сможет стереть эти странности из души и сердца человека, которого я любила; человека, которого, как мне казалось, я знала.

* * *

Несмотря на величайший из даров климаго, очень немного людей путешествовало Туда. Как давным-давно поняли наши технократы, с исследованием космоса лучше всего справляются машины, а не уязвимые существа из плоти и крови.

Есть, однако, одна проблема, с которой не могут справиться машины — то бишь, не могут справиться без риска нанести дипломатическое оскорбление. Эта проблема — установление Деловых Отношений, политических и коммерческих связей между разумными существами и их мирами.

Деловые вожди хорошо сознают риск, и потому все диплосы межзвездной политики, ходоки и приветники межзвездной торговли, да изредка «регистраторы» межзвездных исследований всегда обычные мужчины и женщины. Все они подписывают контракт ради денег (по их собственным утверждениям), все они тотчас же получают от нанимающих их государственных департаментов, международных корпораций и глобальных картелей дипломатические или корпоративные звания; и всем им имплантируют в черепа маленькие компьютеры.

Чтобы сделать их тем, чем они не являются.

Чтобы сделать их тем, что так необходимо остающимся на Земле.

— Она была деболиткой, Доротея, — мука его безмерна; признание его искренне, выстрадано. — Прости меня, пожалуйста. Я знаю, немногие женщины смогли бы простить, но все-таки я прошу тебя, потому что знаю — ты сможешь понять меня лучше, чем большинство, — следует пауза, исполненная значения. — Я делил трапезу — какую — то костлявую разновидность грызуна и перебродившее питье из листьев местной растительности — с комиссией из семи провинциальных полуфараонов. Она была их курьером. Той же ночью, но позже, она нанесла визит в мои апартаменты, доставив срочное — и, могу прибавить, лестное — послание от Самой Фараонессы. Я опьянел от их адской «тульпы», Доротея. Иначе я никогда не смог бы сделать того, что я сделал — прикоснуться к подобному телу, столь маленькому и хрупкому, с лицом, как у клоуна, с кожей, напоминающей туго натянутый пергамент, кроме тех мест, где растут скользкие водоросли.

Он прижимает к щекам ладони. Подается вперед. Шрам его больше уже не красный.

— Я видел мальчика два года спустя, — говорит он. — Я едва смог вытерпеть его вид.

Кажется, он готов упасть.

— Господи боже, — шепчет он и начинает потихоньку всхлипывать.

Я встаю. Он, вероятно, говорит искренне. Он, вероятно, сам верит в то, что описывает. Тем не менее, я обвиняю его и с обвинением приходит ненависть.

1. Для человека продолжение рода с деболитом не более вероятно, чем с овцой.

2. Джори никогда не был на Деболе.

3. Джори не верит в бога, имя которого поминает всуе.

Дебола — небольшая планета, лишенная вращения. Ее обитатели — как фауна, так и флора — теснятся в зоне сумерек между вечным солнцем и нескончаемой ночью, в той области разумных температур, которую эта зона составляет. Деболиты намного меньше людей; собственно говоря, они не крупнее праобезьян, шнырявших по берегам земных рек сорок миллионов лет назад, периодически попадая в брюхо гигантским рептилиям. Черные водоросли, кормящиеся выделениями их кожи, способствуют изоляции от холода, так же как жировые отложения вокруг жизненно важных органов, придающие деболитам опухший, неуклюжий вид. А природная фиолетовая окраска кожных покровов оберегает их от мучительной смерти из-за ожогов ультрафиолетом.

К деболитам космическая эпоха пришла бы естественным путем только через пять тысяч лет. Поэтому человечество ими интересуется — меньше некуда. Зато климаго интересуются. Это нас озадачивает. Чего они там нашли?

Я принимаю капсулы с феромой и стараюсь не сетовать. Чтобы сохранить в неприкосновенности состав бактерий на коже, мы не моемся. Воздух от наших усилий наполняется кошмарным рассолом, так что у меня першит в горле.

Копулянты — словно огненные муравьи, снующие по глазному дну. Голова моя кружится, как никогда в жизни. (Какая же доза на этот раз? И какой серией он воспользовался? Не развивается ли у меня аллергия? Ненавидит ли кто-нибудь эти штуки сильней, чем я?)

Мы извиваемся, как безумные. Дыхание у Джори тяжелое из-за обонятельных усилителей и стероидной бомбардировки, а я делаю все, что в моих силах, чтобы копировать его страсть, несмотря на угрозу, что сработает перистальтика.

Внезапно Джори чужим голосом заявляет:

— Ты опять не захочешь поверить мне, как всегда. Это твое право, Доротея. Но я должен попытаться тебя подготовить.

Я вздрагиваю, затем вздрагиваю еще раз. В комнате тепло, тепло до тошноты, но тело Джори перестало двигаться. Что он выдаст на этот раз?

— Она была климаго, Доротея. Я говорю «она», чтобы тебе… чтобы нам обоим легче было понять происшедшее. Можешь не тратить усилий, доказывая, что подобное невозможно, потому что это возможно, это УЖЕ случилось. Климаго — щедрая раса. Они подарили человечеству секрет звездных камер; они дали нам кристаллический сон и энергетические поля. А одному из людей — мне, Джори Корийнеру — они подарили кое-что еще.

Он делает паузу; рот его открыт, челюсть ходит ходуном.

— Нет нужды рассказывать тебе, как они выглядят. Ты и сама знаешь.

Я молчу; тошноте не видно конца.

Откуда бы мне знать облик климаго? Те, кто возвращается с их описаниями, все сплошь лжецы и, похоже, ни одно правительство на Земле не заинтересовано в том, чтобы развеять завесу тайны. Даже средства информации утверждают, будто не могут сделать ни снимков, ни записей — хотя бы с тех климаго, которые посещают Землю. (Что они, такие скромные? Или настолько соответствуют каким-то ужасным архетипам, что при виде этого смирные массы землян взбунтуются и разрушат свои же города, требуя немедленного прекращения дипломатических отношений?)

Но, как и все остальные, я собирала описания — многие десятки описаний. Заключенный в многокамерную раковину наутилус с радиоактивными щупальцами? Паукообразное, синее, словно кобальт или фуксин, либо полосатое, как старинные барбарильи? Двудольчатый летающий мозг? Плотно сжатый мускул с «гироскопическим» метаболизмом? Кремниевые призраки? Колониальные моллюски, больше похожие на стилизованный череп, нежели на съедобных ракушек? Что же выберешь ты, Джори?

— Как знаешь ты, я уверен, и то, — продолжает он в это время, — каким образом удается им выживать на своей недоброй планете вот уже двести миллионов лет. Я уверен, что это тебе известно.

Может быть, и известно. А может быть и нет. Я слыхала рассказы — и решила им поверить — про то, какие они кудесники симбиоза, эти климаго. Про то, что их мир — это скопище алчущих хищников, острых как ножи жвал, смертоносных панцирей, исторгающихся из тел желудков, которые могли потребить миллионократно всех до единого климаго на планете — и потребили бы, если бы не одна отличавшая их от нас черта: умение приспосабливаться, сотрудничать, помогать и получать помощь.

Тут дело не просто в числе извилин, хотя климаго определенно столь же разумны, как земные китообразные и Homo erectus, что бы там ни означало слово «разумный». Дело в тех мириадах способов сотрудничества — сосуществования — которые позволили им превзойти все остальные виды на родной планете. Обезьяноподобные существа (как утверждают ходячие россказни) вот уже много эпох ссужают им свои хватательные руки. Огромные динозавры обеспечивают климаго транспортом и «величайшей способностью манипулировать окружающей средой». Безмозглые кишечнополостные делятся с ними своей питательной плотью во времена голода и засухи. И бесчисленное число других. Помогающих и принимающих помощь.

В обмен на их услуги климаго — терпеливые и наделенные способностью к телепатии — предоставляют информацию и органы чувств, необходимые, чтобы вывести незрячих в дневное время ящеров на новые виды добычи, чтобы помочь покрытым перьями обезьянам опережать на шаг множащихся врагов, чтобы дать вечно неизменным медузам способность предвидеть неизбежные изменения в гигантских системах фьордов, где дышат приливы.

— Ты сможешь понять, почему это случилось. Она тоже была приветником — с их стороны — а я был одиноким человеком. Как прилежный исследователь человечества, она поняла, что означает мое одиночество; она поняла, что по социальным потребностям люди не совсем сходны с климаго, которые не страшатся одиночества, но скорее напоминают земных бутылконосых дельфинов, ужасно страдающих, если их отделить от себе подобных.

Джори делает паузу, отводит взгляд и вздыхает. Я чувствую запах полупереваренной пищи. Я чую собственную желчь. Мир плывет.

— Потребность, живущая в ней, была необъятна, — говорит Джори, — потребность помочь, потребность сотрудничать, потребность приручить существо, которое при других обстоятельствах могло бы стать хищником. И необъятной была потребность, живущая во мне — потребность найти сородича, существо, которое мог бы опознать с помощью самых примитивных средств.

Я по-прежнему стою на четвереньках, не в силах пошевелиться; подступающий ужас усиливает дурноту. Глаза Джори надо мной пылают космическим багрянцем и металлическое дыхание тошноты движется сквозь меня, словно металлический прилив. Это все феромы, да, и пот, и андростенол, и все остальное — но еще одна причина в том, что стоит у меня сейчас перед глазами. Догадывается об этом Джори или нет, но я действительно отчетливо представляю себе его приветницу — климаго. Представляю в том варианте, который чаще всего встречается в описаниях, и это единство мнений вселяет в меня ужас.

Я вижу перед собой человека столь одинокого, столь безумного после многих лет неестественного сна, столь извращенного до самых глубин своей замкнутой души, что он в силах заставить себя прикоснуться к… червю, слизню, к жировым валикам, нанизанным на хрящевую ось, с мордой (осмелюсь ли я назвать ее лицом?) словно у миноги, с абразивными костяными пластинами, с сотнями крошечных отверстий, медленно, как мед, вытягивающих кровь из груди этого человека, из внутренней стороны его рук и бедер, и…

Каким-то образом я оказываюсь на ногах. Я шатаюсь. Я выбегаю из комнаты.

Шаги, преследующие меня — словно удары сердца.

Когда я добираюсь до ванной, тошнота наконец получает выход. Феромы придают рвоте мертвенный запах.

Позади меня раздается бесплотный голос:

— Это было совсем не так, — скулит он. — Почему ты не можешь попытаться понять?

Я начинаю плакать.

— Это было прекрасно, — говорит он, наивно веря, будто слова могут что-то изменить. — Она сделала так, что это было прекрасно. Они невероятно прекрасный народ, Доротея.

Мгновение назад это были слезы. Теперь это смех. Вот я — стою на коленях среди собственной амбры, словно совершая ритуал поклонения утопленной в пол ванне, как будто поверила в самую невероятную ложь из всех. Отметины от зубов, восторг… Это могло быть так, да. Но другое — нет.

ТОЛЬКО НЕ РЕБЕНОК.

Я бешено оборачиваюсь к Джори.

— И кто же выносил для нее зародыш? Какая-нибудь подвернувшаяся кстати услужливая отеанка, прибывшая с дипломатической миссией? Если это возбуждает твою фантазию Джори, так только кивни — и мы сделаем запись. Только вот удивляюсь я, Джори. Как же он до нас доберется? В камерах чересчур уж долго. Прилетит на косервной банке с крошечными ретроракетами? Или в сверхсветовом портфеле? Климаго ведь маленькие, ты же знаешь.

Джори изумленно смотрит на меня, глаза у него совсем детские. Я могу его сейчас убить, а он об этом даже не знает. И я убила бы его, я уверена, окажись рядом что-нибудь острее сушилки или зубной щетки. Этот человек — этот человек, который в течение пяти лет выказывает так мало интереса к женщине, с которой живет, человек, не слышащий моих мольб — предлагает мне теперь ложь, надеясь получить взамен мгновенное отпущение грехов.

Он делает шаг ко мне, берет меня за руку. Я с рычанием отворачиваюсь, но не отдергиваю руки.

Джори все смотрит на меня тем же взглядом. Он качает головой, он страшно задет.

— Сын есть, Доротея, да, и — да, он действительно очень маленький, как ты и догадалась. Он больше климаго, чем человек — он инородный, да, но он разумный, и неравнодушный, и обладает способностью нас любить. Неужели ты не можешь, по крайней мере…

— Перестань! — кричу я, зажимая уши руками. От моего тела пахнет, как от выгребной ямы.

Теперь Джори делается рассеянным. Он медленно поворачивается, смотрит на закрытые окна. Я опять закричу; я не смогу вынести того, что он скажет.

— Сын есть, да, — начинает он заново. — И он совсем не маленький. Он мутант, Доротея, он еле жив и не смог бы перенести звездных камер. Он — жалкое существо и заслуживает нашего сострадания. У него голова человека и тело голожаберного; он плачет, как человеческий младенец, но если его неправильно держать, начинает выкашливать свои экскременты. Ученые-климаго изучают его много лет, но теперь я хочу, чтобы он был со мной, и его мать — благородная душа — согласна. Столь многое там вызывает у ребенка аллергию; быть может, здесь ему будет лучше. Если только он переживет путешествие. Если мы сможем его полю…

Я бью Джори. Я бью его по виску, по шраму, ощутив при этом кулаком металлический край той штуковины, что вставила туда корпорация. Штуковины, которая помогла Джори сделаться тем, что он есть.

Кожа расходится, обнажая металл. Джори отшатывается, хватая меня за запястье. Начинает сочиться кровь.

Я выкрикиваю что-то такое, чего ни один из нас не понимает. Джори спокойно говорит:

— Смирись с этим, Доротея. Скоро он будет здесь.

Джори покидает меня; я остаюсь в ванной и продолжаю плакать.

Несколько дней после этого мы с ним не видимся.

Я была бледной девчонкой и не утратила бледности до сих пор. Никакое количество ультрафиолета любой концентрации не в силах этого изменить, при всех-то моих английских и ирландских генах. К тому же у меня крупная кость — большие руки деревенской бабы, переплетенные жилами и венами, и бедра, которые так и собирают на себя синяки. «Дочь племени, лишенного мясистости», как говаривал мой отец.

Интересно, какой я вначале показалась Джори.

Более смуглого человека, чем он сам, я отродясь не видывала. Кожа у него самого темного оттенка оливкового цвета — «проклятие» (по его собственному выражению), оставленное ему в наследство беззаботными предками из числа американских негров и индейцев.

Лицо Джори, когда он поворачивается в профиль, напоминает боевой топор из какого-нибудь древнего сна. Поначалу это меня пугало.

Я выросла на одной из последних ферм — гигантов на среднем западе Америки. Нет, так неточно. Я выросла дочерью старшего администратора одной из последних ферм-гигантов на среднем западе Америки. Это совсем другое дело. Мы жили в большом оштукатуренном трехэтажном доме в викторианском стиле в Сидар-Фоллз, в часе вертолетного лета от Фермы. По-настоящему вырости на ферме — это совсем другое.

Джори, в свою очередь, был сыном Детройтского Гетто Славы — проекта, затеянного загнанной в угол либеральной администрацией во времена спада за два десятка лет до его рождения. Каждое мгновение его жизни субсидировалось гражданами, которые в наиболее благородном состоянии духа преисполнялись самодовольного «сострадания»; в наиболее дурном — рассудочной нетерпимости; и ежедневно на 1,439 минут — апатии и равнодушия. Джори это было известно. Он рос с сознанием этого — 1,44 минуты ежедневно.

Много лет я мечтала о карьере, каким-то образом связанной с волшебными науками гигантской фермы. На самом деле, конечно же, я при этом искала способа не покидать дом — такой профессии, при которой могла бы сохранить свои маленькие пристрастия, первые привязанности, драгоценные воспоминания о матери и отце, всю жизнь счастливо работавших на Ферму. Отец — громогласный, горделивый администратор; мать — молчаливая закройщица генов, любовь которой к своей работе ясно прочитывалась в ее спокойных глазах.

Последний раз я видела Ферму накануне отбытия Джори. Мне было двадцать восемь лет. Машины, как прежде, были невероятными — огромные ядерные комбайны, компьютеризованные плодосборщики — «осьминоги» и «танцующие копалки». Не меньше благоговения вызывала земля — темная, ровная почва с идеально подобранным pH, протянувшаяся от горизонта до горизонта. Но теперь все это было скучно. Неужто это тот самый мир, которому я в своих грезах так долго придавала романтические черты?

Профессией, которую я в конце концов избрала — в трезвомыслящем возрасте четырнадцати лет — была ветеринария. Не та, что занимается комнатными животными (я знала, что эта отрасль переполнена специалистами), а сельскохозяйственная ветеринария (о которой я не знала ничего вообще).

Я уже достигла четвертого года университетского обучения, как окружающий мир вдруг изменился. Я обнаружила, что в нем есть люди и мечты о ветеринарии начали тускнеть.

Однажды я обнаружила в мире юношу по имени Джори Корийнер, и прежние мечты уж больше не возвращались.

Я встретилась с ним на одном из обедов, которые мои родители давали для практикантов из «Хаддлстон Индастриз». На сей раз их было двенадцать — как обычно, мужчин и женщин поровну — и Джори среди них невозможно было не заметить: смуглый, самоуверенный, пугающий, окутанный ореолом громких слухов — в общем, самое притягательное из всех существ мужского пола, встречавшихся мне в моей замкнутой, ограниченной штатом Айова жизни.

Поначалу он меня сильно невзлюбил, теперь мне это известно. И не без причины. Он знал, кто я такая и панически боялся неизбежной снисходительности. Я упорствовала. Передо мной был молодой человек, о котором все говорили, человек, получивший возможность учиться на сельхозбосса не из квоты, навязанной федеральными властями, но благодаря своим собственным впечатляющим результатам — и почему-то я чувствовала себя избранной, предназначенной, чтобы понять его, с его явной потребностью в стене, грубом панцире, окаменелой раковине, в которую можно спрятаться.

Как все это вышло, я не могу сказать. После часа моих усилий, он чуть смягчился. К концу этого часа я чувствовала, что мне приоткрылся краешек ведомого мало кому еще — истинной причины его скрытных повадок: Джори был сыном «иждивенческой славосвалки» и ему казалось, будто он носит этот стигмат, очевидный для всех, в меланине своей кожи.

Он, конечно же, ошибался. Большинству мужчин и женщин его цвет кожи казался очаровательным, волшебным, лучшим, нежели их собственный. Мои родители нисколько не колебались, позволять ли мне видеться с ним. Но Джори никогда этого не понимал. Не понимает и до сих пор, а сейчас уже слишком поздно.

Мне следовало бы догадаться об этом. Следовало бы понять, что сын двух матерей и двух отцов, мальчик, на протяжении всего детства беспрерывно курсирующий из «приемства» в «приемство», может смотреть на семью несколько по-иному. Что человек из Гетто Славы, всю жизнь боровшийся с темным клеймом своей зависимости, может так и не перестать бороться. Что ров может так и не пересохнуть, стены не рухнуть, панцирь так никогда и не дать трещины, сколько бы любви на него ни изливалось.

Быть может, Джори, уже тогда у тебя перед глазами стояли эти альтернативные миры — миры, где не взлетала на воздух Хиросима, где океан юрского периода не пересох, где вестготы удерживали Италию больше пяти веков?

Не знаю. Я тоже лгала себе в то время.

Когда ты мне сообщил, что подписал контракт с «Квантой» в качестве «ходока», тебе понадобилось два часа, чтобы объяснить мне это. Закончив, ты не пожелал слышать от меня никаких вопросов. Fait accompli [10]Ты не желал допустить никаких трещин в своей броне, не мог показать мягкого брюха, чтобы твоя решимость не была поколеблена.

Ты заявил, будто сделал это из-за величайшей скуки — и еще ради денег, ради состояния, которое ты получишь по возвращении. По твоим словам, положение сельхозбосса могло тебя свести с ума. Даже при всех антидепрессантах, которыми тебя пичкали главмедики Фермы (я об этом ничего не знала), дни твои оставались свинцовыми от отчаяния.

Ты еще сказал, что подробно все обсудил с троими, которые только что вернулись. Два приветника и диплос — всего трое. Выражаются они очень цветисто, да, и даже несколько странновато по временам, но они не безумцы, вовсе нет. И они очень довольны, что полетели.

Вилли, которому тогда было восемь, сказал единственное, что мог сказать: он не хочет все бросать. Он не хочет расставаться со своей школой, своими командами, со своими клубами, своим воспитателем, своим центром, со своим миром. У меня не было выбора. Мне пришлось с ним согласиться. Через пятнадцать лет, когда Джори вернется и я проснусь, Вилли уже не будет нашим сыном — но это и его жизнь тоже и нельзя силком тащить его в будущее, где у него останемся только мы двое. Я и сейчас так считаю. Правда.

Моя мать была больна. Вероятно, ей предстояло проболеть до конца жизни. Остаться с моими родителями Вилли не мог. В конце концов его согласились взять Клара и Бо, наши друзья из Сидар-Фоллз. Он будет жить у них во время учебы в школе, пока ему не исполнится восемнадцать лет, а лето проводить у сестры Джори в Миссуле или с моими родителями в Сидар-Фоллз. Как сам захочет.

Вот и все, что было в моих силах, и устроив все до конца, я расплакалась.

Ты подписал свой контракт. «Кванта» отреагировала на это должным образом, положив на твой счет жалованье за пятнадцать лет по высшему разряду. Покуда ты спал в звездных камерах и занимался своими делами на Климаго, капитал рос под присмотром попечителей из Городского банка. Когда ты наконец вернулся, то был уже, как и остальные, миллионером и, как и остальные, остался совершенно доволен.

Я погрузилась в сон, ожидая тебя, Джори, ибо таково было мое приключение, которое я считала столь же благородным, как и твое. Множество мужчин и женщин повсюду делали это для своих отбывающих возлюбленных и я знала, что мы встретимся — ты и я — в далеком идиллическом будущем, чтобы начать жизнь заново, словно современные Адам и Ева.

Я погрузилась в сон и мои любящие родители с грустью, но не сетуя, оплатили стоимость усыпления, хотя знали, что тем самым они меня хоронят.

После пробуждения я один раз виделась с отцом. Мать уже умерла. Отцу было нечего мне сказать.

Второй раз я так с ним не поступлю.

Время женит. Время примиряет. «Это рекомбинатор, не знающий себе равных», как негромко говаривала моя мать. Прошло всего две недели после сообщения Джори, а я уже начала верить, начала смиряться с тем, что, как я прекрасно знала, не могло быть правдой.

Я должна была быть наготове. Я не могла позволить себе иного. Если то, что утверждает Джори, окажется правдой, если к нам вдруг действительно нагрянет гость, я должна подготовить этот дом и сама подготовиться психологически к его прибытию. Каким бы оно ни было.

В конечном счете мысль о госте даже по-своему привлекательна. Все, что привносит в жизнь какие-то изменения, сейчас для меня по-своему привлекательно.

Я отдаю этому большую часть дня. Я отдаю этому столько, что голова начинает разламываться. Но боль — не слишком дорогая цена за то, чтобы встретить гостя во всеоружии.

1. Собственно говоря, я вполне подготовлена, чтобы принять это существо, каким бы оно ни было. Я получила неплохое образование в области биологии, зоологии и физиологии, а в последние годы самостоятельно изучала биологию моря и зоологию беспозвоночных, малакологию, конхиологию. Джори с этим первый согласится, не сомневаюсь.

2. Если это существо действительно разумно, я никак не могу допустить, чтобы оно чувствовало себя здесь лишним. Джори, я уверена, будет настаивать, чтобы оно осталось с нами на неопределенный срок, и мне понадобится как можно более ловко справиться с такой ситуацией.

ЕСЛИ ЭТО СУЩЕСТВО РАЗУМНО И СПОСОБНО ЧУВСТВОВАТЬ — если оно действительно принадлежит к расе, эпохами копившей в себе потребность помогать, сотрудничать, «заботиться» — то ведь есть повод предположить, что когда-нибудь я смогу почувствовать к нему нечто вроде приязни?

Конечно, ЕСЛИ он все-таки выживет.

Я не могу даже догадываться, в чем он на самом деле будет нуждаться. Могу лишь готовиться к разнообразным возможностям. Мне, к примеру, известно, что климаго не обязательно должны постоянно пребывать в атмосфере — они обладают «замкнутой» покровной системой и поступление в организм кислорода, водорода, азота и других элементов требуется им лишь изредка, скажем, раз в неделю. Точно так же (хотя это не очень-то хорошо согласуется с гемофагией), и питание их, согласно единственной справочной ленте, которую я смогла обнаружить, совершается с определенной периодичностью.

Я заказала в Сан-Франциско баллоны со сжатым газом соответствующего состава и подрядила строительную фирму из Форт-Брэгга, специализирующуюся на подводных сооружениях, чтобы устроить герметичную комнату со стерилизацией. Нужно еще как следует поизучать питание. Может быть, с помощью каких-нибудь добавок — скажем, концентрированной смеси белков и минеральных солей, специально рассчитанной на потребности климаго — можно будет и устранить эту потребность в больших объемах кровяной ткани.

Я взялась за дело и позвонила трем экзобиологам, живущим в Зоне Залива и в Хьюстоне, получив у них всю информацию, какую смогла выудить, не ставя под угрозу наш секрет. Мы никак не можем допустить, чтобы посторонние — ученые, врачи и люди из средств информации — узнали, что должно здесь произойти. Если слух просочится, наша жизнь превратится в ад, где не останется ни малейшей возможности уединения. И если ребенок так хрупок, как утверждает Джори, эта шумиха может поставить его жизнь под угрозу.

Впрочем, экзобиологи охотней делились информацией, нежели правительства или международные корпорации, и мне удалось открыть следующее: климаго, вероятно, сможет поддерживать свое существование смесью натрия, калия, кальция, магния и хлора, содержащей также кислород, водород, белки и различные транспортные пигменты на основе меди или железа, получаемые из земных млекопитающих. Употрелять все это он должен через прочную мембрану, природную или синтетическую.

Я не видела Джори несколько дней; собственно говоря, за последние несколько недель я встречалась с ним всего два или три раза. Словно поведав мне в тот день свою весть — свой «подарочек» — он, наконец, освободился.

К этому он стремился целых пять лет.

Навестив меня в больнице вскоре после моего пробуждения, он сказал, что хочет иметь дом на этом пустынном побережье. Я решила, будто знаю — почему. Я воображала, что суровое и безлюдное окружение необходимо ему, чтобы мы вновь могли сблизиться.

Я вновь лгала себе.

Джори стремился вовсе не к слиянию душ, а к серому морю, холодным скалам и одиночеству самим по себе. Нечеловечность всего этого — вот в чем он нуждался, и нуждался сильнее, нежели в чем — либо другом.

Бывают мгновения — в те редкие минуты, когда мы держим друг друга в объятиях, не испытывая нужды в соединении — когда я чувствую в теле Джори те же сосущие и пыхтящие ритмы, что в фабрике — шум огромных труб, качающих сырье с далекого морского дна и темных машин, делающих с этим сырьем то, что им положено делать.

— Зачем он прилетает? — ласково спрашиваю я, гадая, можно ли лаской предотвратить ложь.

— Его мать умерла, — говорит Джори. — В нем слишком много человеческого, чтобы прожить там остаток жизни.

— Нет, Джори, — возражаю я. — ЗАЧЕМ ОН ПРИЛЕТАЕТ?

Джори грустно смотрит на меня, двигая головой вверх-вниз, точно пес, и делает вторую попытку:

— Потому что он страдает ужасным врожденным недугом и жить ему остается всего лишь несколько лет. Он хочет повидать своего отца, своего холодного, безумного, страшного отца, прежде чем умрет.

— Прошу тебя. Зачем он прилетает?

Улыбка, как блеск ножа. Жестокий взгляд пришпиливает меня к полу.

— Потому что я устал, меня тошнит от твоих придирок, от помойных ведер твоего нытья, Доротея. Я дал тебе то, чего ты хотела, в чем нуждалась. Новая карьера лучше старой, не так ли?

— Понятно, — только и нахожусь я сказать в ответ.

— Потому что я просил его прилететь, Доротея, — говорит Джори несколько более мягким голосом.

— О, — говорю я. — И когда же это случилось?

Джори отворачивается.

— Несколько лет назад. Мне так его недоставало.

— Джори, на доставку камерограммы уходит два или три года.

— Да, это так, но их телепатия — это нечто совсем особенное. В ней секрет их выживания, Доротея. Я могу послать мысленное сообщение моему возлюбленному сыну через всю галактику, и он услышит меня. Расстояние в половину небесной сферы — не помеха для любви, которая…

Я повернулась. Я ушла прочь.

Теперь я в этом уверена: Джори пригласил своего «ребенка» жить вместе с нами до того, как покинул Климаго.

Мыслимо лишь одно объяснение: климаго неизмеримо дальше нас продвинулись в генетической инженерии. Они способны при помощи компьютерного моделирования и аналоговой трансляции преобразить закодированную наследственность человека в генетический код климаго. Они могут воспроизвести морфологические и физиологические характеристики человека через посредство клеток климаго. Но на сей раз они совершили ошибку. Преобразование не удалось. Полученный организм оказался бесформенным гибридом, изначально обреченным отклонением от нормы. Именно тем, что описал Джори.

Зачем стали бы они это делать, мне неизвестно. Они же не люди и, быть может, не стоит ждать, что мы их поймем.

Вчера, спускаясь по ступенькам из кедрового дерева с вертолетной площадки, я слышала голоса. Один голос был громким, почти бешеным, и мне он был вроде бы знаком.

Другой голос был мягче, но без успокаивающих нот.

— Могу вас уверить, — говорил этот более мягкий голос, — что мы не слишком благожелательно смотрим на выдачу им виз, не говоря уже об иммиграции.

— А я могу вас уверить, — теперь я узнала, это был голос Джори, — что если какое-либо правительство попытается блокировать договор, то вашу шатию ожидает больше неприятностей, нежели вам приходилось встретить за все ваше мелкое функционерское существование. Я смирился с вами и с вашими оголтелыми карантинными правилами; теперь смиритесь со мной и вы. А если не пожелаете, обещаю, что потрачу все свои средства на организацию самого громкого, самого открытого судилища, какое знала эта страна. Дипломатические последствия будут чрезвычайными. Официозные предрассудки всегда имеют последствия.

Мягкий голос что-то ответил и Джори завопил:

— Все это ксенофобская чушь, и вы это прекрасно знаете! Каким, черт возьми, образом может быть опасен организм, который раз в неделю должен пополнять в себе запасы веществ с помощью специальной аппаратуры, который каждый год на два месяца впадает в спячку и не способен передвигаться быстрее спокойно идущего человека? Подобное существо куда менее опасно, нежели большинство федеральных бюрократов, господин Крейтон-Марк.

Последовало молчание. Я спустилась в свою комнату. Бешенство уже улетучилось из взгляда Джори и неожиданно в нем замерцала улыбка. Но на самом деле бешенство никуда не исчезло: теперь оно перешло в подергивание мышцы у него на скуле.

— Это моя супруга, господин Крейтон-Марк, — произнес он.

— Доротея, это международное управление — или, по крайней мере, его представитель. Могу я предположить, что ее чувства тоже играют роль? — добавил Джори, обращаясь к чиновнику.

Тот, не обратив на меня внимания, спросил:

— Ей известно, о чем идет речь?

— Конечно, — в глазах у Джори снова заблестел гнев, шрам налился синюшным багрянцем. — Но к чему спрашивать меня? Она всего лишь в метре от вас и, я уверен, ответит на предложенный ей вопрос. Может быть, она вас даже поблагодарит за любезность.

Этот человек пропустил сарказм мимо ушей. Он наконец-то смотрел на меня и выжидал чего-то.

Я беспомощно поглядела на Джори и увидела, что глаза его полыхают страстью, какой я в них не видала прежде. Если это любовь, то любовь к чему? Если ненависть — к кому?

Я кивнула и к своему удивлению произнесла:

— Конечно, — а потом повторила, — да, конечно.

Неистовство вновь исчезло из глаз Джори только для того, чтобы смениться отстраненностью, слишком хорошо мне знакомой. Он сказал:

— Мы бездетны, господин Крейтон-Марк. Я отсутствовал пятнадцать лет. Моя супруга ожидала меня в анабиозе. Нашему единственному рожденному до контракта ребенку сейчас двадцать девять лет. Он очень любезный молодой человек, но он нас не знает и ему до нас нет дела. Кто может его в этом винить? Мы ведь его бросили, не так ли? Мы хотели бы попытаться вновь стать семьей.

Лицо у меня горело. Я не могла смотреть на них обоих. Как может Джори использовать меня подобным образом против этого человека? Как может он говорить о чувствах, которых никогда не испытывал!

Посмотрев, наконец, на гостя, я не смогла понять того, что увидела. Он уставился на Джори, на лице его царил хаос — как будто все, сказанное Джори, не имело для чиновника никакого смысла, будто вся эта речь была последним, что он ожидал услышать.

Позже я поняла, что то был вид человека, потрясенного встречей с безумием — видом безумца, речами безумца.

— Понимаю, — пробормотал, наконец, посетитель бессильно-усталым тоном, с потерянным видом.

Столкновение закончилось. Каким-то образом Джори победил. Стороны на прощание обменялись любезностями, и чиновник перед уходом выдал какую-то банальность о долге правительства по отношению к тем, кто принес великие жертвы на алтарь дипломатических и экономических интересов. При этом он подчеркнул слово «великие».

Герметичная комната была закончена две недели назад. Вчера прибыл груз компонентов крови. У меня по-прежнему есть вопросы, только самых главных из них десятки, но тут уж ничего не поделаешь. Я просмотрела все до единой ленты, доступные через межбиблиотечные банки и фирменные каталоги, и не желаю далее рисковать разоблачением нашей тайны, вступая в новые контакты со «специалистами».

Эти оставшиеся вопросы беспокоили бы меня, если бы Джори выглядел мало-мальски озабоченным. Но он спокоен. Должно быть, считает, что мы подготовились как надо.

Сегодня мы спорили о том, кто полетит на космодром. Я настаивала, что мы должны сделать это вместе, но Джори сказал — нет, это было бы нечестно по отношению как ко мне, так и к «мальчику». Я этого не поняла и так и сказала. Джори ответил лишь: «Мне понадобится какое-то время, чтобы подготовить его».

Мне досадно, что меня оттирают. Может быть, я уже ревную? Утром Джори сел в вертолет и отправился на космодром. Я провела день, доделывая последние мелочи в специальной комнате и в морозильниках с заменителями крови и запасом фармацевтических средств, которые должны позволить нам справиться с любой земной болезнью, способной поразить бедное существо. (Я закончила самостоятельные занятия. Я набралась достаточно храбрости позвонить еще двум экзобиологам — обоим из Сан-Диего — чтобы получить все необходимые нам сведения по хемопрофилактике. И уверена, что мне удалось это сделать, не заронив в них никаких подозрений).

Они уже здесь, а я даже не слышала, как они прибыли! Слишком была занята всем, что делается в последнюю минуту.

Сначала я заглядываю в крытый патио, ожидая услышать голос Джори, но не слышу ничего. Я начинаю поворачиваться, направляясь обратно в южный патио, с той мыслью, что Джори, наверное, понес его по кедровой лестнице в нашу спальню.

Я кое-что замечаю и останавливаюсь.

Фигура — она находится в тени, под стропилами патио. Я не могу рассмотреть ее отчетливо, а то, что вижу, совершенно непонятно. Фигура слишком мала, чтобы быть Джори; это определенно не Джори. Однако я знаю, что она слишком велика для того, что он описывал. Фигура стоит прямо, и это тоже совершенно неправильно.

Я медленно иду к ней и наконец останавливаюсь.

Я раскрываю рот.

Я не могу говорить, не могу кричать. Не могу даже завизжать от радости или ужаса.

Это МАЛЬЧИК. Совершенно настоящий, совершенно человеческий мальчик.

Он худ, несколько чрезмерно худ, и у него лицо Джори — как топор. У него такие же, как у Джори, иссиня-черные волосы.

Я вдруг понимаю, что в нем больше от Джори, чем когда-либо было в нашем Вилли.

Я чувствую, как слезы наворачиваются на глаза и с ними приходит понимание. Это ложь, которой я не предвидела. Нет, не было никакой инопланетной возлюбленной. Была просто женщина, обыкновеннейшая женщина. Может быть, на челноке, доставляющем экипажи к камерам. Или даже на Климаго. Приветница, диплос, или ходок, как и сам Джори.

Вот откуда этот мальчик, этот самый настоящий мальчик. Правда оказалась замечательной!!

Не знаю, почему Джори решил, что должен солгать. Я с такой легкостью, с такой признательностью приняла бы мальчика и без того.

Я делаю к мальчику еще один шаг и он улыбается. Он прекрасен! (Не будь суетной. Тебе ведь на самом деле неважно, есть ли в нем твои хромосомы?)

Вдруг врывается голос и у меня перехватывает дыхание.

— Поразительно, не так ли, Доротея. Догадываешься, как они это сделали?

Я оборачиваюсь к Джори, в глазах у меня мольба. НЕ РАЗРУШАЙ. ПОЖАЛУЙСТА, НЕ РАЗРУШАЙ.

— Не беспокойся, — говорит он. — Я обсудил все с мальчиком и все замечательно. Он вырос, зная правду, и он ей гордится. Как ему и следует, — Джори поворачивается к мальчику, подмигивает и улыбается. — Не так ли, Август? Ты куда больше об этом знаешь, чем твой папаша, верно?

Мальчик кивает и ухмыляется в ответ. Ухмылка его прекрасна.

Ухмыляется и Джори, продолжая:

— Угадай-ка, Доротея. Ничего такого, что люди не могли бы сделать и сами.

Я смотрю на мальчика. Мир кружится. Все, что я когда-либо знала или во что верила грозит обернуться ложью.

— Не знаю, Джори, — шепчу я.

— Клонирование! Обычнейшее клонирование! И ничего более сложного. Ты удивлена?

Мне нечего сказать.

— Она так хорошо это выразила в нашу вторую совместную ночь, — говорит Джори. — «Это самое малое, что мы можем сделать», сказала она мне. «Живой символ нашего нежелания смириться с эфемерной бесплотностью страсти», вот как она сказала.

— Он — целиком я, Доротея! — восклицает Джори, смеясь и сияя.

Я снова смотрю на мальчика.

— Я намерен оставить вас двоих наедине, — весело говорит Джори, — чтобы дать вам получше узнать друг друга. Наш вертолет остро нуждается в хорошей чистке!

Отец покровительственно улыбается. Отец улыбается поощрительно.

Мне хочется ему верить. Мне так хочется верить, что это, наконец, правда.

Когда я заглядываю в его карие глаза, я вижу настоящего мальчика. Когда я держу его руку в своей, я чувствую его же. Он — человек. Он Джори и никто иной. Да, я могу поверить, что в нем нет материнских хромосом; я могу поверить в слова Джори.

Начинаем мы с разговора о его путешествии в звездных камерах. Поначалу мой голос дрожит, но это ничего. Он тоже неуверен в себе и говорит по-английски с запинкой и не совсем обычно. Мы должны помочь друг другу преодолеть страхи. Мы сотрудничаем; каждый из нас принимает помощь другого.

Когда мы желаем друг другу спокойной ночи, он мне шепчет: «Я люблю тебя, мама; правда», и целует меня. Это застает меня врасплох, я нервно смеюсь, гадая, научил ли его отец этим словам, или сыграла роль впечатлительность самого мальчика.

Он выглядит уязвленным и я понимаю, что не должна была смеяться.

— Прости, Август, — говорю я как можно ласковей и беру его за теплую руку. — Я смеялась не над тобой; я бы никогда так не поступила. Иногда люди смеются, когда их что-нибудь удивляет, особенно если удивляет приятно.

Я сжимаю его ладонь. Он сжимает в ответ мою и я переполняюсь чувствами, которых не испытывала уже долгое, долгое время.

Ночью, впервые за долгий срок, Джори лежит со мной в постели.

— Август был в звездных камерах? — спрашиваю я, боясь разрушить волшебство, но не в силах и удержаться от вопроса, так как эта мысль меня преследует.

Джори приподнимается на локте и сонно смотрит на меня.

— Да, был. А что?

— Он сказал, что любит меня, и вот я все думаю…

Лицо Джори озаряется ухмылкой.

— Ха, это же чудесно!

— Он прошел звездные камеры, — начинаю я заново. — Будет ли он мне лгать, Джори? Будет ли он хотя бы понимать, что лжет?

Радость Джори увядает. Он смотрит на меня долго-долго.

— Август никогда не лжет, — говорит он наконец.

Я часами лежу в темноте без сна и думаю про себя — думаю о мужчинах и мальчиках, отцах и детях, о лжеце-мужчине, который клянется своей жене, что его сын не лжец. Это своего рода шутка, загадка. Разгадать ее невозможно.

Самое странное, что я бы не возражала, если Август и дальше будет лгать мне в этом же духе.

Я так легко могла бы полюбить его ложь.

Джори снова ушел. Ушел из дома. Ушел из моей жизни. Вернулся в леса, на пляж, к «Звездным Людям» и «Мигалочке», к бесконечному хороводу миров у себя внутри.

Я не возражаю.

У меня есть Август. У меня есть дитя, которое за пять дней полностью изменило мою жизнь. Мы устраиваем с ним пикники на мысе, где уцелевшие тюлени греются на солнышке, словно ленивые туристы. Мы бродим по обнажившимся в отлив рифам и определяем моллюсков, делая с помощью «Кирлиана» [11]снимки их призрачных «душ». Мы нанимаем в Мендочино океанографический траулер и проводим целый день в охах и ахах над содержимым драг. Мы даже находим время, чтобы выбраться на ярмарку в Уэстчестер, этот безобразный и обаятельный городишко, улицы которого окаймляют стройные красные стволы манзаниты, омытые Гуалалой во всей ее свирепости.

Куда бы мы ни направились, я чувствую себя живой, я чувствую себя гордой, я чувствую себя влюбленной. Взгляды, которые люди бросают на нас, могут говорить лишь о зависти. Почему бы и нет? Всякому должно быть ясно, что Август — красивый и любящий сын, ему нравится быть со мной.

Это произошло пять часов назад. Я до сих пор дрожу. Мне следовало бы убраться с этого кресла, но я боюсь — боюсь, что если я это сделаю, то потеряю рассудок.

Август прибыл к нам неделю назад.

Сегодня он попросил разрешения воспользоваться особой комнатой.

ВОСПОЛЬЗОВАТЬСЯ.

Я уставилась на него, не в силах заговорить, и он попросил снова.

Провожая его туда, я делала все, что в моих силах, чтобы не смотреть на него. Боялась того, что могла увидеть.

Возле герметичной двери с прокладками он ласково оглянулся на меня и сказал:

— Прости, мама, но мне придется закрыть дверь. Думаю, ты знаешь, почему.

Да. Я знаю.

Дело не только в газах.

Дело в том, что я могу увидеть, когда он займется нуждами своего тела и забудет обо мне.

Он осторожно закрыл дверь и, сделав это, попросил меня настроить для него приборы управления воздухом и питанием. Он сказал, что сам не сможет сделать этого. (Да, теперь я припоминаю. На берегу он не брал в руки камеры. На траулере ничего не доставал из драги. Не платил ни за что своими руками. Он мало ел и я ни разу не видела, как он кладет пищу в рот. Он был попросту видением — постоянным и любящим).

Он пробыл там, внутри, наедине с надлежащей газовой смесью и питательной мембраной, уже пять часов. Последнее, что он мне сказал, было: «Не тревожься, мама. Я шестнадцать месяцев пользовался в карантине точно такой же комнатой. Это было вовсе не так уж плохо».

Как со всем этим согласиться? Как принять это и не закричать? Что Август не клон, что он не человек, что он не то, что я вижу.

Что он — всего лишь проекция, разновидность иллюзии, ложь.

Что там, за этим любящим лицом живет и думает кто-то совсем другой.

По мере того, как правда проникает все глубже, я начинаю понимать, чего не осмеливались объяснить книги и ленты, сокрытию чего правительства посвящают столько усилий, что не позволила я сказать пяти экспертам в своих отчаянных усилиях уберечь наши жизни от внимания публики.

Я начинаю понимать, что означет слово «телеманифестор» — слово, услышанное мной лишь однажды, на одной-единственной ленте, мимолетное упоминание, зарытое в груде информации, которую я полагала более важной. Я-то думала, будто знаю, что означает «теле» во всех его формах.

Смогу ли я с этим жить? Когда я касаюсь его руки и чувствую биение пульса под кожей, что трогаю я на самом деле? Когда он целует меня и говорит «Я люблю тебя, мама; правда» — что в действительности прижимается к моим губам? Костяная пластина, жировой валик — как же я могу их не видеть?

Вопль, поначалу зарождавшийся у меня в горле, пропал. Поддельный Август скоро покинет свою особую комнату; я должна попытаться притвориться, что все в порядке. Он, конечно, поймет, что это притворство, но все-таки я должна попытаться. Хотя бы в качестве жеста. Он ведь, в конце концов, разумен. Он способен испытывать чувства. Он — гость в моем доме. И я, представитель человечества, должна вести себя соответственно. Это все, что я могу сделать.

Теперь все ясно. Ясно, каким образом климаго убедили зубы, когти и выворачивающиеся желудки своей планеты не просто игнорировать их, но помогать им возводить цивилизацию, достигшую звезд.

Климаго тоже лжецы. Двести миллионов лет они выживали благодаря ужасной красоте своей лжи.

Я проснулась в то утро на пустой, знакомой кровати. Проснулась раньше обычного. Я знала, что разбудил меня какой-то звук.

Я прислушалась и вскоре услышала его снова.

В соседней комнате, на маленьком пенном матрасике я отыскала источник звука. Как только я вошла, он перестал плакать и я, словно дура, потратила первые полчаса, осматривая его.

«Доказательства», конечно же, были тут как тут. Даже физиономия новорожденного не может скрыть этот нос. Глаза еще потемнеют, да, но кожа останется точно того же цвета — лишь самую малость темней, чем у его отца.

Я поменяла ему пеленку и отнесла в сад. Скоро он уже агукал, смеялся и выдергивал цветы, которые я посадила только вчера. Больше всего, конечно, ему нравились огромные красные циннии, яркие, как солнце, и в конце концов, единственным, что смогло его отвлечь, оказался вид кипариса, обрисовавшегося силуэтом на фоне бледного утреннего неба. (Помню, как любил Вилли такие вещи; мог часами смотреть на контрастный фотоснимок или полосатую игрушечную зверюшку).

Мы играли с ним больше двух часов, когда я вдруг вспомнила, что мы с Августом собирались на Гуалалу за крабами! Я ему это обещала вот уже несколько дней назад.

Что делать? (Чего захотел бы от меня сам Август?) Ответ пришел ко мне, словно ветерок, словно греза — пришел настоящим голосом Августа. Все было так просто.

Я встала. Я отнесла младенца на его матрасик, поцеловала и вышла из комнаты, не оглядываясь. Ребенок не плакал.

Десять минут спустя, как раз, когда я закончила заново сажать цветы, появился Август. Все очень просто.

Он выглядел потрясающе в своем темно-синем костюмчике, когда приветствовал меня с верхней площадки кедровой лестницы, похожий на капитана в старину. Я показалась сама себе неказистой и сказала ему об этом, но Август настаивал, что я прекрасно выгляжу, даже в перемазанных землей шортах.

Мы чудесно провели время. «Чертовски удачный сезон!» — ликовал опытный торговец крабами и мы взяли крабов домой, приготовив из них вкуснейший салат и съев его под россыпью звезд.

Сегодня младенец лежит в кровати, рядом со мной. Я знаю, что он такое, но это неважно.

Август тоже со мной, хотя я его и не вижу.

А Джори там, где ему угодно быть.

Еще один волшебный день. Сегодня вечером мы с Джори впервые за много лет съездили в Форт-Брэгг. Он был само остроумие, мудрость и обаяние, непринужденно рассказывая захватывающие истории о Климаго и волнующих перипетиях межзвездных деловых переговоров.

Когда мы вернулись домой, он остановил меня и положил руки мне на плечи. Я чувствовала их тяжесть.

— Я был чертовски толстокож, Доротея, — сказал он. — Я это знаю. На этот раз никакой феромы! — он рассмеялся и я не могла не улыбнуться в ответ. — И никаких силовых полей, будь они прокляты, или son y lumiere! — скроив притворно-свирепую гримасу, Джори прибавил, — если, конечно, ты не пожелаешь испробовать Сверхскользкую Смазку — просто чтобы все не было уж слишком легко!

— Нет, нет, не надо смазки! — закричала я в притворном же ужасе. А затем мягко добавила: — Я всегда хотела, чтобы было легко, всегда.

И все было легко. Мы занимались любовью — чудо из чудес! — в нашей собственной, ничем не украшенной подвесной кровати, под восхитительно скучным непрозрачным серым потолком, слушая несинхронизированную старинную музыку, при ровном очаровательном свете ночника и без всяких сдерживающих шаблонов.

Новый Джори спит рядом со мной, а я, счастливая, лежу с открытыми глазами. Я слышу звуки, да. Шаги, вздохи, шум передвигаемых стульев. Они доносятся из кабинета и дальней кухни, но они меня не беспокоят. Слабый голос у меня внутри нашептывает: «Это НАСТОЯЩИЙ Джори, это он издает звуки». Но я отвечаю: «Это всего лишь посторонний, чужой в нашем доме. Он нас не тревожит и мы его не будем. Он в действительности не более, чем воспоминание, тусклый образ из поблекшего прошлого, человек, сказавший тебе однажды: «Мой сын приезжает жить с нами», хотя имел в виду он совсем другое, хотя он имел в виду: «Приезжает моя любовница…»

Поутру крошечные отверстия на моей груди и руках будут недолгое время сочиться кровью. Я буду касаться их с любовью. Они — такая малая цена.

В доме, похожем на этот, но находившемся в далекой-далекой вселенной, чужой человек сказал однажды, рыдая: «В конечном счете, Доротея, в конечном счете, все наши окна оказываются зеркалами и мы видим только самих себя.»

Или же он сказал: «В конечном счете, Доротея, все, что важно для человечества, это человечество в бесконечном мире, аминь»?

А может быть, он и вовсе ничего не сказал?

Может быть, это сказала я?

А может быть, никто из нас ничего не говорил и никакой лжи вовсе не было сказано.

От автора

Каждый писатель знает, что литература рассказывает нам дивную истину при помощи ЛЖИ, но каждый писатель также знает, что речь можно использовать и для более мрачных разновидностей вранья. Рассказ «Когда отцы уходят» посвящен лжи, которую мы говорим себе и лжи, которую мы говорим другим.

Он также описывает Женщину, как жертву Лжи, возведенной мужчинами в нашей культуре на связанных с ними культурных мифах. В этом смысле рассказ может быть назван «феминистским».

В другом же смысле каждый из нас является Женщиной, каждый из нас — жертва Лжи, и рассказ вовсе не «феминистский».

Брюс Мак-Аллистер

Ричард Кристиан Мэтьюсон ПРОБУЖДЕНИЕ

Ричард Кристиан Мэтьюсон пишет рассказы, сценарии, пьесы для телевидения и романы. Он, кроме того, ставит на телевидении получасовые комедийные и часовые драматические сериалы, а также полнометражные фильмы. Его первый роман «Сотворенное» опубликован в 1990 году издательством «Даблдэй».

Сборник его рассказав «Шрамы и прочие особые приметы» вышел в издательствах «СКРИМ/ПРЕСС» и «Тор» в 1988–ом. Он написал пять оригинальных сценариев, по которым были поставлены фильмы; два из них — его отцом, Ричардом Мэтьюсоном. Вместе отец и сын Мэтьюсоны основали свою собственную кинокомпанию. По всей видимости, Мэтьюсон-младший никогда не спит. «Пробуждение» первоначально было включено мной в группу рассказов об ужасах, которым предстояло напечататься в «ОМНИ», но в последнюю минуту наш редактор-распорядитель (мужчина) отверг его из-за сексуального содержания. Разумеется, я тут же ухватилась за этот рассказ для своей антологии. Это — вполне современная интерпретация темы демона-любовника, стариннейшего предмета литературы.


Она смотрела во все глаза.

Старалась убедиться. Старалась скрыть свой интерес.

Было в нем что-то идеальное, что-то опасное; красота такого типа, что ее самообладание трещало по швам. Влекущая красота. Лет ему было около тридцати. Стоял в одиночестве у стойки бара. Десятью этажами ниже спал город, черный и плоский. Горели уличные фонари, озирающие бар отеля оранжевыми глазами, да изредка проезжал в своих бесцельных блужданиях сонный полицейский автомобиль.

Она продолжала смотреть, полируя платочком длинные ногти.

Она начинала убеждаться. ЭТО У НЕГО В ГЛАЗАХ.

ТО САМОЕ.

Может быть, даже в большей степени, чем у предыдущих.

Она заказала еще один «камикадзе» и прошла мимо него к телефону-автомату. Он смотрел в окно, жуя спичку, и она обратила внимание, как он водит указательным пальцем по ободку пивной кружки — точно по женскому телу.

ТОТ САМЫЙ ВЗГЛЯД.

Она находила его повсюду.

Когда съемки фильма заканчивались и уже не надо было просматривать с очередным режиссером сценарии завтрашних эпизодов, она подъезжала в кинофургоне к отелю, где поселялась съемочная группа, брала со стойки портье почту и сообщения и шла к себе в номер. Всякий раз вымотанная, всякий раз ненавидящая свою работу помощника режиссера. Работу того, кто определяет ракурсы. Управляет съемочной площадкой.

Кто за все отвечает.

Потом она раздевалась; принимала душ. Прикрывала усталые глаза, позволяя воде пробегать по телу острыми ноготками. Старалась раствориться в ощущениях. Почувствовать хоть что-нибудь. Но этого никогда не получалось.

Она просто не могла.

Чувственный мир, в который погружались ее подруги, оставаясь нагими наедине с собой, касаясь своих тел, наслаждаясь реакцией своей кожи — ее этот мир больше не интересовал. Ее тело требовало более сильного возбудителя. Требовало того, кто обнял бы ее именно так, как нужно, коснулся бы ее единственно верным прикосновением. Заставил бы ее откликнуться, перешагнуть предел. Заглянул бы в ее глаза, когда наступит миг.

Заглянул бы тем самым взглядом.

Она стояла у телефона и звонила домой. Муж спал, а когда взял трубку, сказал, что любит ее. Она ответила тем же, но все время смотрела на этого человека. Он водил губами по спичке, всасывая ее в рот и выталкивая обратно. Женщина смотрела, как зачарованная, не в силах удержаться.

Муж предложил разбудить детей, чтобы они могли пожелать ей спокойной ночи.

— Они скучают по своей мамочке, — произнес муж сладким голосом, который она ненавидела.

То, что он говорил потом, она прослушала, и муж повторил, спросив, все ли с ней в порядке; она отвечала усталым, рассеянным голосом. Она чуть-чуть посмеялась, успокаивая мужа, чтобы он отстал. Муж повторил, что любит ее и что хотел бы быть сейчас с ней. Чтобы заняться любовью. Она промолчала, глядя на человека в другом конце бара, перехватывая его взгляд, когда он пытался привлечь внимание официантки.

— Ты меня слышишь? — переспросил ее муж.

Человек смотрел на нее. Муж спросил, хочется ли ей заняться с ним любовью, когда она вернется в город. Она продолжала смотреть на человека. Муж повторил вопрос.

— Да, дорогой. Конечно…

Но это была ложь. И всегда было ложью. Муж для нее ничего не значил. Она хотела чего-то такого, что заставило бы ее забыть, кто она такая и что собой представляет ее жизнь. Чего-то настоящего.

И чего-то немыслимого.

Муж отправился за детьми, хотя она говорила ему, что не надо. Муж не послушался, и когда она отняла холодные кончики пальцев от век и подняла голову, склоненную в тайном раздражении, тот человек стоял рядом с ней и покупал сигареты у автомата.

— Поздоровайтесь с мамочкой, детки.

Дети говорили в трубку сонными голосами, а человек стоял рядом с ней и прикуривал, глядя в никуда пустыми глазами. Она сказала детям, чтобы шли спать и что она их любит. Но смотрела она на то, как взгляд человека блуждает по ее лицу, медленно переходит на шею, затем на грудь. Ниже. Взгляд метнулся обратно к ее лицу и она позволила этому взгляду все.

Они пошли к мужчине в номер.

Ничего не было сказано. Они занимались любовью всю ночь и она впивалась пальцами в постель по обе стороны своего вспотевшего тела, комкала хлопчатобумажные простыни, кричала. Он касался ее рукой в одном-единственном месте, так слабо, что это казалось не более, чем мыслью, пожеланием. Ее тело напрягалось, выгибаясь дугой; подушка под ее головой насквозь вымокла.

Он привязывал ее к стойкам кровати шелковыми шарфами и мягко дул в рот, чувствующий вкус соли. Он нежно целовал ее веки; он водил языком вокруг ее ушей и нашептывал требования насильника, от которых она кончала. Он массировал ее, пока по коже не начинали бегать иголочки, а пальцы ее не впивались в шарфы, притянувшие руки к кроватным стойкам. Пока у нее не вырывались стоны от такого наслаждения, что ей казалось, будто она перешла в тело кого-то другого.

Или осталась без тела вовсе.

Все, что он делал, возбуждало ее, как с ней еще никогда не бывало, и когда он наконец развязал ее, она уснула на его груди, в его утешительных объятиях. Снова и снова бормотала она, как все было невероятно здорово, потрясенная тем, что он заставил ее испытать. И заставлял испытывать до сих пор.

Он ответил единственное, что мог.

— Ты не забудешь эту ночь.

Когда она пробудилась на заре, он исчез. Ни записки, ни знака. В дверь постучали и она ответила, завернувшись в полотенце. Горничная прикатила на столике обильный завтрак, состоявший из омлета, кофе с молоком и газеты.

Он позаботился обо всем.

Она поела, сидя в кровати; развернула газету, чувствуя оставшуюся с ночи сладкую боль, покрытая следами страстных укусов. Пища была чудесной и ее вкус вызывал у женщины желание заниматься любовью. Она улыбалась, прислушиваясь к голосам птиц за окном. Их негромкая музыка рождала у нее внутри дрожь, а от шуршания разворачиваемой газеты ее соски набухли. Женщина тихо засмеялась, вспоминая, как он немыслимо облизывал их и целовал минувшей ночью. Соски сохранили чувствительность до сих пор.

Читая, она прихлебывала кофе, и его молочный жар, разливаясь по языку и сбегая в горло теплой, словно сперма, струей, заставлял женщину слегка раздвигать ноги.

Она задышала тяжелее, глотки стали больше; она поеживалась от электрического покалывания, пробегающего между лопаток и вдоль хребта.

Прочитав первую страницу, она позволила своим пальцам скользнуть по испещренному буквами листу, ощущая форму и длину слов. Предложения откликались звуками в ее мыслях.

Она почувствовала, что увлажняется.

То была просто фантастика: ее тело отзывалось на каждую деталь утра; на звуки, запахи. Даже прикосновение колючей шерсти одеяла заставляло ее вспоминать об этом мужчине, о волосках на его груди и лице. Боже, почему она не спросила, как его имя? Из всех ее любовников этот был наилучшим, а она понимала в таких вещах толк. Она громко засмеялась, чувствуя, как новая, странная женщина появляется, всплывает из глубины ее существа.

Льдинка в апельсиновом соке таяла, и когда она терлась о стекло, тихий звук вызвал у женщины невольный слабый стон. Она улыбнулась и закурила, чувствуя непривычную наполненность своих клеток и нервов. Счастье.

Потерю самоконтроля.

Она ощутила тепло от огонька сигареты и это тепло вызвало у нее испарину. Ухмыляясь, она чуть встряхнулась и задула спичку, глядя на крошечные завитки дыма, поднимавшиеся над обгорелым кончиком и пахнувшие, как этот мужчина. Дрожащая рука женщины все время возвращалась на грудь и никак не могла остановиться. Кожа ее была горячей. Гомон птиц за окном становился все громче; внизу начинал просыпаться отель, наполняясь отдаленными утренними звуками — она слушала и начинала понемногу стонать от удовольствия.

Запах недоеденной пищи и теплый воздух из воздухонагревателя ощущались, как ласка, и соски ее еще сильней затвердели, а волосы на лобки стали еще более влажными. Глаза лениво ощупывали комнату сексуальным взглядом, подмечая детали мебели; покрывало на диване облегало его клетчатые формы так идеально, и каждая подушка в точности походила на следующую. Женщине пришлось зажмурить глаза от сладостной муки. Вновь открыв их, она скользнула взглядом по шариковой ручке на ночном столике, предоставленной отелем.

Красный цвет ручки доставил ей удовольствие и она застонала от счастья. Ее глаза блуждали. Пепельница на полу, полная смятыми окурками и обертками от жевательной резинки, восхитила ее; запахи и узоры пепельницы вызывали мысль о занятиях любовью, о том, как мужчина входит в нее и…

Она вдруг осознала, что происходит, и заметила на первой полосе газеты статью о диковинном убийстве, случившемся прошлой ночью. Два человека в лыжных масках расстреляли целую семью, и когда женщина представила себе это, ее руки забегали по телу в диком, неуправляемом поиске. Поглаживая, царапая. Стискивая. Она не понимала, что за сексуальный шторм охватил ее тело, в то время как ум был полон виденьями пуль, прорывающих кожу, искаженных в ужасе лиц, падающих тел.

Внезапное напряжение.

Дрожь.

Она вновь кончала.

Оргазм никак не прекращался, он заливал ее как бы отравленной волной, вздымавшейся и ослабевавшей; опадающей и начинавшей вздыматься снова.

Ее тело было мокрым от пота, а зубы до крови прикусили нижнюю губу. Она тискала себя так, что под пальцами появлялись синяки; все новые лиловатые пятна расцветали на ее коже. Руки метнулись к кроватным стойкам и она крепко вцепилась в них в позе распятия побелевшими пальцами. Она кричала все громче и громче, билась, кончая снова и снова, не в силах остановить поток звуков, образов, осязательных впечатлений.

Она представила своих детей и заплакала.

Потом перед ее мысленным взором возникло лицо того человека. Его легкая улыбка. Его прикосновения.

Тот взгляд.

На несколько мгновений она лишилась чувств, но шум горничных, начинающих пылесосить соседние номера и гудки автомобилей снаружи пробудили ее и она не могла помешать своему телу снова откликнуться на эти звуки.

* * *
Делать способным на что-то, давать возможность.
Улыбка, которая смотрит.
Рука, которая утешает.
Наделяющий возможностью не выносит суждений.
Не связывается с разрешениями и санкциями.
Его занятия — укрепление и поддержка.
Однако отсутствие позиции есть преступление, пусть даже бескровное.
Оно поддерживает и отравляет.
И мы не успеваем бежать, как оно приносит нам пресыщение.
Оно стоит рядом и смотрит на дом, полный криков сгорающих хрупких сутей.
Это рассказ о подаренной возможности.
О мечте, приведшей к распятию.
И о тех, кто нам позволяет мечтать.
Ричард Кристиан Мэтьюсон

Конни Уиллис ВСЕ МОИ ДОРОГИЕ ДОЧЕРИ

Конни Уиллис проживает в Колорадо. Она была лауреатом премий «Хьюго» и «Небьюла» за произведения малых форм, а также Мемориальной Премии Джона У. Кемпбелла за свой первый самостоятельный роман «Грезы Линкольна». Последний ее роман «Книга Судного дня» (издательство «Бэнтам») повествует о чуме, а последний сборник, выпущенный тем же издательством, назван «Последний из Виннебаго и другие истории».

«Все мои дорогие дочери» — это второй рассказ, первоначально предназначавшийся для антологии «Новые измерения-13». Он был впервые опубликован в авторском сборнике Конни Уиллис «Пожарная охрана». Он ничуть не потерял в силе с тех пор, как я впервые прочитала его, будучи редактором в «ОМНИ», в 1980 году.


БАРРЕТ: Доберусь я до ее пса… Октавий.

ОКТАВИЙ: Да, сэр?

БАРРЕТ: Ее пса необходимо уничтожить. Немедленно.

ОКТАВИЙ: Честно говоря, я не п-понимаю, чем п-провинилась бедная п-псина…

«Барреты с Уимпол-стрит»

Первое же, что сделала моя новая товарка по комнате, это выложила мне историю своей жизни. Потом она заблевала мне всю койку. Я была зла, как черт. Знаю-знаю — я сама виновата, что вообще очутилась по соседству с маленькой дрянью. Дорогая доченька добилась настолько низких оценок, что папаша отправил ее назад в общагу для первогодков, где ей и пребывать, пока администратор не донесет, что она вновь стала пай-девочкой. Но все-таки он бы мог не засовывать меня в благотворительный покой, к стипендиаткам из передовых колоний, сплошь, как одна — напуганным целочкам. Богатенькие обычно успевают вдоволь почикаться в своих школах-пансионатах, даже самые робкие. И уж все рвутся подучиться этому делу.

Но только не эта. Она явно хрен от дырки бы не смогла отличить, и что куда засовывать — тоже без понятия. Страшна, к тому же, как смертный грех. Волосы у нее были подстрижены ветхозаветным ежиком — я-то думала, что даже ребятишки с границы такие больше не носят. Звали ее Зибет, родом она была из какой-то забытой богом колонии под названием Мерилибон Вип, мать ее умерла, у нее было три сестры, а отец не хотел ее сюда отпускать. Она мне все это выложила единым духом, полагая, видно, проявить дружелюбие, а потом выплеснула свой ужин на меня и на мои чудные новые сверхгладкие простыни.

Простыни эти — почти все хорошее, что я вывезла из поездки, в которую Дорогой Папочка отправил меня на летние каникулы. Считалось, что пребывание в лесу склизких гладеревьев среди благородных дикарей закалит мой характер и продемонстрирует, как плохо иметь низкие оценки. Но как выяснилось, благородные дикари хорошо умели не только ткать свою драгоценную ткань, почти лишенную трения. Делать чик-чик на сверхгладкой постели — это что-то совсем особенное, и я успела стать настоящим специалистом этого дела. Держу пари, даже Браун здесь профан. Ну так я его с радостью поучу.

— Я так раскаиваюсь, — все время повторяла эта дуреха сквозь что-то вроде икоты, между тем, как лицо ее краснело, потом белело, а потом опять краснело, будто сигнал тревоги, и крупные слезы скатывались по нему, падая на месиво рвоты. — Наверное, в челноке меня укачало.

— Да уж. Не вой только, христа ради, это все ерунда. На Мери Либо Выпь прачечные есть?

— Мерилибон Вип. Это такой источник.

— Ты сама похожа сейчас на источник, детка, — я сгребла простыни в ком, так что рвота оказалась внутри. — Ладно, ерунда. Пусть общажная мать об этом беспокоится.

Все равно она была не в состоянии унести эти простыни сама, да к тому же небось Мамаша, раз взглянув на эти горючие слезы, тут же переселит ко мне в комнату кого-нибудь другого. Зибет была не бог весть что. Я уже понимала, что едва ли она станет спокойно и без шума выполнять домашнее задание, пока мы с Брауном будем делать чик-чик на новых простынях. Но по крайней мере она не прокаженная, и не весит восемьсот фунтов, и не полезла ко мне в трусы, когда я нагнулась, сгребая простыни. Могло быть и гораздо хуже.

Могло, впрочем, быть и намного лучше. Свидание с Мамашей в первый же день — это совсем не то, что я понимаю под хорошим началом. Тем не менее я шустро сбежала вниз по лестнице с комком простыней в руках и постучала в дверь общажной мамаши.

Она — не дура баба. Ждать, пока она ответит на твой стук, приходится в крошечной комнатушке — прихожей. Устроена комнатушка в точности по принципу крысоловки, только еще Мамаша добавила от себя миленькую деталь — три больших зеркала, доставка которых с земли обошлась ей, поди, в зарплату за целый год. Все равно, за такое оружие не жалко. Потому как стоишь ты там, господи ж боже, потеешь, а зеркала тебе показывают, что юбка у тебя перекручена, волосы как воронье гнездо и на верхней губе капелька пота враз выдает, что ты боишься до чертиков. К тому времени, как мамаша выглянет — минут через пять, если она в хорошем настроении — ты или на взводе, или тебя там уже нет. Нет, правда, не дура.

Я не оправдываться пришла, да и юбки мои сроду не сидели правильно, так что зеркала мне были до лампочки; пять минут, однако, взяли свое. Вентиляции в каморке никакой, а я ведь стояла в обнимку с опоганенными простынями. Зато я как следует продумала, что скажу. Незачем напоминать ей, кто я такая. Администратор ей, надо думать, уже прокачку сделал на этот счет. И никакого нет смысла говорить, что это мои простыни. Пусть думает, что они принадлежат этой целке.

Когда Мамаша открыла дверь, я просияла ей навстречу улыбкой и начала:

— У моей соседки по комнате маленькая проблема. Она новенькая и, видно, поволновалась в челноке, так что…

Я ждала, что Мамаша разразится той самой речью, которую мы в этом паршивом кампусе выслушиваем по любому случаю: «Ресурсы на вес золота, живем на замкнутом цикле, чистота — залог всего» и так далее. Вместо этого она выдала:

— Что ты с ней сотворила?

— Я — с ней? Слушайте-ка, это ведь она обрыгалась. Что я, по-вашему, сунула ей пальцы в глотку?

— Ты давала ей что-нибудь? Самурай? Самолет? Алкоголь?

— Елки-палки, да она ведь только что явилась. Зашла в комнату, сказала, что она с Мери — Любит — Бык или чего-то такого, а потом блеванула.

— Ну, и?

— Что — и? Может я и смотрюсь бывалой, но уж вряд ли настолько, чтобы первогодки блевали, только меня увидев.

Судя по выражению на мамашиной физиономии, ее как раз вполне могло вытошнить от вида моей персоны. Я сунула вонючий ком простыней ей под нос.

— Слушайте-ка, — сказала я. — Мне все равно, что вы сделаете. Не моя забота. Но девчонке нужны свежие простыни.

На блевотину Мамаша смотрела, ей-богу, ласковей, чем на меня.

— Цикл очистки только в пятницу. До тех пор ей придется спать на матрасе.

Нихрена себе, да она бы до пятницы могла простыни вручную спрясть, особенно если вспомнить, сколько пуха летает по нашему паршивому кампусу. Я вновь сгребла простыни в охапку.

— Погань вшивая, — сказала я Мамаше.

И заполучила два месяца невыхода из общаги плюс разговор с администратором.

* * *

Я спустилась на третий уровень и сама управилась с простынями. Стоило это до хрена и больше. Она хотят, чтобы ты КАК СЛЕДУЕТ прочувствовал вред, который нанес окружающей среде, если не утерпел или еще чего-нибудь. Полная туфта. Среда здесь примерно такая нежная и уязвимая, как дырка у старшекурсницы. Когда Старикашка Маултон купил из третьих рук этот подержаный Ад-Пять, он носился с дурацкой мечтой превратить его в копию того колледжа, который сам старикан посещал в детстве. Какой уж манией он был одержим настолько, чтобы купить эту древнюю развалину, никто толком и не знает. Должно быть, точка Лагранжа старику на макушку села.

Агент по недвижимости, должно быть, без умолку языком чесал, чтобы убедить Маултона, будто Ад может когда-нибудь стать похожим на Эймс, штат Айова. Еще хорошо, что с тех пор, как он был построен, техника продвинулась вперед, а то пришлось бы нам всем по проклятой штуковине ЛЕТАТЬ. Но Маултон не мог ограничиться тем, чтобы просто устроить гравитацию, наладить водопровод и нанять несколько хороших учителей. Нет — он должен был возвести внутри кампус из песчаника, разбить футбольное поле и насадить ТОПОЛЯ! Все это, конечно, стоило целое состояние, так что колледж оказался в итоге доступен только богатеньким и детям по доверенности, да еще тем, кому достается от Маултона благотворительная стипендия. Но в то время еще нельзя было удовлетворить отцовские инстинкты, спустив в пластиковый мешочек, так что пришлось Маултону отгрохать колледж. Вот мы и очутились посреди космоса в одной жестянке с изрядным количеством тополей, непрерывно стремящихся выжить всех остальных.

Елки-палки, эти уж мне тополя! В конце концов, что с того, что мы живем, как сто лет назад. Я могу примириться с круглыми шапочками для первогодков и торжественными линейками. Комендантский час в общежитиях и сто лет назад никого не останавливал. И коли на то пошло, так плиссированные юбки и кофты без ворота просто созданы, чтобы поскорей добираться, куда надо. Но вот эти паршивые тополя!

Поначалу еще пытались копировать явления природы. Зимой жопа мерзнет, а летом задыхаешься — точь — в-точь, как в доброй старой Айове. Тогда тополя хоть можно было терпеть. Месяц все кашляют от пуха, собирают его в тюки, словно рабы на Миссисипи, и отправляют на Землю — и на том все заканчивается.

Но в конечном счете это даже для Папочки Маултона оказалось дороговато и мы перешли на ровный климат, как на всех остальных Ад-Пять. Тополям, конечно, никто об этом поведать не удосужился, так что теперь они сыплют ватой и листьями когда им приспичит, а стало быть, всегда. Едва можно до классных комнат добраться, не задохнувшись до смерти.

Тополя и снизу тоже делают свое черное дело, весело запуская корни в водопровод и кабели, так что ничто как следует не работает. Никогда. Я думаю, внешнюю оболочку можно содрать и никто даже не заметит. Корни распроклятых деревьев удержат все в целости. А администратор еще удивляется — чего это мы называем свое жилище Адом. Хотела бы я порушить это шаткое равновесие раз и навсегда.

Я пропустила простыни через дезинфектор и засунула их в центрифугу. Пока я сидела рядом, мысленно ругая всех первогодков и прикидывая, как избавиться от отсидки в общаге, в прачечную забрела Арабелла.

— Тавви, привет! Когда вернулась? — Арабелла всегда такая слащавая, что и не описать. Мы с ней первогодками лесбовали и мне по временам кажется, Арабелла жалеет, что все кончилось. — А у нас как раз сборище.

— У меня невыход, — ответила я. Арабелла по сборищам не лучший в мире авторитет. То есть она сама и хрен из пластмассы — для нее уже сборище что надо. — Где сидите?

— У меня в комнате. Браун там, — с ленцой добавила Арабелла. Уж конечно, она рассчитывала, что я при этом известии из штанов от спешки выпрыгну. Я смотрела, как крутятся в центрифуге мои простыни.

— Тогда чего ты сюда пришла? — спросила я.

— Я пришла за самолетом. У нас в машине кончился. Почему б тебе не отправиться нелегалом? Раньше тебя невыход не останавливал.

— Я у тебя на посиделках бывала, Арабелла. Может, на простыни-то смотреть повеселее будет.

— Твоя правда, — согласилась Арабелла, — может, и так. Она принялась возиться с машиной. На нее все это было совсем не похоже.

— Что стряслось?

— Ничего, — голос у нее был озадаченный. — Просто самурайский час, а самурая нет. Ни один хрен не торчит и нет надежды, что появится. Вот я сюда и прибрела.

— И Браун — ничего? — переспросила я. За ним всякие фокусы водятся, но чтоб воздержание — такого я себе и представить не могла.

— Браун тоже. Они все просто сидят и все.

— Значит, чего-нибудь приняли. Что-то новенькое привезли с каникул, — я не могла понять, отчего Арабелла сама не своя.

— Нет, — возразила Арабелла. — Ничего они не приняли. Тут другое дело. Пойди посмотри, а. Ну пожалуйста.

Ну, может это все такой трюк, чтобы заманить меня на очередные арабеллины паршивые посиделки, а может и нет. Однако я не желала, чтобы Мамаша думала, будто она меня особенно ущемила этим невыходом. Я навесила на центрифугу замок, чтобы никто не спер простыни, и пошла с Арабеллой.

В кои-то веки Арабелла не преувеличила. Посиделки были отвратные, даже по ее понятиям. Это становилось ясно в ту же минуту, как ты вошел. Девчонки выглядели несчастными, парни выглядели скучающими. Ну, нет худа без добра. По крайней мере Браун вернулся. Я сразу прошла туда, где он стоял.

— Тавви, — произнес он, улыбаясь, — как лето прошло? Научилась у дикарей чему-нибудь новенькому?

— Настолько новенькому, что мой долбаный папаша об этом и не подозревал, — улыбнулась я в ответ.

— Я уверен, что он заботился только о твоих интересах, — сказал Браун. Я начала было говорить что-то очень умное в ответ, как вдруг поняла, что он вовсе не шутит. Браун, в точности как и я, был ребенком по доверенности. Он не мог сказать такое всерьез. И все-таки он не шутил. И улыбаться перестал.

— Он тебя только хотел защитить, для твоей же пользы.

Елки-палки, нет, он точно чего-нибудь накачался.

— Не нужно мне никакой защиты, — сказала я. — Как тебе хорошо известно.

— Да, — согласился Браун с некоторым разочарованием. — Да. — И отодвинулся.

Что за фигня творится? Я смотрела на Септа и Арабеллу. Она уже скинула свитер и вылезала из юбки — мне и раньше доводилось на это смотреть, а иной раз я даже помогала. Но вот никогда раньше я не замечала у нее на лице такого отчаяния. Что-то было во всем совершенно неправильное. Септ раздевался и хрен у него был такой большой, что Арабелла большего и пожелать не могла, но взгляд у нее был все тот же. Септ кивнул Брауну и улегся на Арабеллу. Вид у него при этом был почти огорченный.

— Я за все лето ни разу лежа не оторвался, — сказал сзади Браун, запуская руку мне между ног. — Давай уйдем отсюда.

Уж это с радостью.

— Ко мне нельзя, — предупредила я. — Меня с целочкой поселили. А к тебе как?

— Нет! — воскликнул он и уже потише добавил, — у меня та же проблема. Новичок. Только что с челнока. Я хотел бы раскрутить его потихоньку.

Врешь ты, Браун, подумала я. И вообще ты не прочь слинять.

— Я знаю одно место, — решила я и практически отволокла его в прачечную, пока он не успел пойти на попятную.

Я расстелила одну из высушенных сверхгладких простыней на полу и улеглась на нее с такой скоростью, с какой смогла избавиться от одежды. Браун не торопился, а лишенная трения простыня, казалось, подействовала на него расслабляюще. Он сверху донизу огладил мое тело руками.

— Тавви, — пробормотал он, ведя губами от моих бедер к горлу, — кожа у тебя такая мягонькая. Я почти забыл, — он обращался к самому себе.

Чего забыл-то, елки зеленые, не мог же он все лето чик-чик не делать, иначе по нему это враз бы стало заметно, а он себя ведет, будто времени впереди вагон.

— Почти забыл… ничего похожего…

Похожего на что? — подумала я с яростью. Что же у тебя там в комнате спрятано? Что-то, имеющее то, чего нет у меня. Я раздвинула ноги и заставила Брауна лечь между ними. Он вскинул было голову, нахмурился, потом снова начал это длинное, медленное, мучительное поглаживание. Елки-палки, сколько ж, по его мнению, я могу терпеть?

— Давай, — прошептала я, пытаясь направить Брауна куда надо бедрами. — Вставляй же, Браун. Я хочу чик-чик. Ну пожалуйста.

Браун вскочил так резко, что я приложилась головой о пол прачечной. Он принялся одеваться, и вид у него при этом был… какой? Виноватый? Сердитый?

Я села.

— Ты, нахрен, соображаешь или нет, что ты делаешь?

— Тебе не понять. Просто я все время думаю о твоем отце.

— О моем ОТЦЕ? Да что за херню ты порешь?

— Слушай, я не могу объяснить… Не могу и все тут…

И ушел. Взял и ушел. Когда я готова была в любую минуту кончить, а что получила взамен? Шишку на голове.

— Нет у меня отца, выкидыш ты поганый! — заорала я ему вслед.

Я мигом оделась и принялась доставать из крутилки вторую простыню со всей злобой, которую хотела бы потратить на Брауна. Арабелла пришла опять и смотрела на меня, заглядывая в дверь прачечной. Взгляд у нее был все такой же напряженный.

— Видела ты эту последнюю милую сцену? — спросила я у нее, цепляя простыней за ручку центрифуги и прорывая дыру в углу.

— Мне и видеть не надо. Я и так ее очень хорошо представляю, по поведению моего кавалера, — Арабелла с несчастным видом прислонилась к двери. — По-моему, они за лето все оголубели.

— Все может быть, — я сгребла простыни в комок. Нет, все-таки дело тут было в чем-то другом. Иначе Брауну не пришлось бы врать про новичка у себя в комнате. И он не стал бы все время так по-идиотски поминать моего отца. Я прошла мимо Арабеллы. — Не волнуйся, Арабелла, если нам снова придется лесбовать, я тебя ни на кого не сменяю.

Даже после этого она не больно-то повеселела.

Моя дуреха-соседка не спала, сидела на койке, где я ее и оставила. Так, наверное, все время и просидела, бедолага, пока меня не было. Я постелила простыни, второй раз за вечер разоблачилась и залезла в постель.

— Можешь выключать свет, — сказала я.

Зибет метнулась к выключателю — оказалось, на ней напялена ночная рубашка времен юности Старикашки Маултона, а то и еще древнее.

— У тебя неприятности? — выпалила она, широко раскрыв глаза.

— Ничего подобного. Не я же ведь блевала. Если неприятности у кого, так это у тебя, — злобно ответила я.

Зибет ухватилась за выключатель, словно была не в силах удержаться на ногах.

— Мой отец… они расскажут моему отцу? — лицо у нее опять делалось то красным, то белым. Куда может угодить ее рвота на этот раз? Кажется, мне придется научиться сдерживать раздражение на свою соседку.

— Твоему отцу? С какой стати? Да и нет ни у кого никаких неприятностей. Это же всего-навсего пара простыней.

Она меня словно и не услышала.

— Он сказал, что приедет и заберет меня, если я влипну в историю. Он сказал, что заберет меня домой.

Я села в кровати. Ни разу еще не видала новичка, который бы не сох по дому — по крайней мере, если у него, как у Зибет, целая любящая семья, а не просто договор о доверенности да пара шелудивых юристов. Но эта Зибет явно же офигаенно трусила при одной мысли о возвращении. Может, весь кампус сегодня с коньков слетел?

— Ни в какую историю ты не влипла, — повторила я. — Прежиывать не о чем

Зибет все цеплялась за выключатель, точно утопающий за соломинку.

— Ну же… — бог ты мой, да ведь у нее, наверное, какой-нибудь припадок, а виноватой, как пить дать, снова окажусь я. — Ты здесь в полной безопасности. Твой отец ни о чем даже и не узнает.

Зибет вроде бы немного расслабилась.

— Спасибо, что не втянула меня в историю, — сказала она и нырнула обратно в постель. Свет она так и не выключила.

Елки-палки, стоило огород городить. Я слезла с кровати и сама погасила этот треклятый свет.

— Знаешь, а ты хорошая, — тихо пробормотала Зибет в темноте. Точно сдвинутая. Я улеглась поудобней, собираясь уговорить себя пальчиком ко сну, так как любая политика кроме молчания явно не приведет ни к чему хорошему. Не хотела я больше истерик.

Вдруг по комнате раскатился задушевный голос:

— Юноши Маултон-Колледжа, все мои сильные сыновья, вам мое пожелание…

— Что это? — прошептала Зибет.

— Первая ночь в Аду, — отозвалась я, в тридцатый раз вылезая из постели.

— Да увенчаются успехом все ваши благородные начинания, — проорал Старикашка Маултон.

Я хлопнула ладонью по пластине выключателя и принялась шарить в своем нераспакованном еще после челнока чемодане в поисках пилочки для ногтей. Отыскав пилочку, я встала на койку Зибет и принялась отвинчивать интерком.

— Юные женщины Маултон-Колледжа, — грянуло снова, — все мои дорогие дочери, вам… — и тут динамик заглох. Я швырнула пилочку вместе с винтиками обратно в чемодан, двинула кулаком по выключателю и грохнулась в кровать.

— Кто это был? — прошептала Зибет.

— Наш отец-основатель, — ответила я, но, припомнив, какое действие слово «отец» на всех сегодня оказывает в этом сумасшедшем доме, поспешно добавила, — больше тебе его слушать не придется. Завтра я подложу кой-чего в механизм и поставлю винты на место, чтобы общажная мамаша не догадалась. Остаток семестра мы проживем в блаженной тишине.

Зибет не ответила. Она уже спала, тихо похрапывая. Таким образом ни единая моя догадка за сегодняшний день не оправдалась. Обалденно начинается семестр.

Администратор знал про посиделки.

— Смысл слова «невыход» тебе, я полагаю, понятен? — осведомился он.

Он был старый хрен, лет так сорок пять. Как раз в возрасте моего папаши. Смотрелся, впрочем, неплохо — небось упражнялся, как безумный, держа в форме свое старое брюхо, чтобы охмурять девчонок-первогодков. Грыжу нажить мог свободно. И тоже, наверное, как мой папочка, спускал в пластиковый мешочек для продолжения рода. Елки-палки, ну и законы же.

— Ты студентка на доверенности, Октавия?

— Точно.

Как по-вашему, стерпела бы я иначе такое раздолбайское имечко — «Октавия»?

— Без обоих родителей?

— Да. Матери оплачен отказ от прав. До двадцати одного года — ношение условного имени.

Я смотрела администратору в лицо, чтобы понять, как он это воспримет. Мне частенько приходилось видеть после таких слов испуганные мины.

— Стало быть, написать о твоем поведении некому, кроме твоих юристов. Исключить тебя невозможно. А от наказаний пользы что-то не видно. Я, признаться, не совсем понимаю, как на тебя воздействовать.

Да уж еще бы. Я продолжала его разглядывать, а он разглядывал меня — может, гадал, не его ли уж я дорогая доченька, не вылез ли предмет его нынешних поползновений из его собственного пластикового мешочка.

— Так что же именно ты сказала своей матери общежития?

— Что она погань, — пояснила я.

— Разок-другой мне и самому хотелось ее так назвать. Строит из себя симпатягу.

Я ждала, нисколько не сомневаясь, что за этим последует.

— Насчет этой вечеринки. Я слыхал, с мальчиками сейчас что-то происходит. Что же именно?

Такого вопроса я не ожидала.

— Не знаю, — ответила я и тут только поняла, что лопухнулась. — А если б знала, то сказала бы, как по-вашему?

— Ну конечно же, нет. Признаю. Знаешь, ты ведь уже вполне сложившаяся молодая женщина. Прямодушная, верная своим друзьям и очень красивая к тому же, если позволишь заметить.

Ага — а… И у тебя как раз случайно есть для меня работка, не так ли?

— Моя секретарша только что уволилась. Она заявила, что ей нравятся мужчины помоложе, хотя если то, что я слышал, верно, то может быть, ей без меня и лучше. Работа хорошая. Много поездок. Если, конечно, ты, как моя секретарша, не предпочитаешь мальчиков мужчинам.

Ну, вот вам и выход. Никаких больше целочек-первогодков, никакого невыхода. Большое искушение. Только вот ему самое меньшее сорок пять, а я отчего-то не в состоянии переварить мысль о том, чтоб делать чик-чик с собственным отцом. Уж простите, сэр.

— Если тебя беспокоит вопрос с доверенностью, то я уверяю, что имеются способы это проверить.

Врет. Ни один из них не знает, кто его ребенок. Для того-то мы и носим эти дурацкие книжные имена, чтобы не могли объявиться вдруг на пороге у папочки: привет, я ваша дорогая дочь. Доверенность защищает их от подобных сцен. Только изредка встретишь вдруг вот такую гнусь, как этот администратор, и начинаешь задумываться, кого же от кого защищают.

— Помните, что я сказала своей матери общежития? — спросила я.

— Да.

— Вам вдвое того же.

Невыход до конца года и сигнальная лента на руку, чтоб им пусто было.

— Я знаю, что у них такое, — шепнула мне Арабелла на уроке. Только на уроках я с ней и виделась. Проклятущая сигнальная лента тут же врубалась, стоило мне хоть пальчиком себе сделать без разрешения.

— И что же? — спросила я без особого интереса.

— Потом скажу.

Я встретилась с ней снаружи, в вихре падающих листьев и пуха. Система циркуляции опять поехала.

— Животные, — сказала Арабелла.

— Животные?

— Маленькие отвратные твари длиной так примерно с руку. Называются тессели. Отвратные коричневые зверюги.

— Не верю, — сказала я. — Не может быть, чтоб зверюги. Это же только для младшеклассников. Они что, с какой-нибудь усовершенствованной биологией?

— Ты имеешь в виду, феромоны или вроде того? — Арабелла нахмурилась. — Не знаю. Я в них уж точно ничего привлекательного не вижу, но вот пацаны… Браун приволок свою животину на посиделки — таскает на руке и называет ее Дочурка Энн. Они все вокруг нее увиваются, ласкают и говорят всякое типа «Иди к папочке». Ненормальные, точно.

Я пожала плечами.

— Ну, если ты права, нам не о чем беспокоиться. Пусть какие угодно усовершенствованные, разве звери их надолго займут? К середине семестра все кончится.

— Ты зашла бы, что ли? Я тебя совсем не вижу, — судя по голосу, Арабелла созрела для лесбия.

Я помахала рукой, на которой была лента.

— Не могу. Слушай, Арабелла, я на следующий урок опоздаю, — сказала я и заспешила прочь сквозь желто-белую муть. Следующего урока у меня не было. Я вернулась в общагу и приняла малость самолета.

Когда я «приземлилась», Зибет сидела у себя на койке и деловито строчила в блокноте, пристроив его на коленях. Выглядела она куда лучше чем в нашу первую встречу. Волосы ее малость отросли и достаточно завивались на концах, чтобы сделать ее посимпатичней. И такой напряженной она не выглядела. Собственно говоря, она выглядела почти счастливой.

— Чем ты занята? — надеюсь, я спросила именно это. Первая пара фраз после самолета выходит так, что можно только догадываться, о чем речь.

— Переписываю свои заметки, — отвечала она. Ну дела, чем только люди не тешатся. Я подумала — может, она нашла себе дружка, оттого и этот миленький румянец. Если так, у нее дела получше, чем у Арабеллы. Или у меня.

— Для кого?

— Что? — она ответила непонимающим взглядом.

— Для какого парня ты переписываешь свои заметки?

— Парня? — в голосе Зибет появился напряг. Вид у нее стал испуганный.

— Я думала, ты завела себе дружка, — осторожно сказала я. И еще раз увидела, как она съезжает с коньков. Нет, чтоб ей пусто было, ничего у ней в голове не наладилось. Интересно только, что я такого сказала, чтобы ее так взбаламутить.

— Зибет вжалась в стену, будто я на нее наступала с чем-нибудь таким опасным, и прижала к груди свой блокнот.

— Почему ты так подумала?

— Что же я такое подумала? Надо было мне рассказать ей про самолет, прежде чем я собралась «полетать». А то теперь приходится ей отвечать, будто это нормальный разговор, а не угадайка — будто в запертую крысу палкой тыкать. Одна надежда, что потом можно будет объясниться.

— Не знаю, почему. Просто у тебя вид такой…

— Значит это правда, — сказала она и весь напряг к ней вернулся, и лицо опять начало менять цвет с красного на белый и обратно.

— Что правда? — спросила я, продолжая гадать, во что же такое самолет превратил мое невинное замечание.

— До того, как я сюда попала, у меня были косы. Тебя, наверное, удивляет моя прическа.

— Елки-палки, наверное, я сказала какую-нибудь гадость про ее волосы.

— Мой отец… — Зибет вцепилась в блокнот так же, как в ту ночь хваталась за выключатель — будто жизнь спасала. — Мой отец их обрезал, — она признавалась мне в чем-то ужасном, а я понятия не имела — в чем.

— Чего ради он это сделал?

— Он сказал, что я ими… искушаю мужчин. Он сказал, что я… заставляю их думать обо мне нехорошее. Он сказал, что это бывает по моей вине. Он отрезал все мои волосы.

— До меня наконец дошло, что я спросила у нее как раз то, что хотела: не завела ли она себе дружка.

— Как по-твому, я правда это делаю? — спросила она меня умоляющим голосом.

— Шутит, что ли? Она бы не соблазнила даже Брауна, когда его на целочку тянет. Этого я, однако, не могла ей сказать, а с другой стороны, я знала, что если отвечу «да», то опять у нас наступит блевательный сезон. Жаль мне ее было, бедолагу, с ее отрезанными косами и с ее поганым папашей, который ее запугал до чертиков, наговорив воз всякого вранья. Неудивительно, что она была такой сдвинутой, когда только сюда попала.

— Как считаешь? — настаивала она.

— Если хочешь знать, что я думаю, — сказала я, не совсем твердо вставая на ноги, — так я думаю, что все отцы — куча дерьма. — Мне вспомнился рассказ Арабеллы — маленькие коричневые животные длиной в руку — и как Браун говорил: «Твой отец только хотел тебя защитить». — Хуже, чем куча дерьма, — повторила я. — Все.

— Зибет, распластавшись по стене, таращилась на меня — как будто ей хотелось мне поверить.

— Хочешь знать, что со мной сделал мой отец? — спросила я. — Он мне косы не отрезал. О нет, он придумал куда лучше. Знаешь, что такое дети по доверенности?

— Зибет помотала головой.

— Ладненько. Мой отец желает сохранить свой драгоценный род и свою фамилию, но не желает никаких связанных с этим беспокойств. Так что он оформляет доверенность. Платит кучу денег, потом спускает в пластиковый мешочек и готово — он уже папаша, а вся грязная работа остается юристам. Как, например, пестовать меня, и отправлять куда-нибудь на летние каникулы, и оплачивать мое обучение в этой поганой школе. Или цеплять на меня вот это, — я показала ей запястье с гнусной сигнальной лентой. — Он меня даже никогда не видел. Даже не знает, кто я такая. Уж поверь, про дерьмовых отцов мне все известно.

— Я бы хотела… — произнесла Зибет. Потом раскрыла свой блокнот и снова взялась переписывать свои заметки. Я брякнулась на кровать — начинался послеполетный отходняк. Когда я снова взглянула на Зибет, она поливала слезами свои драгоценные записи. Елки-палки, что ей ни скажи — все неладно. Самое большее, на что я могла надеяться в этом ненормальном месте — это что парни наиграются со своими зверюшками к середине семестра, да еще на повышение отметок по поведению.

К середине семестра циркуляционная система вышла из строя окончательно. Кампус был по колено завален пухом и листьями. Ходить и то едва можно было. Я шла на занятия, пробиваясь сквозь листья и пригнув голову. Брауна я заметила только когда было уже поздно.

На руке Браун держал животное.

— Это дочурка Энн, — сказал Браун. — Дочурка Энн, познакомься с Тавви.

— Пошел нахрен, — сказала я, протискиваясь мимо него. Браун схватил меня за руку и крепко сжал, так что сигнальная лента до боли врезалась мне в тело.

— Это невежливо, Тавви. Дочурка Энн хочет с тобой познакомиться. Будь лапочкой, — он ткнул животным мне прямо в физиономию. Арабелла была права. Гадостная тварь. Я их до этого никогда вблизи не видела. Коричневая острая мордочка, тусклые глазки и крошечный розовый рот. Тельце, покрытое грубой коричневой шерстью, вяло повисло у Брауна на руке. На шею зверю Браун нацепил ленточку.

— Как раз в твоем вкусе, — сказала я. — Страшнее черта, и дырка достаточно большая, чтоб даже ты нашел.

Браун сжал мою руку еще крепче.

— Ты не должна так говорить с моей…

— Привет, — сказала Зибет у меня из-за спины. Я быстро обернулась. Ее-то как раз мне и надо.

— Привет, — ответила я и выдернула у Брауна руку. — Браун, это моя соседка. Она новенькая. Зибет, Браун.

— А это дочурка Энн, — произнес Браун, поднимая животное повыше, так что оно по-дурацки разинуло мягкий розовый рот. Хвост у зверюги был задран, и с того конца я тоже видела мягкое и розовое. И Арабелла еще удивляется — что их привлекает?

— Рад познакомиться, новенькая соседка, — пробормотал Браун и покрепче прижал животное к себе. — Иди к папочке, — сказал он и зашагал прочь по листьям.

— Я потерла свое несчастное запястье. Ох, только бы она меня не спрашивала, зачем ему тессель. Не собираюсь я объяснять девчонке про гнусные привычки Брауна.

— Я ее недооценила. Зибет слегка вздрогнула и прижала к груди свой блокнот.

— Бедная зверюшка, — сказала она.

— Что ты знаешь о грехе? — спросила меня вдруг Зибет в тот же вечер. По крайней мере, свет она хоть выключила. Все какое-то улучшение.

— Много чего знаю, — ответила я. — Как по-твоему я заполучила этот очаровательный браслет?

— Я имею в виду — о чем-то по-настоящему плохом. Когда делаешь вред кому-то другому. Чтобы выручить себя, — Зибет умолкла. Я ей ничего не ответила и она тоже замолчала надолго.

— Я знаю про администратора, — заявила она в конце концов.

— Я бы не могла сильней удивиться, если бы даже Старикашка Маултон заорал вдруг из интеркома «Благословляю тебя, дочь моя!»

— Ты хорошая, я знаю, — Зибет говорила каким-то мечтательным голосом. Будь какая другая девчонка на ее месте, я решила бы, что она балуется пальчиком. — Есть вещи, которые ты не сделаешь, даже для того, чтобы спастись.

— А ты, надо полагать, законченная преступница?

— Есть вещи, которые ты не сделаешь, — сонно повторила Зибет, а потом отчетливо, невпопад добавила: — Моя сестра приезжает на рождество.

— Ну, у нее сегодня одни сюрпризы.

— Я-то думала, ты вернешься домой на рождество, — сказала я.

— Я никогда не вернусь домой, — ответила Зибет.

— Тавви! — закричала Арабелла через половину кампуса. — Привет!

Парни завязали, решила я. И как вот теперь, скажите на милость, мне избавиться от этой сигнальной ленты? Я почувствовала такое облегчение, что чуть не разревелась.

— Тавви, — снова завела Арабелла, — я тебя месяц не видела!

— Что случилось? — спросила я, удивляясь, почему она не выложит про парней все сразу очертя голову, как у ней это водится.

— О чем ты? — не поняла Арабелла и по ее вылупленным глазам я поняла, что не в парнях дело. Они по-прежнему заняты своими тесселями, Браун, и Септ, и все остальные. Это же просто звери, свирепо сказала я себе, всего-навсего звери, чего ты из-за них с ума сходишь? Я уверен, что твой отец заботился о твоих интересах. Иди к папочке.

— У администратора уволилась секретарша, — сказала Арабелла. — А у меня невыход за сборище с самураем у меня в комнате. — Она пожала плечами. — Это лучшее предложение, какое я получила за всю осень.

— О боже, но ведь ты же дитя доверенности, Арабелла. Ты же дитя доверенности. Он может оказаться твоим отцом. Иди к папочке.

— Вид у тебя ужасный, — сказала Арабелла. — Налеталась, что ли?

— Я покачала головой.

— Ты не знаешь, что парни с ними делают?

— Тавви, солнышко, если уж ты не можешь додуматься, для чего нужна эта здоровая розовая дырка…

— Моей соседке отец обрезал волосы, — сказала я. — Она девственница. Никогда ничего. Все волосы ей обрезал.

— Э, — сказала Арабелла, — да ты прямо не в себе. Слушай, ты уже сколько чик-чик не делала? Я тебе устрою, и помоложе, чем администратор, можешь не беспокоиться. Гарантия, что не доверяльщик. Я тебе устрою.

— Я покачала головой.

— Не хочу я.

— Слушай, ты меня беспокоишь. Не хочу, чтоб ты на меня злилась. Давай я по крайней мере спрошу у администратора насчет твоей сигнальной ленты.

— Нет, — четко возразила я. — Я в порядке, Арабелла. Мне на уроки пора.

— Плюнь ты на этих тесселей, Тавви. Они же всего-навсего звери.

— Ага.

Я ровной походкой пошла прочь от Арабеллы по заплеванному, усыпанному листьями кампусу. Как только скрылась у нее из вида, я прислонилась к одному из гигантских тополей, повиснув на нем, точно Зибет на выключателе. Будто жизнь спасала.

Зибет больше не вспоминала про свою сестру до самого кануна рождества. Волосы ее, о которых я было решила, что они отрастают, выглядели теперь еще короче. Прежнее напряжение во взорах вернулось и с каждым днем становилось все сильней. Она выглядела, словно жертва облучения.

Я и сама не так-то хорошо выглядела. Спать я не могла, а после самолета головных болей хватало на неделю. От сигнальной ленты пошла сыпь, которая распространилась до середины руки. И права была Арабелла. Я и впрямь стала не в себе. Не могла выбросить из головы этих тесселей. Если бы вы меня минувшим летом спросили, какого я мнения о забавах с животными, я бы ответила, что это отличная потеха для всех, особенно для животных. Теперь же от одной мысли о Брауне с этой уродливой маленькой коричнево-розовой тварью, сидящей на руке, меня могло вывернуть. Я все время думаю о твоем отце. Если тебя беспокоит вопрос с доверенностью, я могу разузнать. Он заботился о твоих интересах. Иди к папочке.

Моим юристам не удалось уговорить администратора отпустить меня на Рождество в Аспен или куда-либо еще. Свободу передвижений они для меня сумели выпросить (после того, как разъедутся все остальные), но ленту с руки так и не сняли. Я, однако, прикинула, что если общежитская мамаша рассмотрит как следует, во что эта лента превратила мою руку, она позволит мне снять ленту на несколько дней и дать руке залечиться. Систему циркуляции наладили и сквозь Ад теперь дули ветры ураганной силы. Счастливого рождества!

В последний день занятий я вошла в нашу комнату — там было темно — хлопнула по пластинке выключателя и остолбенела. Внутри, в темноте, сидела, оказывается, Зибет. На моей кровати. И с тесселем на коленях.

— Откуда ты это взяла? — прошептала я.

— Украла, — сообщила она.

Я закрыла за собой дверь и приперла ее одним из стульев.

— Каким образом?

— Они все ушли на вечеринку куда-то в другую комнату.

— Ты лазила к парням в общежитие?

Зибет не ответила.

— Ты же новенькая, первогодок. Тебя могут за это и домой отправить, — сказала я, все еще не веря. И это — девчонка, которая из-за простыней буквально на стенку лезла, которая заявляла: «Я никогда не вернусь домой».

— Меня никто не видел, — спокойно сказала она. — Все ушли на сборище.

— Ты свихнутая, — сказала я. — Хоть чей он, ты знаешь?

— Это Дочурка Энн.

Я содрала с койки верхнюю простыню и принялась выстилать ею свой походный чемодан. Вот елки-палки, Браун ведь первым делом сюда припрется искать. Пошуровав в ящике письменного стола, я нашла пару ножниц и прорезала ими несколько щелей для воздуха. Зибет все наглаживала мерзкую тварь.

— Мы должны ее спрятать, — сказала я. — На сей раз я не шучу. Теперь ты и вправду влипла в историю.

Зибет меня словно и не услышала.

— Моя сестра Генра красивая. У нее длинные косы, как у тебя. И еще она хорошая, как ты.

Почти умоляющим голосом Зибет добавила:

— Ей всего пятнадцать лет.

Браун потребовал и добился повального обыска, который начался, как легко догадаться, с нашей комнаты. Тесселя там не было. Я сунула его в чемодан и упрятала в одну из центрифуг в прачечной. Вторую сверхгладкую простыню я затолкала поверх чемодана — неплохая ирония судьбы для Брауна, только он был слишком взбешен, чтобы это понять.

— Я хочу еще один обыск, — заявил он, когда мамаша провела его по большому турне. — Я знаю, что она здесь. — Он повернулся ко мне. — Я знаю, что это ты взяла.

— Последний челнок уходит через десять минут, — сказала общежитская мама. — Нет времени делать новый обыск.

— Это она взяла. Я по взгляду вижу. Она ее где-то спрятала. Где-то здесь, в общежитии.

Мамаша посмотрела на Брауна так, будто не прочь была продержать его в своем закуточке — прихожей минимум с час. Потом покачала головой.

— Проиграл ты, Браун, — сказала я. — Останешься — пропустишь челнок и все рождество проторчишь в Аду. Улетишь — потеряешь свою Дочурку Энн. Как ни кинь, Браун, а проиграл.

Он схватил меня за руку. Нарывы под лентой уже и так были почти невыносимыми. Запястье у меня начало распухать, выпирая пурпурно-красным валиком вокруг металла. Я попыталась освободиться другой рукой, но хватка Брауна была такой же злобной и мстительной, как и его рожа.

— Октавия на прошлой неделе была на вечеринке с самураем у мальчиков в общежитии, — заявил он общажной маме.

— Это неправда, — возразила я, хотя едва могла говорить. От боли меня затошнило; я почувствовала, что сейчас упаду в обморок.

— Мне трудно в это поверить, — согласилась общажная мамаша, — поскольку ее передвижение ограничено сигнальной лентой.

— Вот этой? — переспросил Браун, рывком вздергивая мою руку. Я заорала. — Этой вот штукой? — он повернул ленту вокруг моего запястья. — Она ее может снять в любой момент, как захочет. Вы этого не знали? — он уронил мою руку и бросил на меня презрительный взгляд. — Тавви слишком умненькая, чтобы дать себя остановить такой мелочи, как сигнальная лента, верно, Тавви?

Я прижимала к груди запястье, в котором пульсировала боль, и старалась не вырубиться. Это не животные, отчаянно подумала я. Он бы никогда со мной такого не сделал ради простых животных. Это что-то хуже. Хуже. Он никогда, ни за что не должен получить это назад.

— Вот и звонок на челнок, — сказала общежитская мамаша. — Октавия, свобода перемещений для тебя отменяется.

Браун бросил на меня победный взгляд и вслед за мамашей подался прочь. Мне потребовались все оставшиеся силы до крошки, чтобы дождаться отправления последнего челнока и только потом пойти за тесселем. Я отнесла его здоровой рукой обратно в комнату. Невыход едва ли теперь имел значение. Все равно пойти некуда. Зато тессель теперь обезврежен.

— Все будет отлично, — сказала я тесселю.

Но далеко не все было отлично. Генра, красивая сестра Зибет, совсем не была красивой. Волосы у нее были обрезаны — так коротко, насколько могли ухватить ножницы. Она вся была красная и плакала. Зибет, наоборот, побелела и застыла лицом, как камень. Глядя на нее, можно было подумать, что она уже никогда не заплачет. Ну разве не удивительно, что с человеком способен сделать один семестр в колледже?

Невыход невыходом, а я должна была оттуда слинять. Я взяла книжки и встала лагерем в прачечной. Написала два сочинения, прочитала три учебника и, как Зибет, переписала все свои записи. Он отрезал мне волосы. Он сказал, что я искушаю мужчин и поэтому так бывает. Твой отец только хотел тебя защитить. Иди к папочке. Я включила разом все центрифуги, чтобы не слышать собственных мыслей, и начала печатать сочинения.

Я их закончила к последнему дню каникул, сцепив зубы, чтобы не думать о Брауне, о тесселях, да и о чем угодно. Зибет с ее сестрой спустились в прачечную сообщить мне, что Генра улетает обратно с первым челноком. Я с ней попрощалась.

— Надеюсь, ты сможешь вернуться, — сказала я, зная, что это звучит глупо. Будь я на месте Генры, ничто на свете не могло бы загнать меня обратно на Мерилибон Вип.

— Я вернусь. Как только закончу школу.

— Осталось всего два года, — сказала Зибет. Два года назад у Зибет была такая же славная мордашка, как у ее сестры. Два года спустя Генра будет выглядеть, как подогретый покойничек. Что за прелесть — расти на Мерилибон Вип, где в семнадцать лет ты уже развалина.

— Вернемся со мной, Зибет, — сказала Генра.

— Не могу.

Снова блевательный сезон. Я вернулась в комнату, расположилась на койке со стопкой книг и начала читать. Тессель дрых на койке в ногах, розовой дыркой кверху. Потом заполз ко мне на колени и улегся. Я его приподняла. Он не сопротивлялся. Хоть он и жил в комнате, я на него как следует никогда не смотрела. Теперь я заметила, что сопротивляться он не мог, если бы даже и попробовал. У него были крошечные лапки с мягкими розовыми подушечками и без когтей. Зубов тоже не было — только маленький мягкий бутончик рта, по размеру всего в четверть отверстия с противоположной стороны. Если он и был напичкан какими-нибудь феромонами, то я этого не ощущала. Может быть, его привлекательность просто в том, что он беззащитен, что он может драться, даже если захочет.

Я положила зверюшку на колени и слегка засунула указательный палец в дырку. Первогодком я достаточно лесбовала, чтобы уметь отличить хорошую дырку. Я пихнула палец чуть дальше.

Тессель завизжал.

— Я отдернула руку, стиснув ее в кулак и прижав ко рту, чтобы не завизжать самой. Ужасный, мерзкий, жалостный звук. Беспомощный. Безнадежный. Такой звук должна издавать женщина, когда ее насилуют. Нет. Хуже. Такой звук должен издавать ребенок. Я подумала, что за всю жизнь не слышала ничего подобного, и тут же поняла, что именно это слышала весь семестр. Феромоны. Ну нет, это намного привлекательней, чем какая-то химия. Или страх — это тоже химия?

Я положила бедную зверюгу на кровать, отправилась в ванную и почти час мыла там руки. Я-то думала, что Зибет не знает, для чего служат тессели, что она разве что самым туманным образом представляет, что парни с ними делают. Но она знала. Знала и пыталась скрыть это от меня. Знала и одна-одинешенька отправилась к парням в общежитие, чтобы украсть животное. Нам бы следовало украсть всех тесселей, всех до единого, спасти их от этих поганых, вшивых… За годы жизни я придумала для своего отца много словечек. Но ни одно из них не было сейчас достаточно гнусным. Засранцы. Мешки с дерьмом.

В дверях ванной стояла Зибет.

— О, Зибет, — сказала я и перестала мыть руки.

— Сегодня моя сестра отправилась домой, — сказала она.

— Нет, — произнесла я. — О нет, — и бросилась мимо Зибет в комнату.

Наверное, я ненадолго отрубилась. По крайней мере, не могу как следует рассказать, что потом происходило. И это самый настоящий бред, потому что живее всего помнится ощущение, что нужно спешить, что если я не поспешу, случится что-то ужасное.

Знаю, что нарушила свой невыход, потому что помню, как сижу под тополем и размышляю, какое чудесное чувство юмора было у Старикашки Маултона. Он украсил облетевшие тополя, как рождественские елки и теперь пух и хрупкие желтые листья летали между ними, зажигаясь от свечечек. Везде пахло гарью. Ясно помню, как думала: огонь и дым, это как раз годится для рождества в Аду.

Но когда я пыталась думать о тесселях, о том, как быть с ними, мысли делались смутными и неясными, будто налетался на самолете. Иногда Браун требовал у меня не Дочурку Энн, а Зибет, и я говорила: «Ты отрезал ей волосы. Я никогда ее тебе не отдам. Никогда.» И она все боролась и боролась, но ведь у нее не было ни зубов, ни когтей. Иногда появлялся администратор и говорил: «Если тебя беспокоит вопрос с доверенностью, я для тебя все выясню», а я отвечала: «Вы просто хотите сами заполучить тесселей». А иногда возникал отец Зибет и говорил: «Я только пытался тебя защитить. Иди к папочке». И я вылезала из постели и развинчивала интерком, но не могла заставить его заткнуться. «Мне не нужна защита», — говорила я ему. Зибет боролась и боролась.

Мотавшийся по воздуху комок пуха наткнулся на одну из свечечек и загорелся, и упал на коричневые пожухшие листья. Запах гари был повсюду. Кто-то должен об этом сообщить. Ад сгорит дотла сверху донизу (или снизу вверх?), никого ведь нет, потому что рождественские каникулы. Надо кому-нибудь сказать. Вот именно, надо кому-нибудь сказать. Но сказать было некому. Я хотела найти моего отца. А его не было. Никогда не было. Он заплатил деньги, спустил и бросил меня волкам. Но по крайней мере, он не был одним из них. Не был одним из них.

— Некому было сказать. «Что ты с ней сотворила? — спросила Арабелла. — Ты давала ей что-нибудь? Самурай? Самолет? Алкоголь?»

— Я не…

— «Имей в виду, у тебя теперь невыход».

— Это не звери, — сказала я. — Они называют их Милая Крошка и Дочурка Энн. А они — отцы. Они отцы. Но у тесселей совсем нет когтей. Совсем нет зубов. Они даже не знают, что такое чик-чик.

— «Он заботился об ее интересах», — сказала Арабелла.

— О чем ты говоришь? Он ей обрезал волосы. Ты бы на нее только посмотрела, как она цепляется за выключатель, будто утопающий за соломинку! Она боролась и боролась, но все было бесполезно. У нее совсем нет когтей. Совсем нет зубов. Ей всего пятнадцать лет. Мы должны спешить.

— «Все кончится к середине семестра, — сказала Арабелла. — Я тебе устрою. Гарантия, что не доверяльщик.»

Я стояла в шкафу-прихожей общежитской мамаши и лупила кулаком в дверь. Не знаю, как я туда попала. Мое лицо смотрело на меня из мамашиных зеркал. Лицо Арабеллы: полное напряжения и отчаянное. Оно становилось то белым, то красным, то белым, красным, как сигнальная лента: лицо моей соседки по комнате. Она мне не поверит. Она посадит меня на невыход. Она сделает так, чтоб меня выгнали. Неважно. Когда она откроет дверь, я не смогу бежать. Я должна кому-нибудь рассказать, пока все не сгорело.

— О господи, — сказала она и обхватила меня руками.

Еще до того, как открыть дверь, я уже знала, что Зибет сидит в темноте на моей кровати. Я нажала на выключатель, не отняв от него потом перевязанной руки, как будто нуждалась в поддержке.

— Зибет, — сказала я. — Все будет в порядке. Общежитская мамаша намерена конфисковать тесселей. В кампусе хотят ввести запрет на животных. Все будет в порядке.

Зибет подняла на меня взгляд.

— Я ее отправила домой, — сказала она.

— Что? — тупо переспросила я.

— Он бы никогда… не оставил нас в покое. Он… я отослала Дочурку Энн домой с Генрой.

— Нет. О нет.

— Генра хорошая, как ты. Она не сможет спастись. Ей ни за что не продержаться два года, — Зибет спокойно смотрела на меня. — У меня есть еще две сестры. Самой маленькой всего десять.

— Ты отправила тесселя домой? — спросила я. — Своему ОТЦУ?

— Да.

— Он не может защищаться, — сказала я. — У него совсем нет когтей. Он не может защищаться.

— Я же говорила, что ты ничего не знаешь о грехе, — сказала Зибет и отвернулась.

Я никогда не спрашивала у общажной мамаши, что они сделали с тесселями, которых забрали у парней. Ради них же самих надеюсь, что кто-нибудь избавил их от мучений.

От автора

АРАБЕЛЛА: Неужели всегда нужно выбирать самые гадкие слова?

ГЕНРИЕТТА: Да, Арабелла — когда говоришь о гадких вещах.

«Барреты с Уимпол-стрит»

Рудольф Безир

Эдвард Маултон Баррет был бы поражен и разгневан этим рассказом. Точно так же, я полагаю, как и его поэтичная дочь Элизабет. Они ведь, в конце концов, были викторианцами и к тому же выходцами из самого чопорного и добропорядочного слоя викторианского общества — респектабельного среднего класса.

И уж Эдвард Баррет без сомнения был респектабелен. Вдовый отец десятерых детей, он был образцом отеческой заботливости. В особенности оберегал он свою дочь-калеку Элизабет, которая годами не выходила из своей комнаты. Каждую ночь он молился за нее, стоя на коленях.

И если он требовал, чтобы дети повиновались ему во всем, то ведь это обязанность детей перед своими родителями согласно Святому Писанию. Если он запрещал им вступать в брак или хотя бы обзаводиться друзьями, то лишь из старания оградить их от всего мирского и злого, что он видел повсюду. Он только заботился об их интересах.

Все это совершенно не объясняет, почему Роберт Браунинг, друживший с дочерью-калекой, писал ей: «К моему потрясению, ты пребываешь в самом настоящем рабстве», и еше: «От души желаю тебе никогда не ощутить того, что вынужден ощущать я, бессильно и безмолвно взирая, как ты подвергаешься подобному обращению».

«Не надо думать слишком плохо о бедном папе», — писала в ответ Элизабет Роберту, называя своего отца «честным и достойным».

Все это совершенно не объясняет, почему она убежала из дома, не сказавшись никому, даже своим сестрам, ибо «кто бы ни помогал мне, через то пострадает» и прихватила с собой своего пса по имени Флаш, потому что не осмеливалась его оставить.

Может, я ошибаюсь насчет ее реакции на этот рассказ. Ее легко смущаемая викторианская душа была бы, конечно, шокирована языком, но сюжет бы она признала. И персонажей тоже.

Конни Уиллис

Роберта Лэннес СПАСЕНИЕ МИРА В МОТЕЛЕ «НОВАЯ ЛУНА»

Роберта Ланнз родилась в Южной Калифорнии. В течение девятнадцати лет она преподавала в младших классах средней школы английский язык, искусство и различные родственные им курсы. Коммерция и литература до недавнего времени служили ей побочными занятиями. Она начала печататься в литературных обозрениях еще в колледже, но лишь в последние несколько лет сделала себе имя сильными и мрачными психологическими рассказами ужасов, вошедшими в такие знаменитые антологии, как «Режущий край» и «Лорд Джон Десятый». В данный момент Роберта Ланнз работает над романом о сверхъестественном «Стеклянная гробница». Рассказ «Спасение мира в мотеле «Новая луна» — научно-фантастический и принадлежит к менее серьезной линии ее творчества.


Медный колокольчик зазвенел над стеклянной дверью кафе «Новая луна». Терри в очередной раз обернулась посмотреть — может быть, это Эрл пришел попросить у нее прощения и подбросить домой. Но это был шофер — дальнобойщик. Терри тяжко вздохнула и протянула чашку за добавкой.

— Иди домой, Терри. Это у тебя одиннадцатая чашка кофе. Я не удивлюсь, если ты теперь пару суток проведешь на ногах и даже вспомнить не сможешь, хоть убей, что это тебе спать не дает.

— Ну прошу тебя, Мэри-Энн. Я хочу быть бодрой, когда придет Эрл.

Кофе перелился через край и потек в блюдце. Терри хихикнула; голова у нее слегка кружилась от кофеина.

— Спасибо.

— Он не придет, Терри. Он упрямый. И к тому же сейчас он не в самом лучшем положении, после того, как ты узнала про эту его интрижку с Флоренс и все прочее…

Желудок словно кислотой обожгло. Болезненный укол в сердце заставил Терри судорожно глотнуть воздух. Она не хотела больше слышать об этом ни от кого. Она просто хотела услышать от него извинения. Пусть немного попресмыкается. А потом, может быть, они смогут жить дальше, не причиняя друг другу столько боли. Черт возьми, это у них уже не первая ссора и она тоже внесла в них свою лепту, но на этот раз все было по-другому.

Терри выпила полчашки кофе, долила оставшийся сливками и положила пять чайных ложек сахара. Развернула меню, потом позволила ему закрыться. Заказала третий кусок яблочного пирога. Или это уже четвертый, и еще было три пирожных? Она не могла вспомнить.

Колокольчик. Терри оглянулась через плечо.

Мужчина. Невысокий, может быть, футов пять, но плотного сложения. И красивый экзотической красотой. Круглые темные глаза вошедшего напомнили Терри змеиные. Одет он был в кожаный спортивный костюм, очень недурно смотревшийся. Двигался плавно, грациозно, словно был на фут выше, чем на самом деле и к тому же с ловкостью и изяществом танцора.

Терри повернулась обратно к своему кофе. Бары закрывались в два. Большая часть их клиентуры перебиралась в кафе, заполняя его почти целиком. Но Терри сидела за стойкой одна. Этот человек сел рядом.

Терри беспокойно заерзала на табуретке. Ни один мужчина ею не интересовался с тех пор, как она родила маленького Эрла и набрала шестьдесят фунтов. Может быть, это один из таких парней, про которых она читала в «Настоящей романтике», из тех, которые любят крупных женщин. Это было бы ей кстати. Чрезвычайно.

Мэри-Энн заметила явный интерес новоприбывшего к Терри и подмигнула ей. Терри улыбнулась этому мужчине, поддевая кусочек пирога на вилку.

Мужчина улыбнулся в ответ. Он протянул руку за меню, покрытым жирными пятнами и заткнутым за машинку, выдающую салфетки.

Терри прочистила горло.

— Если вы хотите посмотреть десерт, то здесь есть отличный яблочный пирог… — она указала на свой собственный.

— Спасибо, — мужчина перевел взгляд на Мэри-Энн. — Дайте мне это же самое.

— Не пожалеете. Гм, меня зовут Терри Сайпс, — она протянула руку. Собеседник с любопытством посмотрел на нее, потом взял в свою и повертел, осматривая. Терри поспешно отдернула руку.

Их глаза встретились.

— Спасибо. Меня зовут, — он сделал паузу, глотнув воздух. — Меня зовут Паулдор.

Голос у него был странный. Глубокий, чуть ломкий, без всяких эмоций. Таким голосом отвечал Эрл, когда она потребовала, чтобы он дал объяснения своему поведению с Флоренс. Все бурчал и бурчал на одной ноте, ничего не говоря толком. У Терри запекло в животе.

— Пауль Дор? Чудесное имя. Вы откуда?

Мужчина посмотрел на нее пустым взглядом, потом улыбнулся. Он снова заглотнул воздух и присвистнул.

— Спасибо. Я с противоположной стороны мира, — здесь он как бы слабо хихикнул над какой-то непонятной шуткой. — А вы здешняя?

Терри посмотрела на Мэри-Энн, потом опять на Пауля. Похоже, он нервничает, подумалось ей. Иностранец.

— Здешняя? Да, я живу в городе. В нескольких милях отсюда по шоссе, — Терри стянула с пальца обручальное кольцо, прикрыв его салфеткой, и сунула в карман пальто. — Что же вы делаете так далеко от дома?

— Я путешествую.

Он улыбнулся, облизал губы. Длинный, бледный язык. Терри задрожала.

— Путешествуете? Ах, как замечательно. Я бы так хотела попутешествовать. За всю жизнь ни разу не бывала дальше соседнего штата. А вы что, работаете на бюро путешествий?

Пауль чуть просветлел и в голосе его появилось некоторое выражение.

— Да. Я провожу подготовительную работу. Выезжаю вперед. Ищу новые места для посещения. Людей. Для знакомства. Это хорошее место?

Терри пожала плечами. Она не знала.

— Держу пари, что можно устраивать поездки в Олимпию. Там делают отличное пиво. Еще можно Бадд поглядеть. Канада совсем рядом на севере. Это, наверное, было бы здорово.

— Люди славные, дружелюбные, как вы?

Разговор принял совсем приятный оборот. Он нагнулся чуть ближе. Что если Эрл сейчас войдет…

— Да, о да. Очень дружелюбные. По крайней мере женщины. Как я.

— Вы. Вы особенные? Женщины?

Терри пришлось отдуваться.

— Ну, мне так кажется. Не все женщины… — она усиленно шевелила мозгами. — Не все женщины такие щедрые и душевные, как я.

Пауль сиял, потирая руки.

— Особенная. Хорошо. Очень хорошо.

У Терри возникло ощущение, что они не совсем поняли друг друга, но ведь он был из-за рубежа, а она не умела говорить ни на каком языке, кроме английского. И еще универсального. Языка любви. Эта мысль все больше заполняла сознание Терри. Она просто обязана воспользоваться этой ситуацией и отплатить Эрлу за его измену. Определенно. Ей на ум пришла Библия. Око за око. Трах за трах.

Терри проглотила последний кусок пирога и мурлыкнула.

— Вы бы не хотели осмотреть помещения в этом мотеле? Они довольно славные… — она огладила на себе свитер.

— Это предложение, да?

Этот парень уж очень прям. Раньше ей никогда не случалось снять иностранца. Может, они привыкли переходить прямо к делу.

— Возможно…

Пауль сгреб их счета и сунул Мэри-Энн пачку двадцаток. Обе женщины выпучили глаза. Мэри-Энн взяла две двадцатки и протянула обратно сдачу. Терри проскользнула за стойку и привлекла к себе подругу.

— Золотая жила! — прошептала она.

— Что, если Эрл придет в то время, как…

— Ты же сама сказала, он не появится. Слушай. Мне это необходимо. Я заслуживаю небольшой радости; неважно, каким способом я ее получу. Утром я смогу посмотреть Эрлу в глаза с улыбкой на устах и прощением в сердце. Дело того стоит.

— Ну, удачи тебе. Но не знаю, все-таки. Я слыхала, у таких маленьких парней маленькие… сама знаешь, что. Я хочу все потом услышать подробно…

Терри приняла самодовольный вид.

— На этот счет я не беспокоюсь. Ты только посмотри на него…

Пауль взял ее за руку и провел из кафе в контору мотеля. Терри поражалась, как легко он движется, как стильно. Если у него и в постели движения такие же — господи, у нее просто дух захватывало при одной мысли об открывающихся возможностях.

Очень часто закусывая в кафе, Терри внутри самого мотеля при этом ни разу не была. Их комната выходила на шоссе. Пауль открыл дверь и последовал за ней внутрь. Стены были шлакоблочные, красно-коричневого цвета. Над застеленной двуспальной кроватью висел большой вельветовый коврик с вышитой картинкой — группа собак, играющих в покер. Пауль, казалось, был им очарован. Он бормотал что-то о животных и людях, а тем временем Терри включила телевизор.

— Проклятие, он платный. У тебя есть четвертушка?

Пауль сидел на кровати, щупая поверхность стены. На его лицо падал через окно красноватый отблеск от светящейся вывески снаружи: «Мотель «Новая луна». Моргнув, Пауль посмотрел на нее.

— Что, спасибо?

— Телевизор подключен к кабелю. Если мы опустим монетку, то сможем его посмотреть.

— Я не хочу телевизор. Я пришел ради тебя, Террисайпс.

— Хм, может быть, нам сперва немного расслабиться. Я не могу так уж быстро.

— Расслабиться. Это хорошо?

Терри подошла к кровати и села рядом с ним. Она попыталась забраться рукой за пазуху его кожаной куртки, но он отодвинулся. Его улыбка увяла.

— Что такое, спасибо?

Терри прижалась губами к его губам, раздвигая их языком. Челюсть у Пауля отвисла. Он оттолкнул ее и встал.

— Эй, мне показалось, ты меня хочешь? Странно чего-то. Сначала торопится, а потом холоден. Может быть, тебя нужно разогреть?

Терри встала и медленно стянула свитер, потом свои растянутые джинсы. Пауль смотрел, как загипнотизированный. Стало быть, кое-что получается. Она медленно стащила сапожки, потом свои носки до колена и бросила их через плечо. Пауль пустил слюну. Терри завела руку за спину и расстегнула лифчик. Груди вывалились ей на живот. Пауль начал хватать ртом воздух. Терри взялась руками за края штанишек и медленно повела их вниз по бедрам. Она повернулась, чтобы он смог увидеть ее огромный зад, и нагнулась, спуская трусики до пола.

Пауль безмолвствовал; похоже, его хватил столбняк от страсти. Он сидел на кровати и его кожаные штаны вспучились спереди от эрекции. Собственно говоря, там было даже несколько выпуклостей.

Терри ждала. Ничего. Ну, она может попробовать еще кое-что.

— Я приму душ, пока ты готовишься, лапонька… Направляясь в ванную, она покачала бедрами и услышала, как Пауль позади хрипит и булькает.

Предвкушение наполнило ее кровь адреналином. Если учесть еще, каким количеством кофеина и сахара Терри успела себя накачать, то понятно, что чувствовала она себя, как ракета, собирающаяся взлететь. Кроме того, она гневалась на Эрла. Она была готова убить этого ублюдка. Убить и перебраться в Седону, где ее старый друг держит бакалейную лавку. Но нет. Лучше она потратит эту энергию в постели. Самый лучший шанс за многие годы…

Терри включила воду, подбирая подходящую температуру. Завитые волосы она спрятала в куцый пластиковый мешочек, предусмотрительно выделенный мотелем, и шагнула под душ. Вода принесла ей удовольствие. Напряжение понемногу улетучивалось. Можно плескаться под душем сколько угодно. Дома бы Эрл в такой раж вошел, перерасходуй она на себя горячей воды — бог ты мой.

Терри мылила свои объемистые телеса куском пахнущего сиренью мыла, пока пена не сделалась густой, как взбитые сливки. Затем позволила теплой воде все смыть, чувствуя, как сквозь нее проходят потоки энергии.

Дверь душевой отворилась и в ней предстал Паулдор — в некотором роде голый. Серый кожаный костюм висел у него на спине; обнажившаяся розовая кожа блестела от пота. Терри поспешно стрельнула глазами на его пах. Ее лицо просветлело. Пауль был не только вполне прилично оснащен — по его груди и животу было разбросано еще с добрый десяток эрегированных органов, таких же напряженных и красных, как и тот, что в паху.

Пауль вошел под душ и обнял ее. Выступы с чмоканьем присосались к Терри. Самый последний с энтузиазмом скользнул на положенное место. Терри охнула от удовольствия и боли, когда он вдвинулся еще дальше. Потом она начала двигаться, как ей еще не случалось прежде. Она отдавала все, что могла. Получай, Эрл Сайпс.

Паулдор громко булькнул, глаза его закатились под череп, так что от них остались только бледные бельма, руки его вцепились Терри в спину.

Терри кончила. Она взвыла, радуясь про себя, что сейчас не дома, где Эрл вечно говорит, будто ее слышно во всех окрестных трейлерах. Пауль издал столь же громкий, но более страдальческий звук и его органы с чмоканьем опали. Какой-то миг он смотрел вниз, на свой пах, словно не веря тому, что там видел; потом рухнул на пол душевой.

Терри уставилась на то место, где только что находился член. Она ощутила легкое жжение и судорогу, когда почерневший кусочек плоти упал в металлический поддон и был унесен в сток струями воды. Терри прижала ладонь ко рту; потом засмеялась. Как будто пчела ее ужалила и… нет, покачала она тут же головой. Это что-то другое. Она всегда знала, что иностранцы должны чем-то отличаться.

Терри проверила, дышит ли еще Пауль и выключила воду. Решив, что он попросту нуждается в отдыхе, она на цыпочках вышла из душевой.

Одеваясь, она заметила следы, оставленные присосками. Кожа в этих местах была как бы натерта и чувствительна к прикосновению. Терри надевала свитер очень осторожно. Царапины на спине тоже болели. Несмотря на боль, она испытывала такое удовлетворение, какого и вспомнить не могла. Иностранец. Надо будет рассказать Мэри — Энн. Ух ты!

Терри потихоньку прикрыла за собой дверь и немного неуклюже направилась в кафе.

Мэри-Энн, увидев ее, была удивлена.

— Ты вернулась так скоро. Небось ничего не вышло.

— Это было… просто невероятно, — Терри вздохнула, вся, однако, сияя.

— Что ты говоришь. Ну, я рада за тебя. Эрл звонил. Он желает, чтобы ты шла домой. И СЕЙЧАС ЖЕ.

— Неужели? О, это превосходно. Я себя отлично чувствую, а Эрл небось ужасно возревнует, как увидит на мне все засосы. До скорого!

Терри уже почти вышла, но потом остановилась, поколебалась и, ухмыляясь, вернулась к стойке.

— Как следует позаботься о моем друге Пауле, если он придет завтракать. Аппетит, верно, у него будет волчий. И, кстати, не у всех маленьких парней… ну, ты знаешь. У некоторых даже больше, чем ты себе можешь представить.

Она подмигнула Мэри-Энн и наконец ушла.

Мэри-Энн пожала плечами и посмотрела на часы. Через двадцать минут у нее будет перерыв. Может, он к тому времени уже отдохнет. Надо будет только найти его комнату. Да. Надо найти.

От автора

Большая часть рассказов рождается из воспоминаний, и этот не исключение. В девятнадцать лет я добиралась автостопом из Лос-Анджелеса в Вашингтон, убегая от развода моих родителей. Вышло так, что надо было убить целую ночь, а приткнуться оказалось негде. Круглосуточная закусочная, куда я зашла перекусить, не хуже любого другого места годилась провести время до утра, так что я выбрала себе местечко в одной из кабин. Драма, развернувшаяся там в ту ночь, не столь уж разнилась с только что изложенными событиями. Девушку звали Дэнди, а ее блудного мужа — Боб. Ее подруга, стоявшая за стойкой, по имени Присцилла, время от времени подходила ко мне с непрошенными отчетами о прискорбном состоянии брака Дэнди и ее плачевном расположении духа. Тот, кто в конце концов пришел и помог Дэнди разрядить ее гнев, не был инопланетянином, но он был довольно странный. Одно замечание, сделанное Присциллой об этом человеке, запало мне в душу и породило этот рассказ. Она сказала «Этот парень, должно быть, с другой планеты, раз принял к сердцу Дэнди с ее проблемами». Кто знает? Оба они в ту ночь так и не вернулись…

Роберта Лэннес

Филип Хосе Фармер ГНИЛОЙ ШКЕТ ИЗ ДЖУНГЛЕЙ ШЛЕТ ПРИВЕТ [12]

Первой научно-фантастической публикацией Филипа Хосе Фармера был роман «Любовники», вышедший в 1952 году и ставший классическим произведением о сексе с чужаками. Фармер несколько раз получал премию «Хьюго». Он, кроме того, автор, быть может, самой шокирующей вступительной сцены романа, а именно, романа «Образ зверя», который среди прочего повествует и о сексе с чужаками. Рассказ «Гнилой Шкет из Джунглей шлет привет», один из самых старых в этом томе, шокирует, быть может, поклонников Эдгара Райса Берроуза, создателя Тарзана, но сомневаюсь, чтобы он удивил тех, кто знаком с более откровенным творчеством Уильяма Берроуза — автора романов «Голый завтрак» и «Джанки»


Если бы романы о Тарзане вместо Эдгара Райса Берроуза писал Уильям Берроуз…

Магнитофонные ленты, разрезанные и склеенные заново в беспорядке Руконогим Брюсом, старым севшим на иглу шимпанзе, дружком шкетовой задницы, в холодной синей оргоновой коробке из речи, произнесенной в Парламенте лордом Грейстоком, он же Гнилой Шкет из Джунглей, при полном кворуме, свободных мест нет, Шкет им всем дал дрозда.

— Зажравшиеся капиталистические ублюдки! Хватит слать мне вашу иносранную помощь! Вы растлеваете мой простодушный черный народ, они разъезжают по древним плантациям на Замбези в «Кадиллаках» с кондиционерами и стреляют по лошадям… Бвана он никак нет на место но скоро быть как пить дать. Уже ползут тропою в джунгли винтовки М-16, танки, минометы, огнеметы, старина Мао из Вьет Конга нам обещал!

Лорды, леди и Третий пол! Я говорить вам за обезьяноморфин но вы не слушать! Слишком много вложили в мафию и «Дженерал Моторс»… Я говорю: вам надо бросать дурную привычку к деньгам. Сбросить зелененькие с горбов долой… нечего терять кроме своих цепей, кои суть фонды, вклады, замки, «Роллсы», шлюхи, мягкая туалетная бумага, связь с Человеком… джунгли далеко-далеко, но путь того стоит, он разовьет мускулы и характер (обрыв)

…вы призвали меня сюда за мой же счет унизить и оскорбить, сорвать с меня набедренную повязку и древний почтенный титул! Вы ненавидите меня, потому что цепляетесь за цивилизацию, я же на этом крючке никогда не сидел. Вы до ушей полны смогом автострадами телевидением загрязненными пляжами налогами инфляцией концентратами часами канцерогенами галстуками и прочим дерьмом. Можете звать меня благородным дикарем… я вам расскажу как и что посредством моей личной тарзанической пурушарты… наплюй на ДХАРМУ и АРТХУ и постигай МОКШУ через КАМУ… [13]

Старый лорд Бромли-Краймер, с шапчонкой на лысой башке, а хрен с яйцами у него вроде сморщенных изюминок на макушке огромной волосатой изрезанной складками штуковины на которую и смотреть — то противно, лезет рукой в штаны юному лорду Засрантцу и говорит: Дорогуша что за белибердень суахили а?

Юный лорд Засранетц говорит: Кляну Сьюпитером, какойто африканский кузнечик чирикает черте че?

…айрабские подонки вновь убежали с моей Джейн… межзвездный коммунистический венерический банкирский заговор… итак, назад в джунгли, на лесную тропу, бродить по зарослям, долбить льва Нуму, топтать затерянные цивилизации, рассказывать о своих проблемах Сэму Тантору, он же Здоровый Бич. Старина Сэм, он вечно пишет поправки к протоколам старейшин марса, макая хобот в кровь невинных посторонних, пишет свои поправки кровью на песке и никто не может прочитать чего он там пишет хря

Я единственный вольный человек в этом мире… живу на деревьях в состоянии анархии… каждый шкет и множество взрослых (так называемых) мечтают о Большом Древолазании, чтобы раскачиваться на лианах, о свободе и жизни своим ножом по неписанному закону джунглей…

Старый Герморфродист лорд Бромли-Краймер говорит: Дорогуша это Анархия этот новый африканский народ а?

Гнилой Шкет из Джунглей издает посреди палаты лордов тот рев, которым он звал старину Сэма Тантора мчаться ему на помощь в крутой беде, так что все ублюдки голубой крови наложили в штаны.

…Я имел САТЬЯГРАХУ в старом изначальном смысле слова, это санскрит, конечно, в задницу, толстые вы сардельки. Я кончил. Пока. Назад, на Черный Континент… шейхи пустыни опять убежали с Джейн… хлынет кровь…

Затемнение. Лицо лорда Засрантца — призрак эрекции, шипящее дыхание. Гля на этого тяжеловеса в леопардовой шкуре какова цена славы а? (обрыв)

Следуют извлечения из дневника Джона Клейтона, который он писал по-французски бог знает почему… Sacre bleu! Nom d'un con! [14]Элиска померла ктож меня теперь драть-та будет? Шкет орет так, что мозги скоро лопнут, он никак не похож на черноволосого, сероглазого, с тонкой лепки чертами отпрыска благородного британского семейства, чьи предки прибыли с Вилли-Ублюдком и его вояками, полубошами-полулягушатниками во времена англо-саксонской Потехи. Ни более молока для него ни мягкой задницы мне, возьмите меня назад в добрый старый Норфолк (двойной обрыв)

Тварь-Горилла возится с замком на двери бревенчатой хижины, которую Джон Клейтон сам смастерил. Глазами зырит в окно. Красные, как два алмаза в заднице катамита. Джон Клейтон выскакивает с большим топором, а ну, нарубим дровишек из антропоида.

Здоровенные волосатые лапы держат крепко, как торговец держит севшего на иглу; разворачивают Клейтона задом. Вонючее дыхание. Банановые шкурки курит небось. Гууу! Гууу! Экспресс «Горилла» прет вверх сквозь черный тоннель моего заднего прохода. Геморроидальные шишки взрываются, как гнилые томаты, с тихими вздохами. Смерть пришла. И идет. И идет. Полыхает кровавый оргазм. Недурной способ уйти… но моей мирной белой души ты не коснешься… поздно ли заключить сделку с этой Гориллой? Отдам свой титул, «Ягуар», развалюху — замок, старый верный слуга семьи тебе переходит, музыкальный ящик… ma tante de pisse… Кто позаботится о ребенке, кто продолжит мой род? Vive la bourgerie! [15](обрыв)

Двадцать лет спустя, плюс минус пара годочков, Гнилой Шкет из Джунглей идет по следу убийцы Большой Обезьяней Мамы, которая исхитила его из колыбельки и вырастила как своего в дисциплине и безопасности теплые воспоминания о волосатых титьках, горячем непастеризованном молоке… Шкет перескакивает на лианах с дерева на дерево быстрей чем горячее дерьмо бабуина сквозь жестяной рожок. Орды муравьев ползут объявляют блицкриг, рыжие насекомыши, которые есть воплощенные мысли Чудовищной Муравьиной Матки из Крабовидной Туманности, ведущей тайную войну за эту маленькую планету, эту Землю Пеорию.

На спине у него обезьяна, Нкима, жрет рыжих насекомышей, уничтожает их триллионами, загребая горстью, Муравьиная Матка прикрывает на сегодня свою галактическую лавочку…

Шкет набрасывает аркан на чернозадого убийцу матери и втаскивает за шею на дерево перед лицом Бога и местных жителей называемых на обезьяньем диалекте гомангани.

На сей раз ты зашел слишком далеко, говорит Шкет, потроша злодея убийцу матери старым отцовским охотничьим ножом и отделывая его по старому турецкому обычаю, пока тот катается и корчится в смертной агонии.

Известие разносится огненным колесом по всем местным гомангани, они говорят: Гляди-ка!

Старый знахарь наркоша кашляет кусочками легких в серое тошнотворное африканское утро, шаркая по серебристой пыли старого крааля.

Ты говоришь мой сын мертв Шкет его убил?

Барабаны джунглей лупят как пульс в висках престарелого пьянчуги утром после попойки.

Схватить Белопузого!

Шкет, кое-где известный под именем Джон Геноцид устраняет тупоумных гомангани с лица земли. Позор конечно что столько пропало зря этой черной швали говорит Шкет, однако же закон джунглей. Ноблесс оближ.

Местные говорят: Такое дерьмо нам не по нраву и отваливают в иные края. Шкету конец потехи а у шимпанзе задница очень уж волосатая не говоря про обезьянью привычку срать во время оргазма. Тут появляется Джейн, она же Балтиморская Блондинка, в бегах от типа по имени Рудольф Рассендейл, который рычит: Выходи за меня, Джейн, а то заднице твоего папаши не поздоровится.

Шкет выручает Джейн и они вместе строят домашний уют, отплывают в Европу на Цивилизованном Капере, но Шкет быстро выясняет, что закон джунглей плохо совместим с тамошними порядками. По словам легавых нельзя заворачивать преступникам салазки и ломать шею, даже если они нападают на тебя — у них тоже есть гражданские права. Портреты Шкета висят на любой почте или полицейском участке, он известен как Архетипический Арчи, а парижским фараошкам — как La Magnifique Merde [16]50000 франков за живого или мертвого. Когда начинает пахнуть жареным, Шкет с Балтиморской Блондинкой сваливают в свой дом на вершине дерева.

Тут приходит Ла, иногда известная, как Святоша Сал, в остальное же время — как Птичка-Потрошитель. Она — царица Опара и правит племенем волосатых человечков в тайной колонии древней Атлантиды, Шкет всегда тащился от затерянных городов. Так что Шкет временно разводится с Джейн, чтобы подзаняться Ла.

— Тут опять появляются подлые айрабы и похищают Джейн, трахают ее всей бандой… ни хрена она с тех пор не стоит… пришлось отдать все драгоценности и золотые слитки, которые я награбил в Опаре, чтобы избавиться от ее трипака, сифака, вшей, блох, пародонтоза, двуствольной дизентерии, растянутого сфинктера, разорванной уретры, порванных ноздрей, проткнутых перепонок, попорченных почек, нимфомании, пристрастия к гашишу и других вещей, слишком отвратительных, чтобы упоминать…

Тут наступает Всем Заварушкам Заварушка образца 1914–го и Джейн похищают подлые фрицы… их богомольи зрачки пылают насекомой похотью. Они получают приказы от зеленых венерианцев по телепатической связи через фон Гинденбурга.

— Jawohl! [17]— пролаять летенант Херрлипп фон Дрекфингер на приказ своего полковника Бомбаста фон Аршангста. — Ми использовать ди Балтимор шлюх чтоби поймать gottverdammerungt [18]Гнилой Шкет Джунгли, псевдоарийск Oberaffenmensch [19]унд ми его убивайт унд весь Африка есть наш! Дрей приветствий для дер Кайзер унд ди семейстф Крупп!

Шкет как раз опять забавлялся с Ла, но бросил ее, как старый нарк сбрасывает штаны, чтобы вколоть себе дозу, и бросился по следу фрицев как велит закон джунглей.

Холодные синие оргоновые пузыри сыплются с неба, солнце опускается, окутывая вонючими алыми глистами огромный катых Земли. Ночь подлетает, точно лягаш в черном воронке. Загадочные звуки тропической глуши… Нума ревет, дикие кабаны хрюкают, будто у них запор, попугай с тошнотворно зелеными перьями и глазами, желтыми, как старые таблетки кричит: Rache! [20]Кровь фрицев льется ручьем, шеи хрустят, словно коричные палочки, Шкет ставит ногу на мертвую задницу убитого тевтона и издает победный крик гигантской обезьяны так что даже царь зверей Нума напугался до коликов затемнение

Шкет со своей подругой вновь живут в прежнем доме на дереве… арох огелакаш макувз к еихулг [21]шимпанзе, реву Нумы, кашлю пантеры Шиты, она как старый курильщик. Джейн, она же Балтиморская Бабенка, ворчит пилит ноет брюзжит на москитов мух цеце муравьев гиен да еще это отродье гомангани объявились по соседству они в три дня превратят нормальные джунгли в сплошной бардак, нет я конечно без предрассудков среди моих лучших друзей есть вазири ты мене почему никогда даже отобедать не сводишь до Найроби всего то тысяча миль вот уж там можно оторваться бог ты мой и (обрыв)

…деревья вырубают увозят на лесопильни зверей стреляют реки воняют от отбросов полных ленточных червей величиной с долбленку, там же битые бутылки из-под джина, разбухшие контрацептивы и всякие такие мерзкие штучки какими пользуются бабешки, детергенты, сигаретные фильтры… гигантских обезьян всех развезли по зоопаркам в США, они шлют телеграммы: ЮЖНАЯ КАЛИФОРНИЯ КЛИМАТ И СОЦИАЛЬНЫЕ ПРОГРАММЫ ПРОСТО СКАЗОЧНЫЕ ТЧК НИКАКИХ ОСОБЕННЫХ НЕПРИЯТНОСТЕЙ ТЧК ТИХУАНА РЯДОМ ТЧК КАКОВА ЦЕНА СВОБОДЫ ИНДИВИДУАЛЬНОСТЬ ЭКЗИСТЕНЦИАЛЬНАЯ ФИЛОСОФИЯ ДЕРЬМО ТЧК

…Опар — ловушка для туристов, Ла заправляет торговлей предметами местного искусства с клеймом «made in Japan» и повернуться негде чтобы не высечь искру из чьей-нибудь черной задницы.

Африканская скука Шкета теперь совсем достала… Голос Джейн и звуки джунглей медленно уплывают, точно комета, уходящая от Земли навсегда в холодные межзвездные бездны…

Шкет не двигая ни одним мускулом созерцает свой большой палец на ноге не думая ни о чем — не хотите попробовать? — даже о Ла, увешанной алмазами шлюхе, он женщин бросил, все бросил, завязал, в отрубе, нижняя часть спины на десять градусов ниже абсолютного нуля будто там прямое соединение с Человеком из Жидкого Водорода на мысе Кеннеди…

Шкет едет, взявши билет в один конец, на Гегелевском Экспрессе тезис антитезис синтезис, всасывая холодные синие оргоновые пузыри и выплевывая Вечный Абсолют…

От автора

Уильям Берроуз — автор безумной и ставшей уже классической книги «Нова Экспресс», откуда произошло популярное выражение «хэви метал». В этой и большинство других его книг пурпурной от ЛСД прозой описываются такие вещи, как Сверхновая Полиция, пристрастие к наркотикам, гомосексуализм, содомия, вторжения на Землю ужасных инопланетян, презрение и отвращение к женщинам, и наконец, полный аморализм. Подлинный ли гений Берроуз или лишь эрзац такового — решит только время. Его апокалиптические видения «дна жизни» и его изобретательность очаровывают меня, хотя повторяемость его последних работ, написанных на одной ноте, меня все-таки утомляет.

Данный рассказ представляет собой пастиш-пародию, дань, отданную мной Берроузу, на которую я вдохновился, перечитывая его «Голый завтрак». Я подумал: что, если бы он, а не Эдгар Райс Берроуз писал романы о Тарзане? В результате родился этот короткий набросок, выдержанный в стиле Уильяма и наполненный соответственным содержанием. Сочиняя его я неплохо поразвлекся, но — да простит меня Владыка Джунглей!

Пэт Кэдиган ОБСЛУЖИВАНИЕ НА ДОРОГАХ

Произведения Пэт Кэдиган появлялись в «ОМНИ», «Журнале НФ Айзека Азимова», «Журнале фэнтези и научной фантастики», «Зоне сумерек» и многочисленных антологиях, включая «Кровь — это еще не все», «Тропический озноб», «Потрошитель!», «Тени» и многие антологии, представляющие лучшие рассказы какого-либо года. Она не раз выдвигалась на «Хьюго», «Небьюлу», «Всемирную премию по фэнтези», а ее первый роман «Игроки мысли» вышел в финал на присуждении Премии Филипа К. Дика. Другой роман Кэдиган, «Грешники», появился в 1990 году, а сборник коротких произведений «Узоры» выходит сейчас под твердой обложкой в «Урсус Импринтс».

Кэдиган развилась в одного из самых разносторонних писателей, которых я знаю. Начав с научной фантастики, она переключилась на фэнтези и ужасы и во всех трех жанрах пишет с одинаковой легкостью. «Обслуживание на дорогах» — это небольшой, забавный научно-фантастический рассказ… пока не подумаешь о нем, как следует.


Спустя каких-нибудь пятнадцать минут после того, как он вызвал Службу ремонта на трассе, Итан Каррера увидел, что в его сторону направляется большой транспорт — лимузин. Итан с умеренным интересом рассматривал его из окна своего менее крупного и временно вышедшего из строя экипажа. Какая-нибудь знаменитость или инопланетянин — более вероятно, что инопланетянин. Все инопланетяне были, похоже, без ума от таких вещей, как лимузины, даже столько лет спустя. В любом случае Итан с уверенностью ожидал увидеть, как транспорт проедет мимо, даже не замедлив хода. Навигатор (не шофер — лимузины сами себе водители) едва посмотрит на Итана и вновь оставит его в одиночестве среди зеленых, пустых, пологих холмов.

Но транспорт снизил скорость, а затем вовсе остановился, втиснувшись на аварийную площадку с той стороны дороги. Дверца скользнула вверх и навигатор выпрыгнул наружу, с улыбкой направившись к Итану. Итан захлопал глазами при виде его парадной формы темного цвета. Людям, работающим на инопланетян, приходится иногда делать странные вещи, решил он и почему-то положил руку на кнопку управления окном, словно собираясь поднять стекло.

— День добрый, сэр, — произнес навигатор, кланяясь ему слегка, зато от пояса.

— Привет, — сказал Итан.

— У вас неполадки с машиной?

— Надеюсь, что ничего серьезного. Я уже вызвал ремонтников, и они сказали, что подберут меня самое большее через два часа.

— То есть ждать придется не так уж мало, — улыбка навигатора сделалась еще шире. Он был очень обаятельным, красавец того типа, какой встречается среди звезд стерео. На инопланетян работает, снова подумал Итан. — Может быть, вы захотите провести это время в транспорте моего нанимателя. Коли на то пошло, я, вероятно, смогу починить ваш экипаж, что сэкономит вам время и деньги. Тарифы за обслуживание на дорогах очень высокие.

— Это очень любезно с вашей стороны, — сказал Итан. — Но я уже сделал вызов и не хочу быть навязчивым…

— Это моему нанимателю пришла в голову мысль остановиться, сэр. Я, конечно, с ним согласился. Мой наниматель очень добр к людям. Собственно говоря, мой наниматель любит людей. И я уверен, что вас ждет то или иное вознаграждение.

— Эй, слушайте-ка, я же ничего не просил…

— Мой наниматель — чрезвычайно щедрое существо, — сказал навигатор, бросая один короткий взгляд вниз. — Пойду возьму мой набор инструментов, — он направился обратно на ту сторону дороги прежде чем Итан успел что-либо возразить.

Десять минут спустя навигатор закрыл крышку источника энергии в экипаже Итана и вновь подошел к окну все с тем же официальным и уравновешенным видом.

— Попробуйте теперь, сэр.

Итан ввел контрольную карточку в отверстие на щитке консоли и повернул ручку рядом с рулевым модулем. Экипаж зажужжал и ожил.

— Ну что ж, — сказал Итан. — Вы его наладили.

Снова та же улыбка.

— Иногда соединения на базовой плате бывают плохо изолированы. Внутрь попадают чужеродные вещества, загрязняют топливную смесь и весь источник энергии глохнет.

— О, — пробормотал Итан, чувствуя себя тупым, некомпетентным и, что хуже всего, кому-то обязанным.

— Теперь помощь ремонтников вам не потребуется, сэр.

— Надо бы позвонить, сказать им, — Итан нехотя потянулся к телефону, расположенному на консоли.

— Вы могли бы позвонить из лимузина, сэр. И немного освежиться, если желаете… — навигатор распахнул перед ним дверцу.

Итан сдался.

— О, конечно, конечно. Все это весьма любезно со стороны вас и вашего… э… нанимателя.

Какого черта, думал Итан, вылезая из экипажа и следуя за навигатором на другую сторону дороги. Раз уж для инопланетянина это так важно, можно его и порадовать.

— Мы оба чрезвычайно высоко ценим ваш поступок. Мой наниматель и я.

Итан улыбнулся, стараясь взять себя в руки, между тем как дверь пассажирского салона лимузина скользнула в сторону. Все неуклюжие приветствия, которые он успел подготовить, застряли у Итана в горле. Внутри не было никого, никого и ничего.

— Просто входите туда и все, сэр.

— Но, э…

— Мой наниматель находится там. Где-нибудь там.

Улыбка.

— Телефон вы найдете рядом с холодильником. Или, может быть, мне позвонить за вас в Службу ремонта?

— Нет, я сам. Хм, спасибо, — Итан влез внутрь и уселся на серебристо-серое сиденье. Дверь частично закрылась и мгновение спустя Итан услышал, как навигатор проходит вперед вдоль лимузина. Где-то включился вентилятор, подув Итану в лицо холодным и влажным воздухом. Он попробовал откинуться на спинку сиденья. Его окружали предметы роскоши — холодильник, бар, видеозвуковая система. Бог знает, какая польза от них инопланетянину. Разве гостей принимать. Все равно, наверно, не поможет. Наверняка кончится тем, что им с инопланетянином нечего окажется друг другу сказать — просто будут таращиться друг на друга, чувствуя себя не в своей тарелке.

Он уже был на грани того, чтобы встать и подняться, когда в дверь проскользнул навигатор. Дверь бесшумно закрылась и навигатор, усевшись напротив Итана, расстегнул форменную тужурку.

— Выпьете холодненького, сэр?

Итан покачал головой.

— Надеюсь, вы не будете возражать, если я выпью, — теперь навигатор улыбался несколько по-иному. Он вынул из холодильника янтарную бутылку и щелчком сбил крышку, отправив ее прямиком в ящичек для мусора, прикрепленный к дверце. Итан почувствовал запах алкоголя с множеством специй.

— Вероятно, лучший эль с приправами на планете, если не во всей известной вселенной, — заметил навигатор. — Уж конечно, у вас нет такого?

— Да, но… — Итан слегка подался вперед на сиденье. — Собственно, я думаю, надо мне поблагодарить и распрощаться. Я не хочу вас задерживать…

— Мой наниматель бывает там, где хочет и именно тогда, когда ему захочется, — навигатор еще разок хлебнул из бутылки. — По крайней мере, я его называю «он». У многих видов это трудно точно определить, — он взъерошил пятерней свои темные волосы; одна из темных прядей упала ему на висок. Итан мельком заметил возле виска выбритый участок кожи. Имплантант; стало быть, навигатор обладает ментальной связью со своим нанимателем, так что никакой перевод или речь вообще им не нужны. — Некоторым пол вообще ни к чему. Есть такие, у которых пол не один, а есть — у которых даже и не два! Представьте-ка себе такую поездочку, если сможете, — он снова запрокинул бутылку. — Но вот мой нынешний наниматель, тот, который сейчас здесь, так его спрашивать, какого он пола — все равно что спрашивать вас, какого вы запаха.

Итан вздохнул. Еще минута, а потом он попросит этого трепача, чтобы тот его выпустил.

— Наверно, тут мало что можно сделать; разве что просто прикинуть их сексуальную принадлежность и…

— А вот об этом молчок.

— Прошу прощения?

Навигатор прикончил бутылку.

— Не говорите ничего о сексе.

— О, — Итан замешкался, прикидывая, сильно ли этот навигатор сбрендил и как он ухитряется так хорошо это скрывать, чтобы его нанимали к инопланетянам. — Извините. Мне показалось, вы сказали, у некоторых из них нет сексуальной…

— Никто ничего не говорил о сексе. Я сказал — пол. Про секс ни слова.

— Но ведь эти слова означают одно и то же.

— Конечно же, НЕТ, — навигатор швырнул бутылку в ящичек для мусора и достал из холодильника другую. — На этой планете — может быть, но только не у них.

Итан пожал плечами.

— Я полагаю, для секса нужно иметь пол, так что если у какого-то вида нет пола, значит он… э… — Итан осекся, твердо решив помалкивать и при первой возможности сбежать. Он вдруг обрадовался, что не отменил вызов ремонтников.

— Что верно для нас — не всеобщий закон природы, — заявил навигатор. — У них там… — он запнулся, уставившись на что-то слева от Итана. — Ага. Мой наниматель наконец-то решил явиться.

Маленькое существо, находившееся на краю сиденья, как будто выкристаллизовалось из влажной полутьмы — беловатый холмик, покрытый вроде бы шерстью, плотной и густой, как у тюленя. Оно могло бы вызвать у Итана отвращение или замешательство, если бы не так хорошо пахло — чем — то средним между свежеиспеченным хлебом и полевыми цветами. Аромат наполнил Итана неожиданным и сильным ощущением благополучия. Он бездумно потянулся, чтобы коснуться существа; затем опомнился и убрал руку.

— Приласкать его хотели, а? Погладить?

— Извините, — сказал Итан, обращаясь наполовину к навигатору, наполовину к существу.

— Извиняю, — веселясь, сказал навигатор. — Он бы тоже вас извинил, да вот только он не считает, что вы сделали что-нибудь плохое. Это все запах. Невозможно бороться, — он потянул носом воздух. — Валяйте. Вреда вы ему не причините.

Итан наклонился и осторожно коснулся макушки создания. Дотронувшись до него, он едва не подпрыгнул. Существо не казалось на ощупь твердым. Это было все равно, что трогать студень, покрытый шерстью.

— Любит прятаться в сиденье, чтобы чувствовать вибрацию от езды, — сказал навигатор. — Но что оно больше всего любит — так это разговоры. Беседы. Звуковые волны, создаваемые человеческим голосом, ему особенно приятны. И чтоб лично, не по стерео или телефону, — навигатор коротко, невесело рассмеялся и прикончил вторую бутылку. — Так что валяйте. Говорите. Для этого вы и здесь.

— Извините, — возразил Итан защищающимся тоном. — Я не совсем понимаю, о чем, собственно, говорить.

— Выражайте свою треклятую БЛАГОДАРНОСТЬ за то, что я починил ваш экипаж.

Итан открыл было рот, чтобы ответить сердитой отповедью, но передумал. Насколько он мог видеть, что человек, что инопланетянин — оба были безумны и к тому же опасны.

— Да. Конечно же, я высоко ценю вашу помощь. Это было с вашей стороны так любезно и я сэкономил массу денег, так как мне теперь не понадобятся услуги ремонтников…

— Вы же не отменили вызов?

— Что?

— Вызов ремонтников. Вы не позвонили в их службу, сказать, что уже не нуждаетесь в помощи.

Итан сглотнул.

— Я позвонил.

— Вранье.

«Ну ладно же, — подумал Итан. — Это уж действительно чересчур.»

— Не знаю, на какую вы транспортную службу работаете, но я это выясню. Они должны все про вас узнать.

— Да? И что же они должны узнать — что я бесплатно ремонтирую экипажи по просьбе инопланетного мохнатика? — навигатор горестно ухмыльнулся.

— Нет, — голос Итана был спокойным. — Они должны знать, что вы, может быть, слишком долго и слишком усердно работали на инопланетян, — Итан виновато скосил глаза на существо рядом с ним. — Я, конечно, не хотел бы оскорбить…

— Забудьте. Он все равно не понимает ни черта.

— Тогда почему вы хотите, чтобы я с ним разговаривал?

— Потому что я понимаю. У нас с ним мысленная связь. На нескольких, заметьте себе, частотах, по одной на каждое его расчудесное настроение. Это, впрочем, не ваше дело.

Итан покачал головой.

— Вас лечить надо.

— Хрена с два. Кончайте теперь благодарить и придумайте, чего бы еще сказать.

Аромат хлеба и цветов все усиливался, между тем, как терпение Итана подходило к концу. Сердце его громко стучало и он подумал, не может ли этот запах вызвать сердечный приступ.

— Пожалуй, я уже кончил благодарить вашего нанимателя, — Итан в упор поглядел на создание. — И больше мне сказать нечего. При более приятных обстоятельствах я бы болтал без умолку. Извините, — Итан начал вставать.

Навигатор двигался очень быстро для того, кому полагалось быть опьяневшим. Итан оказался вновь прижатым к сиденью раньше, чем успел осознать, что этот тип вскочил не для того, чтобы открыть дверь. Какое-то мгновение он тупо смотрел в раскрасневшееся лицо навигатора, не вполне себе веря.

— Говори, — произнес навигатор мягко, почти нежно. — Просто говори. Это все, что ты должен делать.

Итан попытался рвануться вперед, чтобы сбросить их обоих с сиденья на пол, но навигатор держал его слишком крепко.

— Помогите! — закричал он. — Кто-нибудь, на помощь!

— Отлично, ори, зови на помощь. Это тоже неплохо, — выговорил навигатор, улыбаясь. Они вместе начали соскальзывать с сиденья, причем Итан оказался внизу. — Валяй. Ори все, что в голову взбредет.

— Пусти меня, тогда я про тебя не сообщу.

— Вот уж в это могу поверить, — навигатор засмеялся. — А теперь расскажи нам сказочку.

— Пусти меня, а то, богом клянусь, я убью тебя и это мохнатое дерьмо, на которое ты работаешь.

— Что? — переспросил навигатор, наваливаясь на него еще сильней. — Что такое, сэр?

— Отпусти меня, или Я УБЬЮ ТЕБЯ НАХРЕН! — в воздухе словно бы что-то треснуло, будто замкнули цепь или произошел какой-то энергетический разряд. Итан принюхался. Запах цветов и хлеба изменился: в нем стало больше цветов, меньше хлеба и теперь он был гораздо слабее, не успел Итан разок потянуть носом, как запах уже развеялся в вентиляции.

Навигатор оттолкнулся от Итана и тяжело плюхнулся обратно на сиденье напротив. Итан замер, глядя вначале, как этот человек трет лицо обеими руками, а затем повернув голову, чтобы посмотреть на существо, забившееся под сиденье. Мы его напугали, подумал он, привели в ужас. Настолько, что оно теперь прячется.

— Сэр.

Итан вздрогнул. Навигатор протягивал ему пачку наличных. Проставленные на банкнотах числа заставили Итана заморгать.

— Это ваше, сэр. Возьмите. Теперь вы можете уйти.

Итан медленно встал.

— Какого черта, почему вы говорите, будто это мое?

— Прошу вас, сэр, — навигатор прижал руку к левому глазу. — Если вы собираетесь еще говорить, то, пожалуйста, выйдите наружу.

— Выйти нару… — Итан отпихнул руку с деньгами и ринулся к двери.

— Подождите! — окликнул его навигатор и, несмотря ни на что, Итан подчинился. Навигатор неуклюже вылез из транспорта, продолжая держаться за глаз, а другой рукой протягивая наличные. — Прошу вас, сэр. Вам ведь не причинили вреда. Ваш экипаж исправен, а это совсем немалые карманные деньги — вы здорово выиграли, если хорошенько подумать.

Итан слабо засмеялся.

— Не могу поверить.

— Просто возьмите деньги, сэр. Мой наниматель хочет, чтобы вы их взяли, — навигатор подмигнул и еще немного помассировал глаз. — Чисто психосоматическое, — пояснил он, как будто Итан спрашивал. — Имплантант безвреден и не причиняет никакой боли, сколь бы интенсивным ни был межвидовой обмен чувств. Но, пожалуйста, говорите потише, сэр. Мой наниматель все еще чувствует ваш звук, а вы его совсем укатали.

— Что это все должно значить?

— Деньги — вам, от моего нанимателя, — терпеливо повторил навигатор. — Мой наниматель любит людей. Мы это уже обсуждали. ЛЮБИТ. Особенно их голоса.

— Ну и что? — Итан скрестил руки на груди. Навигатор потянулся и воткнул пачку денег между его сложенных рук.

— Может быть, вы припомните, что мы еще обсуждали. Я, собственно, не хотел бы вам напоминать, сэр.

— Ну и что? Вся эта ерунда насчет пола — какое она имеет отношение… — Итан не договорил.

— Человеческие голоса, — сказал навигатор. — Там, откуда он прибыл, нет речи. Мы для них такие новые и необычные. Он у нас всего несколько недель. Вышло так, что ему больше всего нравится, когда человек говорит со страхом и гневом. Такие вещи невозможно изобразить.

Итан на шаг отступил от собеседника, разжав руки и позволив деньгам упасть на землю. Он думал об имплантанте, о том, что этот человек чувствовал то же самое, что и существо.

— Не знаю, можно ли называть это извращением, — сказал навигатор. — Может быть, такой вещи, как извращения, просто нет.

Он смотрел вниз, на рассыпанные банкноты.

— Вполне можете оставить их себе. Вы их заслужили. Вы даже все сделали очень хорошо, — он подтянулся, выпрямился и отвесил небольшой формальный поклон. — Всего хорошего, сэр, — произнес он без всякой насмешки и сел в транспорт, на переднее сиденье. Итан смотрел, как лимузин выруливает с аварийной площадки и тяжеловесно отъезжает прочь.

Немного спустя он посмотрел вниз. Деньги все еще там валялись, поэтому он их подобрал.

Пока он возвращался к своему экипажу, телефон на консоли мелодично прозвенел.

— У нас появилось окно в расписании патрулирования, — сообщили ему ремонтники. — Так что мы подскочим и заберем вас минут через десять.

— Не беспокойтесь, — ответил Итан.

— Повторите.

— Я говорю, вы опоздали.

— Повторите, пожалуйста, еще раз.

Итан вздохнул.

— Никакая помощь мне уже больше не требуется.

На другом конце линии связи воцарилось краткое молчание.

— Вы что, починили свой экипаж?

— Да, — согласился Итан. — И это тоже.

От автора

Как и многие люди, я часто думаю о сексе, особенно когда еще рано обедать. Сочиняя этот рассказ, я думала о сексе совсем немного, потому что была на седьмом месяце беременности и мне все время хотелось есть. Отчего-то это напомнило мне замечательный и забавный рассказ Шекли «Где не ступала нога человека», в котором обыгрывается мысль, что еда одного человека может быть ядом для другого-то есть на чужой планете для вас могут оказаться ядом и еда, и яд, а это означает, что есть вам придется нечто третье. Не знаю уж, почему это заставило меня вспомнить, что, как указывал Роберт Хайнлайн через своего персонажа Лазаря Лонга, над символом веры одного человека другой животики надорвет; однако вполне естественно, что я начала думать, как бы обе эти концепции несколько повернуть и применить к сексу. То, что для кого — либо удовольствие, Верховный Суд вполне может посчитать преступлением.

Проблема простирается и дальше, как известно любому, кто когда-либо заходил в книжный магазин «только для взрослых» и не пожадничал заплатить там за просмотр товара. Очень поучительный опыт. Я лично совершенно не против и готова насмерть стоять за право любого совершеннолетнего человека заниматься всем, чем он пожелает, однако сама, с точки зрения своего собственного Weltanschauung, [22]никак не могу назвать некоторые из этих вещей сексом. Для каждого из нас это вопрос личных вкусов и мысль об ограничениях на данный вид свободы вызывает у меня куда большую идиосинкразию, нежели любые занятия, которые я могу посчитать… э… странными.

Спешу вам напомнить, что ключевые слова во всем вышесказанном — «взрослый» и «совершеннолетний».

Как бы то ни было, будучи в то время очень беременным и очень голодным писателем-фантастом, я пришла к мысли, что мы, люди, вероятно не назвали бы инопланетные способы получения удовольствий сексом со своей точки зрения. Мы, наверное, даже не опознали бы их как таковые. Но что, если они все равно захотят с нами этим заниматься? Что, если они это сделают, а мы даже не узнаем, пока не окажется уже поздно? Разве вас такое бы не взбесило?

Пэт Кэдиган

Эдвард Брайант ТАНЦУЮЩИЕ ЦЫПЛЯТА

Эдвард Брайант, уроженец Вайоминга, живет в настоящее время в двухэтажном кирпичном викторианском здании 1906 года, расположенном в очень старом районе на севере Денвера. Он рассказывал мне, что главным декоративным элементом в этом доме служат книги. Являясь выдающимся писателем-новеллистом, Брайант кроме того пишет рецензии и обозрения, специализируясь в области литературы ужасов; а по слухам, он еще и прекрасный преподаватель писательского мастерства.

Его последний сборник, состоящий из семи рассказов и 30 тысяч слов, называется «Ночные видения-4»; он вышел в серии «Хардшелл» (издательство «Беркли»). Сейчас Брайант работает над сборниками «Вечерние империи» и «Америка Эда Глейна», а также над коротким романом «Фетиш».

«Танцующие цыплята», наряду с еще одним рассказом в нашем сборнике, перешли в него из знаменитой неопубликованной антологии начала 1980–х годов «Новые измерения-13» (редактором ее была Марта Рэндолл). Эта книга должна была завершить достославную серию антологий, выходившую первоначально под редакцией Роберта Силверберга, и уже находилась на стадии корректуры, когда издатель отменил ее выпуск. Ни «Танцующие цыплята», ни «Все мои дорогие дочери» Конни Уиллис, другая помещенная здесь перепечатка из этой злополучной антологии, не были опубликованы в научно-фантастических журналах, так как считались слишком сексуально ориентированными, слишком «отталкивающими». Я отвергла их, будучи редактором «ОМНИ», несмотря на то, что рассказы мне понравились. Теперь я искупаю свою вину.

«Танцующие цыплята» были в конце концов напечатаны в антологии Майкла Бишопа «Световые годы и тьма». Брайант начинал как научный фантаст, но начиная с этого рассказа стал отклоняться от НФ в сторону ужасов. «Танцующие цыплята» подходят под оба жанра.


Чего могут хотеть инопланетяне?

Их черные полированные корабли, жужжа зловещей энергией сжатого кулака, призраками проносятся над нашими городами. Вначале мы задирали головы к небесам, стоило наверху пройти любой движущейся тени. Теперь мы, похоже, чувствуем лишь безразличие, порожденное привычкой. Облегчения, однако, это не принесло. Всеобщие опасения сохранились, хотя и уменьшились. Многие из нас, как я полагаю, чувствуют себя словно ожидая сверла дантиста.

Хотят ли инопланетяне вообще чего-нибудь? Если это известно хоть одному человеку, то он молчит. Наши вожди уклоняются от ответов, средства массовой информации строят предположения, но факты и справедливые догадки равно тонут в бессмысленных комментариях. Если на внеземные тайны и есть ответы, то они проявляют хороший вкус, оставаясь невысказанными и загадочными. Большинство из нас читали о переданных правительствами обращениях, сплошь оставшихся как бы незамеченными.

Какая разница людям?

Я уже не совсем уверен, что знаю ответ. Корабли появились много месяцев тому назад — год, а то и больше. Люди всем пресыщаются, даже мыслью об этих загадочных судах и их невидимых пилотах. Когда ожидание стало невыносимым, большинство людей, казалось, просто перенастроились и вновь стали думать о других вещах: закладных, лезущей вверх инфляции, ближневосточной неразберихе и необходимости откладывать деньги. Но глубоко внутри напряжение осталось.

Некоторые из нас, гражданских лиц, еще сохранили любопытство. Вот хотя бы и в нашем районе, Дэвид рассказывал соседям, как он поутру сидел и отстукивал морзянкой сообщения силуэтам кораблей, выплывавшим из тьмы над горами и скрывающимся в восточной дымке. Если были какие-то ответы, Дэвид не смог их истолковать. «Могли бы, небось, хоть вылезти пропустить стаканчик», — заметил Дэвид.

Райли пробовал посылать сигналы зеркальцем из своей пудреницы, словно гелиографом. В страшном возбуждении он утверждал, будто получил ответ, своего рода сообщение. Мы предположили, что если он вообще что-нибудь видел, то это были отражения его зайчиков от нижней стороны темного корпуса. Это ничуть не уменьшило его экстаза. Он верил в то, что видел. Я ему вполне сочувствовал. Ястреб — лоточник не очень-то вылезал с разными предположениями.

— В свое время, — говорил он, — они нам расскажут, чего хотят; расскажут, а потом купят это или возьмут и используют по назначению. Они нам дадут о себе знать.

Ястреб выудил меня, беглого и отчаявшегося юношу, в буквальном смысле из сточной канавы на Бульваре. Он заботился обо мне еще когда кораблей не было и в помине. Он отвел меня домой, почистил, накормил и согрел. Он пользовался мной, и иногда по-доброму. Иногда просто пользовался. Любит ли меня Ястреб, остается спорным вопросом. Созерцание кораблей не помогло мне получить ответ.

Я каждый день пытался наладить с ними общение. Это немного напоминало рассказ моего сотрудника социальной службы о том, как поступали дантисты с неправильным прикусом до того, как изобрели скобки. Когда мой сотрудник был мальчишкой с торчащими вперед зубами, врач ему велел острожно нажимать на эти зубы каждый раз, как он вспомнит про свой рот и достающиеся ему из-за рта дразнилки. Несколько лет осторожных, настойчивых прикосновений делали то же самое, что теперь делают скобки.

«Корабль, приди ко мне…» Я хотел, чтобы он меня унес, избавил меня от ответственности за мою жизнь и поступки. Я знал, как это глупо, но не мог побороть искушения. Один, всего лишь один-единственный раз мне показалось, будто я получил ответ, легчайшее покалывание на самой границе сознания. В то время это не было ни приятным, ни неприятным; скорее, просто структурным элементом: скользкие поверхности, холодные, влажные; одна полностью окружает другую. (Словно заполненная кулаком перчатка. Одна рука, влажная, теплая; изгибающееся запястье).

Я пытался описать это ощущение некоторым из соседей по улице. Не уверен, что многие мне поверили. Но знаю, что Ястреб поверил. Он пристально посмотрел на меня темными глазами хищника и коснулся моей руки. Я боязливо отдернулся.

— Ты подходишь, Рикки, — сказал он. — Ты в самом деле подходишь.

— Не для этого, — возразил я. Этот разговор повторялся уже много раз, со многими вариациями, во многих спальнях или на улицах, и повторяется до сих пор. — Хватит. Никогда больше.

Ястреб кивнул, как мне показалось, почти грустно.

— Все-таки собираешься уйти?

— Я снова начну танцевать, — сказал я. — Я молодой.

Из всего, что советовали врачи, только танцы мне и нравились.

— Это точно, — согласился он. — Но ты не в форме. — Голос его снова стал грустным. — По крайней мере для танцев.

— Я наверстаю, — беспомощно сказал я, разводя руками. — Быстро. — Я пытался позабыть о том, что как я ни молод, а лучшие годы успел уже проворонить.

— Хотел бы я, чтоб ты смог, — проговорил Ястреб самым мягким тоном, на какой он вообще способен. — Это трущобы, детка, — пояснил он. — Ты же беглец, отверженный, выброшенный на улицу. В трущобы.

Я не люблю, когда мне об этом напоминают. Он вынуждает меня вспомнить каждый дом, каждую пару несостоявшихся приемных родителей, которые снова швыряли меня обратно в грязь. Ястреб кивает в сторону лестницы.

— Поднимайся.

Я смотрю на темноту, собирающуюся за лестничной площадкой. Я смотрю на граненые кольца, которые Ястреб носит на пальцах правой руки. Я смотрю в пол.

— Нет.

Я чувствую, как кольцо сжимается.

— Рик… — голос у Ястреба блестящий, темный и граненый.

— Нет.

Но я следую за Ястребом по ступеням вверх, в мерзлые чужие тени.

Я планирую побег. Так я говорю про себя. Но это и все, что я делаю. Планирую. Если я уйду, мне ведь придется куда-то пойти. Если трезво взглянуть на вещи, нет ни одного места, куда бы мне хотелось пойти. «Корабль, приди…»

Одно время я подумывал отправиться на перекладных в Монтану. После того, как посмотрел по ночному каналу телевидения «Появление всадника». Я тогда совершил ошибку, упомянув мой план в разговоре с Ястребом. Он оторвал голову от подушки и сказал: «Рикки, ты хочешь вновь стать танцором и при этом отправиться в Монтану? Может быть, ты собираешься танцевать в Репертуарном Балете Грейт — Фолс?» Я притворился, что пропустил насмешку мимо ушей. Когда-нибудь я все равно уйду. Сразу же, как только приму решение.

Мысль о Монтане я оставил. Но все равно я планирую побег. Я заначил несколько сотен долларов чаевых, обслуживая столики в Кофейне Ричарда. У меня есть карта дорог штата Орегон и дорожный путеводитель с загнутыми углами. Мне кажется, Портленд гораздо больше и космополитичней, чем Грейт-Фолс. И уж конечно — культурней. Орегон кажется мне знакомым. Я читал однажды «Над кукушкиным гнездом» в потрепанной бумажной обложке — это сохранилось среди разорванных воспоминаний о времени, когда меня перебрасывали из дома в дом, и всегда я ждал, что вот-вот моему сотруднику социальной службы вновь скажут, что я «не совсем то, что им нужно».

Если бы я действительно хотел уйти, я бы ушел. Верно? Ястреб шутит об этом, потому что он мне просто не верит. Он не знает меня. Он так и не нашел тропинку ко мне в душу. Сегодня я иду к Дэвиду и Ли на вечеринку. Мне очень часто хочется иметь с кем-нибудь такие же отношения, как у них двоих — с любовью и взаимной поддержкой.

Квартира Дэвида и Ли находится на четырнадцатом этаже высотки, неправдоподобно торчащей над кварталом отреставрированных викторианских зданий. Балкон выходит на восток и оттуда можно смотреть через весь город, почти до самых равнин. В квартире собралось человек тридцать, они курили, пили, разговаривали. Ли разложил на большом сердцевидном зеркале, что на кофейном столике, несколько понюшек хорошего кокаина, который принес с работы, но те исчезли в самом начале. Кое-кто из гостей смотрел, как Дэвид отстукивает на своем коротковолновом сообщения инопланетянам: бип-би, бип-би, бип-бип-би.

Райли, весь разодетый, в горностае и жемчугах, подхватил меня под руку.

— Ой, Рикки, ты ДОЛЖЕН посмотреть!

Я повернулся, глядя мимо него. Вокруг бара толпился народ. Слышны были раскаты громкого смеха.

— Рикки, ну пойдем, — Райли дернул меня за руку и втащил в комнату.

Я вытянул шею, силясь рассмотреть, что происходит. В кои-то веки оставив дамские ужимки, Райли вскочил на стул. За стойкой бара, сделанной из красного дерева, стоял кто-то мне незнакомый, весь в блестящей коже. На секунду я было подумал, что на руке у него белая перчатки — но только на секунду. Это был цыпленок. Этот человек затолкал руку в бледного, ощипанного цыпленка только что вынутого из целлулоидной обертки управления мясопоставок. Он надел цыпленка на руку, словно куклу. Я едва мог поверить.

Человек поднес цыпленка к самому лицу и обращался к нему, словно чревовещатель, сюсюкающий со своей куклой: «Вот славный мальчик; тебе нравится вечеринка? Хочешь поразвлечь добрых людей, станцевать им немного?» Я понял, что на безголовой шее у цыпленка надет черный галстук — боло с серебряным зажимом величиной с гривенник. Со вкусом подобранный, оттенка маренго. На тонких куриных ножках сидели кукольные башмачки. От блеска отпотевших капель на резинистой, рябоватой коже меня начало подташнивать. Это должно было казаться забавным — но не казалось.

Человек с цыпленком обратился к нам, аудитории.

— А теперь, — сказал он, — двуногое существо, лишенное перьев, исполнит свой номер, отмеченный многочисленными премиями, — он кивнул Дэвиду, который тоже подошел посмотреть, оставив свой радиопередатчик. — Маэстро, с вашего позволения.

Дорогой стереомаг захрипел и мы услышали треньканье на мотив «Чай для двоих» в переложении для фортепьяно. Человек с цыпленком полуприсел за стойкой, так что большей части его рук не стало видно. Цыпленок остался снаружи. И начал танцевать.

Вероятно, суставы у него были сломаны, потому что конечности у танцора безвольно свисали. Маленькие башмачки отстукивали по несгораемой пластмассе, покрывающей крышку стойки. Крылья бешено вскидывались и падали. На стойку летели капельки жидкости.

— НЕПРИСТОЙНОЕ двуногое существо без перьев, — сказал кто-то и попал прямо в точку. Но все мы продолжали смотреть. Покрытая бугорками кожа мокро отсвечивала. Не думаю, чтобы тот греческий философ, который определил человека, как двуногое существо, лишенное перьев, имел в виду что-либо подобное. Мелодия изменилась, темп ускорился — теперь это была «Если б ты знала, Сюзи» — и у танцора начались неприятности. Кажется, он соскальзывал с руки манипулятора. Человек за стойкой нетерпеливо потянулся свободной рукой и покрепче насадил цыпленка на кулак. Тот издал чмокающий звук, какой бывает, когда натягивают резиновую перчатку. Я уже чуял запах сырой курицы. Внезапно я повернулся и выбежал на балкон, к чистому воздуху, который должен был вновь успокоить мой желудок.

Я пришел с Ястребом. Он слегка коснулся моего запястья, когда я пробегал мимо, но не оторвал взгляда от сцены за стойкой. Ему даже смотреть на меня не приходится. На балконе я перегибаюсь через перила и меня выташнивает. Уже темно и я не имею ни малейшего представления, кто или что может оказаться четырнадцатью этажами ниже. Я питаю безумную надежду, что все испарится, не долетев до земли, как вуали брызг над этими невероятно громадными и прекрасными южноамериканскими водопадами, которые превращаются в водяную пыль, а потом исчезают, так и не достигнув подножия джунглей.

Снова мысли о путешествиях. Я хочу убежать. Мысли мои беспорядочно бродят. Мне придется еще подыскать нового врача. Сегодня утром мой визит к врачу закончился тем, чего я уже боюсь до дрожи. Каждый раз наступает момент, когда очередной доктор хитровато смотрит на меня и говорит: «Сынок, это не обычный геморрой». Я начинаю заикаться и ухожу.

Ухожу.

Прощай, Ястреб.

Я ухожу.

— Но чего же им нужно? — говорит кто-то, когда я пересекаю комнату. Орегон, в некотором смысле, находится прямо за дверью. Чего им нужно? Инопланетные корабли по-прежнему беззвучно проскальзывают между нами и звездами. На балкон выходят желающие посмотреть, стеснявшиеся раньше, пока я там очищал желудок. «Корабль, приди ко мне…»

В квартире бурно обсуждают эпизод с танцующим цыпленком. Я поражен, обнаружив, что Дэвид и Ли ссорятся. Столкновение между ними — достаточно приметное событие, чтобы заставить меня остановиться.

— Тошнотворно, — говорит Ли. — Безвкусно. Как ты мог позволить ему испортить вечеринку? Ты ему даже помогал.

— Это твой друг, — замечает Дэвид.

— Всего лишь коллега. Он укладывает ящики. Вот и все, — на лице у Ли бешенство. — Ну вы и парочка! Каким человеком надо быть, чтобы воображать, что это смешно — сунуть руку в мертвую курицу?

— Все же смотрели, — защищается Дэвид.

— Вот уж действительно! — потрясение и гнев Ли можно уже потрогать руками. — Господи! Мы живем в самой развитой и технологичной цивилизации на Земле, и при этом так вот себя ведем.

Райли приближается к нам со спокойным и серьезным видом.

— Любое общество состоит из личностей, — замечает он рассудительно. — Приходится допускать значительные расхождения, — он сладко улыбается, — в индивидуальных вкусах.

— Нечего потчевать меня прописными истинами! — кричит Ли сердито. Широко шагая, он удаляется на кухню.

— Бука, бука, — произносит Райли и пожимает плечами. Стоя втроем, мы слышим сзади хор охов и ахов. Мы как один оборачиваемся к балкону.

— Никогда не видел ни одного так близко, — говорит чей-то голос, сдавленный от удивления. Мне кажется, это как сидеть беспомощным в легкой лодке, глядя на проплывающего кита. Впечатление такое, будто блестящая металлическая шкура инопланетного корабля скользит всего в нескольких ярдах от балкона. Корабль настолько огромен, что я не могу как следует оценить расстояние. В окна врывается вихрь вытесненного им воздуха. Нас омывают холодные токи воздуха.

Холод нарушает чары.

— Я ухожу, — говорю я стоящим вокруг меня. Ли и Райли словно пригвождены к полу зрелищем проходившего корабля. Они меня не слышат. Впрочем, мне кажется, они вообще меня никогда не слышали.

— Прощайте, — говорю я. — Я ухожу.

Никто меня не слышит.

Итак, я наконец привожу в исполнение свои планы, свою угрозу, свое обещание самому себе.

Я ухожу, и это оказывается приятнее, чем я ждал.

Оказывается, кое-кто все же заметил мой уход, и он перехватывает меня у лифта. Я пытаюсь не обращать на Ястреба внимания. Он небрежно стоит рядом с дверью лифта, пока она не открывается. Затем следует за мной в кабину. Я бью кулаком по кнопке первого этажа.

— Оставайся, — говорит Ястреб.

Я встречаю острый взгляд его глаз.

— Чего ради?

Он чуть улыбается.

— Я еще не собираюсь прекращать тобой пользоваться.

— По крайней мере, ты честен.

— Мне незачем лгать, — говорит он. — Я тебя знаю достаточно хорошо, уж это-то я могу сказать. Уверенность, звучащая в его голосе и мое собственное согласие соединяются где-то внутри меня, порождая тошноту, такую же, как я чувствовал наверху, глядя на цыплячий танец. Но вырвать меня уже не может, потому что нечем. Лифт тормозит, и я чувствую это всеми потрохами — внутри меня жжение, словно я наглотался ледяной воды. Дверь с шипением открывается. Ястреб следует за мной в холл.

— Дай мне уйти, — говорю я, не оборачиваясь. Когда я подхожу к наружной двери, меня настигают его слова:

— Знаешь, Рикки, я ведь тебя по-своему люблю.

Хотел бы я знать, понимает ли он, как это жестоко. Я изумленно таращу на него глаза. Он на моей памяти первый, кто говорит мне такое. Слезы, которых я не знал с детства, катятся по моим щекам. Я отворачиваюсь.

— Оставайся, детка, — окликает меня Ястреб. — Будь другом.

— Нет.

На этот раз я говорю всерьез. Я принял решение. Я не оглядываюсь на Ястреба. Я толкаю дверь негнущейся рукой и проскакиваю мимо пары старушек; оказавшись на тротуаре, я уже бегу. Сквозь слезы я едва различаю, как на меня опускается тень более глубокая, чем окружающая ночь. Протирая глаза мокрыми кулаками, я смотрю вверх и вижу, как инопланетный корабль проплывает по небу и скрывается на востоке. В небе есть сейчас и другие корабли. Сколь они ни огромны, а все-таки кажется, будто корабли порхают и пританцовывают, словно огромные мотыльки. Должно быть, то, что я вижу, есть и на самом деле, потому что другие люди вокруг меня тоже смотрят на небо, разинув рты. А может, просто у всех нас один и тот же обман зрения.

— Рик! — зловеще доносится сзади голос Ястреба.

Я опускаю голову и бросаюсь вперед.

— Рикки, осторожней!

Я наконец воспринимаю то, что все время находилось у меня перед глазами. Автобус. Водитель, широко раскрывший глаза и глядящий вверх. Мчащийся на меня хромовый бампер…

Вначале я не чувствую боли. Только жестокую физическую мощь, сминающее движение, удар всем телом о тротуар. Я чувствую себя… сломанным. Отдельные части меня уже не составляют привычного целого. Когда я пытаюсь пошевелиться, какие-то из них не двигаются, а те, что двигаются, двигаются не там, где надо. Я лежу на спине. Кажется, одна нога подвернута под меня. «Корабль, приди ко мне…»

Один из мечущихся, возбужденных инопланетных кораблей завис неподвижно над кварталом, над улицей, надо мной. Он затеняет и сияние города, и те немногие звезды, свет которых проникает сквозь это сияние. Все углы странные. В поле моего зрения вплывает лицо Ястреба. Я ожидал, что он будет выглядеть потрясенным или хотя бы озабоченным. Он же выглядит лишь… я не знаю… как собственник, как мальчишка, у которого сломали игрушку. Вот уже и другие лица, все они смотрят с замешательством, а некоторые как бы с интересом. Я видел на вечеринке эти лица, эти выражения. Глядя мимо Ястреба на неподвижный инопланетный корабль, я понимаю, что умираю здесь, лежа на улице. «А ведь я уже собирался в Орегон…» Зачем надо мной висит инопланетный корабль? Где-нибудь ведь они начнут, говорил Ястреб. Когда-нибудь. С кого-нибудь.

Затем я чувствую лед. По крайней мере, я хоть что-то чувствую. Я чувствую, как сжатое в узел НЕЧТО, какое-то чужеродное тело проникает внутрь меня, вторгается холодом в самую мою сердцевину. Корабль, кажется, приближается, нависая над всем, заполняя поле моего зрения. Они дадут нам о себе знать, говорил Ястреб. Я хотел, чтобы мне дали знать. А теперь я чувствую себя стиснутым, сопротивляющимся.

Глубоко изнутри распространяется, изгибаясь, разрывая внутренности, пронизывая меня, лед. Холод жжет, как огонь. Я пытаюсь отстраниться от него — и не могу. А потом что-то начинает двигаться. Мои ноги. Они сокращаются — раз, другой. Моя лодыжка подергивается. Колено у меня вывернуто, хрящи разошлись, теперь они сходятся, но не так, как надо. Все мое тело содрогается, хотя каждый его член протестует. Хрустят суставы.

Но я начинаю двигаться. Медленно, страшно, против своей воли, я начинаю подниматься. ПРЕКРАТИ, приказываю я себе, но не могу прекратить.

Интересно, инопланетянам тоже известно определение «двуногое, лишенное перьев»?

На окружающих меня лицах отражается боль — они видят, как мое тело силится встать на колени. Никто больше не смотрит на корабль. Все глаза устремлены на номер, который я откалываю.

Меня зовут… Наконец я кому-то нужен.

Почему я не умер? Я двигаюсь и не могу этому помешать. Мое тело поднимается на ноги, конечности торчат под странными, неправильными углами. Кулак у меня внутри пробует проворачиваться. Я силюсь упасть, отдохнуть, но в такой роскоши, как конец, мне отказано. Я слишком долго ждал и потерял право на побег. По крайней мере, я в конце концов попытался. Это нечестно, но ведь так бывает всегда.

Засевший во мне кулак вновь начинает двигаться. В глазах у меня рябит. Ко мне подходит Ястреб. Он смотрит бесстрастными черными глазами, сделанными из блестящего металла. Чего хотят инопланетяне?

Цыплят — и танцев.

От автора

Путь «Танцующих цыплят» к опубликованию был таким же странным и неровным, каков, по мнению некоторых, сам рассказ.

Начнем с Ли Кеннеди. Прежде чем Ли стала преуспевающей романисткой, живущей в Британии, она взошла сияющей звездой на небосклоне Писательской Мастерской Северного Колорадо. Мастерская существовала по крайней мере десятилетия полтора и включала таких членов как Конни Уиллис, Дэн Симмонс, Стив Резник Тим, Саймон Хоук, Джон Стайт, Вэнс Эйендол и Дэвид Дворкин. Однажды Ли Кеннеди поведала нам о детском воспоминании: как маленькой девочкой на кухне у своей матери в Сентрал-Сити, высоко в колорадской части Скалистых Гор, Ли открыла для себя новое удовольствие: засовывать руку внутрь еще не сваренных цыплят и заставлять их плясать, как кукол.

Правда, приходилось вывернуть им суставы лапок и крыльев, да и осязательное ощущение было довольно гадким, но было во всем процессе и нечто притягательное в духе Грегори Хайнса. Это было задолго до того, как подобные танцующие цыплята появились в телевизионном комическом сериале «Пятницы», и образ сей неизгладимо запечатлелся в моей нервной системе.

Потом был фильм Аль Пачино «Круиз». Этот несколько противоречивый фильм представил широкой аудитории странную и чужую культуру «голубых баров». Я смотрел этот фильм вместе с мальчонкой — братом в закрывшемся ныне кинодворце, расположенном в центре Чейенна, и приметил, что зрители не проявляли особого энтузиазма.

Где-то в промежутке между двумя этими событиями на меня громадное впечатление произвел отмеченный «Небьюлой» рассказ Роберта Силверберга «Пассажиры», мрачная и сильная история о том, как людьми манипулируют чуждые им силы. Эмоциональный

заряд от этой вещи тоже во мне остался.

Где-то в начале 1981 года я положил руки на клавиши пишущей машинки и заставил «Танцующих цыплят» появиться на свет. Хотя реакция на него моих товарищей по писательской мастерской была в значительной степени позитивной, однако швырялся кое-кто и такими прилагательными, как «отвратительный», «нездоровый» и «подавляющий». Я стал чувствовать некоторый пессимизм относительно перспектив рассказа на публикацию.

Затем, ближе к Рождеству, редактор Марта Рэндолл с радостью приобрела этот рассказ для «Новых измерений-13». Я обнаружил, что он оказался в компании таких вещей, как «Надсознательное» Вонды Н. Мак-Интайр и «Рок-н-ролл летающих тарелочек» Ховарда Уолдропа. Я был счастлив.

Издательство «Покет Букс» включило антологию в свой план на июнь 1982 года. Рецензентам уже были разосланы пробные экземпляры. А потом сработал, видимо, номер этой антологии и ее отменили. Официальный предлог был тот, что на нее собрано слишком мало предварительных заказов. Марта с сожалением вернула мне права на рассказ.

Майкл Бишоп между тем все приставал ко мне, чтобы я дал оригинальный рассказ для его антологии «Световые годы и тьма», которая замышлялась как смелая и разносторонняя. Я послал ему «Танцующих цыплят». Майклу рассказ совершенно не понравился и он вернул его, сопроводив любезным, но решительным отказом.

Где-то во время этих событий Эллен Датлоу прочитала этот рассказ, будучи редактором «ОМНИ», и тоже отвергла, заявив, что вещь мощная, но для журнала слишком уж откровенная. Услышав затем об отказе Бишопа, она оказала мне великую услугу. Она взяла на себя труд убедить Майкла перечитать рассказ заново. Он так и сделал, после чего решил, что теперь рассказ нравится ему больше и отменил свое первоначальное решение. «Танцующие цыплята» появились в конце концов в сборнике «Световые годы и тьма» в конце 1984 года. С тех пор рассказ не перепечатывался.

Не все рассказы, конечно, добираются до читателя таким извилистым путем. Но ведь произведения — они как дети и с некоторыми из них трудней, чем с другими. Я разумею под этим не только сложности рынка, но и содержание. Надеюсь, дитя по имени «Танцующие цыплята» покажется вам таким же трудным для чтения, как и мне — для написания.

Ларри Нивен МУЖЧИНА ИЗ СТАЛИ, ЖЕНЩИНА ИЗ ПРОМОКАШКИ

Ларри Нивен живет в Калифорнии со своей женой Мэрилин. Его роман «Мир-Кольцо» получил «Хьюго», «Небьюлу», «Дитмар» (австралийскую премию за лучшее научно-фантастическое произведение, имеющее международную известность), а также японскую премию. Кроме того, он получал «Хьюго» также за рассказы. Самый последний его роман — «Проект «Барсум», написанный в соавторстве со Стивеном Барнсом.

«Мужчина из стали, женщина из промокашки» — это своего рода эссе о половой жизни Супермена с Луизой Лэйн, в котором делается попытка учесть все его сверхчеловеческие способности. Приятного развлечения!


Он летает быстрее мчащейся пули. Он более могуч, чем локомотив. Он способен одним прыжком перемахнуть через самое высокое здание. Так почему бы ему не завести себе девушку?

В солидном пожилом возрасте тридцати одного года [23]Каль-Эль (он же Супермен, он же Кларк Кент) все еще не женат. Это серьезный вопрос. Под угрозой существование целого вида! Неженатый Супермен легок на подъем. Поэтому приходится встречать утверждения, будто за семейное положение Стального Человека несут ответственность те, кто живописует нам его приключения. Однако не будем зря винить рисовальщиков комиксов. Дело также и не в каких-либо физических недостатках Супермена.

Само собой, этот бедный малый не совсем нормален. Как же иначе? Он сирота, изгнанник, чужак. Его родина более не существует, если не считать многих гигатонн опасных, ярко раскрашенных метеоритов.

Мальчиком и подростком Каль-Эль, должно быть, испытывал немалые затруднения, подыскивая себе подходящего «отца». Какой человек мог бы справиться с юным Суперменом, вздумай тот повести себя асоциально? Какой человек отважился бы наказать его? А то, что в действительности Каль-Эль, напротив, придерживался исключительно примерного поведения, говорит о поистине нечеловеческой выдержке и самоограничении.

Что же тут удивительного, что Супермен постепенно докатился до шизофрении? Разрываясь между своей человеческой и криптонианской сущностями, он предпочел сохранить их обе, разделив половинки своей расщепленной личности непроницаемым барьером. Психоз с очевидностью проявляет себя в том, как отчаянно защищает он свое «тайное я». Однако сексуальные проблемы Супермена совершенно материальны и связаны с физиологией.

Цель этой статьи — показать некоторые чисто медицинские отрицательные стороны жизни криптонианина среди людей и предложить кое-какие возможные выходы из положения. Нельзя допустить, чтобы криптонианского гуманоида постигла судьба птеродактиля и странствующего голубя.

I

Каково это, быть криптонианином?

Супермен — чужак, инопланетянин. Его гуманоидное обличье, несомненно, являет собой результат параллельной эволюции, как австралийские сумчатые напоминают аналогичных млекопитающих из других отрядов. Определенная экологическая ниша требует определенного конкретного облика, конкретного размера, конкретных способностей, конкретного питания. Не будем обманывать себя его внешностью. Супермен — не родственник «гомо сапиенс».

Что вызывает у Каль-Эля брачный позыв? Быть может, криптонианские женщины в определенное время года подают какой-либо малозаметный призывный сигнал? В чем бы он ни состоял, Луиза Лэйн его, по всей вероятности, лишена. Можно предположить, что она, например, неправильно пахнет, не столько напоминая запахом криптонианскую женщину, сколько земную обезьяну. Спаривание между Суперменом и Луизой Лэйн смахивало бы на содомию, да и было бы таковой, кончно же, по церковному и гражданскому закону.

II

Представим себе спаривание между Суперменом и земной женщиной, которую для удобства обозначим Л. Л. Либо Супермен окончательно сдвинулся и воображает себя Кларком Кентом, либо же он знает, что делает, но ему уже на все наплевать. Тридцать один год — немалое время. Для Супермена оно тянется еще дольше. У него рентгеновское зрение, он точно знает, чего именно лишен [24]

Проблема вот в чем. Электроэнцефалограммы, снятые с мужчин и женщин во время сексуального контакта, показали, что оргазм напоминает «своего рода приятный эпилептический приступ». Человек теряет контроль над мышцами.

Известны случаи, когда Супермен по чистой случайности оставлял свои отпечатки пальцев на стали и затвердевшем бетоне. Что же может он сотворить с женщиной, находящейся в его объятиях, во время того, что равносильно эпилептическому припадку?

III

Подумайте о влечении между мужчиной и женщиной, об их маниакальном желании достигнуть все большего и большего слияния и проникновения друг в друга. А теперь вспомните, что мы имеем дело с криптонианскими мышцами. Супермен буквально сокрушит тело Л. Л. в своих объятиях, разодрав ее одновременно от паха до грудины и выпотрошив, как треску.

IV

А в довершение всего он снесет ей макушку.

Эякуляция совершенно неподконтрольна как мужчине — человеку, так и всем остальным земным формам жизни. Нет причин полагать, что у криптонианцев дело обстоит иначе. Однако, извергнутое криптонианскими мышцами, семя Каль-Эля вылетит с дульной скоростью пулеметной пули [25]

Ввиду всего вышеизложенного нормальный секс между Суперменом и Л. Л. невозможен.

Возможно, искусственное осеменение принесет нам лучшие результаты?

V

Для начала мы должны еще собрать семя. Его шарообразные капельки появляются на свет божий со сверхзвуковыми скоростями. Супермену придется вначале эякулировать, а затем лететь за капелькой сломя голову, чтобы поймать ее в пробирку. Предположим, что он делает это на Луне — как ради уединения, так и для того, чтобы не дать семени обратиться в пар от трения о воздух на такой скорости.

Он, конечно же, сможет поймать семя, прежде чем оно испарится в вакууме. Он ведь летает быстрее мчащейся пули. Но вот сумеет ли он сохранить его?

Все известные формы криптонианской жизни наделены сверхспособностями. То же самое должно быть верно и для жизнеспособной криптонианской спермы. Будет достаточно разумным предположить, что криптонианская сперма уязвима лишь для истощения голодом и для зеленого криптонита; что она с равной легкостью способна преодолевать воду, воздух, вакуум, стекло, кирпич, кипящую сталь, сталь застывшую или же внутренность звезды, а также, что она способна достигать сверхсветовых скоростей.

Какая же пробирка удержит этаких бестий?

Это еще не все проблемы, перед которыми ставят нас криптонийские сперматозоиды с их невероятными возможностями. Предположим на мгновение (ибо мы просто вынуждены предположить), что они предпочитают держаться в семенной жидкости, которая в свою очередь склонна пребывать в обыкновенной стеклянной пробирке. Таким образом Супермен и Л. Л. могут произвести искусственное осеменение.

По крайней мере, новое поколение криптониан появится на свет. Впрочем, так ли это?

VI

Зрелая, но неоплодотворенная яйцеклетка покидает яичники Л. Л., начиная свой путь вниз по фаллопиевой трубе. Некоторое время спустя десятки миллионов сперматозоидов, выпущенных из пробирки, начинают в свою очередь путь вверх по фаллопиевой трубе Л. Л. Волшебный миг приближается…

Можно ли получить приплод от человека и криптонианина?

Одинаков ли у нас хотя бы генетический код? Вполне возможно, что Л. Л. легче было бы произвести потомство с початком кукурузы, чем с Каль-Элем. Но случаются совпадения. Допустим, гены совпадают…

Один из сперматозоидов прибывает раньше других. Он проникает в яйцеклетку, образовав бугорок на ее поверхности. Клеточная стенка уплотняется, чтобы не пропустить внутрь других сперматозоидов. Оплодотворенная яйцеклетка начинает претерпевать изменения…

А чуть позже прибывают еще десять миллионов криптонианских сперматозоидов.

Будь они человеческими, эти сперматозоиды не имели бы ни единого шанса. Но ведь эти крошечные слепые создания сильней, чем локомотив. Уплотненная клеточная стенка их не остановит. Они ВСЕ проникнут в яйцеклетку, растерзав ее на части в оргии микроскопического группового изнасилования. Вот вам и искусственное осеменение.

Но проблемы Л. Л. еще только начинаются.

VII

Внутри ее тела продолжают бродить десятки миллионов разочарованных криптонианских сперматозоидов. Единственная имевшаяся яйцеклетка теперь слишком рассредоточена, чтобы служить мишенью. Сперматозоиды разбредаются в разные стороны. Они разбредаются, не обращая внимания, что у них на пути. Они оставляют за собой микроскопически узенькие изогнутые канальцы. Наконец, все они прокладывают себе путь на открытый воздух.

Таким образом, Л. Л. заполучает несколько миллионов микроскопических отверстий, ведущих в глубину ее чрева. Большая часть канальцев будет пересекать одну или несколько петель кишечника. Перитонит неизбежен. Л. Л. опасно заболевает.

Между тем десятки миллионов сперматозоидов так и кишат по всей Столице.

VIII

Это более серьезно, чем кажется.

Подумайте: ведь эти сперматозоиды почти неуничтожимы. Через несколько дней или недель они умрут от недостатка питательных веществ. Но до тех пор на них бессильны повлиять жара, холод, вакуум, токсины и вообще что бы то ни было кроме зеленого криптонита [26]Вот они ползут, крошечные, но опасные; ибо каждый обладает сверхъестественной силой.

Столица сотрясается от микроскопических ультразвуковых хлопков. Во всем, что ни на есть, волшебным образом появляются червоточины с горячими, как падающий метеорит, стенками: в тарелках, каменной кладке, старинной керамике, электрических миксерах, в дереве, в домашних животных и в самих гражданах. Некоторые из сперматозоидов преодолеют световой барьер. Столицу может пронизать сеть тончайших мертвенно-синих нитей излучения Черенкова.

А женщины, которых Супермен сроду и не встречал, окажутся вдруг в интересном положении.

Подумайте: Л. Л. не сможет забеременеть, потому что в ней будет слишком много этих безмозглых слепых зверушек. Но стоит одному-единственному сперматозоиду в своих панических метаниях приблизиться к неоплодотворенной человеческой яйцеклетке, как он ее тут же атакует.

Насколько близко он должен для этого оказаться?

Привлекают ли яйцеклетки сперматозоидов химическими сигналами? Это представляется вполне вероятным. Население Столицы составляет несколько миллионов, а пути, по которым блуждают криптонианские сперматозоиды, длинны и извилисты. Каждый из них пройдет миллиарды миль, прежде чем сдаться и умереть.

Несколько тысяч благоприятных совпадений представляются вполне вероятной оценкой [27]

Засим последует несколько тысяч судебных процессов. Супермен, впрочем, может позволить себе заплатить по искам. Есть у него такой трюк, когда берется кусок угля и преобразуется в другую аллотропную форму — алмаз…

IX

Вышеприведенный анализ позволяет нам получить часть ответа. В нашем эксперименте по искусственному оплодотворению следует взять один-единственный сперматозоид. Это не составляет трудностей. Супермен может воспользоваться своим микроскопическим зрением и крошечным пинцетом, чтобы извлечь сперматозоид из роя.

X

Этот единственный сперматозоид в своем рвении может пронизать брюшину Л. Л. на сверхзвуковой скорости, натворив при этом немало бед. Есть ли какой-нибудь способ его притормозить?

Есть. Можно подвергнуть его воздействию золотистого криптонита.

Золотистый криптонит, как мы помним, навсегда лишает криптонианина всех его сверхъестественных способностей. Подвергнув воздействию золотистого криптонита самого Супермена, мы разом решили бы все его сексуальные проблемы, но зато он остался бы Кларком Кентом навсегда. Такое решение мы можем рассматривать как чересчур радикальное.

Но зато можно облучить золотистым криптонитом пробирку с семенной жидкостью, а затем воспользоваться стандартной методикой искусственного оплодотворения.

С помощью любого из этих способов мы можем добиться беременности Л. Л., не убив ее в то же время. Удалось ли нам таким образом выпутаться из дебрей?

XI

Хотя и обработанная золотистым криптонитом, сперма несет в себе все-таки криптонийские гены. Если они рецессивные, значит Л. Л. вынашивает развивающийся человеческий зародыш. Суперменов больше не будет; зато, по крайней мере, мы можем не беспокоиться за здоровье матери.

Но если некоторые или даже все криптонийские гены доминантны…

Сможет ли ребенок пользоваться своим рентгеновским зрением еще до того, как родится? В конце концов, обладая такой способностью, он, вероятно, может смотреть даже сквозь собственные закрытые веки. Это сделало бы Л. Л. стерильной.

Если дитя начнет пользоваться тепловым зрением, дело еще хуже. Когда же оно начнет брыкаться, тогда просто всему конец. Младенец вырвется из утробы наружу, убив при этом себя и свою родительницу.

XII

Можно ли решить и эту проблему?

Решений несколько. Каждое не лишено недостатков. Можно заставить Л. Л. носить вокруг талии криптонитовый пояс [28]Но слишком малое количество криптонита может позволить ребенку нанести ей вред, тогда как слишком большое может нанести вред самому ребенку или даже убить его. Среднее же количество может сделать и то, и другое! И не существует никаких безопасных способов предварительно поставить эксперимент.

Несколько лучшее решение — найти приемную мать. Мы до сих пор не принимали в рассмотрение существование Супердевушки [29]Она способна выносить ребенка без вреда для себя. Однако Супердевушка также имеет вторую личность, и эта ее вторая личность, как и сама Супердевушка, не замужем. Если она вдруг забеременеет, ее, по всей вероятности, выгонят из школы.

Еще лучшее решение — имплантировать растущий зародыш самому Супермену. В брюшной полости мужчины есть такие места, где зародыш может получать необходимое питание и расти в качестве паразита, не причиняя в то же время вреда окружающим органам. Можно предположить, что Кларку Кенту отступление от воздержания простят легче, нежели alter ego Супердевушки.

Когда настанет подходящее время, ребенок будет извлечен кесаревым сечением. Это придется сделать на достаточно ранней стадии развития, однако с инкубаторами на период вскармливания особых проблем не возникает. Проблему того, как разрезать непроницаемую кожу Супермена, я оставляю в качестве упражнения для заинтересованного читателя.

Разум испуганно замирает перед образом беременного Супермена, курсирующего в небесах Столицы. Бэтмен не пожелает более появляться в его обществе; в тюрьмах начнут циркулировать новые двусмысленные шутки… и раса уроженцев Криптона наконец-то окажется в безопасности.

От автора

Моя статья о проблемах ксеноплодовитости родилась из разговора на одной вечеринке, который Бьо Трамбл заставил меня впоследствии записать. За минувшие с тех пор годы эта статья породила довольно значительный отклик.

Появился нелегальный комикс, который начинается с того, что Супермен падает и разбивает бутылку Кэндора… а заканчивается тем, что Атом имплантирует в его брюшную полость оплодотворенную яйцеклетку.

Люди, случалось, зачитывали эту статью своим друзьям по телефону.

Когда должен был выйти на экраны кинофильм про Супермена, один британский репортер записал на пленку несколько интервью в Планетарии Гриффит-Парка. По его просьбе я описал некоторые из проблем, с которыми предстояло столкнуться Супермену. Он сохранял каменное лицо, пока не получил все, что хотел, и только потом разразился смехом. Настоящий профессионал.

В июне 1988 года по случаю пятидесятого дня рождения Супермена собралась конвенция в Кливленде, настоящем месте его рождения. Очень немногое там пошло так, как планировалось. В роли ведущего на семинаре по скрещиванию людей с инопланетянами оказался не кто иной, как я! Мне удалось удержать внимание аудитории, зачитав вслух «Мужчину из стали…», за чем последовало обсуждение Рида и Сью Ричардс (у него каждый придаток хватательный!), мистера Спока, сериала «П — значит Пришельцы», ришатры… Похоже, людей очень интересует секс с чужаками.

Лиза Таттл МУЖЬЯ

Лиза Таттл — уроженка Техаса, однако большую часть последнего десятилетия она живет и пишет в Англии. Ею опубликовано два сборника рассказов и три романа, последний из которых носит название «Гавриил» (издательство «Тор»), а также несколько нехудожественных работ.

Одна из частей триптиха «Мужья» была опубликована в изданном Всемирной Конвенцией по Фэнтези 1958–го года томике «Газовый свет и призраки». Остальные впервые увидят свет в этой антологии. Мне кажется, что из всех рассказов в этой книге «Мужья» наиболее ярко показывают обыкновение людей рассматривать другой пол, как нечто совершенно чуждое по отношению к их собственному.

1. Бизон

Мой первый муж был псом, таким вечно сопящим и неуклюжим, зато — сама преданность и обожание. Вначале (останемся к нему честны) мы были парой щенков, прыгавших и резвившихся от любви друг к другу и каждую ночь падавших на кровать одной тяжело дышащей грудой. Но время шло и щенячьи забавы уходили, как и всегда бывает, а он вырос в преданного пса с грустными глазами и довольно псинистого, я же обнаружила, что становлюсь кошкой. Не вина псов, что кошки и собаки живут, как кошки с собаками, и вероятно (останемся честны и ко мне) это также не вина кошек. Просто такова их природа, с трудом уживаться со всем, что наиболее присуще другому из этой пары. Я становилась все более и более раздражительной, так что мне не нравилось уже все, что бы он ни сделал. В конце концов даже звук его хриплого горлового вздоха после очередной моей выволочки заставлял меня уже топорщить шерсть. Я не могла стать иной, чем была, точно так же, как и он. Это было заключено в нашей природе и ничего другого не оставалось, как только расстаться.

Мой второй муж был конем. Хорошего племени, ухоженным, нервным; с раздувающимися ноздрями и мечущимся взглядом. Он был красавец. Я долго рассматривала его издали, прежде чем решилась приблизиться. Когда я его коснулась (положила руку на его бок, ласково, но твердо, как меня учили), дрожь пробежала по его мышцам под гладкой кожей. Я решила, что это признак страха, и поклялась, что научу его доверять мне и любить меня. Мы провели вместе несколько лет — и не все они были плохи — прежде чем я поняла, что эта нервная дрожь была невольным проявлением не страха, но отвращения. Прежде, чем он покинул меня, я почти научилась смотреть на себя, как на медлительное, коротконогое, бесформенное создание, которое ему было так мучительно нести на своей спине. Мы оба пытались переделать меня, но это оказалось безнадежной задачей. Я не могла стать такой, как он; я даже в глубине души не хотела такой быть. Только когда мы оба поняли, что стереть такие коренные различия не удастся, он наконец оставил меня ради одной из принадлежащих к его породе.

Я не собиралась заводить третьего мужа; я не верила в то, что поговорка «бог любит троицу» может отражать какой-либо закон естества. Имея за плечами две честных, но заранее обреченных попытки и наблюдая жизнь своих современников, я пришла к выводу, что счастливый брак — это исключение, в большинстве же случаев просто выдумка. Я решила обойтись без выдумок. Мне по-прежнему нравились мужчины, однако выходить замуж за одного из них казалось не лучшим способом проявить эту приязнь. Лучше всего признать свою принадлежность к племени одиноких женщин; мои подруги были для меня важнее любого мужчины. Они были моей семьей и моей эмоциональной поддержкой. Большинство из них не оставляло мечты о муже, но я понимала побуждения каждой и сочувствовала им. Дженнифер, в одиночестве растившая дочь, мечтала о помощнике; Энни, бездетная, старилась в одиночестве и нуждалась в отце для своего ребенка. Дженис, работавшая не покладая рук и жившая с инвалидкой-матерью, мечтала о красивом миллионере. Кэти достаточно откровенно высказывалась о своих сексуальных побуждениях, а Дорин — об эмоциональных.

У меня не было ни детей, ни желания их иметь, я хорошо зарабатывала на жизнь, редко чувствовала себя одинокой, необходимые мне эмоции получала от подруг, а что касается секса — ну, иногда у меня бывал любовник, а иногда и не было, я старалась поменьше об этом думать. По-настоящему мне недоставало не секса, хотя иногда я могла истолковать свои потребности и таким образом. Я жаждала чего-то иного, чего-то большего; то было старое влечение, с которым я так и не смогла полностью справиться, влечение, родившееся, казалось, вместе со мной.

Жил-был один мужчина. Вот теперь начинается рассказ. Он не может иметь счастливого конца, но все-таки мы еще продолжаем надеяться. Как бы то ни было, история такова. Там, где я работала, был один человек. Я не знала его имени и не хотела спрашивать, потому что спросить — означало обнаружить свой интерес. Интерес был чисто физическим. Как он мог быть иным, если я с этим мужчиной даже ни разу не говорила? Что я могла знать о нем кроме того, как он выглядит? Я смотрела, как он ходит по коридорам, опустив голову и выдвинув вперед плечи. Плечи у него были широкие, шея короткая, грудь выпуклая. Торс такой могучий, что по моим подозрениям, он накачал его, поднимая тяжести. Черные курчавые волосы. Бесстрастное лицо. В тяжелые дни оно казалось мне благородным. В удачные выглядело раздражающим и тупым. Я не искала встреч с ним. Я его даже старалась избегать. Однако нас свел случай, хотя мы даже не поговорили. Не знаю, заметил ли он меня. Не знаю, может ли то, что я чувствую, не быть взаимным, не быть всамделишным; может ли оно оказаться попросту моей личной выдумкой, навязчивой идеей.

Рассказывают, что царица Пасифая полюбила белого, как снег, быка.

* * *

Однажды я пошла в зоопарк вместе с Дженнифер и ее дочуркой. Маленькая Линдси была страшно возбуждена и бегала от одной вольеры к другой, требуя, чтобы ей говорили названия всех животных и называя сама тех, которых узнавала по картинкам в книжке.

— Тигр.

— Тигр! Лев!

— Оцелот.

— Оцелот!

— Леопард.

— Леопард!

— Пантера.

— Пантера!

Я гадала тем временем, как же его зовут. Каков его символ, его клан, его тотем? Что он за животное? Бык? Буйвол. Я обдумывала китайский гороскоп. Человек, рожденный в год буйвола, был спокоен и надежен, терпелив и неутомим в работе. Лишен склонности к показухе, привержен традициям, предан. Скучен, напомнила я еще себе. И одномерно материалистичен. Он даже не поймет, что я имею в виду, если заговорить с ним про союз душ. Наверняка он уже женат; супруг, верный жене и детям, даже не мечтающий о чем-то ином.

Я смотрела, как Дженнифер смотрит на свою дочь. Я подмечала тонкие морщинки, которые только начали прочерчивать нежную светлую кожу ее лица и на упругие черные волосы, собранные в узел у нее на макушке. На красный шарф (это я его подарила), обнимающий ее шею. На линию плеч. Хрупкие запястья. Дженнифер почувствовала, что я на нее смотрю, и поймала мою руку своими прохладными, сильными пальцами; сжала мое запястье. Мы так хорошо знали друг друга. Мы столь многое чувствовали одинаково; мы так понимали одна другую и так одна другой доверяли. Иногда я знала, что она собирается сказать, еще до того как она это говорила. Мы любили друг друга. Любовью равных, без чего-либо лишнего, романтического или невыразимого.

— Зебра.

— Зебра!

— Окапи.

— Окапи!

— Жираф.

— Жираф!

— Бизон.

Бизон. Американский степной бык. Отряд: Artiodactyla. Семейство: Bovidae. Могучее, кочевое, стадное рогатое пастбищное животное североамериканских равнин. Роскошные заросли густой, курчавой темно-коричневой шерсти покрывали его голову, холку и плечи; на остальных частях тела шерсть была покороче и светло-коричневой. Бык стоял, прочный и неподвижный, как гора; и однако он был теплой, живой горой, в нем не было ничего холодного или твердого. Я вспоминаю, как ребенком, когда мы ездили отдыхать всей семьей, я сидела на заднем сиденье автомобиля, глядя на сменяющиеся пейзажи и мечтала погладить далекие пушистые холмы. Что-то в этом создании — диком, но в то же время домашнем; чужом и одновременно знакомом — всколыхнуло во мне то забытое детское чувство. Если бы я его коснулась, думала я, если бы только я могла его коснуться, что-то непременно бы изменилось. Я бы что-то поняла и все стало бы по-другому.

Ширина его плеч. Изгиб рогов. Пружинистые колечки роскошной шерсти. Дикий, густой травянистый запах, повисший в воздухе, наполнял мои ноздри и я чувствовала, как солнце припекает мне загорелую спину, хотя было пасмурно.

— Бизон.

Рассказывают, что царица Пасифая полюбила белого, как снег, быка. Чтобы исполнить свое желание, Пасифая укрылась внутри пустотелой деревянной коровы, и таким образом ею был зачат ужасный Минотавр.

Хотела ли она этого — забеременеть от быка? Я понимала ее страсть, но не образ действий. Рассказ, который мы знаем, поведан не Пасифаей. Нам рассказывают об алчности Миноса, гневе Посейдона, хитроумии Дедала. Царица была лишь орудием, средством произвести на свет Минотавра. Когда ее страсть улеглась, поняла ли она, что ею было сделано и зачем? Не подумала ли она вдруг, когда было уже поздно, когда бык уже оседлал ее: но ведь я хотела вовсе не этого! Я хотела совсем другого! Или же она чувствовала, что победила, добилась своего? Испытывала ли она впоследствии удовлетворение? Прошло ли ее желание после того, как воля Посейдона была исполнена, или оно лишь ждало, безымянное и неутолимое, ждало случая, чтобы прорваться снова?

Нас уверяют, что любовь Пасифаи к быку была противоестественным влечением. Но что может быть естественного в любом желании, во всем, кроме того, что необходимо для сохранения жизни? Что означает — хотеть мужчину? Хотеть мужа?

Глядя в тот пасмурный день на бизона в зоопарке, отделенная от него расстоянием, временем, видовой принадлежностью, всем, что может отделять одно существо от другого, я испытывала не облеченное в слова, обнаженное желание. То было желание, которое невозможно назвать и, вероятно, невозможно исполнить. То было самое чистое, беспримесное хотение, какое я когда-либо знала, в этот единственный раз свободное от всех обычных ложных истолкований. Если бы это человек смотрел на меня через пустое пространство своим круглым, карим, неосмысленным глазом, я бы позвала его к себе домой. Я бы решила, что мои побуждения сексуальной природы — сексуальное желание, по крайней мере, можно удовлетворить — а если бы они простирались дальше, я воспользовалась бы словом «любовь». Я могла убедить себя, что брак возможен, и уж определенно я попыталась бы убедить его. Обладать им. Забыть, что это невозможно; забыть, что это желание по самой его природе нельзя удовлетворить.

Помни об этом, приказала я себе. А потом забыла и начала гадать, как же его зовут.

— Бизон?

— Муж.

II. Стремление

— Иногда я думаю, что мы их выдумали, — сказала я Руфинелле. — Мифические существа, созданные для мифического «Давным-давно».

Мы только что посмотрели старое кино об отношениях между мужчинами и женщинами — мужья, женщины-одиночки и жены — ужасная история, которая расшевелила чувства, забытые более чем на тридцать лет. По крайней мере мною. Я не знаю, что чувствует Руфинелла: ей, кажется, кино понравилось. Хотя, учитывая, сколько раз она наклонялась ко мне и спрашивала громким шепотом, кто здесь мужчина, а кто женщина, я не знаю, что же ей понравилось и много ли она поняла. Руфинелла смотрит на меня с недоверием.

— Что такое? Ты примкнула к ревизионистам? Собираешься признаться, что все это время ты участвуешь в заговоре? Ты, значит, врала своим студентам все эти годы, утверждая, что миф — это история?

— Никаких заговоров, — возражаю я. — Я всегда говорила им правду в моем понимании, но иногда я сомневаюсь — а что я, собственно, понимаю? Сколь многое из того, что я помню, было на самом деле? Существует ли он в действительности, этот другой… пол? Похожий на нас, однако совсем другой? Посмотреть повнимательнее, так все детали настолько невероятные!

— Но ведь ты говорила, что у тебя был один.

— Про них так не говорят, «у тебя был», как про вещи…

— В кино люди говорили именно так. И от тебя я тоже слышала — ты всегда говорила, что у тебя был муж. Что ты теперь утверждаешь — что у тебя муж не было?

— Мужа, — машинально поправляю я, как положено преподавателю. — О да, у меня был муж… и отец, и брат, и любовники, и мужчины-коллеги… По крайней мере, мне так кажется. Когда я их вспоминаю, мне не кажется, что они так уж сильно отличались от женщин, которых я знала тогда же. Они не были странными, вымирающими созданиями… они были просто людьми, которых я знала. Другими людьми, понимаешь? Мне было двадцать восемь лет, когда мужчины ушли. Я прожила без мужчин дольше, чем жила с ними. То, что я помню, почти похоже на сон.

— Если это был сон, значит, его видели и все остальные, — замечает Руфинелла. — И потом, существуют доказтельства: ведь они — или, по крайней мере, их тени — есть в кино, видеофильмах, в газетах, в книгах… Они были на самом деле; если судить по оставленным ими свидетельствам, так они были даже всамделишней, чем женщины.

— Тогда, может быть, они однажды проснулись в реальности и обнаружили, что все женщины исчезли.

— Ну, меня-то никто не видел во сне, — отвечает дочь моей лучшей подруги очень твердо. Когда мужчины исчезли, Руфинелле было два месяца. Поэтому не в пример ее собственной дочери у нее был отец, но помнить его или любого другого мужчину она никак не может. Хотя она пыталась вызвать эти воспоминания под гипнозом. По ее словам ей удалось проникнуть дальше своего рождения, к внутриутробному существованию. Она утверждает, что помнит тело своей матери. Но отца она вспомнить не может. Она так же не в состоянии вспомнить находившихся рядом мужчин, как и представить себе, каким образом существа, называвшиеся мужчинами, настолько решительно отличались от существ, именуемых женщинами, как о том твердят нам вся история и искусство.

Искусство — это метафора, а история есть искусство. Было языком, рассказывающие истории. Пытаясь истолковать реальность, мы ее в то же время преобразуем. Мы не умеем путешествовать во времени и познавать через это прошлое, мы можем лишь бесконечно пытаться пересоздать его. Как преподаватель (я уже почти на пенсии), я пытаюсь научить моих студентов понимать то, чего они никогда не узнают сами. Воображаемая реконструкция мест, которые больше не существуют. Они не могут туда попасть, но ведь и я не могу. Мои собственные воспоминания — это истории, которые я себе рассказываю.

Может быть, женщины выдумали мужчин, изобрели их, как в прошлом цивилизации изобретали богов, чтобы удовлетворить какую-то потребность. Группа историков-ревизионистов — они себя называют психоисториками — хотела бы заставить нас всех поверить, что не было никогда никакого «второго пола», никакой «другой» разновидности человеческих существ кроме нас самих. По их мнению, мужчины были культурным мифом. В конце концов, если они действительно отличались от нас, и непременно так же, как отличаются самцы животных, тогда почему мы, женщины, сохраняем способность к продолжению рода, способность зачинать и вынашивать детей без каких-либо приборов и ухищрений, описанных в иллюстрированных учебниках по человеческой сексуальности и в определенного рода фильмах?

Я слышала много умных и убедительных аргументов в пользу ревизионистской точки зрения на человеческую историю и временами мне кажется, что лишь наивное упрямство заставляет меня цепляться за то, что я якобы «помню». Однако аргументы в их пользу, которые сами они считают решающими, меня не убеждают.

Как все нормальные и разумные люди, они до сих пор, тридцать четыре года спустя, не могут примириться и едва могут поверить в странное исчезновение мужчин. За одну ночь; все сразу; в мгновение ока. Попросту их не стало. В действительности такого не бывает; так бывает лишь в снах. Есть поэтому некий утешительный смысл в том, чтобы заключить, что целый класс или род «мужчин» был сном. Ничто не исчезает, кроме иллюзий. Не было по всему миру никакого внезапного исчезновения, но лишь равно внезапное изменение восприятия. Мужчины перестали существовать, потому что мы перестали нуждаться делать вид, будто они существуют.

То, что существует, не прекращает внезапно своего бытия. Оно может изменяться, иногда неузнаваемо, но что-то не превращается в ничто иначе, как через цепочку трансформаций.

Это верно не только для предметов, но также и для потребностей. Что случилось с потребностью, заставившей женщин выдумать историю мужчин в таких убедительных деталях и цепляться за нее столько тысячелетий? Почему легче должно быть стереть такую потребность, нежели половину человеческой расы? Как могла она исчезнуть в мгновение ока, между вдохом и выдохом? Я говорю нечто в этом роде Руфинелле. Вид у нее усталый и грустный.

— О да, — говорит она. — Ты права. — Потребность никуда не исчезла и мы ее по-прежнему не понимаем. Вот почему я думаю, что мужчины вернутся. — Так же, как ушли? — я очень любила своего мужа и скорбела о нем, а также о других родственниках и друзьях мужского пола, когда они исчезли; я скорбела годами и желала их возвращения. Однако теперь мысль о том, что они все могут вернуться, оказаться вдруг завтра утром на прежнем месте, кажется почему-то ужасной.

— О нет, не думаю. Я не думаю, что однажды утром ты вдруг повернешься в кровати и обнаружишь, что не одна. Я думаю, что они вернутся по-другому… медленней, но зато надежней. У нас было ведь время, все эти годы, чтобы научиться понимать себя и измениться, а мы этого не сделали. Мы упустили свой шанс. Профукали, как говорит ваше поколение. Они все еще нам нужны, и мы не знаем, почему. Значит, мужчины вернутся. И я думаю, что на этот раз все будет для нас хуже; гораздо хуже.

Руфинелла умна, наблюдательна и осторожна, она не склонна к поспешным, бездоказательным утверждениям.

— Почему?

— Ты не проводишь ведь много времени с детьми, верно?

— Не провожу, — соглашаюсь я. — Собственно, я с ними вовсе почти не бываю. Кажется, последний раз был на дне рождения твоей Лэни.

— Я два дня в неделю провожу в общественных яслях, — сообщает Руфинелла. — И, конечно же, со мной живет Лэни и у нее есть подруги, а у Алисы девочке восемь лет… после того, как я это заметила, я говорила с другими мамами, учителями и нянями, и… все время одно и то же. Это не отдельные случаи, в них есть своя закономерность, и…

— В чем?

— Я тебе пока не хотела говорить… я не хотела говорить никому, пока не буду уверена. Пока не соберу больше свидетельств. Я ведь могу и ошибаться. Я могу придавать чему-то излишнее значение, что-то выдумывать… Мне поначалу казалось, что это просто причуда. Наверное, так думают почти все, кто заметил это. Потому что ты видишь ведь только часть, видишь только детишек у себя дома, или в школе, или по соседству, и ты не осознаешь, что все они делают одно и то же, по всему городу, по всей стране… по всему миру, я полагаю, хотя, конечно же, знать я не могу… пока. Я сперва думала… ты ведь знаешь, какие они, дети; я по себе это прекрасно помню. Придумывают себе шифры, тайные языки, крошечные ритуалы. Это составная часть детства. Детской культуры. И в этом-то все и дело. У них есть своя культура.

У меня появилось чувство, какое всегда появлялось на медосмотрах. Мне хотелось забежать вперед, сказать за нее раньше, чем она успеет сама сказать мне.

— И ты ее узнала — эту культуру — по старым фильмам.

— Не в деталях. Детали другие. Наверное, так и должно быть. Но — да, я ее узнала… по крайней мере, узнала о ней одну вещь… ты бы тоже узнала ее, я думаю.

— Расскажи.

— У них есть свой язык, свои собственные ритуалы. Они могут различаться от группы к группе, но худшее здесь то, что они всегда парны. Два отдельных класса, если угодно. Они создают некие различия… определенные и постоянные различия. Два типа языка, два типа ритуала. Одна группа детей пользуется одним, а другая придерживается второго. Никаких переходов между ними не допускается. Ты не можешь уже сменить группу, к которой принадлежишь, после того, как выбрал… или после того, как она выбрала тебя. Я не вполне определила, как совершается разбивка, или на сколь раннем этапе, но по-видимому, все они каким-то образом ее знают. Двухгодовалая малышка приходит в первый раз в ясли — и все уже решено, хотя ни слова не было сказано. Каждая знает, к которой группе принадлежит; ошибки здесь невозможны и апелляции не допускаются. Как будто они видят неприметные для нас знаки, появляющиеся с рождения, в точности, как и пол, — Руфинелла пристально посмотрела на меня, однако во взгляде ее было отчаяние. Я поняла, что она молит меня, надеется, что я подам какой-то совет, воспользуюсь некой мудростью предшествущей эпохи.

— По-твоему, они изобретают пол заново.

Она кивнула.

— Что они говорят об этом? Ты их спрашивала?

— Они не могут объяснить. Они говорят, что просто так уж устроено. Они выдумывают новые языки, они создают различия, но говорят об этом так, словно они здесь ни при чем. Как будто это открытия, а не изобретения.

— Может быть…

— Не говори так! Ты хочешь сказать, что мы были слепы в течение тридцати четырех лет, а наши дети прозрели?

Да, я чувствовала стремление к этому; я чувствовала надежду. Я хотела бы стать моложе. Я хотела получить новый шанс, я всегда мечтала о новом шансе. Я не понимала отчаяния на лице Руфинеллы, разве что она, как и я, знала, что становится частью уходящей эпохи. И я сказала:

— Может быть, на этот раз у них все выйдет как надо.

III. Современный Прометей

«Однажды ненастной ноябрьской ночью предстало передо мной завершение моих трудов» [30]Да, я добилась успеха! Я отважилась на эту попытку и сумела привести в жизнь то, что для других было лишь мечтой: иную расу существ, вид — партнер, которому суждено покончить с нашим длительным одиночеством, стать нашим соседом по планете. Достаточно похожий на нас, чтобы общение было возможно, и однако иной, чтобы каждый из нас имел нечто, стоящее общения: иные точки зрения, иные переживания, способные обогатить связь поистине равных.

Быть может, у меня появятся еще причины сожалеть о моем поступке, однако я так не думаю. Я полагаю, что мое имя войдет в историю положительным примером того, как наука может улучшить наш мир. Меня вела не гордыня или неведение, не личные запросы или амбиции. Я также не полагаю, будто все, что можно осуществить, должно быть осуществленным, что научное достижение обладает ценностью само по себе. Нет, я долго и напряженно размышляла о том, что вознамерилась сделать. Я внимательно рассмотрела возможные опасности и установила определенные ограничения. И все время я чувствовала, что преследую не личные, индивидуальные цели, но являюсь скорее представительницей всего женского племени, действуя ради его пользы.

Конечно же, не все соглашались с тем, что я делала. Многие не видели в этом необходимости. К чему создавать новый вид? Зачем вызывать к существованию новую форму жизни? Не значит ли это разыгрывать из себя бога? Да, говорила я, а почему бы и нет? Разве не занимаемся мы этим и без того каждый день, борясь за изменение мира к лучшему? Почему должны мы страдать, будучи лишены того, что в силах создать? Но, конечно, некоторые полагали, что мы вообще ничего не лишены. Иные даже не верили в горячее желание, заставившее меня сделать это. Поскольку сами они этого желания не чувствовали, то объявляли, будто я его выдумала.

Зачерствелые материалисты, они отказывались признать, что можно желать несуществующего. Несуществующего, спешу я уточнить, лишь пока. Ибо я полагаю, что это безымянное стремление есть проявление памяти — расовой памяти, если угодно, и едва ли важно, о прошлом или о будущем. Желание существует вне времени, но оно не пробавляется выдумками. Если кажется, будто то, чего мы хотим, не существует, то это верно лишь для данного времени. Вы можете быть уверены, что имели то, чего желаете, в прошлом или будете иметь его в будущем.

Меня побуждало к работе желание познакомиться с кем-то иным, с другой сущностью, не такой, как я. Не любовница, не дитя, не мать, не подруга или просто одна из чужих на этой земле. И поэтому я создала его.

Что же представляет собой эо новое существо? Я подумываю назвать его «мужчиной», по очевидным мифоисторическим причинам. Однако эмоции, связанные с этим словом, очень смешанные, и есть в истории такие аспекты, которые лучше оставить погребенными навеки… не забыть, но уж возрождать их определенно не стоит. Я постаралась сделать все возможное, чтобы мой «мужчина» не походил на ранее существовавших мужчин, не был таким, как предыдущий спутник женщин по жизни.

Чтобы отметить это, я дала ему название, выражающее то, к чему стремяттся многие женщины. Я окрестила его, это желание, живущее в глубине наших сердец, «муж».

Итак, этой не столь уж ненастной ноябрьской ночью я смотрю сквозь стеклянную стенку бака на свое создание. Оно смотрит на меня в ответ, заинтересованно, умно и ласково; тело его обтекаемо и прекрасно, ум и дух равны моим собственным. Равны, но отличаются от них. Я уверена, что все сделала правильно. Не будет никакого взаимонепонимания, никаких заранее обреченных попыток одомашнивания, не будет борьбы за власть, ибо хотя мы достаточно похожи, чтобы любить друг друга, жить мы всегда будем порознь: женщины на суше, мужья в море. Их прекрасные лица и утонченные умы подобны нашим, но тела у них совсем другие. Мы всегда будем жить в различных мирах. Они будут вынуждены плавать, не имея ног для ходьбы, и хотя они способны дышать тем же воздухом, что и мы, однако кожа их нуждается в постоянной обволакивающей ласке воды. Каждый из нас получит свое царство, каждый будет счастлив среди себе подобных, и в то же время они будут находить нас привлекательными, а мы — их, и поэтому мы станем время от времени искать общества друг друга и сходиться вместе не ради выгоды или по необходимости, но из чистого желания.

Я смотрю на него, первенца новой расы, и когда я улыбаюсь, он улыбается в ответ. Он машет ластом; я машу ему в ответ рукой. Я чувствую, как любовь вскипает во мне, унося все горести прошлого и я знаю, когда он от восторга делает кувырок назад, что мой муж чувствует то же самое. На этот раз все у нас будет к лучшему.

От автора

Когда я писала рассказ «Мужья», мне было тридцать пять лет, пару из них я пребывала в разводе и страдала от невостребованной любви. Я считала, что такие переживания свойственны подростковому возрасту; я думала, что давно их переросла. Я знала, что это смешно. Но это захлестывало меня с головой, мне абсолютно не подчиняясь. Я думала о Судьбе и о греческих мифах; о Минотавре, рожденном из-за того, что бог решил отомстить царю Миносу, заставив его жену влюбиться в свирепого белого быка (мне повезло — по крайней мере, я-то любила человека!), и еще о загадке желания, о его абсурдности.

В то же самое время мне хотелось написать что-нибудь, основанное на радикальной концепции Моники Виттиг, изложенной в ее работе «Женщиной не рождаются» (1979), небольшой статье, где она заявляет, что разделение людей на два самостоятельных класса — «мужчин» и «женщин» отнюдь не принадлежит к есетественным категориям, а является «сложным мифологическим построением». Если наша вера в то, что человеческие существа должны непременно разделяться на две категории — вовсе не отражение незыблемого и неизменного факта, а лишь заученный эффект восприятия, то что произойдет, если наше восприятие изменится? Тем более, что наверняка была важная причина, заставившая нас принять этот старый способ смотреть на вещи: «мужчина — женщина, инь-ян» — и придерживаться его так долго.

Два рассказа — один импрессионистичный, действие которого происходит в реальном мире и в нашем времени; другой — голая идея, с иным миром и иным способом существования, исследованными средствами научной фантастики. Однако я всегда думала о них, как об одном рассказе с одним и тем же названием. Потом у меня появилась еще одна идея для третьей истории, также примыкающей к темам желания и различия полов, и так появился этот рассказ: три истории стали тремя частями одного рассказа. И рассказ этот стар, как мир.

Джофф Раймен МНОГОПОЛЫЙ

Джофф Раймен — канадец, живущий в Великобритании. Его повесть «Незавоеванная страна» (издательство «Бэнтэм») получила премию Британской Нуачно-фантастической Ассоциации и Всемирную премию по фэнтези. Его роман «Детский сад» недавно был опубликован издательствами «Анвин Химэн» в Британии и «Бэнтэм» в Соединенных Штатах. Первая часть этого романа под названием «Любовная болезнь» была напечатана отдельно в журнале «Интерзона» и получила премию Британской НФ-Ассоциации за лучшее короткое произведение. «Многополый» — один из немногих рассказов в этой книге, о котором мне нечего сказать, помимо того, что уж чуждого в нем наверняка предостаточно.


Внутри нее были птицы. Не сама ли она их порождала? Одна из птиц билась крыльями о стены ее матки. Он тоже чувствовал трепетание этих крыльев. В пароксизме взаимности он чувствовал то же, что и она, но она была не настоящей. Этот мир породил ее из воспоминаний. Из нее выбралась на волю голубка. Круглая белая головка птицы, ее удивленные черные глазки заставили его улыбнуться. Голубка помаргивала, вся покрытая слизью, а затем с последней серией конвульсий окончательно вырвалась на свободу. Женщина положила птицу на свой живот, чтобы согреть, и голубка лежала между ними и чистилась. Потом она вдруг улетела.

Он уткнулся в женщину лицом — ему нравилось ощущать ее вкус.

— Оставайся так, — сказала она ему, прижимая к себе его голову и показывая, куда надо прикасаться языком. И он чувствовал прикосновения собственного языка к новой чуткой ране, открывшейся, казалось, у него в паху.

Она выделяла кпельки молочного вещества, напоминавшего на вкус белый шоколад. В те дни, которые проводил с ней, он питался этими капельками.

Она родила колибри. Тогда он понял, что происходит. В ДНК закодированы и гены, и воспоминания. Здесь, в ином месте и времени, воспоминания и гены смешивались. Она рожала воспоминания.

— Уже почти, почти, — предупредила она его и вновь прижала к себе его голву. Колибри выбралось из нее и перешло прямо в него, начав пробираться в глотку. Дыша очень осторожно и не смея пошевелиться, чтобы не поперхнуться, он чувствовал, как комочек теплых перьев протискивается и проталкивается. Он почувствовал, как ток его дыхания проходит над спинкой птички и глотнул, чтобы помочь ей.

Колибри свило гнездо у него в желудке. Жужжание его крылышек производило ощущение непрерывного возбуждения. Он знал, что переварит колибри. Клетки его разрушатся и отдадут свой груз генов. Он знал, что эти гены смешаются с его собственными. Механика жизни была здесь совсем иная.

Он забеременел. По всей коже у него вскакивали огромные бледные пузыри, так и просящие, чтобы их вскрыли. Он среб эти пузыри, пока они не лопались, извергая потоки жидкости и новую жизнь. Это приносило удовлетворение.

Он рожал тварей, выглядевших как сырая печень. Он выковыривал их из-под бледных лохмотьев кожи лопнувших пузырей и бросал на землю. Твари стягивались в мускульные узлы и снова растягивались. Таким образом они передвигались по почве; пыль облепляла их, точно тонкие замшевые пальто. Они умели говорить тоненькими голосами. «Домой, — кричали они, — домой, домой, домой», — словно птички. Они хотели обратно в него. Они были его частью; они еще помнили, как они были им; они не имели формы. Они нуждались в его форме, чтобы действовать. Они собирались вокруг него, чтобы согреться в ночи, и мяукали, прося воссоединения. Наконец он съел их, чтобы вернуть в себя. Ничего больше сделать он не мог. Их мать также их ела.

— Они возродятся в виде колибри, — сказала она ему. Но вместо колибри рожала букеты роз и тварей, похожих на маленькие игрушечные поезда.

Он ей не поверил. Он знал, что она собирает из съеденных тварей его воспоминания. Она собирала воспоминания людей. Она заметила его сомнения.

— Я как книга, — сказала она. — Книги — это духи, принимающие внешне форму слов и бумаги. Они — плод работы каждого, коллекции, собрания. Я — общее достояние. И ты тоже.

Ее прямота вызвала у него неловкость. Сомнения не были развеяны. Он прошелся по шелестящей тундре мыслящих трав. Волоски на колосьях ячменя поворачивались ему вслед, как антенны. Трава тоже была общим достоянием. Когда он вернулся к женщине, которая не была настоящей, она сделалась больше. Она лежала, оплетенная травой, и сжимала его в объятиях; она раскрылась и обволокла его. Теплая плоть, розовая, словно лососина, с синими прожилками вен, влажно сомкнулась над ним, горячая, как бифштекс, и подавляющая, как Бетховен. Он жил у нее внутри.

Любопытные ленты мягко тыкались в него, раскрывали. Они угнездились у него в ушах, прокрались в ноздри, проникли в анус; истончившись, как иголочки, вошли в кончик члена. Они развязали его пупок, чтобы кормить его. Плоть была маленьким морем, в котором он временно растворил свое независимое «я». Какое слияние может быть полнее, чем это? Когда он появился обратно несколько месяцев спустя, он был уже другим человеком. У него было другое лицо. Оно выросло из него самого, из его старого лица. Он заглянул ей в глаза и увидел там отражение своего нового лица. Это его потрясло. То было лицо героя, завоевателя, точно лицо с римской монеты. Оно было старше, чем его прежнее лицо. Ее глаза ответили ему взглядом, полным ласкового смеха и страсти.

— Теперь ты уйдешь, — сказала она ему. — Тебе уже скучно. Ты всегда должен прислушиваться к скуке или отвращению. Они предупреждают тебя, когда пора двигаться с места.

В другом мире, в том мире, из которого он пришел, за окном у него висела светящаяся надпись.

«ЗДАНИЕ ЗАВТРАШНЕГО ДНЯ, — гласила она, — ДЛЯ ЛЮДЕЙ СЕГОДНЯШНЕГО».

Ему всегда казалось, что это невозможно.

Дождь усеивал окно водяными капельками, преломляющими красный свет надписи, отчего они превращались в светящиеся капельки крови. И он мог прислушиваться к реву ветра снаружи или пробираться по шумным улицам под нависшими облаками, похожими цветом на голубей.

Все было покрыто бетоном. Деревьев не было; здания были дешевыми и нечистыми. Ничего мягкого кроме людей тоже не было. Люди жили там же, где работали; поутру они вылезали из-под своих письменных столов, сонно потягивались, смущенные, вежливые, пахнущие выделениями организма, одетые в выцветшие балахоны, чтобы преграждать путь запахом, и отправлялись, шаркая, в туалеты, чтобы умыться. Их груди, их ягодицы были спрятаны под тканью. Болезнетворные миазмы бродили между ними, словно некая излучающая радиацию эктоплазма. С запорошенными пылью глазами ходил он по шумным улицам, глядя на молодых людей. Он не мог поверить красоте их лиц и тел; он страдал за них, думая, что они состарятся. Ему хотелось касаться их, обнимать их, чтобы их красота не ушла незамеченной, став достоянием всего лишь одного-двух других людей. Он страдал, думая, что они утратят здесь свою красоту. Он видел, как они ее теряют. Он видел, во что они превращаются. Люди, с которыми он работал, держали под письменными столами крошечные примусы и готовили на них крошечные завтраки, обеды и ужины. Все учреждение пропахло капустой. Лица их были морщинистыми, бледными и виноватыми, быстро превращаясь в одутловатые, вечно хмурые маски. Их утрата вызвала в нем желание. Он хотел стариков. Он хотел мановением руки смягчить призраки их ушедшей молодости и заставить цвести то, что осталось от их тел. Он хотел молодых, которые были обречены.

Они не должны были жить такой жизнью. Они могли выбрать свободу, как это сделал он. У него было призвание, призвание к любви. Чтобы иметь призвание, нужно отбросить амбиции и нормальность. Он ушел жить в иное место, где любовь дозволялась, ибо механика жизни была иной, и болезни были иными, и продолжение рода. Те, кто ушел туда, могли любить, не рискуя, и возвращаться чистыми. Он не хотел возвращаться. Он бросил свой письменный стол и капустный запах. Его обзывали сукой.

Это — не рассказ об иных планетах. Это рассказ о вытеснении изнутри. Его вытеснило в иное место и иное время. Туда приходили посетители, чтобы стать любимыми, и он любил их. То был рай учтивости. Существовали многочисленные подходы, элегантные или робкие, и еще были шутки, и еще ему нравились прощания, и тихая неловкость прощания, когда ничего не выходило, и ласковое поглаживание волос, которое столько всего значило — все это было чудесно и все это теперь кончилось. Некоторые из них не верили, что он занимается этим не за деньги. Уходили они уже поверив.

Человек начал понимать, что он взялся за нескончаемую работу. Невозможно коснуться всей человеческой красоты, если только не расщепиться на множество нитей, уходящих в пространство между мирами и не стянуть всех людей и планеты в одну сверкающую паутину. Невозможно достигнуть того, чтобы давать или получать достаточно, если только не перестать быть человеком. Рай учтивости — этого еще не достаточно.

Его вкусы начали изменяться. Он хотел войти и не выходить, остаться с одним человеком. Он встретил женщину, которая не была настоящей. Он понял, что этот мир породил ее. Почему она выбрала именно его, он не знал. Не смогла ли она прочитать его мысли по его семени? Вначале вкусы его, а затем и тело изменились, были изменены любовью и вирусами. А теперь и это ему тоже наскучило.

Он покинул женщину, которая не была настоящей, и бродил по суровой тундре. Тело его обезумело. Новая жизнь изливалась из него непрерывным потоком; маленькие мокрые существа, похожие на слизней, сыпались у него изо рта или срывались с кончика члена. Он вырастил карман на животе, чтобы согреть их. Они карабкались вверх по его животу на кожистых крыльях, как у летучих мышей, или цепляясь крючками, напоминающими скорпионье жало. Другие порхали вокруг него, как колибри. Соски его разбухли и затвердели, начав выделять густую, солоновато-сладкую пасту. Его жужжащее потомство кусало их, чтобы извлечь пищу. Другие висели, держась за волоски на его груди или друг за друга и грызли его.

На серых искривленных кустах росли ягоды. Он ел эти ягоды и мясистые протуберанцы, торчащие из земли, как грибы. Съедая их, он знал, что в него переходит генетическая информация, и передается потом через его грудь его странным детям. Его тело сходило с ума все больше. Потом пришла осень и все дети опали с него, как листья.

После первого снега он выстроил себе полость в снежных наносах. Он лизал стены и его слюна замерзала. Он жил в этой полости нагой, согревая ее теплом своего тела. Он полз вверх по теплым стеклянистым тоннелям и выбирался наружу, чтобы набрать снега. Снег был живым. На вкус он напоминал сухое молоко и сперму. Поэтому снег напоминал о людях, настоящих и нет.

Зачем он вообще сюда пришел, для того разве лишь, чтобы ютиться в одиночестве в каморке, сделанной из слюны? Он начал мечтать об общении. Он начал мечтать о лесе, но о лесе, нетронутом фантазией. Он был полон противоречий. Чтобы двигаться, необходима простота. Он оставался на месте.

Потом он стал замечать, что какие-то существа движутся по ту сторону слюнной стены, и попытался окликнуть их. Он видел, как они перемещаются внутри льда. Потом он понял, что это всего лишь его собственные отражения. Он набросил на себя одежду и покинул нору посреди зимы.

Снег был живым и снег его любил. Снег садился ему на плечи и превращался в плотное одеяло живой материи, которое его согревало. На ходу он запрокидывал открытый рот, чтобы питаться. Снова вкус спермы.

Мир был насыщен феромонами. Это мир влек его все дальше непрерывным обещанием на подсознательном уровне — обещанием секса или чего-то подобного, каких-то обстоятельств, каких-то изменений. Что пользы от инстинкта, если конечный результат не имеет ни облика, ни определенной формы? Форма или облик — вот чего он искал. Снег оплодотворил его язык. Он распух и отяжелел. Человек продолжал идти, а язык его разорвался, залив кровью его подбородок и горло. Человек встал на колени, высунув язык, чтобы увидеть во льду свое отражение. Язык был покрыт лихорадочно извивающимися, копошащимися белыми хвостами. Он сел и заплакал, закрыв лицо руками. Казалось, нет ему пути ни вперед, ни назад.

Он отломил кусочек льда, чтобы выскрести им язык. Белые твари попискивали и отлеплялись с чавкающими, сосущими звуками. Он сбрасывал их в снег. Снег таял, поглощая их, втягивал их в себя.

Человек сьел лед. Лед был сделан из сахара. Он был нейтральным, неживым, всего лишь продуктом жизнедеятельности, как сахар, собиравшийся в стеблях комнатных растений у него на родине. Он все еще мысленно называл другой мир родиной. С презрением он отверг снег и пережил зиму, питаясь льдом.

Он бежал трусцой на юг. Лучи света, и те были сексуальны. Они падали на него твердыми желтыми брусками. Они просвечивали его, пронзали, вызывая боль. Они вызывали мучительное тупое желание в костях предплечий и бедер. Кости задвигались на своих местах, исполнившись неопределенных желаний. Они начали резаться, точно зубы.

Первым прорезалось левое бедро. Кость прорвалась из ноги наружу и ее идеальный, покрытый хрящом шар вышел из своего гнезда со звуком, напоминающим поцелуй. Кость упала и снег принял ее, помог ей удрать. Когда человек попытался ее найти, кость над правым локтем вырвалась из плеча и последовала за первой, ускользнув в живой снег. Было уже поздно. Он стал увечным.

Он пил свою собственную кровь, чтобы поддержать силы. Он шел, спал и выращивал новых детей. То были новые руки и ноги — множество, но они ему не подчинялись. Они обладали собственной волей. Пока он дремал, они оттянули плоть с его лица, завернув губы, чтобы он смог родить собственный оголенный череп. Его кости собрались стать коралловым рифом. Они не давали ему двигаться. Пластины черепа расцветали тонкими лепестками кальция, точно цветок, сделанный из соли. Он ждал, тоскующий, терпеливый, неподвиджный, потерявший надежду.

Пришла весна. Снег превратился в лес плоти, розовой, с линиями вен. Там были толстые, кожистые цветы и мимозы, мычавшие, как коровы. Розовый аспарагус бегал с топотом на мириадах корней. Его кости разрослись в башни и бастионы, утолщения в форме мозга, растопыренные веера, заросли отвердевших кустов. Его тело скрывалось в потайных камерах и вновь сделалось плотоядным. Оно выскакивало из укрытия, словно мурена, хватая резвящиеся обрывки плоти и втаскивая их внутрь, втискивая их в костяные раковины с острыми, как бритва, краями.

Наконец он заскучал. Скука и отвращение вернули ему способность двигаться.

Коралловый риф зашевелился. С первым же его сдвигом хрупкие башни треснули и упали. Они сокрушили причудливые спирали и мосты из кальция. Они взломали просвечивающие костяные купола. Вся масса начала изгибаться, корчиться. Он выбрался на свободу, выскользнув из сплетения перегородок. Он больше не был похож на человеческое существо. Он лежал на спине, не в силах выпрямиться. Стояла первая ночь лета, теплая и спокойная. Лежа на спине, он смотрел на звезды. Он пытался напевать сам себе и множество его ртов пело ему. Лес сонно покачивался на ветру. Он любил этот мир. Наконец, наконец-то он достиг этого.

Семя, вывернувшись из-под тысяч его век, обожгло глаза. Семя текло из его муреновых пастей, из множества анусов, из обилия гениталий — приплясывающий кордебалет, окрашенный лунным светом. Паховые узлы вскрывались один за другим, как головки мака. Он уже не был самцом. Он спал в луже собственной крови, пота и спермы.

К утру лужа рассосалась, отдав себя этому живому миру. Почва вокруг него покрылась рябью, расползаясь в стороны. Все было живым. Пошел дождь и омыл его дочиста. Те места, которыми он соприкасался с кораллом, ныли и были покрыты красными рубцами.

Один из его детей пришел к своему отцу. Дитя не имело определенной формы или пола. У него был огромный рот и все оно было покрыто бугорками вроде прыщей. Оно еще не было половозрелым.

Дитя нашло у родителя настоящие руки и ноги, выбрало те из них, которые были увечными и катало во рту, согревая их. Кончиком языка дитя проворно извлекло кости из самого себя и втолкнуло их на место сквозь старые раны. Затем дитя обкусало родителя, отделив его от его разросшихся форм и придав ему подобие старой формы.

— Садись на меня, — прошептало его дитя. Изможденный, он попытался вскарабкаться своему ребенку на спину. Ежиные иголки пронзили ему руки и ноги, удерживая его на спине ребенка. Иголки кормили его, закачивая ему в вены сахар. Он отдыхал, толстел, а тем временем его куда-то везли.

Его желания провлекли его по всему миру. Глядя вверх, на меняющееся небо, он имел возможность поразмыслить. Он мог улетать по частям и собираться вместе. Его ДНК могла переносить память и желания в другие тела. ДНК могла комбинировать из него разные сочетания, заставляя его живую плоть вести себя по-разному. Только ли эта сила его толкала? Потребность сделать мир подобным самому себе? Или же этот мир был так прекрасен, что вызывал потребность поглотить его и быть им, в свою очередь, поглощенным?

Его дитя опустило его на кукурузном поле. Огромные, толстые кукурузные листья отходили от стеблей, переламываясь у основания, точно гигантские травинки, и слегка покачивались под приятным ветерком. Он никогда не видел кукурузного поля, только читал про них. Он и этот мир создали поле вместе.

— Ты стал слишком тяжелым, — сказало ему дитя. Говорило оно с трудом, короткими фразами и делая остановки, чтобы глотнуть воздуха. — Давно ли я появилось на свет?

— Не знаю, — ответил он. Дитя заморгало на него крошечными синими глазками. Он поцеловал его и погладил хохолок грубой шерсти у него на макушке.

— Может быть, я выращу крылья, — сказало дитя. Затем развернуло свою неуклюжую тушу и со вздохами и ерзанием пустилось в обратный путь.

Кукурузное поле тянулось до горизонта. Он потянулся вверх и отломил початок. Стоило ему откусить от початка, как из того потекла кровь. На поле стояло пугало. Оно помахало ему рукой. Он отвернулся. Он не хотел знать, живое ли это пугало.

Он пошел вдоль ровных рядов, углубляясь все дальше и дальше в поле. Воздух был теплый, густой, пахнущий кукурузой. Наконец он добрался до аккуратно обработанной границы поля, выходящей на речной берег. Берег был крутым и высоким, вода в реке текла медленно и была грязной. Он услышал тихое ржание. Вдоль крутого берега реки

взад-вперед бегало пегое пони. Косматая белая грива лошадки свисала почти до самой земли. Пони остановилось и посмотрело на него. Они стояли и глядели друг на друга.

— Откуда ты взялся? — ласково спросил он у лошади. Ветер ворошил ее гриву. В гриве запутались репейники, они выглядели грубыми, серыми и настоящими. — Где ты их нацеплял? — снова спросил он.

Пони фыркнуло и помотало головой в воздухе, указывая в сторону реки.

— Есть хочешь? — спросил он. Пони стояло неподвижно. Он открутил от стебля початок кукурузы, облупил обертку из листьев и протянул лошади. Пони взяло початок мягкими, чуткими губами и захрустело им, как яблоком. Человек вытащил из его гривы репейники.

Лошадка позволила ему пройтись рядом с ней вдоль реки. Ростом она была человеку едва по пояс, а задние ноги ее были так изуродованы рахитом, что коленные суставы чуть ли не терлись на ходу друг о друга. Он дал ей кличку Лир, за буйную белую гриву и репейный венец. Они вместе шли вдоль кукурузного поля. Поле неожиданно кончилось — последний аккуратный рядок, и дальше уже шла травяная неразбериха сухого луга. Лавровые деревца источали запах его молодости, маленькие сосны были украшены огоньками и стеклянными шариками. Над кротовыми кучами курились крошечные дымоходы. Неужели все это его дети? Они вышли на равнину, покрытую гигантскими пустыми раковинами с мраморным узором. Одна из вещей, которыми он хотел стать и бросил. Ветер шуршал в их пустых завитках. Звук ветра; звук моря; звук включенного среди ночи радио, говорящего на иностранном языке, неровный и настойчивый. Все неуслышанные голоса. Река, покинув торфяники, сделалась уже и чище; волны ее тихо плескались о полированные скалы. Облака мчались низко и быстро. Солнце все время казалось только что выглянувшим из-за их края, словно состязалось с облаками в беге.

Они вышли к зарослям репейников и низкорослых кривых деревьев на губчатой, торфянистой почве. Ну вот, как бы сказал Лир, сюда-то я тебя и собирался отвести. Сюда ты и стремился. Пони помотало головой вверх-вниз и убежало на своих искривленных ножках. Человек опустился на колени и поел травы, ухватывая ее губами и набирая полный рот. Трава была совершенно нейтральной, ничего кроме хлорофилла и целлюлозы. Человеку она показалась вкусной, как мята.

Он вошел в воду. Вода ужалила его холодом, она была чистая и чужая. Человек тяжело дышал — он всегда трусил заходить в воду. Частью бегом, частью вплавь он пересек заводь и вышел в лес, раскинувшийся на другом берегу. Маленькие, но старые дубы поросли мхом вместо орхидей. Солнечные лучи выглядывали из-за мелких спешащих облаков. По земле двигались узоры светотени. Все пахло перегноем, прелой

листвой и растущим в тени лесным орехом.

Человек сел наземь на небольшой поляне. Рядом росло буковое дерево. Ствол у него был гладкий, почти полированный, и сильно искривленный. Ветер вздыхал в его изгибах и дерево шевелило ветвями. Почва пришла в движение и из нее вышли его дети, бесформенные, безвидные и терлись о его руки, чтобы он их погладил. «Домой», — говорили они мяукающими голосами.

Все изменялось. Все было живым в этом раю взаимности. Человек, который был настоящим, породил этот сад, а сад породил его.

Женщина подошла к нему и села рядом. Она стала меньше и чуть одрябла, у нее намечался второй подбородок.

— Теперь я настоящая, — сказала она. Они смотрели, как пляшут деревья, до самого захода четырех солнц. Проглянувшие звезды хором запели.

От автора

Один мой друг чуть не напечатал рассказ в «Космополитэн». Рассказ был посвящен обычным для этого журнала темам: сексу и преуспеянию. Однако развивал эти темы он совершенно не в «Космополитэнском» духе. Нельзя же иметь все сразу, как замечал мой друг. Рассказ прошел все стадии отбора до самой последней, прежде чем у редакторов появилось какое-то странное, неуютное чувство на его счет.

Несколько лет спустя я попытался проделать ту же самую штуку с одним глянцевым журналом «только для мужчин». Рассказ был о межпланетном борделе, в котором шлюхами служили роботы, изготовленные не людьми. Рассказ, несомненно, был порнографическим в самом прямом смысле слова («произведение о шлюхах»), вот только из него следовало, что существование такого места в любой форме было бы трагедией. Рассказ едва не прошел.

Теперь я стал более благосклонен к сексу. В некотором роде этот рассказ — возвращение к тому борделю, только теперь сексуальность распространяется на всю вселенную и в некотором роде преобразует искусственные отношения в стойкие, человеческие. Вероятно, это самый оптимистичный написанный мной рассказ — и, я надеюсь, самый сексуальный.

Ли Кеннеди ЕЕ МОХНАТОЕ ЛИЧИКО

Ли Кеннеди родилась в Денвере, пять лет прожила в Остине, а ныне живет в Англии, в одной из деревень графства Уилтшир. Она начала печататься в 1976 году. Ее первый роман «Дневник Николаса — американца» и сборник рассказов «Лица» увидели свет, соответственно, в 1986 и 1987 годах. Второй ее роман «Святая Хиросима» (издательство «Харкурт, Брэйс энд Джованович») опубликован совсем недавно.

Рассказ «Ее мохнатое личико» я в свое время упустила. В 1982 году меня только что назначили редактором по художественной прозе в журнале «ОМНИ» и я еще несколько робела публиковать рассказы, способные вызвать у читателей негодование, а потому решила не приобретать и этот рассказ. Впоследствии он попал в списки произведений, претендующих на премию «Небьюла» и я всегда сожалела о своем решении. А «Ее мохнатое личико» способно породить кое у кого негодование, уж это точно..


Увидев, как Анни и Вернон спариваются, Дуглас почувствовал неловкость. Вообще-то он наблюдал спаривание орангутанов часами, но в этот раз все обстояло по-другому. Он никогда не видел, как это делает именно Анни. Какое-то мгновение Дуглас стоял, потрясенный, в тени пеканового дерева, с запотевшим стаканом ледяного чая в руке, потом отступил за угол кирпичного здания. Он был сконфужен. Звон цикад казался громче обычного, солнце жарче, а в обезьяньих вскриках наслаждения чудилось нечто странное. Дуглас вернулся к переднему крыльцу и сел. Перед его мысленным взором еще стояли два огромных холма красно-оранжевого меха, движущиеся в едином ритме, как одно существо.

Когда два оранга появились из-за угла, Дугласу показалось, будто он различает на морде Вернона самодовольство. Почему бы и нет, подумал он. Пожалуй, я бы и сам был доволен на его месте. Анни повалилась на траву и закинула ногу за ногу, высоко выпятив брюхо; она смотрела вверх, в тяжело нависшее белое небо. Вернон вприпрыжку направился к Дугласу. Он был молодым, шоколадно — рыжей масти. Морда у него была еще узкая, без обрюзглости, свойственной орангутанам постарше.

— Будь вежлив, — предупредил его Дуглас.

«Пить чай, просьба? — быстро просигналил Вернон; пучки шерсти на его локтях трепыхались. — Совсем пересох.»

Дуглас протянул Вернону один из стаканов с чаем, хотя принес его для Анни. Красивый девятилетний зверь осушил стакан одном глотком и просигналил: «Спасибо». Он коснулся длинными пальцами ступеньки и вновь отнял лапу. «Можно печь яйца», — просигналил Вернон и, вместо того, чтобы сесть, запрыгал, перехватывая их то одной, то другой лапой, по веревкам, натянутым между крышей школьного здания и деревьями. То была скудная и излишне сухая замена дождевым лесам — родине орангутанов. Для Анни он слишком молод и груб, подумал Дуглас.

— Анни, — позвал Дуглас. — Твой чай.

Анни перекатилась на бок и лежала, рассматривая его, опершись о локоть. Она была красива. Пятнадцати лет от роду, с блестящим медно-красным мехом и маленькими желтыми глазками на мясистой морде, выразительными и умными. Она начала подниматься навстречу Дугласу, но потом повернулась к дороге. По большаку катил джип, привозивший почту.

Так быстро, что нельзя было разобрать отдельных движений, Анни бросилась на четвереньках по подъездной дороге длиной в полмили, ведущей к почтовому ящику. Вернон спрыгнул со своего дерева и побежал следом, издав на ходу тихий стон. Нехотя покидая тень, Дуглас отставил в сторону стакан с чаем и последовал за обезьянами. Когда он к ним приблизился, Анни уже сидела, зажав в пальцах ног разобранную почту и держа в руках раскрытое письмо. Она подняла взгляд с таким выражением на морде, которого Дуглас никогда не видел — это мог бы быть страх, но только это было что-то другое. Анни протянула письмо Вернону, уже требовательно ее

теребившему.

«Дуглас, — просигналила Анни, — они хотят напечатать мой рассказ».

Тереза лежала в ванне, ее колени торчали высоко вверх, вокруг лица плавали волосы. Дуглас присел на край ванны; разговаривая с Терезой, он сознавал, что говорит на двойном языке — ртом и руками одновременно.

— Как только я позвонил мисс Янг, редактору журнала, и рассказал ей, кто такая Анни, она пришла в настоящее возбуждение. Она спросила, почему я не прислал пояснительное письмо вместе с рассказом, и я объяснил, что Анни не хотела, чтобы кто-нибудь это знал заранее.

— Анни действительно сама так решила? — в голосе Терезы звучал скептицизм, как и всегда, когда Дуглас говорил об Анни.

— Мы это обсудили и она решила именно так, — Дуглас почувствовал в Терезе сопротивление. Ну почему она никогда не может понять, ломал он себе голову, разве что она специально хочет его спровоцировать. Она ведет себя так, будто уверена: обезьяна — это всего лишь обезьяна, что бы там она или он ни умела делать.

— По крайней мере, — сказал Дуглас, — она собиралась провернуть всю рекламную кампанию, до донышка — телевизионные представления, вечеринки с автографами. Ну, сама понимаешь. Но доктор Моррис считает, что лучше не поднимать шума.

— Почему? — Тереза села; ее ноги ушли под воду и она принялась намыливать руки.

— Потому что она бы тогда слишком нервничала. Анни, я имею в виду. Карьера знаменитости могла положить конец ее образованию. Никуда не годится. Даже доктор Моррис понимает, что это бы очень помогло собрать фонды. Но, полагаю, кое о чем мы все же дадим знать прессе.

Тереза полила волосы шампунем.

— Я принесла домой эссе, которое вчера написала Сэнди. То, про которое я тебе рассказывала. Если она была бы орангутаном, а не просто глухой девочкой, это эссе могли бы, наверно, напечатать в «Форчуне», — Тереза улыбнулась.

Дуглас встал. Ему не нравилось, что Тереза вновь затевает этот старый спор. Неважно, что мог сделать один из глухих учеников Терезы — если Анни окажется способной хотя бы на сотую часть того же, это произведет куда большее впечатление. Дуглас знал, что так оно и есть, но не мог понять, почему Тереза говорит об этом с такой горечью.

— Отлично, — отозвался он, стараясь вложить в голос побольше энтузиазма.

— Не потрешь мне спину? — попросила Тереза.

Дуглас нагнулся и с отсутствующим видом начал мылить ей спину.

— Никогда не забуду, какое было лицо у Анни, когда она читала это письмо.

— Спасибо, — поблагодарила Тереза, ополаскиваясь водой.

— У тебя есть какие-нибудь планы на вечер?

— Нужно кое-что сделать, — ответил Дуглас, выходя из ванной. — Хочешь, я буду работать в спальне, так что ты сможешь посмотреть телевизор?

После долгой паузы Тереза отказалась:

— Нет, я лучше почитаю.

Дуглас замешкался в дверях.

— Почему бы тебе не лечь спать пораньше? Ты выглядишь уставшей.

Она пожала плечами.

— Может быть, так и сделаю.

Находясь в школьной комнате для игр, Дуглас пристально рассматривал Анни. Было еще утро, хотя уже позднее. Анни сидела в шезлонге на противоположной стороне зала и выглядела довольно сонной. Помаргивая, она глядела в окно, держа длинный коричневый палец на странице «Толстяков из космоса» Пинкуотера в том месте, на котором остановилась. Дуглас думал о Терезе, которая сегодня утром была молчаливой и замкнутой. Анни никогда не бывала замкнутой, хотя часто — тихой. Не потому ли она сегодня тиха, что почувствовала нерадостное настроение Дугласа? Когда он пришел на работу, Анни лишний раз сжала его в обьятиях. Дуглас подумал — а не влюбилась ли в него Анни, как многие ученицы влюбляются в своих преподавателей. Вспомнив ее спаривание с Верноном несколько дней назад, он лениво представил себе, как касается Анни и медленно, осторожно входит в нее. Реакция собственного организма на эту фантазию смутила Дугласа. «Боже, что мне только приходит в голову?» Он встряхнулся и на несколько секунд отвел взгляд в сторону, пока снова не овладел собой.

«Дуглас», — просигналила Анни. Она подошла к нему, держась прямо, очень высокая, и села на пол у его ног. Брюхо складками, словно тесто, опустилось ей на колени.

— Что? — ответил он, усомнившись вдруг: а нет ли у орангутанов телепатических способностей?

«Почему ты сказал, что мой рассказ — детский?»

Дуглас тупо уставился на нее.

«Отчего было не послать его в «Харперс»?», — продолжала Анни. Название журнала ей пришлось написать. Дуглас подавил смех, зная, что смех бы ее обеспокоил.

— Это… это такой рассказ, который должен понравиться детям.

«Почему?»

Он вздохнул.

— Уровень, на котором он написан… незрелый. Ты ведь еще очень молода, лапонька, — Дуглас погладил ее по голове, заглядывая в маленькие, внимательные глазки. — Твое мышление разовьется, когда ты станешь старше.

«Я умная, как ты, — просигналила она. — Ты всегда понимаешь меня, потому что я умно говорю».

Дуглас был ошеломлен ее логикой. Анни склонила голову на бок и ждала. Когда Дуглас пожал плечами, она, по-видимому, сочла, что победа за ней и вернулась в шезлонг. Вошла доктор Моррис.

— А вот и мы, — сказала она, протягивая Дугласу газету и вновь покидая зал.

Дуглас листал страницы, пока не добрался до статьи об «обезьяне-писателе». Он пробежал заметку. Там содержалась одна из вещей, которые всегда выводили Анни из себя, к тому же она была сейчас раздражительна из-за течки и поэтому Дуглас взвесил про себя, не утаить ли ему статью. Но это было бы несправедливо.

— Анни, — ласково позвал он.

Та подняла взгляд.

— Здесь статья про тебя.

«Я прочитаю», — просигналила она, откладывая книгу на пол. Анни подошла и забралась на софу рядом с Дугласом. Он смотрел, как движутся ее глаза, задерживаясь на каждом слове. Ему было неуютно. Анни продолжала читать. Вдруг она бросилась прочь с дивана, словно ныряльщик с вышки. Дуглас побежал следом за Анни, метнувшейся к двери. Плюшевая собачка, которая всегда была любимой игрушкой Анни, затрещала в ее могучих руках раньше, чем Дуглас успел понять, что она ее схватила. С криком разрывая игрушку на части, Анни выбежала во двор. Придя в ужас от собственной агрессивности, она взлетела на дерево, рассыпая, как снег, клочья набивки.

Дуглас смотрел, как тень дерева покрывается обрывками пенорезины и искусственного меха. Ветки вздрагивали. Долгое время спустя Анни перестала трясти дерево и уселась неподвижно. Она говорила сама с собой, шевеля длинной обезьяней ладонью. «Не животное, — говорила она, — не животное».

Дуглас внезапно понял, что Тереза боится обезьян. Она осторожно рассматривала Анни, пока они вчетвером шагали вдоль границы пришкольного участка. Дуглас знал, что Тереза не может так, как он, оценить грациозность походки Анни, игру ее мышц; язык знаков, на котором они общались, так же мало напоминал тот, которым пользовалась Тереза со своими глухонемыми детьми, как британский вариант английского языка — креольское наречие Ямайки. Таким образом, Тереза не могла оценить и способность Анни к творческой беседе. Плохо, когда человек боится обезьян — независимо от того, насколько они образованны.

Дуглас пригласил Терезу на прогулку, надеясь, что ей понравится поучаствовать в его рабочей жизни. До сих пор она всего два раза ненадолго сюда заглядывала. Вернон тащился позади, время от времени делая снимки дорогой, но неломкой фотокамерой, специально приспособленной для его рук. Несколько раз Вернон сфотографировал Анни и один раз Дугласа, но только тогда, когда Тереза отошла от них посмотреть камыши на берегу ручья.

— Анни, — окликнул Дуглас, показывая вперед. — Смотри, кардинал. Вон та красная птица.

Анни ковыляла впереди. Она оглянулась, чтобы посмотреть, куда показывает Дуглас, а затем замерла неподвижно, опустившись на корточки. Дуглас подошел к ней и они вместе рассматривали птицу. Птица улетела.

«Ушла», — Анни вздохнула.

— Ну, разве она не славная? — спросил Дуглас.

Они не торопясь пошли дальше. Анни часто останавливалась, чтобы обследовать какой-нибудь блестящий мусор или больших жуков. Они не часто уходили так далеко от школы. Вернон пронесся мимо них — темно — рыжий сгусток юношеской энергии.

Вспомнив о Терезе, Дуглас обернулся. Она сидела на пне далеко позади. Он почувствовал раздражение. Он же ей велел надеть джинсы и соломенную шляпу, потому что будет колючая трава и жаркое солнце. И посмотрите-ка — вот она сидит в шортах, с непокрытой головой и с несчастным видом потирает голые колени. Дуглас нетерпеливо хрюкнул. Анни подняла на него взгляд.

— Я не тебе, — пояснил он, гладя ее по шерсти. Анни похлопала его пониже спины.

— Иди дальше, — сказал Дуглас, и пошел назад. Подойдя к Терезе, он спросил:

— В чем дело?

— Ни в чем, — она встала и двинулась вперед, не глядя на него. — Я просто отдыхала.

Анни остановилась, чтобы потыкать палкой во что-то, лежащее на земле. Дуглас ускорил шаг. Несмотря на их ум, его подопечные все-таки оставались орангутанами. Он всегда боялся, что они съедят что-нибудь такое, от чего заболеют.

— Что это? — крикнул он.

«Дохлая кошка», — просигналил Вернон. Анни подбросила падаль своей палкой, и Вернон ее сфотографировал. Тереза поспешила вперед.

— О, бедный котик… — начала она, опускаясь на колени.

Казалось, Анни слишком занята палкой и трупом, чтобы заметить приближение Терезы; лишь очень быстрый глаз мог бы уследить за ее прыжком. Дуглас опешил. Обе закричали. И все кончилось. Анни, всхлипывая, прижалась к ногам Дугласа. Тереза выругалась. Она лежала на земле, перекатываясь с боку на бок и держась за левую руку. Кровь каплями просачивалась у нее между пальцев.

Дуглас оттолкнул Анни.

— Это был плохой поступок, очень плохой, — сказал он. — Ты меня слышишь?

Анни уселась на землю и накрыла голову лапами. Ей уже очень давно не доставалось подобных выволочек. Вернон стоял рядом, качая головой и жестикулируя:

«Неумно, павианья морда».

— Вставай, — сказал Дуглас Терезе. — Я пока не смогу тебе помочь.

Тереза была бледной, но глаза ее оставались сухими. Она кое-как встала и побледнела еще сильней. Повыше локтя у нее свободно свисал целый кусок кровоточащей плоти.

— Смотри.

— Иди. Возвращайся в дом. Мы пойдем следом, — Дуглас старался говорить спокойно, предостерегающе опустив руку на плечо Анни. Тереза застонала; ей перехватывало дыхание.

— Больно, — сказала она, однако смогла идти, хотя и прихрамывая.

— Пошли, — строго сказал Дуглас. — Просто прогуливаемся. Анни, от нас ни шагу.

Они двигались молча. Тереза шла впереди, роняя в грязь капли крови. Капли становились все больше и падали все чаще. Один раз Анни коснулась пальцем кровавого пятна и понюхала кончик пальца. Ну почему не может все быть тихо и мирно, ломал голову Дуглас. Обязательно что-нибудь происходит. Обязательно. Надо ему было знать, что не следует сводить Терезу и Анни. Обезьяны не понимают этой уязвимости, из которой скроена Тереза. Он и сам-то ее не понимал, хотя когда-то, наверное, именно она его и привлекла. Нет, наверное, он даже не смог разглядеть ее по-настоящему, пока не стало слишком поздно. Он просто думал, что Тереза «славная», пока их жизни не оказались настолько переплетены, что освободиться стало уже невозможно. Почему она не может быть такой сильной, как Анни? Почему она вечно воспринимает все так серьезно?

Они добрались до школьного здания. Дуглас отправил Анни и Вернона по их комнатам, а Терезу проводил в амбулаторию. Он посмотрел, как Джим, их универсальный санитар и помощник ветеринара, осматривает ее руку.

— По-моему, это скорее всего придется зашивать.

Джим вышел из комнаты, чтобы совершить нужные приготовления. Тереза посмотрела на Дугласа, не сводившего взгляда с ее продолжающей кровоточить руки.

— Почему она меня укусила? — спросила она.

Дуглас не ответил. Он не мог придумать, как ему об этом сказать.

— Есть у тебя какие-то мысли на этот счет? — настаивала Тереза.

— Раз уж ты спрашиваешь, так это все твой скулеж.

—  Мой

Дуглас видел, что в ней закипает гнев. Он не хотел сейчас спорить. Он жалел, что привел ее сюда. Он это сделал ради нее, а она все испортила. Все испортила.

— Не заводись, — только и сказал он, бросив на нее предупреждающий взгляд.

— Но, Дуглас, я ведь ничего не сделала.

— Не заводись, — повторил он.

— Понятно, — холодно сказала Тереза. — Снова каким-то образом я у тебя виновата.

Вернулся Джим со своими причиндалами.

— Хочешь, чтобы я остался? — предложил Дуглас. Он ощутил вдруг укол чувства вины, осознав, что рана действительно серьезная, раз она требует к себе столько внимания.

— Нет, — спокойно отказалась Тереза.

Когда Дуглас выходил, глаза ее смотрели вдаль и вовсе не в его сторону.

В тот самый день, когда школа получила самое большое пожертвование за всю свою историю, приехала группа с телевидения, чтобы сделать про них передачу.

Дуглас видел, что все возбуждены. Даже шимпанзе, живущие в северной половине школы, повисли на ограде и смотрели, как разгружают телевизионный фургон. Женщина-репортер выбрала для съемок комнату игр, хотя, похоже, ей было неуютно сидеть на полу рядом с гигантскими обезьянами. Люди перелистывали сценарий, протягивали кабели, устанавливали юпитеры и микрофоны, обсуждали углы отражения и качество звука, показывая на высокий потолок зала, обустроенный под джунгли.

И все это ради того, чтобы поговорить с несколькими людьми и орангутаном.

В комнату игр принесли письменный стол Анни — против ее воли. Дуглас объяснил, что это временно, что эти люди уйдут после того, как с ними немного поговорят. Дуглас и Анни оставались снаружи до последней минуты, играя в Тарзана возле большого дерева. Он щекотал ее. Анни схватила его, когда он раскачивался на ветке.

«Кагода?» — просигналила она, стискивая Дугласа одной рукой.

— Кагода! — закричал он со смехом.

Потом они отдыхали, лежа на траве. Дуглас вспотел. Он чувствовал, что весь раскраснелся.

«Дуглас, — просигналила Анни, — они читали рассказ?»

— Еще нет. Его еще не напечатали.

«Зачем пришли говорить?» — осведомилась она.

— Потому что ты его написала и его приняли к публикации, а люди любят брать интервью у знаменитых писателей, — Дуглас погладил Анни по плечу.

— Пора идти, — сказал он, увидев, как им машут изнутри дома.

Анни одним махом сгребла его в объятия и потащила внутрь.

— Вот! — воскликнул Дуглас, обращаясь к Терезе и включил видеомагнитофон.

Сначала — общий вид школы со стороны пыльной подъездной дороги, простое прямоугольное здание, безличное и функциональное. Голос репортера произносит:

«Здесь, недалеко к юго-востоку от города, располагается особая школа с совершенно необычными учениками. У здешних воспитанников немного шансов получить работу по окончании образования, зато каждый год в фонды этого учреждения поступают миллионы долларов».

На экране появляется Анни за своей пишущей машинкой, тычущая длинными пальцами в клавиши; из машинки медленно выползает листок бумаги, покрытый большими черными буквами.

«Это Анни, пятнадцатилетняя самка орангутана, которая учится в школе в течение пяти лет. Прежде, чем оказаться здесь, она с отличием закончила другую «обезьянью школу» в Джорджии. А теперь Анни стала писателем. Недавно она отослала свой рассказ в детский журнал. Редакторша журнала узнала, что Анни — орангутан только после того, как приняла рассказ к публикации.»

Анни неуверенно смотрит в камеру.

«Анни умеет читать и писать, понимает английскую речь, но сама она не умеет говорить. Она пользуется языком знаков, напоминающим тот, на котором общаются глухонемые, — интонация диктора изменилась с повествовательной на разговорную. — Анни, как получилось, что ты начала писать?»

Дуглас увидел на маленьком экране самого себя, наблюдающего, как Анни сигналит в ответ: «Учитель сказал, чтобы я писала». Он видел, как он ухмыляется, кося глазами в камеру, но в основном глядя на Анни. На экране возникло его имя с пояснением: «Учитель орангутана». Сцена вызвала у Дугласа неловкость.

«Почему вы отослали рассказ Анни для публикации?» — спрашивала женщина-репортер.

Дуглас подает Анни знак; она подходит, чтобы потереться об него и поворачивается лицом к камере. На морде у нее написано торжество.

«Наш администратор, доктор Моррис, и я — мы оба прочитали рассказ. Я заметил, что по-моему, он не хуже, чем любой детский рассказ, а доктор Моррис ответила: «Ну так отправьте его в журнал». Редактору рассказ понравился». Анни делает Дугласу знак, что хочет в туалет. Затем на экране возникает доктор Моррис у себя в кабинете; на коленях у нее сидит, похлопывая в коричневые ладошки, шимпанзе.

«Доктор Моррис, ваша школа была основана пять лет назад благодаря пожертвованиям и правительственной дотации. Какую цель вы здесь преследуете?»

«Ну, в последние несколько десятилетий обезьян — главным образом шимпанзе, таких, как присутствующая здесь Роза — стали в порядке эксперимента обучать языку жестов. Главным образом для того, чтобы доказать, что обезьяны действительно способны пользоваться речью.» Рози просовывает кончик пальца в золотое колечко — сережку доктора Моррис. Доктор Моррис осторожно отводит ее руку. «Мы начинали с идеи дать обезьянам настоящее образование, сравнимое с образованием в младших классах, — она смотрит на шимпанзе. — Или хотя бы ту его часть, которую они смогут усвоить».

«У вас в школе учатся два орангутана и шесть шимпанзе. Есть ли какая-нибудь разница в их обучении?» — спрашивает женщина-репортер.

Доктор Моррис энергично кивает.

«Шимпанзе очень умные, но у оранга совершенно другая структура мозга, что делает его более приспособленным к абстрактным рассуждениям. Шимпы многое схватывают быстрее, оранги более медлительны. Но орангутан способен к более глубокому обучению».

На экране Вернон, раскачивающийся на веревках перед школой. Репортерша, принимая Вернона за Анни, произносит:

«Ее преподавателю Анни с самого начала показалась особенно способной ученицей. Основные предложения, которые она печатает на своей машинке, просты, но представляют собой оригинальное развлечение.»

Вновь Анни за пишущей машинкой.

«Если вы думаете, что это простое обезьянничанье, то лучше подумайте над этим еще раз. Берегись, Толстой!»

Чувствуя подавленность из-за краткости и легковесности передачи, а также из-за дурацкого замечания об «обезьянничаньи», Дуглас выключил телевизор.

Он долго сидел на одном месте. В какой-то момент во время просмотра Тереза ушла спать, покинув его молча и незаметно. Полчаса протаращившись в пустой экран, Дуглас перемотал пленку и, выключив звук, прогнал запись до того места, где появлялось лицо Анни.

Здесь Дуглас остановил изображение. Ему казалось, он почти чувствует, как мягок на ощупь ореол рыжей шерсти под ее подбородком.

Он не мог заснуть.

Тереза сбросила с себя простыню и лежала на боку, спиной к нему. Дуглас смотрел на очертания ее плеча и спины, проводил взглядом вниз, в углубление талии, затем вверх, по изгибу бедер. Ее ягодицы были как два округлых овала, один на другом. Кожа у нее была гладкая и блестящая в сочащемся через окно свете уличных фонарей. Она слегка пахла шампунем и уж совсем чуть-чуть — женщиной.

Всякий назвал бы любовью то, что Дуглас чувствовал к Терезе, пока он думал о ней в общем. И все же он помимо воли почти постоянно был на нее сердит. Когда ему казалось, что он может ее развлечь, это кончалось тем, что она по каким-то туманным причинам обижалась. Ее всегда такие нежные губки исторгали отрывистые и жестокие слова в его адрес. Она все воспринимала всерьез; неурядицы и размолвки множились и Дуглас не мог ни сладить с ними, ни поправить наносимый ими урон.

Под этой атласной кожей, скрывалось столько напряжения и тревоги. Чувствительности и страха. Он уже и пробовать перестал добраться до более счастливых составляющих ее личности, он не понимал — куда они могли деться. Он уже не стремился ее любить, но он и не то чтобы не хотел этого. Просто это стало как бы неважно.

Иногда он думал, что легче было бы иметь в женах кого-нибудь вроде Анни.

Анни.

Он любил ее мохнатое личико. Он любил неподдельную радость, написанную на нем, когда Анни его встречала. Эта радость никогда не исчезала. Характер Анни был теплым и светлым, она никогда ничего не боялась. Она не искала другого смысла в его словах — просто слушала и говорила с ним. Они чувствовали себя вдвоем так естественно. Анни была так полна жизни.

Дуглас убрал руку с плеча Терезы. Теперь ее кожа казалась ему голой, никчемной оболочкой.

Дуглас лежал на полу в обезьяньей комнате для игр, вентилятор обдувал ему грудь. Он придерживал сочинение Анни по «Сыновьям и любовникам» Лоуренса за уголки, чтобы не дать ему улететь.

Анни лениво повисла на перекладинах, укрепленных крест-накрест под потолком.

«Пол не получал удовольствия от работы, потому что начальник заглядывал через его плечо на то, что он пишет, — гласило сочинение Анни. — Но потом он снова стал счастлив. Его брат умер и его мать грустила. Пол заболел. Ему стало лучше и он вновь начал ходить к друзьям в гости. Его мать умерла и друзья его больше не развлекали».

Дуглас посмотрел на Анни поверх листка бумаги. Правда, это был первый случай, когда она прочитала «взрослый» роман, но все же он ожидал чего-нибудь получше. Он хотел было спросить, не написал ли за нее сочинение Вернон, но решил, что этого делать не стоит.

— Анни, — спросил Дуглас, усаживаясь, — про что говорится в этой книге на самом деле, как по-твоему?

Анни раскачалась и прыгнула на софу.

«Про человека», — ответила она.

Дуглас ждал. Продолжения не последовало.

— Но что сказано в ней про этого человека? Почему именно про него, а не про другого? Что в нем такого особенного?

Анни потерла ладонями друг о друга и не ответила.

— Что говорится про его мать?

«Она ему помогала, — ответила Анни, проворно шевеля темными пальцами. — Особенно когда он рисовал».

Дуглас нахмурился. Он вновь разочарованно уставился на исписанную страницу.

«Что я сделала плохо?» — обеспокоенно спросила Анни.

Дуглас попытался принять беззаботный вид.

— Ты все сделала просто отлично. Книжка была трудная.

«Анни умная, — просигналила орангутанша. — Анни умная».

Дуглас кивнул.

— Я знаю.

Анни встала на четвереньки, затем поднялась на ноги, словно двухэтажный косматый дом, покачивающийся из стороны в сторону.

«Анни умная. Писатель. Умная, — просигналила она. — Писать книгу. Бестселлер».

Дуглас сделал ошибку. Он засмеялся. В данном случае все было не так просто, как если бы один человек посмеялся над другим; сейчас то был акт агрессии. Анни была потрясена видом его обнажившихся зубов и резкими, неконтролируемыми, похожими на лай звуками. Дуглас попытался остановиться. Анни булькнула горлом и галопом выбежала из комнаты.

— Анни, подожди! — Дуглас побежал за ней. К тому времени, как он оказался снаружи, она ушла уже далеко. Когда у него заболела грудь, Дуглас перешел с быстрого бега на трусцу, медленно приближаясь к Анни по камышам. Она одиноко сидела далеко впереди и смотрела на его приближение. Когда он оказался рядом, Анни трираза подряд просигналила «обнять». Дуглас мешком рухнул на землю, тяжело дыша; в горле у него резало, как ножом.

— Анни, прости, — сказал он. — Я не хотел.

Он обнял ее обеими руками.

Анни прижалась к Дугласу.

— Я люблю тебя, Анни. Я тебя так люблю, что никогда не захочу сделать тебе плохо. Никогда, никогда, никогда. Я хочу быть с тобой всегда. Да, ты умная, хорошая и талантливая, — он поцеловал ее кожистое лицо.

Забыла Анни или простила, но боль, причиненная его смехом, исчезла из ее глаз. Она покрепче обняла Дугласа и издала тихий горловой звук — звук, предназначенный для него. Они лежали рядом среди хрустящих пожелтевших камышей и прижимались друг к другу. Дуглас физически чувствовал, как увеличивается его любовь к Анни. Более страстно, чем когда-либо в жизни, ему захотелось заняться с ней любовью. Он коснулся ее. Он чувствовал, что Анни понимает, чего он хочет, чувствовал ожидание в дуновении ее дыхания на своей шее. Слияние и завершение, каких он и представить себе никогда не мог, соединение их видов через язык и тело. Не тупое скотоложество, но взаимная любовь…

Дуглас влез на Анни и покрепче обнял вокруг спины. Когда он вошел в нее, Анни напряглась. Она медленно откатилась в сторону, но он продолжал цепляться за нее. «Нет». По лицу Анни прошла ужасная гримаса, от которой волосы на затылке Дугласа зашевелились. «Не ты», — сказала она. «Она меня убьет», — подумал Дуглас.

Прилив страсти схлынул; Анни отодвинулась от него и ушла прочь. Мгновение Дуглас тупо сидел, оглушенный тем, что он сделал, и гадал, как же он будет жить дальше с этим воспоминанием. Потом застегнул «молнию» на брюках.

Уставившись в свою обеденную тарелку, он думал: это то же самое, как быть отвергнутым женщиной. Я же не из тех, кого тянет к зверинцу. Не какой-нибудь парень с фермы, который не может найти, куда засунуть.

Ладони Дугласа еще помнили прикосновение ее плотной шерсти; в паху еще сохранилась память о соприкосновении с иной плотью. Сегодня днем в камышах эта память вызвала у него рвоту, а потом он пошел прямо домой. Даже не пожелал орангам спокойной ночи.

— Что произошло? — спросила Тереза.

Дуглас пожал плечами. Тереза привстала со стула, чтобы поцеловать его в висок.

— Ты, случайно, не простудился?

— Нет.

— Я могу что-нибудь сделать, чтобы улучшить твое настроение? — ее рука скользнула вверх по бедру Дугласа. Он тут же встал.

— Прекрати.

После этого Тереза сидела неподвижно.

— Ты что, влюбился в другую женщину?

Почему она не может просто оставить меня в покое?

— Нет. Мне нужно о многом подумать. Случилось много всяких вещей.

— Да ведь ты же никогда таким не был, даже когда работал над своей диссертацией.

— Тереза, — произнес Дуглас, проявляя, как ему казалось, незаслуженное ею терпение, — да оставь ты меня в покое. Никакой пользы не принесет, если ты будешь ко мне беспрерывно приставать.

— Но я напугана, я не знаю, что делать. Ты ведешь себя так, будто не хочешь, чтобы я была рядом.

— Ты всегда только упрекаешь меня, — Дуглас встал и отнес свою посуду в мойку.

Тереза медленно последовала за ним со своей тарелкой.

— Я просто пытаюсь понять. Это ведь и моя жизнь тоже.

Дуглас промолчал и она ушла — как будто кто-то велел ей не таскаться следом. В ванной он разделся и долго стоял под душем. Ему казалось, будто к нему пристал запах Анни. Казалось, что Тереза сможет его почуять.

Что я наделал, что я наделал…

А когда он вышел из-под душа, Терезы не было.

* * *

Дуглас подумывал сказаться больным, но он знал, что ничуть не лучше будет сидеть дома и все время думать об Анни, думать о Терезе, и что хуже всего — думать о себе самом. Он оделся, чтобы идти на работу, но позавтракать не смог. Понимая, что его страдания слишком заметны, он постарался расправить плечи, но как только вышел из машины перед школой, понял, что снова сутулится. С некоторым страхом он шел по коридорам. Секретарша приветствовала его закатыванием глаз.

— Кто-то опять разболтал наш номер, — заметила она, когда зазвонил телефон. Для звонков со стороны у них служила другая линия. — Сегодня утром под окном стоял человек и пялился на меня, пока Грампс не вышвырнул его с территории.

Дуглас сочувственно покачал головой и приблизился к двери в помещения орангов. Его опять тошнило. Вернон сидел за пишущей машинкой — почти наверняка печатал подписи к своему фотоальбому. Он не встал, чтобы поприветствовать Дугласа, но лишь бросил на него оценивающий взгляд. Дуглас похлопал его по плечу.

— Работаешь? — спросил он.

«Как зверь», — ответил Вернон и вновь принялся печатать. Анни сидела снаружи, на заднем крыльце. Дуглас открыл дверь и встал рядом с ней. Анни подняла на него взгляд, но — как и Вернон — не подошла, чтобы обнять его, как обычно. Утро было еще прохладным, перед ними лежала длинная тень школьного здания. Дуглас сел.

— Анни, — мягко сказал он. — Мне очень жаль. Я никогда больше так не сделаю. Видишь ли, мне казалось… — он умолк. Это было ничуть не легче, чем бывало, когда он говорил с Уной, или Венди, или Шелли, или с Терезой. Дуглас осознал, что понимает Анни ничуть не лучше, чем понимал их. Почему она его отвергла? Что она сейчас думает? Что произойдет дальше? Будут ли они снова друзьями?

— Ох, черт, — сказал Дуглас. Он встал. — Больше такого не будет.

Анни смотрела вдаль, на деревья.

Дуглас чувствовал напряжение во всем теле, особенно в горле. Он долго стоял рядом с ней.

«Я не хочу писать рассказы», — просигналила Анни.

Дуглас уставился на нее.

— Почему?

«Не хочу», — она как будто пожала плечами.

Дуглас не мог понять, что же случилось с самоуверенной обезьяной, которая только вчера собиралась написать бестселлер.

— Это из-за меня?

Она не ответила.

— Я не понимаю, — настаивал Дуглас. — Может быть, ты мне напишешь, в чем дело? Так тебе будет легче объяснить?

«Нет, — просигналила Анни, — не могу объяснить. Просто не хочу».

Дуглас знаками спросил: «А чего ты хочешь?»

«Сидеть дерево. Есть бананы, шоколад. Пить бренди, — Анни серьезно посмотрела на Дугласа. — Сидеть дерево. День, день, день, неделя, месяц, год».

Боже всемогущий, подумал Дуглас, у нее этот проклятущий экзистенциальный кризис. Все годы обучения. Все достижения. Все надежды целого раздела приматологии. Все летит к черту из-за дурного настроения капризной обезьяны. Не может быть, чтобы это только из-за меня. Это бы обязательно случилось рано или поздно, только вот, может быть… Дуглас подумал о всех усилиях, которые ему придется приложить, чтобы восстановить их отношения. От одной мысли об этом он чувствовал усталость.

— Анни, почему бы тебе просто не отложить немного свою работу. Ты можешь отдохнуть. Весь сегодняшний день. Можешь целый день просидеть на дереве, а я принесу тебе стакан вина.

Анни вновь пожала плечами.

Ох, подумал Дуглас, я все испортил. Какой идиот. Он чувствовал, как возвращается боль, похожая на яд, не сосредоточенная в какой-то одной точке, но вонзающаяся вдруг в ладони и сердце, так что кружилась голова и перехватывало дыхание. По крайней мере, она меня не возненавидела, подумал он, усаживаясь на корточки и трогая Анни за руку.

Анни оскалилась.

Дуглас замер. Анни скользящим движением покинула крыльцо и направилась к деревьям.

* * *

Дуглас сидел дома один и смотрел новости. В маленьком городишке на среднем западе жгли номера журнала, в которых был напечатан рассказ Анни.

На фоне костра брали интервью у крепко сбитой женщины, одетой в штормовку. «Я не хочу, чтобы мои дети читали всякую писанину, которую даже не люди написали. Мои дети — настоящие люди, и эта богопротивная обезьяна не будет сочинять им рассказы».

Последовало короткое интервью с доктором Моррис, которая выглядела еще более усталой и замкнутой, чем обычно. «Этот рассказ — совершенно невинная история, поведанная невинным созданием. Анни — не зверь. Я искренне считаю, что она не способна и не желает кого — либо развращать…» Дуглас выключил телевизор. Он взял телефон и набрал номер одного из друзей Терезы.

— Йен, нет ли каких-нибудь новостей от Терезы?

— Нет, конечно же, нет.

— Ну, дай мне знать, если что, идет?

— Конечно.

Дуглас вяло подумал, не попытаться ли поймать ее на работе, но он уходил утром раньше, а возвращался домой позднее, чем она. Поглядев на ее рисунок на стене, он подумал о времени, когда они только что встретились, только что начали жить вместе. Было время, когда он любил ее так сильно, что буквально готов был разорваться от любви. Теперь он чувствовал себя опустошенным, но не мог не интересоваться, где она.

Он не хотел, чтобы она его ненавидела, но по-прежнему не знал, сможет ли говорить с ней о том, что случилось. Мысль, что она станет сидеть и слушать его, не выглядела правдоподобной.

Даже Анни не хочет больше его слушать. Он остался один. Он совершил большой, ужасный, дурацкий поступок и сожалел об этом. Все было бы по-другому, если бы Анни ответила взаимностью, если бы они смогли как-нибудь стать любовниками. Тогда между ними возникли бы совершенно новые отношения, они вдвоем были бы против всего мира. Первая межвидовая любовь разумных существ…

Но Анни в конечном счете, как оказалось, не так уж и отличалась от Терезы. Анни ведь не дитя. Она подавала ему все эти сигналы, флиртовала с ним, а потом не пожелала довести дело до конца. Вела себя так, будто он ее изнасиловал или что-то в этом роде. На самом деле у нее не больше интереса к нему, чем у доктора Моррис к Вернону. Ведь не мог же я ошибаться, верно? — ломал голову Дуглас.

Он один. И раз Анни не согласна, значит он просто мелкий паршивец, пытавшийся трахнуть обезьяну.

— Я совершил ошибку, — сказал он вслух, обращаясь к рисунку Терезы. — Давай забудем об этом. Но даже сам он не мог этого забыть.

— Вас хочет видеть доктор Моррис, — сказала секретарша, когда он вошел.

— Ладно.

Дуглас свернул и пошел туда, где располагались кабинеты администрации. Он насвистывал. Последние несколько дней Анни была холодна, но ему казалось, что в конечном счете все образуется. Он почувствовал себя лучше. Гадая, какими дивными или ужасными новостями намерена поделиться с ним доктор Моррис, он постучал в ее дверь, одновременно заглядывая сквозь стекло. Наверно, опять жгут журналы, подумал он. Она сделала ему знак войти.

— Здравствуйте, Дуглас.

«Анни, — подумал он, — что-то с ней случилось».

Он стоял, пока доктор Моррис жестом не пригласила его садиться. Несколько секунд она смотрела ему в лицо.

— Мне трудно говорить об этом, — сказала она.

Она обо всем узнала, подумал Дуглас. Но отбросил эту мысль, решив, что тревога вызвана манией преследования. Неоткуда ей было узнать. Неоткуда. Я должен успокоиться, иначе сам себя выдам.

Доктор Моррис протянула ему фотографию.

Вот он — бесстрастный и холодный документ, удостоверяющий именно тот единственный миг в его жизни. Она протягивала ему фотографию, как обвинение. Фотография потрясла Дугласа так, словно это был вовсе и не он сам. Из упрямства он продолжал смотреть на снимок вместо того, чтобы искать сострадания в глазах доктора Моррис. Он точно знал, откуда взялась эта фотография.

Вернон со своим новым телескопическим объективом.

Дуглас представил, как изображение его проступка медленно всплывает в кювете с химикалиями. Он медленно отвел взгляд от фотографии. Доктор Моррис не может знать, что с того момента он изменился. Он не может протестовать или отпираться.

— У меня нет выбора, — сказала доктор Моррис бесцветным голосом. — Я всегда думала, что если вы не ладите с людьми, то по крайней мере хорошо работаете с обезьянами. Слава богу, Генри, который печатает для Вернона снимки, обещал ничего не рассказывать.

Дуглас поднимался со стула. Ему хотелось вырвать снимок из рук доктора Моррис, потому что она все еще продолжала его протягивать. Он не хотел смотреть на эту фотографию. Он хотел, чтобы его спросили, не изменился ли он, правда ли, что так больше никогда не будет, понял ли он, что ошибался. Но взгляд женщины, упершийся ему в грудь, был пустым и непроницаемым.

— Мы пришлем ваши вещи, — сказала она.

Дуглас остановился возле своего автомобиля и увидел две огромных рыжих фигуры — одна медно-оранжевая, другая шоколадная с красным — сидящие на ветвях деревьев. Вернон издал громкий стон, оборвавшийся курлыканьем, в котором не было ничего человеческого. То был звук, полный диких джунглей, ливня и испарений.

Дуглас посмотрел, как Анни чешется и смотрит на шимпанзе, бродивших по земле за забором, огораживающим их участок. Когда она начала переводить взгляд в его направлении, он нырнул в машину.

Отъезжая прочь, Дуглас сердито думал: да с какой стати обезьяна лучше поняла бы меня, чем люди?

От автора

Насчет «Ее мохнатого личика»: я интересовалась шимпанзе с тех пор, как прочитала книги Джейн Гудолл, а затем этот интерес перешел на обезьян, умевших пользоваться языком, таких, как Люси и Коко. Первым предвестником этого рассказа было желание написать что-нибудь забавное и сатирическое про орангутана, который написал бестселлер и прославился. Как часто бывает с рассказами, в этом слились две идеи, образовав вместе нечто более полное. У меня был замысел персонажа, женщины, имевшей непоседливого любовника, которому все в ней казалось отвратительным, а все остальные — чудесными. Я, однако, никак не могла ухватить, в чем тут вся суть. Так Дуглас стал мостиком, соединившим этих двух персонажей, и самым для меня интересным из-за своей трагической неспособности любить по-настоящему.

Кевин Уэйн Джетер ПЕРВЫЙ РАЗ

На сей раз его отец и дядя решили, что, пожалуй, пора.

Пора взять его с собой. Сами они ездили туда регулярно, вместе с дружками, хохоча и распивая пиво прямо в автомобиле и неплохо развлекаясь даже еще по дороге. Когда они выходили из дому, постелив у обочины резиновый коврик, он лежал в кровати у себя наверху и думал о них — по краней мере, некоторое время, пока не засыпал — представляя себе машину, мчащуюся по длинной, прямой дороге, где по обе стороны ничего, кроме голой земли и скал, да приземистых кустов, сухих и коричневых. За машиной тянется облако пыли и дядя Томми может просто жать и жать на педаль, положив одну руку на рулевое колесо, делать ему ничего не надо, знай держи прямо вперед по уходящей вдаль полосе пунктира. Он лежит, прижавшись щекой к подушке, и думает о том, как они едут, веселясь, час за часом, выбрасывают из окна пустые банки, смеясь и переговариваясь о загадочных вещах, таких, которые довольно упомянуть и все уже знают, о чем ты говоришь, других слов не нужно. Хотя стекла во всех окнах опущены, машина пропахла пивом и потом, целых шестеро как-никак, один прямо со смены, а он работает там, где делают шлакоблоки и руки его еще покрыты тонкой серой пылью, цепляющейся за темные черные волоски, растущие на предплечьях. Едут так и смеются всю дорогу, пока впереди не появятся сркие огни — что происходит после этого, он не знал. Он закрывал глаза и переставал что-либо видеть.

А когда они возвращались — они всегда возвращались поздно ночью, хотя и проводили там почти целые выходные, а он вставал посмотреть телевизор и послушать, как мама беседует с подругами по телефону или чего-нибудь съесть, и тому подобного, когда его отец с дядей и приятелями возвращались, шум их автомобиля медленно приближался, а потом они снова переговаривались и смеялись, но уже по-другому, неторопливее, негромче и удовлетворенней — тогда он как будто просыпался от того же самого сна, которым заснул после их отъезда. А все остальное будто бы он как раз и видел во сне.

— Хочешь поехать с нами? — это спросил его отец, оторвавшись от телевизора. Так вот и спросил, как о мелочи, будто попросил достать еще пива из холодильника. — Мы с Томми и с ребятами как раз собираемся съездить посмотреть, как там делишки. Поразвлечься малость.

Некоторое время он ничего не отвечал, просто продолжал смотреть в телевизор, цветные отсветы от которого порхали по стенам затемненной комнаты. Отец мог не пояснять, что значит «туда» — он и так понимал, что за этим кроется. Маленький узелок, который он всегда чувствовал в животе, затянулся потуже и потянул вниз что-то у него в горле.

— Конечно, — наконец пробормотал он. Узелок вместе со струной, на которой он был завязан, опустился внутри него чуть ниже. Отец только хрюкнул в ответ и дальше стал смотреть телевизор.

Как он понял, они решили, что уже пора, потому что он наконец перешел из начальной в среднюю школу. Больше того, он уже почти закончил первый учебный год и сумел при этом не вляпаться ни в какие неприятности, как вляпался его старший брат, так что его выгнали в конце концов и забрали в армию, а потом бог знает, куда — никто уже давно не имел от его старшего брата никаких известий. Так что может быть, то, что они решили его с собой взять — это было ему вроде какой-то награды за хорошее поведение.

Он не видел, что в этом уж такого трудного, учиться в школе. Такого, чтобы заслуживало награды. Все, что ты должен делать, это не высовываться и не привлекать к себе внимания. И там были всякие вещи, занимаясь которыми, ты проводил день: он участвовал в оркестре, это было нормально. Он играл на баритональном саксофоне — это было довольно легко, потому что не нужно играть никаких мелодий, знай себе похрюкивай, создавая фон всему остальному. Он сидел прямо перед секцией тромбонов, которая состояла из парней постарше, и мог слушать, что они говорят, как заключают пари, которая из девчонок — первогодков следующей начнет брить ноги. Еще они много шутили о том, как забавно флейтистки складывают губы, когда играют. Интересно, выглядят ли они так же забавно, когда держат во рту что-нибудь другое? Его эти речи смущали, потому что флейтистки сидели прямо напротив секции саксофонов и одной из них он уже пару раз назначал свидания.

Один раз, когда они были вдвоем, она дала ему листок бумаги, который держала сложенным в заднем кармане джинсов. Бумажка сделалась выпуклой, в точности той же формы, что ее зад, и он чувствовал себя странно, когда брал бумажку и разворачивал. Бумажка оказалась скопированной на мимеографе диаграммой, которую дал ей священник ее епископальной молодежной группы, точно так же, как и остальным девочкам в группе. Диаграмма показывала, какие части своего тела они могут позволять трогать мальчикам на какой стадии. Нужно быть с ней обрученным, с кольцом и со всем прочим, прежде чем можно будет расстегнуть ее лифчик. Он сохранил эту бумажку, положив ее в одну из своих домашних книжек. В некотором роде это было облегчение — знать, что именно от тебя ожидается.

Это его и тревожило в поездке туда, вместе с отцом, дядей и остальными — он не знал, что ему предстоит, когда они приедут. Ночь перед этим он пролежал без сна, силясь догадаться. Он включил свет и достал бумажку, которую дала ему девочка-флейтистка, рассматривая пунктирные линии, которые как бы выделяли область между горлом и пупком фигурки на диаграмме, и другую область, пониже, которая выглядела, словно трусики или плавки. Затем он сложил бумажку и сунул обратно в книжку, где она хранилась. Едва ли диаграмма как-то поможет ему там, куда он отправляется.

— Ну ладно, пора в дорогу, — дядя Томми высунулся из окна со стороны водительского сиденья и похлопал ладонью по металлу дверцы. Они всегда ездили туда на машине Томми, потому что она была самой большой — старый «Додж», который даже на ровной дороге раскачивало, как лодку. Все остальные скидывались на бензин. — Давайте, поехали, — широкая желтозубая ухмылка Томми разъехалась еще шире; он уже успел приложиться к пиву, упаковка из шести банок которого была припасена на полу.

На какое-то мгновение он подумал, что его взять забудут. В машине, когда она подрулила к дому, уже сидело пятеро, да его отец был шестой. Он стоял на крыльце, чувствуя, как тайная надежда дергает узелок у него внутри.

— Э, парни, да какого черта вы себе выдумали? — голос одного из сидевших в автомобиле разнесся в теплом вечернем воздухе. Это был Бад, тот, который работал на фабрике шлакоблоков. — Всемером нам никак не втиснуться, да еще чтоб туда всю дорогу ехать.

Тот, который сидел рядом с Бадом, посреди заднего сиденья, засмеялся.

— Ну, черт возьми, ты же можешь ведь просто у меня на руках ехать.

— Как же, а ты можешь прокатиться вот на этом, — Бад сунул ему под нос фигу, потом высосал из банки остатки пива и швырннул ее на обочину. — Ну, можете веселиться без меня, ребята. У меня есть и всякая другая хреновина, которой надо заняться.

Ухмылка Томми снова сделалась шире.

— У старины Бада возраст сказывается. С тех пор, как эта малышка его в спину трахнула.

— В задницу тебя она трахнула.

Стоя на крыльце, он смотрел, как Бад уходит прочь, и синий свет уличных фонарей серебрит шлакоблочную пыль на его спецовке. Он не знал, на самом деле Бад разозлился — может, из-за того, что он едет с ними и занимает место в автомобиле — или это просто шутка такая. Он часто не мог понять, шутят его отец с приятелями или же нет.

— Пошли, — его отец уже сел в машину, спереди, и выставил локоть из окошка. — Чего ждешь?

Он проскользнул на заднее сиденье. На нем еще сохранилась пыль с рубашки Бада, повыше его собственных плеч. «Отправляемся», — сказал отец и его голову толкнуло назад, прямо в шлакоблочную пыль. Сидевший возле него друг его отца вынул банку пива из упаковки и протянул ему. Он взял банку, не открывая, позволяя ее холоду просачиваться в ладони, между тем как улицы поворачивались и качались вокруг автомобиля, пока они не миновали последний фонарь и не выехали на прямую дорогу, уходящую к южным холмам.

Всю дорогу туда разговаривали о бейсболе. Или о футболе, громко крича, чтобы перекрыть радио, которое Томми включил на всю катушку. Он их не слушал, а просто навалился плечом на дверцу, ловя дыхание в бьющем навстречу ветре, от которого краснело лицо. Долгое время ему казалось, будто что-то бежит рядом с автомобилем, собака или кто-нибудь вроде этого, только быстрее, чем бегают собаки, потому что дядя Томми разогнал машину за семьдесят. Эта собака, или это что-то, мчалось скачками в тени сбоку от дороги, с широченной ухмылкой на морде, такой же, как у Томми, уставясь глазами-искорками прямо на него. Но когда навстречу проехал другой автомобиль, мазнув по дороге фарами, собаки не оказалось. Только скалы и кусты проносились мимо, срываясь во тьму позади. Он высунул голову еще дальше и сощурился; рев ветра поглощал голоса, раздающиеся в машине. Желтые, словно монетки, глаза собаки приплясывали во тьме, держась рядом с автомобилем и улыбались ему.

— Ну вот, прры… ехали, — дядя Томми расплющил пустую пивную банку о руль, а потом выбросил за окошко.

Он посмотрел вперед, вывернув шею, чтобы заглянуть за плечо сидящего впереди отца. Он увидел мост и цепочку огоньков вдоль него. А дальше еще огни — с той стороны моста был город. Он откинулся на сиденье, причесываясь растопыренными пальцами.

Огоньки, когда они добрались до моста, оказались похожими на рождественские фонарики, целые цепочки цветных лампочек сплетались над дверями зданий и даже пересекали улицу, покачиваясь наверху и отодвигая ночное небо. Были здесь и другие огни, какие можно увидеть всюду — мигающие стрелки, указывающие на то или на другое, большие желтые квадраты с пластмассовыми полосами, на которые крепились черные буквы, затянутые проволочной сеткой, чтобы не лезли руками.

Томми медленно повел машину, пробираясь ползком сквозь уличное движение, поглотившее их, стоило им оказаться в городе. Столько других машин, и все едут так медленно, что прохожие спокойно переходят улицу от освещенных дверей по одну ее сторону к таким же по другую, просто пробираясь между машинами. Или, если прохожие были помоложе, а машины стояли бампер к бамперу, тогда они упирались ладонями в капот и багажник и просто перескакивали, один раз быстро наступая на сомкнутые бамперы посередине, и все время смеялись и обменивались криками.

Несмотря на то, что на улице было так громко — во всех машинах орали радио, и все окошки были открыты, а из дверей раздавалась музыка еще громче — он отчего-то чувствовал некоторую сонливость. Он выпил пиво, которое дал ему друг отца, и потом еще пару, а дальше всю дорогу сюда смотрел в окно на проносящуюся тьму. Теперь уличный шум прокатывался над его головой далеко вверху, словно неторопливые волны по поверхности океана.

— Вылазь, малый, пошли! — тот, который сидел рядом с ним, посреди заднего сиденья, толкнул его под руку. Его голова мотнулась было на вялой шее, прежде чем он вздрогнул и опомнился. Он огляделся вокруг и увидел, что отец, дядя и остальные уже выходят из машины. Протирая глаза, он толчком распахнул дверцу и кое-как вылез.

Он последовал за остальными по переулку, где они запарковались, в сторону огней и шума, разносящегося по улице. С этого конца было не так громко и светло, самый разгар они оставили в паре кварталов позади.

Его отец с дядей уже сворачивали на улицу, смеясь и тузя на ходу друг друга, обмениваясь короткими тычками с финтами и обманными движениями, словно пара каких-нибудь подростков. Дядя Томми вечно фиглярничал, делая что-нибудь в этом духе, но отца он еще ни разу не видел таким буйным и радостным. Они обняли друг друга за плечи и лица их осветились красным, когда они шагнули в одну из дверей, для чего отец отбросил входной занавес свободной рукой. Он бросился бежать, чтобы поравняться со всеми.

Какой-то бар — так это выглядело и пахло, пахло пролитым пивом и сигаретным дымом, все пропитавшим и превратившим воздух в густое синее марево, колышущееся вокруг огней. Остальные уже сидели за столом в одной из боковых кабинок, с краю ему оставили место и он сел рядом с дядей Томми. Из-за стойки вышел человек с полным подносом пива в приземистых коричневых бутылочках, запотевших вокруг сморщенных этикеток из фольги. Он не знал, то ли его отец успел сделать заказ, то ли бармен знал уже, что им нужно, по прежним посещениям. Он был не уверен, что его обслужат, но здесь, по-видимому, не имело значения, насколько ты молод: бармен поставил пиво и перед ним. Он приложился к бутылочке, оглядываясь на пустую сцену в одном из концов комнаты, завешенную тяжелым красным занавесом и с большими динамиками сбоку. Столики в других кабинках и некоторые посередине были заставлены бутылками, мужчины расталкивали их локтями, нагибаясь друг к другу и разговаривая, а в те, что уже успели опустошить, бросали сигаретные окурки.

Кто-то потыкал его — будто палкой от метлы — и он, оглянувшись, увидел ухмыляющееся лицо. Человечек настолько низкий, что можно было смотреть ему прямо в глаза, не вставая; щелеобразная ухмылка обнажала коричневые зубы, только те два, что спереди, сверкали золотом. Человечек снова потыкал его парой металлических трубок, к которым были прикреплены провода, уходившие в ящичек, висевший на ремне у человечка на шее.

— Да-да, возьми-ка, — его отец помахал на трубочки пальцем, роясь в то же время другой рукой во внутреннем кармане пиджака. — Просто держи их теперь, и все. Так в этих местах тебя делают мужчиной, — отец выудил долларовую банкноту из комка денег, лежавшего во внутреннем кармане, и протянул ее человечку.

Трубочки были величиной примерно с отверстие в рулоне туалетной бумаги, только блестящие, твердые и холодные на ощупь. Он посмотрел, как они лежат у него в ладонях, а потом поднял взгляд, потому что заметил, как человечек повернул рукоятку на боку ящичка, висевшего у него на шее.

Трубочки ужалили его в ладони электрическим разрядом. Он выронил их и дернулся. Оглянувшись, он увидел, что его отец с приятелями покатываются со смеху. Дядя Томми рядом с ним молотил рукой по столу, весь покраснев и поперхнувшись пивом.

— Дай-ка их сюда, — его отец отдал человечку еще одну долларовую банкноту и принял у него трубочки, провода от которых легли на стол между бутылок. — Пусть покусаются.

Человечек завертел на коробке ручку, налегая на нее и заставляя вертеться все быстрее и быстрее. От первых уколов отец заморгал, потом стиснул трубочки покрепче, костяшки на его руках побелели, зубы плотно стиснулись, губы сжались. Ручка на коробке слилась уже в сплощной круг, когда руки отца наконец разжались и трубочки упали на стол, сшибив одну из бутылок. Пиво, вспенившись, вылилось наружу и начало капать вниз со стола.

— Ух! Гос-споди помилуй! — отец потряс расслабленными руками. Сидевший рядом с ним подставил ладонь и отец хлопнул по ней, победно ухмыляясь. Человечек с коробкой исполнил своего рода танец, хохоча, так что видны были все коричневые и золотые зубы и тыча в отца пальцем с черным ногтем. Потом, раскорячившись, уселся на корточки и приставил к паху сложенную чашкой ладонь, изображая, будто у него там висит что-то весом с пушечное ядро. Засмеявшись, человечек снова показал на сидящих за столом и получил еще один долларовый билет, а потом рысью убежал вместе с ящичком и трубками к другому столику.

Он смотрел, как его отец скатывает банкноты в ком и засовывает их в пиджачный карман. У него самого ладони еще болели и чтобы остудить их, он взялся за стоящую перед ним на столе пивную бутылку.

— Да уж, эта хреновина и жжется, — его отец сделал знак бармену. — После этого маленького ублюдка мне придется опрокинуть еще пару склянок.

Кто-то прошел к их кабинке, но это был не бармен. Он поднял взгляд и увидел одного из спутников, одного из дружков отца, который отсутствовал все время, пока они возились с человечком и ящичком.

— Пусти-ка, — дядя Томми подтолкнул его в бок. — Сдается мне, что сейчас как раз мой черед.

Он не знал, что дядя имеет в виду, однако поднялся, чтобы Томми смог выскользнуть боком из кабинки. Место дяди занял другой и тут же принялся шарить среди бутылок, стоящих на столе, в поисках той, которая вот только что тут была и которую он не докончил. Прежде чем сесть, он увидел, как дядюшка Томми пересекает бар, протискиваясь между спинками окруживших столики стульев. В углу находилась дверь со значком, не требующим пояснений — стоячей фигуркой, означающей мужской туалет. Но Томми шел не туда. Дядя откинул занавес, прикрывавший дверь в боковой стене, и исчез за ним. Он сел, но продолжал поглядывать на занавес, прихлебывая пиво, которое согрелось в его руках и стало теплым.

Потом — он не знал, много ли времени прошло — дядя Томми вернулся. Остановился перед кабинкой, прямо возле него.

— Ну, давай, парень, — его отец, сидевший с той стороны стола, пару раз ткнул в воздух большим пальцем. — Подымайся, дай своему старому дядюшке посидеть.

Дядя пах теперь по-другому, потом и чем-то еще. Он встал, слегка отодвинувшись — этот запах бил в ноздри, словно от какго-нибудь животного — и дал дяде проскользнуть в кабинку. Он снова сел. На физиономии дяди Томми играла широченная ухмылка. Оглядев стол, он увидел, как двое ребят потихоньку перемигнулись, а затем вновь запрокинули бутылки. Томми искоса посмотрел на него, потом наклонился над столом и выплюнул полный рот крови. Столько, что залило всю поверхность стола, сшибая пустые бутылки.

И он уже не сидел в кабинке, рядом со своим дядей. Он выскочил в зал, как выскакивают из переворачивающегося автомобиля; он зашатался и чуть не упал спиной вперед. Стоя в паре футов от кабинки, он слушал, как люди в ней молотят по столу и рыдают от хохота, еще громче, чем когда человечек с ящичком ударил его током.

— Том, ах ты безмозглый… — отец весь покраснел и задыхался от смеха.

По подбородку у дяди Томми текла красная струйка, похожая на ручеек крови, который достиг уже края стола и побежал вниз. Довольно-таки пьяный, дядя с улыбкой оглядывал стол и ребят, довольный своей шуткой. Обернувшись, дядя улыбнулся и ему своей мокрой улыбкой, сквозящей красным между зубов.

Смех угас, мужчины качали головами и вытирали слезы в уголках глаз. Каждый как следует приложился к своему пиву. Тут-то он и увидел, что места в кабинке для него не осталось. Все чуть подвинулись и заняли место целиком; дядя сидел прямо на том конце, где раньше был он.

Они ничего не сказали, но он понял, что это значит. Он повернулся и посмотрел мимо стойки на штору, прикрывающую ту дверь. Это значило, что сейчас его очередь.

Женщина провела ладонью по его шее.

— Ты ведь раньше не был здесь, верно? — она улыбнулась ему. По-настоящему улыбнулась, не насмехаясь.

— Нет… — он покачал головой. Ее ладонь была холодной на ощупь на фоне жара, прихлынувшего к его коже. Он ткнул пальцем назад через плечо. — Я пришел со своим отцом и его друзьями.

Ее взгляд скользнул мимо его глаз, туда, где ее пальцы запутались в его волосах.

— Ага… — сказала она. — Я знаю твоего папу.

Она поднялась с кровати. Он сидел и смотрел, как она стоит у небольшой полочки, прибитой к стене. На полочке стояло зеркало в пластмассовой рамке, висело полотенце и лежал кусок мыла. Смотрясь в зеркальце, она сняла висевшие в ушах сережки, осторожно вытаскивая изогнутые крючки. Эти сережки, золотые, она положила перед зеркальцем.

— Ну, тебе не о чем беспокоиться, — она говорила, обращаясь к зеркалу. — Всегда бывает ведь первый раз. Потом уже легче, — она стерла пятнышко с кожи в уголке глаза. — Вот увидишь.

Когда он откинул штору и шагнул в темноту из освещенного бара, и шум смеха и разговоров сзади стал глуше, то даже не смог увидеть, куда попал, пока не почувствовал, как женщина взяла его за руку и провела еще немного дальше, туда, где лампочка, свисавшая с потолка коридора, освещала двери, ведущие во множество маленьких комнат. Одна из дверей открылась, из нее вышел человек и прошел мимо него в узком проходе, и от этого человека на него повеяло запахом, таким же, как запах дяди Томми, когда тот вернулся в кабинку.

Когда женщина закрыла дверь и подошла к кровати, чтобы сесть рядом с ним, он на миг задержал дыхание, потому что думал, что от нее тоже будет пахнуть этим сырым запахом, похожим на запах пота, только острее. Но от нее пахло чем-то сладким, чем женщины сбрызгивают себя из бутылочек, всегда хранящихся на их туалетном столике. Это заставило его осознать, что она первая женщина, первый человек женского пола, рядом с которым он оказался, казалось, за много дней. С тех пор, как отправился сюда на машине с отцом, дядей и их приятелями, он был стиснут ими — когда они мчались в ночи и потом, когда теснились за столиком, а та же самая ночь катила свои волны по улицам снаружи, так что он уже ничего не чуял, кроме их пота, запах которого глубоко засел в горле.

— Слушай, ты же не хочешь все замарать, — женщина возвращалась к кровати, одетая в белую комбинацию, блестевшую в тусклом свете. — Давай лучше снимем это, — она нагнулась, коснувшись его лица своими темными волосами, и начала расстегивать ему рубашку. Ему было холодно; капельки пота на руках и плечах остывали, соприкоснувшись с воздухом в комнате. Женщина села и откинулась на подушку, уронив его рубашку на пол.

— Подойди чуть ближе, — она протянула к нему руки. — Видишь… Совершенно нечего бояться, — ее голос понизился до шепота, однако продолжал каким-то образом заполнять маленькую комнатку; он выедал все пространство, так что оставалась только кровать и она на ней.

— Мы будем все делать медленно, чтобы ты не испугался, — она улыбнулась ему, проводя рукой по его ребрам. Она была намного старше него; находясь к ней так близко, он различал крошечные морщинки у нее вокруг глаз и кожу, ставшую мягкой и тонкой вокруг суставов и потемневшую под ними. Под сладким запахом скрывалось что-то другое; когда он вдохнул ее дыхание, оно скользнуло вниз по его горлу и там застряло.

— Смотри… — она взяла его за руку и повернула ее, так что показалась бледная кожа с той стороны, которая ближе к телу. Она провела ногтем вдоль синей вены, ведущей к его запястью, где бился пульс.

Она уронила его руку и протянула свою. Всего на секунду, а потом, казалось, о чем-то вспомнила. Она приподняла бедра, чтобы комбинация с них соскользнула, а потом выскользнула из нее совсем, одним быстрым движением, словно змея, сбрасывающая кожу. Она бросила комбинацию на пол рядом с его рубашкой.

— А теперь смотри… — она провела пальцем вдоль вены на своей руке. Ее ноготь оставил вдоль вены длинную тонкую отметину. Она сделала то же самое еще раз, и отметина стала глубже. Затем вокруг ее ногтя появилась красная точка, где-то на середине предплечья. Она вонзила ноготь глубже, затем отвернула в сторону край белой кожи и вдоль ее руки от локтя до запястья раскрылся узкий разрез.

— Смотри, — прошептала она снова. Она поднесла руку к его лицу. Комната была теперь такой маленькой, что потолок давил сверху на его шею и он не мог отвернуться. — Смотри. — Она держала разрез открытым, оттягивая кожу и плоть пальцами. Вокруг них образовалась сеть красных линий, собиравшихся в более толсыте струйки, которые достигали ее локтя и там капали вниз. Красная лужица начала собираться между ее ногой и его коленом, там, где они своим весом продавили матрас.

Синяя линия внутри ее руки стала теперь ярче, отчетливей.

— Давай, — сказала она. — Коснись ее. — Она нагнулась вперед, приблизившись ртом к его уху. — Ты должен.

Он потянулся к ней — медленно — и положил кончики пальцев на синюю линию. На мгновение он почувствовал шок, словно от электрического удара, полученного от человечка в баре. Но не отнял руки от разреза, который женщина продолжала держать для него открытым. Кончиками пальцев он чувствовал, как дрожит внутри кровь.

Ее веки приопустились, так что она смотрела на него теперь сквозь ресницы. Улыбалась.

— Не уходи… — он видел, как движется язык между ее губ. — Есть еще что-то…

Ей пришлось выпустить края разреза, чтобы взять его за руку. Кожа и плоть сомкнулись на его пальцах, пониже костяшек. Он по-прежнему мог заглядывать внутрь разреза там, где их руки не давали ему закрыться.

Она отщипнула от кости белую нить.

— Вот… — Она подсунула его пальцы под сухожилие. Как только пальцы зацепили его, натягивая м поднимая вверх над блестящей мышцей, ее собственные пальцы на той руке, что была вскрыта, согнулись тоже. Ладонь сложилась чашечкой, хотя в ней ничего не было. Мягкий жест, ласка.

Он едва был в силах дышать. Воздух, проникающий в его горло, густо насыщал сладковатый запах женщины и тот, другой запах, сырой и острый, которым пахло от его дяди.

— Видишь? — женщина низко склонила голову, заглядывая ему в глаза сквозь ресницы. Грудь ее блестела от пота. Темная прядь ее волос, кончики которых слиплись от крови, пристала к его протянутой руке. — Видишь, в этом нет ничего плохого, верно?

Она хотела, чтобы он сказал «да», хотела, чтобы он сказал — все в порядке. Она хотела, чтобы он не боялся. Но он не мог ничего сказать. Запах сделался вкусом и лег ему на

язык. Наконец он кое-как сумел мотнуть головой. Ее улыбка была самую чуточку грустной.

— Ну так отлично, — она медленно кивнула. — Продолжим.

Ее разрезанная рука сжалась уже в кулак, совсем маленький, у нее ведь были такие маленькие руки. Кровь, натекшая на ладонь, просачивалась между пальцами. Другой рукой она заставила его покрепче сжать вытянутое изнутри сухожилие. Затем взяла его за запястье и потянула, так что сухожилие наконец с обеих сторон оторвалось от костей, к которым было прикреплено.

Она заставила его поднять руку, с которой с двух сторон свисало сухожилие. Она откинула голову и жилы на ее горле натянулись.

— Продолжай… — она откинулась на подушку. Она потянула его к себе. Одна из ее рук лежала на матрасе ладонью вверх и разрез на ней зиял красным. Другой рукой она вела его руку.

Его пальцы оставляли красные следы на поверхности ее грудной клетки. — Сюда… — она подтолкнула его руку вниз. — Ты должен как следует нажать. — Кожа разошлась и его пальцы погрузились внутрь, скользнув кончиками по тонкой кости ребер.

— Вот так… — шептала она, кивая с закрытыми глазами. — Теперь ты понял…

Ее рука соскользнула с его ладони, погладила запястье, прошла вдоль предплечья. Теперь она уже не держала и не вела его, но только касалась. Он знал, чего она от него хочет. Его пальцы сомкнулись вокруг ребер, кровь заструилась вдоль руки к локтю и отверстие в коже разошлось шире. Он приподнялся и потянул, и грудная клетка женщины распахнулась ему навстречу; те ребра, что повыше, отделились от грудины и все мягко захрустели, выламываясь из спинного хребта.

Его рука проникла внутрь, отодвигая крыло ребер еще дальше назад. Кожа женщины расступилась, разрез пробежал вверх меж грудей. Теперь он видел все, все предметы, подвешенные там, в красном пространстве, тесно прижатые друг к другу, точно мягкие камешки в гнезде. Предметы дрожали, когда его рука проходила между ними, пленки оболочек натянулись, затем разорвались и его кисть и предплечье охватила губчатая ткань.

Он потянулся выше, теперь его тело полностью находилось над ней и он удерживал свой вес на другой руке, глубоко ушедшей в матрас и в собравшуюся возле женщины красную лужу. Колени ее прижимались к его бедрам. И тогда он нащупал рукой что-то вздрагивающее. Его пальцы сомкнулись, он крепко сжал это в кулаке и увидел отражение своего жеста на лице женщины.

Кожа разошлась еще дальше, красная линия прорезала ее горло, дойдя до челюстного сустава. Женщина приподнялась на подушке, мягко охватывая его, прижимаясь к его груди. Она обняла его рукой за плечи, притягивая поближе к себе.

Женщина запрокинула голову, прижимаясь горлом к его рту. Он открыл рот и его рот наполнился; он задыхался, пока не был вынужден проглотить. Что-то теплое текло по его лицу и проливалось в горло, пульсируя в такт с биениями у него в кулаке.

Он глотнул снова, уже быстрее, и красный жар хлынул внутрь него.

Оно лежало на кровати и не шевелилось. Он стоял рядом и смотрел на это. Он даже не слышал, дышит ли оно еще. Единственным звуком в маленькой комнатке был звук капель, падающих на пол с края матраса.

Он потянулся вниз дрожащими пальцами и коснулся руки того, что лежало на кровати. Рука лежала на подушке открытой ладонью вверх. Залитая сверху красным, сама плоть была белой и холодной. Он коснулся краев разреза в предплечье. Синяя вена и сухожилие уже ушли внутрь и почти скрылись из виду. Кожа начинала срастаться, концы разреза превратились в тонкую белую линию, которую он даже не смог нащупать, хотя и оставил на ней красные отпечатки. Он отнял руку, затем отвернулся от кровати и, пошатываясь, вышел в коридор, где свисала с потолка единственная лампочка.

Когда он пересекал бар, все подняли взгляды и увидели его. Проходя мимо пустых сульев, он не отставлял их в сторону, а расталкивал ногами. Дядя Томми подвинулся, освобождая для него место в кабинке. Он тяжело уселся, стукнувшись затылком о гладкую обивку у себя за спиной.

Только что все смеялись и говорили, но сейчас они замолчали. Приятели отца возились среди стоявших перед ними бутылок, не желая поднимать на него взгляды.

Отец выудил из кармана носовой платок, синий в клеточку.

— Держи… — голос был негромкий, самый мягкий голос, какой он вообще слышал у своего отца. Отец протягивал ему платок через стол. — Вытри себя малость.

Он взял платок. Долгое время он сидел и смотрел вниз, на свои руки и на то, в чем они были измазаны.

Все снова смеялись и шумели, удерживая темноту шумом на расстоянии. Отец, дядя и их приятели надрывались и вопили, и швыряли из окон пустые банки. Машина мчалась прямо вперед, рассекая пустую ночь.

Он подставлял лицо ветру. Там, в темноте, бежала собака с оскаленными зубами и с глазами, точно светящиеся раскаленные монеты. Она перепрыгивала через камни и высохшие кусты, держась вровень с автомобилем, никогда не отставая и держа путь к той же самой цели.

Глаза у него слезились от ветра. Фары освещали дорогу впереди и он думал о сложенной в несколько раз бумажке, хранящейся в книге у него в комнате. Теперь эта бумажка ничего не значила, можно было разорвать ее на миллион клочков. Она тоже поймет это, девочка-флейтистка, которая дала ему эту бумажку. Она поймет, как только увидит его снова, она будет знать, что теперь все по-другому и никогда уже не станет, как было. Для нее тоже все будет по-другому.

Она поймет.

Слезы текли по его лицу, гонимые ветром. Он плакал от гнева и стыда из-за того, что его обокрали. Гнева и стыда из-за того, что женщина там, в маленькой комнатушке, в доме у конца залитой огнями улицы, эта женщина будет мертва, снова и снова познает, что такое смерть. Вот что она украла у него, у них всех. Он плакал от гнева и стыда, что теперь он такой же, как они, теперь он один из них. Он раскрывал рот, давая ветру врываться в горло, унося вонь и привкус собственного пота, который был теперь таким же, как и у них.

Собака мчалась рядом с автомобилем и смеялась над ним, плачущим от гнева и стыда. Гнева и стыда из-за того, что он теперь знал, гнева и стыда, потому что теперь он знал, что никогда не умрет.

От автора

Я романист; я не пишу рассказов. Этот рассказ фактически единственный на сегодняшний день, если не считать совсем уж короткого, который Эллен Датлоу заказывала для журнала «ОМНИ». Организаторы «Армадиллокона» в Остине в 1988 году хотели, чтобы я там что-нибудь зачитал на своем выступлении в качестве почетного гостя, а я терпеть не могу читать отрывки из романов, так что надо было что-то придумать. Я тогда только что прочитал в «Уэлл-Стрит Джорнэл» статью об американских ребятишках, попадающих в неприятности в мексиканских пограничных городках и она слилась у меня с кое-какими воспоминаниями о том, как я подростком наведывался в Тихуану, со всякими туманными намеками парней постарше на вещи, которые намного хуже «ослиных шоу». Эллен тоже была на «Армадиллоконе» и после того, как зачитал рассказ, я отдал его ей. Секс с чужаками? — что ж, наверное, в этом вся суть.

А разве бывает какой-то другой секс?

Пэт Мерфи ЛЮБОВЬ И СЕКС СРЕДИ БЕСПОЗВОНОЧНЫХ

Пэт Мерфи в 1987 году дважды получила премию «Небьюла» — за свой второй роман «Падающая женщина» и за небольшую повесть «Влюбленная Рашель». Ее последний роман «Город, немного спустя» вышел в издательстве «Даблдэй», а «Бэнтам» публикует сборник ее рассказов «Пункты отправления».

«Любовь и секс среди беспозвоночных» — по-видимому, почти идеальный рассказ для завершения антологии о сексе с чужаками. Это как раз следующая ступень эволюции…


Это не наука. Это не имеет ничего общего с наукой. Вчера, когда упали бомбы и настал конец света, я покончила с научным мышлением. На таком расстоянии от участка взрыва бомбы, сброшенной на Сан-Хосе, я получила, можно предположить, среднюю дозу радиации. Недостаточно, чтобы тотчас умереть, но и слишком много, чтобы выжить. Мне осталось всего несколько дней и я решила провести это время, конструируя будущее. Кто-нибудь ведь должен этим заняться.

Собственно говоря, обучали меня не этому. Студенткой я изучала биологию — точнее, структурную анатомию, строение костей и тела. В аспирантуре занималась инженерией. Последние пять лет я проектировала и создавала роботов, применявшихся в промышленности. Теперь необходимость в этих индустриальных конструкциях отпала. Однако жаль было бы дать пропасть всему оборудованию и материалам, оставшимся в брошенной моими коллегами лаборатории.

Я собираю и запускаю роботов. Но я не пытаюсь их понять. Я не желаю их разбирать и рассматривать их способ функционирования, тыкать, щупать и анализировать. Время науки миновало.

Псевдоскорпион, Lasiochernes pilosus — небольшое, напоминающее скорпиона насекомое, которое поселяется в кротовьих норах. Прежде чем спариваться, псевдоскорпионы устраивают танец — бесшумный подземный менуэт, незримый для всех, кроме кротов и вуайеристов — энтомологов. Когда самец находит готовую к церемонии самку, он стискивает ее клешни своими и подтягивает к себе. Если самка сопротивляется, самец не желает смириться с отказом и ходит по кругу, уцепившись за ее клешни и таща ее за собой. Затем делает новую попытку, подвигаясь вперед и дрожащими клешнями подтаскивая к себе самку. Если самка продолжает сопротивляться, самец отступает и продолжает танец: кружит, делает паузу, чтобы подергать сопротивляющуюся партнершу, после чего кружит снова.

Спустя час, а то и больше, такого танца самка неизбежно уступает, убедившись с помощью танцевальных фигур, что ее партнер действительно принадлежит к ее собственному виду. Самец откладывает пакетик спермы прямо на землю, уже очищенную от мусора их танцующими лапками. Клешни его вздрагивают, когда он подтягивает самку вперед, располагая ее над упакованной спермой. Наконец-то его партнерша проявляет добрую волю, прижимая генитальное отверстие к земле и вбирая сперму в свое тело.

В учебниках биологии отмечается, что клешни скорпиона-самца дрожат во время танца, однако не говорится, почему. Там не строится догадок относительно его эмоций, побуждений, желаний. Это было бы ненаучно.

Я предполагаю, что клешни самца дрожат от страсти. Среди каждодневных ароматов кротовьего дерьма и гнилой растительности он почуял вдруг свою самку, и ее благоухание наполняет его похотью. Однако он смущен и испуган: одиночное насекомое, непривычное к общению, он встревожен присутствием себе подобного. Его раздирают противоречивые чувства: всепоглощающее желание, страх и непривычность к социальным взаимодействиям.

Я покончила с научным притворством. Я строю беспочвенные предположения о мотивах псевдоскорпиона, о хотениях и проблемах, воплощенных им в танце.

Половой член своему первому роботу я приделала в качестве своего рода шутки, шутки для узкого круга, шутки на тему эволюции. Пожалуй, про узкий круг я могла и не говорить — все мои шутки теперь предназначены для круга самого что ни на есть узкого. Насколько могу судить, я осталась совсем одна.

Мои коллеги бежали — кто разыскивать свои семьи, кто искать убежища в холмах, кто проводить остаток дней в суете, бегая туда-сюда. Не думаю, чтобы кто-нибудь появился здесь в ближайшее время. А если появится, то мои шутки, по всей вероятности, их не заинтересуют. Я уверена, большинство людей считает, будто время шуток прошло. Они не понимают, что война и бомба — это и есть величайшие из шуток. Величайшая шутка — смерть. Величайшая шутка — эволюция.

Я помню, как в школе нас учили теории Дарвина на уроках биологии. Уже тогда я подумала, что люди говорят о ней как-то странно. Учительница преподносила эволюцию, как fait accompli [31]законченное и пройденное. Она с трудом пробиралась сквозь сложные умопостроения об эволюции человека, говорила о рамапитеках, австралопитеках, хомо эректусе, хомо сапиенсе и хомо сапиенсе неандерталенсисе. На хомо сапиенсе она останавливалась и тем дело кончалось. С точки зрения нашей учительницы мы были последним словом, вершиной, концом прямой.

Я уверена, что динозавры думали так же, если только они вообще думали. Как можно представить себе что-то лучшее, нежели чешуйчатый панцирь и шипастый хвост. Кто мог бы пожелать большего?

Вспомнив о динозаврах, я построила свое первое творение по образцу рептилии: смахивающее на ящерицу создание, собранное из частей и деталей, которые я поснимала с фабричных образцов, заполнявших лабораторию и склад. Я дала своему творению крепкое тело длиной в мой рост, четыре ноги, торчащих по бокам из-под тела, а потом согнутых в коленях, чтобы стоять на земле, хвост такой же длины как и тело, утыканный декоративными металлическими заклепками и крокодилову пасть с огромными кривыми зубами.

Пасть требовалась только для украшения и защиты, есть это существо не будет. Я оборудовала его набором фотоэлементов, укрепленных на огромном, как парус, гребне у него на спине. Тепло солнечных лучей заставит это существо расправлять свой парус и собирать электроэнергию для подзарядки батарей. В ночной прохладе оно будет прижимать парус к спине, становясь стройным и обтекаемым.

Я украсила свое создание тем, что смогла найти по лаборатории. В мусорной корзине, находящейся рядом с автоматом по продаже газированной воды, я набрала алюминиевых банок. Разрезав их на цветастую бахрому, я прикрепила их у зверюги под подбородком, наподобие горлового мешка игуаны. Когда я закончила, слова на банках превратились в бессмыслицу, «Кока», «Фанта», «Спрайт» и «Доктор Пеппер» смешались в красочную неразбериху. Уже под конец, когда в остальном создание было доделано и готово функционировать, я пристроила ему член из куска медной трубки. Он свисал у твари под брюхом, медно блестящий и совершенно непристойный. Вокруг яркой меди я сплела крысиное гнездо из собственных волос, которые все равно лезли пучками. Мне понравилось, как это выглядит: блестящая медная трубка, торчащая из мотка жестких, словно проволока, черных кудряшек.

Временами меня одолевает тошнота. Часть дня я провожу в туалете, лежа на холодном кафельном полу и поднимаясь только для того, чтобы меня вырвало в унитаз. Тошнота, впрочем, не явилась для меня неожиданностью. В конце концов, я ведь все-таки умираю. Я лежу на полу и думаю о причудах биологии.

Для паука-самца спаривание — опасное занятие. Особенно справедливо это для тех видов пауков, которые плетут сложные изящные паутины, собирающие по утрам капельки росы, красиво искрящиеся на радость фотографамнатуралистам. Самка у этих видов крупней самца. Надо сознаться, она довольно сволочная особа и нападает на все, что ни прикоснется к ее паутине.

Когда наступает период спаривания, самец приступает к делу осторожно. Он топчется на краю паутины, осторожно подергивая шелковистые нити, чтобы привлечь внимание хозяйки. Он выстукивает совершенно особый ритм, подавая сигнал своей будущей любовнице, нашептывая ей дрожанием паутинок: «Люблю тебя. Люблю тебя».

Немного спустя паук решает, что его сообщение достигло цели. Он уверен, что понят правильно. Продолжая действовать с крайней осторожностью, он прикрепляет к паутине самки брачную нить. Он подергивает эту брачную нить, побуждая самку вступить на нее. «Только ты, крошка, — сигналит он. — Только ты одна на всем свете».

Паучиха влезает на брачную нить — страстная и свирепая, но покуда утихомиренная посулами самца. В этот миг паук бросается к ней, извергает сперму, после чего поспешно сматыва