загрузка...
Перескочить к меню

Русская Ницца (fb2)

файл не оценён - Русская Ницца (и.с. Русские за границей) 3756K, 352с. (скачать fb2) - Сергей Юрьевич Нечаев

Использовать online-читалку "Книгочей 0.2" (Не работает в Internet Explorer)


Настройки текста:



С. Ю. Нечаев РУССКАЯ НИЦЦА

Эмиграция — страшная вещь.

А. И. Герцен
О, этот Юг, о, эта Ницца!..
О как их блеск меня тревожит!
Жизнь, как подстреленная птица,
Подняться хочет — и не может…
Нет ни полета, ни размаху —
Висят поломанные крылья,
И вся она, прижавшись к праху,
Дрожит от боли и бессилья…
Ф. И. Тютчев

Предисловие

Отношения между русскими и французами издавна были тесными и непростыми. Миграция шла в обоих направлениях, причем началась она в XI веке, когда во Францию навсегда уехала Анна Ярославна, дочь киевского князя Ярослава Мудрого, ставшая там женой короля Генриха I и матерью короля Филиппа I.

Хорошо известен и сподвижник Петра I Франц Яковлевич Лефорт (François Le Fort), в свое время вынужденный покинуть Францию из-за участия в дуэли. А ведь были еще граф Эммануил Францевич де Сен-При (Guillaume-Emmanuel Guignard, vicomte de Saint-Priest), знаменитый генерал-эмигрант, состоявший в 1812 году начальником Главного штаба 2-й Западной армии; граф Александр Федорович Ланжерон (Alexandre-Louis Andrault, comte de Langéron), генерал от инфантерии российской армии, перешедший на нашу службу в 1790 году; Арман-Эмманюэль дю Плесси, герцог де Ришелье (Armand-Emmanuel du Plessis de Richelieu), внучатый прапраправнук знаменитого кардинала де Ришелье, эмигрировавший в Россию после Великой французской революции и ставший градоначальником Одессы (знаменитым Дюком), а потом генерал-губернатором Новороссийского края, и многие-многие другие.

Исторически так сложилось, что в конце XV1H — начале XIX века в России жило и работало множество французов. Особенно их число здесь увеличилось после Великой французской революции. Связано это с тем, что после 1789 года «азиатская» Россия самым парадоксальным образом оказалась чуть ли не единственной страной, сохранившей идеалы и ценности старого режима. В этот исторический момент, при Екатерине II, а в еще большей степени при Павле I, Россия превратилась в центр европейских контрреволюционных сил.

Помимо бежавших от революционного террора дворян в России оказалось и немало всевозможных художников, музыкантов, поваров, гувернантов… Осела в России и часть французов из числа военнопленных солдат и офицеров Великой армии Наполеона. Кого тут только не было. Кто не помнит знаменитое пушкинское: «Приехал и мосье Трике, остряк, недавно из Тамбова, в очках и в рыжем парике»?

Заметное движение в обратном направлении началось где-то в середине XIX века.

Русскую эмиграцию во Францию можно разделить на пять основных этапов:

Первый этап — дореволюционный. Сюда входят все виды эмиграции из царской России во Францию: экономическая, политическая, учебная, артистическая. По данным официальной статистики, в 1851 году во Франции проживали 9,3 тысячи русских. В 1866 году эта цифра возросла до 12,2 тысячи, а в 1901 году — до 16,1 тысячи человек. В начале века русскоязычное население во Франции не было сплочено в общину, и ничто не связывало эмигрантов первой волны с теми, кто приехал в более поздние периоды.

Второй этап открылся российскими революциями начиная с 1905 года и завершился Второй мировой войной. Огромная волна эмиграции на втором этапе привела к тому, что численность русских за рубежом достигла 2,5 миллиона человек. По другим данным, Россию покинули около 2 миллионов человек. При этом в качестве объединяющей страны русская эмиграция избрала именно Францию, а Париж — своей столицей. Связано это с тем, что между Россией и Францией на протяжении многих лет имели место устойчивые контакты, взаимно влиявшие на формирование двух культур. К тому же Франция была единственной страной, признавшей правительство генерала Врангеля. Все изменилось в 1925 году, после признания Францией Советской России, когда все русские, проживавшие во Франции, были лишены советского гражданства, и это окончательно закрыло им путь обратно. По официальным данным, если в 1906 году во Франции проживали 15,6 тысячи русских, то в 1926 году их уже стало 67,2 тысячи, а в 1931 году — 71,9 тысячи человек. Число получивших французское гражданство русских возросло за 1926–1931 гг. с 5,8 тысячи до 11 тысяч человек.

Третий этап начался после Второй мировой войны и был связан с невозвращением на родину бывших военнопленных и перемещенных лиц. Считается, что после окончания войны и немецкой оккупации Франции здесь осталось около 100 тысяч бывших советских граждан. В беспорядке и суматохе послевоенного времени многие из них потом переселились в США, но более 60 тысяч все же остались во Франции. По официальным данным, в 1946 году во Франции жили 50,9 тысячи русских и еще 16 тысяч имели французское гражданство. К 1962 году число проживающих во Франции русских уменьшилось до 26,2 тысячи человек, зато число натурализованных возросло до 26,6 тысячи.

Четвертый этап, уже не столь массовый, — исход из России инакомыслящих (1970–1991 гг.). В этот период попасть во Францию можно было и путем брака с французом, хотя тогда это были единичные случаи. К 1982 году число постоянно проживающих во Франции русских уменьшилось до 7,5 тысячи человек, а число натурализованных — до 19,7 тысячи.

Пятый этап связан с русскоязычными гражданами, уехавшими из стран бывшего СССР в постсоветский период. В это время начала процветать экономическая эмиграция: многие надеялись найти во Франции хорошую работу. Одновременно с этим начало ужесточаться французское иммиграционное право, и получение разрешения на работу стало нелегким делом. Пятый этап был отмечен и волной прибытия во Францию так называемых «новых русских», то есть деловых людей, сумевших заработать «быстрые» деньги. Именно они составили большинство из тех, кто купил себе шикарные виллы на Лазурном Берегу и прекрасные квартиры в самых дорогих кварталах Парижа.

Во Франции, наряду с Парижем, крупным центром сосредоточения эмигрантов из России стал юг Франции, в частности Лазурный Берег,[1] включая города Ницца, Антиб, Ментона и Канны. Так, например, уже в зимний период 1881–1882 гг. в Ницце постоянно проживало более двух с половиной тысяч россиян. В 1911 году в Ницце было открыто русское консульство, а в 1913 году русская колония здесь насчитывала около 3300 человек.

О том, что произошло далее, специалист по православию во Франции Софи Олливье пишет:

«После Первой мировой войны и русской революции началась великая русская эмиграция, состоявшая в основном из аристократов, интеллектуалов и военных. Большинство из них надеялось вернуться однажды в свою страну и хотело сохранить свой язык. Их творческое, интеллектуальное, философское и духовное влияние было весьма значительным. Они все были открыты по отношению к французской действительности, и многие из них женились на француженках».

В настоящее время только в Ницце ежегодно бывают от восьмидесяти до ста тысяч русских, но это в основном туристы, не имеющие к эмиграции никакого отношения. По данным Государственного института демографических исследований (INED), во Франции сейчас постоянно живут около пяти тысяч русских, но эта цифра не включает в себя тех, кто натурализовался и имеет французский паспорт.


Часть первая ЗОЛОТОЙ ВЕК АРИСТОКРАТИЧЕСКОГО ТУРИЗМА

Глава первая Русские зимы в Ницце

В первой половине XIX века Ривьеру (тогда она еще не была французской) лишь изредка посещали приезжие из России. В частности, зимой 1843–1844 гг. в Ницце был замечен Н. В. Гоголь. Этот, по определению В. В. Набокова, «самый причудливый человек во всей России» приехал сюда в ноябре месяце из Дюссельдорфа и вплоть до 19 марта жил у Виельгорских,[2] работая над вторым томом «Мертвых душ».

Надо сказать, что первый том его поэмы «Похождения Чичикова, или Мертвые души» вышел в свет в 1842 году. Трехлетие, последовавшее после этого, стало для писателя периодом напряженной и очень непростой работы над продолжением. Но написание второго тома шло вяло и с большими остановками. Переезд в Ниццу несколько оживил работу, однако Н. В. Гоголю все равно приходилось буквально заставлять себя писать, преодолевая душевную усталость и творческие сомнения.

С семьей Виельгорских Н. В. Гоголь познакомился в Петербурге. Это была аристократическая семья, приближенная ко двору. Мать, Луиза Карловна, даже слыла подругой императрицы. Люди образованные и добрые, они сердечно приняли Н. В. Гоголя, по достоинству оценив талант этого своеобразного молодого человека.

Особенно подружился Николай Васильевич с младшей дочерью Виельгорских Анной Михайловной, прозванной в семье Нозинькой. Нозинька делилась с писателем своими проблемами, сомнениями, надеждами, просила его советов во всех трудных или важных обстоятельствах. Случилось так, что Н. В. Гоголь был в Риме в апреле — мае 1839 года, когда там, на вилле княгини Зинаиды Волконской, жил или, вернее, умирал от чахотки молодой Иосиф Виельгорский. Н. В. Гоголь был последним, кто видел его живым, он проводил ночи у постели умирающего юноши, и он же выехал навстречу его матери, Луизе Карловне, и первым сообщил ей горестную весть. Это несчастье еще более сблизило Николая Васильевича с семейством Виельгорских.

Биограф Гоголя В. И. Шенрок высказывает предположение, что писатель делал предложение Анне Виельгорской. Возможно, он и в самом деле был влюблен в Нозиньку, но в ответ на свое предложение получил отказ. При всем своем либерализме и простоте обращения Виельгор-ские все же вряд ли могли согласиться на брак дочери с каким-то «худородным» малороссом. Ко всему прочему, такое родство могло не понравиться и императрице.

Бывала в Ницце и близкая знакомая Гоголя А. О. Смирнова. В свое время она была одной из первых придворных красавиц. Александра Осиповна была хорошей знакомой В. А. Жуковского, П. А. Вяземского и А. С. Пушкина. Однако потом А. О. Смирновой пришлось покинуть двор и Петербург, и связано это было с тем, что ее муж, Николай Михайлович Смирнов, дослужился до больших чинов и был назначен калужским губернатором.

Старая Ницца

Был ли Н. В. Гоголь влюблен в Александру Осиповну? Многие в этом не сомневались, в частности С. Т. Аксаков, который писал:

«Гоголь, несмотря на свою духовную высоту и чистоту, на свой строго монашеский образ жизни, сам того не ведая, был несколько неравнодушен к Смирновой, блестящий ум которой и живость были тогда еще очаровательны».

Если и так, мудреного ничего нет — Александра Осиповна и в сорокалетием возрасте, который считался в те времена чуть ли ни старушечьим, была неотразима. Однако с Н. В. Гоголем все было совсем по-другому. Если и была любовь, то совершенно иного рода — чисто духовная.

* * *

Итак, переезд в Ниццу несколько оживил работу Н. В. Гоголя над вторым томом «Мертвых душ».

2 декабря 1843 года он писал из Ниццы своему другу поэту В. А. Жуковскому:

«В Ниццу я приехал благополучно, даже более чем благополучно, ибо случившиеся на дороге задержки и кое-какие неприятности были необходимы душе моей… Ницца — рай; солнце, как масло, ложится на всем; мотыльки, мухи в огромном количестве, и воздух летний. Спокойствие совершенное. Жизнь дешевле, чем где-либо. Смирнова здесь. Соллогубы тоже здесь. Графиня Виельгорская тоже здесь, с сыном и меньшою дочерью… Я продолжаю работать, то есть набрасывать на бумагу хаос, из которого должно произойти создание «Мертвых душ».

21 декабря 1843 года он писал другому своему другу поэту Н. М. Языкову:

«Погода прекрасная, то есть всегдашнее солнце, но не работается так, как бы я хотел. Живу я в виду небольшого хвостика моря, на которое, впрочем, хожу глядеть вблизи. Здесь нашел несколько знакомых, семейство Виельгорских, Соллогуба, который, кажется, охотник больше ездить по вечеринкам, чем писать… Хочу насильно заставить себя что-нибудь сделать и потому веду жизнь уединенную и преданную размышлениям… Если ты при деньгах, то ссуди меня тремя тысячами на полгода или даже двумя, когда недостанет».

Живя в Ницце у Виельгорских, Н. В. Гоголь делал записи в особую тетрадь. С этими записями он никого не знакомил. Исключение составила лишь А. О. Смирнова, также оказавшаяся в ту пору в Ницце.

Позже она вспоминала:

«Гоголь был очень нервен и боялся грозы. Раз как-то в Ницце, кажется, он читал мне отрывки из второй и третьей части «Мертвых душ», а это было нелегко упросить его сделать… Я вся обратилась в слух. Дело шло об Улиньке, бывшей уже замужем за Тентетниковым. Удивительно было описано их счастье, взаимное отношение и воздействие одного на другого… Тогда был жаркий день, становилось душно. Гоголь делался беспокоен и вдруг захлопнул тетрадь. Почти одновременно с этим послышался первый удар грома, и разразилась страшная гроза. Нельзя себе представить, что стало с Гоголем: он трясся всем телом и весь потупился. После грозы он боялся идти один домой. Виельгорский взял его под руку и отвел. Когда после, я приставала к нему, чтобы он вновь прочел и дочитал начатое, он отговаривался и замечал: «Сам Бог не хотел, чтобы я читал, что еще не окончено и не получило внутреннего моего одобрения».

Наступил 1844 год. Н. В. Гоголь «засел в Ницце», как он писал друзьям. Он скрывался там от дурной погоды, от неотступных дождей, преследовавших его по всей Европе. Он жил на берегу моря, в тихом предместье, и погода стояла превосходная. В воздухе не было ни малейшего ветерка. С утра до вечера в ярко-синем небе сверкало солнце. Стараясь вести «жизнь уединенную и преданную размышлениям», Николай Васильевич специально избегал частых встреч с русскими знакомыми — с семействами Мещерских и Соллогубов,[3] которые также жили в Ницце. Однако, несмотря на все старания, подкрепленные чудесной погодой и задумчивым уединением, дело не слишком продвигалось вперед. Н. В. Гоголю не писалось; что-то неясное, неуловимое наводило на него тоску и томление, мешало «как следует работать».

15 февраля 1844 года он писал Н. М. Языкову:

«Жуковский отныне переселяется во Франкфурт, куда я еду тоже. В Ницце не пожилось мне так, как предполагал. Но спасибо и за то; все пошло в пользу, и даже то, что казалось мне вовсе бесполезно».

19 марта 1844 года Н. В. Гоголь выехал из Ниццы и направился через Страсбург в Дармштадт.

26 марта 1844 года, уже из Страсбурга, он написал Л. К. Виельгорской:

«Пароход, на который сел я, чтоб пуститься по Рейну, хлопнулся об арку моста, изломал колесо и заставил меня еще на день остаться в Страсбурге. Вопросивши себя внутренне, зачем это все случилось, на что мне дан этот лишний день и что я должен сделать в оный, я нашел, что должен вам написать маленькое письмо. Письмо это будет состоять из одного напоминания. Вы дали мне слово, то есть не только вы, но и обе дочери ваши, которые так же близки душе моей, как и вы сами, — все вы дали слово быть тверды и веселы духом. Исполнили ли вы это обещание?»

22 января 1845 года он писал из Парижа В. А. Жуковскому:

«В Париже я как-то вновь расклеился… Время идет бестолково и никак не устраивается».

24 февраля 1845 года он жаловался А. О. Смирновой:

«Париж или лучше — воздух Парижа, или лучше — испарения воздуха парижских обитателей, пребывающие здесь на место воздуха… вновь расстроили приобретенное переездом и дорогою, которая одна бывает для меня действительнее всяких пользований. С Виельгорскими я видался мало и на несколько минут… Я провел три недели совершенным монастырем, в редкий день не бывал в церкви».

Согласно классическому определению, эмигранты (от лат. emigrans — выселяющийся) — это лица, выезжающие на постоянное жительство в другое государство. Поэтому русских людей типа Н. В. Гоголя, Виельгорских или А. О. Смирновой никак нельзя назвать эмигрантами. Ни о каком постоянном месте жительства на Ривьере тогда не было и речи. Люди просто выезжали зимой к теплому морю, и поездка в Ниццу для них мало отличалась от поездки в Крым или на Кавказ.

К середине 50-х годов XIX века в Ницце проживали 104 семьи иностранцев, из которых русских было всего 30 семей, англичан — 19, французов — 24 (Ницца тогда еще не была французской территорией) и прочих национальностей — 21.

Как видим, русских было много лишь относительно других иностранцев. Но, что характерно, уже в то время журнал L'Indépendant Belge полушутливо-полусерьезно писал:

«Англичане подхватывают грипп в Ницце. Они утверждают, что это русские принесли туда не только свою природную суету и суматоху, но и свой климат».

Что тут скажешь… Англичане — весьма специфические граждане с болезненным цветом лица, и молчание — это типично английский способ беседовать. Русские по своей природе совершенно не такие. Они более активные, более компанейские, более шумные. Они — душа нараспашку. Тишина в русском общении — это не согласие, а скорее разногласие. Она просто невыносима.

Конечно, бывавшие тогда в Ницце наши соотечественники мало походили на пресловутых «новых русских» 90-х годов прошлого века и относились лишь к наиболее образованным и обеспеченным слоям населения. Однако и они проводили время весьма специфически.

В качестве примера можно привести рассказ жившей в Ницце русской художницы Марии Башкирцевой. Правда, он относится к более позднему периоду (к маю 1876 года), однако описываемое весьма характерно. Мария Башкирцева пишет:

«Сегодня вечером я даю праздник, каких уж много лет не видела rue de France. Вы, может быть, знаете, что в Ницце существует обычай встречать май, то есть вешали, венок и фонарь и плясали, под ними в хороводе. С тех пор как Ницца принадлежит Франции, обычай этот постепенно исчезает; во всем городе едва можно увидели каких-нибудь три-четыре фонаря… Я велю приготовили заранее и повесили посреди улицы громадную махину из ветвей и цветов, украшенную венецианскими фонариками. У стены нашего сада Трифону (слуга дедушки) было поручено устроить фейерверк и освещать сцену время от времени бенгальскими огнями. Трифон не чувствует под собой ног от радости. Все это великолепие сопровождается музыкой арфы, флейты и скрипки и поливается вином в изобилии… Мы отправляемся на террасу соседей — я, Ольга, Мари и Дина, потом становимся посреди улицы, созываем танцующих и с успехом стараемся возбудить оживление. Я пела и кружилась с остальными к удовольствию добродушных горожан Ниццы, особенно людей нашего квартала, которые все знают меня и называют «mademoiselle Marie». Не будучи в состоянии делать что-нибудь, я стараюсь быть популярной, и это льстит маме. Она не смотрит ни на какие издержки. Особенно понравилось всем, что я пела и сказала несколько слов на их наречии… Я смотрела на пляску и слушала крики, совершенно замечтавшись, как это часто бывает со мной. Когда же фейерверк закончился великолепным «солнцем», мы вернулись домой под ропот удовлетворения».

Фейерверк, бенгальские огни, музыка, песни, «вино в изобилии»… Никто «не смотрит ни на какие издержки»… Что же, чопорным англичанам было от чего приходить в отчаяние. Русских было мало, но с их присутствием уже приходилось считаться.

Коренным образом все изменилось после 1856 года.


Глава вторая Приезд в ниццу вдовствующей императрицы Александры Федоровны

Настоящая русская колония возникла на Ривьере во второй половине XIX века, причем именно русские сделали ничем не приметную тогда Ниццу знаменитой на весь мир.

Императрица Александра Федоровна

Началось все с того, что с 1856 года в Ницце стала подолгу гостить вдовствующая императрица Александра Федоровна (урожденная принцесса Фридерика-Шарлотта-Вильгельмина, известная также как Шарлотта Прусская). Эта дочь прусского короля Фридриха-Вильгельма III, родившаяся в Потсдаме в 1798 году, 13 июля 1817 года вышла замуж за Великого князя Николая Павловича, брата российского императора Александра I. После восшествия супруга на престол в 1825 году она стала российской императрицей, а после кончины Николая I через тридцать лет начала носить титул вдовствующей императрицы.

Привлеченная мягким целебным климатом Ривьеры, эта пятидесятивосьмилетняя женщина начала подолгу жить в Ницце. Более того, в расположенной неподалеку бухте Вильфранш ею была приобретена земля (около сорока гектаров) и построен комплекс зданий для членов императорской фамилии.

Надо признать, что место для отдыха и лечения слабых легких Александра Федоровна выбрала, мягко говоря, неожиданное. Ривьера, включая Вильфранш и Ниццу, входила тогда в состав Сардинского королевства, а меньше чем за год до того войска сардинского короля Виктора-Эммануила II совместно с войсками англо-франко-турецкой коалиции нанесли России тяжелейшее поражение в Крымской войне.

Только оборона Севастополя от войск альянса стоила России сотни тысяч жизней и почти миллиарда рублей. Армия, в течение многих десятилетий не знавшая по-настоящему серьезных и судьбоносных поражений, была деморализована, двор паниковал. Супруг Александры Федоровны император Николай I, загнавший, по его собственному выражению, страну в «крымский капкан», так и не смог подписать унизительный мир, по которому Россия лишалась Черноморского флота и протектората над балканскими народами. Он скончался в 1855 году. Официально было объявлено, что причиной смерти стала «скоротечная эмфизема легких на фоне нервной лихорадки», однако осмелевшие русские либералы тут же принялись утверждать, что император «умер от стыда».

После этого престол перешел к Александру И, старшему сыну Николая I. Он-то и подписал в 1856 году Парижский мирный договор, согласно которому, кстати сказать, России запрещалось иметь военный флот в Черном море.

От русского двора ждали реванша, однако новый глава Министерства иностранных дел князь Алексей Михайлович Горчаков успокаивал западных послов:

«Все считают, что русские сейчас очень сердиты. Это неверно. Мы не сердимся — мы стараемся сосредоточиться».

После таких заявлений в Европе стали еще больше бояться возможных русских интриг и политических диверсий.

И вот в это самое время, в сентябре 1856 года, то есть спустя всего полгода после окончания Крымской войны, в Вильфранше бросил якорь русский фрегат, на борту которого находилась вдовствующая императрица Александра Федоровна, мать нового российского монарха Александра И. Официальное объяснение столь неожиданного визита, вызвавшего пересуды в европейских столицах, было таким: императрица решила найти заграничный зимний курорт для своего любимого внука, наследника престола Великого князя Николая Александровича, который должен был войти (но так и не вошел) в русскую историю под именем Николая II.

* * *

В ту пору в королевских домах Европы действительно было модным иметь «свой» курорт. И царевич действительно очень нуждался в лечении.

Николай Александрович, старший сын императора Александра II, родился в сентябре 1843 года. Судьба этого молодого человека, которому было уготовлено столь блистательное будущее, сложилась трагически. Как и подобает наследнику престола, он стал атаманом всех казачьих войск и генерал-майором свиты Его Императорского Величества. В начале 60-х гг. он в сопровождении своего воспитателя графа С. Г. Строганова совершил ряд ознакомительных поездок по стране. Но тяжелая болезнь очень мешала ему, и в 1864 году его было решено окончательно оставить жить за границей. В сентябре он был помолвлен с принцессой Дагмар, дочерью Христиана IX, короля Датского.

Европейские светила определили у Николая Александровича туберкулез позвоночника. Лишь один медик обнаружил нарыв в позвоночной мышце, однако ему не поверили и упорно продолжали начатое лечение. В результате прописанные холодные ванны привели лишь к ухудшению. Царевич держался безукоризненно, и мало кто догадывался о его муках.

Считается, что понятия «любовь» и «династический брак» — вещи несовместные. Однако в данном случае имело место счастливое исключение из этого жесткого правила — русский наследник престола и датская принцесса полюбили друг друга. Вместе они любили кататься верхом, но однажды случилась беда — царевич упал с лошади и еще сильнее повредил позвоночник.

Принцесса Дагмар последовала за ним в Ниццу, но болезнь ее жениха стала стремительно прогрессировать. Вскоре нарыв лопнул, и гной разлился по всему телу, дойдя до головы.

Перед смертью царевич взял слово у брата Александра, что тот не оставит его любимую Дагмар.

Николай Александрович умер на вилле «Бермон» (Bermond) в Ницце в апреле 1865 года, сделав брата Александра наследником престола.

Вот что пишет об этом в своей книге «Прогулки по Французской Ривьере» Б. М. Носик:

«В апреле 1865 года умер старший сын императора Александра II, Великий князь-наследник Николай Александрович. Умер 21 года от роду в окружении семьи — безутешной матери-императрицы Марии Александровны,[4] отца, братьев, невесты…

К этому времени императрица Мария Александровна уже бывала в Ницце, приезжала сюда лечиться. Осенью 1864 года был в Ницце и государь-император, принимал здесь же, на нынешней авеню Царевича, в нынешней клинике, а тогдашней вилле «Пейон»,[5] французского императора Наполеона III».

* * *

Отпевание царевича Николая Александровича имело место в церкви Николая Чудотворца, первом русском православном храме Ниццы. Бедную Дагмар, обезумевшую от горя, с трудом смогли увести оттуда.

Инициатива создания этой церкви принадлежала неугомонной Александре Федоровне. Именно благодаря ее усилиям и настойчивости удалось преодолеть сопротивление католических властей, отнюдь не горевших желанием увидеть на своей земле церковь православной конфессии.

Строительство этой церкви началось в 1858 году, и уже через год состоялось ее освящение.

Французский исследователь Н. Росс пишет об этой церкви:

«Императрица, находившаяся в Ницце с осени 1856 года, жила на большой вилле, терраса которой выходила на Promenades des Anglés. Именно на этой террасе была оборудована православная часовня, освященная 10 декабря 1856 года, еще до начала строительства русской церкви на улице Лоншан, участок под которую был получен лишь в 1857 году».

Далее Н. Росс уточняет:

«В 1858 году священник русской церкви крестил 23 ребенка и предал земле также 23 православных верующих. В ней было 10 бракосочетаний. Самым многолюдным, конечно же, стало бракосочетание князя Николая Алексеевича Орлова, сына князя Алексея Орлова. Этот блестящий генерал, ему был 31 год, женился на княгине Екатерине Трубецкой, которой было всего 18 лет».[6]

Церковь эта, расположенная на улице Лоншан, действует и поныне, и верующие, входя в нее, могут любоваться замечательными иконами, написанными профессором Санкт-Петербургской академии художеств М. И. Васильевым, а также удивительным иконостасом из резного дуба, пожертвованным лично императрицей Александрой Федоровной. Кстати сказать, и в наши дни в этой церкви в день смерти Николая Александровича проводится поминальная служба.

На месте смерти царевича Николая Александровича его отцом была выстроена памятная часовня, долгое время бывшая местом паломничества для всех россиян, прибывавших в Ниццу.

После отпевания тело царевича на фрегате «Александр Невский» было доставлено в Петербург, и в июле 1865 года наследник престола был похоронен в Петропавловском соборе — традиционной усыпальнице русских царей.

По мере роста русской колонии в районе Ниццы маленькая церковь на улице Лоншан перестала вмещать во время богослужений всех прихожан, и в связи с этим было высказано пожелание построить в городе новый, более просторный и вместительный храм. Императрица Мария Федоровна[7] не забыла свою первую любовь и оказала этому проекту полную поддержку, став попечительницей специально созданного «Строительного комитета нового русского православного храма в Ницце». Благодаря ее усилиям в 1903 году началось строительство нового храма.

Храм строился на земле, являвшейся частной собственностью семьи Романовых (в парке разрушенной виллы «Бермон», где умер царевич, недалеко от возведенной в его память часовни). После многочисленных остановок в строительстве, связанных с недостатком финансовых средств, в декабре 1912 года произошло его торжественное освящение. После этого Николай II великодушно подарил эту землю Русской церкви.

Император Николай IL Художник А. Е. Маковский. 1907 г.

У входа в храм установили мраморную доску с надписями на русском и французском языках:

«Сей соборный храм сооружен Монаршим попечением и щедротами Государя Императора Николая II и Его Августейшей матери Вдовствующей Императрицы Марии Федоровны. Освящен 4(17) декабря 1912 года».

Храм, по праву считающийся самым красивым и ценным русским православным храмом за пределами России и первым из зарубежных русских церквей получивший почетное наименование Свято-Николаевского собора (в ту пору это было необыкновенное явление для русской церкви за границей, и подобной чести не удостоилась даже церковь на улице Дарю в Париже), был построен архитектором М. Т. Преображенским по образцу московских пятиглавых церквей. Для его строительства использовались лучшие европейские материалы: облицовочный кирпич был изготовлен в Германии, черепица для куполов и майолика — в Италии, резьба по мрамору была выполнена итальянскими мастерами. Купол колокольни и все шесть крестов, венчающих главы, покрыли сусальным золотом. Внешние декоративные элементы (арочные проемы, ниши для окон, наличники дверей, балкончики на колокольне и т. д.) выполнены из резного белого мрамора и являются уникальной по своему совершенству работой.

Купол русской церкви в Ницце

Внешне собор очень напоминает собор Василия Блаженного в Москве, лишь маковки его куполов расписаны не так ярко, как московские, и выдержаны в серо-зеленой гамме. Он находится на авеню Николая II, выходящей на бульвар Царевича. В крипте собора расположен Музей русской колонии в Ницце.

Главной частью внутреннего убранства собора является иконостас, созданный в Москве в знаменитых мастерских братьев Хлебниковых по образцу старинных храмов Москвы и Ярославля. Иконы писаны в духе школы иконописца XVII века Симона Ушакова.

Кстати сказать, именно здесь находится удивительная икона Николая Чудотворца, бывшая личная икона царевича Николая Александровича. Икона эта была при смертном одре царевича, а после кончины последнего она долгое время провисела над входными дверями памятной часовни, возведенной на месте царской виллы «Бермон». Под влиянием южного солнца, дождя и ветра образ этот абсолютно почернел, и Святой лик превратился в темное, неразличимое пятно. В дальнейшем икону перенесли в новый собор и поместили на внутренней стороне иконостаса. И вот в мае 1935 года церковный сторож вдруг заметил, что образ начал светлеть. Просветление увеличивалось с каждым днем, и из-под слоя затвердевших капель лака появилось необыкновенное по красоте изображение Святителя Николая, а по сторонам — Спасителя и Божией Матери. Вскоре можно было свободно прочесть текст раскрытого Евангелия в руках Спасителя и надпись над иконой. Свершилось чудо, и научных объяснений тому нет…

Церковь Св. Николая Чудотворца в Ницце

С. Олливье пишет:

«Всего в период с 1859 по 1912 год на юге Франции было создано четыре культовых места для православных верующих: это церковь Николая Чудотворца в Ницце, открытая в 1859 году, Архангело-Михайловская церковь, открытая в 1894 году в Каннах, церковь Иконы Божией Матери, открытая в том же году в Ментоне, а также Свято-Николаевский собор в Ницце, открытый в 1912 году».

В Ментоне, где когда-то была весьма многочисленная русская колония, небольшая и скромная церковь иконы Божией Матери всех скорбящих на самом деле была возведена в 1892 году по проекту датского архитектора Георга Терслинга, с 1887 года жившего в этом городе и умершего в нем же в 1920 году. Церковь эта была построена по инициативе Великой княжны Анастасии Михайловны, внучки императора Николая I, на деньги русских меценатов. Она находится на улице Морийо. В ее украшениях сохранены все традиционные черты древних русских церквей, а иконы были перенесены сюда из часовни местного русского кладбища, возведенной в 1886 году по инициативе российского вице-консула Николая Юрасова. Кладбище это, на могилах которого значатся фамилии представителей знаменитых родов Трубецких, Волконских и Урусовых, находится на территории старинного средневекового замка, на самой высокой точке города, откуда видно все побережье и даже территорию соседней Италии.

В том же 1892 году, кстати сказать, в Ментоне было завершено и строительство Русского дома-санатория, который потом стал пристанищем для многих больных туберкулезом русских офицеров, участвовавших в русско-японской войне. Потом этот Русский дом переехал в более просторное здание и получил статус военного госпиталя. На его открытии присутствовали Великая княжна Анастасия Михайловна и российский консул в Ницце Сергей Анатольевич Каншин. После Первой мировой войны здание госпиталя приютило эмигрантов и дом престарелых. Сегодня от него осталось лишь имя — Русский дом, данное одной из улиц Ментоны.

Памятная доска на церкви Св. Николая Чудотворца

История появления Архангело-Михайловской церкви в Каннах такова. В 1886 году одна из постоянных жительниц города, жена местного землевладельца Александра Феодоровна Трипе (урожденная Скрипицына), устроила при своей вилле «Александра» небольшую церковь, куда время от времени для совершения служб приезжал русский священник из Ниццы. Более регулярно здесь начали совершаться службы с 1889 года, после приезда в Канны Великой княжны Анастасии Михайловны. Госпожа Трипе-Скрипицына любезно предложила русской колонии свою церковь, но ее небольшое здание оказалось не в состоянии вмещать всех желавших помолиться.

Нужда в более обширном православном храме с каждым годом становилась все очевиднее. Ввиду этого духовник Великой княжны Анастасии Михайловны протоиерей Григорий Остроумов в 1893 году обратился к проживавшему уже несколько сезонов в Каннах Великому князю Михаилу Михайловичу с просьбой о содействии в строительстве здесь нового, более обширного храма. Великий князь очень сочувственно отнесся к идее протоиерея Остроумова и с присущей ему энергией занялся осуществлением этого благого начинания. Немедленно под его личным председательством был составлен строительный комитет (в него вошли князь С. М. Голицын, князь Ю. Д. Урусов и др.), некоторые члены которого, кроме уже данных ими пожертвований на построение храма, обязались вносить в течение десяти лет каждый ежегодно по 250 франков в обеспечение содержания храма; а госпожа Трипе-Скрипицына предложила в дар под церковь участок земли в 1750 кв. м, расположенный в одном из лучших кварталов города.

В 1894 году с благословения митрополита Санкт-Петербургского и Ладожского Палладия протоиереем Остроумовым был начат сбор денежных пожертвований на построение церкви. Сбор этот увенчался успехом совершенно неожиданным: через два месяца строительный комитет уже располагал суммой в 60 000 франков. В результате 23 апреля 1894 года была совершена закладка храма.

Канны. Здание муниципалитета

Строил храм французский архитектор Луи Нуво под непосредственным и постоянным наблюдением протоиерея Остроумова. Дело шло так успешно, что к середине ноября того же 1894 года храм вместимостью 400 человек был построен, а 22 ноября было совершено его торжественное освящение. Городской муниципалитет, в полном составе присутствовавший при освящении, в память этого торжественного события постановил переименовать бульвар, на котором был построен русский храм, из Нотр-Дам-дэ-Пэн (Notre-Dame des Pins) в бульвар Александра III.

Члены императорской семьи и многие состоятельные лица, подолгу проживавшие в Каннах, подарили храму хоругви, церковную утварь, напрестольный крест, драгоценное Евангелие, множество икон и мраморный иконостас. Два года спустя Иван Елагин построил на свои средства колокольню и дал семь колоколов для нее.

Под храмом помещается довольно обширный склеп, где находятся гробницы целого ряда известных людей: протоиерея Григория Остроумова,[8] так много потрудившегося на его создании, князя П. А. Ольденбургского (он умер в 1924 году), Великих князей Николая Николаевича и Петра Николаевича и т. д.

Интересно отметить, что в 2007 году русский художник Иван Славинский, проживший более десяти лет на Западе и вернувшийся в Россию, получил благословение настоятеля русской православной и зарубежной церкви на роспись Архангело-Михайловского храма в Каннах, который на сегодняшний день нуждается в капитальном ремонте и восстановлении.

* * *

Но вернемся к вдовствующей императрице Александре Федоровне. Напрасно западные дипломаты пытались найти тайную подоплеку в ее визите в Ниццу. И действительно, намеки на то, что Александр II отправил свою больную мать вести переговоры с враждебно настроенным сардинским королем, могут вызывать лишь недоумение.

С другой стороны, трудно было поверить и в то, что Александра Федоровна, считавшая сардинцев косвенными виновниками смерти своего мужа, рассчитывала встретить на Ривьере теплый прием и приятную компанию. Тем более что эти места всегда считались здравницей для британской аристократии, к которой у русского двора после окончания Крымской войны также имелись немалые счеты.

И все-таки не только о здоровье внука и своем собственном пеклась Александра Федоровна, затевая «десант» в район Ниццы. Для российской короны она присматривала здесь не просто заграничный зимний курорт.

Вдовствующая императрица и почти четыреста человек ее свиты прибыли в Ниццу осенью 1856 года, то есть незадолго до начала зимнего сезона, и арендовали практически все наемное жилье в городе.

Организация поездки была поручена Жозефине (или Юзе) Кобервейн. Эта женщина была внебрачной дочерью Николая I от фрейлины шведского короля Густава IV Анны-Марии-Шарлотты де Рутенскьельд. Она родилась в городе Белая Церковь в 1825 году, а на Лазурный Берег ее увез придворный художник сардинского двора Жозеф Фрисеро, за которого она вышла замуж в 1849 году. Этот самый Жозеф Фрисеро ныне похоронен на русском кладбище в Ницце. Принцесса Юзя также умерла в Ницце, будучи послушницей местного католического монастыря. Произошло это 23 февраля 1893 года. Их бывшую виллу потом купили Апраксины, но графиня умерла молодой, и ее муж — Антон Степанович Апраксин — в память о ней передал дом приюту для слепоглухонемых девушек. В приюте до сих пор висит у входа портрет юной красавицы Апраксиной, а в день ее рождения на ее могилу кладут цветы.

В 1856 году Юзе Кобервейн исполнилось тридцать. Молодая женщина взялась за дело крайне активно. Она предлагала хозяевам вилл в Ницце суммы, в несколько раз превышающие обычную плату англичан. «Старающиеся сосредоточиться» русские готовы были платить любые деньги, чтобы хотя бы в этом взять верх над победителями в Крымской войне. В результате зимой 1856–1857 годов в Ницце смогли отдохнуть только те британцы, которые имели там собственную недвижимость. Да и они остались очень недовольны. Их чинным прогулкам по Английской набережной страшно мешало развернувшееся строительство русского прогулочного бульвара и православной церкви на улице Лоншам, на которое перешли работники, возводившие до того английские виллы. Наконец, британцев крайне обеспокоило прибытие на Ривьеру — также «для лечения легких» — командующего русским флотом Великого князя Константина Николаевича, брата русского императора, Великого князя Михаила Николаевича и других венценосных особ.

Очень скоро Ницца стала своеобразным западноевропейским «филиалом» царского двора. Многочисленные родственники Романовых, породнившихся со всеми европейскими монархами, могли приезжать сюда из любой столицы, встречаться без протокольных церемоний. Такую же возможность получила и императорская семья.

* * *

Вскоре русские купили у вольного города Вильфранша, находящегося в пяти километрах от Ниццы, участок пляжа для строительства военно-морской базы. Вольным или свободным этот город назывался потому, что основавший его в XIV веке граф Прованский установил здесь беспошлинную торговлю. Окруженный с двух сторон горой Мон-Борон и мысом Кап-Ферра, Вильфранш представлял собой один из самых красивых и удобных рейдов мира, и вплоть до XVIII века он был основным портом Сардинского королевства. Впрочем, после появления порта в Ницце Вильфранш утратил свое особое значение и превратился в обыкновенный рыболовецкий порт.

Ницца. Порт

Надо сказать, что впервые русские корабли появились на рейде Вильфранша в 1770 году. Это была эскадра Алексея Григорьевича Орлова — бывшего солдата лейб-гвардии Преображенского полка, содействовавшего восшествию на престол императрицы Екатерины II и за этого произведенного в графы и генералы. В 1769 году он получил командование эскадрой русского флота и вскоре за победу над турками в Чесменском бою получил право присоединить к фамилии титул Чесменского, став Орловым-Чесменским.

С тех пор русские моряки облюбовали Вильфранш. И вот в 1856 году появление здесь 360 военных моряков с парового корвета «Олаф», посланного для охраны членов императорской фамилии, окончательно распугало живших здесь британских курортников, привыкших к тихому и размеренному отдыху. А вскоре здесь была построена русская военно-морская база (рейд Вильфранша был отдан внаем российскому императорскому флоту и оставался базой его снабжения почти до Первой мировой войны).

Вильфранш-Сюр-Мер

Вот что пишет об этом Б. М. Носик:

«Надо сказать, что уже и в ноябре 1856 года, по горячему следу, для нужд императрицы прибыл в Вильфранш из прохладных вод Балтики паровой корвет «Олаф» с экипажем в 360 душ, и работа нашлась всем 360. 16 ноября корвет доставил в Вильфранш из не слишком далекой Генуи невестку императрицы, Великую герцогиню Елену Павловну, а 12 января из той же Генуи — сына императрицы (и, стало быть, брата императора Александра II), Великого князя Михаила Николаевича. 26 февраля привез корвет дочку вдовствующей императрицы, Великую герцогиню Ольгу Николаевну… и, наконец, 1 марта — самого командующего русским флотом, Великого князя Константина Николаевича… В пору своего пребывания в Ницце императрица не раз ходила по тогдашней вполне сельской дороге в Вильфранш, к своим кораблям. Дорога эта была тут же названа бульваром Императрицы, и при открытии бульвара императрица сама перерезала ленточку».

В 1857 году русские построили в Вильфранше[9] каменный дебаркадер и больницу для моряков, а в апреле 1901 года здесь на борту нашего крейсера принимали французского президента Эмиля Лубэ.


Глава третья Русское нашествие на Ривьеру

Итак, началом «русского нашествия» в Ниццу стал 1856 год, когда сюда впервые приехали вдова императора Николая I Александра Федоровна и другие члены императорской семьи. За ними потянулась и прочая российская знать, и очень быстро жалкий приморский городок с сорока тысячами жителей превратился в настоящий «зимний салон» чуть ли ни всей Европы. Кстати сказать, вдовствующей императрице, с приезда которой пошла мода на Ниццу, недавно поставили в Вильфранше памятник, а заодно на берегу бухты были установлены три бюста — братьям Алексею и Федору Орловым, а также адмиралу Ф. Ф. Ушакову.

Н. Росс пишет:

«Среди причин, толкавших русских на приезд во Францию, очень часто фигурировало здоровье… Климат Ниццы считался благотворным для больных туберкулезом».

Русские селились в Ницце и становились частью ее истории — от отставного полковника Александра Раевского до проводившей все время в игорных домах «сумасшедшей княгини» Марии Голицыной.

Теперь Ницца и ее окрестности были переполнены русскими, которые не только скупили все продававшиеся на тот момент виллы, но и занимали целые этажи в самых шикарных отелях.

В путеводителях конца прошлого века отмечалось: «На Лазурном Берегу много русских владений». Отели Ниццы, рекламируя себя, объявляли: «У нас останавливается русская аристократия»; количество останавливавшихся у них всевозможных князей и графов стало своеобразным знаком качества. Русская речь, зазвучавшая в Ницце, сделала ее похожей на какую-нибудь Ялту.

Французская Ривьера. Ницца

Теодора Фоллен де Банвилль в своих «Письмах к другу», изданных в 1861 году, пишет:

«В отсутствие англичан, которые в этом году бойкотировали Ниццу, русские офицеры выглядят настоящими львами стиля. У них на балу самая увешанная крестами униформа, они бросают самые красивые букеты мадемуазель Виржинии Боккабадати в Театр-Руаяль и мадемуазель Мари Добрён в Театр-Франсэ. Их золотые эполеты так сверкают, что кажется, будто они освещают сцену, рядом с которой они собираются каждый вечер».

А вот еще одно из ее наблюдений:

«Мне тысячи раз говорили, что русские говорят на лучшем в мире французском языке; к этому можно добавить, что все они говорят так, словно играют в пьесах Альфреда де Мюссе».

* * *

Одним из самых известных русских дворян — из тех, что жили и умерли в то время в Ницце, был Александр Николаевич Раевский.

Человек это был достаточно специфический и противоречивый. Он родился в ноябре 1795 года в Новогеоргиевской крепости на Северном Кавказе. Его отцом был герой Отечественной войны 1812 года генерал от кавалерии Николай Николаевич Раевский, а матерью — внучка М. В. Ломоносова Софья Алексеевна Константинова.

Окончив в марте 1810 года Московский университетский пансион, он начал службу подпрапорщиком в Симбирском гренадерском полку. Потом с марта 1811 года по май 1817 года он служил в 5-м егерском полку. В неполные семнадцать лет ему довелось быть участником Отечественной войны 1812 года. За Бородинское сражение он был награжден орденом Святого Владимира, за сражение под Красным — золотой шпагой, за сражение при Фер-Шампенуазе — орденом Святой Анны 2-й степени с алмазами. В апреле 1813 года он стал адъютантом графа М. С. Воронцова с производством в штабс-капитаны. Через год ему было присвоено звание капитана.

В мае 1817 года А. Н. Раевскому было присвоено звание полковника с переводом в Рижский пехотный полк. В 1819 году он был прикомандирован к Кавказскому отдельному корпусу и, находясь при генерале А. П. Ермолове, участвовал в карательных экспедициях против горцев.

6 января 1825 года А. Н. Раевский был арестован в городе Белая Церковь по подозрению в принадлежности к тайным обществам. Его доставили в Петербург на главную гауптвахту, однако уже через десять дней поступило высочайшее повеление освободить полковника с оправдательным аттестатом.

На допросе у царя по поводу его причастности к событиям 14 декабря 1825 года он произнес:

— Государь! Честь выше присяги!

Заметим, что А. Н. Раевский дружил со многими декабристами. При этом его сестра Екатерина была замужем за декабристом М. Ф. Орловым, а Мария — за декабристом С. Г. Волконским. Кроме того, его дядей по отцу был декабрист В. Л. Давыдов.

В 1826–1827 гг. А. Н. Раевский служил в Новороссийске в качестве чиновника по особым поручениям при генерал-губернаторе графе М. С. Воронцове.

По свидетельству известного мемуариста Ф. Ф. Вигеля, граф Воронцов взял А. Н. Раевского «к себе по особым поручениям и доставил ему средство с большим содержанием, без всякого дела, три года приятным образом прожить во Франции». Там А. Н. Раевский остановился в городе Мобёже. По словам Ф. Ф. Вигеля, «в Мобёже он либеральничал, как и все другие, не более, не менее», а после Мобёжа, «чтобы сохранить ему независимость, выпросили ему бессрочный отпуск».

В октябре 1827 года А. Н. Раевский вышел в отставку, а потом за неодобрительные отзывы о правительстве его выслали в Полтаву с запретом выезда из губернии, после чего он лишь с особого разрешения смог приехать к умирающему отцу. По слухам, сделано это было за слишком откровенную связь полковника с женой графа М. С. Воронцова.

Ф. Ф. Вигелъ пишет в своих «Записках»:

«Я не буду входить в тайну связей его с Е. К. Воронцовой, но… могу поручиться, что он действовал более на ее ум, чем на сердце и на чувства… Как легкомысленная женщина, Е. К. Воронцова долго не подозревала, что в глазах света фамильярное ее обхождение… с человеком ей почти чуждым его же стараниями перетолковывается в худую сторону. Когда же ей открылась истина, она ужаснулась, возненавидела своего мнимого искусителя и первая потребовала от мужа, чтобы ему отказано было от дому».

Лишь через несколько лет А. Н. Раевскому разрешили переехать в Москву. Там он в ноябре 1834 года женился на Екатерине Петровне Киндяковой, дочери генерал-майора П. В. Киндякова. Овдовев через пять лет, он отдался воспитанию единственной дочери Александры.

А. Н. Раевский отличался острым, саркастическим умом и был близок с А. С. Пушкиным. Считается, что именно он послужил для поэта одним из прототипов для его Евгения Онегина.

А. С. Пушкин познакомился с А. Н. Раевским в начале южной ссылки, то есть в 1820 году, но их более тесное общение относится уже к 1823–1824 гг. «Не верил он любви, свободе, на жизнь насмешливо глядел», — писал о полковнике поэт.

Об отношениях этих двух людей Ф. Ф. Вигель пишет:

«Известность Пушкина во всей России, хвалы, которые гремели ему во всех журналах, превосходство ума, которое внутренне Раевский должен был признавать в нем над собою, все это тревожило, мучило его. Он стихов его никогда не читал, не упоминал ему даже об них: поэзия была ему дело вовсе чуждое, равномерно и нежные чувства, в которых видел он одно смешное сумасбродство. Однако же он умел воспалять их в других; и вздохи, сладкие мучения, восторженность Пушкина, коих один он был свидетелем, служили ему беспрестанной забавой. Вкравшись в его дружбу, он заставил его видеть в себе поверенного и усерднейшего помощника, одним словом, самым искусным образом дурачил его».

А вот мнение по этому поводу Б. М. Носика:

«Александр Раевский был «злым гением» Пушкина, его «учителем нравственности» (скорей, пожалуй, безнравственности), соперником в любви. Они оба притязали на место в сердце графини Е. К. Воронцовой (похоже, обоим отвечавшей взаимностью), рука которой была отдана новороссийскому генерал-губернатору и наместнику Бессарабской области графу М. С. Воронцову… По некоторым сведениям, А. Раевский был повинен в обострении отношений Пушкина с Воронцовым».

«Совратитель Раевский» пережил А. С. Пушкина на тридцать лет. Он умер в Ницце 23 октября 1868 года, чуть-чуть не дожив до семидесяти трех лет. Его похоронили на местном православном кладбище «Кокад».[10]

* * *

Безусловно, русское открытие Ривьеры, больше напоминавшее оккупацию, происходило не так просто, как это выглядит внешне. В то время глава Министерства иностранных дел князь Алексей Михайлович Горчаков и вся отечественная дипломатия работали над проблемой раскола антироссийского альянса — Австрии, Англии, Франции, Турции и Сардинии, укрепившегося после подписания Парижского мирного договора 1856 года, завершившего Крымскую войну.

«Слабыми звеньями» в этом договоре являлись территориальные претензии Франции к Сардинскому королевству, а также претензии короля Виктора-Эммануила II на лидирующую роль в объединении Италии, чему активно противодействовала Австрия. В результате в ходе тайных переговоров с Парижем была разработана многоступенчатая сделка, в соответствии с которой Наполеон III пообещал поддерживать Сардинию в ее борьбе с австрийцами, а взамен получил часть территорий на Средиземноморском побережье, потерянных Францией после разгрома его деда Наполеона Бонапарта в 1814–1815 годах.

Чтобы эта интрига сработала, необходимо было заинтересовать в ней князя Монако Карла III Гонория из рода Гримальди — тогдашнего правителя Ривьеры. Из-за его натянутых отношений с Виктором-Эммануилом II Лазурный Берег лишь формально считался частью Сардинского королевства.

Конечно же, Карл III Гонорий мечтал о полной автономии, но его бюджет представлял собой весьма плачевное зрелище. Фактически единственным источником его доходов, причем довольно скудных, были английские туристы, отдыхавшие на Ривьере. Однако они были настолько осмотрительны в тратах, что в 1855 году князь едва не обанкротился: в казне не нашлось пятисот франков, необходимых для содержания под стражей арестованного в Ментоне преступника.

Чтобы ситуация стала более понятной, сделаем небольшой экскурс в историю. Представители рода Гримальди в ранние времена жили в Генуе. Правителями Монако они стали только в XV веке, а до этого были консулами Генуэзской республики, адмиралами и посланниками дожей. Лишь в 1419 году Гримальди окончательно захватили контроль над городом. Княжеский титул был ими принят еще позже — в 1659 году. Во времена французской революции Гримальди были низложены, и город был захвачен французскими войсками. Только после Парижского мира 1815 года власть Гримальди в Ривьере была восстановлена.

Таким образом, приезд русских помог роду Гримальди и старейшинам основных городов Ривьеры поправить свои финансовые дела. А в 1860 году в Ницце, Ментоне и ряде других городов прошли референдумы, на которых жители единогласно высказались за переход в состав Французской империи, что должно было обеспечить еще больший приток щедрых туристов.

Лазурный Берег

Так Ривьера стала Французской Ривьерой. Кстати сказать, именно эта территория сейчас именуется Лазурным Берегом (это часть побережья от княжества Монако до города Сан-Рафаэль, и его протяженность составляет около 75 километров).

Карл IIIГонорий не стал противиться тому, что его владения сократились до границ нынешнего княжества Монако. Зато благодаря этому у него «вдруг» появилось триста тысяч франков на возведение казино (идея быстро и много заработать на игре в рулетку пришла в голову князю во время поездки по курортам Германии, где игорный бизнес тогда процветал). Анонимного инвестора, которому до наших дней принадлежит весь игорный и гостиничный бизнес Монако, нашла мать Карла III, вдовствующая княгиня Каролина. Она очень близко сошлась с Александрой Федоровной, с которой имела немало общего, так что не исключено, что этот капитал поступил в Монако через некие секретные финансовые каналы российского Министерства иностранных дел.

* * *

К сожалению, опыта в организации игорного бизнеса в Монако ни у кого не было. Денег в дело вложили немало, а вот с получением прибыли возникли проблемы: людей, согласных ехать через горы в какую-то приморскую «деревню», чтобы просаживать там свои состояния, оказалось немного.

Тогда был приглашен настоящий профессионал — Франсуа Блан, уже занимавшийся игорным бизнесом в Гомбурге, курортном местечке возле Висбадена. Дела у него шли настолько блестяще, что его прозвали «волшебником из Гомбурга». Блан приехал, все осмотрел и решил не связываться. И вот тогда-то свое решающее слово сказала его супруга.

Мария-Шарлотта Блан (урожденная Хенсель) родилась в Германии, в Фридрихсдорфе в семье простого сапожника и в молодые годы работала прачкой в Латинском квартале. С Франсуа Бланом ей удалось вырваться из среды пролетариев (муж начал карьеру с должности крупье), и Мария-Шарлотта желала взять реванш за погубленную у корыта молодость. Князь Монако устроил в ее честь прием, на котором поцеловал ей, бывшей прачке, руку! Считается, что именно этот поцелуй решил все, и Мария-Шарлотта нашла доводы, которые заставили ее мужа подписать контракт.

Согласно этому контракту, подписанному 31 марта 1860 года, Франсуа Блан выкупил концессию на игорный бизнес во владениях Гримальди на пятьдесят лет, и это было оценено почти в два миллиона франков.

Начал Франсуа Блан с того, что проложил через Альпы железную дорогу, а на побережье выстроил пристань, сделав княжество легкодоступным для туристов. На месте нескольких унылых селений было построено Монте-Карло — «город-мечта» с шикарными отелями, виллами, ресторанами, театрами, парками и цветниками. Для этого были приглашены лучшие архитекторы Европы, в том числе Шарль Гарнье (автор парижской Гранд-опера).

Монте-Карло. Казино

Шикарная ловушка для богачей была подготовлена, а тут еще Франсуа Блану просто везло: в 1871 году, вступив на престол объединенной Германии, император Вильгельм I из рода Гогенцоллернов повсеместно запретил игорные дома. Теперь Монте-Карло получило европейскую монополию на игру, так как оставшиеся кое-где вне Германии игорные дома не могли конкурировать с монакским «Казино».

На Бланов и Гримальди обрушился «золотой ливень». Теперь Франсуа Блана звали «волшебником из Монте-Карло», от желающих играть не было отбоя, а выиграть у казино было невозможно (ежегодно здесь совершалось 250–300 самоубийств, причем иные сводили счеты с жизнью прямо в зале, возле рулетки, и такой исход стал именоваться «профессиональным заболеванием проигравшихся»).

К концу жизни князь Карл III Гонорий получал от содержателей «Казино» уже четыре миллиона франков в год.

27 июля 1877 года Франсуа Блан скоропостижно скончался от болезни легких, оставив Марии-Шарлотте около восьмидесяти миллионов франков и процветающее дело, которое та взяла в свои руки.

Встав у руля, Мария-Шарлотта захотела получить титул княгини, но с бывшей прачкой не захотели связываться. И тогда она взяла реванш, выдав своих дочерей за самых настоящих аристократов и став тещей принца Ролана-Наполеона Бонапарта (внука Люсьена Бонапарта, брата Наполеона I) и князя Радзивилла.

* * *

Игорный комплекс в Монте-Карло строился во многом в расчете на русское присутствие на теперь уже Французской Ривьере, и эти ожидания целиком и полностью оправдались. Русские аристократы и морские офицеры охотно обживали Лазурный Берег, где, в отличие от чопорного Петербурга, расточительность и некоторая распущенность не только не осуждались, но даже одобрялись.

Да что там «некоторая распущенность». В историю под именем «сумасшедшей княгини» вошла Мария Голицына (между прочим, внучка великого полководца А. В. Суворова), в честь которой, кстати, была поднята первая в истории туфля с шампанским. В 1874 году она за несколько часов выиграла, а потом проиграла в Монте-Карло более миллиона франков. Именно с тех пор «русское безумие» (la folie russe) стало неким устоявшимся стандартом поведения русских на европейских курортах, подразумевающим неумеренные траты, шумные кутежи и нелепые, часто опасные для себя и окружающих выходки.

Очень интересный случай, связанный с игрой русских в Монте-Карло, рассказывает Н. В. Тимофеев-Ресовский — русский ученый, с 1925 по 1946 год работавший в Германии (его биография положена в основу известного романа Даниила Гранина «Зубр»):

«Был еще один адмирал у меня — предок по материнской линии. Это был мой внучатый дядя — брат моего деда, дядя моей матери — Всеволожский… В конце XIX века он уже был полный адмирал, и вот тут с ним такой курьез произошел. Со своей эскадрой он проделывал учебное плавание по Средиземному морю. Он был уже старый человек. И приехали они в Тулон, французскую военную гавань. И из Тулона его умолили съездить в Монте-Карло — играть. Он взял с собой несколько золотых франков — поехал посмотреть, что такое Монте-Карло. Поставил золотой на какой-то номер и получил в 32-кратном размере обратно. Так и пошло, пошло и пошло. А банк срывался, вот я не помню точно, не то, когда 3 миллиона, не то, когда 5 миллионов франков в тогдашнем… Банк проигрывал — считалось банк сорванный. На этот вечер игра прекращалась до следующего дня. Значит, таким образом, этот мой внучатый дяденька сорвал банк в Монте-Карло и, к страшному удивлению, миллионером вернулся к себе на эскадру. Сразу написал своему брату, моему деду Всеволожскому, в Калужскую губернию, что едет и просит где-нибудь поблизости от себя подыскать хорошее небольшое именьице и чтобы вокруг дома и сад был, и парк был бы старинный большой, и речка с мельницей, и прудами… И вскоре, через пару дней, поехал со своей эскадрой дальше. Останавливались в портах на Средиземном море, французских, потом итальянских, потом австро-венгерских (теперь югославских), потом греческих, наконец, Константинополь, и самое замечательное, что из Константинополя он своему брату, моему деду, послал письмо-телеграмму: «Пришли 100 рублей на обратную дорогу». Умудрился все эти миллионы оставить в Средиземном море. Оказывается, заходя со своей эскадрой в порт, он на три дня рестораны открывал для местного населения: «Жри, за мое здоровье, и пей». Так как этих портов на Средиземном море до черта, несмотря на дешевые цены того времени, он эти 3 или там 5 миллионов умудрился спустить. Не сам, сам он был непьющий старик; пил хорошие вина; не пьяница ù вообще не кутежник, ничего такого, а вот, значит, спустил таким образом. Приезжая мальчишкой с родителями, я еще застал времена, когда в итальянских кварталах помнили «конто русс», который открывал на три дня ресторан. Я-то уже его знал более чем восьмидесятилетним стариком. Старик был замечательный. Причем он решил, что, когда он состарится, а состарится в 85 лет, он застрелится. Так сказать, жить глубоким старцем не стоит. Он договорился с каким-то старым военно-морским лекарем, что он выдаст ему после самоубийства удостоверение, что это было не самоубийство, а острое умопомешательство старого адмирала. Для того чтобы похоронили по-православному, как следует, нормально, с церковными молебнами, церковными обрядами (самоубийц ведь не полагалось нормально хоронить). Так вот, он в 1906 году через несколько недель после того как отпраздновал 85-летие, застрелился и был торжественно похоронен по церковному обряду — чин чином».

В казино Монте-Карло и на площади перед ним разыгрывалось немало скандалов и трагедий. Здесь, например, влюбилась в русского капитана Вадима Маслова Маргарета Зелле, дочь шляпника из нидерландской провинции Фрисланд, более известная как Мата Хари. Ему был двадцать один год. Он был красивым и сильным. Он изменил ее жизнь, предложив ей выйти за него замуж. Но через несколько дней после их встречи он был тяжело ранен и ослеп на левый глаз. Для выздоровления его направили в клинику в Виттель у подножия Вогезских гор. Считается, что именно это толкнуло Мату Хари, которой необходимы были деньги, на связи с офицерами различных армий, после чего она окончательно увязла в шпионских аферах.

А еще некий морской офицер, проиграв здесь корабельную казну, привел свой корабль прямо к берегу, нацелил на казино стволы всех корабельных орудий и пообещал разнести все в пух и прах, если ему не вернут деньги. Для него это был вопрос жизни или смерти, и, перед тем как пустить себе пулю в лоб, он решил сделать последнюю попытку. Управляющему казино ничего не оставалось, как «войти в положение». Говорят, это был единственный в истории Монте-Карло случай, когда казино возвратило проигранную посетителем сумму. А еще говорят, что этот офицер был русским…

На одной из улиц Ниццы

Вообще русские очень ценили Монте-Карло, и сюда устремлялись все: А. П. Чехов, князь А. И. Сумбатов, более известный как театральный актер и драматург Южин, А. И. Куприн, Г. В. Адамович… Кто только не проигрывался здесь в пух и прах! Это был не просто шик, но целое мировоззрение. Тот же А. П. Чехов писал:

«Это милое Монте-Карло похоже на хорошенький вертеп».

А еще, накануне премьеры «Трех сестер», он полушутливо-полувсерьез угрожал:

«Провалится пьеса, так поеду проигрываться в Монте-Карло».

* * *

В 60-е годы число русских семей, проводивших зиму на Лазурном Берегу, уже достигало двух тысяч. Наиболее обеспеченные из них — князья Апраксины, Лобановы-Ростовские, Кочубеи и прочие — начали строить собственные виллы на мысе Антиб и в Ницце.

Так уж сложилось, что из россиян здесь селились после выхода в отставку высокопоставленные чиновники, а также многочисленные морганатические супруги и внебрачные отпрыски венценосных особ.

За первое десятилетие массированного русского присутствия население Ниццы выросло на 83 % (средний показатель по Франции — 6 %), причем до 60 % жителей города составляли русские.

Западноевропейский «филиал» царского двора, как стали называть Ниццу, вскоре начал обрастать всеми атрибутами двора петербургского: балами, дуэлями и интригами. Небогатые дворяне привозили в Ниццу хорошеньких дочерей в надежде найти им женихов из более высоких слоев общества: на курорте социальные барьеры были не столь непреодолимы, на местные великосветские балы пускали всех русских приезжих. Вокруг «филиала» в поисках богатых спонсоров роились многочисленные писатели и художники, что создавало в курортном обществе прямо-таки богемную атмосферу.

Судя по воспоминаниям и дневникам, в которых описывался быт русской общины на Лазурном Берегу, основную ответственность за возникновение мифа о «русском безумии» несут девушки из небогатых дворянских семей, которые из кожи вон лезли, чтобы эпатировать местную публику и привлечь к себе внимание холостых князей и богатеев.

В. В. Большаков в книге «Русские березы под Парижем» пишет:

«В Ниццу в среде русского дворянства стало ездить престижно. «Как? Вы не были никогда в Ницце?» — как часто звучала эта фраза и в салонных разговорах, и в душещипательных романах. Сюда ехали прожигатели жизни».

Во второй половине XIX века русское влияние в Ницце было столь очевидным, что один журнал того времени писал:

«На улицах города — сплошные русские костюмы, и всюду слышна русская речь».

В городе имелись русские рестораны, отели, театры, банки, страховые компании, акционерные общества. Эта экономическая база во многом сохранилась и после русской революции 1917 года. Вот небольшое тому свидетельство из «Вестника Русской Ниццы» за 1927 год:

«Русская Ницца имеет даже своих финансовых тузов, которым принадлежат и доходные дома, и роскошные виллы: ни один спектакль, ни один бал не обходится без блещущих элегантными туалетами русских дам: всюду — на музыке, на прогулках, в поездах и трамваях, в кинематографах, кафе и барах и просто на людных улицах — слышится русский говор и бросается в глаза золоченая молодежь с претензиями на элегантность и шик. Все куда-то спешат, мужчины, по большей части без шляп и с пустыми руками, по-видимому, догоняя растрачиваемое попусту время. Нечего и говорить, что для такого рода благородных занятий необходимо иметь свободные ресурсы».

А вот что писал о русских на Ривьере знаменитый американский прозаик и кинодраматург Ф. С. Фицжеральд в своем романе «Ночь нежна», законченном в 1934 году:

«Из-за солнечных ожогов пришлось на следующий день отказаться от купанья в море, поэтому они с матерью наняли автомобиль — основательно поторговавшись, так как Розмари именно во Франции впервые узнала цену деньгам, — и поехали вдоль Ривьеры, этой дельты многих рек. Шофер, настоящий русский боярин времен Ивана Грозного, добровольно взял на себя обязанности гида, и такие названия, как Ницца, Канны, Монте-Карло, засияли во всем блеске сквозь тусклый камуфляж обыденности, повествуя о государях, приезжавших сюда пировать или умирать, о раджах, швырявших английским танцовщицам глаза Будды, о русских князьях, превращавших свои дни и ночи в сплошные балтийские сумерки воспоминаниями о былом икорном раздолье.

Русский дух был особенно силен на побережье — всюду попадались русские книжные магазины, русские бакалейные лавки, сейчас, правда, заколоченные. В те годы с окончанием сезона на Ривьере закрывались православные церкви, и запасы сладкого шампанского, любимого напитка русских, убирались в погреба до их возвращения. «В будущем сезоне вернемся», — говорили они, уезжая, но то были праздные обещания: они не возвращались никогда».


Глава четвертая Миллионы железнодорожных королей

Апофеоз «русского безумия» начался на Лазурном Берегу с того момента, когда вслед за аристократами, морскими офицерами и провинциальным полусветом сюда устремились совсем недавно появившиеся в России крупные частные предприниматели.

Наиболее ярко отметились на Ривьере российские «железнодорожные короли» Павел Григорьевич фон Дервиз и Карл Федорович фон Мекк — в недавнем прошлом скромные чиновники, быстро сколотившие себе миллионные состояния.

* * *

Павел Григорьевич фон Дервиз родился в 1826 году в Тамбовской губернии. Его род происходил из Швции, а непосредственные предки оказались в России в XVIII столетии. Фамилия их была просто Визе, без дворянской приставки «фон». Фамилия фон дер Визе появилась во времена Петра III, когда российский дворянский титул получил служивший в юстиц-коллегии Иоанн-Адольф Визе, позднее переименованный в фон Дервиза. Сын Иоанна-Адольфа, Иван Иванович, был генерал-майором, а внук Григорий Иванович — директором Гатчинского сиротского института. Григорий Иванович имел пятерых сыновей, в том числе Григория Григорьевича — художника-монументалиста. Он-то и стал отцом Павла Григорьевича фон Дервиза.

В 1847 году Павел фон Дервиз окончил с золотой медалью привилегированное училище правоведения в Петербурге и поступил служить в сенат по департаменту герольдии, заведовавшему родословными делами.

В 1857 году он покинул государственную службу и занялся новым для себя и для России делом — строительством железных дорог. До того времени железнодорожное строительство не считалось в России прибыльным делом, а сама деятельность на поприще частного предпринимательства воспринималась родовитым дворянством как занятие купеческое, а значит — малопочтенное и даже предосудительное. Но умный и деловой Павел фон Дервиз смог отбросить эти сословные предрассудки и заработать на железнодорожном строительстве баснословное состояние.

С марта по сентябрь 1865 года он создал Рязано-Козловскую железную дорогу. Практика еще не знала столь стремительных темпов строительства, да и стоимость постройки одной версты дороги у фон Дервиза оказалась почти на треть ниже казенной. При этом эта дорога стала в техническом плане и по организации эксплуатации настоящим образцом для строившихся позднее железных дорог. Возглавляемые фон Дервизом общества на условиях привлечения заграничных частных капиталов при строительстве Рязано-Козловской и Курско-Киевской железных дорог, а затем (в 1868 году) — Московско-Рязанской железной дороги стали примером извлечения высоких учредительных доходов из государственных концессий.[11]

Концессионеры этих дорог получили огромные барыши, и фантастический по размерам капитал, полученный фон Дервизом, стал причиной «концессионной горячки» в России в 1868–1872 годах. Так за сравнительно короткий срок Павел фон Дервиз превратился в одного из самых богатых людей России. В Ницце, куда он любил ездить отдыхать, его называли «русским Монте Кристо». Там он в 1865–1867 годах построил себе посреди огромного парка настоящий дворец, получивший название «Шато де Вальроз». Архитекторами дворца стали Д. И. Гримм из Петербурга и Антонио Кроччи из Швейцарии, парка — Жозеф Карлес, автор садов вокруг казино Монте-Карло. В своем дворце меломан фон Дервиз (он был страстным любителем музыки и сам сочинял: в частности, он написал музыку на ставшие впоследствии знаменитыми романсы «Вечерний звон» и «Вздохнешь ли ты») предусмотрел концертный зал на четыреста зрителей, в котором начали выступать актеры основанного им театра и симфонический оркестр из семидесяти музыкантов. Сидя в ложе своего собственного театра, куда он проходил по специальной галерее, «русский Монте-Кристо» обожал наслаждаться столь любимой им музыкой Верди. О концертах во дворце фон Дервиза ходили легенды. На его званые вечера стремились попасть все — оркестр славился на всю Европу. В казну Ниццы после благотворительных балов у фон Дервиза перечислялись огромные суммы золотом.

Кстати сказать, «Шато де Вальроз» прекрасно сохранился, сменил много хозяев, и сейчас в нем находится ректорат университета Ниццы, а в концертном зале регулярно выступают мировые оперные звезды, в том числе и из России.

* * *

Воспоминания современников рисуют нам яркий образ Павла фон Дервиза. Например, Е. В. Дягилева в своих «Мемуарах» характеризовала этого незаурядного человека так:

«Несмотря на выдающийся ум Павла Григорьевича и на его образование (он окончил правоведение), волшебное превращение из бедняка в богача все-таки одурманило его, как и первого встречного Тит Титыча. «Все могу, что захочу, разве только птичьего молока не достану… да и то…». Вот его фраза, которая дословно осталась у меня в памяти».

По утверждению той же мемуаристки, фон Дервиз был подвержен припадкам бешеного гнева, и мало кто решался возражать ему.

«Его вечно нервная беспокойность вселяла в меня жалость к нему и к его близким. Достаточно было взглянуть на испуганное лицо доброй Веры Николаевны, его жены, и на невеселые рожицы его детей, чтобы понять, как мало могущество миллионов внесло в их жизнь удовлетворения».

В другом месте своих воспоминаний Е. В. Дягилева замечает, что буйная энергия и деспотизм отличали Павла Григорьевича всегда и везде.

Фон Дервиз был большим оригиналом — из своего имения он перевез в Ниццу на корабле настоящую деревянную избу, и стоит она тут вдали от родины уже больше века. Когда он приезжал на Лазурный Берег, чтобы провести здесь зиму, отдельный поезд вез его многочисленную свиту, слуг и все необходимое.

При этом жили Павел Григорьевич и его жена Вера Николаевна (урожденная Тайц) вполне счастливо. Омрачали их семейную жизнь лишь постоянные болезни детей. В конечном итоге по совету врачей Павел Григорьевич вынужден был перевезти их в более здоровый климат, в Ниццу. При этом в «Шато де Вальроз» была поставлена каменная плита, на которой было написано:

«Я русский, родился в России, люблю Россию и не нашел бы никакой надобности устраиваться где-либо в другом месте, если бы не находился в положении исключительном по состоянию здоровья моих детей».

Однако предпринимаемые меры не дали положительных результатов. В 1874 году умер их сын Владимир. После этого фон Дервиз учредил в Москве, в Сокольниках, детскую больницу и назвал ее в память о сыне Владимирской.

* * *

Не менее колоритной фигурой был и Карл Федорович фон Мекк.

Сведений, характеризующих его личность, немного.

С. Ю. Витте в своих воспоминаниях ограничивается в отношении него одной фразой:

«Фон Мекк, инженер путей сообщения, был очень корректный немец; он нажил порядочное состояние, но жил довольно скромно».

Современники отмечали также его профессионализм и настойчивость в достижении цели. И, конечно, не однажды упоминалось имя этого человека в переписке его вдовы, известной меценатки Надежды Филаретовны фон Мекк, с П. И. Чайковским.

Карл Федорович (Карл-Оттон-Георг) фон Мекк родился в 1821 году. Он происходил из старинной остзейской дворянской семьи, предки которой переселились в Лифляндию из Силезии на исходе XVI века.

Родоначальником династии считается силезский канцлер Фридрих фон Мекк, родившийся в 1493 году. Многие представители династии фон Мекка находились на военной службе, вначале в шведской, а затем в российской армии. Отец Карла Федоровича, также вначале избравший военную карьеру, позднее перешел на службу в Министерство финансов, чиновником таможенного округа. Умер он от холеры, не дослужив до пенсии и оставив вдову с малолетними детьми без всяких средств к существованию.

В девятнадцать лет Карл фон Мекк стал студентом Петербургского института путей сообщения и в 1844 году успешно окончил его. Затем он поступил на службу в чине поручика в ведомство путей сообщения. Молодой инженер вскоре получил место начальника дистанции Московско-Варшавского шоссе. Дальнейшая его служба в государственном ведомстве была связана с работой в качестве инженера и инспектора по строительству стратегических дорог в западной части России.

14 января 1848 года в его жизни произошло важное событие: он вступил в брак с совсем юной, семнадцатилетней дочерью помещика Смоленской губернии Надеждой Филаретовной Фроловской, которая стала ему верной опорой и поддержкой на всем их совместном жизненном пути. Брак этот был счастливым; свидетельством тому стали и их одиннадцать детей, воспитанию которых Надежда Филаретовна отдавала все свои душевные силы и энергию.

Продвижение Карла Федоровича по службе шло медленно. Работа в казенном ведомстве, буквально сковывавшая чиновничьей рутиной по рукам и ногам любую инициативу, мало удовлетворяла энергичного инженера. Однако он вряд ли бы самостоятельно решился порвать с казенной службой, опасаясь поставить семью в трудное положение, если бы его жена решительно не настояла на его уходе.

В 1860 году фон Мекк по настоянию жены оставил государственную службу, чтобы заняться предпринимательской деятельностью. Это был смелый и во многом рискованный шаг, сыгравший, впрочем, решающую роль в дальнейшей судьбе их семьи.

Уход Карла Федоровича со службы совпал с началом развертывания в стране широкого железнодорожного строительства.

Попытки постройки первых казенных железных дорог в России в 30–40-е годы XIX века не увенчались успехом. Строительство шло крайне медленно, увязая в чиновничьей рутине. И тогда, чтобы провести в жизнь программу широкого железнодорожного строительства, в стране было принято решение опереться на частную инициативу. Решающими в судьбе железнодорожного предпринимательства явились Указ императора Александра II от 27 января 1857 года о создании в России сети железных дорог и утвержденные осенью 1857 года договора о передаче казенной Варшавско-Венской железной дороги и прав на строительство связанных с ней ветвей и новых железных дорог в руки частной компании.

Начало предпринимательской деятельности К. Ф. фон Мекка было связано со строительством линии Москва — Коломна Обществом Саратовской железной дороги. Это было одно из первых обществ с широким участием представителей отечественного капитала. Образовано оно было в 1856 году. Инициатором создания общества стал генерал-адъютант С. А. Юрьевич. Акционерами общества были Великие князья Александр, Владимир и Алексей и даже наследник-цесаревич Николай Александрович, а также многие придворные лица. Проект железной дороги оказался настолько привлекательным, что вызвал интерес и за рубежом. В состав учредителей вошел вице-президент Совета бельгийских железных дорог, почт и телеграфа Брауэр де Гогендорп. Уже после утверждения 17 июля 1859 года устава общества в число его учредителей были приглашены также московские коммерсанты К. Т. Солдатенков, Ф. М. Вогау, Г. А. Марк и представители фирмы «Братья Сапожниковы».

Главным директором был избран бельгиец Брауэр де Гогендорп, главным секретарем — Павел Григорьевич фон Дервиз. Правление общества «помещалось в Москве, в Кривом переулке, в доме Мейера». Финансовую основу общества составил гарантированный правительством акционерный капитал в 45 миллионов рублей серебром, и оно взяло на себя обязательство построить в течение шести лет одноколейную дорогу от Москвы до Саратова через Коломну, Рязань, Моршанск длиной в 725 верст.

Строительство линии Москва — Коломна началось 11 июня 1860 года.

Первый участок дороги Москва — Коломна, протяженностью в 117 верст, был построен очень быстро, всего за два года. Большая заслуга в успешном окончании строительства принадлежала фон Мекку. Здесь он впервые в полной мере проявил свои способности организатора и инженера, а также честность и обязательность в ведении дел. Он постоянно говорил, что «честность в расчетах — это тоже коммерция».

Тем не менее после ввода первого участка дороги дальнейшее ее строительство было приостановлено ввиду отсутствия средств, а в 1863 году обанкротившееся общество было ликвидировано. Вместо него в том же году возникло Общество Московско-Рязанской железной дороги. Председателем правления общества был избран П. Г. фон Дервиз. Основной капитал нового общества был определен в 15 миллионов рублей.

Фон Дервиз высоко оценил профессионализм фон Мекка. Кроме того, он близко сошелся с ним и не раз потом использовал его широкие связи и знакомства в Министерстве путей сообщения. Именно поэтому он предоставил Карлу Федоровичу оптовый подряд на строительство нового участка дороги от Коломны до Рязани протяженностью в 79 верст.

К строительству второго участка дороги (Коломна — Рязань) приступили с весны 1863 года. Работы шли очень быстро и успешно благодаря энергии и распорядительности Карла Федоровича, ставшего к тому времени инженером-подполковником. В результате меньше чем через полтора года стало возможным открыть движение до Рязани, соединив этот город с Москвой. Остряки по этому поводу шутили: «Если Магомет нашел в Мекке свою погибель, то фон Дервиз — свое спасение».

Линия Москва — Коломна — Рязань стала одной из самых доходных в России. Фон Мекк приобрел на сооружении этой дороги репутацию высокопрофессионального строителя и инженера. Строительство линии Коломна — Рязань знаменательно и тем, что оно положило начало баснословному состоянию как фон Дервиза, так и фон Мекка. Оба компаньона заработали на строительстве железной дороги огромную сумму — 1,5 миллиона рублей. По другим сведениям, фон Мекк получил около 1,5 миллиона «барыша», а еще больший «учредительский куртаж» остался в кармане концессионера фон Дервиза. Благодаря тому, что действительная стоимость строительства каждой версты дороги не превышала и 40 тысяч рублей, вместо утвержденных по смете 62 тысяч рублей фон Дервиз и фон Мекк, используя эту разницу, сумели хорошо заработать на сделке. А за досрочное открытие моста через Оку Карл Федорович получил еще дополнительно 40 тысяч рублей.

Своеобразным Рубиконом в истории железнодорожного строительства в России в 60-х годы XIX века стало строительство Рязанско-Козловской железной дороги. Концессия на продолжение строительства Московско-Рязанской железной дороги до Козлова была сдана опять-таки статскому советнику фон Дервизу. Устав нового общества был утвержден 12 марта 1865 года. Оптовым подрядчиком строительства вновь был выбран Карл Федорович фон Мекк, руководивший всеми работами.

Основной капитал общества был определен, согласно уставу, в 15 миллионов рублей, из которых акционерный капитал составлял 5 миллионов, а облигационный — 10 миллионов. Обращает на себя внимание, что стоимость строительства дороги была сильно и, по-видимому, искусственно завышена: по некоторым оценкам, чуть ли не вдвое. По существу, для постройки дороги был использован лишь облигационный капитал, а акционерный капитал остался чистым «барышом» руководителей дела, причем гарантированным правительством.

Как видим, дело было поставлено так, что фактически железная дорога строилась на государственные средства, а управление же всем железнодорожным делом было отдано энергичным частным предпринимателям почти в бесконтрольное владение.

От Рязанско-Козловской железной дороги берут свое начало и так называемые «фиктивные» акционерные компании, которые стали удобным орудием в руках фон Дервиза и идеальной ширмой для различных манипуляций с капиталом и ценными бумагами. Он не только имел возможность присвоения большой части финансовых средств за счет удешевления строительства и с помощью других махинаций, но и становился фактически полным ее хозяином после сдачи в эксплуатацию. Широко использовал этот способ при реализации полученных им концессий и фон Мекк.

Протяженность Рязанско-Козловской железной дороги составляла 197 верст, и построена она была с небывалой для того времени быстротой. Менее чем через полтора года, 5 сентября 1866 года, дорога была открыта для движения.

Барон А. И. Дельвиг писал по поводу начавшейся в стране «железнодорожной лихорадки»:

«Несметное богатство, приобретенное фон Дервизом и фон Мекком при постройке Рязанско-Козловской железной дороги длиною до 200 верст, которая была уступлена с правительственной гарантией 5 % на весь капитал свыше 75 тысяч рублей на версту, побудило многих добиваться уступок разных линий. В это дело вмешались банкиры и разные аристократы или, лучше сказать, люди, близкие к высочайшему двору и потому считающие себя аристократами, и вообще лица влиятельные при дворе; одни участвовали явно, другие тайно».

С конца 60-х годов XIX века царское правительство встало «на путь неограниченного покровительства частным железнодорожным обществам, гарантируя им не только высокие доходы, но в значительной степени и предоставление самого строительного капитала». Это десятилетие явилось «золотым веком» для учредителей и концессионеров, разбогатевших на выгодных железнодорожных подрядах в период «концессионной горячки» 60–70-х годов. Среди них одним из наиболее удачливых был Карл Федорович фон Мекк.

Большую роль в его предпринимательской карьере сыграло получение концессии на строительство Курско-Киевской железной дороги. 24 декабря 1866 года по решению специальной правительственной конкурсной комиссии предприятие это было оставлено за фон Дервизом, фон Мекком и князем С. А. Долгоруким. Естественно, компаньоны получили концессию на строительство Курско-Киевской дороги на очень льготных условиях: правительство практически взяло на себя всю реализацию основного капитала общества, а назначенная «поверстная стоимость» дороги была намного выше действительной стоимости.

Курско-Киевская железная дорога была выстроена в течение двух лет и открыта для движения 17 декабря 1868 года. Льготные условия концессии дали возможность учредителям-подрядчикам получить за счет казны около 6 миллионов рублей. Было образовано акционерное общество по эксплуатации железной дороги, которое фактически было фиктивным. Хотя 3/4 акций общества принадлежали правительству, а четвертую их часть оставили за собой учредители, правительство пользовалось лишь 1/4 частью голосов в общем собрании. Таким образом, управление дорогой, выстроенной исключительно на казенные средства, на деле находилось в распоряжении учредителей, то есть фон Дервиза, фон Мекка и князя Долгорукого. При этом, и это стоит отметить особо, управление дорогой осуществлялось безукоризненно, и сложившийся порядок не вредил делу. Более того, дорога приносила значительный доход.

* * *

Получая выгодные контракты и умело организуя дело, фон Дервиз и фон Мекк постепенно скопили огромный капитал, который они держали в акциях построенных ими дорог. Закрепить и расширить успех можно было лишь посредством прямого выхода на членов императорской семьи, что в чопорном официальном Петербурге выходцам из незнатных прибалтийских фамилий осуществить было непросто, практически невозможно. Поэтому вполне логично, что вскоре было принято решение: «прорываться в свет» через менее снобистское курортное общество Ниццы.

В 1865–1870 годы фон Дервиз и фон Мекк, а также железнодорожные директора, принадлежащие к конкурирующим придворным группам, стали самыми активными членами курортного общества на Ривьере. Словно стремясь превзойти друг друга в расточительности, они строили самые вместительные и дорогие виллы, устраивали неимоверно пышные балы, нанимали целые европейские оркестры, жертвовали колоссальные суммы на благотворительность и благоустройство Ниццы или демонстративно спускали их на рулетке.

Многие современники считали, что «железнодорожники» попросту ошалели от неожиданно свалившегося в их руки богатства, однако это было верно лишь отчасти. «Русское безумие» также служило рекламой железнодорожных магнатов, охотившихся за вниманием титулованных особ. Посредством этой своеобразной технологии воздействия на общественное сознание нувориши стремились показать, что они в состоянии «отблагодарить» за покровительство.

Как мы уже знаем, в 1867 году фон Дервиз построил шикарную виллу «Шато де Вальроз», в которой ныне располагается университет Ниццы, и перевез на Лазурный Берег из России настоящую крестьянскую избу, которая привлекла к себе живой интерес цесаревича Николая. В историю города вошли и его загульные «русские карнавалы», как впоследствии дягилевские «русские театральные сезоны» в Монте-Карло.

* * *

Сломила Павла Григорьевича фон Дервиза смерть единственной и горячо любимой дочери Варвары. Приехав встречать цинковый гроб с ее телом, он умер от инсульта прямо на вокзале. Произошло это 2 июня 1881 года, когда ему было всего пятьдесят три года.

Отца и дочь похоронили в семейной усыпальнице при храме, построенном на территории Владимирской больницы.

Огромное состояние Павла Григорьевича унаследовали его жена Вера Николаевна фон Дервиз и два сына, старшему из которых Сергею Павловичу исполнилось двадцать четыре года, а младшему Павлу — одиннадцать лет. Наследники продолжили традиции семьи, широко занимаясь благотворительной деятельностью.

Судьба их незавидна. После смерти матери Сергей Павлович в 1908 году распродал свою недвижимость и переехал с женой и дочерью во Францию. Дело досталось младшему из фон Дервизов — Павлу Павловичу.

Сергей Павлович (Серж фон Дервиз) был превосходным пианистом (он окончил Московскую консерваторию), давал благотворительные концерты. К несчастью, туберкулез отнял у него дочь, которой было всего семнадцать лет. Сергей Павлович с женой держались, как могли, но так и не смогли пережить это горе. Он умер в Каннах в 1918 году, ничего не оставив жене, кроме неоплаченных счетов; она по своей воле последовала за ним.

Склеп юной Марины фон Дервиз на кладбище Гран-Жа в Каннах выстроен в традиции ростовских храмов. Он стал фамильным.

Павел Павлович фон Дервиз, гвардии ротмистр в отставке, был пронским уездным предводителем дворянства и мировым судьей Пронского уезда. После революции он вынужден был скрывать свое дворянское происхождение. Его семья перебиралась с места на место и обосновалась в деревне Максатиха Тверской области. Там Павел Павлович работал простым учителем и умер в 1943 году в возрасте семидесяти трех лет.

* * *

Карл Федорович фон Мекк также скончался от тяжелого сердечного приступа. Произошло это 26 января 1876 года.

После смерти мужа бразды правления взяла в свои руки Надежда Филаретовна фон Мекк, вступившая по завещанию в права наследования, и надо сказать, что в трудных и неблагоприятных для владельцев частных железных дорог условиях, наступивших в 80-х годах, ей удалось благодаря своей твердости и энергии сохранить семейное дело от разорения.

При этом эта удивительная женщина много внимания уделяла музыке. В ее доме учителем детей служил юный Клод Дебюсси. Существенную поддержку оказывала не стесненная в средствах Надежда Филаретовна и П. И. Чайковскому. Его музыку она ставила на одну ступень с классическими произведениями давно признанных авторитетов. Через скрипача Иосифа Котека, ученика и друга Чайковского, она узнала о материальных затруднениях молодого композитора и стала каждый год посылать ему шесть тысяч рублей. Это позволяло Чайковскому жить и творить, не заботясь о хлебе насущном. Благодаря ей он мог путешествовать по Европе, а их переписка, не прекращавшаяся почти четырнадцать лет (Петр Ильич всячески избегал встреч), стала беспрецедентным памятником бескорыстной женской любви.

Все эти письма сохранились и были потом опубликованы. В одном из них, в июле 1889 года, Надежда Филаретовна признавалась:

«Я наслаждаюсь звуками… Ваших сочинений, которые приводят в такой восторг, что я перестаю сознавать все окружающее и уношусь в какой-то другой мир».

Уехав в 1887 году во Францию, вдова фон Мекк писала П. И. Чайковскому:

«Милый, дорогой друг мой! Приехавши в Канны, я имела удовольствие получить Ваше письмо, адресованное в Висбаден, и спешу отвечать Вам, дорогой мой, что мне доставляет величайшее удовольствие то, что Модест Ильич находится также с Вами у меня в доме. Добро пожаловать, мои дорогие гости… Как бы я желала, чтобы Ваше время в моем доме прошло приятно, хорошо, чтобы Вы не имели ни малейших неприятностей извне. Очень, очень мне будет интересно знать, как пройдет представление «Черевичек», то есть, вернее сказать, Ваше дирижирование оркестром. Мне Вас очень, очень жаль, дорогой мой, я понимаю, какое терзание Вы должны перейти; пошли Вам бог силы и здоровья. А после того на отдых приезжайте на юг, милый друг мой. Как здесь хорошо, как хорошо, боже мой, какие чудные уголки есть на земном шаре! Я наслаждаюсь невыразимо: эта теплота, эта зелень, розы приводят меня в упоение. Мы еще пока в Каннах, а в Ницце приискиваем дачу, но прошу Вас, дорогой мой, адресовать письма в Ниццу, poste restante, мне оттуда пересылают всю корреспонденцию».

Это письмо достаточно типично. В нем, как и во многих других, Надежда Филаретовна выражает готовность помогать не только Петру Ильичу, но и его брату. Надо сказать, что молодой Чайковский охотно принимал помощь от любившей его женщины. Благодаря ей, например, он впервые побывал в Париже, а потом написал:

«Здесь хорошо во всякое время года. Нельзя описать, до чего этот Париж удобен и приятен для жизни и как приятно можно здесь проводить время человеку, имеющему намерение веселиться. Уже самое гулянье по улице и глазенье на магазины в высшей степени занимательно. А кроме того, театры, загородные прогулки, музеи — все это наполняет время так, что и не замечаешь, как оно летит».

П. И. Чайковскому, конечно, было хорошо в Париже, потому что у него были деньги, которые ему регулярно присылала Надежда Филаретовна фон Мекк. А вот в Ницце Петр Ильич тосковал. Он писал:

«Разумеется, бывают минуты приятные, особенно когда утром под лучами палящего, но не мучительного солнца сидишь утром у самого моря один. Но и эти приятные минуты не лишены меланхолического оттенка. Что же из всего этого следует? Что наступила старость, когда уже ничто не радует. Живешь воспоминаниями или надеждами».

Это написано человеком, которому исполнился всего тридцать один год. Впрочем, анализ причин меланхолии молодого композитора не входит в предмет нашего исследования.

Петр Ильич Чайковский
* * *

Известно, что в начале весны 1887 года сильное землетрясения взбудоражило праздную интернациональную публику Ниццы. Конечно же, все страшно перепугались, подумав, что это и есть конец света. Впрочем, не все. Находившийся в то время в Ницце Фридрих Ницше, напротив, был в полном восторге от увиденного.

Даниэль Галеви, автор книги «Жизнь Фридриха Ницше», рассказывает:

«Ницше восхищался этим явлением природы, напоминающим человеку о его ничтожестве. Два года тому назад катастрофа в Кракатао, при которой погибло на Яве 200 000 человек, наполнила его энтузиазмом. «Как это прекрасно, — говорил он Ланцкому, который читал ему телеграммы, — в один миг уничтожено 200 000 человек! Это великолепно! Вот конец, ожидающий человечество, вот конец, к которому оно придет!»

7 марта 1887 года Ницше писал:

«До сих пор, среди этой тысячной толпы, внезапно лишившейся рассудка, я жил, полный чувства иронии и холодного любопытства. Но нельзя за себя отвечать, может быть, завтра я, подобно первому встречному, потеряю рассудок. Здесь есть нечто непредвиденное, в котором есть свое обаяние».

Надежда Филаретовна фон Мекк была далека от восторгов Ницше. 19 февраля (3 марта) 1887 года она писала П. И. Чайковскому:

«Милый, дорогой друг мой! Вам, вероятно, уже известно из газет, что по берегам Средиземного моря было землетрясение, и потому Вас не удивит, что я пишу это письмо из Парижа, куда мы убежали, так же как и почти все иностранцы, проживающие в Ницце, но только другие, несчастные, так были поражены ужасом и испугом, что бежали в одном белье, как были в кроватях, и так доехали и до Парижа. Мы же выждали, пока суматоха на железной дороге несколько улеглась, и тогда уехали, а те три дня, которые пробыли в Ницце, проводили на воздухе и ночевали на улице и в саду соседнего владения — то в омнибусе, то в палатке, а последнюю ночь в фургоне для перевозки мебели. Половина населения Ниццы также устроилась бивуаком на площадях, на улицах и горах. Зрелище это было бы очень живописно, если бы можно было спокойно им любоваться».

В Ниццу она смогла вернуться лишь в декабре месяце. Там она и прожила остававшиеся ей шесть лет жизни.

Надежда Филаретовна фон Мекк умерла в Ницце 14 января 1894 года. Оставшееся после ее кончины имущество оценивалось более чем в 5 миллионов рублей, а наличные деньги и стоимость ценных бумаг исчислялись в размере 7 миллионов рублей.

Считается, что благодарный П. И. Чайковский посвятил ей Четвертую симфонию и (негласно) Первую сюиту.


Глава пятая Вспышка усталого сердца, или заграничные разочарования господина Герцена

Сначала факт — в Ницце похоронен великий русский писатель, публицист и философ Александр Иванович Герцен, а также его супруга и трое их детей.

Александр Иванович Герцен. Что мы сейчас знаем об этом человеке, кроме ленинской сентенции о том, что «декабристы разбудили Герцена, а Герцен развернул революционную агитацию»?

Возможно, кто-то знает, что он родился в Москве в 1812 году в семье богатого помещика Ивана Алексеевича Яковлева. Кстати сказать, фамилию Герцен (от немецкого Herz — сердце) придумал сыну отец, и связано это было с тем, что его брак с матерью Александра Ивановича — немкой Генриеттой-Вильгельминой-Луизой Гааг — официально так и не был оформлен.

Известно также, что в 1847 году, вскоре после смерти отца, А. И. Герцен навсегда уехал за границу. Там он сблизился с основателем анархизма Пьером-Жозефом Прудоном, Джузеппе Гарибальди и другими выдающимися деятелями европейского радикализма. Вынужденный, по требованию полиции, оставить Францию, он переехал в Швейцарию, где и натурализовался; затем он некоторое время жил в Ницце и около десяти лет — в Лондоне, где им была основана русская типография для печатания запрещенных изданий. Известно также, что с 1857 по 1867 год. А. И. Герцен вместе с Н. П. Огаревым издавали еженедельную бесцензурную газету «Колокол», которую не без оснований называли «голосом и совестью эпохи».

Умер А. И. Герцен в январе 1870 года в Париже, однако впоследствии его прах был перенесен с парижского кладбища Пер-Лашез в Ниццу.

Вот, собственно, и все, что можно прочитать об этом человеке в любой энциклопедии. О его жизни в эмиграции и, в частности, в Ницце известно гораздо меньше. О трагедиях, произошедших во Франции в личной жизни Александра Ивановича, знает только узкий круг специалистов — историков и литературоведов.

* * *

Начнем с того, что А. И. Герцен прибыл во Францию в 1847 году, то есть накануне революции 1848 года, и его тут же охватил восторг от ощущения возможности наконец-то задышать полной грудью. Прибыв в Париж, Александр Иванович полностью погрузился в открывшуюся перед ним новую жизнь.

Русский литератор П. В. Анненков, живший в то время за границей, вспоминает:

«Дом Герцена сделался подобием Дионисиева уха, где ясно отражался весь шум Парижа, малейшие движения и волнения, пробегавшие на поверхности его уличной и интеллектуальной жизни».

Однако сквозь внешние декорации этой жизни А. И. Герцен очень скоро разглядел и ее теневые стороны. Уже 15 сентября 1847 года он отмечал:

«Франция ни в какое время не падала так глубоко в нравственном отношении, как теперь».

Весь строй французской жизни, весь быт этой страны, который А. И. Герцен называл «мещанским», возбуждал в его душе все более и более глубокую антипатию. Он писал:

«Разврат проник всюду: в семью, законодательный корпус, литературу, прессу. Он настолько обыкновенен, что его никто не замечает, да и замечать не хочет. И это разврат не широкий, не рыцарский, а мелкий, бездушный, скаредный. Это разврат торгаша».

Что касается вождей французского общественного движения, то и тут первые восторги от бесед с ними быстро сменились у А. И. Герцена скептическим к ним отношением, о чем свидетельствует следующее его замечание:

«У меня все опыты идолопоклонства и кумиров не держатся и очень скоро уступают место полнейшему отрицанию».

Его потянуло в Италию, где в то время освободительное движение шло иным, как казалось Александру Ивановичу, руслом. Об этой стране он писал так:

«Я нравственно выздоровел, переступив границы Франции; я обязан Италии обновлением веры в свои силы и в силы других; многие упования снова воскресли в душе; я увидел одушевленные лица, слезы, я услышал горячие слова… Вся Италия просыпалась на моих глазах. Я видел неаполитанского короля, сделанного ручным, и папу, смиренно просящего милостыню народной любви».

Весть о революции во Франции и о провозглашении там республики опять привела А. И. Герцена в Париж. Происходившие там события захватили его, однако впечатление, которое произвела на него Франция в первый его приезд, нисколько не изменилось и теперь. Все яснее и яснее Александр Иванович видел, что революции опереться не на что и что Париж неудержимо катится к катастрофе. И катастрофа эта произошла, произведя на писателя страшное впечатление.

В своих воспоминаниях, известных под названием «Былое и думы», А. И. Герцен писал:

«Вечером 26 июня мы услышали… правильные залпы с небольшими расстановками… Мы все взглянули друг на друга, у всех лица были зеленые… «Ведь это расстреливают», — сказали мы в один голос и отвернулись друг от друга. Я прижал лоб к стеклу окна. За такие минуты ненавидят десять лет, мстят всю жизнь. Горе тем, кто прощает такие минуты!

После бойни, продолжавшейся четверо суток, наступили тишина и мир осадного положения; улицы были еще оцеплены, редко, редко где-нибудь встречался экипаж; надменная Национальная гвардия, с свирепой и тупой злобой на лице, берегла свои лавки, грозя штыком и прикладом; ликующие толпы пьяной мобили ходили по бульварам, распевая Mourir pour la patrie, мальчишки шестнадцати-семнадцати лет хвастали кровью своих братьев, запекшейся на их руках, в них бросали цветы мещанки, выбегавшие из-за прилавка, чтобы приветствовать победителей. Кавеньяк возил с собой в коляске какого-то изверга, убившего десятки французов. Буржуазия торжествовала. А домы предместья Святого Антония еще дымились, стены, разбитые ядрами, обваливались, раскрытая внутренность комнат представляла каменные раны, сломанная мебель тлела, куски разбитых зеркал мерцали… Париж этого не видал и в 1814 году.

Прошло еще несколько дней — и Париж стал принимать обычный вид, толпы праздношатающихся снова явились на бульварах, нарядные дамы ездили в колясках и кабриолетах смотреть развалины домов и следы отчаянного боя… одни частые патрули и партии арестантов напоминали страшные дни, тогда только стало уясняться прошедшее. У Байрона есть описание ночной битвы: кровавые подробности ее скрыты темнотою; при рассвете, когда битва давно кончена, видны ее остатки: клинок, окровавленная одежда. Вот этот-то рассвет наставал теперь в душе, он осветил страшное опустошение. Половина надежд, половина верований была убита, мысли отрицания, отчаяния бродили в голове, укоренялись. Предполагать нельзя было, чтоб в душе нашей, прошедшей через столько опытов, попытанной современным скептицизмом, оставалось так много истребляемого».

В июне 1849 года А. И. Герцен с чужим паспортом в кармане вынужден был бежать из Франции в Женеву. Заметим, что еще в Париже он окончательно решил для себя никогда больше не возвращаться в Россию. Как ни ужасно было все, пережитое им в Западной Европе, но он уже успел привыкнуть к таким условиям жизни, после которых возвращение на родину представлялось ему совершенно невозможным. К тому же он считал, что бороться с условиями русской жизни можно было, лишь оставаясь за границей.

Прибыв в Женеву, А. И. Герцен познакомился там со многими выходцами из разных стран и, между прочим, со знаменитым итальянским революционером Джузеппе Маццини, самую теплую симпатию к которому он сохранил на всю жизнь.

Там же он получил письмо от Пьера-Жозефа Прудона с просьбой помочь ему в издании газеты «Голос народа» и стать ближайшим ее сотрудником. Александр Иванович послал Прудону необходимые для внесения залога деньги и стал писать в его газете. Но это продолжалось недолго: на газету был наложен ряд штрафов, из залога ничего не осталось, и газета прекратила свое существование.

После этого А. И. Герцен окончательно натурализовался в Швейцарии, но жил он в основном в Ницце, которая не была еще тогда французской территорией.

Живя в Ницце, он напечатал целый ряд своих работ: то были появившиеся сначала на немецком языке «Письма из Франции и Италии», потом брошюра «О развитии революционных идей в России» и, наконец, брошюра «Русские народ и социализм», известная как «Письмо к Мишле». Обе эти брошюры были запрещены во Франции.

Живя в Ницце, А. И. Герцен почти не видел русских. Проживал там в это же время, тоже в качестве эмигранта, Владимир Головин, редактировавший там даже газету «Трезвон» (Le carillon); быть может, это название и натолкнуло Александра Ивановича на мысль дать впоследствии своему русскому печатному органу имя «Колокол». С Головиным у А. И. Герцена сколько-нибудь близких отношений не сложилось. В своей книге «Былое и думы» он писал о нем так:

«Раз в Турине я застал его в воротах Hôtel Feder с хлыстиком в руке… Перед ним стоял савояр, полунагой и босой мальчиклет двенадцати, Головин бросал ему гроши и за всякий грош стегал его по ногам; савояр подпрыгивал, показывая, что очень больно, и просил еще. Головин хохотал и бросал грош. Я не думаю, чтобы он больно стегал, но все же стегал — и это могло его забавлять? После Парижа мы встретились сначала в Женеве, потом в Ницце. Он был тоже выслан из Франции и находился в очень незавидном положении. Ему решительно нечем было жить, несмотря на тогдашнюю баснословную дешевизну в Ницце… Как часто и горячо я желал, чтобы Головин получил наследство или женился бы на богатой… Это бы мне развязало руки. Из Ниццы он уехал в Бельгию, оттуда его прогнали; он отправился в Лондон и там натурализиро-вался, смело прибавив к своей фамилии титул князя Ховры, на который не имел права. Английским подданным он возвратился в Турин и стал издавать какой-то журнал. В нем он додразнил министров до того, что они выслали его. Головин стал под покровительство английского посольства. Посол отказал ему — и он снова поплыл в Лондон. Здесь в роли рыцаря индустрии, числящегося по революции, он без успеха старался примкнуть к разным политическим кругам, знакомился со всеми на свете и печатал невообразимый вздор».

Был в то время в Ницце еще и дворянин Владимир Аристович Энгельсон, который в 1845–1848 годах служил в Министерстве иностранных дел. 4 августа 1849 года он был арестован по делу петрашевцев, заключен в Петропавловскую крепость, но вскоре освобожден. В 1850 году он эмигрировал, и с ним у А. И. Герцена отношения сложились гораздо лучше, чем с Головиным.

* * *

Немалый отрезок жизни А. И. Герцена, проведенный в Ницце, довольно полно описан им в книге «Былое и думы».

Вот несколько отрывков из этой книги:

«С год после нашего приезда в Ниццу из Парижа я писал: «Напрасно радовался я моему тихому удалению, напрасно чертил у дверей моих пентаграмм: я не нашел ни желанного мира, ни покойной гавани. Пентаграммы защищают от нечистых духов — от нечистых людей не спасет никакой многоугольник, разве только квадрат селлюлярной тюрьмы. Скучное, тяжелое и чрезвычайно пустое время, утомительная дорога между станцией 1848 года и станцией 1852, — нового ничего, разве каждое личное несчастье доломает грудь, какое-нибудь колесо жизни рассыплется»… Действительно, перебирая то время, становится больно, как бывает при воспоминании похорон, мучительных болезней, операций. Не касаясь еще здесь до внутренней жизни, которую заволакивали больше и больше темные тучи, довольно было общих происшествий и газетных новостей, чтобы бежать куда-нибудь в степь. Франция неслась с быстротой падающей звезды ко 2 декабря. Германия лежала у ног Николая, куда ее стащила несчастная, проданная Венгрия. Полицейские кондотьеры съезжались на свои вселенские соборы и тайно совещались об общих мерах международного шпионства. Революционеры продолжали пустую агитацию. Люди, стоявшие во главе движения, обманутые в своих надеждах, теряли голову… а реакция свирепела больше и больше».

В Париже тем временем дело пришло к ожидавшейся развязке: республика пала, и 2 декабря 1851 года президент республики Луи Бонапарт («косой кретин», как называл его А. И. Герцен) совершил государственный переворот, разогнав Национальное собрание и арестовав оппозиционных депутатов. Через год он объявил себя императором, после чего Александр Иванович написал своему старому другу Марии Каспаровне Рейхель:

«Целая страна идет ко дну, и с ней, может быть, век, в который мы живем».

Живя в Ницце, А. И. Герцен вдруг получил приглашение от начальника местной полиции. Дальнейшие события писатель излагает следующим образом:

«Он мне объявил приказ министра внутренних дел — выехать немедленно из сардинских владений. Эта странная мера со стороны ручного и уклончивого сардинского правительства удивила меня гораздо больше, чем высылка из Парижа в 1850 году. К тому же и не было никакого повода. Говорят, будто я обязан этим усердию двухтрех верноподданных русских, живших в Ницце, и в числе их мне приятно назвать министра юстиции Панина; он не мог вынести, что человек, навлекший на себя высочайший гнев Николая Павловича, не только покойно живет, и даже в одном городе с ним, но еще пишет статейки, зная, что государь-император этого не жалует. Приехав в Турин, юстиция, говорят, попросил, так, по доброму знакомству, министра Азелио выслать меня. Сердце Азелио чуяло, верно, что я в Крутицких казармах, учась по-итальянски, читал его La Disfida di Barletta[12] — роман «и не классический, и не старинный», хотя тоже скучный, — и ничего не сделал… Зато ниццский интендант и министры в Турине воспользовались рекомендацией при первом же случае. Несколько дней до моей высылки в Ницце было «народное волнение», в котором лодочники и лавочники, увлекаемые красноречием банкира Авигдора, протестовали, и притом довольно дерзко, говоря о независимости ниццского графства, о его неотъемлемых правах, против уничтожения свободного порта. Общее легкое таможенное положение для всего королевства уменьшало их привилегии без уважения «к независимости ниццского графства» и к его правам, «начертанным на скрижалях истории».

После этого проблемы А. И. Герцена не прекратились:

«Франция была для меня заперта. Год спустя после моего приезда в Ниццу, летом 1851 года, я написал письмо Леону Фоше, тогдашнему министру внутренних дел, и просил его дозволения приехать на несколько дней в Париж. «У меня в Париже дом, и я должен им заняться»; истый экономист не мог не сдаться на это доказательство, и я получил разрешение приехать «на самое короткое время». В 1852 годуя просил права проехать Францией в Англию — отказ. В 1856 году я хотел возвратиться из Англии в Швейцарию и снова просил визы — отказ. Я написалв фрибургский Conseil d'Etat[13], что я отрезан от Швейцарии и должен или ехать тайком, или через Гибралтарский пролив, или, наконец, через Германию, причем я, вероятнее всего, доеду в Петропавловскую крепость, а не в Фрибург. В силу чего я просил Conseil d'Etat вступить в сношение с французским министром иностранных дел, требуя для меня проезда через Францию. Совет отвечал мне 19 октября 1856 года следующим письмом: «Вследствие вашего желания мы поручили швейцарскому министру в Париже сделать необходимые шаги для получения вам авторизации проехать Францией, возвращаясь в Швейцарию. Мы передаем вам текстуально ответ, полученный швейцарским министром: «Господин Валевский должен был совещаться по этому предмету со своим товарищем внутренних дел — соображения особенной важности, сообщил ему министр внутренних дел, заставили отказать господину Герцену в праве проезда Францией в прошлом августе, что он не может изменить своего решения» и проч.». Я не имел ничего общего с французами, кроме простого знакомства; не был ни в какой конспирации, ни в каком обществе и занимался тогда уже исключительно русской пропагандой. Все это французская полиция, единая всезнающая, единая национальная и потому безгранично сильная, знала превосходно. На меня гневались за мои статьи и связи. Про этот гнев нельзя не сказать, что он вышел из границ. В 1859 году я поехал на несколько дней в Брюссель с моим сыном. Ни в Остенде, ни в Брюсселе паспорта не спрашивали. Дней через шесть, когда я возвратился вечером в отель, слуга, подавая свечу, сказал мне, что из полиции требуют моего паспорта. «Вовремя хватились», — заметил я. Слуга проводил меня до номера и паспорт взял. Только что я лег, часу в первом, стучат в дверь; явился опять тот же слуга с большим пакетом. «Министр юстиции покорно просит такого-то явиться завтра, в одиннадцать часов утра, в департамент de la sûreté publique».[14]

* * *

Итак, политические иллюзии А. И. Герцена потерпели крах. Но и это было еще не все. Примерно в это же время разыгралась и его семейная драма, нанесшая писателю страшный удар прямо в сердце. Дело в том, что жена Александра Ивановича вдруг влюбилась в поэта и революционера Георга Гервега и стала его любовницей.

А. И. Герцен любил свою кузину Наталью Александровну Захарьину с детства. Она была его двоюродной сестрой, а точнее — незаконорожденной дочерью Александра Алексеевича Яковлева (старшего брата отца Герцена). Она была на пять лет младше Александра Ивановича.

После смерти отца семилетней девочкой Наталья вынуждена была отправиться вместе с другими детьми и матерью в деревню. Но своим задумчивым и грустным видом она привлекла к себе внимание княгини Хованской, родной сестры покойного отца, и та взяла ее к себе на воспитание. В результате Наталья жила у тетки на положении «сироты-воспитанницы» до своего двадцатилетия.

В качестве сестры и брата Наталья и Александр были знакомы с раннего детства, но душевно они сблизились лишь в то время, когда А. И. Герцен уже был студентом и особенно во время его ареста и тюремного заключения. Из ссылки (сначала из Перми, потом из Вятки и Владимира) А. И. Герцен часто писал Наталье Александровне и регулярно получал от нее ответы. Сначала это была обыкновенная переписка между братом и сестрой, но потом Александр Иванович решился назвать связывающее их чувство не дружбой, а любовью.

В мае 1838 года Наталья убежала из дома «благодетельницы» Хованской, чтобы сочетаться браком с влюбленным в нее кузеном.

Авдотья Панаева в своих «Воспоминаниях» характеризует ее так:

«Жена Герцена была хорошенькая, но в ее лице не было жизни; она говорила плавно, не возвышая и не понижая голоса».

После нескольких «медовых лет» во Владимире она жила с мужем в Петербурге, Новгороде и Москве, переживала интеллектуальные и дружеские увлечения и разочарования, связанные с кругом идей и крутом людей, близких их семье. Кроме того, она перенесла кризис веры в «идеальную любовь» и безупречность мужа (после его случайной измены с горничной), а также кризис религиозной веры.

В 1847 году Наталья и Александр покинули Россию (как оказалось, навсегда) и вместе пережили надежды и разочарования, связанные с событиями французской революции 1848 года.

Следует отметить, что Наталья много болела. Связано это было с тем, что практически каждый год, начиная с появления на свет в 1839 году сына Александра, она рожала детей. К несчастью, второй, третий и четвертый ее ребенок умерли сразу после родов, пятый — сын Николай — родился глухим, а седьмой — дочь Лиза — прожила всего одиннадцать месяцев. В 1850 году родилась Ольга.

В захлестнувших его революционных вихрях А. И. Герцен слишком мало времени уделял семье, чем и воспользовался один из новых его друзей — немецкий поэт-революционер Георг-Фридрих Гервег, которого Генрих Гейне приветствовал в Париже как «железного жаворонка» грядущей германской революции. Этот Гервег и впрямь был личностью незаурядной.

Он родился в 1817 году в Штутгарте и был сыном простого трактирщика. Он учился в гимназии и по воле родителей в богословской семинарии в Тюбингене, откуда был исключен за радикальные взгляды. Из-за столкновения с военным начальством ему пришлось бежать в Швейцарию.

В 1842 году Гервег предпринял поездку по Германии с целью вербовки сотрудников для «Немецкого вестника» — журнала с младогегельянскими тенденциями, который он собирался издавать в Цюрихе. Эта поездка превратилась в непрерывное триумфальное шествие: повсюду его принимали как национального героя. Естественно, император Фридрих-Вильгельм IV запретил «Немецкий вестник», а сам Гервег был выслан из Пруссии.

В 1843 году он переехал в Париж, где после революции 1848 года организовал среди немецких ремесленников «боевой отряд» для похода на Германию с целью установления там республики. После неизбежного провала этой авантюры он бежал в Швейцарию.

Отметим, что Гервег был в близких отношениях с молодым Марксом, в крут его друзей входил Вагнер. Была очарована им и жена А. И. Герцена.

Александр Иванович узнал о любви своей жены к Гервегу в январе 1851 года.

* * *

Терзания А. И. Герцена нашли свое отражение в его книге «Былое и думы», им посвящена целая глава. Сначала Александр Иванович начал только догадываться о том, что с его женой происходит что-то не то. Он писал:

«Мне казалось, что его дружба к Natalie принимает больше страстный характер… Мне было нечего делать, я молчал и с грустью начинал предвидеть, что этим путем мы быстро дойдем до больших бед и что в нашей жизни что-нибудь да разобьется».

Далее А. И. Герцен, как это часто бывает с обманутыми мужьями, принялся тешить себя иллюзиями:

«В длинных разговорах того времени одна вещь удивила меня, и я ее исследовал несколько раз и всякий раз убеждался, что я прав. Вместе с оставшейся горячей симпатией к Г… Natalie словно свободнее вздохнула, вышедши из круга какого-то черного волшебства; она боялась его, она чувствовала, что в его душе есть темные силы, ее пугал его бесконечный эгоизм, и она искала во мне оплота и защиту. Ничего не зная о мой переписке с Natalie, Г… понял что-то недоброе в моих письмах. Я действительно, помимо другого, был очень недоволен им… Письма его ко мне, сохранившиеся у меня, скорее похожи на письма встревоженного любовника, чем на дружескую переписку. Он со слезами упрекает меня в холодности; он умоляет не покидать его; он не может жить без меня, без прежнего полного, безоблачного сочувствия… он жаждет начать новую жизнь — жизнь вдали, жизнь с нами — и снова называет меня отцом, братом, близнецом».

Его Натали вышла из крута черного волшебства? Его Натали ищет в нем оплот и защиту? Как говорится, блажен, кто верует. Для Натальи Александровны невозможность продолжения отношений с Гервегом стала тяжелой драмой. Да, она осталась с А. И. Герценом, но втайне сохранила чувство к Георгу. И тот тоже страстно любил ее, ведь, как известно, препятствия только разжигают чувства. Наконец и А. И. Герцен понял, что до окончательного «выхода из крута черного волшебства» еще очень и очень далеко. Он начал атаку на своего бывшего друга:

«С той минуты, с которой он угадал мое сомнение и не только промолчал, но больше и больше уверял меня в своей дружбе, — и в то же время своим отчаянием еще сильнее действовал на женщину, которой сердце было потрясено, — с той минуты, с которой он начал со мною отрицательную ложь молчанием и умолял ее (как я после узнал) не отнимать у него моей дружбы неосторожным словом, — с той минуты начинается преступление. Преступление!.. Да… и все последующие бедствия идут как простые неминуемые последствия его — идут, не останавливаясь гробами, идут, не останавливаясь раскаяньем, потому что они — не наказание, а последствие; идут за поколенье — по страшной несокрушимости совершившегося. Казнь искупает, примиряет человека с собой, с другими, раскаяние искупает его, но последствия идут своим страшным чередом. Для бегства от них религия выдумала рай и его сени — монастырь».

Как видим, А. И. Герцен считал действия Гервега преступлением и признавал, что сердце его жены «было потрясено». Неизбежные последствия этого испугали писателя:

«Еще не было сказано ни слова, но уже сквозь наружную тишину просвечивало ближе и ближе что-то зловещее, похожее на беспрерывно пропадающие и опять являющиеся две сверкающие точки на опушке леса и свидетельствующие о близости зверя. Все быстро неслось к развязке».

* * *

Развязку задержало страшное несчастье. 16 ноября 1851 года во время шторма в Средиземном море затонул пароход, на котором находились мать А. И. Герцена и его восьмилетний сын Коля. Бабушка везла глухого внука на консультацию в Марсель, и их тела так и не были найдены. В ту ноябрьскую ночь в Ницце их с нетерпением ждали, украсили иллюминацией сад, но вместо праздника в дом пришло горе.

Этот кошмар отодвинул «отвратительную ложь» Гервега на второй план.

16 января 1852 года в письме к своему близкому другу Марии Каспаровне Рейхель А. И. Герцен написал:

«Голова болит чаще и чаще. Скука такая, тоска, что, наконец, если бы не дети, то и все равно, впереди ничего, кроме скитаний, болтовни и гибели за ничто… Finita la Comedia, матушка Марья Каспаровна. Укатал меня этот 1851 год».

«Укатал этот 1851 год» и Наталью Александровну. После гибели сына она очень тяжело заболела, оказавшись не в силах перенести эту потерю. 30 апреля 1852 года у нее родился восьмой ребенок. Сына назвали Владимиром, но через два дня, 2 мая 1852 года, он умер. В тот же день, не прожив и тридцати пяти лет, умерла и сама Наталья Александровна.

Мать и новорожденный сын были похоронены в Ницце в одном гробу. После этого потрясенный А. И. Герцен написал:

«Все рухнуло — общее и частное, европейская революция и домашний кров, свобода мира и личное счастье».

У него не было больше ни семьи, ни родины, ни друзей, ни идеалов.

Для многих подобного оказалось бы достаточно, чтобы умереть. В крайнем случае, если не умереть, то лишь существовать, покорно дожидаясь смерти-избавления. Но, заплатив такую страшную цену, А. И. Герцен, как ни странно, нашел в себе силы начать главное дело своей жизни.

Оставив у себя старшего сына, Александр Иванович двух дочерей на время отдал приехавшей за ними из Парижа Марии Каспаровне Рейхель. После этого он переехал в Лондон и там, в 1853 году, основал Вольную русскую типографию, чтобы вслух, на весь мир и без помех, обращаться к русскому народу. В 1855 году он выпустил в свет первую книжку «Полярной звезды» (альманаха, названного так в честь альманаха декабристов), а в 1857 году вместе со своим другом Николаем Платоновичем Огаревым, которому удалось вырваться из России, — первый лист первой русской бесцензурной газеты «Колокол».

* * *

Л. К. Чуковская в своей книге об А. И. Герцене рассказывает:

«В посвящении к одному сборнику Герцен 10 июня 1851 года, обращаясь к Огареву, писал: «Вместе входили мы в жизнь… Я дошел… не до цели, а до того места, где начинается спуск, и я ищу твоей руки, чтобы вместе выйти, как мы вместе пришли, чтобы пожать ее и сказать тебе, грустно улыбаясь: «Друг, вот и все!», ибо для себя я больше ничего не жду, ничто не удивит меня, ничто не порадует глубоко. Удивление и радость обузданы во мне; воспоминаниями былого, страхом будущего. Я достиг такой силы безразличия, безропотности, скептицизма, иначе говоря — такой старости, что переживу все удары судьбы, хоть я равно не желаю ни долго жить, ни завтра умереть». Удары воспоследовали — и какие! Мать, сын, жена, вера в революционную Францию, вера в республику… все погибло. «Печальная участь — переходить прямо с похорон своих близких на общие похороны», — писал Герцен в 1851 году, после гибели матери и сына, когда разразилось парижское 2 декабря. К горю об утрате Наталии Александровны, скончавшейся через полгода после этих «общих похорон», примешивалось убеждение, что она не просто скончалась от неизлечимой болезни, а была загнана в болезнь и в могилу человеком, которого последние годы имела несчастье любить. Это был друг Герцена, участник революционной борьбы в Германии, известный немецкий поэт Георг Гервег. В 1851 году в Ницце, после долгого и трудного «кружения сердца», Наталия Александровна пожелала расстаться с ним. Герцен удалил его из дому, а он продолжал писать Наталии Александровне, требовал свиданий, оскорблял ее, послал Герцену вызов и, по глубокому убеждению Герцена, сделался виновником ее смерти.

Еще недавно Гервег звал Герцена братом; Герцен считал его своим ближайшим — и, быть может, единственным на Западе — идейным соратником; вместе они пережили Июньские дни, а после решили покинуть Францию, отвернуться «от печального зрелища мира, впавшего в безумие» и «спасти себя», если не удалось «спасти мир». В Ницце обе семьи поселились в одном доме («гнездом близнецов» называла в ту пору Наталия Александровна их общее жилье). Но ни из спасения от мира, ни из попытки создать гармонию двух семей не вышло ничего. Совместная жизнь привела к разрыву. Наталия Александровна написала Гервегу письмо, отрекаясь от любви к нему, — Герцен счел это письмо окончательным приговором своему бывшему другу. Виновником всего происшедшего Герцен безусловно считал Гервега.

Более того: после гибели Наталии Александровны Герцен счел себя вправе объявить Гервега человеком морально запятнанным, недостойным звания революционера. В нем, в Гервеге, олицетворялся теперь для Герцена старый мир — растленный, коварный, себялюбивый, жестокий, прикрывающийся словами братства и убивающий из-за угла.

Сознание, что ему не удалось спасти женщину, которую он любил, привело Герцена, вместе с сознанием гибели революции, к мысли, что жизнь его окончена, что ни на какой новый труд он более не способен, что деятельности — кроме всенародного разоблачения Гервега — для него уже нет. «Fuimus» — «были», твердил он о себе самом в письмах к Рейхель; «мне все равно, готов умереть или жить — готов, т. е. окончен». «Мне в будущем ничего нет, и нет мне будущего».

* * *

Впрочем, жить А. И. Герцену оставалось еще восемнадцать лет. Целых восемнадцать лет! Немало для человека, утверждавшего, что у него нет будущего.

Дальнейшие события личной жизни А. И. Герцена описывает Ф. А. Вигдорова в своей книге «Минуты тишины». Она пишет:

«В 1852 году умерла жена Герцена Наталья Александровна. Умерла, оставив троих детей — Сашу, Тату и Олю. Старшему — Саше — было двенадцать лет, младшей — Оле — два года. Перед смертью, предчувствуя, что скоро уйдет из жизни, Наталья Александровна не раз говорила, что хотела бы доверить воспитание детей Наталье Алексеевне Тучковой. Жена Герцена любила ее, называла ее «моя Консуэло» («консуэло» — по-итальянски «утешение») и верила, что только Наталья Алексеевна сумеет заменить мать осиротевшим детям».

Упомянутая Наталья Алексеевна Тучкова родилась в 1829 году и была дочерью предводителя пензенского дворянства и участника декабрьских событий 1825 года Алексея Алексеевича Тучкова. Она получила хорошее домашнее образование, а в семнадцать лет откликнулась на чувства Николая Огарева. В 1849 году она стала его гражданской женой.

Это был весьма смелый поступок, потребовавший от обоих немалых сил и стойкости. Дело в том, что Мария Львовна, первая жена Николая Платоновича, проживавшая тогда в Париже, решительно отказала ему в официальном разводе. Более того, она даже начала судебное преследование мужа-изменника по крупному денежному иску-векселю, ранее выданному ей. Для Н. П. Огарева и Н. А. Тучковой создалось тогда крайне тяжелое положение, которое могло привести к самым непредсказуемым последствиям.

Лишь смерть М. Л. Огаревой в 1853 году позволила влюбленным оформить свой брак, а в начале 1856 года им удалось получить заграничные паспорта — «для излечения болезни» Н. П. Огарева. Однако вместо объявленных минеральных вод в Северной Италии они проследовали в Лондон, к А. И. Герцену…

О том, что произошло с ними со всеми в Англии, вновь рассказывает Ф. А. Вигдорова:

«Через несколько лет после смерти Натальи Александровны в Англию, где жил тогда Герцен с детьми, приехал Огарев с женой Натальей Алексеевной Тучковой-Огаревой.

И тут произошли события, которых никто предвидеть не мог: Наталья Алексеевна полюбила Герцена и вскоре стала его женой.

Огарев был горячо привязан к Наталье Алексеевне, и все происшедшее было для него тяжким ударом. Казалось бы, между Огаревым и Герценом должна возникнуть непроходимая пропасть, неодолимое препятствие. Но, читая их письма той поры, понимаешь: всегда, в любых обстоятельствах оставаться людьми — во власти самих людей.

Надежды, которые возлагала покойная Наталья Александровна на свою молодую подругу, не оправдались. Наталья Алексеевна искренне хотела посвятить себя воспитанию детей, но она не сумела их полюбить, а без любви нет разумения, нет понимания. Она не смогла заменить им мать, она была мачехой — несправедливой, подозрительной, сварливой.

Когда отношения Герцена и Натальи Алексеевны зашли в тупик («Какое глубокое и плоское несчастье!» — восклицает Герцен в письме Огареву), когда семья была разрушена, разобщена, когда и дети Герцена, и сам Герцен были отравлены ядом постоянных ссор с Натальей Алексеевной, ее подозрениями и упреками, Огарев говорил в одном из своих писем Герцену: «Ты иногда мне намекал, что ты внес в мою жизнь горечь. Это неправда! Я, я в твою жизнь внес новую горечь. Я виноват».

Письма Огарева к Наталье Алексеевне, письма, в которых он напоминает ей об их общей ответственности за детей Герцена, об их долге перед памятью умершей Натальи Александровны Герцен, — это письма, в которых воплощены честь и высота человеческой души.

Могут сказать: зачем же приводить примеры из семейной жизни, из семейной неурядицы, когда и без того известно, что Герцен и Огарев — рыцари без страха и упрека, испытанные борцы, замечательные революционеры? Это верно. Но ведь верно и то, что иной раз оставаться человеком легче в крупном, чем в мелком, повседневном. И другое: нельзя, я думаю, область дружеских или семейных отношений низводить до степени неважных, несущественных.

Ведь когда вы читаете о жизни великих людей, вы хотите знать обо всем: не только о великих свершениях, но и о духовной, внутренней жизни, о поисках, находках, ошибках. Об ошибках — не для того, чтобы злорадно сказать: э, да и они, как все! — а для того, чтобы понять, как человек становится Человеком, как он духовно крепнет, как он остается самим собой в крупном и в повседневном, в горе и в счастье, в минуты «грозно-торжественные» и в ежедневной суете».

* * *

Мы не будем подробно останавливаться на общественно-политической деятельности А. И. Герцена и Н. П. Огарева в Лондоне. В контексте данного повествования она не имеет принципиального значения. Для нас важно другое: много лет А. И. Герцен и Н. П. Огарев, а также официальная жена последнего странным образом жили вместе. Понять подобное трудно, но в принципе можно, ведь любовь всегда приходит и уходит помимо нашей воли и нередко делает глупыми даже очень умных людей.

Согласно воспоминаниям Н. А. Тучковой-Огаревой, 15 декабря 1864 года А. И. Герцен и Н. П. Огарев усадили ее с дочерью Лизой в вагон поезда, который отправлялся на юг Франции, в Монпелье.

Сам А. И. Герцен обещал скоро присоединиться к ним, и в самом деле они вскоре дождались его приезда. Потом Александр Иванович ненадолго уехал в Женеву и, встретясь там с сыном, вернулся на Лазурный Берег. Н. А. Тучкова-Огарева пишет:

«В конце зимы мы поехали в Канны, а оттуда опять в Ниццу. В Каннах мы познакомились с доктором Бернатским, нам его рекомендовали в гостинице, когда моя дочь захворала немного. Бернатский оказался большим поклонником Герцена; он был польский эмигрант, пожилых лет, жил во Франции с тридцатого года и не охладел в своем патриотизме, хотя жизнь его проходила более среди французов».

Весной 1865 года из Ниццы они переехали на дачу близ Женевы. Дача эта, больше похожая на старинный замок, называлась «Шато де ля Буассьер» и была нанята по поручению А. И. Герцена неким господином Касаткиным, который жил поблизости.

Места в «Шато де ля Буассьер» было достаточно, и вскоре к ним из Италии приехали погостить дочери А. И. Герцена Тата и Ольга.

* * *

Настал момент напомнить, что от первой жены у А. И. Герцена было трое детей: Александр, Наталья (Тата) и Ольга.

Александр, родившийся в 1839 году, стал ученым-физиологом и давно жил отдельно.

Н. А. Тучкова-Огарева вспоминает о нем следующее:

«Герцен решился отправить своего сына в Женеву; ему хотелось, чтобы молодой человек, живя отдельно от семьи, приобрел немного независимости в чистом, почти горном воздухе швейцарских городов и продолжал уже самостоятельно более серьезные занятия. Во время посещения в Лондоне разных вольных курсов Ал. Герцен был всегда первым на экзаменах, получил серебряную медаль и золотую и разные лестные отзывы от читающих лекции. Не помню всех предметов, изученных им, но знаю, что он особенно занимался естественными науками, физикой, химией и к рождению Герцена делал, вместо сюрприза, наглядные опыты, читал нам лекции с очень ясными толкованиями, которыми его отец оставался очень доволен. Когда Герцен отправил сына в Женеву, он послал его к известному натуралисту Карлу Фогту, с которым был коротко знаком еще в Ницце. Пробыв с полгода в Женеве, Ал. переехал в Берн, в дом старика Фогта, отца знаменитого натуралиста. Там Ал. поступил в университет и, мне кажется, пробыл в нем года четыре, постоянно переписываясь с отцом, который в письмах постоянно напоминал о занятиях, о чтении».

В 1877 году А. А. Герцен станет профессором физиологии во Флоренции, а с 1881 года — в Лозанне. Он на тридцать пять лет переживет своего отца и умрет в 1906 году.

Тата (Наталья Александровна Герцен), родившаяся в 1844 году, достигнет больших успехов в живописи. Она умрет в 1936 году в очень преклонном по тем временам возрасте.

Заметим, что ее и Ольгу возьмет на воспитание баронесса Амалия-Мальвида фон Мейзенбург, давняя приятельница А. И. Герцена. Эта немецкая писательница-феминистка, родившаяся в 1816 году, помимо сочинительства, занималась переводами с русского языка. Она, в частности, перевела «Прерванные рассказы» А. И. Герцена, а также повести Толстого «Детство», «Отрочество» и «Юность» (это, кстати, будет первой публикацией Льва Николаевича за рубежом). Любя девочек по-матерински, баронесса фон Мейзенбург, однако, отдалит их от отца и сделает из них настоящих иностранок.

Н. А. Тучкова-Огарева описывает дочерей А. И. Герцена так:

«Меньшая, смуглая девочка лет пяти, с правильными чертами лица, казалась живою и избалованною; старшая, лет одиннадцати, напоминала несколько мать темно-серыми глазами, формой крутого лба и густыми бровями и волосами, хотя цвет их был много светлее, чем цвет волос ее матери. В выражении лица было что-то несмелое, сиротское. Она не могла почти выражаться по-русски и потому стеснялась говорить».

Было у А. И. Герцена и трое детей от Натальи Тучковой-Огаревой. При этом все они (дочь Лиза, а также близнецы Елена и Алексей) официально считались детьми Н. П. Огарева.

Судьба этих детей сложилась трагически. Близнецы Елена и Алексей умерли от дифтерии: дочь — в ночь с 3 на 4 декабря, а сын — 11 декабря 1864 года. 16 марта 1865 года А. И. Герцен приехал в Париж, чтобы организовать перевозку останков детей с Монмартрского кладбища в Ниццу.

28 марта 1865 года он писал дочерям Тате и Ольге:

«Третьего дня в Ницце схоронили детей, и я в первый раз видел памятник. Он хорош, но жаль, что срубили деревья. Возле самого памятника положили два алых гробика, покрывши их цветами… Вас недоставало, Огарева недоставало — и тепла. Здесь тоже холодно — и это как-то дурно действует на нервы. До 15 апреля, вероятно, мы пробудем здесь, потом в Женеву. Очень досадно, что нет места вне Англии и Швейцарии, где бы можно постоянно жить, но следует покориться необходимости и делу».

Елена и Алексей, умершие в трехлетием возрасте, были похоронены в Ницце «возле самой Natalie». Памятник ей, который А. И. Герцен оценил как «очень хороший», был поставлен по проекту архитектора Я. В. Даля.

Н. А. Тучкова-Огарева вспоминает:

«Меня тянуло опять в Ниццу к свежим могилам. Герцен очень любил южную природу; вдобавок в Ницце у него было много дорогих воспоминаний и могила, которую он никогда не забывал».

Относительно того, чем занимался в Ницце А. И. Герцен, Н. А. Тучкова-Огарева рассказывает следующее:

«В Ницце он писал много, никто ему не мешал, ходил читать газеты к Висконти, после обеда любил гулять вдвоем с моей дочерью, а иногда брал ее в театр, забавлялся ее выходками, меткими замечаниями, умом. Тогда он писал для «Недели» статьи под названием «Скуки ради». Его тешило, что он пишет и печатает в России. Он любил читать написанное перед отправкой».

Вскоре А. И. Герцен был в очередной раз вызван в Женеву, а потом вновь вернулся в столь любимую им Ниццу, к столь дорогой для него могиле.

Здесь же, в этой могиле, кстати сказать, вскоре найдет покой и мятущаяся душа его дочери Лизы. Эта девушка покончит с собой во Флоренции, семнадцати лет от роду. В 1874 году она познакомится там с респектабельным (и счастливо женатым) французским профессором Шарлем Летурно. Экзальтированная русская барышня смертельно в него влюбится. Love story с автором сочинений с характерными названиями «Эволюция морали», «Эволюция брака и семьи», «Физиология страстей», и т. п. завершится трагически — через год Лиза Огарева-Герцен, разлученная с предметом своей страсти, отравится хлороформом.

* * *

Последние годы жизни самого А. И. Герцена прошли преимущественно в Женеве, однако в 1869 году он вновь наведался в Ниццу.

В это время Н. П. Огарев остался в Женеве, и они продолжили общение друг с другом языком XIX века — посредством писем.

Следует отметить, что с того момента, когда молодая Наталья Тучкова-Огарева влюбилась в А. И. Герцена, уже прошло двенадцать лет, но их отношения все еще скрывались от посторонних.

В это трудно поверить, но Н. П. Огарев проявил в отношении своей изменницы-жены поразительное великодушие. При этом А. И. Герцен с тревогой наблюдал, каких больших усилий стоили его другу перенесенные им волнения.

Однако деликатный уход Н. П. Огарева из любовного треугольника не принес добрых плодов. С каждым прожитым вместе с А. И. Герценом годом требовательность Натальи Алексеевны росла, а вместе с этим росли раздражительность и неудовлетворенность. Александр Иванович понял, что жестоко ошибся, приняв свой порыв за любовь (сама Н. А. Тучкова-Огарева весьма точно назвала его чувство «вспышкой усталого сердца»), но было уже поздно что-либо изменить. Короче говоря, их союз не принес радости ни А. И. Герцену, ни самой Тучковой-Огаревой.

Н. П. Огарев с печалью и ужасом наблюдал за тем, как двое близких ему людей ранят и мучат друг друга.

Трое детей А. И. Герцена от первой жены находились с мачехой в разладе. Они относились к ней не просто недружелюбно, но иногда и откровенно враждебно. Они не желали понимать чувства отца и считали, что он дурно поступил в отношении своего друга Огарева. Положение только усложнял невыдержанный, эгоистический и резкий характер Натальи Алексеевны.

В 1869 году А. И. Герцен просил старшую дочь объяснить сестре то, что произошло. Он писал:

«Скажи ей, что никогда, ни одного дня не было лжи в отношении Огарева. Совсем напротив, ни одного обмана, ни одного объяснения не было с ним».

Поверить в это было невозможно, и сложившаяся ситуация выглядела насквозь ложной. От этого страдали все, больше всех — сама Наталья Алексеевна. Она просила А. И. Герцена узаконить их отношения, по крайней мере перестать скрывать происходящее от близких. Но тот все боялся дать «козырь» своим многочисленным врагам, которые не преминули бы поиздеваться над тем, что у издателей «Колокола» — «общая жена».

* * *

Итак, в 1869 году А. И. Герцен и Наталья Тучкова-Огарева перебрались в Ниццу. Вместе с ними там тогда находилась их дочь Лиза (тогда она еще была жива), которая все еще носила фамилию Огарева, но называла Александра Ивановича папой.

2 февраля 1869 года А. И. Герцен написал Н. П. Огареву:

«Обрывается все на мне. Что впереди — я издали не знаю и иду с завязанными глазами. Жизнь частная погублена, с этими элементами и не мне чета мастер ничего не слепит. Время идет, силы истощаются, пошлая старость у дверей».

Николай Платонович в это время уже увлекся «погибшим, но милым созданием» — англичанкой Мэри Сезерлэнд. Она была почти неграмотной. Вплоть до его смерти она вела хозяйство, ухаживала за ним, больным (он продолжал пить, участились эпилептические припадки), была его нянькой, возлюбленной, подругой. Н. П. Огарев к ее сыну Генри относился по-отцовски, и у них воспитывался незаконный сын Саши Герцена — первый внук А. И. Герцена — по прозвищу Туте.

Н. А. Тучкова-Огарева характеризует этого ребенка так:

«Маленький Туте был хорошо одарен, но упрям и капризен до невероятности».

Мальчик этот был сыном А. А. Герцена и Шарлотты Гетсон, которая в начале июня 1867 года покончила с собой, бросившись в воды Женевского озера.

Н. А. Тучкова-Огарева излагает эту историю следующим образом:

«Наташа взяла на воспитание старшего сына своего брата, его звали Туте; это тот самый ребенок, о котором говорится иногда в письмах Герцена к Огареву и которого мать так трагически кончила свой недолгий век, бросившись в реку в том самом месте, где сливаются воды темно-синей Роны и белой Арвье. Это очень странное зрелище: эти реки долго текут рядом, сохраняя каждая свой цвет, и только позже сливаются совершенно. В Роне есть глубокие пещеры, туда прибило тело несчастной Шарлотты. Когда она приехала из Англии с маленьким Тутсом, ее поместили у Огарева в доме, но скоро Мэри стала ревновать ее к Огареву и к своему сыну Генри. Шарлотта любила Огарева, как отца; когда она услышала непонятные упреки от Огарева, она поняла, что ее очернила Мэри передним; она горько плакала в последний день, просила водки у Мэри, та дала, а вечером Шарлотта исчезла, это дало повод добродетельной Мэри распускать слух, что Шарлотта бросила ребенка на ее попечение и бежала с новым любовником, но Рона отомстила Мэри и оправдала несчастную жертву; через четыре года она выбросила из пещеры на поверхность вод тело Шарлотты, полиция вспомнила исчезновение молодой англичанки и пригласила Мэри посмотреть на свою жертву: на одной ноге была еще ботинка и в кармане связка ключей. Мэри признала ключи и останки покойницы. Неужели сердце ее не содрогнулось от недостойной клеветы».

Как видим, в рассказе Н. А. Тучковой-Огаревой главной виновницей смерти Шарлотты Гетсон выставлена Мэри Сезерлэнд. Выглядит этот рассказ весьма тенденциозным. Несомненно, главной причиной этой трагической смерти стало охлаждение к Шарлотте со стороны Саши Герцена.

В 1869 году Н. П. Огареву было пятьдесят шесть лет, а А. И. Герцену — пятьдесят семь лет. В XIX веке это считалось настоящей старостью.

Здоровье А. И. Герцена было совершенно разрушено: обострился начавшийся очень давно диабет, а это давало мучительные урологические осложнения. Хотелось лишь одного — покоя и устроенности. Как же тяжелы были выпавшие на его долю лихорадочные скитания последних лет — Париж, Ницца, Цюрих, Флоренция, Женева, Брюссель…

9 (21) января 1870 года А. И. Герцена не стало. Он был похоронен на парижском кладбище Пер-Лашез, однако позже, согласно его не единожды повторенным при жизни пожеланиям, его прах был перевезен в Ниццу и погребен рядом с могилой детей и его любимой Натали.

Его друг Н. П. Огарев после смерти А. И. Герцена жил в нужде и одиночестве. Он умер 31 мая (12 июня) 1877 года в небольшом английском городке Гринвиче, и лишь в 1966 году его останки были перевезены в Москву и похоронены на Новодевичьем кладбище.

Смерть разлучила двух друзей, поклявшихся однажды всегда быть вместе. А. И. Герцен, сыгравший столь значительную роль в истории освободительного движения в России, покоится очень далеко от своей родины. Над его могилой в Ницце сейчас можно увидеть прекрасный памятник, изображающий его стоящим во весь рост, с лицом, обращенным по направлению к России. Этот весьма символический памятник был выполнен скульптором П. П. Забелло, выпускником Санкт-Петербургской императорской академии художеств, много лет работавшим в Италии, главным образом, в Риме и Флоренции.

* * *

Дальнейшая судьба Натальи Тучковой-Огаревой сложилась поистине трагически. Сначала не стало А. И. Герцена, через несколько лет неожиданно покончила с собой ее дочь Лиза, в далеком Гринвиче на руках ненавистной ей женщины умирал Н. П. Огарев… И тогда она решила возвратиться на родину, к отцу.

Наталье Алексеевне было всего сорок семь лет, но ей казалось, что жизнь закончена, — так много мучительно тяжелого было пережито ею за двадцать лет, проведенных за границей. Все было в прошлом, и одновременно с этим впереди ее ждало еще более тридцати семи холодных и полных одиночества лет.

Все эти годы Н. А. Тучкова-Огарева жила лишь одними воспоминаниями. Она умерла 30 декабря 1913 (12 января) 1914 года в селе Старое Акшино Инсарского уезда Пензенской губернии, недалеко от того места, где родилась восемьдесят четыре года тому назад.


Глава шестая История любви светлейшей княгини Екатерины Долгорукой

Говоря о русских эмигрантах на Лазурном Берегу Франции, никак нельзя обойти вниманием одну удивительную женщину — речь идет о Екатерине Михайловне Долгорукой (или иначе — княгине Юрьевской), большой любви русского императора Александра II.

* * *

Александр Николаевич Романов, будущий российский император, появился на свет в апреле 1818 года. Тяжелые роды в целом закончились благополучно. По воспоминаниям современников, торжества по этому поводу были грандиозными: прогремел двести один пушечный выстрел, а праздничные столы, выставленные на Красной площади в Москве и Марсовом поле в Санкт-Петербурге, ломились от угощений.

Отец, император Николай I, мальчиком почти не занимался, и он рос под влиянием матери, императрицы Александры Федоровны (урожденной принцессы Фридерики-Шарлотты-Вильгельмины, дочери прусского короля Фридриха-Вильгельма III), воспитанной в сентиментально-немецких традициях и передавшей их сыну. Военным воспитанием Александра Николаевича руководил боевой офицер, умный и требовательный К. К. Мердер. Благодаря ему мальчик полюбил смотры, парады, военные праздники и сформировался как человек военный. По «плану учения», рассчитанному на двенадцать лет и составленному известным поэтом и философом В. А. Жуковским, целью преподавателей являлось «образование для добродетели», ибо «Его Высочеству нужно быть не ученым, а просвещенным». В результате будущий император получил разностороннее образование: владел пятью языками, знал историю, географию, математику, естествознание и философию. Кроме того, наследнику прочитали специальные курсы государственный советник и умнейший человек граф М. М. Сперанский, министр финансов Е. Ф. Канкрин и военный историк и теоретик Антуан-Анри Жомини.

Так уж получилось, что отец, поклонник военщины, позаботился о жестком воспитании Александра, но тот все равно гораздо более унаследовал характер своей матери. Он рос мальчиком мягким и чувствительным, а твердость и непреклонная властность, присущие Николаю Павловичу, так и не стали отличительными чертами его сына. К тому же и В. А. Жуковский, милейший человек, вел учебно-воспитательную работу, направленную на то, чтобы внушить Александру «религию сердца». Как же дорого она ему впоследствии обошлась!

В 1838 году Александр отправился в путешествие по Европе. Он побывал в Дании, Германии, Италии, Австрии и Англии. Из всех стран, которые он посетил, ему больше всего понравилась Италия, где он мечтал поселиться в гостинице и жить, наслаждаясь тишиной и безоблачным синим небом. Родственники в Германии окружили будущего императора искренней заботой и любовью. В Гессен-Дармштадте в опере он познакомился с младшей дочерью герцога Людвига II, четырнадцатилетней девушкой, почти девочкой, с длинным именем Максимилиана-Вильгельмина-Августа-София-Мария. Дочь герцога поразила Александра своей красотой и грацией. После представления он принял приглашение к ужину, много разговаривал, смеялся и, вместо того чтобы спешить с отъездом, согласился остаться позавтракать. За эти часы Мария совершенно очаровала царевича и, отправляясь спать, он сказал сопровождавшим его адъютантам Каверину и Орлову:

— Вот девушка, о которой я мечтал всю жизнь. Я женюсь только на ней.

Он тут же написал отцу и матери, прося у них позволения сделать предложение юной принцессе Гессен-Дармштадтской. Родители согласились, и двадцатилетний Александр отметил это следующей записью в своем дневнике:

«Единственное мое желание — обрести достойную подругу, которая бы украсила мой семейный очаг и доставила высшее счастье на земле — счастье супруга и отца».

Однако венчание Александра с юной принцессой было отложено до 16 апреля 1841 года. В который уже раз русский императорский дом вступал в родственно-брачные отношения с Германией, а это требовало соблюдения определенных процедур. Что же представлял собой в то время молодой жених? Маркиз Астольф де Кюстин описывает его так:

«Выражение его глаз — доброта. Это в полном смысле слова — государь. Вид его скромен без робости. Превосходно воспитан. Его движения полны грации. Он прекраснейший образец государей из всех, когда-либо мною виденных».

Внешний облик Александра запечатлел и американский дипломат, секретарь посла А. Уайт:

«Он был, как все Романовы, красив и держался с большим достоинством».

Приятную внешность Александра Николаевича отмечали практически все писавшие о нем.


Императрица Мария Александровна. Художник Ф.-К. Винтерхальтер

А кто же претендовал на роль русской императрицы? Типичное описание принцессы Гессен-Дармштадтской таково:

«Кукольное личико с овечьими глазами».

А. Ф. Тютчева, дочь известного русского поэта, бывшая фрейлиной жены Александра II, описывает ее более деликатно:

«Несмотря на высокий рост и стройность, она была такая худенькая и хрупкая, что не производила на первый взгляд впечатления красавицы… Черты ее не были правильны. Прекрасны были ее чудные волосы, ее нежный цвет лица, ее большие голубые, немного навыкате глаза, смотревшие кротко и проникновенно… Это, прежде всего, была душа чрезвычайно искренняя и глубоко религиозная».

А вот автор исторических романов В. С. Пикуль характеризует ее внешность так:

«Мария Александровна (родом из Гессенского дома) была женщиной некрасивой и тихой, как амбарный мышонок».

Конечно, внешность очень часто бывает обманчива, однако еще великая мадам де Сталь замечала, что «внешность женщины, каковы бы ни были сила и широта ее ума, какова бы ни была важность предметов, которыми она занимается, всегда будет или помощником или препятствием в истории ее жизни». И оспорить это утверждение практически невозможно.

* * *

Александр женился на гессен-дармштадтской принцессе Марии, когда ему было двадцать три года. Он просто сгорал от любви и несколько лет чувствовал себя вполне счастливым. Однако затем по настоянию врачей его жена начала уклоняться от выполнения супружеских обязанностей. У нее начал развиваться туберкулез, спровоцированный промозглым петербургским климатом и частыми родами (всего результатом этой горячей любви стало восемь детей). В 1860 году, когда она родила последнего ребенка, ей исполнилось тридцать шесть лет, и болезнь эта уже ни для кого не составляла секрета. Придворные шептались по углам, что она страшно похудела, превратилась почти в скелет, покрытый толстым слоем румян и пудры. Обстановка вокруг нее изменилась, что было связано главным образом с тем, что и Александр охладел к жене.

Это было видно невооруженным глазом, и совершенно очевидно, что к моменту встречи Александра с Екатериной его брак с Марией давно представлял собой руины. И дело здесь не только в том, что жена перестала быть для него возбуждавшей желание женщиной. С тех пор как Александр Николаевич в 1855 году вступил на престол, Мария, ставшая императрицей Марией Александровной,[15] оказалась в плену неизменного придворного этикета, сделалась рабой привычек и ритуалов, а это не могло не раздражать. Конечно, этикет — это прекрасно, но в определенных обстоятельствах, и этими обстоятельствами уж точно не являются личные отношения между мужчиной и женщиной.

Но императрица, похоже, этого не понимала. Рассказывают, например, что в 1867 году в Ницце, где умирал царевич Николай, она целую неделю не могла навестить умирающего сына только потому, что время послеобеденного сна Николая изменилось и стало совпадать со временем ее прогулки. А перенести прогулку на другое время Мария Александровна ну никак не могла…

До поры до времени подобные потрясения (их первый ребенок умер еще в 1849 году) сближали венценосную чету. Однако случай с наследником Николаем стал переломным моментом, неким водоразделом в их отношениях. Великий князь Николай Александрович заболел вследствие то ли падения с лошади, то ли от удара об угол мраморного стола во время шутливой борьбы с принцем Лейхтенбергским. В первое время на ушиб позвоночника родные не обратили особого внимания, не замечая, что царевич начал худеть, а иногда не мог выпрямить спину и ходил немного сгорбленным. Когда болезнь стала очевидной, его отправили на лечение в Ниццу, где французские врачи и поставили роковой диагноз — туберкулез позвоночника. Когда состояние наследника стало критическим, на юг Франции прибыла царская чета с сыновьями Владимиром и Алексеем. Ситуация с прогулками императрицы возмутила тогда многих. Когда Марию Александровну спросили, почему нельзя совершать прогулки в другое время, та ответила:

— Это мне неудобно.

Между тем жизнь Александра Николаевича стала совсем другой. Начатые им реформы в стране сильно изменили его, он с головой погрузился в пучину проблем, которые не давали ему покоя ни днем, ни ночью. При этом император был одинок, так как Мария Александровна, занятая мелочными придворными делами, вечно больная и вечно унылая, и не думала помогать ему. Ну пусть не помогать, а хотя бы участвовать и поддерживать морально. Нет, не тот это был человек. Императрица осталась за пределами того мира, в котором жил теперь ее муж.

А что обычно происходит с мужчиной, оказавшимся в подобном положении? Естественно, он начинает искать понимания на стороне, и Александр Николаевич Романов не стал в этом исключением…

* * *

Мнительный, нервный и чувственный российский император начал поиски утешения, и при дворе сразу нашлось немало сводниц и сводников, которые бросились подбирать ему кандидаток в фаворитки. Александр Николаевич и сам не заметил, как стал настоящим ловеласом. Отказов практически не было. И если его отец, Николай I, развратничая, пытался сохранить хоть какие-то приличия, то Александр II делал это совершенно открыто. Девушек, соблазненных им, ему без особого труда удавалось выдать замуж, ведь придворные на этот счет особой брезгливостью и щепетильностью не отличались, а приданое всегда было вполне адекватным.

Одним из самых известных и сильных любовных увлечений Александра стала фрейлина Ольга Калиновская, вовсе не отличавшаяся красотой, но обладавшая вкрадчивостью и нежностью. Ее поспешили выдать за мужа ее же покойной сестры богатого польского магната графа Иринея Огиньского.

Среди любовниц Александра называют также княжну Александру Долгорукую (однофамилицу Екатерины Долгорукой), Замятину, Лабунскую, Макарову, Макову и даже знаменитую петербургскую блудницу Ванду Кароцци.

Донжуанские похождения мужа, естественно, быстро стали известны Марии Александровне (да он и не считал нужным их скрывать), и она кротко сносила обиду.

В своих «Воспоминаниях» историк и философ Б. Н. Чичерин пишет:

«Не поддаваясь влиянию мужчин, Александр II имел необыкновенную слабость к женщинам. В присутствии женщин он делался совершенно другим человеком».

По слухам, он переменил с полдюжины любовниц. Однако, даже приняв на веру этот «донжуанский список» императора, можно смело сказать, что практически все они были лишь мимолетными увлечениями, попытками панического бегства от дворцового одиночества, не принесшими ему никакого облегчения. Мимолетные романы совершенно не затрагивали сердца императора и не давали успокоения его душе. Он не был «юбочником» и искал не удовлетворения своих прихотей, а глубокого, настоящего чувства. Ведь его брак с Марией Александровной уже давно превратился в обычный договор, заключенный сторонами для выполнения государственных обязанностей.

* * *

О том, когда состоялась первая встреча Александра II и Катеньки Долгорукой, мнения биографов расходятся. Одни утверждают, что это произошло в августе 1857 года, другие уверены, что это было двумя годами позже. В любом случае их первая встреча произошла случайно, и обстоятельства их знакомства таковы: император решил провести крупные маневры на Украине и принял приглашение князя и княгини Долгоруких посетить их имение Тепловку, расположенную в окрестностях Полтавы. Там-то он впервые и увидел дочь хозяев, как выяснится потом, свою настоящую и последнюю любовь.

Александру Николаевичу тогда было сорок лет, ей — на двадцать девять лет меньше.

Род Долгоруких вел свое начало от Рюриковичей, то есть был весьма знатным и состоял в отдаленном родстве с царской фамилией. Первой реальной исторической личностью в этом роду являлся князь Михаил Черниговский, замученный в Золотой Орде в 1248 году. Во времена более близкие и цивилизованные (в конце XVII — начале XVIII в.) самым заметным представителем рода Долгоруких стал князь Алексей — один из любимцев Петра I.

Отцом Катеньки был отставной капитан гвардии Михаил Долгорукий, а матерью — Вера Вишневская, одна из богатейших украинских помещиц. Правда, к концу 50-х годов XIX века богатство семейства Долгоруких было уже в прошлом.

Катеньке было тогда чуть больше десяти, но она очень хорошо запомнила этого большого, статного мужчину с пышными усами и ласковым взглядом. Он сидел на веранде после обеда, а она пробегала мимо. Он окликнул ее, спросив, кто она такая, а она важно ответила:

— Я — Екатерина Михайловна.

— А что ты ищешь здесь? — полюбопытствовал Александр Николаевич.

— Я хочу видеть императора, — чуть смутившись, призналась девочка.

Это рассмешило государя, и, как передает его биограф Морис Палеолог (в 1914–1917 гг. — посол Франции в России), он усадил ее на колени и некоторое время поболтал с нею. На следующий день, снова встретив девочку, император был поражен ее прирожденной грацией, прелестными манерами и большими глазами испуганной газели. Изысканно-любезно, как будто бы она была придворной дамой, он попросил ее показать ему сад. Они долго гуляли вместе. Катенька была в восторге и навсегда запомнила этот день.

Потом она вспоминала, в какой экстаз пришла от его «прекрасного лица, полного доброты и благожелательности», а он рассказывал, что запомнил ее детскую непосредственность и радость.

Но далеко не все биографы описывают их первую встречу так романтически. В частности, Ф. И. Гримберг в своей книге «Династия Романовых» утверждает:

«Заботливые родственники и друзья семьи буквально толкают юную девушку в объятия немолодого императора, устраивают «тайные» встречи и свидания».

Их можно понять. Князь Долгорукий, как это часто бывало с аристократами, в то время уже полностью разорился и судорожно искал способ поправить свои дела. Приглашение императора в Тепловку оказалось удачным ходом. Когда четыре года спустя Михаил Долгорукий умер, оставив кучу долгов, Александр И, дабы оградить его семью от настойчивых кредиторов, принял Тепловку под свою опеку и взял на себя расходы по воспитанию его шестерых детей: четверым братьям Долгоруким он посодействовал в поступлении в петербургские военные училища, а двум сестрам — в знаменитый Смольный институт. Обучение велось за счет государя.

Отметим, что эта мера не особенно помогла Долгоруким вернуть свое былое состояние. Вдова, княгиня Вера, переехала в Петербург, где купила весьма скромную квартирку на окраине города, это было все, что она могла себе позволить.

* * *

Итак, Катя и ее младшая сестра Мария были помещены в Смольный институт. Уже там девушки выделялась своей красотой. Старшая сестра была девушкой среднего роста, с изящной фигурой, изумительно нежной кожей и роскошными светло-каштановыми волосами. Лицо ее казалось словно выточенным из слоновой кости, а еще у нее были удивительно выразительные светлые глаза и красиво очерченный рот.

Император по традиции часто посещал Смольный (заведение находилось под патронажем императорской семьи) и, встретив здесь однажды девицу Долгорукую, узнал в ней ту самую милую девочку из Тепловки. Произошло это весной 1865 года, и Екатерине в ту пору уже было семнадцать лет.

После этого при каждом посещении Смольного (а они стали частыми) Александр II подолгу беседовал с ней, и было заметно, что он относится к ней по-особенному. Похоже, что красавица Екатерина сразила монарха, что называется, наповал.

Заметим, что девушке из провинции в Смольном было тоскливо и неуютно, а визиты Александра Николаевича, опекавшего ее на правах друга семьи, вносили в ее жизнь свет и радость. Об этом она писала в, своем дневнике:

«Несмотря на все заботы директрисы, я так и не смогла привыкнуть к этой жизни без семьи, среди чужих. Я потихоньку теряла здоровье. Император, узнав о нашем приезде в Смольный, навестил меня по-отечески; я была так счастлива его видеть, его визиты возвращали мне бодрость. Когда я болела, он навещал меня в лазарете. Его подчеркнутое внимание ко мне и его лицо, столь идеальное, проливали бальзам на мое детское сердце. Чем более я взрослела, тем более усиливался его культ у меня. Каждый раз как он приезжал, он посылал за мной и позволял мне идти с ним рядом. Он интересовался мною; я считала его покровителем, другом, обращалась к нему как к ангелу, зная, что он не откажет мне в покровительстве… Он посылал мне конфеты, и не могу описать, как я его обожала».

Как видим, ни о какой любви пока речи не шло. Скорее это было искреннее восхищение человеком, заменившим девушке непутевого отца.

* * *

После окончания Смольного института Екатерина поселилась у старшего брата на Бассейной.

Однажды весной Александр II встретил ее в Летнем саду. Она гуляла здесь в сопровождении горничной, а он тоже совершал свою традиционную утреннюю прогулку. Сама Екатерина описывает эту встречу так:

«Наконец мое заточение кончилось, и я вышла из Института… Совсем еще ребенок, я совершенно потеряла предмет своей привязанности, и лишь год спустя, по счастливой случайности, встретила императора 24 декабря 1865 года в Летнем саду. Он сначала не узнал меня… Этот день стал памятен для нас, ибо, ничего не говоря друг другу и, может быть, не понимая еще того, наши встречи определили нашу жизнь».

В тот день, не обращая внимания на прохожих, император долго гулял с Екатериной в одной из боковых аллей. Кончилась эта прогулка тем, что он, наговорив ей кучу изысканных комплиментов, чуть ли не признался в любви.

За этим последовали другие свидания. Они гуляли по аллеям Елагина острова, любовались его романтическими прудами, бродили по тенистым лесам в окрестностях Петергофа, и в конце концов всем стало ясно, что император откровенно «приударяет» за Долгорукой.

Александр II был ласков и нежен, смущая неопытную девушку откровенными комплиментами.

А надо сказать, что мать Екатерины, оставшаяся почти без средств, уже давно подталкивала ее к выгодному браку, справедливо полагая, что удачное замужество красавицы-дочери решило бы многие семейные проблемы. Из-за ее отказов женихам между матерью и дочерью происходили постоянные сцены. Самой Екатерине такого рода мысли были чужды, она не любила светские развлечения и не признавала ничьих ухаживаний. Как говорится, девушка она была серьезная и писала она обо всем этом так:

«Каждый бал удваивал мою печаль; светские увеселения были противны моему характеру, я любила уединение и серьезное чтение. Один молодой человек очень старался мне понравиться, но мысль о браке неважно с кем, без любви, казалась мне отвратительна, и он отступил перед моей холодностью».

И в отношениях с Александром, становившихся все более и более недвусмысленными, оборону девственной крепости княжна Долгорукая держала почти год. А Александр, обычно легко и быстро покорявший женщин, почти год не мог найти путь к ее сердцу.

Перелом в развитии их отношений случился 4 апреля 1866 года, в тот день, когда в Летнем саду в царя-реформатора, самого, пожалуй, либерального из всех российских самодержцев, выстрелил террорист Дмитрий Каракозов.

В тот день Александр, закончив обычную прогулку по Летнему саду, вышел за ворота, чтобы сесть в коляску. Неожиданно к нему подошел молодой человек, выхватил револьвер и направил прямо в грудь. Нападение было столь неожиданным, что должно было окончиться трагически, но стоявший неподалеку некий Осип Комиссаров успел ударить террориста по руке. Пуля пролетела мимо. Жандармы схватили покушавшегося и подвели к коляске императора.

— Ты поляк? — спросил Александр.

— Русский, — ответил террорист.

— Почему же ты стрелял в меня? — удивился император.

— Ты обманул народ, — отвечал тот, — обещал ему землю, да не дал.

Арестованного отвели в Третье отделение, а вскоре он был повешен на Смоленском поле.

Покушение такого рода было первым в русской истории и поэтому произвело на современников огромное впечатление. Очень глубоко случившееся потрясло и Екатерину. В своем дневнике она написала:

«В тот день я была в Летнем саду, император говорил со мной, как обычно, и спросил, когда я собираюсь навестить сестру в Смольном, и, когда я сказала, что отправлюсь туда сегодня же вечером, что она меня ждет, он заметил, что приедет туда, только чтобы меня увидеть. Он сделал ко мне несколько шагов, дразня меня моим детским видом, что меня рассердило, я же считала себя взрослой. До свидания, до вечера, сказал он мне и направился к решетчатым воротам, а я вышла через маленькую калитку возле канала.

По выходе я узнала, что в императора стреляли при выходе из сада. Эта новость потрясла меня настолько, что я заболела, я столько плакала, мысль, что такой ангел доброты имеет врагов, желающих его смерти, мучила меня. Этот день еще сильнее привязал меня к нему; я думала лишь о нем и хотела выразить ему свою радость и благодарность Богу, что он спасся от подобной смерти. Я была уверена, что он испытывает такую же потребность меня увидеть. Несмотря на волнения и дела, которыми он был занят днем, он вскоре после меня приехал в институт. Эта встреча стала лучшим доказательством, что мы любим друг друга.

Вернувшись домой, я очень долго плакала, так я была растрогана видеть его счастливым от встречи со мной, и после долгих раздумий решила, что сердце мое принадлежит ему».

Как видим, любовь приходит и уходит, независимо от нашей воли, и порой для ее вспышки оказывается необходимым выстрел террориста из подпольной группы. Как говорится, что имеем, не храним, а по-настоящему что-то ценить мы начинаем только при риске это потерять.

После неудавшегося покушения их прогулки возобновились, но все уже было не так, как раньше. О своих ощущениях Екатерина писала:

«Я имела счастье вновь его увидеть 1 июля. Он был на коне, и никогда я не забуду его радость при встрече. В тот день мы впервые оказались наедине и решили не прятать то, что нас переполняло, счастливые от возможности любить друг друга. Я объявила ему, что отказываюсь от всего, чтобы посвятить себя любви к нему, и что не могу больше бороться с этим чувством. Бог свидетель невинности нашей встречи, которая стала истинным отдохновением для нас, забывших целый свет ради чувств, внушенных Богом. Как чиста была беседа в те часы, что мы провели вместе. А я, еще не знавшая жизни, невинная душой, не понимала, что другой мужчина в подобных обстоятельствах мог бы воспользоваться моей невинностью, но он вел себя со мной с честностью и благородством человека, любящего и уважающего женщину, обращался со мной, как со священным предметом, без всякого иного чувства — это так благородно и прекрасно! С того дня мы каждый день встречались, сумасшедшие от счастья любить и понимать друг друга всецело. Увы! Радость всегда недолга. Он сообщил однажды, что должен ехать в Москву на несколько дней, а затем переехать в Царское Село. Для меня это было ужасным горем, и кошмар разлуки стал пыткой».

* * *

Даже самые неприступные крепости иной раз сдаются. Весной того же 1866 года умерла мать Екатерины Долгорукой. Страшась одиночества, она всем сердцем потянулась к Александру, который по возрасту годился ей в отцы. И вот летом 1866 года в одном из дворцов Петергофа княжна наконец уступила Александру И. Потом она весьма элегантно выразила то, что с ними произошло:

«Я отдала ему с радостью единственную связь, которой нам еще недоставало, которая при таком обожании была счастьем».

Дело было так. В июне 1866 года в Петергофе праздновалась очередная годовщина свадьбы Николая I и Александры Федоровны. В трех верстах от главного Петергофского дворца находился небольшой замок Бельведер, покои которого предоставили гостям праздника. Сюда и привезли ночевать Екатерину Долгорукую, и здесь-то она впервые отдалась императору. В ту же ночь он сказал ей:

— Сейчас я, увы, несвободен, но при первой же возможности я женюсь на тебе, ибо отныне я считаю тебя своей женой перед Богом, и я никогда тебя не покину.

Заметим, что «стать свободным» Александр мог только после смерти своей законной жены, императрицы Марии Александровны, тогда уже часто хворавшей. Так что клятва его, которую он обязательно сдержит, звучала как-то жутковато.

Об этом событии Екатерина писала так:

«26 августа мы провели памятный день. Он поклялся мне перед образом, что привязан ко мне навсегда и единственная его мечта — жениться на мне, если когда-нибудь он станет свободен. Он потребовал от меня такой же клятвы, которую я дала с радостью».

К тому времени она уже была фрейлиной императрицы Марии Александровны, хотя фрейлинских обязанностей почти не исполняла (императрице тяжело было видеть эту красивую девушку подле себя). Постепенно регулярные встречи с влюбленным монархом сделали свое дело. Екатерина стала привыкать к императору, начала позволять себе видеть в нем не только владыку, но и приятного мужчину, встречала его улыбкой, перестала дичиться.

В то время ему было сорок семь лет, и он оставался еще очень привлекательным мужчиной, находившимся в самом расцвете зрелости. Во всяком случае, французский писатель-романтик Теофиль Готье, побывавший в эти годы в России, оставил следующий портрет императора:

«Александр II был одет в тот вечер в изящный восточный костюм, выделявший его высокую стройную фигуру. Он был одет в белую куртку, украшенную золотыми позументами, спускавшимися до бедер… Волосы государя коротко острижены и хорошо обрамляли высокий красивый лоб. Черты лица изумительно правильны и кажутся высеченными художником. Голубые глаза особенно выделяются благодаря коричневому цвету лица, обветренному во время долгих путешествий. Очертания рта так тонки и определенны, что напоминают греческую скульптуру. Выражение лица, величественно спокойное и мягкое, время от времени украшается милостивой улыбкой».

Мы уже знаем, что Александр II не был «юбочником». Он искал настоящего чувства, и в этом чувстве его привлекали не столько высокий романтизм или острые ощущения, сколько желание обрести подлинный покой, тихий и прочный семейный очаг.

Много месяцев он провел в «осаде», во время которой Екатерине даже удавалось избегать их встреч. Но однажды их взгляды встретились, она вздрогнула от внезапного сердечного потрясения и словно переродилась. Случился «памятный день». Она полюбила Александра то ли от жалости и сострадания к влюбленному в нее взрослому человеку, то ли потому, что просто пришло время влюбиться и ей. Причем чувство ее вдруг оказалось настолько сильным и всепоглощающим, что она не понимала, как могла противиться ему в течение целого года, как не полюбила этого человека раньше.

* * *

По свидетельству графини А. А. Толстой, при дворе все сначала приняли новый роман императора за очередное увлечение. В своих «Записках фрейлины» она пишет:

«Я не приняла в расчет, что его преклонный возраст увеличивал опасность, но более всего я не учла того, что девица, на которую он обратил свой взор, была совсем иного пошиба, чем те, кем он увлекался прежде… Хотя все и видели зарождение нового увлечения, но ничуть не обеспокоились, даже самые приближенные к императору лица не предполагали серьезного оборота дела. Напротив, все были весьма далеки от подозрения, что он способен на настоящую любовную интригу; роман, зревший в тайне. Видели лишь происходившее на глазах — прогулки с частыми, как бы случайными встречами, переглядывания в театральных ложах и т. д. и т. п. Говорили, что княжна преследует императора, но никто пока не знал, что они видятся не только на публике, но и в других местах, — между прочим, у ее брата князя Михаила Долгорукого, женатого на итальянке».

Все изменилось, когда Александр II вручил Екатерине ключ от своих апартаментов в Зимнем дворце. С этого дня ничто не могло помешать им любить друг друга. Три-четыре раза в неделю Екатерина тайно приходила в Зимний дворец, собственным ключом открывала низенькую дверь и проникала в уединенную комнату первого этажа, некогда служившую кабинетом императора Николая I. Отсюда по потайной лестнице, ведущей в царские апартаменты, она поднималась на второй этаж и, трепещущая то ли от страха, то ли от предвкушения встречи, оказывалась в объятиях своего возлюбленного.

Как разгневался бы император Николай I, если бы увидел, что его сын Александр, как будто в насмешку над ним, хранителем семейной морали, избрал местом любовных встреч именно его комнаты! Николай считал, что морганатические браки оскверняют трон. Да и сам Александр в 1865 году, незадолго до начала своего романа, поучал своего сына Сашу (будущего императора Александра III): «Не давай разрешения на морганатические браки в твоей семье — это расшатывает трон… В нашей семье не было ничего серьезней гостинных интрижек».

Но теперь все было иначе. Биограф Александра пишет, что «эта поздняя страсть обратилась в главный импульс его жизни: она подавила обязанности супруга и отца, оказала влияние на решение основных политических вопросов, подчинила его совесть и все его существование вплоть до самой смерти».

Что же произошло с ним? Чем так покорила государя эта молоденькая провинциалка?

Возможно, именно своей юной невинной чистотой. Действительно, Екатерина долго не понимала, как же можно вступать в какие-то отношения без любви. И потом, ведь перед ней был сам государь, особа священная… Словом, в отличие от других женщин, она не сразу поддалась его чарам. Удивленный таким упорством девицы, император вдруг всерьез ею заинтересовался, взглянул на нее другими глазами и увидел в ней человека, личность… И тогда он увлекся ею всерьез, стал, как юный корнет, искать с ней свиданий в парках и иных уединенных местах, тронул ее какой-то своей внутренней беззащитностью и постепенно завоевал ее любовь.

* * *
Екатерина Долгорукая. 1867 г.

Когда княжна Долгорукая, смущенно оглядываясь и прикрывая стыдливо лицо, стала регулярно появляться у императора, придворные, посвященные в тайны царских покоев, зашушукались. Слухи быстро дошли до родственников княжны, и те поспешили увезти ее в Неаполь. Как любил повторять Наполеон, единственная возможная победа над любовью — это бегство, и родственники сочли, что лучше будет увезти Екатерину куда подальше. Как говорится, от греха. Да, они мечтали о замужестве княжны, но император… И это при живой императрице… Скандал никому не пошел бы на пользу.

Старший брат Екатерины был женат на прекрасной неаполитанке маркизе де Черчемаджиоре. Узнав о скандальной связи своей золовки с государем, та поспешила увезти ее в Италию. Екатерина была в отчаянии. Но император, заботясь о ее репутации, тоже советовал ехать — и плакал. Перед отъездом снова были взаимные клятвы, а потом пошла интенсивная переписка, которая в целом, по подсчетам биографов, насчитывает около шести тысяч посланий, начиная с обстоятельных писем и кончая маленькими записками.

Вот, например, что писал Александр Екатерине из Петербурга 6 марта 1867 года:

«Весь день был так занят, что только сейчас могу наконец приступить к любимому моему занятию. В мыслях я ни на мгновение не покидал мою обожаемую шалунью и, встав, первым делом поспешил со страстью к любезной карточке, полученной вчера вечером. Не могу наглядеться на нее, и мне бы хотелось броситься на моего Ангела, прижать его крепко к моему сердцу и расцеловать его всего и везде. Видишь, как я тебя люблю, моя дорогая, страстно и упоенно, и мне кажется, что после нашего грустного расставания мое чувство только растет день ото дня. Вот уж точно я тобою только и дышу, и все мысли мои, где бы я ни был и что бы я ни делал, постоянно с тобою и не покидают тебя ни на минуту. Все утро прошло за работой и приемами. Только к трем часам смог выйти, чтобы сначала сделать свою скучную прогулку, впрочем, более приятную благодаря погоде, солнце и до семи градусов тепла. Но ты не можешь себе представить, насколько все эти лица, которые я вынужден видеть каждодневно, мне прискучили. Страх как надоели! Потом я отправился навестить старшего сына… От него мы пошли с его женой в Екатерининский институт, что я им давно обещал… Но ты знаешь, душа моя, почему сердце мое больше лежит к Смольному. Во-первых, потому, что, бывало, я там тебя видел, а во-вторых, теперь там твоя милая сестра, которая нас так любит обоих. Ты ведь поймешь, дорогая, как мне не терпится туда заглянуть, особенно сейчас, когда я знаю, что твоя сестра должна передать мне твое письмо. Для меня настоящая пытка обязанность откладывать этот счастливый момент исключительно из осторожности, чтобы не возбудить внимания слишком частыми визитами. Так все происходит на этом свете, большую часть времени приходится делать противоположное тому, что на самом деле хочется. А в особенности, к несчастию, мы можем прилагать это к нам. Надеюсь, когда-нибудь Бог нам воздаст за все жертвы, какие мы должны приносить сейчас одну за другой. Девицы в Екатерининском институте очень мило пропели несколько вещей, затем мы присутствовали при их обеде, а при отъезде они сбежались к моей невестке и ко мне, и каждая хотела поцеловать наши руки, так что просто пришлось бороться. В Смольном, слава Богу, до этого еще никогда не доходило.

К обеду было несколько человек, остаток вечера я провел за работой, на полчаса прервавшись для чая и небольшой прогулки в санях при великолепном лунном свете, с которой я только что вернулся. Буду теперь читать Евангелие 21-ю главу Деяний Апостолов, помолюсь за тебя и лягу спать, мысленно прижимая тебя, мое все, к твоему сердцу. Люблю тебя, душа моя, без памяти и счастлив, что принадлежу тебе навсегда».

Всем известно, что препятствия лишь разжигают любовь, вот и поездка Екатерины в Италию только еще больше разожгла ее безумную страсть. Страдал от разлуки и Александр. Вот что писала об этом Екатерина:

«Бедный император был как неприкаянный, его письма были полны грусти, и моральное состояние сказывалось на его здоровье: у него появилась бессонница, он худел. От разлуки он сделался безумно грустен».

* * *

В 1867 году Наполеон III пригласил русского императора посетить Парижскую Всемирную выставку. Визит Александра во Францию не планировался, к тому же он был опасен, поскольку в Париже осело много поляков, покинувших родину после неудачного восстания 1863 года.

Однако уже в июне 1867 года Александр прибыл в столицу Франции. Узнав об этом, примчалась туда и Екатерина, и французская полиция, бдительно следившая за безопасностью русского высокого гостя, начала аккуратно фиксировать его ежедневные тайные свидания, ставя о них в известность своего монарха.

А вот что рассказывает об этом шеф русских жандармов и начальник Третьего отделения граф П. А. Шувалов, который имел в своем распоряжении все возможности для того, чтобы быть максимально осведомленным о передвижениях своего императора:

«В первый же день нашего приезда в Париж государь отправился в оперу, но пробыл там недолго, найдя, что спектакль скучен. Мы вернулись вместе с ним в Елисейский дворец, довольные, что можем наконец отдохнуть после трудного дня. Между одиннадцатью часами и полуночью император постучал в дверь графа Адлерберга. «Я прогуляюсь пешком, — сказал он, — сопровождать меня не нужно, я обойдусь сам, но прошу, дорогой, дать мне немного денег». — «Сколько нужно?» — «Даже не знаю, может быть, сотню тысяч франков?»

Адлерберг тут же сообщил мне об этом странном случае, и, поскольку в моем распоряжении находились мои собственные агенты (не говоря уже о французской полиции), которые должны были издали следовать за государем, куда бы он ни направлялся, я остался почти спокоен. Мы вернулись в свои комнаты, конечно, позабыв о сне, ожидая с минуты на минуту возвращения императора. Но когда пробило полночь, потом час и два, а он не появлялся, меня охватило беспокойство, я побежал к Адлербергу и застал его тоже встревоженным. Самые страшные предположения промелькнули у нас в душе.

Полицейские агенты, которым было поручено вести наблюдение за императором очень деликатно, могли упустить его из виду, а он, плохо зная расположение парижских улиц, легко мог заблудиться и потерять дорогу в Елисейский дворец. Словом, мысль об императоре, одиноком в столь поздний час на улице со ста тысячами франков в кармане, заставила нас пережить кошмарные часы. Предположение, что он мог быть у кого-то в гостях, даже не пришло нам в голову; как видите, это доназывает наше полное неведение относительно главных мотивов его поступков.

Наконец, в три часа ночи он вернулся, даже не догадываясь, что мы бодрствовали в его ожидании. Что же произошло с ним этой ночью? Выйдя на улицу, император нанял фиакр, нагнулся под фонарем, прочитал какой-то адрес, по которому велел извозчику вести его на улицу Рампар, номер такой-то. Прибыв на место, сошел с фиакра и прошел через ворота во двор дома. Он отсутствовал примерно минут двадцать, в течение которых полицейские с удивлением наблюдали, как он безуспешно возился с воротами. Император не знал, что нужно было потянуть за веревку, чтобы дверь открылась, и оказался в ловушке. К счастью, агент, занимавшийся наблюдением, сообразил, в чем дело. Толкнув ворота, он быстро прошел в глубь двора мимо императора, как бы не обращая на него внимания, и таким образом дал возможность императору выйти. Извозчик ошибся номером, и дом, указанный императором, оказался в двух шагах. На этот раз он вошел туда беспрепятственно».

При встрече Александр сказал Екатерине:

— Все время, проведенное тобой в Неаполе, я не желал приблизиться ни к одной женщине.

Теперь вновь ничто не могло помешать их любви. Они встречались в Елисейском дворце, где поселился Александр и где тоже было немало потайных лестниц и комнат. Сама Екатерина жила в скромной гостинице, а по вечерам через потайную калитку на улице Габриэль и авеню Мариньи приходила к своему возлюбленному. Она была счастлива и писала:

«Как лихорадочно ждали мы этой минуты счастья после пяти месяцев мучений. Наконец настал счастливый день, и мы поспешили в объятия друг друга».

В оставшееся от любовных свиданий время Александр все же встречался с Наполеоном III и императрицей Евгенией, сильно заинтересованными в сближении с Россией. Но тут на Александра снова было совершено покушение, на этот раз польский эмигрант Антон Березовский стрелял в него, когда он ехал в карете с Наполеоном III. Но и на этот раз горе-террорист промахнулся. После этого приближенные Александра постарались ускорить его отъезд из небезопасной Франции.

И вновь последовала вынужденная разлука, о которой Екатерина писала:

«Увы! Мы вновь должны были расстаться на многие месяцы — после такого счастья это было ужасающе. На этот раз я видела, что он безутешен и мысль покинуть меня сводит его с ума, тем более что я не знала, что будет. Я видела, что он будто бы тайком от меня обдумывает какое-то решение. Позднее он признался, что, обезумев от отчаяния, решился уехать со мной в Америку и не возвращаться более в Россию, что мысль страдать вдали от меня для него невыносима. Единственное, что его остановило, — это тягостные обстоятельства, которые бы от этого последовали для меня из-за людской злобы. Один Бог ведает, в каком состоянии мы были; с того времени я не переставала кашлять, совершенно ослабла и слегла. Врачи послали меня на курс лечения, от которого стало только хуже… Он был в сходном состоянии и жил лишь моими письмами, а его были для меня единственным утешением. Мы жили лишь надеждой встретиться в сентябре в Петербурге».

А вот еще одна из ее записей:

«Мои родители объявили, что они решили не возвращаться в Россию, — для меня это был слишком жестокий удар… Я немедленно телеграфировала ему, спрашивая, что мне делать, и получила категорический ответ: в таком случае возвращаться одной, а что касается моего устройства — он позаботится. Я поспешила к родителям и заявила, что уезжаю завтра же, что желаю им счастья, но сама лучше умру, чем буду вести это бродячее существование. Они все поняли, и при виде моей энергии поехали со мной. Император был потрясен моим болезненным состоянием, но состояние духа помогло мне… Часы, что мы проводили вместе, всегда казались нам слишком краткими, но счастье разделять радость и счастье было нашей жизнью. Его труды приносили ему столько разочарований! Дела не всегда шли так, как ему хотелось; он всегда все рассказывал мне и испытывал некоторое облегчение от того, что есть существо, которое его понимает во всем и интересуется его мыслями. Какой контраст со всеми этими придворными комедиантами».

Как же все это красиво, как возвышенно… Но страсти страстями, а это был роман не с кем-нибудь, а с царственной особой. Это маленькие люди могут позволить себе делать глупости; великие люди совершают ошибки.

* * *

И вот настал день, когда Екатерина Михайловна Долгорукая почувствовала себя беременной. Александр II был, надо прямо сказать, несколько ошеломлен. Неужели он чего-то опасался? Да, конечно, и прежде всего — злословия по поводу его адюльтера. Но не меньше этого его беспокоило другое. Он боялся, что пострадает при родах великолепная фигура Екатерины, равно как и весь ее облик, не говоря об угрозе смертельного исхода.

Любопытно, как сама Екатерина трактовала эту свою беременность. Она утверждала, что сложность их положения не позволяла, конечно же, иметь детей, но ее здоровье ухудшалось, и доктор заявил, что единственное, что ее спасет, — это родить. Далее же следовала такая версия:

«Император, никогда не думавший о себе, но все время обо мне, немедленно последовал указаниям врача, и девять месяцев спустя Бог послал нам сына».

Возможно, Екатерина в этом несколько слукавила, однако следует признать, что в те времена действительно имели место весьма причудливые медицинские идеи.

Едва почувствовав приближение родов, Екатерина, взяв с собой свою верную горничную, отправилась в карете в Зимний дворец. Проникнув туда, как обычно, через потайную дверь, она прилегла на диване в бывшем кабинете Николая I. В час ночи солдат, стоявший на часах у комнаты, где она находилась, разбудил Александра И. Бросились за доктором и повивальной бабкой. Однако доктор жил далеко, а состояние роженицы становилось все более тревожным. Александр Николаевич, бледный от волнения, держал ее за руки и нежно ободрял. Наконец прибыли доктор и повивальная бабка. К половине десятого утра Екатерина Михайловна разрешилась от бремени сыном.

Появившийся на свет мальчик оказался вполне здоров. Его назвали Георгием и поместили на воспитание в дом генерала Рылеева, начальника личной охраны царя. Здесь под присмотром жандармов, что не вызывало ни у кого подозрения, младенец находился первое время. Его поручили заботам русской кормилицы, а потом гувернантки-француженки.

Но шила, как известно, в мешке не утаишь. Первенец этой любви появился на свет в апреле 1872 года, а уже через две недели законные наследники престола заволновались. Они боялись, что незаконнорожденный когда-нибудь заявит о своих правах.

* * *

На следующий год у царя родилась дочь — Ольга. Увеличение числа незаконных отпрысков еще больше обеспокоило царственное семейство, но Александр Николаевич каждый раз впадал в страшный гнев при малейшем намеке на необходимость порвать эту связь. Вскоре у княжны Долгорукой родился и третий ребенок — дочь Екатерина.

Так уж вышло, что Екатерина Долгорукая ради любви к императору навсегда погубила свою репутацию, пожертвовала не только жизнью в свете с присущими ей развлечениями, но и вообще нормальной семейной жизнью. Когда же у них родились сын и две дочери, у нее появилась новая печаль: ее дети были незаконнорожденными «бастардами». Александр II очень гордился сыном, говорил со смехом, что в этом ребенке больше половины русской крови, а это такая редкость для дома Романовых…

* * *

Встречались Александр Николаевич и Екатерина ежедневно. При этом она жила очень уединенно, а если император куда уезжал, отправлялась за ним и селилась поблизости.

Начавшаяся русско-турецкая война на время разлучила влюбленных. Александр II находился в войсках. Но, не выдержав разлуки, они встретились в Кишиневе. Однако пришлось все же расстаться. Военные действия развивались молниеносно, и ставка императора была перенесена на болгарскую территорию. Находиться там было опасно для Екатерины Михайловны. В разлуке они каждодневно писали друг другу пылкие послания.

По возвращении с войны Александр Николаевич переселил Екатерину в Зимний дворец, в комнаты, расположенные над его апартаментами и соединенные с ними лестницей. Императорскую фамилию все это, разумеется, крайне возмущало, но Александр ничего и слышать не хотел. После испытаний и лишений Балканской войны он наслаждался теплом и заботой, которыми окружила его Екатерина Долгорукая. И он еще больше привязался к ней, сознавая, что она значит для него в этом мире. Всей душой он невольно стремился к единственному человеку, пожертвовавшему для него своей честью, светскими удовольствиями и успехами, к человеку, думающему о его счастье и окружившему его знаками страстного обожания.

* * *

Историк Л. М. Ляшенко пишет:

«Александр был обречен на одиночество. И, наверное, не случайно, что единственным человеком, с которым он пытался это одиночество разделить, с которым был свободным и откровенным до конца, стала Катя Долгорукая — глупенькая, предельно далекая от понимания государственных дел, но любящая и преданная беспредельно; ее Александр II, несомненно, воспринимал как часть самого себя».

Действительно, княжна Долгорукая сделалась для императора столь необходимой, что он и думать не хотел о расставании и никому не позволял не то что дурно обращаться, но и просто непочтительно отзываться о ней. Когда, например, ему донесли, что всесильный шеф жандармов граф П. А. Шувалов позволил себе сказать, что монарх находится под влиянием Долгорукой и назвал ее «девчонкой», тот немедленно отправился послом в Лондон, и его придворная карьера закончилась. Слухи и сплетни тут же поутихли.

Так они и жили, скрываясь ото всех и при этом у всех на виду. И хотя все негодовали на «дерзкую наложницу» императора (так Долгорукую тихим шепотом называли при дворе), Александр был уверен, что только она составляет счастье его жизни. Так Екатерина Долгорукая при живой императрице Марии Александровне фактически стала супругой императора; не фавориткой, а как бы «второй законной женой».

Парадоксально, но современники утверждают, что правящая императрица Мария Александровна была посвящена практически во все любовные похождения своего царственного супруга. Впрочем, она была больной женщиной и ничего не могла предложить ему…

Меж тем отношения между Александром II и Екатериной Долгорукой развивались все активнее. Уезжая в Крым, в Ливадию, император взял с собой и ее. Там, в Крыму, княжна Долгорукая поселилась в небольшом доме, и на все время пребывания Александра II на отдыхе Бьюк-Сарай стал приютом их любви. Александр Николаевич собственноручно посадил перед домом фиалки и любовно ухаживал за ними. Она, только она понимала его, утешала его израненную проблемами душу. И при этом она словно и не обращала внимания на то, что он — самодержец российский.

А в душе императора было неспокойно. Помимо проблем государственных, ее разрывало и то, что, безумно влюбленный в Екатерину Долгорукую, он сохранил подобие привязанности и к законной супруге Марии Александровне. О детях от этих женщин и говорить нечего. Он их всех любил и был озабочен их будущим.

* * *

Некоторые современники утверждали, что император смотрит на мир глазами Долгорукой, говорит ее словами. Но, похоже, дело обстояло гораздо сложнее. Александру II был нужен человек, который мог бы его выслушать, человек живой и сопереживающий ему. И любящая его Екатерина Долгорукая постепенно вошла в суть многих дел, которые волновали государя, выслушивала его, задавала вопросы, высказывала свое мнение.

Она стала его собеседницей, советчицей, его внутренним голосом. Если в чем-то император и повторял мысли Екатерины, то это были его же собственные мысли, услышанные ею. К тому же Долгорукая жила уединенно (вся семья, кроме сестры, от нее отвернулась), а значит, за ее спиной не стоял влиятельный клан алчных родственников-интриганов и хитроумных придворных сановников.

Действительно, Екатерина была вне интриг, и Александр спокойно мог доверять ей и делиться с ней своими мыслями. А еще с ней он впервые в жизни был окружен искренней и доброй женской заботой. Это может показаться странным, но житейский комфорт был незнаком Александру Николаевичу Романову до того дня, когда Бог послал ему эту любовь, изменившую его жизнь. У него не было ни семьи, ни друзей; почти все вокруг было лишь фальшью, комедией и корыстью. Казалось бы, император мог себе позволить все, что угодно. Стоило ему пошевелить рукой, и все было бы исполнено. Но он никогда никому не жаловался. Он мог легко переносить холод, и никто даже не давал себе труда позаботиться о том, чтобы избавить его от сквозняков. Его кровать была жесткая, как камень, а Екатерина заменила ее на кровать с пружинным матрасом, который его просто потряс. Она заботилась, чтобы постель каждый вечер согревали, и всесильный император бывал тронут до слез такими проявлениями внимания.

Екатерина никогда ничего не просила у императора, зато она утепляла его мундиры, следила за его лекарствами, жалела его и искренне восхищалась им. И он мог быть уверен, что за этим не кроется какая-то корысть.

С годами Александр и Екатерина становились все ближе и были в равной степени необходимы друг другу. Из многочисленных поездок Александр слал ей тысячи откровенных, искренних писем. Вот что, например, писал император с русско-турецкой войны:

«Господи, помоги нам окончить эту войну, обесславливающую Россию и христиан. Это крик сердца, который никто не поймет лучше тебя, мой кумир, мое сокровище, моя жизнь!»

А вот еще одно его письмо, написанное с войны 7 октября 1877 года:

«Курьер прибыл после обеда, и твое письмо… для меня как солнце. Да, я чувствую себя любимым, как никогда не осмеливался мечтать, и отвечаю тебе тем же из глубины души, чувствуя себя счастливым и гордым тем, что такой Ангел, как ты, владеет мною и что я принадлежу тебе навсегда. Надиктованное дорогим пупусей порадовало меня как обычно, привязанность, которую он нам выказывает с самого рождения, поистине трогательна. Храни Господь для нас его и Олю, чтобы оба продолжали быть нашей радостью».

На другой день, 8 октября 1877 года, он писал:

«Доброе утро, дорогой Ангел моей души, я спал хорошо и переполнен любовью и нежностью к тебе, моя обожаемая маленькая женушка… Ох! Как я вспоминаю наши славные послеобеденные часы, когда дети любили спускаться ко мне и рассказывать тебе о чем-нибудь, перед тем как выпить свое молоко. Меня так и тянет к вам. Дай нам Бог вернуться поскорее!»

Морис Палеолог свидетельствует:

«Александр Николаевич сумел создать из неопытной девушки упоительную возлюбленную. Она принадлежала ему всецело. Она отдала ему свою душу, ум, воображение, волю, чувства. Они без устали говорили друг с другом о своей любви».

Посвящал ее император и в сложные государственные вопросы, и в международные проблемы. И нередко понимавшая его сердцем Екатерина помогала найти правильное решение или подсказывала верный выход. Это говорит о том, что Александр II полностью доверял ей, более того, посвящал ее в государственные тайны, недоступные простым смертным.

Как ни странно, Александр II, находясь на вершине власти, искренне верил, что у него, как и у каждого человека, может быть своя закрытая от всех жизнь, свой недоступный для других частный мир. Но в этом он жестоко заблуждался: ведь всякий правитель живет в стеклянном доме, и каждый его шаг, жест, слово замечают, обсуждают, делают событием, облекают сплетнями.

Его связь с Екатериной Долгорукой вызвала страшное смятение и возмущение в семье. Особенно был удручен его наследник, цесаревич Александр. Он любил отца, не смел его открыто осуждать и одновременно мучительно переживал за мать. Естественно, что в его глазах Долгорукая была главной виновницей всех бед.

Как-то раз она присутствовала на придворном балу. Как только император покинул зал и уехал из дворца, Александр Александрович кинулся к оркестру и, к всеобщему изумлению, прервал бал в полном разгаре. Наследник не мог вынести даже мысли, что «эта женщина» может тут весело танцевать вместе с порядочными людьми.

Следует сказать, что роман императора разделил его окружение на два лагеря: сторонников Екатерины Долгорукой и сторонников наследника престола Александра Александровича. Императрица Мария Александровна страдала молча и ни во что не вмешивалась. При этом однажды она все же высказала свою позицию, заявив:

— Я прощаю оскорбления, нанесенные мне как монархине, но я не в силах простить тех мук, которые причиняют мне как супруге.

Мария Александровна мудро сместила акценты: не затрагивая династических проблем, которые касались всей страны (права ее детей на престол были для императрицы несомненны), она сделала упор на проблемах чисто семейных, бытовых, которые, по правилам хорошего тона, не подлежат обсуждению с посторонними.

Императрица Мария Федоровна

Зато «высший свет» гудел, как растревоженный улей. Он особенно строго осуждал наследника престола, великого князя Александра Александровича за то, что тот не решился выступить против отца, чтобы защитить интересы династии. Но, во-первых, цесаревич, как и его супруга, пытался протестовать. Однажды, сорвавшись, он выпалил, что не хочет общаться с «новым обществом», что Долгорукая «плохо воспитана» и ведет себя возмутительно. Александр II пришел в неописуемую ярость, начал кричать на сына, топать ногами и даже пригрозил выслать его из столицы. Чуть позже жена наследника великая княгиня Мария Федоровна открыто заявила императору, что не хочет иметь дела с его пассией, на что тот возмущенно ответил:

— Попрошу не забываться и помнить, что ты лишь первая из моих подданных!

Бунта в собственной семье император потерпеть не мог и был готов подавить его любыми средствами.

Однако это не могло изменить отношения родственников Александра II к его возлюбленной. Великая княгиня Мария Павловна в письме гессенскому принцу Александру сообщала:

«Она является на все семейные ужины, официальные или частные, а также присутствует на церковных службах в придворной церкви со всем двором. Мы должны принимать ее, а также делать ей визиты. Итак как княгиня весьма невоспитанна, и у нее нет ни такта, ни ума, вы можете себе представить, как всякое наше чувство просто топчется ногами, не щадится ничего».

В свою очередь, император неоднократно делал попытки объясниться с родней. В конце 70-х годов он писал сестре Ольге Николаевне (в замужестве королеве Вюртембергской), прекрасно понимая, что содержание его письма обязательно станет известно и остальным родственникам:

«Княжна Долгорукая, несмотря на свою молодость, предпочла отказаться от всех светских развлечений и удовольствий, имеющих обычно большую привлекательность для девушек ее возраста, и посвятила всю свою жизнь любви и заботам обо мне. Она имеет полное право на мою любовь, уважение и благодарность. Не видя буквально ничего, кроме своей единственной сестры, и не вмешиваясь ни в какие дела, несмотря на многочисленные происки тех, кто бесчестно пытался пользоваться ее именем, она живет только для меня, занимаясь воспитанием наших детей, которые до сих пор доставляли нам только радость».

В великосветских салонах все смелее раздавались голоса о том, что император устал, что он больше ничем не интересуется, кроме своей княжны Долгорукой, и ждет не дождется смерти императрицы, чтобы жениться на ней. А ее переезд в Зимний дворец называли скандалом на всю Европу.

В том, что Александр Николаевич, вынужденный метаться между императрицей, умиравшей от чахотки, и Екатериной Долгорукой, устал, можно было не сомневаться. Его здоровье ухудшилось, он часто плакал. Охлаждение к нему еще недавно преданных людей и всеобщая ненависть к княжне доставляли ему невыносимые страдания.

* * *

Это двусмысленно-фальшивое положение закончилось со смертью Марии Александровны. Императрица тихо скончалась в Зимнем дворце, в собственных апартаментах, в ночь со второго на третье июня 1880 года. Много лет она с необыкновенным достоинством и смирением несла свой крест, не устраивая скандалов и не упрекая неверного мужа даже тогда, когда, вернувшись с русско-турецкой войны в конце 1877 года, он поселил Долгорукую над своими покоями, так что государыня могла слышать, как над ее головой бегают побочные дети императора.

Государыня-императрица Мария Александровна совершила самый главный подвиг своей жизни — укрепила престол династии многочисленными наследниками. Благодаря ей на свет появились восемь венценосных детей: две дочери и шестеро сыновей. Судьба ссудила ей пережить двоих из них — дочь Александру и цесаревича Николая, умерших соответственно в 1849 и 1865 годах.

Основным делом ее жизни стало руководство огромным благотворительным ведомством Мариинских гимназий и воспитательных учреждений. Ей суждено было открыть первое в России отделение Красного Креста, ряд крупных военных госпиталей, бесчисленное количество приютов, богаделен и пансионов. При поддержке прогрессивной общественности она подготовила для императора несколько записок о реформе начального и женского образования в России. И, наконец, императрица при полной поддержке своего супруга основала крупнейший в Санкт-Петербурге и всей России театр и балетную школу, которую возглавила позднее Агриппина Яковлевна Ваганова (1879–1951). При этом и школа, и знаменитый театр полностью содержались на средства лично государыни и по настоянию Александра II носили ее имя.

Она все знала об отношениях своего супруга с Екатериной Долгорукой, так как была слишком умна для самообмана, но сделать ничего не могла… Или не хотела? Она страдала все четырнадцать лет этой скандально известной связи; страдала молча и не подавая вида, что это ее задевает. И в этом была своя гордость и своя щемящая боль. Не все это понимали и принимали.

Смерть пришла к ней во сне. Через шесть дней, согласно завещанию, как и все государыни дома Романовых, она была погребена в Петропавловском соборе Санкт-Петербурга. После ее кончины в шкатулке нашли письмо, адресованное мужу, в котором она благодарила его за все годы, проведенные вместе, и за подаренную ей новую жизнь. Много лет спустя ее сын Александр III, когда в одном разговоре упомянули о канонизации в России, воскликнул, что если кто-то и достоин причисления к лику святых, так это его мать!

* * *

После смерти императрицы Александр II не стал откладывать обустройства своих личных дел и спустя два месяца после пышных похорон законной супруги сочетался законным, хотя и тайным морганатическим (то есть неравнородным), браком с Екатериной Долгорукой.

Свое решение император принял, ни с кем не посоветовавшись, что было довольно неожиданным для приближенных. Но император не любил посвящать кого-либо в свои личные дела. Даже его самый близкий соратник министр двора граф Адлерберг узнал о намерении государя за два дня. В последний момент был извещен и придворный священник. Кроме них знали о предстоящем тайном и очень скромном венчании немногие.

Когда император объявил о своем решении графу Адлербергу, тот изменился в лице. Такого поворота событий не ожидал даже этот многоопытный человек, хорошо знавший императора.

— Что с тобой? — спросил у него Александр II.

Министр двора пробормотал:

— То, что мне сообщает Ваше Величество, так серьезно! Нельзя ли несколько отсрочить?

— Я жду уже четырнадцать лет. Четырнадцать лет тому назад я дал свое слово. И не буду ждать более ни одного дня.

Граф Адлерберг, набравшись храбрости, спросил:

— Сообщили ли вы, Ваше Величество, об этом Его Императорскому Высочеству, наследнику-цесаревичу?

— Нет, да он и в отъезде. Я скажу ему, когда он вернется, недели через две… Это не так спешно.

— Ваше Величество, он будет очень обижен этим… Бога ради, подождите его возвращения.

Ответ императора был короток и сух:

— Я государь и единственный судья своим поступкам.

Обряд венчания состоялся 6 июля 1880 года в небольшой комнате нижнего этажа Большого Царскосельского дворца у скромного алтаря походной церкви. Были приняты строжайшие меры к тому, чтобы никто из караульных солдат или офицеров, ни один дворцовый слуга не заподозрили о происходящем. Можно подумать, что речь шла о каком-то постыдном поступке, но, скорее всего, Александр II заботился о том, чтобы его родня не попыталась сорвать мероприятие. Император был одет в голубой гусарский мундир, невеста — в простое светлое платье. Венчал их протоиерей церкви Зимнего дворца Ксенофонт Никольский, а присутствовали на церемонии граф А. В. Адлерберг, генерал-адъютанты А. М. Рылеев и Э. Т. Баранов, сестра невесты Мария Михайловна и неизбывная мадемуазель Шебеко. Все они позже подверглись некому подобию остракизма со стороны так называемого «большого света».

Ей было тридцать два года, ему — шестьдесят два. Их отношения длились уже много лет, и император, женившись на Екатерине, все же выполнил свою клятву, которую дал ей когда-то: при первой возможности жениться на ней, ибо навеки считал ее женой своей перед Богом.

В день свадьбы он сказал:

— Четырнадцать лет я ждал этого дня и боюсь своего счастья. Только бы Бог не лишил меня его слишком рано…

Через несколько часов он издал тайный указ, объявляя о свершившемся и предписывая жене титул и фамилию Светлейшей княгини Юрьевской. Ту же фамилию получили и их дети, а также те, которые могут родиться впоследствии.

Племянник императора, великий князь Александр Михайлович, так описывал полуофициальное представление новой супруги императора его родне:

«Когда Государь вошел в столовую, где уже собралась вся семья, ведя под руку молодую супругу, все встали, а великие княгини присели в традиционном реверансе, но отводя глаза в сторону… Княгиня Юрьевская элегантно ответила реверансом и села на место императрицы Марии Александровны. Полюбопытствуя внимательно наблюдал за ней… Она была явно очень взволнованна… Часто она поворачивалась и слегка пожимала его руку. Ее усилия присоединиться к общему разговору встретили лишь вежливое молчание… Когда мы возвращались домой, моя мать сказала отцу: «Мне неважно, что ты думаешь или делаешь, я никогда не признаю эту наглую авантюристку».

После бракосочетания молодожены уехали в Крым. Их медовый месяц длился с августа по ноябрь. По возвращении в столицу Екатерина Михайловна поселилась в императорских апартаментах, а на ее банковский счет Александр II положил более трех миллионов рублей золотом. Казалось, император был совершенно счастлив…

* * *

Говорят, что он даже подумывал о том, чтобы короновать свою супругу, однако титул царицы, казавшийся столь близким и возможным, так и не стал для Екатерины реальностью.

Когда Екатерина Долгорукая стала Светлейшей княгиней Юрьевской, паника родственников Александра II еще более усилилась, ведь аналогичные титулы появились и у ее детей. Чем же это так напугало представителей клана Романовых? Что касается самой Екатерины Михайловны, то новый титул должен был напомнить всем об одном из предков Романовых, боярине начала XVI века Юрии Захарьине, а также о знаменитом Рюриковиче Юрии Долгоруком. Однако гораздо более важным этот указ оказался для детей Екатерины и Александра. Во-первых, император не хотел оставлять их на прежней фамилии, опасаясь, что после его кончины род Долгоруких от них отречется и они превратятся в бесфамильных «бастардов». Во-вторых, в указе названы Георгий Александрович и Ольга Александровна — здесь все дело в отчестве, в официальном признании того, что император является их отцом. С точки зрения родни Александра II, это уже становилось опасным.

Желая материально обеспечить свою жену и детей, у которых не было никакого личного состояния, император составил завещание. Согласно ему, положенная в банк от имени Александра II сумма в размере трех миллионов трехсот двух тысяч девятисот семидесяти рублей в процентных бумагах являлась собственностью его жены и их общих детей. В письме к своему сыну от первой жены, наследнику престола, будущему Александру III Александр II просил в случае его смерти быть покровителем и добрым советчиком его жены и детей. Он писал:

«Моя жена ничего не унаследовала от своей семьи. Таким образом, все имущество, принадлежащее ей теперь, движимое и недвижимое, приобретено ею лично, и ее родные не имеют на это имущество никаких прав. Из осторожности она завещала мне все свое состояние, и между нами было условлено, что, если на мою долю выпадет несчастье ее пережить, все ее состояние будет поровну разделено между нашими детьми и передано им мною после их совершеннолетия или при выходе замуж наших дочерей».

Стали множиться слухи: князь Голицын якобы получил секретное поручение — подобрать соответствующее обоснование для того, чтобы новая супруга императора была провозглашена императрицей. Уверяли, будто император возлагает особые надежды на старшего сына от второго брака Георгия, которого Александр II называл более русским (на три четверти), чем законных наследников (на одну четверть). Означало ли это, что самодержец подумывал о возведении Георгия на престол в обход Великого князя Александра Александровича, сказать очень трудно, хотя и полностью отбрасывать такую возможность было бы неправильно. Во всяком случае, законные наследники имели основания волноваться.

Александру II было шестьдесят четыре года, но рядом с Екатериной он чувствовал себя восемнадцатилетным юношей. Он хотел видеть княгиню царицей, компенсируя все годы унижений и ожидания законного брака. Но коронация была возможна не раньше, чем через год после смерти императрицы Марии Александровны, так что следовало ждать. Но что такое год по сравнению с четырнадцатью годами ожиданий…

* * *

Зная о наличии террористической организации и пережив пять покушений, Александр II все-таки отказывался покинуть столицу. Вся Россия твердила, что император, по предсказанию парижской гадалки, переживет семь покушений, и никто не думал, что 1 марта 1881 года их будет два!

Утром, в свой последний день, император встал полдевятого. Потом он долго гулял с женой и детьми по залам Зимнего дворца. Екатерина очень просила его не ездить на воскресный парад войск гвардии — накануне она обсуждала меры по охране императора с канцлером М. Т. Лорис-Меликовым, и тот не смог ее успокоить. Ей было страшно. И все же Александр покинул дворец.

Умолявшей его не рисковать Екатерине он сказал:

— А почему же мне не поехать? Не могу же я жить, как затворник, в своем дворце.

Перед отъездом, прощаясь с женой, он сообщил ей, как намерен провести день. Сначала он поедет в Михайловский манеж на парад гвардии, после этого заедет к Великой княгине Екатерине, живущей вблизи манежа, а вернется без четверти три.

— После этого, если хочешь, — предложил он, — мы пойдем гулять в Летний сад.

Екатерина сказала, что будет ждать его…

Это случилось ровно в три часа пополудни. Александр II возвращался с парада в закрытой карете. Его сопровождали семеро казаков, а за каретой в двух санях ехали трое полицейских, в том числе и начальник охраны императора полковник Дворжицкий.

Миновав Инженерную улицу, карета выехала на Екатерининский канал и поехала вдоль сада Михайловского дворца. На улице было пустынно, и карета шла очень быстро. Несколько полицейских агентов, расставленных по маршруту, наблюдали за улицей. Удивительно, но они прекрасно видели молодого человека со свертком в руках, но ничего не предприняли. Когда императорская карета поравнялась с ним, этот человек бросил сверток под ноги лошадей.

Раздался страшный взрыв, звон разбитого стекла. Из-за поднявшегося густого облака дыма и снега ничего нельзя было разобрать. Повсюду слышались крики и стоны, двое казаков и какой-то мальчик лежали в лужах крови, около них — убитые лошади.

Террориста, конечно же, схватили. Александр II, как ни странно, остался цел и невредим, он был лишь оглушен взрывом. Полковник Дворжицкий спросил его:

— Вы не ранены, Ваше Величество?

Он ответил:

— Слава Богу, я цел.

Полковник предложил императору скорее сесть в карету и ехать, но тот, как бы отвечая на прозвучавший вопрос «не ранен ли он», не двинулся с места и показал на корчившегося на снегу раненого мальчика:

— Я нет… Слава Богу… Но вот он…

— Не слишком ли рано вы благодарите Бога? — угрожающе прошипел схваченный террорист.

И действительно, в ту же минуту из толпы выскочил другой террорист, также со свертком, и бросил его под ноги Александру. Новый взрыв потряс воздух. Александр и его убийца (им окажется народоволец Гриневиц-кий) оба упали на снег, смертельно раненные. Лицо императора было окровавлено, пальто частично сожжено и изорвано в клочья, правая нога оторвана, левая раздроблена и почти отделилась от туловища. Глаза его были открыты, губы шептали:

— Помогите мне… Жив ли наследник?..

Императора уложили в сани полковника Дворжицкого. Кто-то предложил перенести раненого в первый же дом, но Александр, услышав это, прошептал:

— Во дворец… Там умереть…

Растерзанного взрывом, но еще живого императора привезли в Зимний дворец. Каждую минуту входили люди — медики, члены императорской фамилии. Екатерина вбежала полуодетая и бросилась на тело мужа, покрывая его руки поцелуями и крича:

— Саша, Саша!

Она схватила аптечку с лекарствами и принялась обмывать раны мужа, растирала виски эфиром и даже помогала хирургам останавливать кровотечение.

Мутным от боли взором Александр посмотрел на окружавших его близких. Его губы шевельнулись, но звука не последовало. Глаза закрылись, голова бессильно откинулась. Екатерина приняла его последний вздох. Это было в четыре часа тридцать пять минут пополудни…

Когда лейб-медик, знаменитый врач С. П. Боткин объявил о кончине императора, княгиня упала как подкошенная. В розово-белом пеньюаре, пропитанном кровью мужа, ее вынесли из комнаты без чувств. Бог не внял опасениям Александра II — его счастье оказалось таким коротким. Но четырнадцать лет любви не в силах был зачеркнуть никто.

Так страшно и нелепо погиб Царь-Освободитель, отменивший крепостное право, выигравший войну с Турцией, принявший ряд законов, позволивших России начать новый экономический прорыв. Так «отблагодарила» его революционная организация, именовавшая себя «Народной волей». Но она убила не только царя-реформатора, она убила любящего и горячо любимого человека, она убила счастье, которого Александр и Екатерина ждали так много лет…

Однако были в России люди, для которых император погиб весьма вовремя. Одного из таких людей называет Ф. И. Гримберг в своей книге «Династия Романовых»; она утверждает, что подобный исход был очень выгоден для его «законного сына, ставшего Александром III».

И действительно, законные наследники имели все основания волноваться, ибо назревал очередной династический переворот. Так называемым «старым» Романовым Александр II уже почти открыто противопоставлял «новых русских Романовых», и уже готовился проект избрания на царство нового Романова — Георгия Первого…

* * *

Накануне перемещения останков Александра II из Зимнего дворца в Петропавловский собор Екатерина Долгорукая остригла свои прекрасные волосы и венком вложила их в руки супруга. Совершенно убитая горем, она поднялась по ступенькам катафалка, опустилась на колени и припала к телу невинно убиенного. Лицо императора было скрыто под красной вуалью, но она резко сорвала ее и начала долгими поцелуями покрывать изуродованные лоб и щеки, после чего, пошатываясь, покинула помещение.

Неприязнь к княгине при дворе была столь высока, что после похорон Александра II она вместе с тремя его детьми эмигрировала во Францию, в Ниццу.

С этим городом так многое было связано в ее жизни. Ведь именно сюда в конце 70 — начале 80-х годов собирался уехать покойный ныне император, обдумывая в кругу своей новой семьи планы возможного отречения. Кто бы что ни говорил, но он действительно мечтал оставить престол и вместе с Екатериной и детьми уехать в Ниццу. Увы, эта их мечта так и осталась мечтой…

Историк Л. М. Ляшенко посвятил почти целую главу в биографии Александра II размышлениям на тему, к чему мог бы привести такой поступок. Он пишет:

«Александр Николаевич в кругу новой семьи часто и охотно обсуждал планы своего ухода на заслуженный отдых. Закончив социально-экономическое и политиче ское реформирование России, император намеревался через шесть месяцев, самое большее через год, отречься от престола и вместе с женой и детьми уехать в Ниццу, предоставив Александру Александровичу заботиться о процветании государства. Эта мечта нашего героя… наводит на некоторые серьезные размышления об изменении психологии ценностных ориентиров в императорской семье. И надо сказать, что в своих размышлениях по этому поводу мы с вами будем далеко не одиноки.

В одном из исторических исследований, посвященных династии Романовых, справедливо утверждается, что, начиная с Николая I, «быт и нравы императорской фамилии становятся все более буржуазными, все теснее сближаются с жизнеустройством даже не столько богатых российских помещиков, сколько состоятельных европейских буржуа». Не будем спорить по поводу начального момента этого процесса или строго поступательного его характера. Для нас в данном случае важнее то, что слова «все более буржуазными» означают прежде всего все более заметное разграничение монархами себя-самодержца и себя-личности. Если говорить о Романовых XIX века, то наиболее четко и остро это разграничение просматривается именно во времена Александра II. Долг монарха призывал его, забыв о частных интересах и желаниях, всеми силами защищать абсолютную власть и права династии; долг и чувства честного и частного человека заставляли нашего героя заботиться в первую очередь о благополучии и покое семьи, об обычном человеческом счастье.

Александр Николаевич пытался соединить две, возможно, малосоединимые вещи: долг государственного деятеля и его право на полноценную личную жизнь. Он пытался доказать обществу, совершенно к этому не подготовленному, что монархи, как и простые смертные, имеют право не только на уважение и восхищение, но и на личное благополучие в полном смысле этого слова. Подобная попытка вызывает особое уважение, поскольку оказалась важной не только для самого государя, но и для его подданных».

К сожалению, шансы императора «соединить долг государственного деятеля и его право на полноценную личную жизнь» были не очень велики. Подобное было бы чем-то беспрецедентным и даже еще более скандальным, чем возможная коронация Светлейшей княгини Юрьевской. Безболезненное превращение одного из самых могущественных людей планеты в обыкновенное частное лицо практически невозможно себе представить.

* * *

В Ницце Екатерина поселилась на вилле на бульваре де Бушаж (de Bouchage), которую в честь сына-первенца, так и не взошедшего на российский престол, назвала «Вилла Жорж». В то время Ниццу еще не украшал величественный Свято-Николаевский собор. Он будет воздвигнут позднее, при ее жизни, и она отметит в нем юбилей главного деяния в жизни своего покойного супруга — пятидесятилетие отмены крепостного права в России.

А еще раньше произойдет еще одно торжество: в мае 1895 года под сводами старой русской церкви в Ницце венчаются Светлейшая княжна Ольга Александровна, дочь императора Александра И, и граф Георг фон Меренберг, внук русского гения А. С. Пушкина.

Спустя пять лет в роскошной вилле княгини вновь загремели здравицы в честь новобрачных: Георгия Юрьевского (к тому времени за его плечами были учеба в Парижском университете, служба в российском флоте и в лейб-гвардии гусарском полку) и его молодой супруги графини Александры Зарнекау, дочери принца Ольденбургского. На исходе того же 1900 года от этого брака появился на свет младенец, нареченный в честь венценосного деда Александром. Александру Георгиевичу суждено будет принять на долгие восемьдесят семь лет своей земной жизни титул Светлейшего князя Юрьевского.

Екатерина — вторая дочь Екатерины Долгорукой и Александра II — в 1901 году выйдет замуж за князя А. В. Барятинского (вторым ее мужем будет князь С. П. Оболенский-Нелединский-Мелецкий).

* * *

Прожила Екатерина Долгорукая в Ницце более тридцати лет. Под конец жизни, казалось, о ней совсем забыли. Впрочем, нет. Одно время за ней почему-то взялся следить начальник заграничной агентуры царской полиции П. И. Рачковский. Когда же он принялся писать грязнейшие доносы как на нее, так и на ее детей, вмешался взошедший на престол в марте 1881 года Александр III. Как-никак речь шла о его единокровных брате и сестрах, формально признанных его отцом. Господин Рачковский получил жесточайший нагоняй и перестал совать свой нос куда не следует. Это не помешало ему позже стать начальником личной охраны царя, сменив на этом посту генерала П. А. Черевина.

Екатерина Долгорукая, некогда великая возлюбленная, сумела стать и великой вдовой. Взяв на себя миссию хранительницы памяти возлюбленного супруга, некоронованная императрица сберегла несколько живописных полотен и акварелей, запечатлевших его незабвенный облик, а также фамильные реликвии, хранившие тепло его рук. Все годы, что Екатерина Михайловна жила в Ницце, она молилась за упокой души раба Божьего Александра. И не было дня, чтобы она не вспоминала о нем, и лишь ждала часа, когда сможет соединиться с ним на небесах.

* * *

Умерла княгиня Юрьевская, урожденная Екатерина Михайловна Долгорукая, 15 февраля 1922 года на семьдесят пятом году жизни. В некрологе было отмечено, что в Ницце она славилась не как морганатическая жена русского императора, а как человек, заботившийся о бездомных животных и добившийся устройства специального водоема, где собаки и кошки могли попить в жару. Она навсегда покинула Россию, но до конца своих дней осталась верной своей первой и единственной любви. Ее похоронили на русском православном кладбище в Ницце, где она и ныне покоится рядом со своей сестрой Марией. Барон Эдуард Фальц-Фейн (его матушка Вера Николаевна, урожденная княжна Епанчина, была дружна с княгиней) на свои средства воздвиг над ее могилой мраморную усыпальницу. Перед скромным овальным портретом княгини — всегда свежие розы…


Глава седьмая «Диктатор сердца» в отставке

В декабре 1888 года в Ницце умер граф Михаил Тариелович Лорис-Меликов. История этого выдающегося государственного деятеля России такова.

Он родился в 1825 году в Тифлисе в семье состоятельного армянина. Следует отметить, что род Лорис-Меликовых происходил от князей (меликов — от месопотамского maliq — «владыка», «царь») местности Лори в районе Дорийского ущелья, откуда и появилась эта не совсем обычная фамилия.

Михаил учился в Лазаревском институте восточных языков в Москве, а с 1839 года — в школе гвардейских подпрапорщиков и юнкеров в Петербурге. Кстати сказать, в Петербурге он близко сошелся с Николаем Некрасовым, будущим великим поэтом, а тогда еще безвестным юношей, и несколько месяцев жил с ним на одной квартире.

В 1843 году он был направлен корнетом в лейб-гвардии Гродненский гусарский полк, а в 1847 году по его собственной просьбе переведен на Кавказ офицером для особых поручений при наместнике графе М. С. Воронцове. Там он принял участие в военных действиях против предводителя кавказских горцев Шамиля и за это был награжден орденом Святой Анны 4-й степени и саблей с надписью «За храбрость».

После этого М. Т. Лорис-Меликов принимал участие в войне против турок на Закавказском театре военных действий. С 1855 года он состоял там офицером для особых поручений при главнокомандующем Кавказской армией генерале Н. Н. Муравьеве. Когда генерал осадил Карс, ему понадобилась команда добровольцев для прекращения связи блокированной турецкой крепости с основными силами противника. М. Т. Лорис-Меликов быстро организовал отряд, состоявший из армян, грузин и курдов (здесь, как и во многом другом, ему помогло знание нескольких восточных языков), и блистательно выполнил возложенную на него задачу.

После взятия Карса он стал начальником Карской области.

1858 год М. Т. Лорис-Меликов встретил начальником войск в Абхазии, а в 1861 году был назначен военным начальником Южного Дагестана и градоначальником Дербента.

Еще через два года он был назначен губернатором Терской области, которая включала в себя территорию современного Северного Дагестана, Чечню, Ингушетию, Северную Осетию и Кабардино-Балкарию. Главной его задачей на этом посту стало налаживание мирной жизни. В результате за двенадцать лет здесь была проведена масштабная земельная реформа и освобождены от крепостной зависимости крестьяне, принадлежавшие местным князьям (свободу получили около двадцати тысяч человек). В области была введена общеимперская налоговая, административная и судебная системы. Особое внимание Михаил Тариелович уделял народному образованию: число учебных заведений из нескольких десятков возросло при нем до трехсот с лишним. На его личные средства во Владикавказе было создано ремесленное училище, носящее его имя. При М. Т. Лорис-Меликове была построена первая на Северном Кавказе железная дорога Ростов — Владикавказ. При этом он не предпринимал ни одного серьезного шага без консультаций с уважаемыми в среде горцев людьми и духовенством. С другой стороны, он безжалостно пресекал любые посягательства на государственные интересы.

В мае 1875 года Михаил Тариелович из-за болезни оставил свой пост и уехал за границу. К активной государственной деятельности он вернулся лишь два года спустя, когда началась Русско-турецкая война 1877–1878 гг.

При открытии военных действий М. Т. Дорис-Меликов, состоявший к тому времени в чине генерала от кавалерии и в звании генерал-адъютанта, был назначен командующим отдельным корпусом на границе с Турцией. В апреле 1877 года его корпус вступил в турецкие владения и штурмом взял Ардаган. После этого командующий сосредоточил свои главные силы близ Карса, отрядив генерала А. А. Тергукасова на Эрзерум. Между тем, турки собрали большие силы под командованием генерала Мухтара-паши, сына султана Абдул-Азиса, и опасения за отряд Тергукасова побудили М. Т. Лорис-Меликова атаковать их у Зевина. Атака получилась неудачной; Мухтар-паша спустился с Саганлуга, а русские войска вынуждены были снять осаду Карса. Получив подкрепление, М. Т. Лорис-Меликов вновь перешел в наступление, разбил Мухтара-пашу на горе Аладже, взял штурмом считавшийся тогда неприступным Карс, разгромил соединенные силы Мухтара-паши и Измаила-паши на хребте Дева-Бойну и посреди жестокой зимы предпринял блокаду Эрзерума. Отметим, что благодаря доверию к нему местного населения и подрядчиков он вел боевые действия на кредитные деньги, тем самым сэкономив для государственной казны несколько десятков миллионов рублей.

За успехи в этой кампании генерал Лорис-Меликов получил несколько орденов и графский титул.

В начале 1879 года началась эпидемия чумы, и Михаил Тариелович был назначен временным астраханским, саратовским и самарским генерал-губернатором, облеченным неограниченными полномочиями. Когда он 27 января прибыл в Царицын, эпидемия чумы там уже потухала благодаря крайне суровым карантинным мерам, принятым самим населением зачумленных станиц. Генерал-губернатору оставалось лишь предупредить ее возобновление путем улучшения местных санитарных условий. Оцепив четверным кордоном войск всю Астраханскую губернию, он лично посетил Ветлянку (очаг эпидемии) и, убедившись в том, что опасность миновала, сам дал представление об упразднении своего генерал-губернаторства.

Важно отметить, что из четырех миллионов рублей, отпущенных для борьбы с чумой, он истратил только триста с небольшим тысяч, а оставшуюся сумму вернул в казну. Важно это не только потому, что в то время положение в стране было исключительно сложным (после войны с турками экономика оказалась подорвана, а казна пуста), но и для того, чтобы подчеркнуть особенности личности М. Т. Лорис-Меликова, в отличие от многих своих коллег, всегда думавшего не о себе, а об интересах государства.

После возвращения в Петербург Михаил Тариелович был послан в качестве генерал-губернатора в Харьков, где незадолго до этого был убит предыдущий генерал-губернатор князь Крапоткин.

В борьбе с террористами М. Т. Дорис-Меликов применил свою испытанную кавказскую тактику. С одной стороны, он реорганизовал местную полицию, что позволило ему более эффективно противостоять террору, с другой — выдвинул либеральную программу преобразования учебных заведений.

* * *

Успех М. Т. Лорис-Меликова на посту харьковского губернатора был столь впечатляющ, что после взрыва бомбы в Зимнем дворце, произведенного народовольцем С. Н. Халтуриным (тогда лишь чудо спасло Александра II от смерти), его в феврале 1880 года назначили главой Верховной распорядительной комиссии, созданной специально для борьбы с революционерами. Михаил Тариелович получил неограниченные полномочия и стал фактическим диктатором в стране.

20 февраля того же года было совершено покушение на самого М. Т. Лорис-Меликова. При выходе графа из кареты некий Ипполит Млодецкий, сын мелкого торговца, выстрелил в него почти в упор из револьвера. Пуля пробила зимнее пальто и мундир, но не ранила Михаила Тариеловича. В народе потом говорили, что на нем была кольчуга. Млодецкий бросил револьвер и попытался бежать. Не удалось ему и это (уже 22 февраля он был повешен).

В августе 1880 года Верховная распорядительная комиссия по инициативе самого М. Т. Лорис-Меликова была упразднена, а он был назначен министром внутренних дел и шефом жандармов. Таким образом, он занял второй после императора пост в государстве.

Власть его была безгранична. Большинство других министров докладывали государю только в его присутствии. С другой стороны, он плохо знал Петербург, и это создавало ему определенные проблемы. По этому поводу авторы сборника «Наши государственные и общественные деятели» пишут:

«Служа на Кавказе, граф не знал Петербурга и его партий, он совершенно ложно оценивал силу и значение здешних государственных людей, считал опасными соперниками людей незначительных и рассчитывал на помощь от людей, далеко не бывших в состоянии сделать что-либо серьезное и полезное… Обладая восточным лукавством, он не обладал принципами Макиавелли, а потому власть безграничная была ему не по силам, он создал себе много врагов, нони одного из них не сумел нейтрализовать… Незнакомый с механизмом высшего государственного управления, граф Лорис-Меликов невольно подчинился чиновничьему кружку, и лучшие его замыслы застряли в административной тине».

Очень сходную оценку дает Михаилу Тариеловичу хорошо знавший его и симпатизировавший ему юрист А. Ф. Кони:

«Я видел перед собой доверчивого, даже слишком доверчивого человека, относившегося с простодушной доверчивостью к людям… Человек воспитанный и изящный в своей внешности, Лорис был очень деликатен в отношениях, умея оказывать самое любезное, но не назойливое гостеприимство. Но, по мере постепенного сближения с человеком, он чувствовал потребность чем-нибудь выразить свое доверие и нежность… Я ни разу не слышал Лорис-Меликова, говорящим о чем-либо равнодушно или просто для того, чтобы что-нибудь сказать. В последнем случае он предпочитал молчать, слегка улыбаясь, в то время как умные и «горячие» глаза его смотрели с едва уловимой усмешкой. И слушать он умел превосходно — внимательно и не перебивая, — понимая наслаждение не только содержанием, но и самою структурою рассказа. В этом отношении он был в полном смысле воспитанным по-европейски человеком… Для государственной деятельности в истинном смысле этого слова у него, как он и сам признавал, недоставало знания России, а я прибавлю, что недоставало и знания людей, а подчас и некоторых существенных сведений о государственном устройстве… Сам сознавая недостаточное знакомство с теорией государственного управления и устройства, он начал учиться этому, уже сойдя с широкой правительственной арены. Я не раз заставал его в Висбадене за чтением сочинений по финансовому и административному праву, причем он очень интересовался прогрессивным подоходным налогом… Надо заметить, что он был одарен чрезвычайной понятливостью и быстрой сообразительностью, так что с двух-трех слов схватывал существо вопроса и затем уже твердо владел им».

Главным принципом деятельности графа Лорис-Меликова, прозванного «диктатором сердца», было убеждение, что нет никакой надобности стеснять всех добропорядочных граждан для предотвращения или раскрытия преступлений горстки заговорщиков, как бы опасны они ни были. Более того, он считал, что отмена ограничений и всевозможных исключительных мероприятий, успокаивая общество, может только выбить опору, на которой базировалась революционная пропаганда.

В качестве подготовительных шагов к осуществлению системы М. Т. Лорис-Меликова был предпринят ряд мер, в частности было упразднено знаменитое Третье отделение — орган политического надзора и сыска, созданный в 1826 году по инициативе А. Х. Бенкендорфа. Его функции были переданы Департаменту полиции Министерства внутренних дел.

Кроме того, был расширен круг действий земского и городского самоуправления, внесены облегчения в цензурной практике. В то же самое время был задуман ряд мер, направленных на улучшение положения народа. Для лучшего уяснения народных нужд были предприняты сенаторские ревизии, в ходе которых были собраны факты, свидетельствующие как об экономическом положении крестьянского и фабричного населения, так и о настроениях в народе и о степени воздействия на него практиковавшихся правительством в борьбе с «неблагонадежными элементами общества» мероприятий.

Ход преобразований тормозила борьба с революционной агитацией, не прекращавшаяся ни на одну минуту. Раскрытие революционных организаций шло весьма деятельно; число захваченных и осужденных анархистов росло. Тем не менее граф Дорис-Меликов продолжал выработку общего плана реформ.

В конечном итоге его план, получивший в исторической литературе название «Конституции Лорис-Меликова», был одобрен императором Александром II, и на 4 марта 1881 года было назначено его обсуждение на заседании Совета министров.

По этому поводу известный полицейский теоретик А. И. Спиридович в своих воспоминаниях записал:

«Лорис-Меликов в одном из своих всеподданнейших докладов красиво изобразил государю то успокоение и благополучие, которого он достиг якобы в империи своими либеральными мерами, смешав непозволительно для государственного человека в одну кучу народ, либеральное общество, политиканов и революционеров. За тот знаменитый доклад, образчик безграничного самомнения, легкомыслия и политического невежества со стороны министра внутренних дел, Россия заплатила спустя немного времени жизнью своего царя-освободителя».

И действительно, страшное событие 1 марта 1881 года оказалось роковым для начинаний графа.

Его поведение в день гибели императора весьма неприглядно рисует отрицательно относившийся к нему князь В. П. Мещерский:

«В коридоре я наткнулся на Лориса. Не забуду его физиономии. Бледный, изнуренный и как бы убитый, он стоял, прижатый к стене, и с кем-то говорил. Невольно, глядя на эту роковую историческую фигуру, я слышал, как душа задавала вопрос: что выражает это лицо в эту минуту? Ужас угрызений, смертный приговор над собою как надгосударственным деятелем, слишком поздно сознавшим свою неспособность, свои заблуждения, или того же легкомысленного Лориса, растерянного и ошеломленного оттого, что сейчас он провожал до подъезда нового Государя и этот новый Государь ни звука ему не сказал?.. Тогда на вопрос не было ответа; но, увы, через два дня я припомнил этот вопрос вечера 1 марта и понял, что тогда передо мною стоял озабоченный подозрением немилости царедворец. Смерть его благодетеля Государя явилась для него не тем, чем должна была быть, причиной его конца, но случайным эпизодом, под ударом которого он даже не почувствовал и не понял роковой связи со своею политической ролью. Бежать с поста, бросив власть, он, разумеется, в эту минуту не мог. Но он мог, забыв о себе, ужаснуться своей ответственности за полную беспомощность полиции в минуту, когда все поняли, что эта беспомощность полиции являлась угрозою над новым Государем».

После гибели императора потрясенный нравственно и физически М. Т. Дорис-Меликов тем не менее остался верен своим прежним воззрениям. Однако этого нельзя сказать о новом императоре Александре III; находясь под впечатлением от гибели отца, он изменил свой взгляд на «Конституцию Лорис-Меликова» и отказался утвердить ее. Обнародование Манифеста Александра III от 29 апреля 1881 года «О незыблемости самодержавия» Михаил Тариелович воспринял как крушение всех своих реформаторских замыслов и на следующий день подал в отставку.

После этого он переехал жить за границу, лишь изредка наезжая в столицу для участия в наиболее важных заседаниях Государственного совета, членом которого он продолжал оставаться.

Последним годам жизни М. Т. Лорис-Меликова посвящена повесть «Белый ворон». Ее авторы, Елена и Михаил Холмогоровы, пишут:

«Генерал-адъютант, генерал от кавалерии, покоритель неприступного Карса, бывший главный начальник Верховной распорядительной комиссии, позже министр внутренних дел и шеф жандармов, член Государственного совета граф Михаил Тариелович Лорис-Меликов скитался по европейским курортам, отданный на растерзание болезням и одной-единственной мысли: «Что я сделал не так?»

Мысль эта буквально преследовала его. Не оставляли и многочисленные болезни, особенно мучили кашель и лихорадка. 28 августа 1884 года, уже находясь в Висбадене, Михаил Тариелович написал своему другу, члену Совета Министерства внутренних дел А. И. Деспот-Зеновичу:

«Душевно уважаемый Александр Иванович.

Семья моя возвращается в Петербург; мне же, горемыке, приходится поневоле остаться до будущего лета за границей, так как пользующие медики настоятельно требуют, чтобы я провел зиму где-либо на юге. Тяжелая болезнь, вынесенная мною прошлой зимой, дает себя чувствовать еще и теперь; силы восстановляются медленно, и малейшая неосторожность снова укладывает меня в постель. Какой изберу пункт для зимнего пребывания, я еще не решил; это будет отчасти зависеть от хода холерной эпидемии, которая до настоящего времени продолжает распространять свой район. Полагаю однако, что водворюсь в одном из трех городов: Ментоне, Ницце или Меране».

В результате выбор пал на Ниццу. Таково было настояние доктора С. П. Боткина.

В теплую Ниццу семья Лорис-Меликовых переехала осенью 1885 года, и вслед за этим потянулись дни в эмиграции, похожие один на другой. Досуг Михаила Тариеловича на Лазурном Берегу Елена и Михаил Холмогоровы описывают так:

«Утро — за книгами и газетами, а после обеда и до самого вечера дом наполнялся гостями. Увы, не с каждым из них Михаил Тариелович мог пуститься в доверительные беседы. С унылыми физиономиями являлись бывшие соратники, вздыхали, что гибнет Россия… На их разговоры отставной диктатор отвечал добродушной молчаливой улыбкой: он хорошо помнил, как прятали они глаза при случайных встречах с опальным министром в Петербурге».

Единственной его отрадой, единственным по-настоящему близким человеком на чужбине была жена, представительница знатного армянского рода княжна Нина Ивановна Аргутинская-Долгорукова, принесшая в свое время ему в приданое земли в Тифлисской губернии вместе с медеплавильным заводом.[16]

От этого брака у них было два сына — Тариел (родился в 1863 году) и Захарий (родился в 1866 году), а также три дочери — Мария (родилась в 1858 году), Софья (родилась в 1862 году) и Елизавета (родилась в 1872 году).

Когда в 1885 году вся семья поселилась в Ницце, «сестры Лорис-Меликовы оказались в центре молодой компании, составлявшей, как они мнили о себе, цвет русской колонии».

За старшей из сестер Марией тут же начал ухаживать некий Сергей Новиков, и ей это очень нравилось.

Ни сам Михаил Тариелович, ни его жена не могли заставить себя всерьез отнестись к выбору дочери. По этому поводу Елена и Михаил Холмогоровы пишут:

«А этот Новиков? Уж очень какой-то невзрачный, хотя в свои двадцать шесть лет много успел повидать. Окончил Московский университет по юридическому отделению, потом вдруг поступил в морскую офицерскую школу, после которой три года проплавал на военных кораблях. Сейчас вышел в отставку и дожидается должности в ведомстве иностранных дел.

Михаил Тариелович попробовал разговорить его на отвлеченные темы — о литературе, экономике, способах правления в европейских государствах: как с куклой. Разве что поддакнуть может».

Однако роман у Марии с Новиковым завязался нешуточный, и под Рождество Сергей явился к Лорис-Меликовым просить родительского благословения на брак с ним их прекрасной дочери. В конце концов пришлось уступить, так как Мария проявила упорство в желании выйти замуж.

После свадьбы, состоявшейся в апреле 1886 года, молодые отправились в путешествие по Италии, а вскоре С. Е. Новиков получил там пост русского консула в Неаполе.[17]

* * *

В начале весны 1887 года в размеренной курортной жизни Лорис-Меликовых произошло еще одно событие: Ниццу взбудоражило сильное землетрясение. Елена и Михаил Холмогоровы рассказывают:

«Взрыв, воздушная волна, качнувшая постель, вписались в картину сна, и, когда верный Осип стал теребить барина, Михаил Тариелович все не мог расстаться с тревожными видениями.

— Вставайте, ваше сиятельство!

— Зачем?

— Земля трясется! Сейчас все провалится!

— Что провалится?

— Земля!

— Куда?

— Сквозь землю!

И новый удар, задрожали стены, что-то посыпалось сверху.

— Что ж ты думаешь, если я встану, земля успокоится? Ступай, не мешай спать!

Повернулся на другой бок и заснул.

Наутро над самой постелью графа простиралась в стене широкая трещина. Кажется, Лорис-Меликов был единственный житель Ниццы, не поддавшийся панике. Весь город кто в чем был высыпал на улицу. Аристократки, фрейлины всех европейских дворов выли, как простые бабы. В кромешной тьме люди сталкивались и вопили со страху. Новая знаменитость артист Мамонт Дольский в ночной рубашке забрался на фонарный столб: у столба больше, чему дома, шансов уцелеть, если еще разок тряхнет.

Но все это Лорису завтра расскажут возбужденные свидетели. Сам он и впрямь заснул».

* * *

В 1888 году в Ницце вдруг объявился исчезнувший после цареубийства Лев Александрович Тихомиров — бывший народоволец, отошедший ныне от революционной деятельности и подавший прошение о помиловании. Лично к убийству Александра II он не был причастен, однако в 1879 году, когда принималось решение о покушении, состоял членом Исполнительного комитета «Земли и воли». В 1882 году, желая избежать ареста, он уехал за границу — сначала в Швейцарию, затем во Францию.

Теперь он утверждал, что окончательно понял преступный характер своих бывших «соратников», ненавидевших Россию, ее православную веру и традиционные устои, а посему просил разрешения вернуться в Россию, и Александр III пошел ему в этом навстречу.

Только что в Париже Тихомиров выпустил покаянную брошюру «Как я перестал быть революционером». Михаил Тариелович ее не читал да доставать не стремился: все было ясно из рецензии в журнале «Русский вестник». Автор рецензии полагал, что по Тихомирову плачет веревка, и завершал ее горестным выводом: «Замечательно, что у нас часто ставят препятствия и затрудняют жизнь честных людей из своих же и распростирают объятия проходимцам и даже злодеям, чуть только они начинают притворяться (может быть, нарочно), что переменились».

11 октября 1888 года граф Дорис-Меликов написал доктору Н. А. Белоголовому:

«В сентябрьской книжке «Русского вестника» появился разбор брошюры Тихомирова. Статья сама по себе не представляет ничего особенного, но она хлещет неумолимо Тихомирова, протестует против его помилования и предлагает даже повесить кающегося в случае добровольного возвращения его в Россию или же поимки. И поделом Тихомирову; признаюсь, сожалеть о нем не буду. Хотя я всегда враждебно относился к террористам, но еще с большим отвращением смотрел и смотрю на людей, торгующих совестью и меняющих убеждения свои применительно к господствующим веяниям. Без всякого затруднения я могу поименовать десяток сановников в Петербурге, которые восемь лет тому назад играли в дешевый либерализм и свободолюбие, предлагали… радикальные реформы для нашего отечества… Ныне все изменилось, и сановники эти по воскресным и табельным дням исправно посещают модные церкви и там в земных поклонах расшибают себе лбы, надеясь этой гимнастикой снискать благорасположение… Александра III. Я нахожу, что люди эти приносят более вреда, чем одиночные террористы, ибо масса чиновников и не окрепших еще подростков охотно подражают сановникам, так как видят воочию, что путем лицемерия и лжи можно достигнуть у нас не только высших государственных должностей, но и обеспечить себя имущественно. Право не мешало бы прицепить двух или трех из этих господ к виселице Тихомирова».

* * *

Прошло еще два месяца, и болезнь усилилась. 11 декабря 1888 года, превозмогая боль в пальцах, Михаил Тариелович написал доктору Н. А. Белоголовому.

«Дорогой Николай Андреевич!

Со времени отправления предшествовавшего письма моего к Вам никаких перемен в быту нашем не последовало. Только чувствительность в оконечностях пальцев моей левой руки значительно усилилась с прошлой недели. Не знаю, что это предвещает и что будет далее. Маленькое черное пятнышко на указательном пальце, которое я показывал Вам… снова появилось. Между тем, оставаясь в течение четырех с половиной месяцев одноруким, я успел уже сильно утомить кисть и пальцы правой руки, которая исполняет обязанности и левой. Подумайте только, что мне приходится на дню по нескольку раз отстегивать и застегивать тридцать шесть пуговиц на моих жилетках, рубашках и прочем белье. Принимать же пищу или одеваться без помощи посторонней я и до сего времени не могу. Грустное положение, и тяжело подумать, что это может продлиться до конца жизни.

Прогулки совершаю, хотя и не ежедневно; за два с половиной месяца пребывания в Ницце катался всего тридцать раз. Маловато. Зато пешком я не могу сделать и пяти шагов; до такой степени одолевает одышка. На этом заканчиваю рапорт о состоянии моего здоровья».

Это письмо Н. А. Белоголовый получил уже после возвращения из Ниццы, куда он был вызван телеграммой о кончине графа Лорис-Меликова. Таким образом, письмо это пришло как бы с того света.

Позже в своих «Воспоминаниях» Н. А. Белоголовый напишет:

«На зиму Лорис переехал в Ниццу. Из дошедших до меня впоследствии подробностей о предсмертной болезни графа знаю только, что он слег в постель 5 (17) декабря по причине усиления кашля и появления лихорадочного состояния, очень страдал от бессонных ночей, и силы его быстро падали; встревоженная семья уговорила его призвать на консультацию немецкого врача, состоявшего при вюртембергском короле, зимовавшем в Ницце, но было поздно. Консультация состоялась в четвертом часу дня 12 (24) декабря, за пять часов до смерти, и граф даже в эти последние часы своей жизни остался верен своей антипатии к медицинским осмотрам; напрасно доктор-консультант склонял его допустить к исследованию груди, граф отвечал: «Не сегодня, любезный доктор, а завтра, если только буду жив; если же нет…» — и он пожал плечами. А в 8 ч. 40 мин. того же вечера для него наступил вечный покой, к которому он перешел в полном сознании.

Россия лишилась в лице его одного из даровитейших, бескорыстнейших своих сынов, и можно лишь искренно и не в оскорбление живущим пожелать ей побольше таких!»

А вот что написал о М. Т. Лорис-Меликове А. Ф. Кони:

«Искусный военачальник и тактичный местный администратор на Кавказе и в Терской области, он был внезапно выдвинут судьбою на самый видный пост в России, облечен чрезвычайною властью, сосредоточил на себе внимание всего мира и, пролетев как метеор, умер, сопровождаемый злобным шипением многочисленных врагов и сердечной скорбью горстки друзей».

Прах Михаила Тариеловича Лорис-Меликова, бывшего «диктатора сердца», был впоследствии перевезен на родину, в Тифлис, и погребен в Ванхском кафедральном соборе.


Глава восьмая Последний царский министр иностранных дел

Из известных русских людей, живших и умерших в Ницце, без всякого сомнения, следует рассказать и о Сергее Дмитриевиче Сазонове. Этот человек родился в 1860 году в старинной дворянской семье. Он появился на свет в имении своих родителей в Рязанской губернии.

Отцом Сергея Дмитриевича был отставной штабс-капитан Лейб-гвардии Егерского полка Дмитрий Федорович Сазонов, родившийся в Москве в 1825 году, а матерью — баронесса Ермония Александровна Фредерикс.

Семья Сазоновых по духу была монархической и очень религиозной. Именно поэтому в юности С. Д. Сазонов хотел избрать духовную карьеру, но окончание знаменитого Александровского лицея в Царском Селе открыло перед ним дипломатическое поприще, и в 1883 году он стал служить в системе Министерства иностранных дел.

Свою дипломатическую карьеру С. Д. Сазонов начал в 1890 году с должности второго секретаря посольства в Лондоне. С 1894 года он был секретарем русской миссии при Ватикане, где работал под руководством А. П. Извольского — одного из наиболее способных дипломатов того времени. Значение отношений с папским престолом для России тогда определялось наличием довольно многочисленного католического населения, проживавшего в польско-литовских землях. Императорская миссия стремилась проводить применительно к Ватикану по возможности гибкую линию, и С. Д. Сазонов зарекомендовал себя в этом деле весьма умелым и исполнительным чиновником. Это очень пригодилось ему позднее, когда в 1906 году А. П. Извольский стал министром иностранных дел.

Осенью 1904 года С. Д. Сазонов приложил немало усилий для урегулирования инцидента, когда эскадра вице-адмирала З. П. Рождественского, направлявшаяся на Дальний Восток, обстреляла в районе Доггер-Банки английские рыболовные суда, что едва не привело к крупному русско-британскому военному конфликту. В результате 12 ноября удалось заключить временное соглашение, подписанное министром иностранных дел России графом В. Н. Ламздорфом и британским послом в Петербурге Чарльзом Гардингом.

С. Д. Сазонову пришлось также вести сложные переговоры с британским министром иностранных дел лордом Лэнсдауном по поводу англо-тибетского договора от 7 сентября 1904 года, нарушавшего обещания Великобритании не оккупировать тибетскую территорию и не вмешиваться во внутреннее управление этой страной.

В 1906 году Сергей Дмитриевич вернулся в Ватикан уже в качестве главы российской миссии. При новом папе, которым стал сын почтальона Джузеппе Мелькиоре Сарто, известный как Пий X, возросло влияние иезуитов, которых русский посланник называл «католической черной сотней».[18] Изменившиеся обстоятельства, а также, по словам С. Д. Сазонова, «непреоборимая косность» петербургской администрации обрекли царского представителя в Ватикане на тягостное бездействие. С. Д. Сазонова не покидало чувство неудовлетворенности, и в переписке с А. П. Извольским, ставшим министром иностранных дел, он неоднократно просил назначения посланником в Бухарест или Пекин. Однако перестановка кадров на таком уровне, даже при самом благожелательном отношении министра, была в России трудным делом.

В 1907 году С. Д. Сазонов получил чин действительного статского советника.

В 1909 году разразился боснийский политический кризис, резко осложнивший русско-австрийские и русско-германские отношения. Глава русского МИДа потерпел тогда неудачу, к тому же он вошел в конфликт с большинством правительства во главе с П. А. Столыпиным. Недоволен был министром и император Николай II. П. А. Столыпину был нужен человек, который держал бы его в курсе действий министра. Таким человеком как раз и стал С. Д. Сазонов. С одной стороны, он был близким родственником П. А. Столыпина.[19] С другой стороны, и для А. П. Извольского кандидатура его бывшего подчиненного и ученика тоже выглядела вполне приемлемой. В результате в мае 1909 года С. Д. Сазонов получил соответствующее предложение и занял пост заместителя министра иностранных дел.

И вот уже через месяц в петербургском здании МИДа появился новый высокопоставленный чиновник, почти пятидесятилетний человек, совершенно отвыкший от жизни в России. И ему понадобилось немало времени, чтобы войти в курс дел. Правда, А. П. Извольский существенно помог ему в этом. Он требовал присутствия С. Д. Сазонова при всех докладах начальников политических отделов, посвящал его в подробности своих переговоров с иностранными представителями. В сентябре 1910 года скончался русский посол во Франции А. И. Нелидов. Это позволило правительству осуществить давно намечавшуюся комбинацию: А. П. Извольский занял вакантный пост в Париже, а управление министерством целиком перешло в руки С. Д. Сазонова.

При этом в 1910 году С. Д. Сазонов стал гофмейстером двора, а с января 1913 года — членом Государственного совета.

Русский дипломат Д. И. Абрикосов, работавший с С. Д. Сазоновым, характеризует его так:

«В момент моего приезда посольство находилось под управлением поверенного в делах Сергея Дмитриевича Сазонова, имевшего большой опыт работы в миссии в Ватикане и ставшего во время Первой мировой войны министром иностранных дел. Он был немного бюрократ, но приятный и порядочный человек. С этим образованным русским джентльменом с идеалами было легко иметь дело, но он не производил на меня впечатления большого государственного деятеля, и его назначение главой Министерства иностранных дел в столь трагический момент нашей истории было несомненной ошибкой. Он не был беспристрастен и позволял себе высказывать персональные симпатии. Но как товарищ и коллега помогал, как никто. В России он жил по большей части в Москве, поэтому нас связывало много общего».

Суждение, прямо скажем, неоднозначное и противоречивое. С одной стороны, отмечается «большой опыт работы», «образованность» и «порядочность» С. Д. Сазонова, с другой стороны, его назначение называется «несомненной ошибкой». Как бы то ни было, на новом посту С. Д. Сазонов начал усиленно проводить курс на сближение с Великобританией и Японией. Он прилагал серьезные усилия по упрочению позиций России на Дальнем Востоке и сумел добиться заключения секретной конвенции с Японией, подписанной в Петербурге 25 июня 1912 года. Эта конвенция уточняла российско-японскую демаркационную линию в Маньчжурии и Внутренней Монголии. Подобный документ рассматривался тогда как успешное продолжение предыдущих соглашений, закладывавших основу для российско-японского союза при соблюдении наших «специальных интересов».

В Европе серьезное значение имело расширение союзных обязательств России и Франции, подписавших при участии С. Д. Сазонова военно-морскую конвенцию.

А вот результаты визита русского министра в Англию в сентябре 1912 года оказались неоднозначными. Он получил твердое обещание короля Георга V и британского министра иностранных дел сэра Эдварда Грея, что в случае «большой европейской войны» британская сторона сделает все возможное, чтобы нанести удар по германскому военно-морскому флоту. Однако при этом Эдвард Грей уточнил, что Лондон вступит в войну только в том случае, если в роли агрессора окажется именно Германия.

Считается, что на внешнюю и внутреннюю политику императора Николая II существенное влияние оказывал Г. Е. Распутин. С. Д. Сазонов, да и другие члены правительства, много лет работавшие рядом с императором, конечно же, хорошо знали, что тот принимает решения самостоятельно. В частности, в июле 1914 года, когда Россия неумолимо начала сползать к всеобщей войне, Николай II согласился с С. Д. Сазоновым и объявил о всеобщей мобилизации, хотя, как хорошо известно, Г. Е. Распутин был горячим противником войны и даже написал императору записку, в которой умолял его не начинать мобилизации.

С. Д. Сазонов позже так вспоминал о своем разговоре с императором накануне объявления мобилизации в стране:

«Государь молчал. Затем он сказал мне голосом, в котором звучало глубокое волнение: «Это значит обречь на смерть сотни тысяч русских людей. Как не остановиться перед таким решением?»

1 августа 1914 года Германия объявила России войну. Если российской дипломатии того времени и не удалось сохранить мир, то с задачей выставить противника нападающей стороной С. Д. Сазонов справился вполне успешно. Это имело очень большое значение для вступления в войну Франции, которой Германия также объявила войну, и Англии, избравшей, впрочем, поводом для своего вмешательства нарушение немецкими войсками нейтралитета Бельгии.

Крупным дипломатическим успехом С. Д. Сазонова стало и заключение в Петрограде 3 июля 1916 года договора о союзных отношениях с Японией. Открытая часть документа предусматривала укрепление уже наметившихся ранее достаточно дружественных отношений, не исключавших, однако, соперничества. В секретной части говорилось о возможности совместных мер против любой третьей державы, которая захотела бы нанести ущерб российским или японским интересам в Китае. Фактически этот договор был направлен против проникновения в Азию монополистического капитала США.

Однако этот успех никак не повлиял на сложившуюся неблагоприятную для С. Д. Сазонова атмосферу. В том же июле 1916 года, уехав с разрешения императора на отдых в Финляндию, он получил отставку.

* * *

Отметим, что опала С. Д. Сазонова назревала давно. Император Николай II не забыл ему участия в протесте группы министров против смены Верховного главнокомандующего. Дело здесь заключалось в следующем. Когда в августе 1914 года началась Первая мировая война, Верховным главнокомандующим всеми сухопутными и морскими силами был Великий князь Николай Николаевич (младший), внук императора Николая I.

Великий князь Николай Николаевич (младший)

Этот человек окончил курс в Николаевской академии Генштаба, участвовал в русско-турецкой войне и был награжден золотым оружием с надписью «За храбрость» за переход через Балканы. Несомненно, среди всех членов царствовавшего дома он был наиболее яркой и своеобразной личностью, наиболее достойным представителем дома Романовых и признавался единственным неоспоримым кандидатом на пост Верховного главнокомандующего. В придворных сферах, напротив, Великого князя не все любили, а иные очень даже боялись его популярности.

После первых поражений русской армии, 23 августа 1915 года, сам Николай II, не обладавший талантами военачальника, возложил на себя звание Верховного главнокомандующего, назначив Великого князя Николая Николаевича своим наместником на Кавказе.

С. Д. Сазонов вспоминал потом об этом так:

«В Царском Селе выражалась мистическая уверенность, что одно появление Государя во главе войск должно было изменить положение дел на фронте».

Это было явно ошибочное решение, и подавляющее большинство членов правительства и высшего армейского командования выступили категорически против этого решения императора.

Что касается С. Д. Сазонова, то его позиция выражена в его «Воспоминаниях»:

«Я высказал мысль, что функции Верховного Вождя всех вооруженных сил империи гораздо шире, чем обязанности главнокомандующего, так как они охватывают не только фронт, но и глубокий тыл армии, куда глаз главнокомандующего не в силах проникнуть… Я прибавил, что совмещение этих двух функций в одном лице рисковало развить значение одной из них в ущерб другой… Я полагал при этом, что Верховный Вождь военных сил империи должен был, по означенным соображениям, пребывать в центре государственного управления, не покидая его в такую ответственную минуту».

В том же августе 1915 года в Государственной Думе был образован так называемый «Прогрессивный блок». Во главе этого «Прогрессивного блока» стояли либеральные оппозиционеры, многие из которых были личными врагами императора. Все они выступили против смены Верховного главнокомандующего. По сути, это была оппозиция, считавшая необходимым коренным образом изменить политику страны путем ограничения самодержавной власти императора, привлечения к управлению общественных сил и духовного сближения с народом.

С. Д. Сазонов счел возможным поддержать это движение. Кроме того, в Совете министров, оставаясь верноподданным монархистом, он начал активно выступать против стремления императора и его приближенных к сепаратному миру с Германией. За это, собственно, в июле 1916 года он и был отстранен от поста главы внешнеполитического ведомства (его заменил Б. В. Штюрмер, и это было воспринято лидерами «Прогрессивного блока» крайне негативно).

Экс-министра всецело поддерживали союзники, чьи интересы он так хорошо умел отстаивать. Насколько западные союзники, прежде всего англичане, ценили С. Д. Сазонова, видно из того, что еще накануне его отставки английский посол Джордж Бьюкенен направил Николаю II письмо с возражениями против нее, что само по себе было неслыханно. Бьюкенен, в частности, писал:

«Ваше Величество всегда мне разрешали говорить откровенно обо всех делах, которые могут в прямом смысле или косвенном влиять на успешный конечный исход в этой войне и на заключение мира, который будет гарантией от ее возобновления в последующие годы. Вот я и осмеливаюсь почтительно это сделать. Я действую полностью по своей личной инициативе и со всей личной ответственностью, и я должен просить прощения у Вашего Величества за этот шаг, который, я знаю, не соответствует дипломатическому этикету. Упорные, настойчивые слухи, доходящие до меня, свидетельствуют о намерении Вашего Величества освободить от своих обязанностей министра иностранных дел господина Сазонова. Так как я не осмеливаюсь просить аудиенции, я решаюсь обратиться к Вашему Величеству с личной просьбой и прошу взвесить те важные последствия ухода господина Сазонова, которые могут повлиять на такой важный вопрос, как продвижение к победе в войне. С господином Сазоновым мы работали вместе в течение шести лет в тесном контакте, и я всегда рассчитывал на его поддержку превратить военный союз между нашими странами в этой войне в постоянный. Трудно преувеличить услуги, которые он оказывал делу союзных правительств своими тактом и умением, которые он проявил во время очень трудных переговоров, которые велись накануне войны. Я не могу скрыть от Вашего Величества те чувства, которые я ощутил при известии о его отставке. Я, конечно, могу вполне ошибаться, и может быть, господин Сазонов, которого я давно не видел, собирается уйти в отставку из-за своего здоровья. Тогда я буду весьма сожалеть об этом. Я еще раз прошу Ваше Величество извинить меня за это личное послание».

* * *

2 марта 1917 года император Николай II принял решение об отречении от престола. Общим голосом старших военных начальников имя Великого князя Николая Николаевича было вновь выдвинуто в качестве неоспоримого кандидата на пост Верховного главнокомандующего. В результате последним актом последнего русского монарха стало подписание указа о назначении его на названную должность.

С. Д. Сазонов начал «заботиться о собственной кандидатуре», но, если судить по его «Воспоминаниям», он резко отрицал свои амбиции главы правительства. Он писал:

«Газеты «Речь» и «Колокол», совершенно различных направлений, поместили статьи, упоминавшие о ходивших в городе слухах о трех кандидатурах на пост Председателя Совета министров: Кривошеина, Поливанова и меня. Не знаю, подвергались ли обсуждению первые две кандидатуры. Что касается меня, то о ней никто не говорил, и возможность ее мне никогда не приходила в голову».

Задумываясь о своем будущем, С. Д. Сазонов мечтал о месте посла в столице одной из великих держав. В декабре 1916 года умер граф А. К. Бенкендорф, и, таким образом, открылась посольская вакансия в Лондоне. Ситуация, казалось, благоприятствовала С. Д. Сазонову, тем более что о его назначении просил в письме Николаю II сам король Георг V. И в Лондон сообщили, что место ЛК. Бенкендорфа непременно займет С. Д. Сазонов. Однако придворные круги под разными предлогами оттягивали реализацию этого решения.

После Февральской революции министр иностранных дел Временного правительства П. Н. Милюков подтвердил назначение С. Д. Сазонова Чрезвычайным и Полномочным Послом в Лондоне. Однако и он не спешил, учитывая недоверие к бывшим царским сановникам Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов.

Все закончилось тем, что после образования в России первого коалиционного правительства новый глава внешнеполитического ведомства М. И. Терещенко отправил С. Д. Сазонова, так и не успевшего уехать в Англию, в отставку. В результате опытный дипломат, общая политическая позиция которого всегда оставалась достаточно консервативной, пришел к выводу, что свержение монархии в России было большой ошибкой.

* * *

Октябрьскую революцию С. Д. Сазонов воспринял враждебно, а когда началась Гражданская война, он тут же предложил свои услуги Белому движению. Он прекрасно понимал, что к голосу белой России страны Запада будут внимательно прислушиваться только при условии единства Белого движения, а посему он всячески пытался способствовать его сплочению.

В конце 1918-го — начале 1919 года в Париже было сформировано Русское политическое совещание (РПС) — организация, претендовавшая на роль руководящего центра белого дела и ставившая своей целью «отстаивание единства, целостности и суверенитета России», а также «спасение русской демократии и революции» с помощью держав Антанты. Председателем его был назначен князь Г. Е. Львов, а в состав членов вошли многие российские дипломаты, в том числе послы Б. А. Бахметев, М. Н. Гире, B. А. Маклаков и другие. Дипломатическая отрасль работы РПС была выделена в особую комиссию, и ее возглавил С. Д. Сазонов, бывший тогда министром иностранных дел Омского и Екатеринодарского правительств А. В. Колчака.

Отношения С. Д. Сазонова и А. В. Колчака складывались следующим образом. В конце декабря 1918 года C. Д. Сазонов от имени РПС написал адмиралу в Омск:

«Признаем верховную власть, принятую Вашим Превосходительством, в уверенности, что Вы солидарны с основными началами политической и военной программы Добровольческой армии».

10 января 1919 года он получил положительный ответ от адмирала. А еще раньше А. И. Деникин (через С. Д. Сазонова) известил A.B. Колчака о своей готовности к «полному и нерушимому согласию». После этого адмирал назначил С. Д. Сазонова своим министром иностранных дел, так что в глазах белых именно Сергей Дмитриевич стал персонифицировать за рубежом единство Белого движения.

Исполнительным органом РПС являлась Русская политическая делегация (Г. Е. Львов, С. Д. Сазонов, Б. В. Савинков и др.) — своего рода эмигрантское правительство, представлявшее в странах Антанты белые армии.

РПС было создано специально для того, чтобы представлять интересы России на Парижской мирной конференции в 1919–1920 годы.

На этой конференции С. Д. Сазонов, министр иностранных дел правительства А. В. Колчака, а затем А. И. Деникина, последовательно отстаивал территориальную целостность России. С одной стороны, он ходатайствовал перед главами Антанты о материальной или иной помощи белым правительствам, с другой — остался тверд в вопросе о пересмотре границы России, что настоятельно требовалось в качестве компенсации.

В связи с этим Самюэль Хор, глава английской военноразведывательной миссии, вспоминал:

«Когда заговорили о новых русских границах, Сазонов ответил: «Если Россия их и потеряет временно, то она обязательно вновь достигнет их… Какое право русский патриот имеет торговать хотя бы пядью русской земли».

И не вина С. Д. Сазонова, что на Парижской мирной конференции российские дипломаты потеряли право международного голоса. К сожалению, союзники и не думали считаться с их условиями.

Со своей стороны, С. Д. Сазонов упорно продолжал видеть свою задачу в отстаивании интересов России, которые, как он считал, обязательно вновь выйдут на свое законное место, когда кончится «смутное время». В конечном итоге лидеры Белого движения разочаровались в упрямце, и А. И. Деникин незадолго до своего окончательного поражения успел сместить его с поста министра иностранных дел. Считается, что А. И. Деникину не нравилось «единоличное представительство Сазонова в Париже», и он потребовал его замены «делегацией с участием крымского представителя».

С. Д. Сазонов долго не признавал законности этого смещения и считал себя находящимся на прежнем посту. Понимая важность сохранения «тесного объединения и спаянной деятельности», он вызвал старейшего российского посла в Италии М. Н. Бирса и назначил его «старшиной русского заграничного представительства». Задачей М. Н. Бирса должно было стать объединение деятельности этого представительства с работой правительства Юга России.

Однако вскоре барон П. Н. Врангель подтвердил увольнение С. Д. Сазонова и назначил весной 1920 года вместо него бывшего лидера правых кадетов П. Б. Струве. Некоторое время после этого Сергей Дмитриевич еще рассчитывал на то, что его опыт и знания будут все же востребованы в эмиграции, но после поражения П. Н. Врангеля окончательно понял, что остался не у дел. Мучительно переживая все то, что случилось в России после 1917 года, он впал в тяжелую депрессию.

Живя во Франции, в 1927 году он опубликовал свои «Воспоминания» о деятельности на посту заместителя министра и министра иностранных дел царского правительства. Однако эта публикация мало что изменила в его затруднительном материальном положении.

Последние годы своей жизни в эмиграции С. Д. Сазонов провел в Ницце. По свидетельству близких, он «жестоко тосковал по России».

Скончался последний царский министр иностранных дел С. Д. Сазонов в Ницце 25 декабря 1927 года и был похоронен на русском кладбище «Кокад».

По этому поводу Б. М. Носик пишет:

«В 1914 году убили на другом конце Европы чужого эрцгерцога, а Сазонов предложил объявить в России всеобщую мобилизацию для защиты сербов, и тогда у Германии появился повод объявить России войну… Ну а дальше — миллионы трупов, революции, разруха, диктатуры… И никто, кажется, не научился на этих несчастьях ни осторожности, ни благородной сдержанности… Да Сазонову-то что, он дожил до 66 лет на тихом берегу, а вот мильоны, мильоны и мильоны ни в чем не повинных мальчиков полегли на войне».

Супруга С. Д. Сазонова, Анна Борисовна Сазонова (урожденная Нейдгарт), была арестована в 1919 году в Симбирске и много лет пребывала в большевистских тюрьмах в качестве заложницы. Она умерла в 1939 году.


Глава девятая Дневник Марии Башкирцевой

Удивительным историческим документом, рассказывающим о жизни русских на Средиземноморском побережье Франции, является «Дневник» Марии Башкирцевой — русской художницы, поселившейся в Ницце в 1871 году. Эта девушка получила отличное образование, знала несколько языков, играла на рояле и на арфе, прекрасно пела и рисовала. К несчастью, в 1874 году она заболела туберкулезом. Поступив в Академию живописи, она за два года окончила курс, рассчитанный на семь лет, а 31 октября 1884 года умерла.

Профессионально рисовала она всего несколько лет, но, несмотря на это, ее художественное наследие насчитывает около 150 картин и не менее 200 рисунков и акварелей. Уже после ее смерти они выставлялись в Париже и Амстердаме. Ныне ее картины находятся в музеях Парижа, Амстердама, Вены, Ниццы, Афин, Чикаго и ряда городов России.

Мария Башкирцева

«Дневник» этой талантливой девушки (одни называли его «графоманством», другие — «законченной, наполненной чаяниями и страданиями, душевной и физической болью человеческой жизнью») был переведен на все европейские языки, и вокруг его автора сразу же сформировалась настоящая легенда, которая вдохновляла не одно поколение читателей, но имела мало общего с настоящей личностью Марии Башкирцевой.

Полный анализ содержания «Дневника» не входит в задачи данной книги, однако рассмотреть некоторые его фрагменты, имеющие непосредственное отношение к Ницце и другим городам Французской Ривьеры, представляется просто необходимым.

Мария Башкирцева утверждает, что она родилась 11 ноября 1860 года на Полтавщине. Однако на этот счет есть и другое мнение. Некоторые ее биографы, например, считают, что датой ее рождения является 12 ноября (по старому стилю) 1858 года. Объясняется подобная нестыковка, скорее всего, тем, что ее мать, Мария Степановна, урожденная Бабанина, не хотела, чтобы окружающие узнали о рождении дочери всего через семь месяцев после ее свадьбы с Константином Павловичем Башкирцевым, сыном столбового дворянина и генерала Крымской войны.

После развода, в мае 1870 года, мать забрала с собой Марию и отправилась за границу. Около месяца они провели в Вене, «упиваясь прекрасными магазинами и театрами», потом приехали в Баден-Баден, а в 1871 году — в Ниццу.

Поездка эта стала возможной благодаря деньгам сказочно богатого старика Фаддея Романова, за которого крайне удачно вышла замуж Надин Бабанина, младшая сестра матери Марии.

* * *

В то время высший свет бывал в Ницце лишь зимой, пребывание же там в купальный сезон, как ни странно, считалось «пошлостью, которую не может себе позволить аристократ». Башкирцевы поселились в Ницце «напостоянно», и юная Мария Башкирцева тут же начала жаловаться на страшную провинциальную скуку этих мест.

В 1873 году она отзывалась о Ницце весьма критически:

«Я смотрю на Ниццу, как на место изгнания… С зимою появится общество, а с обществом веселье, тогда будет уже не Ницца, а маленький Париж. А скачки! Ницца имеет свою хорошую сторону. Тем не менее шесть или семь месяцев, которые надо здесь провести, кажутся мне целым морем, которое надо переплыть».

9 июня того же года она писала:

«Я чувствую себя усталой, вялой, неспособной работать. Лето в Ницце меня убивает, никого нет, я готова плакать. Словом, я страдаю. Ведь живут только однажды. Провести лето в Ницце — значит потерять полжизни. Я плачу… О, если бы мама и другие знали, чего мне стоит здесь оставаться, они не заставляли бы меня жить в этой ужасной пустыне».

Как видим, поначалу приморский город девушке очень не понравился. То ли дело Париж! И Мария мечтала о Париже, где, как ей казалось, она сможет «войти в общество через русского посланника».

Заметим, что «войти в общество» в Ницце ей никак не удавалось. Мадам Тютчева[20] — родная сестра Константина Павловича Башкирцева — открыто игнорировала всех Бабаниных, а дядя Жорж (Георгий Бабанин, брат матери Марии), герой местной скандальной хроники, постоянно попадавший в какие-то некрасивые истории, своим поведением добился того, что его родственников никуда не приглашали. В частности, Мария Башкирцева и ее родные ни разу не переступали порога знаменитой виллы «Шато де Вальроз», в которой самый богатый представитель русской колонии в Ницце Павел Григорьевич фон Дервиз давал концерты и благотворительные балы. По словам самой Марии, страшно страдавшей от подобного отношения, им оставалось жить, «как собаки», то есть пить, довольно плохо есть и играть в Монте-Карло.

* * *

Так прошли 1873 год и половина 1874 года. Юная Мария Башкирцева созрела для любви и пребывала в поисках подходящего для нее объекта. В пустынной летом Ницце найти его не представлялось возможным, и она буквально заставила родственников переехать в Париж. Там она познакомилась с неким бароном Шарлем Герик д'Эрвиненом, и между ними начался флирт, привлекший к себе всеобщее внимание.

В это время мнение Марии о Ницце вдруг кардинально изменилось. 5 сентября 1874 года она сделала следующую запись в своем «Дневнике»:

«В Булонском лесу встречается столько жителей Ниццы, что на один момент мне показалось, что я в Ницце. Ницца так прекрасна в сентябре… Я вспоминаю о прошлом годе: утренние прогулки с моими собаками. Небо такое ясное, серебристое море… Здесь нет ни утра, ни вечера. Утром — везде выметают, вечером — эти бесчисленные фонари просто раздражают меня. Здесь я теряюсь, не умею различить утренней зари от вечерней. А там — так хорошо! Чувствуешь себя как в гнездышке, окруженном горами, не слишком высокими и не бесплодными. С трех сторон точно грациозная драпировка, а спереди — громадное окно, бесконечный горизонт, вечно тот же и вечно новый. Я люблю Ниццу; Ницца — моя родина, в Ницце я выросла, Ницца дала мне здоровье, свежие краски. Там так хорошо! Просыпаешься с зарей и видишь, как восходит солнце, там, налево, из-за гор, которые резко выделяются на голубом серебристом небе, туманном и кротком — и задыхаешься от радости! К полудню солнце против меня. Становится жарко, но воздух не раскален, тихий береговой ветерок всегда приносит прохладу. Все, кажется, заснуло. На бульваре ни души, разве какие-нибудь два-три жителя Ниццы, задремавшие на скамейке. Тогда я дышу свободно и наслаждаюсь. Вечером опять небо, море, горы. Но вечером все кажется черным или темно-синим. А когда светит луна, по морю бежит точно громадная дорога или рыба с алмазной чешуей; я остаюсь в своей комнате у окна, с зеркалом и двумя свечами — спокойна, одна, ничего мне не нужно, и я благодарю Бога!»

К сожалению, «отношения» с бароном Шарлем Герик д'Эрвиненом ни к чему не привели.

После этого фиаско Мария с матерью вернулись в Ниццу, где их ждала вилла, купленная Надин Романовой на деньги своего старика-мужа. В этой вилле, развороченной начавшимися ремонтными работами, также поселились дедушка Марии и вечно пьяный дядя Жорж.

В Ницце Мария познакомилась с человеком, который помог ей забыть парижского барона. Это был Эмиль д'Одиффре, представитель «золотой молодежи», эксцентричный весельчак и член комитета по организации местного карнавала.

О том, что произошло дальше, биограф Марии Башкирцевой А. Л. Александров пишет:

«Вокруг их семейства снова разгорается скандал: Жорж Бабанин осужден на месяц тюрьмы за пьянку и избиение в поезде на Монте-Карло «дамы», с которой он жил, кроме того, он должен заплатить этой даме штраф в сто франков».

Надежды Марии не сбылись. Знакомство с д'Одиффре не дало ей доступа в высшие крути обитателей Ниццы. Да, Эмиль пригласил ее на открытие своей виллы, но там не оказалось никого из числа тех, кого можно было бы назвать «сливками общества». Он не оправдал ее надежд и не сделал предложения, на которое так рассчитывала ее семья. Как следствие Мария впала в депрессию.

Чтобы хоть как-то отвлечь девушку, ее тетя заложила свои бриллианты и поехала с ней в Париж, а потом в Италию. После этого Мария возвратилась в Ниццу, но так и не обрела душевного покоя.

* * *

Далее влюбленность Марии Башкирцевой в Ниццу начала проявляться все сильнее и сильнее.

1 января 1876 года она писала:

«О, Ницца, Ницца, есть ли в мире другой такой чудный город после Парижа? Париж и Ницца, Ницца и Париж! Франция, одна только Франция! Жить только во Франции».

А вот запись в ее «Дневнике» от 4 мая 1876 года:

«Настоящий сезон в Ницце начинается в мае. В это время здесь просто до безумия хорошо. Я вышла побродить по саду при свете еще молодого месяца, пении лягушек и ропоте волн, тихо набегающих и плещущих о прибрежные камни. Божественная тишина и божественная гармония!

Говорят о чудесах Неаполя; что до меня — я предпочитаю Ниццу. Здесь берег свободно купается в море, а там оно загорожено глупой стеной с перилами, и даже этот жалкий берег застроен лавками, бараками и всякой гадостью».

В 1877 году Мария Башкирцева вновь приехала в Париж и, решив стать художницей, поступила в частную Академию живописи Рудольфа Жюлиана. Это было единственное место, куда принимали учиться живописи особ женского пола. Окружавшие ее сначала восприняли это как экстравагантный шаг молодой русской аристократки, но огромная работоспособность девушки в сочетании с выдающимися природными данными быстро начала приносить первые плоды. Уже через одиннадцать месяцев после начала обучения под руководством профессора Робер-Флери одну из ее картин выставили в Парижском салоне среди ученических работ, и весьма строгое жюри единогласно присудило ей первую золотую медаль.

С 1880 года Мария начала регулярно выставляться в Салоне (обычно под псевдонимом Мари Константин Рюсс).

Считается, что в искусстве Мария Башкирцева видела способ освобождения от установленных правил, которые в то время готовили девушку исключительно к замужеству. Желание творчества захватило ее полностью. Ей захотелось сбросить маску, которую наложили на нее окружающие. Короче говоря, живопись взяла верх над пошлой мещанской жизнью, которую она вынуждена была вести до этого. Со временем Мария стала все больше и больше дистанцироваться от окружающего мира. При этом она постоянно испытывала недовольство собственными картинами, чувствуя их несовершенство. Вместе с этим она прекрасно понимала и ограниченность мастеров, на которых ей предлагали ориентироваться.

Примерно в это время она написала в своем «Дневнике»:

«Выйти замуж и детей рожать! Почему нет? Но каждая прачка в состоянии это делать. Чего же хочу я? Ох, вы знаете: я хочу славы!»

И она добилась своего. Она покорила Париж, эту столицу искусств, город, куда всегда стекалось множество талантов и где разбивалось множество надежд. Париж преклонился перед ее талантом и трудолюбием. У нее появилось все — и награды, и хвалебные статьи Эмиля Золя и Анатоля Франса, и уважение коллег-художников. Она стала первым русским художником, чьи работы приобрел знаменитый музей Лувра.

* * *

Ниже приводятся еще несколько отрывков из «Дневника» Марии Башкирцевой, связанных с Ниццей. Из них видно, что приморский город нравился ей гораздо больше Парижа, где, как и в любой столице, так много шума и суеты.

16 мая 1877 года она писала:

«Я счастлива в моем прелестном и нарядном гнездышке, в моем цветущем саду. Ницца для меня не существует, я точно у себя на даче».

Прошло почти два года, и 21 февраля 1879 года она сделала следующую запись:

«Я в Ницце! Мне захотелось принять ванну, воздуха, погрузиться в свет, услышать шум волн. Любите вы море? Я с ума схожу по морю, только в Риме я его забываю… почти… Ночь прекрасна, и я удаляюсь одна до десяти часов вечера; я отправляюсь бродить по берегу и петь под аккомпанемент волны. Ни одной живой души, и так чудесно, после Парижа особенно».

А вот запись от 22 февраля 1879 года:

«Какая разница с Парижем! Здесь я просыпаюсь сама, окна открыты всю ночь… Мне видно солнце, которое мало-помалу освещает деревья около маленького бассейна среди сада… Погода чудная!»

На следующий день, 23 февраля 1879 года, еще одна, теперь уже о соседнем Монако:

«Вчера мы ездили в Монако. Никогда не смогу высказать, до чего мне отвратительно это гнездо кокоток. Я вошла только на десять минут в залу, но мне и этого было довольно, так как я не играла.

Слушали Opera comique в новой зале, которая очень красива и в теперешнем вкусе.

С наступлением ночи я гуляю и восхищаюсь морем и небом. Какие краски, какая прозрачность, какая чистота, какое благополучие!»

31 октября 1879 года, ровно за пять лет до смерти, Мария Башкирцева сформулировала свои впечатления от Франции следующим образом:

«Франция — прелестная и занятная страна восстания, революции, моды, ума, грации, элегантности, одним словом, всего, что дает жизни прелесть и неожиданность. Но не ищите в ней ни серьезного правительства, ни добродетельного человека (в античном значении слова), ни брака по любви… ни даже настоящего искусства. Французские художники очень сильны; но кроме Жерико и в настоящее время Бастьен-Лепажа им не достает божественной искры. И никогда, никогда, никогда Франция не произведет того, что произвела Италия и Голландия в известном отношении.

Прекрасная страна для волокитства и для удовольствия, но для остального?.. Но это всегда так, и другие страны со своими солидными и достойными уважения качествами иногда бывают скучны. В конце концов, если я и жалуюсь на Францию, то только потому, что я еще не замужем… Франция для молодых девушек страна скверная, и это не слишком сильно сказано. Нельзя вложить более холодного цинизма в союз двух существ, чем вкладывают здесь при соединении браком мужчины и женщины.

Торговля, промышленность, спекуляция — сами по себе слова в известном смысле почтенные, но в применении к браку они отвратительны, а между тем нет более подходящих понятий для определения французских браков».

* * *

Теперь, когда Мария Башкирцева стала известной художницей, мир вокруг нее преобразился. По этому поводу ее биограф А. Л. Александров пишет:

«Для Башкирцевых все изменилось, у них теперь появился статус, их наконец принимает и русский консул Патон и сестра Константина Башкирцева мадам Тютчева».

Но счастье Марии оказалось недолгим. В марте 1882 года в Париже умер ее дядя — преследуемый кредиторами Жорж Бабанин. Вслед за ним умер ее отец.

Сама Мария, страдавшая от чахотки, отнимавшей у молодой художницы последние силы, умерла осенним дождливым днем 31 октября 1884 года. Ей в то время было всего двадцать пять лет.

Ее похоронили в Париже, на кладбище Пасси.

Мастерская Жулиана, где училась Мария Башкирцева

На следующий год в Париже состоялась первая выставка работ художницы, и с тех пор интерес к ее творчеству и личности не угасает. К сожалению, ее работ сохранилось немного, почти все они погибли в годы Первой и[21] Второй мировых войн. Тем не менее Мария Башкирцева навсегда осталась в числе художников, привлекающих к себе внимание — как творчеством, так и судьбой.

Судьба Марии Башкирцевой — в ее «Дневнике».

И. А. Бунин в мае 1942 года сделал по этому поводу в своих тетрадях следующую пометку:

«Кончил перечитывать «Дневник» Башкирцевой. Вторая половина книги очень примирила меня с ней. И какая, действительно, несчастная судьба!..»

* * *

А. Л. Александров в книге о Башкирцевой пишет:

«Мадемуазель Bashkirtseff жила во Франции, писала по-французски, была на четверть француженкой по крови\ считала Ниццу своей родиной, похоронена в Париже, но для нас она русская. Пусть так и будет».

Что тут скажешь? Русские селились в Ницце и становились частью ее истории. В Ницце есть улица Марии Башкирцевой (rue Marie Bashkirtseff), а в России такой улицы никогда не было и нет. Это говорит о том, что имя Марии Башкирцевой более знаменито во Франции, чем у нас в стране. О ней во Франции и сегодня говорят и пишут так же часто, как сто с лишним лет назад, когда вышел в свет ее знаменитый «Дневник». Благодарная Ницца по праву считает ее своей, нисуазкой, а в Париже, возможно, именно с нее началась мода на русских женщин, таких бесконечно талантливых и таких трагически-чувствительных…


Глава десятая Ницца, Чехов и дело Дрейфуса

Выдающийся русский писатель и драматург Антон Павлович Чехов несколько раз бывал на Лазурном Берегу. Здесь он обычно жил в Русском пансионе (Pension[22] Russe) на улице Гуно, в нем, кстати, он писал пьесу «Три сестры». Пансион этот цел и поныне (в нем теперь расположен 3-звездочный отель «Оазис»), это трехэтажный особняк с деревянными ставнями. По нынешней нумерации это дом № 23, при А. П. Чехове же это был дом № 9.

Поездки А. П. Чехова на благодатный юг Франции были связаны с тем, что в 1897 году у него обострился туберкулез:[22] в марте горлом хлынула кровь, и он попал в больницу. Доктора настаивали на поездке на юг.

В результате осень и зиму 1897–1898 годов тридцатисемилетний Антон Павлович провел в Ницце. Остановиться в Русском пансионе ему посоветовал писатель Николай Александрович Лейкин, издатель петербургского юмористического еженедельника «Осколки», в котором печатался А. П. Чехов.

Михаил Павлович, младший брат А. П. Чехова, вспоминает:

«У Антона Павловича была официально констатирована бугорчатка легких, и необходимо было теперь от нее спасаться во что бы то ни стало, и, несмотря ни на что, бежать от гнилой тогда северной весны.

Выйдя из клиники, Антон Павлович возвратился в Мелихово и уже поспешил написать А. И. Эртелю о состоянии своего здоровья: «Самочувствие у меня великолепное, ничего не болит, ничего не беспокоит внутри, но доктора запретили мне vinum, движение, разговоры, приказали много есть, запретили практику — и мне как будто скучно» (17 апреля 1897 года). Затем он стал собираться за границу. Он поехал сперва в Биарриц, но там его встретила дурная погода, которая так все время и продолжалась, и он не почувствовал себя удовлетворенным. Вскоре он переехал в Ниццу. Здесь он надолго поселился в Pension Russe на улице Gounod. Жизнь его здесь, по-видимому, удовлетворяла. Ему нравились тепло, культурность, «ложе, как у Клеопатры», в его комна-[23] те и общение с такими людьми, как профессор М. М. Ковалевский, В. М. Соболевский, В. И. Немирович-Данченко и художник В. И. Якоби. Приезжали туда и И. Н. Потапенко, и А. И. Сумбатов-Южин, с которыми Антон Павлович наезжал иногда в Монте-Карло и поигрывал в рулетку».

Упомянутый Максим Максимович Ковалевский, автор известных трудов по истории, социологии и экономике, в 1887 году был отстранен от преподавания в Московском университете «за отрицательное отношение к русскому государственному строю» и после этого уехал за границу. О своих встречах с А. П. Чеховым в Ницце он пишет:

«Меня познакомил с А. П. Чеховым старый приятель, редактор «Русских ведомостей» В. М. Соболевский. Я жил в это время в окрестностях Ниццы, в деревне Болье. Чехову порекомендовали южный климат. Пробыв некоторое время в Биаррице, он вместе с Соболевским переехал в более теплую Ниццу и устроился здесь на зиму в Русском пансионе, в котором ранее его живал Салтыков-Щедрин. Чехов показался мне малоразговорчивым и мрачным. Лед между нами не сразу растаял. Но на расстоянии нескольких недель мы сделались уже приятелями. Я не раз приезжал пообедать с ним в пансионе в обществе жившего там же известного зоолога Коротнева, устроителя биологической станции в Вилле-Франке и профессора Киевского университета. Оба они также нередко приезжали ко мне или вместе со мною предпринимали поездки по окрестностям. Чехов посетил Ниццу несколько зим подряд. Когда здоровье его поправлялось, он не прочь был съездить и в Монте-Карло, и в Марсель, и на Итальянскую Ривьеру. В этих поездках его неоднократно сопровождал как Коротнев, так и я. Коротнев, прежде чем стать зоологом, окончил курс на медицинском факультете в Москве. Чехов также получил медицинское образование и, живя в подмосковной деревне, не отказывал крестьянам, разумеется даром, в врачебной помощи.

Любовь к медицине и естествознанию невольно сблизила киевского профессора с русским писателем. Но была и другая черта соприкосновения у обоих. Любовь к живописи, к русскому ландшафту, в частности к пейзажам Левитана. Коротнев в течение ряда лет составлял себе маленькую коллекцию картин, преимущественно русских и некоторых заграничных художников.

В нашем обществе обыкновенно бывали и приезжавшие из России литераторы и живописцы: князь Сумбатов, Потапенко, Якоби и Юрасов, исполнявший в Ментоне обязанности вице-консула, но избравший своим местожительством Ниццу.

Чехов не любил выходить из этого круга. Его мудрено было зазвать в великосветский салон. Да и с приятелями он не всегда был разговорчив. Особенно когда у него показывалась кровь из горла. Но такие припадки были нечасты. Среди зимы он обыкновенно чувствовал себя лучше после двух-трех месяцев пребывания на Ривьере. Тогда его тянуло из Ниццы, и мы предпринимали с ним наши странствования, редко когда длившиеся более недели. Когда он принимался за литературную работу, он исчезал на ряд дней из нашего кругозора. Писал он далеко не ежедневно, как это вошло в привычку некоторых известных мне беллетристов. Рассказ и повесть требовали от него усидчивой работы нередко в продолжение недели. Тогда он не спускался даже к табльдоту. И когда показывался снова в нашем обществе, мы не без грусти отмечали перемену в его лице. Он бледнел и казался худее прежнего. И во время совместных прогулок он часто смолкал, как бы озабоченный какими-то мыслями. В это время он, по всей вероятности, обдумывал затеваемый им рассказ».

М. П. Чехов свидетельствует:

«В Ницце Антон Павлович прожил осень и зиму и в феврале 1898 года засобирался в Африку, но профессор М. М. Ковалевский, с которым он хотел поехать туда, заболел, и от путешествия пришлось отказаться. Подумывал он и о поездке на остров Корсика, но и это ему не удалось. К тому же он перенес в этом месяце в Ницце тяжелую болезнь. Зубной врач француз очень неискусно вырвал у него зуб, заразил его грязными щипцами, и у него приключился периостит в тяжелой форме с полной тифозной кривой. По его словам, он «лез от боли на стену». К этому еще стало присоединяться убеждение в безнравственности проживания в Ницце: «Смотрю я, — пишет он А. С. Суворину, — на русских барынь, живущих в Pension Russe, — рожи скучны, праздны, себялюбиво праздны, и я боюсь походить на них, и все мне кажется, что лечиться, как лечимся здесь мы (то есть я и эти барыни), — это препротивный эгоизм».

И вот, едва только наступила весна 1898 года, как Антона Павловича уже неудержимо потянуло в Россию. Вынужденное безделье утомило его, ему недоставало снега и русской деревни, и в то же время его беспокоила мысль о том, что, несмотря на климат, на хорошее питание и на безделие, он нисколько не прибавился в весе. «По-видимому, я никогда уже более не поправлюсь», — писал он одному из знакомых».

* * *

Б. М. Носик в книге «Прогулки по Французской Ривьере» пишет, что в ту пору, когда А. П. Чехов приехал в Ниццу, он находился в зените писательской славы. В связи с этим «множество прекрасных женщин, поклонниц его таланта и юмора, жаждали выйти замуж за этого долговязого гения в интеллигентском пенсне, удостоиться его любви или хотя бы завести с ним интрижку».

Нежные отношения завязывались у А. П. Чехова постоянно, причем русские дамы оставляли местным мало шансов на внимание холостого писателя. Несмотря на это, он находил время для работы, но она шла плохо. Писатель в письмах сам себя бранил за лень и жаловался, что ему трудно писать за «чужим столом». Среди русских, с которыми он проводил время в разговорах и за чтением газет, можно отметить, помимо профессора М. М. Ковалевского, редактора «Русских ведомостей» Василия Михайловича Соболевского, писателя Василия Ивановича Немировича-Данченко (брата знаменитого театрального деятеля), художника Валерия Ивановича Якоби и некоторых других.

В то время, когда А. П. Чехов находился в Ницце, Франция переживала тяжелые дни. Вновь разбиралось так называемое дело капитана французской армии Альфреда Дрейфуса, сына богатого еврея-фабриканта, обвиненного в 1894 году в шпионаже в пользу Германии.

Суть дела была такова: в декабре 1894 году Дрейфуса обвинили в измене родине за шпионаж в пользу Германии. Несмотря на отсутствие четких доказательств, военный суд приговорил его к пожизненной каторге. 5 января 1895 года над ним был совершен обряд публичного разжалования (сломали его саблю, ободрали пуговицы и эполеты), после чего Дрейфус был сослан на Чертов остров близ Кайенны во французской Гвиане.

Капитан Альфред Дрейфус

На защиту Дрейфуса поднялась вся прогрессивная Франция. Развернулась борьба за пересмотр дела.

Дальнейший ход событий излагают историки Эрнест Лависс и Альфред Рамбо:

«Агитация за пересмотр процесса началась в ноябре 1897 года; но министерство Мелина отказалось рассматривать этот вопрос, а избиратели в массе своей оставались безучастными (если не считать избрания антисемитов в Алжире). Военный министр Кавеньяк, вознамерившись доказать палате виновность Дрейфуса, представил документ, вскоре признанный подложным».

Заметим, что этот подложный документ, который должен был окончательно уличить Дрейфуса, был составлен полковником Анри, который, будучи уличен в подлоге, объяснял свой поступок так: по его мнению, Дрейфус был виновен в измене, а между тем во Франции шла вредная агитация в его пользу. Поэтому Анри и счел вполне законным и хорошим делом совершить «патриотический подлог», чтобы уж разом покончить с агитацией. Было ясно, что Анри получил это тайное поручение от неких высших лиц. Вскоре его арестовали и посадили в военную тюрьму Шерш-Миди. Утром на другой день его нашли в камере с перерезанным горлом, что лишь подтверждает известный тезис о том, что лишние свидетели никому не нужны.

В сентябре 1898 года дело Дрейфуса было передано на пересмотр в кассационный суд.

Борьба за пересмотр дела Дрейфуса подавалась прогрессивной общественностью как борьба за демократию. Особенно громкий резонанс вызвало открытое письмо в связи с этим делом, которое направил президенту Французской республики известный писатель Эмиль Золя под весьма характерным заголовком: «Я обвиняю!»

Это открытое письмо было опубликовано 12 января 1898 года в газете «Аврора». В нем Эмиль Золя возмущался тем, что военный суд оправдал майора французской армии Эстергази и не освободил капитана Дрейфуса, хотя было ясно, что Дрейфуса посадили за преступление, совершенное Эстергази.

Эстергази шпионил в пользу Германии, которую французы тогда особенно ненавидели за победу над собой в 1870 году. Этот Эстергази был авантюристом и шантажистом. Газета «Фигаро» даже опубликовала письмо Эстергази, в котором он называл французов «тугодумным народом», утверждая, что «с наслаждением отправил бы на тот свет тысячу французов».

В результате 19 сентября 1899 года президент Франции капитулировал и вынужден был помиловать Альфреда Дрейфуса.

О реакции А. П. Чехова на сфабрикованное дело Дрейфуса его брат пишет:

«Чуткий ко всему, Антон Павлович принялся за его изучение по стенограммам и, убедившись в невиновности Дрейфуса, написал А. С. Суворину горячее письмо, охладившее их отношения».

Алексей Сергеевич Суворин был известным журналистом, поддерживавшим обвинения против Дрейфуса. Позиция газеты «Новое время», которую издавал Суворин, послужила толчком к изменению отношения к нему А. П. Чехова.

23 февраля 1898 года последний писал своему старшему брату Александру:

«Новое время» вело себя просто гнусно».

А вот еще одно его письмо брату:

«Поведение «Нового времени» в деле Дрейфус — Золя просто отвратительно и гнусно. «Новое время» в деле Дрейфуса шлепается в лужу… Какой срам! Бррр!.. Читать гадко».

А. П. Чехов восхищался Эмилем Золя, выступившим с открытым письмом к президенту Франции в защиту Дрейфуса. Он писал:

«Золя — благородная душа… и я в восторге от его порыва».

М. М. Ковалевский вспоминает по этому поводу:

«Как горячо относился Чехов ко всякой несправедливости, вызываемой национальными или религиозными счетами, об этом можно судить по его отношению к делу Дрейфуса. Оно как раз разыгралось в бытность его в Ницце.

Серьезно познакомившись с ним, Чехов написал длинное письмо А. С. Суворину, жившему в это время в Париже. Письмо это, как можно судить из ответа, им полученного, произвело ожидаемое действие: уверенность Суворина в виновности Дрейфуса была поколеблена; но это обстоятельство нимало не отразилось на отношении «Нового времени» к знаменитому процессу».

Как видим, отношение А. П. Чехова, никогда не проявлявшего особой нежности к евреям, к делу Дрейфуса послужило причиной его разрыва с А. С. Сувориным. А ведь он, как пишет Б. М. Носик, «дружил со всей суворинской семьей, да и братьев своих пристроил на работу к благодетелю Суворину». В эпистолярном наследии А. П. Чехова дотошные биографы насчитали 333 письма писателя к издателю «Нового времени». Дело Дрейфуса поставило крест на этих отношениях. Как говорится, принципы человека лучше всего показывают его душу.

* * *

Об упомянутой поездке своего великого брата в Монте-Карло М. П. Чехов пишет:

«Из Ниццы он отправился в Монте-Карло, где проиграл в рулетку 900 франков, но этот проигрыш он ставил себе в заслугу. Он получил благодаря ему новое впечатление, вероятно, подобное тому, какое он испытывал в Индийском океане, когда бросался на всем ходу с парохода в воду: это было его купанием. Он писал мне по поводу проигрыша: «Ялично очень доволен собой».

В Монте-Карло А. П. Чехов играл азартно, а когда проигрывал, чертыхался и не стеснялся в выражениях. Впрочем, это увлечение рулеткой продлилось совсем недолго.

Сам А. П. Чехов писал из Ниццы в Россию:

«В Монте-Карло я бываю очень редко, раз в три-четыре недели. В первое время проигрывал, весьма умеренно, потом же игру пришлось бросить, так как она меня утомляет — физически».

Всего А. П. Чехов посещал Ниццу несколько зим подряд. Сюда, кстати сказать, к писателю приезжала художница Александра Хотяинцева[24] и сохранилось много ее карикатур, нарисованных на А. П. Чехова и других обитателей Русского пансиона. В январе 1898 года, например, А. П. Чехов писал по этому поводу А. С. Суворину:

«Здесь одна русская художница, рисующая меня в карикатуре раз десять-пятнадцать в день».

А. А. Хотяинцева приехала в Ниццу в конце декабря 1897 года и тут же написала своей подруге М. П. Чеховой:

«Сегодня утром приехала в Ниццу и застала Антона Павловича в хорошем виде и настроении. Мне пришла в голову бриллиантовая идея вместе встретить Новый год, вот я и прикатила. Ницца встретила меня дождем и сыростью, но все-таки пальмы и апельсины взаправду, растут на воздухе, а море хорошо даже и при таком сыром небе, как сегодня. Мы уже два раза гуляли по набережной… В промежутке прогулок завтракали… Дамы все идолицы, в особенности одна баронесса похожа на рыбу. Я, по-видимому, буду их шокировать моим поведением и отсутствием туалетов. Здесь ведь считается неприличным пойти в комнату к мужчине, а я все время сидела у Антона Павловича».

Позже художница вспоминала:

«По утрам Антон Павлович гулял на Promenade des Anglais и, греясь на солнце, читал французские газеты. В то время они были очень интересны — шло дело Дрейфуса, о котором Чехов не мог говорить без волнения.

Из России получалось «Новое время». Прочитав номер газеты, Антон Павлович никогда не забывал заклеить его новой бандеролью с адресом Menton, Maison Russe и опустить в почтовый ящик».

Таким образом, А. П. Чехов пересылал прочитанный номер бандеролью в Ментону, где служил вице-консулом Н. И. Юрасов, его русский знакомый. Этот пограничный с Италией город, кстати, писатель вывел в «Вишневом саде». У Л. А. Раневской там была дача («Дачу свою около Ментоны она уже продала, у нее ничего не осталось, ничего»).

Об обитателях Русского пансиона А. А. Хотяинцева пишет:

«Публика в пансионе была в общем малоинтересная. За табльдотом рядом с Чеховым сидела пожилая сердитая дама, вдова известного педагога Константина Дмитриевича Ушинского. Про нее Антон Павлович говорил:

— Заметили вы, как она особенно сердится, когда мне подают блюдо и я накладываю себе на тарелку? Ей всегда кажется, что я беру именно ее кусок.

Напротив сидела старая толстая купчиха из Москвы, прозванная Антоном Павловичем «Трущобой». Она была постоянно недовольна всем и всеми, никуда не ходила, только сидела в саду, на солнышке. Ее привезли в Ниццу знакомые и здесь оставили. Ни на одном языке, кроме русского, она не говорила, очень скучала, мечтала о возвращении домой, но одна ехать не решалась…

Рядом с «Трущобой» сидели и, не умолкая, болтали две «баронессы», мать и дочь, худые, высокие, с длинными носами, модно, но безвкусно одетые. Клички давать не пришлось, ярлычок был уже приклеен! Но как-то раз дочка явилась с большим черепаховым гребнем, воткнутым в высокую прическу; гребень был похож на рыбий хвост. С тех пор молодая баронесса стала называться «рыба хвостом кверху». В моих карикатурах начался «роман» — Чехов ухаживает за «рыбой». Старая баронесса препятствует — он беден; она заметила, что в рулетку он всегда проигрывает. Чехов в вагоне, возвращается из Монте-Карло с большим мешком золота, с оружием — штопором — в руке охраняет свое сокровище, а баронессы сидят напротив и умильно на него смотрят».

* * *

Последний раз А. П. Чехов был в Ницце зимой 1900/01 года.

Ницца сильно изменилась за последние годы. Вот что пишет, например, об этом городе в своих «Автобиографических воспоминаниях» В. М. Андреевский, внук генерала, героя войны 1812–1814 годов:

«Первый раз я был в Ницце в 1880 году. Тогда это был небольшой прелестный городок, утопавший в садах и цветах. За истекшие двадцать лет он обстроился, но далек еще был от того необыкновенного роста и застройки гигантскими отелями, которые за последнее десятилетие совершенно изменили внешний облик города. Изменился в нем и состав приезжей публики: если в 80-х годах прошлого столетия доминировали чопорные англичане, то в начале двадцатого века заполнили Ниццу и все южное побережье Франции немцы. Зима, проведенная в Ницце, оказалась весьма полезной для нашего здоровья, и мы стали приезжать туда по зимам довольно часто. Ни в баккара в казино, ни в рулетку в Monte-Carlo мы не играли, в бомонде не вращались, а пользовались этими поездками лишь как благотворным перерывом нашей долгой зимы».

Совершенно иной подход к жизни в Ницце можно увидеть у А. А. Хотяинцевой, и особенно это касается поездок русских в Монте-Карло. Она пишет:

«Между завтраком и обедом публика пансиона ездила в Монте-Карло, разговоры за столом обыкновенно касались этого развлечения. Ездил и Чехов и находил, что там очень много интересного. Один раз он видел, как проигравшийся англичанин, сидя за игорным столом с очень равнодушным лицом, изорвал в клочки свое портмоне, смял и скрутил металлический ободок, и потом только, очень спокойно, пошел».

В конце зимы 1901 года А. П. Чехов уехал из Ниццы в Италию, а потом возвратился в Ялту, где 25 мая (7 июня) 1901 года венчался с Ольгой Леонардовной Книппер, с которой он познакомился на репетициях спектакля «Чайка» в сентябре 1898 года.

В мае 1904 года они вместе покинули Ялту и поехали в Баденвейлер — знаменитый курорт на юге Германии. Однако здесь А. П. Чехов лишь на время облегчил свои страдания. Он скончался 2(15) июля 1904 года во втором часу ночи.

Отель «Негреско

В марте 2005 года в Ницце на стене бывшего Русского пансиона на улице Гуно было открыто мемориальное керамическое панно с изображением А. П. Чехова. Именно здесь писатель останавливался в 1897–1901 гг. Барельеф был выполнен скульптором О. Б. Абазиевым, профессором Московского архитектурного института, в подмосковной Гжели. Затем произведение весом около семисот килограммов было доставлено на берега Средиземного моря.

К подъезду этого отеля непременно приводят гостей из России — здесь А. П. Чехов написал последние акты «Трех сестер». Владельцы «Оазиса» живут в Эдинбурге, в Шотландии, и это именно они пожелали видеть барельеф не в бронзе, а в монохромной керамике.

Драгоценный груз помогло доставить в Ниццу российское посольство. Панно монтировали прямо на стене. Только одна установка стоила около тысячи евро. Посол России во Франции А. А. Авдеев открыл мемориальный барельеф в присутствии депутата Национального собрания и президента Генерального совета Приморских Альп Кристиана Эстрози и других официальных лиц Франции.

Кстати сказать, панно с изображением А. П. Чехова — не единственное произведение О. Б. Абазиева, выставленное во Франции. В той же Ницце, в роскошном отеле «Негреско»,[25] под стеклянным куполом стоит бронзовый бюст императрицы Марии Федоровны, жены Александра III, работы московского скульптора. Этот бюст был выполнен по заказу хозяйки отеля «Негреско» мадам Жанны Ожье, и его доставку в Ниццу также осуществило российское посольство. Кроме того, хозяйка «Негреско» заказала О. Б. Абазиеву бронзовый бюст императора Александра III.


Глава одиннадцатая Савва Морозов: тайна самоубийства в Каннах

13 (26) мая 1905 года на Лазурном Берегу, в шикарном номере каннского «Руаяль-отеля», застрелился знаменитый российский предприниматель и меценат Савва Тимофеевич Морозов. В тот момент он был фактически отстранен от руководства своими фабриками. По официальной версии, из-за этого он находился в сильном душевном кризисе, и рядом не оказалось того, кто мог бы ему помочь пережить депрессию. Но так ли все обстояло на самом деле?

* * *

Савва Морозов родился в 1862 году в Орехово-Зуеве в богатой купеческой семье. В 1881 году он окончил 4-ю московскую гимназию, а в 1885 году — естественное отделение физико-математического факультета Московского университета. В 1885–1887 гг. он изучал химию в Кембриджском университете, одновременно знакомился с организацией производства в Англии, работал на текстильной фабрике в Манчестере и готовился к защите диссертации.

С 1886 года он стал директором Товарищества Никольской мануфактуры «Саввы Морозова сын и К°». С 1887 года он — один из пайщиков товарищества и его владелец-управляющий вместо ушедшего на покой отца.

По словам писателя Б. М. Носика, Савва Морозов «был сторонником всяческих реформ в ведении хозяйства и в политике». На фабрике он ввел заметные улучшения для рабочих: отменил беспощадную систему штрафов, учредил стипендии для учащихся, построил новые спальни.

Отец не одобрял нововведений сына и часто вздыхал:

— Эх, Саввушка, сломишь ты себе шею!

В 1905 году Савва Морозов учредил Анонимное общество соединенных химических заводов «С. Т. Морозов, Крель и Оттман». К этому времени он уже пользовался огромным влиянием в предпринимательских кругах: возглавлял комитет Нижегородской ярмарки, был членом московского отделения Совета торговли и мануфактур и Общества для содействия улучшению и развитию мануфактурной промышленности.

Женился Савва Морозов на Зинаиде Григорьевне Морозовой, родившейся в семье купца 2-й гильдии Зимина. Семнадцати лет от роду ее выдали замуж за Сергея Викуловича Морозова, двоюродного дядю Саввы Морозова. Однажды тот, предпочитая компанию друзей обществу молодой жены, уехал на охоту, и Зинаида Григорьевна отправилась на Рождественский бал одна. В этот вечер она встретила Савву Морозова…

Позже Савва Тимофеевич признался, что влюбился в Зинаиду Григорьевну с первого взгляда. Женившись на ней, он подарил ей шикарный особняк на Спиридоновке, выполненный в каком-то небывалом готическо-мавританском стиле, но вскоре, как говорят, разочаровался в семейной жизни. Как это часто бывает, супруги оказались совершенно чужими друг другу людьми: Зинаида Григорьевна увлекалась светской жизнью, салонами, гостями, а Савва Тимофеевич почти все время проводил в маленькой, скромно обставленной комнатке на втором этаже.

Его настоящей страстью стал Московский Художественный театр (МХТ), в который он вкладывал не только огромные средства, но и всю свою душу.

В 1898 году он вошел в состав «Товарищества для учреждения в Москве общедоступного театра», образованного К. С. Станиславским и В. И. Немировичем-Данченко. В числе жертвователей доля С. Т. Морозова была самой крупной: в первоначальном капитале в 28 000 рублей его доля составляла 10 000 рублей, или почти 36 %.

После этого С. Т. Морозов регулярно вносил пожертвования на строительство и развитие МХТ, заведовал его финансовой частью, был инициатором и председателем правления паевого товарищества по эксплуатации МХТ и строительству нового театрального здания в Камершерском переулке. По подсчетам историков, расходы мецената по субсидированию театра в 1898–1902 гг. составили как минимум двести тысяч рублей. Дополнительные триста тысяч он потратил в 1902 году на новое здание театра.

* * *

В начале XX века Савва Морозов поддерживал отношения с лидерами либерального движения, и в особняке на Спиридоновке происходили полулегальные заседания земцев-конституционалистов.

Кроме того, С. Т. Морозов был связан с революционным движением. Он финансировал издание социал-демократической газеты «Искра», на его средства были учреждены первые большевистские легальные газеты «Новая жизнь» и «Борьба». Савва Тимофеевич нелегально провозил на свою фабрику запрещенную литературу и типографские шрифты, в 1905 году прятал от полиции одного из лидеров большевиков Н. Э. Баумана.

После 9 января 1905 года, когда была расстреляна демонстрация трудящихся, несших петицию царю (по официальной версии, в этот день свыше тысячи человек были убиты и более двух тысяч ранены), С. Т. Морозов заявил премьер-министру С. Ю. Витте о необходимости покончить с самодержавием. Потом он составил записку с требованиями свободы слова, печати и союзов, всеобщего равноправия, неприкосновенности личности и жилища, обязательного школьного образования и общественного контроля за государственным бюджетом.

Революция разгоралась. На Никольской мануфактуре вспыхнула забастовка. Чтобы договориться с рабочими, С. Т. Морозов потребовал у правления товарищества принять их условия и передать в их руки полное руководство делами на фабрике. В ответ он получил категорический отказ и в начале марта был отстранен от управления.

Круг одиночества неумолимо сжимался. Теперь С. Т. Морозов остался в совершенной изоляции. Удивительно, но этот, безусловно, талантливый, умный и сильный человек так и не смог найти, на что опереться. Жена его давно раздражала. Друзей в своем кругу у него не было, да и вообще среди купцов и фабрикантов было невообразимо скучно. Он презрительно называл коллег «волчьей стаей». «Стая» отвечала ему боязливой и мстительной нелюбовью. Постепенно пришло и понимание истинного отношения к нему со стороны «товарищей»: понятно, что большевики видели в миллионере всего лишь дойную корову и беззастенчиво пользовались его деньгами.

Считается, что С. Т. Морозов впал в жесточайшую депрессию. По Москве поползли слухи о его безумии, а он начал избегать людей, много времени проводил в полном уединении, не желая никого видеть. При этом его жена бдительно следила за всем происходящим и изымала поступавшую на имя мужа корреспонденцию.

Кончилось все тем, что по настоянию жены и матери С. Т. Морозова был созван врачебный консилиум, который поставил диагноз: тяжелое нервное расстройство, выражавшееся в чрезмерном возбуждении, беспокойстве, бессоннице, приступах тоски. Врачи рекомендовали направить Савву Тимофеевича для лечения за границу.

* * *

В сопровождении жены в апреле 1905 года С. Т. Морозов выехал сначала в Берлин, а затем в Канны. Там-то он и покончил жизнь самоубийством в номере «Руаяль-отеля».

Многие обстоятельства этого самоубийства до сих пор не ясны.

Говорили, например, что ничто не предвещало трагической развязки. Канны явно пошли С. Т. Морозову на пользу. В тот страшный день он собирался пойти в казино и находился в прекрасном расположении духа. После завтрака он проводил жену до вестибюля — ей пора было ехать к портнихе. Портье передал ему записку. В ней не оказалось ничего, кроме четко выведенного вопросительного знака. Савва Тимофеевич изобразил рядом восклицательный знак и сказал портье:

— Если отправитель зайдет, передайте ему мой ответ.

После этого он сказал жене:

— Не стоит беспокоиться, дорогая. Поезжай по своим делам.

За обедом у С. Т. Морозова был отличный аппетит: он заказал устрицы с белым вином. Зинаида Григорьевна не могла нарадоваться. Лечение мужа в Каннах обернулось для них чем-то вроде нового медового месяца.

После обеда Савва Тимофеевич объявил:

— Жарко, пойду отдохну немного.

Зинаида Григорьевна осталась разговаривать с доктором, а затем поднялась в номер и села к зеркалу, чтобы привести себя в порядок. И в этот момент услышала хлопок выстрела…

С. Т. Морозов лежал на полу в луже крови. Около него обнаружили никелированный браунинг.

Его друг М. Горький написал своей жене, услышав о смерти С. Т. Морозова и еще не зная толком, что произошло:

«В этой смерти есть нечто таинственное. Мне почему-то думается, что он застрелился. Во всяком случае, есть что-то темное в этой истории».

Рядом с трупом лежал листок бумаги, на котором было написано: «В смерти моей прошу никого не винить». При этом не было ни подписи, ни даты. Но что больше всего удивило личного врача миллионера Н. Н. Селивановского — руки на груди у покойного были сложены, глаза закрыты, а окно в сад распахнуто.

Он тогда спросил у Зинаиды Григорьевны:

— Это вы закрыли ему глаза?

Она отрицательно покачала головой.

Чуть позже неожиданно ставшая вдовой З. Г. Морозова расскажет каннской полиции о том, что якобы видела мужчину, который убегал из сада. Но версия самоубийства была очень выгодна обеим сторонам — и французской (это лишало необходимости заводить дело и расследовать преступление), и российской (неизвестно, к чему бы потянулись ниточки, если все тщательно расследовать). К тому же не последнюю роль в закрытии дела сыграла мать покойного — Мария Федоровна, которая прекрасно понимала, что, если следствие установит, что ее сын активно помогал революционерам, это вызовет скандал, который, несомненно, может повредить бизнесу. Савву-то все равно не вернешь…

* * *

«Неугомонный Савва» не нашел покоя даже после смерти. Согласно христианским канонам, самоубийцу нельзя хоронить по церковным обрядам, но семья Морозовых, используя деньги и связи, начала добиваться разрешения на похороны в России.

В первую очередь нужно было добиться разрешения церкви на то, чтобы похоронить покойного не за оградой кладбища, где обычно находили свой последний приют наложившие на себя руки, а непосредственно на кладбище. Но как это сделать? Если настаивать на том, что это не было самоубийством, то расследования было никак не избежать. Гораздо более эффективным показался следующий вариант: были предоставлены противоречивые показания разных врачей о том, что роковой выстрел мог быть произведен в состоянии «внезапно наступившего аффекта», а посему смерть никак нельзя трактовать, как обычное самоубийство.

Французская Ривьера — побережье Франции на Средиземном море
Александр Герцен
Йерле-Пальмье. Современный вид
Георгий Адамович
Георгий Иванов
Сергей Рахманинов, Иван Бунин, Марк Алданов. Жуан-ле-Пэп. 5 августа 1930 г.
Михаил Тариелович Лорис-Меликов. (Художник И. Айвазовский. 1888 г.)
Карл Федорович фон Мекк. (Художник Б. Кустодиев. 1912 г.).
Мария Андреева
Ирина Одоевцева. (Художник В. Милашевский.1922 г.)
Мария Башкирцева
Ницца. Вход на русское кладбище «Кокад»
Могила С. Д. Сазонова на кладбище «Кокад»
Могила H. Н. Юденича и его супруги на кладбище «Кокад.
Император Александр I
Император Николай I
Император Николай II
Казино в Монте-Карло
Антон Чехов
Марк Шагал
Савва Морозов
Зинаида Морозова
Ментона. Современный вид

В качестве «неоспоримых доказательств» были представлены следующие доводы. Во-первых, плохая наследственность: кое-кто из предков Морозовых страдал приступами шизофрении. Во-вторых, одна сестра Саввы Тимофеевича наложила на себя руки, не сумев пережить измену мужа, а другая сошла с ума и была помещена в приют. Таким образом, покойный не мог в полной мере контролировать свои действия. И, наконец, вряд ли бы здравомыслящий человек предпринял такую попытку, зная, что у него в России остались четверо детей — Маша, Тимофей, Люлюта и младшенький Савва, которого отец любил больше всего.

В конце концов разрешение церкви было получено, и тело покойного привезли в Москву в закрытом металлическом гробу. На Рогожском кладбище были организованы пышные похороны, а затем состоялся поминальный обед на девятьсот персон. Гроб, естественно, не открывали, а на Рогожском кладбище, где состоялись похороны, никакие речи над гробом произносить не разрешили.

Все эти обстоятельства привели к тому, что по Москве стали ходить слухи, что в гробу никакого Морозова не было, что он никуда и не уезжал из Европы, а скрывается где-то во Франции или в Швейцарии.

Масла в огонь подлила известная актриса МХТ Мария Федоровна Юрковская, имевшая сценический псевдоним Мария Андреева. Кстати сказать, ко времени вступления в театральную труппу эта женщина уже была убежденной марксисткой, тесно связанной с РСДРП и выполняющей различные поручения этой партии (некоторые исследователи считают, что знакомство с С. Т. Морозовым как раз и было одним из таких партийных заданий).

В частности, Б. М. Носик пишет:

«Так или иначе Савва Тимофеевич жертвовал на социал-демократов, в частности, на ленинских «большевиков». Легко предположить, что при этом Савва не вникал ни в истинные намерения Ильича, ни в заметные при близком рассмотрении страшноватые черты характера будущего диктатора. Ему было не до того, к тому же при нем была женщина «от Ильича».

Он также утверждает следующее:

«М. Ф. Андреева в то время уже была агентом Ленина, который, изумляясь ее подвигам, называл ее «товарищ Феномен». Иные вполне партийные авторы называют ее «финансовым агентом Ленина» и «эмиссаром партии»… На путях добывания денег Ленин не признавал никаких моральных препятствий… Более тонкими операциями по изъятию («экспроприации») чужих денег ведал хитрейший Леонид Борисович (или Лев Борисович) Красин (подпольная кличка Никитич). Красавица Андреева, скорее всего, и действовала под непосредственным руководством Красина, разработавшего операцию по «экспроприации» морозовских денег».

То, что Савва Тимофеевич «неровно дышал» к Марии Андреевой, было хорошо известно. Это была типичная женщина-вамп, которую боготворили и К. С. Станиславский, и В. И. Немирович-Данченко, а она, как бы назло им, вышла замуж за «босяка» Максима Горького. Так вот, эта дама явилась в банк и принесла страховой полис «на предъявителя», подписанный С. Т. Морозовым, который завещал в случае самого непоправимого вручить сто тысяч рублей предъявителю этого полиса. При этом она заявила, что Савва Тимофеевич поручил деньги ей, так как она одна была в курсе его желаний, и он никому, кроме нее, даже своим родственникам, довериться не мог.

Этот страховой полис, естественно, стал плодородной почвой, на которой начали щедро произрастать самые нелепые догадки и размышления. Вот, например, одна из версий. С. Т. Морозов щедро давал деньги революционерам и даже перевозил нелегально шрифты для подпольных типографий в то время, когда его любовницей была актриса Мария Андреева. Но не исключено, что аппетиты красавицы со временем резко выросли, и она затребовала сумму, которую уже невозможно было выдать так, чтобы это не стало достоянием гласности. И тогда он сделал для себя мучительный выбор, отказавшись от содержанки. И в то же самое время, будучи человеком благородным, он не смог оставить ее совсем без средств, а посему вручил ей пресловутый страховой полис.

А вот еще одна версия. Убедившись, что «дойная корова революции» постепенно уходит из-под контроля, «товарищи» попытались заставить С. Т. Морозова передумать. Кстати сказать, для этого к нему неоднократно присылали Максима Горького, но Савва Морозов поссорился с ним, заявив, что не желает финансировать кровопролитие. Для этого в Канны приехал «товарищ Красин».

Лазурный Берег. Канны

Он встретился с взбунтовавшимся миллионером на улице и попросил 1200 рублей на покупку оружия. С. Т. Морозов решительно отказал и ему. По всей видимости, Савве Тимофеевичу пригрозили, но он не поддался шантажу, и тогда последовал роковой выстрел. Подобное объяснение, кстати, имело широкое хождение в дореволюционной Москве и даже попало в «Мемуары» С. Ю. Витте.

Некоторые считали, что пресловутый страховой полис «на предъявителя» мог и не предназначаться именно Марии Андреевой. Чем не вариант: актриса не хотела расставаться с щедрым любовником, предпочитая и дальше «тянуть» из него денежки, но он почему-то отказался это делать впредь, и тогда полис могли просто выкрасть…

Есть и еще версия, которая на первый взгляд кажется просто чудовищной. Смерть С. Т. Морозова была выгодна его матери, ревнительнице «старой веры» Марии Федоровне. Дело в том, что в последнее время отношения между ними были далеки от идеальных. После Кровавого воскресенья мать содействовала отстранению сына от руководства фабриками и под предлогом того, что он нуждается в срочном отдыхе, отправила его на Лазурный Берег…

* * *

Недостатка в версиях по поводу смерти С. Т. Морозова нет.

В частности, А. А. Арутюнов в книге «Убийцы Саввы Морозова» пишет:

«На протяжении всех лет советского режима официальные историки пытались убедить нас, что С. Т. Морозов стал жертвой царской охранки. Ну а надо ли было ей ликвидировать известного фабриканта? Неужели он был опасней для самодержавия, чем, скажем, Ульянов, Зиновьев, Троцкий, Дзержинский, Парвус, Красин или бандиты Сталин и Камо?

Что касается официальных властей, то они приняли непосредственное участие в похоронах Морозова, да и вообще сочувственно отнеслись к этому печальному событию…

Анализируя всю доступную информацию, можно с уверенностью сказать, что царская охранка к смерти С. Т. Морозова была непричастна. Но кто тогда мог быть заинтересован в его гибели? Наверное, те, кто рассчитывал извлечь из этого определенную выгоду… «Еще задолго до отъезда за границу, — пишет внук Морозова, — он вручил Марии Федоровне Андреевой страховой полис на сто тысяч рублей на случай своей смерти для передачи этих денег большевикам»…

Была опубликована книга самой Андреевой, в которой приводится ее письмо другу Горького Н. Е. Буренину от 17 августа 1938 года: «Морозов считал меня нелепой бессребреницей и нередко высказывал опасение, что с моей любовью все отдавать я умру когда-нибудь под забором нищей, что обдерут меня как липку и чужие, и родные. Вот поэтому-то, будучи уверен в том, что его не минует семейный недуг — психическое расстройство, — они застраховал свою жизнь на сто тысяч рублей на предъявителя, отдав полис мне».

Как видим, ни о какой передаче этих денег большевикам речи не идет. Совсем другое дело, как она решила распорядиться ими…

Итак, Морозов, увлекшись Андреевой, вручил ей страховой полис, чтобы она не умерла «под забором нищей». Это произошло в 1904 году. Вероятно, Андреева рассказала об этом своему закадычному дружку Красину. Нет сомнения в том, что именно этому профессиональному мошеннику, Л. Б. Красину, и пришла в голову мысль ускорить получение денег по полису. Тем более что после Кровавого воскресенья Морозов отвернулся от большевиков, лишив их тем самым значительной материальной поддержки.

А то, что Красин был вполне криминальной личностью, говорят многие факты. По заданию Ленина Никитич (кличка Красина), «маг и волшебник большевистской партии», попытался организовать в Берлине печатание фальшивых ассигнаций, но это дело вовремя пресекла германская полиция. Именно Красин был организатором планировавшегося ограбления и убийства банкира Мендельсона, которое тоже провалилось, а исполнитель этой акции, опытный рецидивист Камо, вызванный Красиным из России для ограбления миллионера, был арестован тайной полицией…

На этом можно было бы поставить точку, поскольку и так предельно ясно, что Савва Тимофеевич былубит большевиками, чтобы воспользоваться страховым полисом».

А вот мнение по этому поводу Э. С. Радзинского:

«В мае 1905 года на вилле в Ницце поселился Савва Морозов, знаменитый богач и меценат, много помогавший революционерам. Он был тогда в тяжелой депрессии. Красин приходит к Савве. После этого визита Морозов завещает свой страховой полис актрисе Марии Юрковской-Андреевой. Она не только актриса, но и агент большевистского ЦК. Вскоре Морозова находят с пулей в сердце. Застрелился? Застрелили?

Возможно, ответ знал Красин…

Но история с морозовскими деньгами на этом не кончилась. Николай Шмидт, племянник Морозова, владел большой мебельной фабрикой. Он был тайным членом РСДРП и в дни революции 1905 года устроил восстание рабочих… на собственной фабрике, за что и был посажен в тюрьму. Он не раз объявлял прилюдно, что все его огромное состояние завещано любимой партии. В 1907 году он покончил с собой в тюрьме при странных обстоятельствах.

И… никакого завещания не оказалось! Наследниками стали две его сестры. Но у Красина был свой подход к ситуации. Сначала к старшей, Екатерине, был подослан большевик Николай Андриканис — и он успешно женился на ней, но, к сожалению, денег партии не отдал. Тогда к младшей, Елизавете, подсылают молодого большевика Василия Лозинского (партийная кличка — Таратута). Он вступил с ней в связь и обеспечил ее показания на суде в пользу большевиков. «Вы бы смогли? И я бы не смог… Тем-то Таратута хорош, что ни перед чем не остановится, — говорил Ленин члену ЦК Николаю Рожкову. — Это человек незаменимый».

Процесс по шмидтовскому наследству большевики выиграли и получили огромную сумму. На изготовление красинских бомб, на подготовку налетов и грабежей шли морозовские и шмидтовские деньги. И возвращались с процентами».

Б. М. Носик в статье «Загадочная смерть в Каннах» пишет:

«Зная о предстоящем отъезде Морозова на Ривьеру, в Виши скоро нагрянул и сам Красин.'. Через неделю он объявился незваным и в каннском «Руаяль-отеле». Существуют два разных сообщения об этом визите. Согласно одному из них, «Савва отказал Льву Борисовичу в аудиенции». Согласно же рассказу родных Саввы (записанному в 1990 году на магнитофон американским историком Ю. Фельштинским в присутствии московского историка Н. Пирумовой), Морозов потребовал, «чтобы его ввели в курс дел»: «А дальше, когда он столкнулся как раз, может бьипь, со всякими проявлениями терроризма, то тут он и начал, может бьипь, спрашивать, а что, собственно говоря, почему, зачем, может быть, на этом он споткнулся».

Расходятся и версии убийства (или самоубийства). Их несколько. Красин утверждает в своих мемуарах, что он посетил Морозова только один раз. Но тут же, противореча себе, сообщает, что последний «взнос на партию» он получил с Морозова за два дня до его гибели. Значит, он все-таки был в Каннах?

По версии, изложенной в очень советской книжке внука С. Т. Морозова, Зинаиды Григорьевны не было в отеле в минуту гибели Саввы. Вернувшись, она увидела мужа лежащим на полу. Рядом лежал браунинг. Что стало потом с браунингом? Что выяснила французская полиция? Скорее всего, французская полиция, согласно живой и ныне традиции, старалась держаться подальше от чужих тайн. Ее делом было отправить труп на родину…

Версия близкой подруги вдовы Морозова, записанная много десятилетий спустя американским историком, выглядит совершенно иначе: «Я хорошо помню Зинаиду Григорьевну. Это была красивая представительная женщина…. Однажды она рассказала о трагических событиях, которые произошли в Каннах в мае 1905 года. Она была единственным свидетелем гибели своего мужа. Зинаида Григорьевна утверждала, что Савву Тимофеевича застрелили. Будучи рядом с комнатой, где находился муж, она услышала выстрел. От испуга на какое-то мгновение остолбенела, а затем, придя в себя, вбежала к нему. Через распахнутое окно она увидела убегающего мужчину».

Среди документов, отправленных тогда французской полицией в Россию, был кусочек картона с надписью «В моей смерти прошу никого не винить». Эксперт, недавно сличившая записку с письмами Морозова, пришла к выводу о «совпадении почерков», но отметила, что в записке «упрощенный вариант почерка». Полагаю, что таким специалистам, как Красин, при наличии целой коллекции морозовских писем и Горькому, и Андреевой воспроизвести «в упрощенном варианте» почерк «кандидата в покойники» было не слишком трудно.

Официальной полицейской (и большевистской) версией гибели С. Т. Морозова было самоубийство, но легко догадаться, что и французской, и русской полиции такая версия была наиболее удобна. Удобной эта версия оказалась также для бывшего премьер-министра С. Ю. Витте и товарища министра внутренних дел В. Ф. Джунковского, приводивших ее в своих мемуарах, которые были написаны уже после октябрьского переворота. Как считает Джунковский, «С. Т. Морозов шел до того, что дал крупную сумму революционерам, а когда окончательно попал им в лапы, то кончил самоубийством». Но, похоже, дело-то было именно в том, что Савва не согласен был дать «крупную сумму», на которую рассчитывали Ленин и Красин: события последних месяцев подорвали его доверие к большевикам. Морозов поссорился и с Горьким, и с Красиным. Усложнились, видимо, и отношения с Андреевой.

В секретном донесении Департаменту полиции после похорон Морозова московский градоначальник граф П. А. Шувалов сообщал: «По полученным мною из вполне достоверного источника сведениям, покойный Савва Морозов находился в близких отношениях с Максимом Горьким, который эксплуатировал средства Морозова для революционных целей; незадолго до выезда из Москвы Морозов рассорился с Горьким, и по приезде Морозова в Канны к нему, по поручению Горького, приезжал один из московских революционеров, а также революционеры из Женевы, шантажировавшие покойного».

Чем можно было шантажировать Морозова, полиция не знает, но предположение о шантаже вполне здравое. Чем-то Савве должны были угрожать большевики, не только же браунингом и дальнейшим воздействием на его расстроенные нервы… Как закоренелые любители, поищем, кому могло быть выгодно убийство Морозова. И без труда обнаружим, что тому же Красину (в сговоре с которым был гуманист Горький). Раз Морозов не собирается отколоть крупный куш на ленинские дела «по-хорошему», придется пустить в ход «страховой полис». Оказывается, что у Андреевой был страховой полис «на предъявителя» — жизнь Саввы была застрахована на сто тысяч. Как попал этот документ в руки Андреевой, и не был ли он подделан или украден, зачем подписал себе Савва смертный приговор и сам ли подписал — этого я сказать не могу. Известно, что любовь зла…

По завещанию (нотариусом не заверенному) наследницей Саввы Морозова становилась после смерти его вдова (и его четверо детей), так что красинская операция по экспроприации денегубитого еще не была на этом закончена. Актриса судилась с вдовой покойного и его четырьмя сиротами. Вдова проиграла, и деньги через Красина (Андреева так и написала: «отдать деньги Л. Б. Красину») ушли к Ленину. Конечно, обращение к материалам московской судебной тяжбы о наследстве могло бы укрепить ту или иную версию загадочной смерти в Каннах, но большевики позаботились о том, чтобы все материалы из архива изъять.

Романист Марк Алданов написал позднее роман о самоубийстве Морозова. Подробностей про всю морозовскую операцию Л. Б. Красина, ставшего почтенным советским послом, Алданов, вероятно, не слышал. А скорее всего, она не соответствовала его творческой задаче.

Посочувствовав этому, в сущности, симпатичному мне Алданову, я набрал номер телефона, которым снабдила меня художница Ксения Кривошеина (брат Саввы Тимофеевича Сергей был женат на сестре министра Александра Кривошеина, Ольге Васильевне)… К телефону подошла живущая в Париже Мария Николаевна Ненарокова, в девичестве Карпова. Сестра Саввы Тимофеевича против воли родителей вышла замуж за молодого ученого Геннадия Федоровича Карпова. Их сын Александр Геннадиевич и был послан в мае 1905 года в Канны на помощь убитой горем вдове Саввы. Он взял на себя все хлопоты и доставил гроб с телом в Москву. «Кого же считал убийцей Александр Геннадиевич Карпов?» — спросил я у его племянницы. Вопрос был лобовой. И, надо сказать, Мария Николаевна не стала ходить вокруг да около.

— Дядя Саша, мамин брат, говорил, что Красин его убил, — любезно сообщила мне Мария Николаевна.

— Ну а как насчет самоубийства? — осведомился я.

— Да что вы! Разве бабушка Мария Федоровна позволила бы самоубийцу на Рогожском кладбище хоронить?

Я вспомнил, что внучатый племянник С. Т. Морозова Кирилл Кривошеин называл вдову Тимофея Саввича «адамантом старой веры», и согласился, что нет, невозможно».

* * *

В. И. Немирович-Данченко отмечал:

«Савва Тимофеевич мог страстно увлекаться. До влюбленности».

Именно таким образом он увлекся красавицей из МХТ Марией Андреевой. Когда та стала жить с Максимом Горьким, Савва Тимофеевич страшно переживал и даже хотел застрелиться. Тогда, как утверждают некоторые историки, он и написал записку: «В смерти моей прошу никого не винить». Однако, вспомнив о жене и детях, он отказался от подобного безумства, а записку отдал Андреевой на память.

Когда Л. Б. Красин узнал о существовании страхового полиса на сто тысяч рублей, судьба С. Т. Морозова была решена. Партии очень были нужны деньги, и любой поклонник детективных романов без труда додумает дальнейший ход событий с участием «предсмертной» записки, написанной рукой Морозова.

* * *

После смерти С. Т. Морозова его состояние «по завещанию (нотариусом не заверенному)» унаследовала его вдова. Она долго судилась с Марией Андреевой, что-то проиграла, но что-то и сохранила. Одной с четырьмя детьми на руках жить было трудно.

З. Г. Морозова перестала бывать в обществе, появляясь только на театральных премьерах. Она умело распоряжалась доставшимися ей средствами. Именно поэтому она не вступила ни в одну из партий, и дело тут было не в политических убеждениях, в основе всех ее поступков лежала элементарная бережливость. Она писала:

«Князь Павел Долгорукий сказал, что приехал ко мне по поручению партии, наговорил кучу любезностей о моем уме и прочем, и как им будет лестно, если я запишусь в их партию. Я поблагодарила князя за честь, которую мне сделали, но я, по своему свободомыслию, ни в какую партию не пойду, так как не люблю рамок, и потом, я — богатая женщина, и, когда будут у меня просить на дела партии, мне будет трудно отвечать, что у меня денег нет, и, кроме того, я совсем не симпатизирую кадетам».

В 1907 году З. Г. Морозова вновь вышла замуж: на этот раз за генерала А. А. Рейнбота, ставшего вскоре градоначальником Москвы. В 1916 году этот брак распался по инициативе Зинаиды Григорьевны (считается, что это произошло после того, как генерала обвинили в превышении служебных полномочий и отдали под суд).

После революции З. Г. Морозова-Рейнбот чудом избежала репрессий, но лишилась всех своих имений. Ей приходилось продавать личные вещи и ценности. Дети умирали молодыми, внуки болели туберкулезом, начиналась война. Она умерла в 1947 году, и теперь прах ее покоится в семейном склепе Морозовых на Рогожском кладбище в Москве.


Часть вторая ВОЛНА МАССОВОЙ ЭМИГРАЦИИ

«Золотой век аристократического туризма» закончился, и в истории «русского» Лазурного Берега открылась новая страница: эмигрантов-одиночек прежней эпохи сменила настоящая волна массовой эмиграции.

Падение монархии, трагические события революции 1917 года и вспыхнувшие вслед за этим красный террор и Гражданская война привели к тому, что за пределами России оказались миллионы наших соотечественников. Массовая эмиграция русских продолжилась и после Гражданской войны, захватив начальный период утверждения советской власти, когда причиной выезда стало несогласие с новым политическим режимом.

По данным Лиги наций, после революции Россию покинули более полутора миллионов человек, и около четверти из них воевали в рядах Белой армии. Однако эмигрантами становились не только белогвардейцы и не только «представители эксплуататорских классов». Очень точную характеристику социального состава эмиграции того времени дала уехавшая из большевистской России и умершая в Париже писательница З. Н. Гиппиус:

«Одна и та же Россия по составу своему как на родине, так и за рубежом: родовая знать, люди торговые, мелкая и крупная буржуазия, духовенство, интеллигенция в разнообразных областях ее деятельности — политической, культурной, научной, технической и т. д., армия (от высших до низших чинов), народ трудовой (от станка и от земли), представители всех классов, сословий, положений и состояний».

Лазурный Берег. Пристань

Основным ядром так называемой Белой эмиграции стали русские солдаты и офицеры (от высших до низших чинов). Эта эмиграция возникла де-факто, как последствие почти пятилетней Гражданской войны, и де-юре, как последствие ленинского указа, незаконно лишившего гражданства всех русских, оказавшихся за границей в результате этой Гражданской войны.

Центральное ядро этой группы эмигрантов составили солдаты и офицеры Белой армии генерал-лейтенанта П. Н. Врангеля. Эта армия эвакуировалась в ноябре 1920 года из Крыма на ста тридцати кораблях. Всего, по оценкам, было эвакуировано более ста пятидесяти тысяч человек.

Вместе с войсками эвакуировались многие гражданские лица, большей частью из интеллигенции, включая академиков и профессоров, а также тысячи священников.

В 1922 году к ним присоединилось около ста пятидесяти представителей культуры (философы, мыслители, ученые, писатели и поэты), незаконно изгнанных из России и депортированных в Западную Европу по личному приказу В. И. Ленина, утверждавшего, что коммунистическое государство «не нуждается ни в философах, ни в математиках», ибо оно может быть управляемо «любой кухаркой».

Вся эта масса людей обоих полов, включая стариков и детей, также была лишена российского гражданства.

Процесс эмиграции из России продолжался вплоть до второй половины 20-х годов, когда численность русских за рубежом достигла двух с половиной миллионов человек. Из всей этой массы эмигрантов во Франции осело около пятисот тысяч человек.

В своей статье «Между Парижем и Ниццей (русские эмигранты в городах Франции)» Л. А. Мнухин пишет:

«Между Парижем и Ниццей, где вы, знакомые лица? Нету. Знакомые лица только в Париже… иль в Ницце». Так звучал куплет в одном из любительских водевилей, поставленных в 1930-е гг. на очередном вечере русских организаций в Ницце. Авторы спектакля выражали тем самым широко распространенное представление о том, что все главные события у русских эмигрантов проходят только в Париже «иль в Ницце». Действительно, в Париже и его предместьях жили едва ли не все осевшие во Франции русские писатели, художники, ученые, музыканты и другие представители общественной и культурной жизни русской эмиграции. Немало их проживало и на Ривьере, главным образом в Ницце и Каннах».

Так оно и было. Во Франции наряду с Парижем (что естественно) крупным центром сосредоточения эмигрантов из России стало именно южное побережье. Однако если Париж — огромный город и присутствие в нем даже большого числа русских эмигрантов было не так заметно, то в небольших средиземноморских городках даже не такое большое их количество привлекало к себе повышенное внимание.

Вот что говорит по этому поводу Ренэ Герра, известный французский профессор-славист, родившийся в Ницце:

«Ницца оказалась самым «русским» городом вне России. Там жили русские дворяне, бежавшие от большевиков после октябрьского переворота. В соседних Каннах тоже было много русских. Там была православная церковь, построенная еще при Александре III, дворянство группировалось вокруг этой церкви. В Каннах было много казаков, они служили мусорщиками. Хозяин фабрики, где сжигали мусор, был женат на русской. Запомнилась русская негритянка — циркачка из Баку. Ее дети, черные, как антрацит, пели в церковном хоре. Было много украинцев-самостийников. Я познакомился с русскими эмигрантами: Сергеем Ивановичем Мамонтовым из знаменитого рода купцов Мамонтовых, были там и другие потомки русских купцов. Представляете, я французский мальчик, а вокруг Россия. Люди приходят, уходят, общаются. Тогда же я познакомился с Екатериной Леонидовной Тауберг, по мужу Старовой. Ее стихи ценили Бунин и Адамович. Они жили в Мужене, между Грассом и Каннами. Мне было тогда одиннадцать лет».[26]

Итак, волна массовой эмиграции «занесла» на Лазурный Берег Франции тысячи русских людей, в том числе представителей высшей аристократии, офицерства и интеллигенции. Ограниченный объем книги позволяет нам с той или иной степенью детализации остановиться лишь на некоторых их них.


Глава двенадцатая Венценосные скитальцы

5 января 1929 года в Антибе умер Николай Николаевич Романов (младший), старший сын Великого князя Николая Николаевича (старшего) и внук императора Николая I. Он родился в Петербурге в ноябре 1856 года, а в 1907 году женился на Анастасии (Стане) Николаевне, третьей дочери короля Черногории Николая I, бывшей жене Георгия Максимилиановича де Богарне, князя Романовского, шестого герцога Лейхтенбергского.

После окончания Николаевской академии Генерального штаба он участвовал в Русско-турецкой войне 1877–1878 годов, был награжден орденом Святого Георгия 4-й степени за переправу через Дунай и золотым оружием с надписью «За храбрость» за переход через Балканы.

Николай Николаевич последовательно командовал Лейб-гвардии гусарским Его Величества полком, 2-й бригадой 2-й гвардейской кавалерийской дивизии и самой дивизией. В 1894 году он был назначен генерал-адъютантом к Его Императорскому Величеству, а в 1895 году — генерал-инспектором кавалерии. В 1901 году он был произведен в генералы от кавалерии, а в 1905 году назначен главнокомандующим войсками гвардии и Санкт-Петербургского военного округа, а также председателем Совета государственной обороны. 20 июля 1914 года, в самом начале войны, он был назначен Верховным главнокомандующим всеми сухопутными и морскими силами.

В марте 1915 года ему был пожалован орден Святого Георгия 2-й степени, а в августе того же года, когда император лично принял на себя командование всеми вооруженными силами, был назначен наместником Его Величества на Кавказе и главнокомандующим русскими военными силами на Кавказском фронте.

В марте 1917 года Николай II при отречении вновь назначил Николая Николаевича Верховным главнокомандующим, но тому пришлось под давлением Временного правительства отказаться от этого поста. 11 марта Великий князь вышел в отставку, покинул Петроград и с семьей переехал жить в свое имение в Крыму.

В начавшейся Гражданской войне Николай Николаевич, несмотря на уговоры, участия не принимал. Несмотря на это, в 1918 году он вместе с супругой и сыном был арестован. От неизбежной смерти их спасла преданность и ловкость начальника стражи моряка Задорожного, выдававшего себя за большевика.

Великий князь Николай Николаевич на боевых позициях

Весной 1919 года английский король предоставил в распоряжение вдовствующей императрицы Марии Федоровны, также подвергшейся домашнему аресту, крейсер «Мальборо», чтобы та смогла уехать из России. Однако императрица согласилась на это лишь при условии, что все члены императорской фамилии, кому в Крыму еще угрожала опасность, тоже будут эвакуированы.

Императрица Мария Федоровна через Мальту была перевезена в Англию, но остаток жизни она провела в родной Дании, где и скончалась 14 октября 1928 года на своей даче в Хвидере, в окрестностях Копенгагена.

Николай Николаевич с семьей на корабле «Лорд Нельсон» добрались до Генуи. Некоторое время они жили в Италии, затем переехали под Париж, в Шуаньи, где Великий князь проживал под фамилией Борисов. После этого они перебрались на юг Франции, в Антиб.

В Антибе на вилле «Тенар», купленной Петром Николаевичем Романовым, младшим братом Николая Николаевича, под фамилией Борисовы стала жить большая русская семья: два Великих князя, их жены и дети. Отметим, что жены Великих князей — Анастасия Николаевна и Мелица Николаевна — также были родными сестрами, дочерьми черногорского короля Николая I.

Николай Николаевич Романов по праву считался одним из претендентов на российский императорский престол и из всех членов императорской семьи имел самое большое влияние на государственные дела. В свою очередь, сам Великий князь находился под влиянием своей жены Анастасии Николаевны, которая окружила себя ясновидящими и искренне верила, что предназначена для самых славных дел. В этом она убедила и своего мужа.

В эмиграции Николай Николаевич считался высшим руководителем всех русских военных организаций. Несомненно, это его положение предопределили его былая популярность в армии и тот факт, что он являлся последним законным главнокомандующим, назначенным еще Николаем II. Сам Николай Николаевич, правда, ни на какие должности и звания не претендовал, но его слово было весомо и значительно. Так, барон П. Н. Врангель и Русский общевоинский союз (РОВС) провозгласили Николая Николаевича Верховным Вождем русской армии. С большим уважением относились к нему и многие эмигрантские организации. На монархическом съезде в Рейхенгалле имя Николая Николаевича звучало чаще всего.

Как старший по возрасту член дома Романовых, Николай Николаевич в резкой форме отверг притязания Кирилла Владимировича[27] на право называться главой династии. Однако после этого он сам никаких монархических претензий не высказывал, заявив, что вопрос о монархии может решаться только русским народом и только на родной земле.

Ближайшим помощником Николая Николаевича во Франции был генерал-лейтенант А. С. Лукомский, который во время пребывания Великого князя в Антибе проживал в Ницце. Этот генерал скончался в Париже в феврале 1939 года.

Николай Николаевич Романов, как мы уже говорили, скончался в Антибе в 1929 году. Во время похорон его гроб был накрыт Андреевским флагом. У Веры Николаевны Буниной есть воспоминания об этом грустном событии:

«Было чувство, что хороним прежнюю Россию. Да, вот живешь, как будто даже все зажило, а чуть наткнешься на что-нибудь, так оказывается, что рана обнажена и больно, очень больно».

Великий князь Николай Николаевич Романов был похоронен в Каннах, в усыпальнице православного храма Святого Михаила Архангела. На его надгробии из зеленого мрамора, не тускнея от времени, отливает серебром надпись:

«Верховному главнокомандующему русской армией, Его Императорскому Высочеству Великому князю Николаю Николаевичу от российского зарубежного воинства».

Великая княгиня Анастасия Николаевна также скончалась в Антибе в 1935 году. В Антибе же в июне 1931 года скончался и Петр Николаевич Романов, второй сын Великого князя Николая Николаевича (старшего). Он родился в Петербурге в 1864 году и был генерал-лейтенантом русской армии. Находясь в эмиграции, он активно поддерживал претензии своего старшего брата на русский престол.

* * *

18 марта 1925 года в Антибе умер принц Петр Александрович Ольденбургский, сын генерала от инфантерии Александра Петровича Ольденбургского, отец которого — принц Петр Георгиевич Ольденбургский — по матери приходился двоюродным братом императору Александру II.

В семье Петра Георгиевича и Терезии-Вильгельмины Ольденбургских было восемь детей. Несмотря на свою принадлежность к высшей российской аристократии, принц и его жена сохраняли лютеранское вероисповедание и детей своих крестили по лютеранскому обряду. При крещении дети получили немецкие имена, но вне семейного круга их называли по имени и отчеству, как это было принято в России.

Александр Петрович не был старшим сыном в семье, однако жизненные обстоятельства сложились таким образом, что именно он стал единственным полноправным наследником и продолжателем рода принцев Ольденбургских в России.[28]

В 1885 он был назначен командиром Гвардейского корпуса, то есть командующим всей императорской гвардией. Генерал Н. А. Епанчин в своих воспоминаниях характеризует его так:

«Гвардейским корпусом командовал принц Александр Петрович Ольденбургский; добрый, благородный человек, он отличался порывистым характером, был весьма вспыльчив, но и отходчив. После вспышки, иногда наговорив весьма неприятные и неуместные вещи, принц имел гражданское мужество сознаться в этом и извиниться».

Петр Александрович Ольденбургский родился в 1868 году. В мае 1913 года он стал генерал-майором. В начале Первой мировой войны он был направлен на фронт и там, в октябре 1914 года, был награжден Георгиевским оружием, хотя особых заслуг для этого у него не было. В апреле 1917 года он был уволен со службы по болезни.

В 1901 году принц П. А. Ольденбургский, женившись на сестре Николая II Великой княжне Ольге Александровне, перешел в православие и получил в подарок от императора дворец на Сергиевской улице в Петербурге. Брак этот оказался неудачным, и в 1916 году они развелись.

Когда в феврале 1917 года в России вспыхнула революция, принц А. П. Ольденбургский оказался среди тех генералов, кто убеждал Николая II отречься от престола. Он же в марте того же года одним из первых объявил о своей поддержке Временного правительства. Тем не менее его отношения с новой властью не сложились, и незадолго до Октябрьской революции его семья навсегда покинула Россию, уехав в Финляндию, а оттуда — во Францию.

С этого начинается заключительная и весьма печальная глава в истории российской ветви принцев Ольденбургских. Александр Петрович с женой и сыном поселились на Атлантическом побережье Франции, недалеко от испанской границы. Сведения об их жизни там очень скудны.

Неожиданным источником информации оказался мемуарный очерк И. А. Бунина, написанный в 1931 году и озаглавленный «Его Высочество». В нем писатель рассказывает, что познакомился с П. А. Ольденбургским в 1921 году в Париже. Там принц под псевдонимом Петр Александров издал книжечку своих рассказов «Сон». Он подарил ее Бунину. Их первую встречу И. А. Бунин описывает следующим образом:

«Меня удивил его рост, его худоба — какая-то особенная, древняя, рыцарская, в которой было что-то даже как бы музейное, — его череп, совсем голый, маленький, породистый до явных признаков вырождения, сухость и тонкость красноватой, как бы слегка спаленной кожи на маленьком костлявом лице, небольшие подстриженные усы тоже красно-желтого цвета и выцветшие глаза, скорбные, тихие и очень серьезные, под треугольно поднятыми бровями (вернее, следами бровей). Но удивительнее всего было то, что произошло вслед за этим: ко мне подошел один из моих знакомых и, чему-то улыбаясь, сказал:

— Его Высочество просит позволения представиться вам.

Я подумал, что он шутит: где же это слыхано, чтобы высочества и величества просили позволения представиться!

— Какое высочество?

— Принц Петр Александрович Ольденбургский. Разве вы не видели? Вон он, стоит у двери.

— Но как же это — просит позволения представиться?

— Да, видите ли, он вообще человек какой-то совсем особенный…»

Далее И. А. Бунин пишет:

«Некоторые называли его просто «ненормальным». Все так, но ведь и святые, блаженные были «ненормальными».

В своем очерке И. А. Бунин цитирует сохранившиеся у него письма П. А. Ольденбургского 1921–1922 годов. В одном из них принц пишет:

«Я поселился в окрестностях Байоны, на собственной маленькой ферме\ занимаюсь хозяйством, завел корову,[29] кур, кроликов, копаюсь в саду и в огороде… По субботам езжу к родителям, которые живут неподалеку, в окрестностях Сэн-Жан-дэ-Люз».

И. А. Бунин упоминает о вторичной женитьбе П. А. Ольденбургского, а также о его болезни. По словам писателя, у принца была чахотка, и он перебрался в Ниццу, чтобы «лечиться, спасаться югом». Но юг Франции ему не помог. Он переехал в Париж, какое-то время жил в санатории. Но не помог и санаторий, и к весне 1924 года его опять перевезли на Французскую Ривьеру, «где он вскоре и скончался — в бедности, в полном одиночестве».

П. А. Ольденбургский умер раньше своих родителей и был похоронен в Каннах. Через год, в ночь на 4 мая 1925 года, в Биаррице умерла его мать. А. П. Ольденбургский пережил жену на семь лет и скончался б сентября 1932 года на восемьдесят девятом году жизни.

* * *

Нелишним будет отметить, что с Лазурным Берегом Франции связаны судьбы многих членов династии Романовых. В частности, 22 сентября 1922 года в Антибе родился Николай Романович Романов, праправнук по прямой линии императора Николая I, внук Великого князя Петра Николаевича, сын князя Романа Петровича Романова (троюродного брата Николая II) от морганатического брака с графиней Прасковьей Дмитриевной Шереметьевой.

В Ницце умер в 1978 году и был похоронен князь Ростислав Александрович Романов, племянник последнего российского императора.[29]

Здесь же похоронена Елена Петровна, княжна Сербская, дочь сербского короля Петра I, принадлежавшего к династии Карагеоргиевичей. Она была женой князя императорской крови — Иоанна Константиновича Романова, правнука императора Николая I.[30]

Во время Первой мировой войны она организовала на свои средства санитарный поезд и по примеру многих женщин царского рода отправилась с ним на фронт. В марте 1918 года по декрету большевиков ее супруг вместе с братьями Константином и Игорем был выслан из Петрограда в Вятку, а затем в Екатеринбург. 20 мая они прибыли в город Алапаевск. Вслед за князем Иоанном Константиновичем добровольно выехала в ссылку и его жена.

Уже из Алапаевска она в начале июня уехала в Екатеринбург хлопотать об освобождении мужа, но была арестована и отправлена в пермскую тюрьму. В тюрьме она узнала, что ее муж принял мученическую смерть 18 июля 1918 года, брошенный живым в шахту.

Саму Елену Петровну, сохранявшую сербское подданство, большевики лишить жизни не решились. Спасение княжны от безумцев-большевиков было чудесным: благодаря ходатайству норвежского посольства она смогла выехать в Швецию, а оттуда в Сербию, где ее родной брат Александр в 1921 году взошел на престол, став королем. Кстати сказать, Александр много помогал русским беженцам, и Сербия стала одним из крупнейших эмигрантских центров русского зарубежья.

Из Сербии Елена Петровна переехала на юг Франции. Она умерла в Ницце в 1972 году, а ее супруг, князь Иоанн, был канонизирован Русской православной церковью.


Глава тринадцатая Белая гвардия

Волна массовой эмиграции, последовавшая вслед за революцией и Гражданской войной, разными путями привела на Лазурный Берег Франции огромное количество офицеров Белой армии.

Через Турцию, Сербию и Болгарию настоящий поток офицеров-эмигрантов устремился во Францию. Постепенно туда переехали руководство Русского общевоинского союза (РОВС) и главные правления всех офицерских организаций. Однако во Франции большинство офицеров не имело возможности заняться умственным трудом, и многие работали чернорабочими, живя в ужасных условиях. К этому следует добавить и негативное отношение французов, чью психологию русские офицеры не усваивали, продолжая мыслить совершенно другими категориями и смотреть на свою нынешнюю судьбу как на временное явление. Они не состояли в профсоюзах, бойкотировали стачки, всегда выступали на стороне администрации. В результате некоторые прославленные генералы работали грузчиками на вокзалах, а, например, генералы Е. В. Масловский и А. В. Черякукин — на автомобильном заводе. Одним из самых распространенных занятий русских офицеров во Франции стало вождение такси. Французское общество относилось к русским офицерам совершенно равнодушно, не интересуясь их жизнью и судьбой.

Б. М. Носик в своей книге «Прогулки по Французской Ривьере» по этому поводу пишет:

«В Ницце уже полтора века нежно любят русских. Друг Жуковского московский почт-директор А. Булгаков еще в 1858 году записал в свой дневник: «Вяземский в восхищении от Ниццы. Там любят русских…» В 1850 году на полтыщи с лишним иностранцев в Ницце было только полсотни русских (а англичан чуть не две сотни). Зато в 1860 году (после визита императрицы) русских жило в Ницце уже 214 (на 367 англичан). В дальнейшем русских становилось все больше, и любили их все преданнее.

После февральской революции и октябрьского путча 1917 года любовь эта пошла сильно на убыль. Те русские, что бежали сюда от голода и террора, были намного беднее прежних и никак не могли споспешествовать процветанию города-курорта. К тому же они занимали рабочие места, которые могли пригодиться аборигенам. И вдобавок ко всему они были «белые» и «правые», а во Франции всегда больше любили «красных» и «левых».

В этом смысле потрясает мнение, высказанное К. К. Мельником, внуком лейб-медика Е. С. Боткина, расстрелянного в 1918 году большевиками вместе с царской семьей. Он родился в Ницце в семье белых эмигрантов и был советником генерала Шарля де Голля, курируя спецслужбы. Потом бывший разведчик стал издателем и писателем, и вот что он ответил на вопрос о том, легко ли русскому человеку жить во Франции:

«Если остаешься только русским, не интересуешься французскими делами — это легко. Даже замечательно. Я жил в русской среде до двадцати лет. Мы жили в русской колонии в Ницце, по-французски я вообще не говорил до семи лет, ходил в русский детский сад. Потом меня послали во французскую школу, ходил еще раз в неделю в русскую приходскую школу. Туда приходили бывшие преподаватели из России, преподавали историю, географию, русскую литературу. Потом были русские молодежные организации, «Витязи». По воскресеньям мы ходили в форме и носили русский флаг. Была даже военная подготовка. Бывшие офицеры нам объясняли, как стрелять из винтовки и как сечь шашкой…

Так продолжалось до войны. Мой отец работал на заводе. Все эти белогвардейцы не знали, что значит слово «забастовка». Они были идеальными рабочими. Какой-то капиталист около Гренобля подписал контракт с белогвардейской организацией, и все рабочие у него на заводе были бывшие офицеры, солдаты или казаки. Жили они военной колонией в замке этого капиталиста. Там была специальная комната, где хранились полковые знамена. А на спецовки денег не было, ходили работать в армейской форме, строем по улицам.

В 1943 году в Ницце стало совсем нечего есть, и нас, мальчишек, послали работать в деревню. Там жили казаки, они работали поденщиками у фермеров. Жили совершенно по-русски, ни одного француза там не было. Немцев, кстати, тоже не было. Этакая была казачья станица, Тихий Дон в департаменте Тарн-и-Гаронн. У меня было впечатление, что Франция — замечательная страна, где все позволено. Французы допускали, что русские живут своей собственной жизнью, ходят в церковь, а их дети пропускают школу в православные праздники.

Но все это было не так просто. Когда началась война с немцами, детям в школе раздали противогазы. Мне не дали, потому что я был иностранец — значит, мог спокойно умирать. Потом пришли немцы, попросили у французов списки людей для отправки на работу в Германию. Французы сразу же дали им списки русских. Мне было шестнадцать лет, меня не взяли. Но я понял, что к нам, русским, французы относятся как к чужим».

Как видим, положение русских людей, оказавшихся во Франции, было очень и очень непростым. Соответственно, и отношение белоэмигрантов к Франции было очень и очень неоднозначным. Вот что говорит об этом К. К. Мельник:

«Отношение эмигрантов к Франции стало видно во время войны, когда пришли немцы. Здесь эмиграция раскололась. Часть пошла сражаться за Францию. Борис Вильде, уроженец Петербурга, создал одну из первых организаций Сопротивления. Мой дальний родственник Чехов-Боткин сражался в Сопротивлении и погиб в 1944 году. Мичман французского флота Александр Васильев, мой друг и однокашник, освобождал город Тулон в августе 44-го, потом дослужился до адмирала. В правительстве де Голля в Лондоне тоже были русские, например генерал Румянцев. Прочие офицеры не могли выговорить его имя, называли его «Рум». А сам де Голль любил русскую литературу и легко запоминал славянские фамилии.

С другой стороны, многие русские офицеры пошли служить в немецкую армию. Об этом мало известно, но это нельзя забывать. Это были несчастные люди, рабочие, они жили в ужасных условиях. У них был выбор: умирать с голоду или идти к немцам. Деникин, например, отказался, но многие пошли. Некоторые офицеры попали на работу в гестапо. Кто-то стал эсэсовцем, воевал на русском фронте. Эти парни приезжали потом в Ниццу, приходили в нашу церковь в немецкой форме. Казалось, что все это должно очень плохо закончиться после войны: нашу церковь сожгут, их семьи поубивают. Я даже спросил тогда у отца: «А красное Сопротивление не зарежет белых офицеров?» Ничего не произошло. Приходили партизаны, мой отец давал им денег, немного еды, и все было в порядке. Немцы к отцу тоже приходили, звали в армию. Он ответил: я русский человек и надеюсь, что русские вас разгромят. От него отстали».

Наиболее известными из русских офицеров, закончивших свою жизнь на Лазурном Берегу Франции, были генералы Н. Н. Юденич, Н. А. Епанчин, М. А. Свечин, Е. В. Масловский, П. А. Томилов и некоторые другие. Все они похоронены на православном кладбище «Кокад» в Ницце, на кладбище в Ментоне или на кладбище «Гран-Жа» в Каннах.


Генерал Юденич

Пожалуй, самым известным русским белоэмигрантом, жившим и умершим на юге Франции, является Николай Николаевич Юденич — один из самых прославленных полководцев русской армии, генерал суворовской школы, как называли его современники, один из руководителей Белого движения на северо-западе России.

Н. Н. Юденич родился в Москве в июле 1862 года.

В 1881 году он окончил Александровское военное училище, а в 1887 году — Академию Генштаба. С 1902 года он командовал полком, затем бригадой; участвовал в Русско-японской войне 1904–1905 годов. После войны, с 1907 года, Н. Н. Юденич стал генерал-квартирмейстером, с 1912 года — начальником штаба Казанского, а с 1913 года — Кавказского военного округа.

С началом Первой мировой войны Николай Николаевич стал начальником штаба, а с января 1915 года — командующим Кавказской армией. В 1916 году он провел Эрзерумскую и Трапезундскую операции.

В марте — апреле 1917 года Н. Н. Юденич был главнокомандующим Кавказским фронтом, но уже в мае вышел в отставку, а осенью 1918 года эмигрировал в Финляндию. Затем он переехал в Эстонию, где при всесторонней поддержке западных держав в июле 1919 года принял командование белогвардейской Северо-Западной армией, наступавшей на Петроград. Кроме того, он возглавил созданное при содействии Великобритании контрреволюционное Северо-Западное правительство.

По воспоминаниям современников, Н. Н. Юденич был прекрасным военачальником, доблестным и храбрым солдатом. Но чтобы стать настоящим вождем Белого движения, нужны были не только полководческие качества, но и дар тонкого и дипломатичного политика. Правительство Н. Н. Юденича так и не выработало сколько-нибудь четкой линии в своей деятельности. Указов и постановлений издавалось великое множество, и зачастую они носили взаимоисключающий характер.

Н. Н. Юденич, как свидетельствуют все те же современники, вообще весьма неохотно занимался правительственными делами. Главным он считал вооруженную борьбу с большевизмом, поэтому почти все его распоряжения касались только Северо-Западной армии.

28 сентября 1919 года армия генерала Н. Н. Юденича перешла в наступление на Петроград и сумела захватить Гатчину и Красное село. До Петрограда оставалось всего двадцать километров, и уже виден был золоченый купол Исаакиевского собора. Однако дальше произошло непонятное — беспорядочное отступление и фактически разгром.

Сам Н. Н. Юденич до конца своих дней хранил по этому поводу гробовое молчание. Да и что он мог сказать, если никаких вооруженных восстаний, никаких забастовок, на которые так рассчитывал генерал, в городе не произошло.

Он не мог тогда знать, что по приказу Л. Д. Троцкого в городе шли расстрелы всех, кто мог быть заподозрен в симпатиях к Юденичу. Поступать аналогичным образом в отношении большевиков Н. Н. Юденич категорически запрещал. Уже в эмиграции многие обвиняли его в излишней либеральности. Генерал А. П. Родзянко с горечью отмечал в своих воспоминаниях:

«Большевистская агитация росла и росла. Никаких серьезных мер против нее не принималось, и красные агенты обнаглели до того, что не только открыто поназывались на улицах, но и спокойно завтракали и обедали в ресторанах. Настроение становилось все более нервным».

Войскам Н. Н. Юденича не удалось перерезать Николаевскую железную дорогу, обеспечивавшую большевиков продовольствием и вооружением. Финны и англичане не оказали наступавшим эффективной помощи. Усилились трения с эстонцами, которых отпугивали великодержавные устремления генерала и которым большевики пообещали значительные политические уступки.

В довершение всего в армии генерала Юденича стала падать воинская дисциплина, усилилось дезертирство. Некоторые полки порой по два дня оставались без хлеба, не хватало боеприпасов, не было автомобилей, и на вооружении состоял всего один танк. Сдержать в таких условиях контрнаступление красных генерал не мог. Измученная беспрерывными боями, его армия начала отступать. Командиры полков устроили совещание и попросили графа Палена передать Н. Н. Юденичу общее требование: уйти в отставку.

Генерал не сопротивлялся. 1 декабря 1919 года он назначил нового главнокомандующего Северо-Западной армией — кавалера ордена Святой Анны генерала П. В. Глазенапа.

Именно ему Н. Н. Юденич и передал все оставшиеся деньги на борьбу с большевизмом — более двухсот тысяч фунтов стерлингов. Бывший глава Белого правительства на северо-западе России вручил при свидетелях подписку об отсутствии у него других средств. Об этом в тот же день написали газеты. Такой поступок лучше всего характеризует генерала Юденича. Георгиевский кавалер, он всегда дорожил своей честью, чего, к сожалению, нельзя сказать о некоторых других офицерах Северо-Западной армии.

В конце концов войска Северо-Западной армии были прижаты к границе и перешли на эстонскую территорию, где были разоружены своими бывшими союзниками.

Уже находясь в отставке, генерал Юденич был арестован в ревельской гостинице своими бывшими соратниками. За происходящим, кстати, молча наблюдали трое эстонских полицейских. Н. Н. Юденича хотели судить за провал наступления на Петроград.

Давний противник Н. Н. Юденича генерал А. П. Родзянко так отзывается о нем:

«Этот дряхлый старик не имел права брать на себя ответственность. Преступники те, кто выдвинул эту мумию на такой важный пост».

Несколько иную характеристику генералу Н. Н. Юденичу дает знаменитый русский писатель А. И. Куприн, добровольно вступивший в ряды Северо-Западной армии в качестве военного корреспондента и редактора газеты «Приневский край». В одном из своих рассказов он пишет:

«Формальный глава армии существовал. Это был генерал Юденич, доблестный, храбрый солдат, честный человек и хороший военачальник».

События под Петроградом А. И. Куприн описывает следующим образом:

«Генерал Юденич только раз показался на театре военных действий, а именно тотчас же по взятии Гатчины. Побывал в ней, навестил Царское Село, Красное и в тот же день отбыл в Ревель. Конечно, очень ценно было бы в интересах армии, если бы генерал Юденич, находясь в тылу, умел дипломатично воздействовать на англичан и эстонцев, добиваясь от них обещанной реальной помощи. Но по натуре храбрый покоритель Эрзерума был в душе — капитан Тушин, так славно изображенный Толстым. Он не умел с ними разговаривать, стеснялся перед апломбом англичан и перед общей тайной политикой иностранцев… Единый вождь в этой особенной войне должен был бы непременно показываться как можно чаще перед солдатом. Солдат здесь проявлял сверхъестественную храбрость, неописуемое мужество, величайшее терпение, но безмолвно требовал от генерала и офицера высокого примера».

А. И. Куприн во многом прав. Армия должна постоянно ощущать присутствие своего командующего. Нужно жить ее жизнью, понимать ее проблемы, разделять славу ее успехов и горечь поражений. Н. Н. Юденич не появлялся на фронте осенью 1919 года и не водил войска за собой в атаки, как это делали те же А. П. Родзянко и граф Пален. Но можно ли упрекнуть его за это? Безусловно, пребывание генерала Юденича в тылу диктовалось насущной необходимостью, и дипломатическая работа, участником которой ему пришлось стать, требовала от него не меньшей самоотдачи, чем руководство операциями на фронте. Стоит также отметить, что Н. Н. Юденич, абсолютно чуждый интриг и конфликтов, полностью доверял своим подчиненным командирам корпусов и дивизий.

Н. Н. Юденич хотел перебросить остатки своей армии на юг, к Деникину. Для этого он выбивал из союзников транспортные суда, однако все его усилия оказались тщетны. В результате перед генералом оставался, по сути, единственный выход — роспуск армии.

После ареста в ревельской гостинице «Коммерс» генерала препроводили на вокзал, посадили в вагон и увезли по направлению к Тапсу. Вскоре, правда, он был освобожден и переехал в помещение английской военной миссии.

* * *

Дальнейшая судьба генерала мало чем отличалась от судеб сотен тысяч русских эмигрантов, которые после Гражданской войны лишились Родины.

Биограф Н. Н. Юденича А. В. Шишов пишет:

«Он оказался лишь песчинкой среди многих сотен тысяч вольных и невольных эмигрантов из России, безжалостно рассеянных вихрем истории по белому свету».

Генерал переселился в Англию. Известно, что он внимательно наблюдал за жизнью в Советской России, изучая ежедневные газеты. Его жена, Александра Николаевна Юденич, в вышедших уже после смерти генерала «Мемуарах», пишет:

«Будучи в Лондоне, Николай Николаевич считал себя туристом и отказался встречаться с репортерами, что их очень огорчило. Единственный визит он нанес сэру Уинстону Черчиллю, единственному, кто старался помочь Белому делу и видел опасность коммунизма для всего мира. Однако генерал не считал англичан своими союзниками, так как они были противниками восстановления России».

Позже Н. Н. Юденич перебрался во Францию и обосновался в небольшом селении Сен-Лоран-дю-Вар, расположенном недалеко от Ниццы.

Лидеры Белой эмиграции настойчиво пытались привлечь Н. Н. Юденича к антисоветской деятельности, но генерал всегда отвечал на такие предложения категорическим отказом.

А. В. Шишов пишет:

«Лидеры Белой эмиграции понимали, что присутствие в их рядах такого авторитетного полководца Первой мировой войны, как Юденич, весьма желательно. Барон Врангель, инспектировавший организации РОВС во Франции, не преминул побывать на юге страны и посетить уединившегося там кавказского полководца, который сам поставил себя вне дел Белого движения за границей».

— Вы с нами, Николай Николаевич, или будете взирать на Советскую Россию со стороны? — прямо спросил П. Н. Врангель.

На это Н. Н. Юденич ответил:

— Я человек офицерского долга и дворянской чести. Я был и остаюсь с Белой Россией, но есть одно но.

— Какое же? — удивился барон Врангель.

— Я разуверился в том, что наши бывшие союзники по Антанте помогут нам в борьбе с большевиками. А одни мы Советскую Россию не одолеем.

После барона Врангеля к Н. Н. Юденичу приезжали генералы В. Е. Вязьмитинов и Е. В. Масловский. Ответ Николая Николаевича всегда был один и тот же. Он раз за разом повторял:

— Профессионал обязан уметь проигрывать достойно.

На Лазурном Берегу семья Юденичей жила размеренной эмигрантской жизнью, лишенной той остроты борьбы и тех противоречий, которыми жило в то время русское зарубежье. Н. Н. Юденич не верил в возможность нового похода против большевиков. Сказывался и возраст, и, очевидно, общая усталость.

Тем не менее Юденичи посильно помогали оказавшимся во Франции солдатам и офицерам Северо-Западной армии (сами они жили на средства, вырученные от продажи в 1918 году дома в Тифлисе и ранее приобретенных земель в Кисловодске). Для эмиграции генерал стал своего рода символом славы русского оружия на Кавказском фронте. Он часто выступал с докладами об операциях на Кавказе на собраниях Ниццкого общества ревнителей русской истории, председателем которого он был. Кроме того, он активно участвовал в работе ниццких просветительных организаций, помогал Ниццкому кружку молодежи по изучению русской культуры, русской гимназии «Александрино», основанной в 1925 году.

Чекисты, которые «курировали» за границей деятельность вождей Добровольческих армий, неизменно докладывали в Москву:

«Бывший белый генерал от политической деятельности отошел».

Находясь в эмиграции, бывший генерал-квартирмейстер Кавказской армии генерал Е. В. Масловский приступил к составлению стратегического очерка Мировой войны на Кавказском фронте. Узнав об этом из писем, генерал Юденич поспешил помочь ему в материальном плане, а летом 1929 года пригласил Евгения Васильевича на месяц к себе, в свой дом в Ницце, где тот и остался жить, пока не закончил свою книгу.

В октябре 1932 года этот труд был завершен. К этому времени Н. Н. Юденич был уже тяжело болен. Он торопил генерала Масловского с изданием книги.

Генерал Юденич скончался 5 октября 1933 года в селении Сен-Лоран-дю-Вар. В то время ему был семьдесят один год. Он умер, все же успев перед смертью подержать в руках вышедший из типографии экземпляр такой важной для него книги.

Во время похорон ему были отданы воинские почести его боевыми соратниками, которые съехались со всей Европы проститься с бывшим главнокомандующим Северо-Западной армией.

Вопреки советам друзей супруга генерала решила похоронить мужа не на русском кладбище «Кокад» в Ницце, а в крипте церкви Архангела Михаила в Каннах, где находился гроб Великого князя Николая Николаевича. Но если городской совет согласился не взимать налог за нахождение в церкви гроба бывшего главнокомандующего русской армией, то это исключение не распространилось на генерала Юденича. Ежемесячный взнос был довольно большим, деньги через некоторое время кончились, и начались угрозы перенести гроб в общую могилу на городском кладбище. Благодаря участию Русского общевоинского союза (РОВС) необходимые средства были собраны, и в 1957 году состоялось торжественное перенесение останков Н. Н. Юденича на кладбище «Кокад». По настоянию ветеранов Белого движения церемония прошла 9 декабря, в праздник ордена Святого Георгия.

Воинские подвиги генерала Юденича были напрочь забыты в Советской России, зато о нем хорошо помнили в эмиграции. Так, например, умерший в 1945 году в Югославии генерал Б. А. Штейфон писал о своем бывшем начальнике:

«Со всей ответственностью можно утверждать, что в лице генерала Юденича Россия имела полководца, равного Скобелеву».

Историк русской армии А. А. Керсновский пошел в своих оценках еще дальше:

«Это был тот полководец, которого не хватало в Ставке весной и летом 1916 года для победы над Германией и Австро-Венгрией».

Александра Николаевна, жена Н. Н. Юденича, надолго пережила своего мужа, скончавшись в Ницце в феврале 1962 года в девяностолетием возрасте. Детей у них не было, и на кладбище «Кокад» в Ницце сейчас можно увидеть выщербленную солнцем массивную плиту из серого камня, на которой стоит православный гранитный крест. На плите написано: «Главнокомандующий войсками Кавказского фронта генерал от инфантерии Николай Николаевич Юденич». Ниже — «Александра Николаевна Юденич — урожденная Жемчужникова».


Генерал Епанчин

Николай Алексеевич Епанчин, сын вице-адмирала А. П. Епанчина, начальника Николаевской морской академии, родился в Петербурге в 1857 году. Образование он получил в классической гимназии и в Первом Павловском военном училище, из которого он был выпущен в 1876 году прапорщиком в Лейб-гвардии Преображенский полк.

Будучи участником Русско-турецкой войны 1877–1878 годов, за отличия под Этрополем, Ташкисеном, Софией и Филиппополем Н. А. Епанчин был награжден орденами Святого Станислава 3-й степени с мечами и бантом, Святой Анны 4-й степени и румынским Командорским крестом с мечами.

В 1882 году Н. А. Епанчин окончил Николаевскую академию Генштаба. После этого он последовательно был старшим адъютантом штаба 37-й и 1-й гвардейской пехотных дивизий, затем состоял офицером для поручений при штабе войск гвардии и Петербургского военного округа. 30 августа 1892 года его произвели в полковники.

С июня 1895 года по сентябрь 1900 года полковник Н. А. Епанчин был начальником штаба 1-й гвардейской пехотной дивизии.

6 декабря 1900 года он был произведен в генерал-майоры и назначен директором Пажеского корпуса, а 16 июня 1901 года — профессором Николаевской академии Генштаба с оставлением в должности директора.

В 1902 году генерал Н. А. Епанчин был зачислен в свиту Его Величества и награжден орденом Святого Станислава 1-й степени, а затем (в 1906 году) — орденом Святой Анны 1-й степени. 22 апреля 1907 года он получил чин генерал-лейтенанта. В июле того же года его назначили командиром 42-й пехотной дивизии, а в январе 1913 года — командиром 3-го армейского корпуса, в который входили 25-я и 27-я пехотные дивизии.

14 апреля 1913 года последовало очередное повышение: Николай Алексеевич был произведен в генералы от инфантерии. С началом Первой мировой войны он со своим корпусом совершил поход в Восточную Пруссию и блестяще показал себя в сражении под Гумбиненном, где нанес поражение германской армии. В начале 1915 года он возглавил Вержболовскую группировку русских войск и прикрывал правый фланг 10-й армии. После неудачных боев января-февраля 1915 года его сняли с должности и зачислили в резерв.

В мае того же года он был уволен со службы с пенсией, однако связи генерала Епанчина помогли ему не только замять дело, но и восстановиться на службе. Он был зачислен в резерв чинов при штабе Одесского военного округа. Кроме того, было официально объявлено о его невиновности в военных неудачах.

С января 1917 года он занимался формированием 5-й Финляндской стрелковой дивизии, однако в апреле снова был отчислен. Накануне Октябрьской революции генерал был окончательно уволен в отставку и уехал в Крым.

В 1920 году с остатками войск П. Н. Врангеля генерал Епанчин с семьей эвакуировался в Турцию, а оттуда перебрался в Германию, в Мюнхен. Власти здесь хорошо относились к русским эмигрантам, помогали устроиться. В Мюнхене была большая русская колония: бывшие министры, губернаторы, предводители дворянства, кавалергарды, генералы и адмиралы, помещики, графы и князья. Николая Алексеевича Епанчина выбрали председателем этой колонии.

В 1923 году, после гитлеровского путча, Епанчины покинули Мюнхен и перебрались в Ниццу, где находилась богатая вилла, принадлежавшая Александру Эдуардовичу фон Фальц-Фейну, мужу Веры Николаевны Епанчиной. На нее была вся надежда. Франция после полуголодного существования в Германии показалась им раем. Однако вскоре Александр Эдуардович умер, но не успел оставить завещания, и по законам Франции вилла была продана с аукциона за гроши. Денег хватило только на то, чтобы купить очень скромный дом с небольшим участком земли с запущенным садом. На этом участке Епанчины стали выращивать картошку и капусту, разбили цветники.

Николай Алексеевич Епанчин и его жена Вера Карловна, дочь контр-адмирала К. Ф. Кульстрема, умерли в Ницце в 1941 году. Их дочь Вера Николаевна прожила в Ницце до глубокой старости и скончалась в 1977 году. Все они покоятся на православном кладбище «Кокад» в семейном склепе Фальц-Фейнов — Епанчиных.


Генерал Свечин

Михаил Андреевич Свечин родился в 1876 году в Петербурге. После окончания Второго кадетского корпуса в Санкт-Петербурге и Николаевского кавалерийского училища он был выпущен в Лейб-гвардии кирасирский Ее Величества полк. Там он дослужился до командира эскадрона, а потом поступил в Николаевскую академию Генштаба, которую окончил в 1902 году.

Отличившись во время русско-японской войны, где он был помощником старшего адъютанта в управлении генерал-квартирмейстера Маньчжурской армии, М. А. Свечин был награжден золотым оружием.

В 1911 году М. А. Свечин уже был полковником и штаб-офицером для поручений при штабе войск гвардии и Петербургского военного округа. На войну 1914 года он выступил в должности начальника штаба 2-й Гвардейской кавалерийской дивизии, а затем, когда под командованием генерала Я. Ф. Гилленшмидта был сформирован сводный корпус, возглавил его штаб.

В 1915 году М. А. Свечин был командиром 14-го Драгунского полка, а 15 июля того же года он был произведен в генерал-майоры и назначен командиром Лейб-гвардии Кирасирского Ее Величества полка.

После Февральской революции генерал Свечин был назначен начальником штаба Ггвардейского кавалерийского корпуса, а в мае 1917 года — командующим Сводной кавалерийской дивизией на Юго-Западном фронте. В октябре того же года он был произведен в генерал-лейтенанты.

После Октябрьской революции генерал Свечин уехал на юг России и 30 декабря 1917 года, переодевшись в солдатскую форму, прибыл в Новочеркасск к генералу М. В. Алексееву, занимавшемуся там созданием Добровольческой армии из бежавших на Дон офицеров, юнкеров и студентов. В начале 1918 года он был направлен к сменившему застрелившегося генерала А. М. Каледина генералу А. М. Назарову, который послал его в отряд походного атамана Донского казачьего войска генерала П. Х. Попова. Однако генерал Свечин не успел присоединиться к этому отряду и укрылся в Новочеркасске, который в это время был уже занят Красной гвардией.

В мае 1918 года генерал Свечин, хорошо знакомый с генералом П. П. Скоропадским, только что избранным гетманом Украины и упразднившим Украинскую народную республику, был назначен атаманом П. Н. Красновым в состав посольства, направленного в Киев. Там генералу Свечину удалось благоприятно разрешить вопрос о передаче Донской армии некоторой части русского вооружения, хранившегося на складах бывшего Юго-Западного фронта.

После возвращения из Киева в Новочеркасск М. А. Свечин был послан генералом П. Н. Красновым в составе дипломатической миссии на мирную конференцию в Париж, куда он и прибыл в декабре 1918 года. Убедившись, что делегация не будет допущена на конференцию стран-победительниц, генерал Свечин, в отличие от некоторых своих коллег-генералов, навсегда оставшихся в Париже, вернулся в Новочеркасск для доклада новоизбранному донскому атаману генералу А. П. Богаевскому, в распоряжении которого он и оставался вплоть до выезда в эмиграцию.

В марте 1920 года генерал Свечин эвакуировался из Новороссийска в Турцию, а потом эмигрировал в Сербию. Прожив там около трех лет, он переехал в Германию, а затем в Париж, где устроился на работу скромным бухгалтером в одном из крупных французских банков. В 1926 году вместе с отделом этого банка он был переведен в Ниццу. Здесь он стал начальником подотдела РОВСа (Русского общевоинского союза). Кроме того, он возглавлял местный отдел русских военных инвалидов и был организатором русского Инвалидного дома, в котором жили двадцать пять военных инвалидов (вначале дом существовал на пожертвования доброхотов, а с 1945 года — за счет дотаций французского правительства).

Генерал Свечин известен как автор ряда книг, в том числе «Записок старого генерала о былом», изданных в Ницце в 1964 году. Он скончался в Ницце 15 апреля 1969 года и был похоронен на местном русском кладбище «Кокад».

* * *

Интересно отметить, что у М. А. Свечина был младший брат — Александр Андреевич Свечин, родившийся в 1878 году. Он тоже окончил Николаевскую академию Генштаба и в 1916 году получил чин генерал-майора. Однако в марте 1918 года пути двух братьев разошлись, так как А. А. Свечин перешел на сторону большевиков и был сразу назначен военным руководителем Смоленского района, а затем — начальником Всероссийского главного штаба. Потом, вступив в разногласия с Главкомом вооруженных сил Советской республики И. И. Вацетисом, он был переведен лично Л. Д. Троцким, наслышанным о склонности генерала к научной работе, на преподавание в Академию Генерального штаба Красной армии. Именно здесь полностью развернулся талант А. А. Свечина как военного педагога и писателя: он известен как автор таких классических трудов, как «История военного искусства» (1922–1923), «Стратегия» (1926), «Эволюция военного искусства» (1927–1928), «Искусство вождения полка: по опыту войны 1914–1918 гг.» (1930) идр.

Совершенно неудивительно, что в 1937 году А. А. Свечин был арестован, обвинен в участии в контрреволюционной организации и расстрелян в июле следующего года (лишь в 1956 году он был посмертно реабилитирован).

Это дало основание В. Г. Черкасову-Георгиевскому написать в своей книге «Генерал П. Н. Врангель — последний рыцарь Российской Империи» следующее:

«Однажды Врангеля пригласил на чашку чая бывший командир 2-го конного корпуса князь Туманов. Там о добровольцах, которыми теперь командовал генерал Деникин, рассказывал только что прибывший с Дона генерал МЛ. Свечин. По словам Свечина, Добровольческая армия после гибели ее командующего Корнилова была обречена на поражение. Он сообщил, что остатки белых, не сумевших взять Екатеринодар, в несколько тысяч отошли в Донскую область; ни средств, ни оружия Белая гвардия не имеет, среди ее начальников разногласия.

Это тяжело расстроило генерала Врангеля, любившего Корнилова, поклонявшегося гвардейскому. Рассказы генерала Свечина отсрочили вступление барона Врангеля в Белую борьбу на Юге России.

Почему МЛ. Свечин был столь пораженчески пристрастен насчет Добровольческой армии? Возможно, потому что этот Михаил Свечин являлся странной личностью, имея еще более «странного» родного брата Александра Свечина, тоже генерала. Судьбы сих братьев-генералов, почти ровесников, разошлись лишь с марта 1918 года.

Генерал МЛ. Свечин в сентябре 1917 года — начальник штаба Северного фронта, в марте 1918 года добровольно вступил в Красную армию, став помощником начальника Петроградского укрепрайона. Потом он будет начальником красного Всероссийского Главного штаба и профессором Академии Генштаба РККА. В 1938 году Свечина его большевистские покровители расстреляют.

Генерал же МЛ. Свечин в августе 1917 года — командир 1-го кавалерийского корпуса, станет белым генералом, послужит донским атаманам Краснову, Богаевскому. В эмиграции будет начальником подотдела РОВСа, благопристойно скончается в 1969 году в Ницце. Печально, что вполне приличный на вид генерал МЛ. Свечин, невольно, что ли, все искажающий вслед за своим красным братцем, тогда в Киеве сбил барона Врангеля с Белого дела».

Генерал Масловский

Уже упомянутый нами генерал Евгений Васильевич Масловский родился в 1876 году и окончил сначала Тифлисский кадетский корпус, а потом — Михайловское артиллерийское училище и Николаевскую академию Генштаба. После окончания академии он служил в Кавказском военном округе, был старшим адъютантом штаба сначала 20-й, а затем 52-й Пехотной дивизии. В апреле 1914 года, будучи подполковником, он был вызван в штаб Кавказского военного округа тогдашним начальником штаба округа генералом Н. Н. Юденичем и занял должность начальника Оперативного отдела в Управлении генерал-квартирмейстера штаба округа. В октябре того же года Е. В. Масловский был произведен в полковники и фактически до начала 1916 года занимал должность генерал-квартирмейстера в полевом штабе генерала Юденича. Став Георгиевским кавалером за отличие при штурме Эрзерума, в апреле 1916 года он был назначен командиром 153-го пехотного Бакинского полка 39-й дивизии, с которым участвовал во взятии Эрзинджана.

В 1917 году Е. В. Масловский был произведен в генерал-майоры и стал генерал-квартирмейстером штаба Кавказского фронта. Однако в начале сентября он был снят с этой должности и арестован Временным правительством как сообщник генерала Л. Г. Корнилова. Впрочем, вскоре его освободили и назначили командиром 39-й дивизии.

После развала Русской армии на Кавказском фронте в конце 1917 года он вернулся в Тифлис, откуда в апреле 1918 года отправился кружным путем через Крым в станицу Егорлыцкую, куда с трудом прибыл в мае в распоряжение главнокомандующего Добровольческой армией. Осенью 1918 года Е. В. Масловский был назначен начальником штаба Отряда генерала В. П. Ляхова, а затем и начальником штаба 3-го Армейского корпуса, сформированного на базе этого отряда. Когда в конце марта 1919 года генерал Ляхов был вынужден подать в отставку, генерал Масловский заменял его вплоть до назначения командующим войсками на Северном Кавказе генерала И. Г. Эрдели. После этого Е. В. Масловский стал его начальником штаба.

В июле 1920 года он прибыл в Крым, где в конце августа, при разделении войск генерала Врангеля на две армии, был назначен начальником штаба Второй армии генерала Д. П. Драценко. После неудачи Заднеп-ровской операции, в самом конце сентября, Е. В. Масловский по собственной просьбе был освобожден от должности. После эвакуации армии из Крыма он некоторое время проживал в Константинополе, а затем в конце 1921 года переехал в Болгарию, где вначале состоял при находившемся там Атаманском казачьем училище. После этого он работал геодезистом при выправлении русла реки Тунжа и на постройке железной дороги к Пловдиву.

В 1927 году Е. В. Масловский переехал в Париж, где работал чертежником на автомобильном заводе фирмы «Панар». В Париже он вступил в Союз офицеров Кавказской армии под председательством генерала Н. Н. Баратова и прочел здесь несколько докладов об операциях на Кавказском фронте в Первую мировую войну. В этот же период он приступил к составлению стратегического очерка о войне на этом фронте.

Летом 1929 года Е. В. Масловский воспользовался приглашением своего бывшего командира Н. Н. Юденича и провел отпуск в доме генерала в Сен-Лоран-дю-Вар, неподалеку от Ниццы. Здесь он закончил первую часть своих очерков. Узнав о том, что из-за болезни глаз у генерала Масловского возникли трудности на работе, Н. Н. Юденич настоял на его переезде к нему в Сен-Лоран для того, чтобы он освободился от материальных забот и в условиях полного спокойствия смог закончить труд о Кавказской армии.

А. В. Шишов пишет:

«Это был поистине благородный поступок, поскольку сам кавказский полководец жил в материально стесненных условиях».

В 1932 году Евгений Васильевич закончил свою капитальную работу «Мировая война на Кавказском фронте 1914–1917 гг.» В 1933 году его книга вышла в издательстве «Возрождение» тиражом в тысячу экземпляров. Типографские расходы были оплачены генералом Юденичем, который незадолго до своей смерти все же успел получить вышедшую из типографии книгу.

С 1940 года Е. В. Масловский начал заведовать Ниццкой церковной библиотекой — одним из лучших книгохранилищ русской эмиграции. Его работа в библиотеке длилась двадцать три года, и на протяжении этих лет она была приведена в порядок и обогатилась многочисленными пожертвованиями, в частности библиотекой писателя М. А. Алданова и других.

Евгений Васильевич Масловский скончался в доме для престарелых в Ментоне 29 января 1971 года и был похоронен на местном кладбище. В настоящее время воспоминания и архив генерала Масловского находятся в Бахметьевском архиве Колумбийского университета в США.


Генерал Томилов

Петр Андреевич Томилов родился в 1870 году. После окончания 2-го Константиновского артиллерийского училища он в 1891 году поступил в 14-й Гренадерский Грузинский полк. После окончания в 1898 году Николаевской академии Генштаба он служил в Кавказском военном округе, был помощником старшего адъютанта штаба округа, обер-офицером для поручений, а затем штаб-офицером для поручений штаба округа. В 1905 году он был назначен в Главное управление Генштаба, где, как специалист по Ближнему Востоку, занимался вопросами, связанными с положением в Персии и Турции. В 1911 году Петр Андреевич был произведен в полковники.

Весной 1914 года он принял командование 2-м Кавказским стрелковым полком, с которым выступил на фронты Первой мировой войны в составе 2-го Кавказского корпуса. П. А. Томилов участвовал в боях в Восточной Пруссии, под Варшавой и на Бзуре. В октябре 1914 года он стал генерал-майором и начальником штаба 4-го Кавказского армейского корпуса, а с 31 января 1915 года — генерал-квартирмейстером штаба Кавказской армии, фактически исполнявшим обязанности начальника штаба отдельной Кавказской армии при генерале Н. Н. Юдениче.

В Добровольческой армии генерал Томилов находился с конца 1918 года, будучи помощником главнокомандующего войсками Северного Кавказа генерала И. Г. Эрдели. В феврале-марте 1920 года он отошел вместе с остатками войск Северного Кавказа в Грузию.

После этого П. А. Томилов эвакуировался в Крым и поступил в резерв армии генерала П. Н. Врангеля. Через Константинополь и Болгарию он выехал во Францию, где ему помог при поселении генерал Н. Н. Юденич. Находясь в эмиграции, генерал Томилов состоял в РОВСе (Русском общевоинском союзе), а также в кружке по изучению «недавней истории». Умер он в Ницце 23 июля 1948 года и был похоронен на местном русском кладбище «Кокад».


Генерал Черячукин

Александр Васильевич Черячукин родился в 1872 году в станице Богоявленской. После окончания Донского кадетского корпуса и Михайловского артиллерийского училища он, получив чин хорунжего, начал службу в Лейб-гвардии 6-й Донской казачьей батарее. В 1899 году он окончил Николаевскую академию Генштаба и на фронты Первой мировой войны уже вышел командиром 11-го Донского казачьего полка.

В декабре 1915 года он был произведен в генерал-майоры, командовал 2-й Заамурской конной бригадой. Потом он некоторое время был начальником штаба 4-го кавалерийского корпуса, а затем (до декабря 1917 года) — командиром 2-й Сводной казачьей дивизии.

Генерал Черячукин был награжден боевыми орденами Святого Георгия 4-й степени, Святого Владимира 8-й степени и Золотым оружием. В конце ноября 1917 года он прибыл с дивизией на Дон и после ее демобилизации стал во главе Западного фронта обороны Новочеркасска. После этого он был представителем Дона (атамана П. Н. Краснова) на переговорах с гетманом Украины П. П. Скоропадским о снабжении армии оружием и разграничении территорий. Его стараниями 25 июля 1918 года Украина признала суверенность Всевеликого Войска Донского на незыблемых началах взаимности и равенства, а на следующий день был подписан договор между Доном и Украиной, закрепивший дружеские отношения.

С сентября 1918 года Александр Васильевич стал генерал-лейтенантом и некоторое время находился на дипломатической работе, ведя переговоры в Германии о помощи вооружением и снабжением для Донской армии.

При новоизбранном донском атамане А. П. Богаевском в феврале 1919 года А. В. Черячукин стал начальником Донского кадетского корпуса, с которым в марте 1920 года он эвакуировался в Египет. В Египте он жил до расформирования корпуса в 1923 году, после чего перебрался в Париж, где работал на автомобильном заводе и до 1930 года был председателем Союза донских артиллеристов. В годы Второй мировой войны генерал Черячукин проживал в Ницце. Там он и умер 12 мая 1944 года и был похоронен на местном русском кладбище «Кокад».

Следует отметить, что потомок Александра Васильевича доктор Жан (Иван Андреевич) Черячукин уже в наши дни работал советником по социальным вопросам и здравоохранению при посольстве Франции в Москве.


Генерал Щербачев

Дмитрий Григорьевич Щербачев родился в 1857 году. Сначала он поступил в 3-є Александровское училище, а оттуда был переведен в Михайловское артиллерийское училище, которое окончил в 1876 году. В 1884 году он окончил Николаевскую академию Генштаба и после этого служил при штабе Петербургского военного округа. В 1894 году он командовал батальоном Лейб-гвардии Егерского полка.

В 1894 году Д. Г. Щербачев стал полковником, а с 1898 года — начальником штаба 2-й Гвардейской пехотной дивизии. В мае 1903 года он был произведен в генерал-майоры и стал командовать Лейб-гвардии Павловским полком.

Во время событий 9 января 1905 года в Петербурге генерал Щербачев непосредственно командовал войсками, расстрелявшими демонстрацию. Потом он руководил подавлением беспорядков в Кронштадте и бунта в Лейб-гвардии Саперном батальоне.

В 1907 году генерал стал начальником Николаевской академии Генштаба, где под его руководством были проведены реформы обучения с учетом опыта Русско-японской войны и привлечены новые талантливые преподаватели. В ноябре 1908 года Д. Г. Щербачев был произведен в генерал-лейтенанты.

Во время Первой мировой войны Дмитрий Григорьевич командовал 9-м Армейским корпусом и 6 декабря 1914 года стал генералом от инфантерии. За бои под Львовом и Равой-Русской он был награжден орденом Святого Георгия 4-й степени. В апреле 1915 года он стал командующим 11-й армией, которая действовала на Юго-Западном фронте против германской армии генерала фон Линзингена.

В октябре 1915 года генерал Щербачев принял в районе Одессы командование 7-й Отдельной армией. Предполагалось двинуть эту армию в Сербию, однако Румыния, сохранявшая нейтралитет, воспротивилась проходу русских войск через свою территорию. После этого выдвигались планы проведения армией десантных операций на болгарском побережье и для захвата Константинополя. Однако генерал Щербачев, не веривший в успех десантных операций, решительно воспротивился этим планам. Фактически армия в течение двух месяцев простояла в Бессарабии, не предпринимая каких-либо действий. Лишь в последних числах ноября армия начала атаку противника, но она сразу пошла неудачно (потери составили около 25 тысяч человек).

При планировании общего наступления в 1916 году А. А. Брусилов отвел армии генерала Щербачева вспомогательную роль.

С октября 1916 года по март 1917 года Д. Г. Щербачев находился в свите императора Николая II, а потом был помощником главкома армиями Румынского фронта. Румынский король Фердинанд, номинально оставаясь главнокомандующим, предоставил генералу Щербачеву полную свободу действий. В июле 1917 года русско-румынские войска нанесли поражение австрогерманским войскам под Марешештами, однако генералу Щербачеву не удалось развить этот успех из-за телеграммы А. Ф. Керенского, потребовавшего остановить наступление в связи с прорывом немцев у Тарнополя.

После Октябрьской революции генералу Щербачеву удалось задержать разложение войск на Румынском фронте дольше, чем это имело место на фронтах других русских армий.

В феврале 1918 года генерал заключил перемирие с фельдмаршалом Макензеном в Фокшанах (условия этого перемирия, и прежде всего сохранение румынской армии, всегда рассматривались румынским правительством как большая заслуга Д. Г. Щербачева), а в апреле отказался от должности и уехал в свое имение, которое было ему предоставлено королем Румынии. В ноябре 1918 года Д. Г. Щербачев прибыл в Бухарест, где вступил в переговоры с представителем союзного командования генералом Анри Вертело. На этой встрече ему был вручен Большой крест Почетного легиона, а генерал Вертело от имени союзников пообещал высадить в черноморских портах двенадцать союзных дивизий, под прикрытием которых могли бы развернуться Добровольческая и другие вновь сформированные армии на юге России под общим командованием генерала А. И. Деникина. Однако уже в декабре 1918 года правительство Клемансо дезавуировало этот план, а в начале 1919 года французские войска и флот приступили к поспешной эвакуации Севастополя и Одессы. В результате этого генерал Щербачев пришел к решению, что вопрос о помощи Белым армиям может быть разрешен только в Париже. 30 декабря 1918 года он прибыл в Екатеринодар, где был назначен Военным представителем русских армий при союзных правительствах и союзном верховном командовании.

В начале января 1919 года генерал Щербачев через Сербию и Италию прибыл в Париж. Там он создал представительство, ведавшее снабжением Белых армий, пытался формировать добровольческие части из русских военнопленных. В феврале 1919 года адмирал А. В. Колчак подтвердил перед союзниками полномочия генерала Щербачева.

Неудачи Белых армий сказались на положении генерала Щербачева и его организации в Париже, а разногласия с генералом П. Н. Врангелем относительно совместных действий с Польшей вынудили его в мае 1920 года отказаться от занимаемого поста, и на его место был назначен генерал Е. К. Миллер.

В том же году Д. Г. Щербачев переехал в Ниццу, где, как пишет историк Белого движения Эрнест фон Валь, «благодарная ему Румыния обеспечила его отличной материальной нужды», то есть назначила пенсию.

Генерал Щербачев скончался в Ницце 18 января 1932 года. Он был похоронен с отданием воинских почестей батальоном французских альпийских стрелков на русском кладбище «Кокад». На похоронах присутствовали главнокомандующий румынской армией маршал Презан, представитель французской армии генерал Вари, русские генералы Н. Н. Юденич, П. А. Томилов, Е. В. Масловский и другие.


Генерал Киселевский

Николай Михайлович Киселевский родился в 1866 году. После окончания Полоцкого кадетского корпуса и Михайловского артиллерийского училища он был выпущен в 26-ю артиллерийскую бригаду. После окончания Николаевской академии Генштаба он служил в Московском военном округе, где в 1893–1898 годах занимал должность старшего адъютанта штабов 13-го армейского и Гренадерского корпусов. С 1899 по 1904 год. Н. М. Киселевский был штаб-офицером для особых поручений при штабе Гренадерского корпуса. Получив чин полковника, с 22 апреля 1904 года он стал начальником штаба 26-й пехотной дивизии. В сентябре 1905 года его назначили командиром 28-го пехотного Полоцкого полка, а в июне 1906 года — командиром 3-го Гренадерского Перновского полка.

За отличия по службе в феврале 1908 года Н. М. Киселевский был произведен в генерал-майоры и назначен командиром Лейб-гвардии Измайловского полка. 17 мая 1909 года за успешное командование полком его назначили в свиту Его Величества. В декабре 1913 года генерал стал командиром 1-й бригады 2-й Гвардейской дивизии, с которой он выступил на войну и 26 августа 1914 года отличился в сражении под Тарнавкой. В этом бою части генерала Киселевского взяли 42 орудия, но при этом потеряли около 6000 человек.

В ноябре 1914 года Н. М. Киселевский был назначен начальником 3-й Гренадерской дивизии, а в марте 1915 года произведен в генерал-лейтенанты. За бои под Опатовым (3–4 мая 1915 года) он был награжден орденом Святого Георгия 4-й степени. 23 августа 1916 года его поставили на командование 9-м армейским корпусом, действовавшим в составе 2-й армии Западного фронта.

После Февральской революции, в апреле 1917 года, Н. М. Киселевский был назначен командующим 10-й армией Западного фронта. В июле того же года он был отстранен от командования и зачислен в резерв, а в ноябре вступил в офицерскую организацию генерала М. В. Алексеева, явившуюся ядром Добровольческой армии.

С лета 1918 года генерал Киселевский был главным инспектором новых формирований при штабе главнокомандующего Добровольческой армией, а затем на той же должности в штабе Вооруженных сил юга России (ВСЮР).

В 1920 году генерал уехал в эмиграцию. Некоторое время он проживал в Сербии и служил в Белградской дирекции железных дорог. Во Францию он переехал в 1928 году. Там с 1931 года он был председателем Комитета помощи русским безработным в Гренобле. В годы эмиграции Н. М. Киселевский стал организатором полкового объединения «Измайловский союз», председателем которого он оставался до конца жизни. При этом он издавал рукописный журнал «Измайловская старина».

Скончался Николай Михайлович 21 июля 1939 года в Антибе и был похоронен на русском кладбище «Кокад» в Ницце.


Генерал Ломновский

Петр Николаевич Ломновский родился в 1871 году в дворянской семье. После окончания Тифлисского кадетского корпуса и Первого Павловского военного училища он был выпущен в Лейб-гвардии Волынский полк, где он служил с 1891 по 1899 год. После окончания в 1898 году Николаевской академии Генштаба он стал помощником старшего адъютанта штаба Закаспийской области, а с 7 августа 1899 года — штаба 2-го Туркестанского корпуса. С сентября 1901 года П. Н. Ломновский служил старшим адъютантом штаба Приамурского военного округа, а с декабря 1903 года — штаб-офицером при управлении 8-й Восточно-Сибирской стрелковой бригады. В феврале 1904 года он стал начальником штаба 8-й Восточно-Сибирской стрелковой дивизии.

Во время русско-японской войны П. Н. Ломновский сначала занимал пост начальника оперативного отделения в Управлении генерал-квартирмейстера 1-й Маньчжурской армии, а с августа 1905 года — штаб-офицера при главнокомандующем на Дальнем Востоке. За боевые отличия в 1906 году его наградили золотым оружием. После войны, в марте 1906 года, он, уже будучи полковником, стал начальником штаба 6-й Восточно-Сибирской стрелковой дивизии, а с ноября 1908 года — командиром 24-го Сибирского стрелкового полка. 21 августа 1912 года уже в чине генерал-майора П. Н. Ломновский был назначен генерал-квартирмейстером штаба Киевского военного округа.

В 1914–1916 годах Петр Николаевич был начальником штаба 8-й армии генерала А. А. Брусилова, его ближайшим помощником при проведении операций в Галиции.

Сам А. А. Брусилов писал в своих «Воспоминаниях»:

«Моим начальником штаба был генерал Ломновский. Это был человек умный, знающий, энергичный и в высшей степени трудолюбивый. Не знаю, почему он составил себе репутацию панического генерала. Подобная характеристика совершенно неверна. Он быстро соображал, точно выполнял мои приказания и своевременно их передавал в войска, был дисциплинирован и никогда не выказывал трусости и нерешительности. Жили мы с ним в дружбе и согласии. Правда, он не всегда одобрял мои планы, считая их иногда рискованными, и по долгу службы докладывал свои сомнения, но раз какое-либо дело было решено, он вкладывал всю свою душу в наилучшее выполнение той или иной предпринимавшейся операции. Его недостаток был в том, что он не очень доверял своим штабным сотрудникам и лично старался входить во все мелочи, в особенности по генерал-квартирмейстерской части. Этим он обезличивал своих помощников и переобременял себя работой, доводившей его до переутомления. Во всяком случае, это был отличный начальник штаба».

За успешное наступление 8-й армии в Карпатах П. Н. Ломновский был награжден орденом Святого Георгия 4-й степени. В октябре 1916 года он был произведен в генерал-лейтенанты.

После Февральской революции, в апреле 1917 года, генерал Ломновский был назначен командиром 8-го корпуса на Румынском фронте. В наступлении на Марешт, находясь в составе 4-й армии, он действовал во взаимодействии со 2-й румынской армией. К этому моменту в состав корпуса входили 14-я пехотная и 3-я Туркестанская стрелковая дивизии. В июле он перешел в наступление и нанес поражение противнику, но продолжение наступления было отменено приказом А. Ф. Керенского. В июле генерал успешно действовал в боях на Ойтузе.

С июля 1917 года П. Н. Ломновский был назначен командующим 10-й армией Западного фронта, на которую возлагалось нанесение главного удара в планируемом наступлении. Получив назначение за несколько дней до начала операции, он не успел как следует подготовить армию. 2-й Кавказский корпус отказался идти в наступление. Наступление все же было начато и даже имело некоторый тактический успех, однако потом германские войска решительной контратакой восстановили положение. Потери армии составили убитыми около 6–7 тысяч человек, в тыл же было эвакуировано около 30 тысяч раненых.

Не оставляя пост командующего армией, с 31 июля по 5 августа 1917 года генерал Ломновский временно исполнял обязанности главнокомандующего армиями Западного фронта (он сменил на этом посту арестованного генерала А. И. Деникина). В сентябре 1917 года он был снят с командования армией и переведен в резерв при штабе Киевского военного округа.

После Октябрьской революции генерал переехал на Дон и предложил свои услуги командованию Добровольческой армии. В начале 1918 года генерал Ломновский был назначен генералом М. В. Алексеевым ее представителем при гетмане Украины генерале П. П. Скоропадском. Он оставался на этом посту вплоть до занятия Киева войсками Вооруженных сил юга России (ВСЮР) в 1919 году.

После эвакуации Крыма П. Н. Ломновский находился в эмиграции. Сначала он проживал в Софии, а затем переехал с семьей во Францию и поселился в Ницце. Он скончался 2 марта 1956 года и был похоронен на русском кладбище «Кокад».


Генералы Берхман, Кумсков, Гартман, Сутулов и другие

Георгий Эдуардович Берхман родился в 1854 году. Окончив 2-ю Московскую военную гимназию и 1-е Павловское военное училище, он был участником русско-турецкой кампании 1877–1878 годов; после окончания в 1881 году Николаевской академии Генштаба он проходил службу в Кавказском военном округе, где с 1907 по 1913 год был начальником штаба округа.

В начале Первой мировой войны генерал Г. Э. Берхман стал командиром 1-го Кавказского корпуса на Турецком фронте. После Сарыкамышской операции, зимой 1914–1915 гг., он сдал корпус и находился в распоряжении главнокомандующего Кавказской армией. В ноябре 1916 года генерала назначили командиром 40-го корпуса на Юго-Западном, а потом на Румынском фронтах.

В Добровольческой армии и в Вооруженных силах юга России (ВСЮР) Г. Э. Берхман находился в распоряжении главнокомандующего. После разгрома он эвакуировался с русской армией в Константинополь, а затем в Болгарию; в 1922 году проживал в Софии, а оттуда переехал во Францию. Там он возглавлял отделение Русского общевоинского союза (РОВС) в Марселе, где и скончался 2 февраля 1929 года. 9 марта 1930 года прах генерала Г. Э. Берхмана был перенесен на русское кладбище «Кокад» в Ницце.

* * *

Иван Петрович Кумсков родился в 1869 году на Дону, в станице Раздорской, и был сыном офицера Войска Донского. После окончания Воронежского кадетского корпуса и Михайловского артиллерийского училища он был направлен в 15-ю Донскую казачью батарею. С 1907 года он уже командовал этой, а затем 5-й Донской батареей. В 1913 году И. П. Кумсков стал полковником и командиром 20-й Донской казачьей батареи, с которой вышел на фронты Первой мировой войны. В 1915 году он командовал 8-м Донским артиллерийским дивизионом, а в 1917 году стал командиром 52-го Донского казачьего полка. Получив чин генерал-майора, во время Общедонского восстания в марте 1918 года он формировал первые казачьи батареи в Южной группе войск. При атамане П. Н. Краснове в 1918–1919 гг. генерал Кумсков был начальником артиллерийских складов и снабжения Войска Донского, а также участвовал в формировании артиллерийских частей в постоянной Донской армии. В Крыму у генерала П. Н. Врангеля он ведал обучением офицеров на артиллерийских курсах, а затем был начальником резерва Донского корпуса.

После эвакуации из Крыма генерал прибыл на остров Лемнос, где принял командование Донской офицерской батареей, куда вошли все кадры донских артиллеристов. Потом он переехал в Болгарию. В 1921 году с разрешения штаба Донского корпуса он уехал во Францию и поселился в Ницце, где и скончался 5 января 1934 года. Похоронен генерал И. П. Кумсков на кладбище «Кокад».

* * *

Гартман Борис Георгиевич родился в 1878 году. После окончания Пажеского корпуса он был выпущен в 1898 году корнетом в Лейб-гвардии Конный полк. В 1900 году он принял участие в походе против Китая, а потом в русско-японской войне. В 1908 году он окончил курс Николаевской академии Генштаба, но по собственному желанию был отчислен в строй Лейб-гвардии Конного полка. В начале Первой мировой войны Б. Г. Гартман командовал в чине полковника этим полком в Восточной Пруссии и был ранен в сражении при Каушене. Став георгиевским кавалером, в 1915 году он был произведен в генерал-майоры, а в марте 1917 года назначен начальником Курдистанского отряда в отдельном кавалерийском корпусе, действовавшим в Персии. В 1918 году генерал прибыл в Добровольческую армию, где командовал сводным отрядом из полков «Дикой» Кавказской дивизии. В 1919 году он был назначен генералом А. И. Деникиным представителем Вооруженных сил юга России (ВСЮР) в Великобритании, где и находился до 1924 года. В 1924 году вместе с семьей генерал перебрался в Бельгию и был назначен начальником 5-го отдела Русского общевоинского союза (РОВС). Фактически он возглавлял русскую колонию в Брюсселе и до конца своей жизни помогал начальнику РОВСа генералу А. П. Архангельскому. Скончался Б. Г. Гартман 29 апреля 1950 года в Ментоне после тяжелой операции. После этого он был похоронен на русском кладбище «Кокад» в Ницце.

Сутулов Александр Михайлович родился в 1880 году в станице Распопинской. Окончив Донской кадетский корпус и Николаевское кавалерийское училище, он долгие годы служил курсовым офицером в Новочеркасском, а затем в Николаевском кавалерийском училищах. В 1917 году А. М. Сутулов отбыл на фронт помощником командира 19-го Донского казачьего полка, с которым он возвратился на Дон и принял участие в организации борьбы с Красной гвардией. В 1918 году его произвели в полковники. В Донской армии он находился с мая 1918 года, был командиром 4-й казачьей бригады, а затем — 10-й Донской казачьей дивизии в 4-м Донском корпусе генерала К. К. Мамонтова. В 1919–1920 гг., став генерал-лейтенантом, он командовал 2-м (Сводным) Донским корпусом. В Русской армии генерала Н. П. Врангеля А. М. Сутулов должности не получил, оставшись в резерве. В ноябре 1920 года генерал эвакуировался из Крыма вместе с остатками армии генерала Врангеля. Сначала он проживал в Югославии, а затем, к концу Второй мировой войны, оказался с семьей в Триесте. С конца 1945 года он проживал на юге Франции.

Скончался А. М. Сутулов в доме для престарелых в Каннах 3 июля 1958 года. Старого генерала похоронили на местном кладбище «Гран-Жа», и его могила находится по соседству с захоронениями боевых генералов К. А. Туманова (умер в феврале 1933 года), К. В. Церпицкого (умер в ноябре 1906 года) и Г. М. Ванновского (умер в октябре 1943 года).

* * *

Помимо вышеназванных военачальников в Ницце похоронены генералы от инфантерии М. Р. Ерофеев, П. И. Рокасовский и К. В. Чевкин, генералы от кавалерии В. М. Безобразов и Э. К. Квитницкий, генерал от артиллерии А. Я. Фриде, генерал-лейтенанты Г. П. Бабич, В. Н. Васильев, С. С. Всеволожский, А. П. Горлов, А. Д. Лаврентьев, А. А. Левашов, А. А. Лесли, В. А. Мошнин, П. Л. Муратов, И. Д. Нилов, М. И. Пестржевский, М. К. Самойлов, А. М. Салтыков, Г. И. Тимченко-Рубан, Ф. Ф. Трепов, ДВ. Филатьев, генерал-майоры П. П. Апрелев, А. А. Бабушкин, Г. А. Барковский, А. И. Башилов, А. П. Гагарин, С. Д. Говорущенко, М. В. Грулев, Д. Н. Дуров, Н. А. Енгалычев, В. Д Иванов, Б. Г. Ингелынторм, Ф. Ф. Козин, К. К. Колен, Н. Н. Кречетов, Н. А. Кузьмин, Н. А. Кучеров, К. А. Меллер, М. Е. Нуджевский, И. Д Попов, И. Ф. Сивицкий, С. М. Трухачев, В. К. Чернышев, К. П. Шуцкий и Н. Н. Якимовский, адмиралы Н. А. Петров-Чернышин и Н. Н. Сергеев, вице-адмиралы Н. Р. Греве и В. К. Пилкин, контр-адмиралы Н. М. Григоров, И. С. Денисов, В. Д. Иенш и Н. А. Фесун, полковники Ф. И. Авдуевский, А. А. Александрович, И. К. Алексеев, К. А. Антонов, В. В. Балашев, Т. А. Балкашин, Ф. Н. Безак, В. В. Безобразов, В. И. Булгаков, С. М. Воронов, А. А. Гольгарь, В. И. Горозеев, Э. Э. Гамбс, Н. П. Доброгорский, Е. А. Ионин, П. Н. Каблуков, П. В. Картошев, A. С. Каханов, Ф. Ф. Кирдановский, С. П. Кисилев, В. Г. Колокольцов, А. П. Коцебу, И. А. Кропоткин, А. А. Куницкий, М. П. Лазарев, П. А. фон Ланг, Б. П. Лапшин, С. В. Люби, Н. К. Ляхов, Л. Ф. Макаренко, Н. П. Мартынов, В. В. Митяев, B. А. Пауллуччи, Б. Б. де Полинте, Н. Я. Поплавко, С. С. Порошин, А. А. Плутавин, М. М. Раевский, А. И. Раздеришин, A. Н. Силин, А. А. Скабертин, Б. А. Смецкой, В. К. Соколов, B. М. Туркул и Н. Н. Чеботаревский, капитаны 1-го ранга А. Н. Никифораки, В. И. Собецкий и В. А. Соллогуб.

В Каннах похоронены генерал-майоры барон П. А. Клодт фон Юргенсбург и Ф. А. Шрейбер, полковник Генерального штаба П. Э. Вильчевский, полковники А. А. Костанда и М. Л. Унгерн-Штернберг, капитан 1-го ранга К. К. Жандр.


Глава четырнадцатая Удивительная судьба генерала Ярославцева

Первая мировая война и последовавшие за ней революция и Гражданская война окончательно оторвали «русскую Ниццу» от родной почвы. К 1927 году в Ницце и близлежащих населенных пунктах оказалось около трех тысяч наших соотечественников. Многие из них, как уже говорилось, остались совершенно без средств к существованию, и им пришлось наниматься таксистами, официантами и швейцарами. В этом отношении весьма показательна судьба генерал-майора Михаила Владимировича Ярославцева, который с 1931 по 1935 год работал в Ницце простым консьержем.

Он родился в 1883 году в Тульской губернии в семье отставного капитана. После окончания Первого Московского кадетского корпуса и Александровского военного училища он служил подпоручиком в 68-м Лейб-гвардии Бородинском императора Александра III полку.

Летом 1905 года М. В. Ярославцев был отправлен в Маньчжурию для участия в Русско-японской войне. Потом вместе со своим полком он выступил на фронты Первой мировой войны, был полковым адъютантом, командовал 2-м, а с сентября 1916 года — 4-м батальоном. В боях он был ранен штыком в левую ногу и получил контузию от разорвавшегося мортирного снаряда.

С февраля 1917 года Михаил Владимирович стал подполковником, командиром 1-го батальона полка. В 1917 году уже в чине полковника он командовал 301-м Бобруйским пехотным полком. В феврале 1918 года во время наступления немецких войск он был взят в плен.

В ноябре 1918 года М. В. Ярославцев прибыл из Германии в Псковский добровольческий корпус, где занимал должности помощника командира Псковского полка, помощника начальника Западного отряда, исполняющего обязанности дежурного генерала.

С апреля 1919 года М. В. Ярославцев командовал Островским полком. Здесь он также проявил себя энергичным командиром. В мае 1919 года его полк вместе с приданным ему конно-егерским дивизионом занял Копорье, нанеся поражение двум красным полкам, отрядам моряков и курсантов.

Потом М. В. Ярославцев был назначен командиром 2-й дивизии, входившей в состав 1-го корпуса Северо-Западной армии генерала Н. Н. Юденича. После контрнаступления красных длительное время вел оборонительные бои в районе Копорья, умело маневрируя, противостоял превосходящим силам Красной армии.

24 июля 1919 года М. В. Ярославцев был произведен в генерал-майоры. Его дивизия без серьезных потерь отступил за реку Аута, где закрепилась и отбила попытки красных форсировать реку.

В октябре 1919 года во главе 2-й дивизии генерал участвовал в наступлении Северо-Западной армии на Петроград. Дивизия приняла участие в занятии Гатчины, после ожесточенных боев прорвалась к Царскому Селу и 21 октября смогла занять центр города, приступив к подготовке штурма Пулковских высот. После начала контрнаступления красных войск М. В. Ярославцев был вынужден отойти и вел оборонительные бои за Гатчину, окончательно отступив только после получения соответствующего приказа. В середине ноября, как и во время предыдущего наступления, М. В. Ярославцев отвел свою дивизию за реку Луга. После этого он принял командование вновь сформированной 3-й дивизией.

* * *

В 1921 году М. В. Ярославцев вместе с супругой Евгенией Семеновной перебрался в Польшу. Там он некоторое время находился в лагере для интернированных в Ломже под Варшавой, затем стал военным консультантом председателя Русского эвакуационного комитета Б. В. Савинкова. Через полтора года Ярославцевы переехали во Францию.

Об условиях жизни русских эмигрантов во Франции свидетельствуют документы. М. В. Ярославцев прибыл в Париж в сентябре 1923 года с беженским паспортом, выданным в Варшаве, и устроился консьержем за двести франков в месяц плюс жилье. Затем с февраля 1923 по июль 1924 года он был разнорабочим на одном из заводов. В этом же году он получил временную работу на одном из парижских вокзалов, но потом вновь вернулся на завод. Среди справок, выданных ему заводским управлением, есть временные пробелы: бывший генерал то уходил, то вновь устраивался на работу. Совершенно очевидно, что положение разнорабочего его не устраивало, но ничего другого найти не удавалось. Известно, например, что с мая 1926 года по июль 1927 года, а потом с сентября по декабрь 1927 года он трудился на заводе «Ситроен».

Этот завод был построен в Париже, в одном из районов, расположенных недалеко от Эйфелевой башни. Произошло это в годы Первой мировой войны с целью обеспечения многочисленных военных заказов. Основателем и хозяином завода был Андре Ситроен, сын богатого еврейского выходца из Одессы, по фамилии Цитрон.

Бывший российский генерал не был «летуном», просто для русских эмигрантов было очень трудно с трудоустройством, брали только на временные работы. Французы наших соотечественников за равных себе не считали. В. В. Большаков в книге «Русские березы под Парижем» пишет:

«Столбовые дворяне, родовитые князья шли в привратники, в официанты, крупье, а то и просто в рабочие. Сколько их было?»

М. В. Ярославцеву еще повезло: в 1927 году в течение трех летних месяцев он трудился шофером-механиком, благо офицерские навыки помогли — он очень хорошо знал технику.

А вот в феврале 1928 года он уже работал в книготорговой фирме «Источник» (La Source), причем в отзыве написано, что работал он на совесть. И вновь, как это происходило на предыдущих местах работы, он вскоре был вынужден уйти, чтобы искать новое место. Но такова уж была нелегкая русская эмигрантская доля — нигде надолго не оставляли. Вот что, например, писал в 1938 году один из соредакторов журнала «Часовой» бывший офицер-дроздовец Евгений Тарусский:

«Для большинства понижение социального статуса было столь резким, что некоторые офицеры стыдились сообщать иностранцам свои звания. Однажды немецкая газета с удивлением сообщила, что у крестьянина двадцать лет пробатрачил русский эмигрант, и лишь после его смерти из бумаг стало известно, что он был генералом».

Наконец, из Парижа М. В. Ярославцев переехал в Ниццу, где ему удалось получить место водителя прокатных автомобилей, а в 1931–1935 гг. он вновь был консьержем.

В. В. Большаков пишет:

«Памятка русской колонии в Ницце» с дежурным оптимизмом встречала вновь прибывших: «Нигде в Европе русскому бедняку не живется так хорошо, как в Ницце. Кто не калека и не совсем еще износился в физическом смысле, тот здесь найдет себе работу или занятие… Кто устраивается в шоферы, кто в «кухонные мужики», кто в агенты комиссионных контор, кто возит в колясочке больного… Что касается до женского труда, то спрос на него буквально неограничен. В Ницце нет, кажется, ни одного обывателя, который бы не мечтал иметь русскую прислугу. А кто к такого рода работе не привык, для того всегда готово место к детям, правда, преимущественно к маленьким, или работа по части рукоделий».

* * *

В 1932 году Михаил Владимирович стал вдовцом. Его жена Евгения Семеновна умерла и была похоронена на местном православном кладбище «Кокад».

В это сложное время бывший генерал под влиянием пережитого много думал о своей жизни и постепенно углубился в вопросы религии. Глубоко переживая смерть супруги, он начал готовиться к священнослужению. Решив, что именно в этом заключается теперь смысл его жизни, М. В. Ярославцев переехал в Болгарию, где окончил Пастырско-богословское училище при монастыре Святого Кирика. Потом он учился на богословском факультете Софийского университета (в те годы Балканские страны стали средоточием русской интеллектуальной элиты).

С апреля 1937 года Михаил Владимирович стал диаконом, а потом иереем в юрисдикции Константинопольского Патриархата, находившегося в подчинении митрополита Евлогия (Георгиевского). Во французском удостоверении личности, выданном М. В. Ярославцеву в префектуре департамента Приморские Альпы, в графе «Профессия» можно прочитать: «Кюре православной церкви» (Curé de l'Eglise Orthodoxe).

В это время на далеких марокканских землях французские власти активно занимались разработкой месторождений полезных ископаемых. В одной из провинций, в самой пустынной части страны, начал строиться фосфатный завод. В связи с этим французы стали охотно предоставлять рабочие места русским эмигрантам. Многие из числа бывших офицеров, знакомых с топографией, владевшие инженерными навыками, да и просто отставные легионеры или отчаявшиеся искать счастья в Европе люди, приезжали на работу в городок Курибгу. В этом районе разработка фосфатов велась с 1922 года. Само месторождение имело площадь около 4000 кв. км, содержание минерала в породе было высокое — в среднем около 75 %. Таким образом, тут образовалась небольшая русская община со своим православным приходом.

Так с 1937 года М. В. Ярославцев стал настоятелем Свято-Троицкого храма города Курибга в Марокко.

Церковь эта была перестроена в 1930 году из барака, где до этого проводились католические службы (французы построили себе новый, более вместительный храм, а старый отдали русским). Михаил Владимирович стал духовным пастырем русских рабочих, трудившихся на фосфатном предприятии.

3 апреля 1940 года он был пострижен в монашество с именем Митрофан. Перейдя в юрисдикцию Московского Патриархата, он с мая 1949 года был архимандритом Русской православной церкви, а с 27 апреля 1952 года — настоятелем Воскресенского храма в Рабате. Это место Михаил Владимирович занял после смерти первого рабатского пастыря отца Васонофия.

Отец Митрофан отличался оригинальным складом ума, много размышлял о современных задачах богословия, имел желание написать книгу и изложить в ней свои мысли. В приходском архиве сохранилось пять больших тетрадей с записями батюшки.

В качестве иллюстрации можно привести одну из цитат, характеризующую взгляды священника на решение национального вопроса и политического устройства в свете христианской веры:

«Я всегда был, есть и буду русским, любящим свою Родину во всяком ее состоянии, больном и здоровом, оставаясь в то же время лояльным к Франции, в коей прожил тридцать лет. Режим любой страны меня не касается, как служителя Христовой Церкви, живущей при любом образе правления и воюющей лишь на грех, и прежде всего в самом себе».

* * *

Уехав для пастырского служения в Африку, бывший генерал не утратил связей с русской колонией в Ницце. Об этом свидетельствуют многочисленные письма и открытки. Среди архивных документов имеется даже удостоверение «Национальной ассоциации боевых товарищей» (Association nationale des camarades de combat), которое говорит о том, что М. В. Ярославцев продолжал состоять активным членом этой ветеранской организации в Ницце.

Умер М. В. Ярославцев в Рабате 28 января 1954 года. Его похоронили в православной часовне на городском христианском кладбище «Рах» в Рабате.


Глава пятнадцатая Министры, депутаты и предводители дворянства

Помимо русских офицеров всех рангов, массовая эмиграция, последовавшая вслед за революцией и Гражданской войной, привела на Лазурный Берег Франции немало высокопоставленных гражданских лиц, в частности министров, депутатов и предводителей дворянства. Наиболее известными из них были председатель Совета министров А. Ф. Трепов, министр и депутат Государственной думы граф А. А. Бобринский, член Государственного совета и Обер-прокурор Священного Синода А. Н. Волжин, князь и уездный предводитель дворянства Д. Д. Оболенский, депутат Государственной думы М. Н. Бардыгин и др. Все они похоронены на русском кладбище «Кокад» в Ницце.


Трепов Александр Федорович

Александр Федорович Трепов родился 18 сентября 1862 года в Петербурге в дворянской семье и был младшим из четырех сыновей петербургского градоначальника Ф. Ф. Трепова, известного таинственно возникшим значительным состоянием, а также тем, что он, по слухам, был не только преданным слугой, но и незаконнорожденным братом императора Александра И.

Ф. Ф. Трепов был приговорен террористами-народниками к смерти. В него стреляла Вера Засулич, и ее последующее оправдание судом присяжных послужило причиной стойкой ненависти Александра Федоровича Трепова и всех его братьев к террористам, основой их убежденного монархизма.

После окончания в Петербурге Пажеского корпуса А. Ф. Трепов с 1880 по 1889 год служил в лейб-гвардии, а потом вышел в отставку в чине поручика и стал помощником статс-секретаря Государственного совета. В 1889–1898 годах он был предводителем дворянства в Переяславском уезде Полтавской губернии. С 1896 года он был причислен к Государственной канцелярии, а с 1899 года считался помощником статс-секретаря Государственного совета, оставаясь чиновником по особым поручениям при Министерстве внутренних дел.

В феврале 1905 года А. Ф. Трепов вошел в комиссию министра внутренних дел А. Г. Булыгина для разработки проекта по созданию представительного учреждения. В январе 1914 года он уже был членом Государственного совета.

С началом Первой мировой войны А. Ф. Трепов был введен в состав Особого совещания по обороне, созданного для руководства экономической жизнью страны и осуществления контроля за финансированием около пяти тысяч предприятий, работавших на оборону.

С октября 1915 года он стал министром путей сообщения и конкурентом графа В. Н. Коковцова на пост председателя Совета министров. А. Ф. Трепов присутствовал на всех правительственных совещаниях. Как министр путей сообщения он был в курсе всех проблем, которые решались на высшем административном уровне.

Главный священник русской армии и флота Г. И. Шавельский вспоминает:

«Его назначение удивило… Кроме того, что Трепов, подобно каждому другому гражданину, иногда ездил по железной дороге, он к государственным путям сообщения не имел никакого другого отношения. В Государственном совете, членом которого он состоял, он слыл молчальником. В своей предшествующей деятельности ничем особенным он не выделялся. И, однако, став министром путей сообщения, он скоро заставил заговорить о себе».

Окружающих А. Ф. Трепов поражал быстротой своего ума, а также чрезвычайно глубоким пониманием дела, которое раньше ему не было известно. «Трепов честен, умен, трудолюбив, энергичен и патриот», — писал о нем французский посол М. Палеолог.

С декабря 1915 по май 1916 года А. Ф. Трепов стал председателем «совещания пяти министров», созданного для решения особо острых социальных проблем, главной из которых была продовольственная. На этом посту он пытался организовать координацию действий всех «особых совещаний», обеспечивавших население предметами первой необходимости, но безуспешно. Не прошло и года, как совещание было ликвидировано по представлению тогдашнего председателя Совета министров Б. В. Штюрмера.

Однако 10 ноября 1916 года А. Ф. Трепов сменил Б. В. Штюрмера на посту председателя Совета министров. Выбор царя временно пал на него, поскольку альтернативной кандидатурой был либерально мыслящий и потому популярный в обществе морской министр И. Г. Григорович. Сразу после своего назначения А. Ф. Трепов нанес визит председателю Думы М. В. Родзянко, заявив, что «намерен сотрудничать с Думой».

Премьерство А. Ф. Трепова любопытно тем, что правительство возглавил вменяемый человек и сильный противник императорского фаворита Г. Е. Распутина. Отправление старца Григория в Сибирь, подальше от двора и царской четы, было одной из его главных целей. Однако планы Николая II были совершенно иными: он намеревался руками А. Ф. Трепова закрыть Думу на так называемую «новогоднюю сессию», а потом вывести этого противника своего фаворита из правительства.

После убийства Г. Е. Распутина Николай II назначил министром внутренних дел распутинского ставленника А. Д. Протопопова. Это было расценено прогрессивной буржуазией как вызов всему общественному мнению. В знак протеста А. Ф. Трепов и его союзники в Совете министров вышли 27 декабря в отставку.

После 9 января 1917 года в столице распространились слухи о возвращении А. Ф. Трепова на пост премьера, но революция «поставила крест» на этих планах.

После захвата власти большевиками А. Ф. Трепов некоторое время жил в Петрограде. В июле 1918 года он был арестован, но затем освобожден. После этого ему удалось нелегально перебраться в Финляндию, где он стал во главе Русского комитета, который ставил своей целью восстановление монархии в России. Известно, например, что он одним из первых выступил с идеей воспользоваться помощью Финляндии для захвата Петрограда, а в качестве компенсации отдать финнам Восточную Карелию и Кольский полуостров.

После того как этот план провалился, А. Ф. Трепов, слывший германофилом, уехал в Германию. После революции в Германии он перебрался в Париж и стал там одним из руководителей монархического движения: он был членом Высшего монархического совета (руководящего органа русских монархистов в эмиграции), одним из инициаторов созыва Российского зарубежного съезда в Париже в 1926 году.

Умер Александр Федорович в Ницце 10 ноября 1928 года в возрасте шестидесяти шести лет.


Бобринский Алексей Александрович

Алексей Александрович Бобринский родился в 1852 году, и был он из дворян, графского рода Бобринских, а еще точнее — праправнуком императрицы Екатерины II и графа Г. Г. Орлова (правнуком их побочного сына Алексея Григорьевича Бобринского, считавшегося сыном камердинера императрицы В. А. Шкурина и возведенного в графское достоинство своим сводным братом императором Павлом I указом от 12 ноября 1796 года).

Отцом Алексея был Александр Алексеевич Бобринский, в 1861–1864 гг. губернатор Санкт-Петербургской губернии, а матерью — его жена Софья Андреевна Шувалова.

В 1870–1872 гг. А. А. Бобринский учился на юридическом факультете Санкт-Петербургского университета, но, не окончив курса, поступил на государственную службу в канцелярию Комитета министров.

В 1878–1898 гг. он был сначала уездным предводителем дворянства, затем — исполняющим обязанности губернского предводителя дворянства, а затем — предводителем дворянства Санкт-Петербургской губернии.

А. А. Бобринский стал не только выдающимся государственным и общественным деятелем, но и известным ученым. В молодости он увлекся историей и археологией и в этом деле достиг впечатляющих успехов. Будучи еще и известным коллекционером, он лично проводил раскопки, в основном близ Керчи и в Киевской губернии. Обследовав около тысячи курганов (Алексей Александрович был энтузиастом изучения обрядовых могил, которые еще называют майданами или степными украинскими пирамидами), он собрал уникальную коллекцию старинной бронзы, часть которой была им передана Московскому обществу естествознания и Киевскому музею древностей. Известно также, что именно он нашел уникальный золотой скифский гребень, который сейчас хранится в Эрмитаже.

Результаты раскопок были им опубликованы. А. А. Бобринский также напечатал ряд работ о доисторической, классической и русской археологии. Его научные труды содержат в себе богатейший археологический материал и до сих пор остаются настольными книгами археологов.

Помимо этого, говоря сегодняшним языком, А. А. Бобринский вел большую общественную работу: он состоял в комитете по организации Исторического музея в Москве, был вице-президентом комитета по устройству Музея изящных искусств (ныне ГМИИ имени А. С. Пушкина), являлся президентом Императорской археологической комиссии, членом различных зарубежных археологических обществ, членом Комитета по изучению Средней и Восточной Азии.

В 1889 году А. А. Бобринский был избран вице-президентом Академии художеств. В 1893–1896 годах он занимал видные посты по Ведомству сиротских заведений императрицы Марии Федоровны, с 1896 года стал сенатором, а в 1906–1912 годах был председателем Совета объединенного дворянского общества.

Будучи крупным собственником, А. А. Бобринский по состоянию на 1912 год владел 52 000 десятин родовых земель в Киевской, Курской, Орловской, Симбирской, Таврической и Тульской губерниях, домами в Санкт-Петербурге, Москве, Харькове, пятью сахарными заводами, двумя винокуренными заводами, двумя мельницами. Как видим, он был еще и видным деятелем финансового и торгово-промышленного мира.

Желая стать еще и политиком, А. А. Бобринский баллотировался в 1-ю Государственную думу, но это закончилось для него неудачно. Перед выборами во 2-ю Госдуму он примкнул к партии правых, от которых выдвигался в Санкт-Петербурге, но тоже без особого успеха. Прошел он только в 3-ю Государственную думу по Киевской губернии.

В Государственной думе А. А. Бобринский принадлежал к фракции правых (был заместителем председателя фракции), часто выступал по вопросам истории и археологии. Кроме того, будучи депутатом, он не оставлял без внимания бюджетные и общеполитические вопросы, остро критиковал политику премьер-министра П. А. Столыпина, при котором, по мнению правых, «чиновная Россия изолгалась», молодежь была «развращена левой печатью, власти расшатаны политиканством и позорной игрой в парламентаризм, значение Государственного совета умалено, православие уничтожено».

Свои впечатления от работы в Государственной думе А. А. Бобринский выразил так:

«Это организм болтающий, и только. Настоящих работников очень мало… В Государственной Думе нет времени для усидчивой работы, потому что все время приходится посвящать на внутренний междоусобный бой».

1 января 1912 года А. А. Бобринский был назначен членом Государственного совета, в связи с чем сложил с себя обязанности депутата Госдумы. В Государственном совете он также принадлежал к группе правых, а в 1915 году стал председателем этой группы.

Что представлял собой этот «совет старцев», ясно из следующей эпиграммы А. А. Бобринского:

«Государственный Совет — интересный винегрет:
Мало ягод недозрелых, больше старцев переспелых
Да десятка два вождей из министров прежних дней.
Заседаем очень пышно, сзади ничего не слышно,
И бюджет плетем спеша лишь шесть месяцев спустя».

С 1914 года А. А. Бобринский был председателем Совета Русско-английского банка, с 28 января по 8 апреля 1916 года — председателем Особого совещания, образованного для реализации мероприятий, направленных на укрепление народной трезвости при Министерстве внутренних дел. С 25 марта по 21 июля 1916 года он был заместителем министра внутренних дел, с 21 июля по 14 ноября 1916 года — министром земледелия. Одновременно с постом министра он получил чин обер-гофмейстера.[31]

А. А. Бобринский был женат на Надежде Половцовой, дочери организатора Русского исторического общества, бывшего государственного секретаря Александра Александровича Половцова.

К Октябрьской революции А. А. Бобринский отнесся критически. В 1918 году он переехал в Киев и вошел там в монархический «Совет государственного объединения России», объединявший в период Гражданской войны российских помещиков и буржуазию, боровшихся за свержение советской власти. В этот Совет входили по пять представителей от Государственной думы, Государственного совета, земств, городского самоуправления, торгово-промышленных, церковных и академических кругов, землевладельцев и финансистов — всего 45 человек. Председателем Совета был барон В. В. Меллер-Закомельский, видную роль в нем играли П. Н. Милюков, А. В. Кривошеин и др. «Совет государственного объединения России» поддерживал А. И. Деникина и распался в апреле 1919 года после эвакуации французских войск из Одессы.

В 1919 году Бобринские уехали из России и стали жить в эмиграции.

Через год жена А. А. Бобринского Надежда Александровна умерла. От их брака остались три дочери — Екатерина (она умрет в Ницце в 1954 году), Домна и Софья (они умрут в Париже соответственно в 1956 году и в 1949 году), а также сын Алексей (он умрет в Лондоне в 1971 году).

Кстати сказать, Софья Алексеевна, родившаяся в 1887 году, вошла в историю как одна из первых в России женщин-автомобилисток и летчиц. В частности, она была членом Императорского российского автомобильного общества (ИРАО) и единственной женщиной среди участников автопробега 1910 года по маршруту Санкт-Петербург — Псков — Киев — Гомель — Москва — Тверь — Санкт-Петербург протяженностью 3200 км. Летную подготовку она прошла в 1911 году в Париже и в июне 1914 года получила удостоверение летчицы (авиатриссы, как их тогда называли), но ее ходатайство о назначении в военную авиацию было отклонено. После этого упрямая женщина ушла на фронт сестрой милосердил. Тогда же она развелась со своим первым мужем, князем С. А. Долгоруким, флигель-адъютантом и полковником Лейб-гвардии Конного полка. Вторым ее мужем стал князь П. П. Волконский, которого она в 1921 году вызволила из тюрьмы и переправила в Лондон. В эмиграции она работала водителем такси, а ее муж подрабатывал переводами.

В 1920 году А. А. Бобринский вновь женился — на этот раз на Раисе Петровне Новиковой. Вскоре у них родился сын Николай. Позднее тот рассказывал:

«Я родился на юге Франции в 1921 году. Мой отец, Алексей Александрович Бобринской, был очень пожилой человек. Он меня родил, когда ему было почти семьдесят лет. Это было его последнее усилие, как тогда многие смеялись. Мой папаша родился в 1852 году. Неплохо? Больше 150 лет назад! Он был известный археолог. Это его всегда интересовало. Они еще до революции в Италии копались — он был приглашен в Помпею на раскопки. В память тех дней отец звал меня Помпик».

Скончался А. А. Бобринский в Грассе 2 сентября 1927 года и был похоронен на русском кладбище «Кокад» в Ницце.


Волжин Александр Николаевич

Александр Николаевич Волжин родился в 1860 году в селе Берёза Дмитриевского уезда Курской губернии и был сыном отставного штаб-ротмистра, предводителя уездного дворянства Николая Николаевича Волжина и Елизаветы Павловны Логофет.

Митрополит Евлогий (в миру — Василий Семенович Георгиевский) в своих «Воспоминаниях» характеризует его так:

«А. Н. Волжин, женатый на Долгоруковой, большой помещик, человек недалекий, разыгрывал вельможу, стараясь выдержать стиль древнерусского воеводы. У себя в[32] усадьбе он носил вычурные кафтаны, сафьяновые сапоги… и, по-видимому, хотел производить впечатление боярина в своей вотчине».

После окончания гимназического и университетского курса в Императорском лицее цесаревича Николая А. Н. Волжин с 1889 года начал служить в Министерстве внутренних дел, а с 1904 года он стал губернатором в Седлецкой и Холмской губерниях (на территории современной Польши).

Митрополит Евлогий, бывший в то время епископом Холмским, рассказывает:

«Наша губерния стала модной, пост холмского губернатора считался «на виду», и кандидатура Волжина, имевшего большие связи в Петербурге, взяла верх.

С новым губернатором очень скоро начались трения.

Прежде чем пришло официальное назначение, Волжину было поручено заняться постройкой зданий губернаторского дома, губернского управления, губернской управы и проч. Я пользовался еще в то время в Холме неоспоримым авторитетом, и Волжин приехал посовещаться со мной о том, где в Холме строить губернские учреждения. Намечено было два места: одно — неподалеку от собора, на скате холма к равнине; другое — на противоположном конце города, рядом с казармами, в неприглядной, болотистой низине. Я стоял за первое. Волжин — за второе. На стороне он не скрывал и мотивов своего выбора: «Возле собора — влияние архиерея, попов, а тут мы — в отдалении, тут новую жизнь мы и начнем». Он волновался и высказывал опасения, что я не сдам позиции и поеду в Петербург жаловаться. Это первое столкновение обнаружило уклон нового губернатора к соперничеству со мной.

Наконец состоялось официальное его назначение. Впредь до переезда в новый губернаторский дом Волжин поселился в мещанском домике, разукрасив комнаты в русском стиле всевозможными блюдами, вышивками… Завел большую книгу для посетителей с заголовком «Первый Холмский Губернатор».

Скоро я понял, что мне будет с ним трудно…

Его соперничество со мною принимало иногда нелепые формы. Так, например, он не мог примириться с тем, что я (когда не участвую в богослужении) стою в соборе среди народа на особом месте: на возвышении, справа, у переднего столба. Этот обычай отводить архиерею в храме особое место — древний. Его смысл в том, чтобы епископ видел все, что в храме делается, и сам был примером для народа, как себя во время службы держать, как и когда класть поклоны, креститься. Волжин выразил желание тоже стоять на возвышении: «Надо, чтобы и губернатора все видели. Я вынужден в камергерском мундире через тулупы пробиваться; мне необходимо возвышение — и чтобы впереди вас. Вы ничего не имеете против?» «Что ж, делайте, если хотите», — ответил я. «В таком случае я дам распоряжение губернскому архитектору». И вот воздвигли сооружение: помост, перегородки вроде частокола… — с кадилом духовенству и не пройти. Я указал инженеру на это неудобство. Волжин рассердился, но сооружение приказал разобрать; проезжая как-то раз мимо пожарного депо, я увидал, что оно там валяется на дворе. Этим дело не кончилось. Волжин все же написал об этом в Петербург. Потом Государственный секретарь Крыжановский меня спросил: «Что это у вас за трения с губернатором?»… Узнав, в чем дело, он рассмеялся.

Как-то раз Волжин, во время богослужения в наш храмовой праздник, вошел в алтарь; увидав, что я сижу, он уселся тоже. Архиепископ Антоний Волынский, находившийся в алтаре, сделал ему замечание: «Светским лицам в алтаре нельзя сидеть».

Недоволен был Волжин и недостаточной почтительностью к нему духовенства в губернии. «Они у вас распущены — дисциплины нет… дисциплины нет… Вы слишком добры», — жаловался он, когда кто-то на станции ему поклонился без особой почтительности. «Я не могу циркуляры об этом писать», — заметил я.

Волжин был полной противоположностью того управителя губернии, который, согласно монархической идеологии, должен был олицетворять в представлении народа «посланца Царя». Холмский народ воспринял административную реформу почти религиозно, готов был признать в губернаторе царского делегата — и какое разочарование для всех! А мне было за него перед народом стыдно».

Русская церковь в Ницце (собор Святого Николая)

Столь болезненно-ревностное отношение епископа к губернатору (тем более любящему дисциплину и порядок) понятно, так что не следует воспринимать свидетельства Евлогия (Георгиевского) буквально. О причинах серьезного конфликта А. Н. Волжина с отдельными представителями Русской церкви мы еще расскажем ниже, а пока же отметим, что человек, за которого Евлогию было «перед народом стыдно», с мая 1914 года стал гофмейстером, с июля 1914 года — директором Департамента общих дел МВД и членом Государственного совета.

С сентября 1915 года по апрель 1916 года А. Н. Волжин был обер-прокурором Священного Синода, то есть «высшего органа управления Русской православной церкви в период между Архиерейскими Соборами». Должность эта при Синоде была учреждена в 1722 году для того, чтобы, по выражению Петра I, там имелось «око царево и стряпчий о делах государственных». С этой целью обер-прокурор имел свою канцелярию и обязан был находиться на заседаниях Синода. Постепенно роль обер-прокурора все более и более усиливались, ибо он имел право непосредственного доклада о делах Синода верховной власти, то есть императору.

Надо сказать, что А. Н. Волжин вступил в эту должность в непростое время. Дело в том, что в 1912 году политическая ситуация вокруг Синода значительно обострилась, что было связано с вторжением фаворита императора Г. Е. Распутина в дела церковного управления. Благодаря ему в 1914 году митрополит Владимир был переведен в Киев, а назначенный вместо него митрополит Питирим (в миру — Павел Васильевич Окнов) был болезненно воспринят в церковной иерархии и в обществе, которое объявило его «распутинцем».

Приход А. Н. Волжина на эту должность был воспринят неоднозначно. По этому поводу заместитель обер-прокурора Священного Синода князь Н. Д. Жевахов в своих «Воспоминаниях» пишет:

«Я мало знал А. Н. Волжина… Мнения о нем были различны, и я не прислушивался к ним. Однако мои друзья предостерегали меня от излишней доверчивости к нему и называли его неискренним. Этого рода предостережения были обычными, и я настолько уже привык к ним, что не придавал им значения, а после своего свидания с новым обер-прокурором находил их даже неосновательными. А. Н. Волжин очаровал меня своею любезностью и именно теми качествами, какие за ним отрицались… Он проявил в отношении меня, с которым был очень мало знаком, столько доверия и искренности, что заподозрить его в лицемерии я никак не мог».

Будучи человеком очень честным, А. Н. Волжин тут же вступил в конфликт с митрополитом Питиримом. Г. И. Шавельский в своих «Воспоминаниях последнего протопресвитера Русской армии и флота» рассказывает об этом следующее:

«Обер-прокурором Священного Синода, на место Самарина, был назначен гофмейстер Александр Николаевич Волжин, занимавший должность директора Департамента общих дел Министерства внутренних дел. В состав нового Синода, кроме митрополитов и архиереев, по предложению обер-прокурора были включены два протопресвитера:[33] придворный — А. А. Дёрнов и военный — я…

Начало новой синодальной сессии совпадало с рядом крупных перемен в иерархии русской церкви. Умер Киевский митрополит Флавиан; на его место 23 ноября 1915 года был переведен Петроградский митрополит Владимир; на Петроградскую кафедру был назначен… архиепископ Питирим… Каждое из этих назначений требует особых пояснений.

Перевод первенствующего члена Священного Синода Петроградского митрополита на Киевскую кафедру был фактом небывалым в истории русской церкви. Его не могли понимать иначе, как опалу. Так и было на самом деле…

Не менее сенсационным было назначение архиепископа Питирима… на Петроградскую митрополичью кафедру.

В ряду русских иерархов того времени архиепископ Питирим являлся совершенно бесцветною личностью. Не выделялся он среди них ни ученостью, ни благочестием, ни особой деятельностью, ни вообще какими-либо дарованиями или заслугами. Будучи еще молодым монахом, он приглянулся В. К. Саблеру. Рассказывали, что митрополит Питирим в молодости отличался миловидностью, вкрадчивостью и очень театрально служил.

Эти качества будто бы и расположили к нему Саблера. С этого времени и понеслась головокружительно вперед его карьера. Он быстро достигает должности ректора Петербургской Духовной семинарии, потом викария Черниговской епархии, затем епископа Тульского и архиепископа Курского. Открытие мощей Святителя Иосафа в Белгороде в сентябре 1911 года повернуло на некоторое время в другую сторону служебное счастье Питирима. Торжества вследствие плохой организации прошли нескладно. Виновным в этом признали архиепископа Питирима, и В. К. Саблер, в то время бывший обер-прокурором, сразу переменил милость на гнев. Архиепископ Питирим с богатой и знатной Курской кафедры был переброшен на захудалую и захолустную Владикавказскую кафедру. Потеряв одного покровителя, архиепископ Питирим стал искать другого и скоро нашел его в лице всесильного тогда Григория Ефимовича Распутина. Новый покровитель оказался надежным. Карьера архиепископа Питирима снова понеслась в гору…

Назначение Питирима произвело в церковных кругах не меньшую сенсацию, чем перевод Владимира. Естественным кандидатом на Петроградскую митрополичью кафедру считался Харьковский архиепископ Антоний. За ним шли архиепископы: Сергий Финляндский, Арсений Новгородский, Тихон Литовский, Агафангел Ярославский и ряд других архиепископов, более заслуженных, достойных и чтимых, чем только что выведенный Распутиным из опалы архиепископ Питирим. Знавших подоплеку этого назначения оно возмутило, не знавших оно удивило.

Собственно говоря, Питирим вступил на Петроградскую митрополичью кафедру в такую пору своей жизни, когда внешние качества, как красивая наружность, которыми он раньше кой-кого очаровывал, теперь с годами исчезли, а высоких духовных качеств, которые теперь были бы очень нелишними для его высокого сана, ему не удалось воспитать. Сейчас он представлял собой довольно невзрачного, слащавого, льстивого и лживого старика. Несмотря на свои пятьдесят восемь лет, он выглядел стариком. Бегающие, никогда не смотревшие на собеседника глаза, борода мочалкой, вкрадчивый, как бы заискивающий голос при небольшом росте и оригинальной походке делали его фигуру скорее жалкой, чем величественной и, безусловно, несимпатичной. И, однако, за последние два царствования ни один из митрополитов не был так близок к царской семье и столь влиятелен в делах, как митрополит Питирим. В то время как прежние митрополиты удостаивались бывать в царской семье два-три раза в год, митрополит Питирим бывал почти каждую неделю, мог бывать, когда только ему хотелось…

Новый обер-прокурор Священного Синода А. Н. Волжин, знавший секрет быстрого возвышения Питирима, сразу стал решительным его противником. Первая встреча их была сухо-официальной. Дальнейшее обострение отношений между обер-прокурором и митрополитом шло само собою, по мере того как выявлял себя митрополит и узнавал митрополита обер-прокурор. Надо добавить, что скорейшему обострению между ними отношений… очень усердно помогал Тверской архиепископ Серафим. У последнего еще теплилась надежда: провалить и свалить Питирима, а потом занять его место… И личные, и служебные качества митрополита Питирима давали богатый материал для полного дискредитирования его в глазах честного А. Н. Волжина. Скоро обер-прокурор возненавидел митрополита и дрожал при одной мысли о совместной службе с ним…

Началась неравная борьба, так как боровшиеся пользовались разными приемами и средствами, причем было бы более естественно и для Церкви менее печально, если бы обер-прокурор и митрополит в выборе приемов и средств поменялись ролями. А. Н. Волжин шел прямым путем: с фактами в руках он разоблачал перед Государем фальшь митрополита, называя его лжецом и обманщиком, митрополиту в глаза говорил правду. Митрополит в Синоде молчал, с обер-прокурором был вежлив, даже почтителен; в Царском же, беседуя с Императрицей, не стесняясь, аттестовал обер-прокурора и его действия с выгодной для себя стороны…

Борьба закончилась победой митрополита Питирима и увольнением А. Н. Волжина от обер-прокурорской должности».

Дни Российской империи к тому времени уже были сочтены. После Февральской революции А. Н. Волжин выехал на юг страны, а в марте 1918 года эмигрировал. Сначала он жил на Мальте, потом — в Италии и Баварии. В 1921 году он был рекомендован для участия в Русском зарубежном церковном соборе в Сремских Карловцах (Югославия). Последние годы жизни Александр Николаевич провел в Ницце, где он и скончался 2 января 1933 года.


Оболенский Дмитрий Дмитриевич и другие французские Оболенские

Дмитрий Дмитриевич Оболенский родился в 1844 году в Москве и был сыном князя Дмитрия Николаевича Оболенского и Елизаветы Ивановны Бибиковой, хорошей знакомой А. Н. Толстого.

В 1861 году ДД. Оболенский поступил на юридический факультет Московского университета. При этом он стал ухаживать за сестрой Софьи Андреевны Толстой[34] Елизаветой и бывать в московском доме Берсов. В декабре 1864 года Л. Н. Толстой, находившийся в то время в Москве, писал жене в Ясную Поляну:

«К обеду пришел Оболенский, и я все не могу разобрать, к кому он возгорелся любовью, только что-то есть, и он очень милый мальчик, деликатный и скромный, а это уж большое качество».

Софья Андреевна, сожалея по поводу увлечения Дмитрия Дмитриевича Елизаветой, ответила мужу в письме 5 декабря:

«Лучше бы маленький Оболенский за Таней ухаживал, та ему скорее парочка, а Лиза такая серьезная, да и старше его. Зови его к нам, если он милый».

В 1909 году в Международном Толстовском альманахе были опубликованы «Отрывки из личных воспоминаний» Д. Д. Оболенского, в которых он так вспоминает о своей дружбе с Львом Николаевичем:

«Я стал часто посещать графа, а затем иногда осенью ездил с ним на охоту и в отъезжее поле. Чудное время я проводил тогда!»

Университетские занятия и увлечение охотой Д. Д. Оболенский совмещал с написанием уставных грамот крестьянам в трех имениях Богородицкого, Ефремовского и Веневского уездов под руководством князя В. А. Черкасского, жившего в своем имении Пригори, организовавшего кружки помещиков для обсуждения крестьянского вопроса и составившего проект освобождения крестьян от крепостной зависимости.

В эти годы Д. Д. Оболенский уже занимал должность председателя земского собрания в Ефремове.

В конце февраля 1866 года Д. Д. Оболенский был приглашен на чтение глав романа «Война и мир», которое состоялось в Москве на квартире Л. Н. Толстого на Большой Дмитровке. Оболенский вспоминал об этом периоде:

«Особенно часто приходилось мне беседовать со Львом Николаевичем, когда он писал роман «Война и мир». Мои деды делали кампанию 1812 года и последующих годов. Моя мать, урожденная Бибикова, была племянницей братьев Бибиковых — адъютантов князя Кутузова, который был женат на сестре А. И. Бибикова — усмирителя Пугачева. Так что многое у нас в доме было известно из первых рук. И, будучи ребенком, я много слышал от деда Бибикова рассказов, а потом уже студентом многое передавал Льву Николаевичу. Но я был за это и богато вознагражден… Лев Николаевич пригласил меня слушать знаменитый роман в его чтении».

В 70-х гг. Д. Д. Оболенский поселился в Тульской губернии, и Л. Н. Толстой довольно часто бывал в его имении Шаховское Богородицкого уезда, приезжая сюда поохотиться. Шаховское в этот период служило для охотников сборным пунктом.

Заядлый охотник и любитель лошадей, Д. Д. Оболенский впоследствии неоднократно избирался вице-президентом императорского скакового общества и Тульского рысистого общества, был редактором газеты «Охота и спорт».

После «переворота», происшедшего в его мировоззрении, Л. Н. Толстой охотиться перестал, и поездки в Шаховское прекратились. Но связи с Д. Д. Оболенским у писателя не прервались: Дмитрий Дмитриевич продолжал бывать в семье Толстых.

В декабре 1870 года Дмитрия Дмитриевича избрали предводителем дворянства Ефремовского уезда. Итогом выборов послужила организация им в Туле концерта известного пианиста Н. Г. Рубинштейна. В этот период он принимал участие в наборе рекрутов в Туле и писал о появлении взяток, чтобы избежать рекрутчины.

Личная жизнь Д. Д. Оболенского была полна несчастий. Будучи очень богатым человеком, он в русско-турецкую войну 1877–1878 гг. занялся поставкой сухарей в армию, но разорился на этом деле и был отдан под суд. Впоследствии он был оправдан, но объявлен несостоятельным должником. Дело тянулось много лет. Л. Н. Толстой хлопотал за него. В частности, в январе 1883 года он написал влиятельному журналисту А. С. Суворину письмо с просьбой помочь Д. Д. Оболенскому.

Церковь Святителя и Чудотворца Николая и Мученицы царицы Александры в Ницце

Один из сыновей Д. Д. Оболенского покончил с собой; одна из его дочерей — Елизавета — утонула в 1894 году в реке, переезжая на лошадях в полую воду и спасая своего мужа. Другая дочь умерла от ожогов, полученных ею на балу от воспламенившегося на ней легкого кисейного платья.

Л. Н. Толстой говорил, что судьба Д. Д. Оболенского, перенесшего столько несчастий, подобна судьбе героя библейской легенды Иова.

В 1884 году отец Дмитрия Дмитриевича, князь Д. Н. Оболенский, был убит своими крепостными крестьянами, и Елизавета Ивановна вторично вышла замуж за барона В. М. Менгдена.

В 1890 году Д. Д. Оболенский стал статским советником и шталмейстером двора императора Александра II. При этом он был известным публицистом и мемуаристом.

В 1923 году Д. Д. Оболенский эмигрировал во Францию. За границей он стал членом русской секции борьбы против III Интернационала, переводчиком при английской военной миссии. Одной из самых известных его книг стали «Университетские воспоминания студента выпуска 1865 года», изданные в Париже в 1930 году.

Умер он в Ницце 5 апреля 1931 года.

Князь Дмитрий Дмитриевич Оболенский похоронен на кладбище «Кокад» в Ницце. Рядом с ним покоится его жена княгиня Елизавета Петровна (урожденная Вырубова). Она умерла в Ницце в 1931 году.

* * *

На Лазурном Берегу жили и умерли и многие другие представители княжеского рода Оболенских. В частности, в Каннах в 1941 году умер Михаил Леонидович Оболенский, правнук тульского губернатора Петра Николаевича Оболенского. Он похоронен в Ницце на кладбище «Кокад» рядом со своей женой, княжной Анной Урусовой, умершей в 1964 году.

Также в Каннах в 1964 году умер Дмитрий Александрович Оболенский, бывший городищенский уездный (Пензенской губернии) предводитель дворянства, сын действительного тайного советника А. Д. Оболенского.

В 1987 году в Ницце умер Лев Владимирович Оболенский, сын председателя Таврической губернской земской управы В. А. Оболенского, эмигрировавшего в 1920 году, и уроженки Санкт-Петербурга О. В. Винберг, основательницы Покровского женского монастыря в Бюсси-ан-От (Бургундия). В Ницце же в 1993 году умерла и жена Л. В. Оболенского Елизавета.

В 1933 году в Ницце умер Николай Николаевич Оболенский, родившийся в 1861 году и женатый на графине Ольге Тулуз-Лотрек. Тут же в 1930 году умер их сын А. Н. Оболенский.

Еще один Николай Николаевич Оболенский, сын умершего в Париже бывшего губернатора Н. Л. Оболенского и кавалер французского Военного Креста, умер в Ницце в 1993 году. Здесь же в 1979 году умерла и его жена Елизавета Демидова.

В 1964 году в Ницце умер Сергей Александрович Оболенский, а в 1975 году — его жена графиня Екатерина Уварова.

Также во Франции в 1979 году умер и князь Николай Александрович Оболенский, сын бывшего градоначальника Санкт-Петербурга и дочери Светлейшего князя Дадиани-Мингрельского, крестник императрицы Марии Федоровны и Великого князя Константина Константиновича. После революции 1917 года его семья эмигрировала в Финляндию, затем переехала в Ниццу, позже в Париж. После смерти отца, совпавшей с временной утратой средств к существованию, Н. А. Оболенский в 1924 году совершил неудачную попытку самоубийства, однако к концу 30-х гг. его дела наладились. Благодаря доходу от приобретенной в Ницце недвижимости Н. А. Оболенский стал жить значительно лучше большинства эмигрантов из России. Он не утруждал себя постоянной работой; про него говорили, что он был одним из немногих русских, который мог ездить в такси, не сидя за рулем.

В 1937 году он женился на Вере Аполлоновне Макаровой, дочери бакинского вице-губернатора А. А. Макарова, семья которого эмигрировала во Францию в 1920 году. В Париже она работала сначала манекенщицей, затем секретаршей у преуспевающего парижского предпринимателя. Выйдя замуж, она приняла княжеский титул.

Эта женщина стала, пожалуй, самой знаменитой представительницей рода Оболенских, оказавшейся во Франции. В 1940 году, вскоре после оккупации Франции немцами, В. А. Оболенская вошла в один из подпольных кружков, где получила псевдоним Вики. Потом она стала генеральным секретарем ОСМ (Organisation Civile et Militaire) — одной из самых крупных и разветвленных во французском Сопротивлении организаций, занимавшейся разведывательной деятельностью и организацией побегов военнопленных. Ей было присвоено воинское звание лейтенант.

В декабре 1943 года Вики была арестована на одной из конспиративных квартир. После высадки союзников во Франции она была доставлена в Берлин и там 4 августа 1944 года гильотинирована. За заслуги перед Францией В. А. Оболенская была награждена орденом Почетного легиона, Военным крестом с пальмовой ветвью и медалью Сопротивления. На памятнике жертвам войны в Нормандии установлена мемориальная доска с именем В. А. Оболенской, а фельдмаршал английской армии Монтгомери в приказе от 6 мая 1946 года писал:

«Этим своим приказом хочу запечатлеть мое восхищение перед заслугами Веры Оболенской, которая в качестве добровольца Объединенных Наций отдала свою жизнь, дабы Европа снова могла быть свободной».

Указом Президиума Верховного Совета СССР от 18 ноября 1965 года В. А. Оболенская была посмертно награждена орденом Отечественной войны.

Под ее влиянием принял участие во французском Сопротивлении и Н. А. Оболенский. В 1944 году он был арестован немцами и помещен в концлагерь Бухенвальд, откуда его весной 1945 года освободила американская армия. Узнав о смерти жены, он постригся в монахи, а с 1963 года стал протоиереем собора Александра Невского в Париже. Он также вслед за Военным крестом и медалью Сопротивления удостоился ордена Почетного Легиона в знак признания «выполнения им неоднократных и опасных поручений в ходе подпольной борьбы с противником» и за «служение делу свободы».


Бардыгин Михаил Никифорович

Михаил Никифорович Бардыгин родился в 1864 году в семье известного егорьевского фабриканта, мецената и общественного деятеля Н. М. Бардыгина.

Его старший брат Порфирий — смышленый, подававший надежды мальчик, успешно учившийся в Академии коммерческих наук в Москве, — летом 1871 года умер от холеры. Ему было всего тринадцать лет, и мать Михаила Авдотья Феофилактовна, крестьянка из села Парфеньева и воспитанница купеческого семейства Макеевых, не смогла перенести внезапную смерть первенца и скончалась через день после получения известия о смерти сына в возрасте всего тридцати пяти лет.

С большим трудом перенес Н. М. Бардыгин свалившиеся на него несчастья. Было трудно, но жизнь продолжалась. Оправиться после тяжелейшего потрясения ему помогла Мария Владимировна Макарьева, ставшая его второй женой. Это была заботливая, добрая женщина, но отношения с пасынком не всегда складывались гладко. В юношеском дневнике Михаил называет свою новую мать «маманей», иногда — «мачехой».

В детстве Михаил часто болел, не отличался здоровьем и в последующие годы. В образовании он значительно превзошел своего отца. И это естественно, ведь тот был сыном мелкого лавочника и не имел никакого официального образования. Зато сыну он уже был в состоянии дать весьма приличное образование. В 1874–1878 гг. Михаил обучался в новой Егорьевской прогимназии (в ее открытии отец сыграл большую роль). Затем по совету учителей молодой Бардыгин был определен в Москву, в Лицей цесаревича Николая, основанный известным публицистом М. Н. Катковым.

Обучавшийся там же другой егорьевец, будущий известный художник Игорь Грабарь, вспоминает:

«Когда я был во втором классе, к нам прикомандировали старшим воспитанником первого ученика восьмого класса Мишу Бардыгина, сына егорьевского фабриканта. Он нам нравился и ласковым характером, и умением с чувством читать. Затаив дыхание, мы слушали повесть о Юрии Милославском, а затем о князе Серебряном. После того как он окончил лицей, я его никогда более не видел, хотя знал, что он удесятерил богатство отца и был одной из крупнейших фигур московского коммерческого мира до революции. Чтение вслух Бардыгина разбудило страсть к чтению… Я принялся неистово читать».

Проблемы выбора пути для Михаила Бардыгина не существовало, как для большинства детей фабрикантов. Надо было продолжать промышленное и торговое дело отца, тем более что он был единственным сыном.

В семейное дело он вступил в 1883 году, предварительно совершив поездку в Западную Европу для знакомства с достижениями промышленности. Очень быстро под руководством отца он освоил все тонкости производства, посещал ярмарки в Ирбите и Харькове, заключал выгодные контракты. Михаил был не только хорошим организатором, но и грамотным специалистом. В его кабинете стояла чертежная доска.

Сохранился один из дневников Михаила Бардыгина, который он вел с 5 ноября 1885 года по 3 февраля 1886 года. О чем только не писал юный фабрикант: слухи, ходящие по городу, грабежи на дорогах, пожары… Здесь же рассуждения о жизни, ее смысле, дружбе, первой любви… Дневник свидетельствует о литературном даре и высоких моральных качествах автора. Вот как Михаил рассуждал о социальной роли промышленника в жизни общества:

«Народна честного фабриканта глядит как на своего кормильца. Пожар, увечье, хворь, старость — сколько народа они посылают с сумою? Кому, как не капиталисту, помочь им?»

Дело Бардыгиных ширилось. В 1985 году отец и сын открыли печатное отделение, спустя четыре года построили красильную фабрику в Городце.

После кончины отца в 1901 году Михаилу досталось богатейшее наследство: механоткацкая фабрика, несколько красильных фабрик, множество торговых заведений. Для руководства этим большим хозяйством Михаил Никифорович учредил в 1909 году промышленное и торговое товарищество «Никифора Михайловича Бардыгина наследник». Основной капитал товарищества составил 7 миллионов рублей. Михаил Никифорович стал директором правления товарищества. Товарищество имело многочисленные территориальные отделения, в том числе в Петербурге, Харькове, Ташкенте, Коканде, Семипалатинске, Екатеринбурге, Томске и в Китае.

Вскоре вступил в дело старший сын Михаила, названный в честь деда Никифором. Дело ширилось. Торговые обороты товарищества возросли до 18 миллионов рублей в год, что дало возможность М. Н. Бардыгину приобрести большую часть паев прядильно-ткацкой фабрики товарищества «Павла Малютина сыновья» в селе Раменском Московской губернии (ныне — город Раменское).

Михаил Никифорович был членом совета «Московского купеческого банка», членом правления «Российского взаимного страхового союза», вместе с братьями Рябушинскими — одним из учредителей «Московского банка» с капиталом в 20 миллионов рублей. При этом он никогда не забывал помогать людям. С 1897 года он стал попечителем Егорьевской мужской прогимназии.

В 1906 году он направил в городскую думу письмо, в котором выражал готовность полностью профинансировать строительство учебного заведения технического профиля. Городской думой была образована комиссия, которая признала целесообразным открытие в Егорьевске низшего механико-электротехнического училища с пятилетним сроком обучения. В училище предлагалось принимать на конкурсной основе мальчиков 13–15 лет, невзирая на сословие и вероисповедание. М. Н. Бардыгин стал пожизненным попечителем училища и сделал первый взнос на строительство в размере 200 тысяч рублей. Городская дума постановила присвоить училищу имя своего попечителя, но М. Н. Бардыгин предложил ходатайствовать о присвоении училищу имени цесаревича Алексея с принятием под покровительства Его Высочества.

Торжественная закладка здания училища состоялась 14 мая 1907 года, в день пятидесятилетия промышленного дела Бардыгиных. Тогдашний председатель Совета Министров П. А. Столыпин телеграфировал:

«Желаю процветания новому полезному рассаднику просвещения, а местным деятелям — бодрости и энергии на благо нашей любимой России».

За два года на берегу речки Гуслицы поднялись новые корпуса в стиле модерн. Особенно красив был главный корпус, украшенный затейливыми башенками. На его торце была сделана надпись: «Родному Егорьевску — Бардыгины. 1857–1907». Были также построены общежития для учащихся и квартиры для преподавателей. Улица, на которой выросли корпуса, стала называться Бардыгинская. Напротив училища, на месте бывшего болота был разбит ботанический сад с ровными аллеями и прудом. Вскоре в Егорьевск пришло радостное известие — император Николай II дал согласие на присвоение училищу имени царевича и принятие под Высокое покровительство.

В 1910 году Николай II принял делегацию города Егорьевска, в числе которой был депутат Государственной Думы М. Н. Бардыгин. Император поблагодарил егорьев-цев за создание нового училища и обменялся с ними подарками.

М. Н. Бардыгин обеспечил хорошую материальную базу своему детищу. Для училища были приобретены новейшие образцы техники: швейцарская паровая машина «Зульцер» и дизельный двигатель германского производства, множество книг для учебной библиотеки. В училище изучались слесарное, токарное, литейное дело, электротехника. Первый директор училища — инженер В. М. Леднев — был направлен в Германию для знакомства с постановкой технического образования.

В 1911 году в Егорьевске по инициативе М. Н. Бардыгина был созван съезд директоров, преподавателей, руководителей мастерскими технических училищ Московского учебного округа с участием представителей фабрично-заводской промышленности и попечительских обществ. Никогда еще уездный город не видел такого представительного форума. Посетивший Егорьевск в эти дни корреспондент «Вестника мануфактурной промышленности» писал об училище цесаревича Алексея:

«Прежде всего, это училище поражает нас своими внешним великолепием и обширностью… Внутренняя обстановка, оборудование… представляют из себя нечто совершенно необычное. Здесь вы не найдете ни станков, ни машин, отходящих в область прошлого. Тут все ново, все — последнее слово техники и науки».

Революция помешала осуществлению многих замыслов М. Н. Бардыгина, но сделать он успел немало. При его поддержке в 1911 году в Егорьевске было создано гимнастическое общество «Сокол», создана футбольная команда «Бардыгинцы», одна из сильнейших в городе. Кроме того, он открыл при фабрике публичную библиотеку с читальным залом, создал музей «Частное собрание русской старины», насчитывавший более двух тысяч экспонатов, среди которых были старинная одежда и головные уборы, рукописные и старопечатные книги, стекло, хрусталь, фарфор, медная и оловянная посуда, резная кость, предметы крестьянского быта и. т. д.

Деятельность М. Н. Бардыгина не осталась незамеченной. 1 июля 1915 года Николай II подписал указ о возведении его и членов его семьи в потомственное дворянство «в воздаяние выдающейся благотворительной деятельности».

Однако уже шла война, подготовка документа затянулась. Бумаги были подготовлены к подписанию Сенатом на… 25 октября 1917 года.

С тяжелыми внутренними колебаниями М. Н. Бардыгин принял революцию. Его дед был крестьянином, отец начинал мелким торговцем. Жизнь и проблемы простых людей он знал не понаслышке. Так или иначе Михаил Никифорович стал служить в Наркомате легкой промышленности, курировал текстильную отрасль. Работы было много, пускались остановившиеся в годы революции фабрики. Предприятия национализировались. Постигла эта участь и бардыгинские фабрики.

Разочарование в революции нарастало. В 1923 году Михаил Никифорович с женой Марией Алексеевной (в девичестве Гандуриной) и детьми навсегда уехал во Францию.

По некоторым непроверенным данным, там он стал директором небольшого текстильного производства в предместьях Парижа. Умер он в Ницце зимой 1933 года и был похоронен на русском кладбище «Кокад». Рядом с ним похоронена его дочь Дербенева Евдокия Михайловна.

Его сын Николай Михайлович Бардыгин в эмиграции состоял в антикоммунистической монархической организации, носившей название Русские революционные силы (РРС). Центр РРС находился в Греции. Возглавлял организацию Н. В. Шейкин, выходец из Донского казачества. Н. М. Бардыгин был представителем РРС на юге Франции.

Будучи холостяком, Н. М. Бардыгин жил в большой нужде и умер 7 июня 1979 года в доме для престарелых русских. Один его брат умер до войны, а другой был женат на балерине Марии Карловне Невельской, и у них был сын Юрий. Накануне войны они переехали в США.


Глава шестнадцатая Когда мы в Россию вернемся…

Вслед за военными, государственными деятелями и представителями аристократии в 20-е годы XX века за границу уехало множество деятелей культуры России — философов, ученых, художников, писателей и поэтов. В частности, на юг Франции перебрались писатель М. А. Алданов, поэты Г. В. Адамович и Г. В. Иванов, художники М. З. Шагал и Ф. А. Малявин, журналист и литератор А. М. Ренников (Селитренников) и многие-многие другие. Судьбы этих людей, на долю которых выпала Вторая мировая война, с одной стороны, непохожи одна на другую, а с другой стороны, достаточно типичны. Примерно то же самое пришлось испытать десяткам тысяч русских людей, оказавшихся за пределами родины.


Адамович Георгий Викторович

Георгий Викторович Адамович родился в 1892 году в Москве в семье военного. Получив образование на историко-филологическом факультете Петербургского университета, в 1915 году он опубликовал свой первый рассказ «Веселые кони». В 1916 году он напечатал в России поэтический сборник «Облака», о котором Н. С. Гумилев написал, что в нем «чувствуется хорошая школа и проверенный вкус».

Весной 1921 года Г. В. Адамович вместе с недавно поженившимися Г. В. Ивановым и И. В. Одоевцевой поселился в пустой квартире своей тетки Веры Белэй, вдовы англичанина-миллионера. Он активно участвовал в работе Третьего цеха поэтов, состоял действительным членом Дома литераторов, членом литературного отдела Дома искусств, переводил Вольтера и Бодлера для издательства «Всемирная литература».

В январе 1922 года в издательстве «Петрополис» была опубликована вторая книга его стихов «Чистилище». А в самом начале следующего года Г. В. Адамович уехал за границу, сначала в Берлин, а потом в Ниццу, к матери и сестрам, жившим на вилле тетки Г. В. Адамовича Веры Белэй.

Б. М. Носик пишет о взаимоотношениях Г. В. Адамовича с Ниццей:

«В Ницце его мать и сестра жили у богатой тетушки, вдовы английского миллионера, но, попав к ним на долгожданный отдых, Адамович начинал умолять своих издателей выслать ему скорее денег на обратную дорогу.

В благословенной, но скучной Ницце светский человек Адамович томился, а вот в Париже он писал статьи в газеты, интриговал, общался, опекал и учил литературную молодежь, проводил вечера и ночи в кафе и много, но не вполне счастливо играл в карты. Иногда проигрыши его и усталость были так серьезны, что оставалось только уехать в Ниццу, чтоб подкормиться у тетушек».

После переезда за границу стихи Г. В. Адамовича печатались едва ли не во всех ведущих журналах и альманахах зарубежья и были включены в лучшие эмигрантские антологии — «Якорь», «Муза диаспоры» и т. д. Умонастроения Г. В. Адамовича способствовали формированию так называемой «Парижской ноты» — направлению в поэзии, отличавшемуся аскетизмом выразительных средств и ориентацией на самое существенное в человеческой жизни. Представления и взгляды Г. В. Адамовича повлияли на многих поэтов. Свои же новые стихи он выпустил отдельной книжкой лишь в 1939 году, когда «Парижская нота» почти уже отзвучала. Название этой книги — «На Западе» — впоследствии было заимствовано поэтом Ю. П. Иваском, издавшим известную одноименную поэтическую антологию. Последняя поэтическая книга Г. В. Адамовича — «Единство» — вышла в 1967 году.

Стихов в эмигрантский период Г. В. Адамович писал не так много, но все они проникнуты предельной искренностью и душевной болью. Вот одно из его стихотворений:

Когда мы в Россию вернемся… о Гамлет восточный, когда?
Пешком, по размытым дорогам, в стоградусные холода,
Без всяких коней и триумфов, без всяких там кликов, пешком,
Но только наверное знать бы, что вовремя мы добредем…
Больница. Когда мы в Россию… колышется счастье в бреду,
Как будто «Коль славен» играют в каком-то приморском саду,
Как будто сквозь белые стены, в морозной предутренней мгле
Колышатся тонкие свечи в морозном и спящем Кремле.
Когда мы… довольно, довольно. Он болен, измучен и наг,
Над нами трехцветным позором полощется нищенский флаг,
И слишком здесь пахнет эфиром, и душно, и слишком тепло.
Когда мы в Россию вернемся… но снегом ее замело.
Пора собираться. Светает.
Пора бы и трогаться в путь.
Две медных монеты на веки.
Скрещенные руки на грудь.

Г. В. Адамович был не только поэтом. С 1928 года он печатался в газете «Последние новости», где вел еженедельное книжное обозрение. Круг интересов Адамовича-критика был очень широк: мимо него не прошло ни одно значительное явление как литературы эмиграции, так и советской литературы.

* * *

Поэта и влиятельнейшего критика русской эмиграции Г. В. Адамовича современники знали как азартного игрока. Как многие игроки, он был суеверен и, с подозрением относясь ко всякого рода системам, в игре предпочитал полагаться на случай.

Об одном эпизоде из жизни Адамовича-игрока рассказала в своих мемуарах «На берегах Сены» Ирина Одоевцева (настоящее имя — Ираида Густавовна Гейнике), жена ближайшего друга Адамовича, поэта Г. В. Иванова.

Предыстория этого эпизода такова. В 1926 году тетка Г. В. Адамовича, вдова английского миллионера, сделала племяннику подарок: дала необходимую сумму для покупки квартиры в Париже. Г. В. Иванову и И. В. Одоевцевой Адамович предложил жить вместе с ним и вести совместное хозяйство.

С полученными деньгами в бумажнике Г. В. Адамович стал «не только весел, но и нервно взвинчен и возбужден:

— Чувствую себя несгораемым шкапом, да и только!

Только на один вечер супруги потеряли его из виду, а уже на следующий день вернувшуюся из театра И. В. Одоевцеву муж встретил криком:

— Катастрофа! Жорж проиграл десять тысяч! Прямо от нас вчера он помчался в клуб…

Пытаясь найти выход, Г. В. Адамович с Г. В. Ивановым перебрали все мыслимые и немыслимые способы получения денег — даже уговаривали среди ночи И. В. Одоевцеву написать отцу (адвокату из Риги) о том, что ей необходимы деньги на вымышленную операцию. Обманывать отца она отказалась. Будучи игроком по натуре, Г. В. Адамович решил положиться на удачу.

— Мы поедем в Монте-Карло, — объявил он жене друга, — и вы отыграете десять тысяч в казино.

Далее И. В. Одоевцева пишет:

«— Вы серьезно? Это какая-то фантастика.

— Ничуть не фантастика. Когда вы с отцом ездили в Монте-Карло, вы ведь отыгрывали все, что он терял. Разве не правда?

— Да, но мы играли для развлечения, на пустяки. Ни разу больше чем на двести франков. А на такую большую сумму…

Но Адамович настаивает.

— Важно не то, много или мало вы выигрывали, а то, что вам везет, постоянно везет…

Адамович так загорелся фантастическим планом поездки в Монте-Карло, что не принимает моих, казалось бы, разумных доводов и все продолжает настаивать».

Невыспавшаяся поэтесса в конце концов сдалась.

«И вот наконец Монте-Карло. Слава Богу! Впрочем, славить Бога незачем. Ведь я уверена, что ничего, кроме неприятностей, меня здесь не ждет… Отель в двух шагах от казино.

— Отличный отель, — хвастливо заявляет Адамович. — И комната ваша отличная!

Как будто это важно.

Отель действительно хороший. И, наверное, дорогой. Напрасно Адамович зря тратит столько денег — ведь они нужны для рулетки. Но я не упрекаю его.

— Хорошо бы, мадам, поскорее переодеться и успеть побывать в казино до обеда — попытать счастье. Как по-вашему? — спрашивает Адамович.

Но тут Георгий Иванов благоразумно протестует:

— Ну нет! Ей надо отдохнуть. Она еле на ногах стоит. После обеда пойдем. Успеем.

Я киваю. Да, мне необходимо отдохнуть. Торопиться незачем. Успеем, успеем. Лучше бы мне вовсе не входить в казино. Но раз я обещала…

Восемь часов. Я уже успела отдохнуть, принять ванну и переодеться. Надо идти обедать, но Адамович где-то пропадает, и мы его нетерпеливо ждем… Георгий Иванов стучит в дверь его комнаты, смежной с нашей. Ответа нет…

— Он так торопился начать поскорее играть, а теперь запропастился куда-то, и я голоден. Давно пора обедать.

Но тут возвращается Адамович с букетом белых гвоздик…

— Я уже побывал в казино. Посмотрел, как играют, как вертится рулетка.

— Но, надеюсь, не играли? — спрашиваю я.

— Нет. Только умственно. Задумываю номер и, представьте себе, часто правильно.

— Так и продолжайте умственно играть. Вреда от этого не будет, — говорю я. — Но ради Бога, не на деньги.

Мы обедаем в каком-то маленьком ресторане, выбранном мной за недорогие цены, и, как полагается, едим спагетти, очень торопливо, не проявляя гастрономического интереса. Нам не до того. Мы спешим в казино.

В казино, как всегда, начинается с формальностей. Меня, к моему удивлению, опять спрашивают, как спрашивали уже два года тому назад, когда мы были здесь с отцом, совершеннолетняя ли я. На что я не без гордости отвечаю, что я уже пять лет замужем. И вот мы входим в святая святых — в игорные залы.

Здесь все, как два года тому назад, и, как тогда, меня сразу охватывает и как бы всю пронизывает насквозь атмосфера азарта. Я ощущаю ее почти болезненно. Она действует на мои нервы и раздражает меня. Должно быть, я антиазартна или, напротив, очень азартна. Я не отдаю себе в этом отчета. Но, во всяком случае, мне всегда неприятно и тяжело в казино.

Мы обходим игорные залы. Я выбираю стол. Я всегда стараюсь сесть рядом с крупье во избежание возможных недоразумений с игроками, желающими забрать чужой выигрыш, шумно настаивающими, что это их ставка.

Своими жертвами они по большей части выбирают одиноких молодых женщин, уступающих им из страха скандала.

Играющих в этот поздний час немного, и мне удается занять место рядом с крупье. Я взяла с собой три тысячи, но для начала намениваю лишь одну на пятифранковые жетоны. И ссыпаю большинство их в свою сумочку.

Георгий Иванов и Адамович оба стоят за моей спиной. Я оборачиваюсь к ним:

— Уходите, вы мне мешаете.

Но они и не думают уходить, и я, решив не обращать на них внимания, начинаю играть. У меня нет никакой системы, я играю просто по интуиции. Играю очень осторожно и мелко, пока не наиграю заранее решенную сумму, которую прячу в сумку.

При такой манере играть большие проигрыши невозможны даже в случае невезения, а при малейшем везении неизменно, пусть мелко, но выигрываешь. Недаром в Монте-Карло на мелкие выигрыши живет стая старичков и старушек, каждый день отбывающих «трудовую повинность» в казино в продолжение двух-трех часов.

Правда, все они что-то записывают и высчитывают, но дело не в их расчетах и «системах», а в осторожности, в выдержке, с которой они играют.

Первые мои три ставки удачны, и я, ободрённая ими, начинаю чувствовать себя более уверенной.

— Ставьте крупнее. Чего вы скаредничаете? Ведь вам везет, — шепчет Адамович мне в ухо. — Ставьте крупнее!

Но этого я никак не могу перенести.

— Если вы сейчас же не уйдете, я перестану играть. И ты, Жорж, тоже убирайся. Вы мне оба мешаете!

И они оба исчезают, а я продолжаю все так же «скаредно» и расчетливо играть. Результат скорее благоприятный. За два часа я выиграла тысячу двести франков. Но до чего же я извелась и устала! Пора кончать, и я меняю свои жетоны.

Они вдруг оба снова появляются за моей спиной. На этот раз я оборачиваюсь к ним, улыбаясь.

— Ну как? — спрашивают они в один голос.

— Не очень блестяще, но ничего. Лучше, чем я думала, — тысяча двести франков! Может быть, мы и не напрасно приехали. Но легче камни дробить на улице, чем так играть.

Я жду, что они оба очень обрадуются. Но Адамович хмурится, а Георгий Иванов зевает.

— Мне чертовски надоело слоняться от одного стола к другому и смотреть на эти алчные морды и дрожащие руки. Отвратительное зрелище, — он отодвигает мой стул и помогает мне встать.

Я оставляю несколько пятифранковых жетонов на столе, как полагается. Крупье благодарит, бросает их в кружку и любезно прощается со мной…

С этого первого вечера началось мое «монтекарловское хождение по мукам», как я впоследствии называла мое сидение с самого утра до позднего вечера в казино — с короткими перерывами на завтрак и обед, во время которых я не успеваю отдохнуть и хоть на минуту не думать и не говорить о рулетке.

К моему удивлению, то, что мне в первый же день удалось — правда, с таким трудом — выиграть пять тысяч, не вызывает энтузиазма ни в Адамовиче, ни в Георгии Иванове, больше вообще не появляющемся в казино, а предпочитающем лежать в нашей отдельной комнате с романом Агаты Кристи. Адамович все продолжает хмуриться и упрекать меня за то, что я слишком «скаредно» играю.

— Вы могли бы в первый же вечер все отыграть, если бы ставили крупно!

— Да, но могла бы и все проиграть! Перестаньте меня учить. Я рисковать не намерена.

Георгий Иванов неожиданно заявляет:

— Мне кажется, ты была права. Нам ехать в Монте-Карло не стоило. Все это глупая затея.

Я просто не верю своим ушам.

— Не стоило? Ты шутишь, Жорж?

Но на него набрасывается Адамович.

— Что ты за чушь несешь? Молчи!

Георгий Иванов пожимает плечами.

— Не бесись, Жорж! Молчу. Но мне больно видеть, как Ира изводится за этой проклятой рулеткой. Ведь у нее слабое здоровье. Ей такой сизифов трудне по силам.

Разговор этот происходит по дороге в отель — всего несколько шагов, и мы уже входим в холл. Я даже не спрашиваю, почему «сизифов труд», ведь мой труд приносит ощутимые результаты. Я так устала, мне так хочется спать, что не до расспросов. Лечь, скорее лечь…

Еще один день, проведенный в казино. Огромный, тяжелый, переполненный волнением и страхом. Каждая минута, как час. Время тяжелым грузом ложится мне на плечи. Господи, до чего я устала!..

Я играю осторожно, мелко, тружусь как муравей — я почти ничего не выигрываю. Я стараюсь победить неудачу, перехожу к другому столу, прерываю игру. Нонет, неудача не покидает меня до самого вечера.

Мне почему-то стыдно признаться обоим Жоржам, что я за весь день выиграла — с каким трудом — лишь триста франков. Но я, правда, не виновата.

Адамович хмурится.

— Нет, виноваты. Вы пропустили шанс, когда вам везло. И вчера, и позавчера.

Георгий Иванов насмешливо пожимает плечами.

— Так-так, правильно. Нашел-таки козлика отпущения, виноватого во всем.

Он предлагает мне отправиться завтра в Грасс к Буниным, прекратить на время толочь воду в ступе. Ведь явно ничего из этого не получится. Но я о том, чтобы ехать в Грасс, и слышать не хочу, и Адамович поддерживает меня.

— Никаких поездок — вы правы. Сегодня вам не везло, завтра повезет.

Я киваю.

— Конечно, может повезти.

И действительно, на следующее утро, как только я заняла свое — все то же — место возле крупье, мне с первой ставки начинает везти, я играю все так же «скаредно» и осторожно, тружусь как муравей, боясь рисковать, — так вернее. Но я чувствую присутствие «крылатой удачи». Меня охватывает радостное волнение. Победа! Победа! Холмик жетонов передо мной хотя и медленно, но явно увеличивается.

И тут неожиданно за моей спиной, в неурочный час — ведь еще рано идти завтракать — появляется Адамович. Я улыбаюсь, указывая ему на груду жетонов.

— Видите, вы были правы. Мне везет сегодня.

Он протягивает руку.

— Мадам, дайте мне!..

Я просто своим ушам не верю.

— Но вы же обещали не играть. Вы…

Он прерывает меня.

— Мадам, дайте мне!

Это уже не просьба — это требование. Меня оно возмущает.

— Вы с ума сошли! Ни одного жетона не дам. Уходите! Не мешайте мне!

Он сразу весь меняется. Таким я его никогда не видела. Лицо его становится злым и жестоким, голос визгливым.

— Не дадите? Мне не дадите? Вот как? А чьи это деньги? Ваши или мои?

Я, оторопев, смотрю на него.

— Георгий Викторович, вы шутите?

— Нисколько не шучу! — еще визгливее вскрикивает он. — Чьи это деньги — ваши или мои?

— Ваши! Ваши! Берите!

Я вскакиваю со стула и вытряхиваю из своей сумки жетоны и бумажные деньги. Они разлетаются во все стороны.

— Вот — берите! Берите все!

Он трясущимися руками подбирает жетоны и деньги и, не обращая на меня внимания, начинает пригоршнями разбрасывать их по плато.

Убегая, я еще успеваю увидеть, как крупье своей лопаточкой сгребает все его ставки.

Меня трясет от оскорбления и отчаяния. Все пропало. Я останавливаюсь на последней ступеньке лестницы казино и перевожу дыхание. Надо прийти в себя, взять себя в руки. Я поправляю съехавшую набок шляпу, всовываю руку в карман за носовым платком и вынимаю из него неизвестно как туда попавший большой продолговатый, прозрачный, стофранковый жетон. Значит, я Адамовичу не все отдала. Надо вернуться, швырнуть ему его. И я стремглав возвращаюсь в казино. Но тут происходит что-то непонятное.

Вместо того чтобы бежать в тот зал, где я играла, где сейчас Адамович проигрывает мной с таким трудом добытые деньги, я останавливаюсь в первом зале, подхожу к столу и, разменяв стофранковый жетон на двадцать красных пятифранковых, начинаю играть. Как во сне. Почти не сознавая, что делаю. Ставлю ставку за ставкой.

И выигрываю еще и еще. Передо мной уже снова лежат стофранковые жетоны. Я впиваюсь глазами в шарик, кружащийся с жужжанием в рулетке. Мне кажется, что это не шарик, а мое сердце кружится там в рулетке. И как это больно! Но какое ослепительное счастье, когда крупье объявляет номер, тот, на который я поставила.

Я играю вопреки всем моим правилам, безрассудно рискуя. Но, должно быть, «крылатая удача» не только не покинула меня, но руководит моими ставками. Я играю так, будто от выигрыша или проигрыша зависит вся моя жизнь, все мое будущее.

И вдруг в дверях появляется Адамович, бледный, растерянный, с искаженным лицом. Только бы он не увидел меня!

Но он уже идет ко мне несвойственной ему подпрыгивающей походкой. Он протягивает руку к моим жетонам.

— Мадам, вот вы где! Я все проиграл. Дайте мне!

Я даже не протестую. Я сразу сдаюсь и молча отхожу в сторону, уступая ему место, и вдруг, не в силах сдержаться, заливаюсь слезами, даже всхлипываю. Боже, какой позор! Я без оглядки вылетаю из казино. Мчусь в отель, земля качается подо мной, деревья и цветы несутся мне навстречу, только бы они не сбили меня с ног, только бы не упасть. Лифт… коридор… Дверь нашей комнаты. Я кричу:

— Жорж! Все погибло! Он отобрал у меня деньги! Он все проиграл! Он все проиграл!

Но Георгий Иванов как будто не понимает, не слышит. Он обнимает меня.

— Успокойся, не плачь, не плачь!

— Все погибло, — кричу я. — Все погибло. Он проиграл все деньги.

Но это потрясающее известие совсем не потрясает его.

— Успокойся, успокойся, — умоляет он. — Ничего не погибло! Не плачь, ради Бога. Напротив, это даже к лучшему. Ведь Жорж в первый же день проиграл все деньги, и ты напрасно старалась. Он упросил меня скрыть от тебя. Он был как помешанный, он надеялся, что ты все отыграешь».

В тот же день Г. В. Адамович вымаливал прощение:

— Это было чудовищно грубо. Но мне ночью приснилось, что я все отыграю, и я поверил сну. Я был в забытьи, в беспамятстве…

Конечно же, И. В. Одоевцева его простила. Далее она пишет:

«Из этого-то «рулеточного приключения», как Адамович впоследствии окрестил нашу поездку в Монте-Карло, вырос миф о проигранной вилле, разорившей, по одной версии, его мать, по другой — его тетку, и о его угрызениях совести.

На самом же деле воспоминание о «рулеточном приключении» не только не вызывало в нем «угрызений совести», а, напротив, превращалось во что-то очень забавное. Приходя в хорошее настроение, он не раз с усмешкой спрашивал меня:

— А помните, мадам, как я вас по первому классу в Монте-Карло возил?»

* * *

Вторая мировая война завершила целую эпоху в жизни русской эмиграции во Франции. После нее все стало не так, и ей уже никогда не суждено было возродиться в своем прежнем качестве.

Нельзя сказать, что война оказалась для эмигрантов событием неожиданным, но одно дело — ждать и предчувствовать и совсем другое — делать выбор, когда этого требует время.

Вторая мировая война заставила сделать свой выбор каждого эмигранта. Некоторым судьба предоставила несколько более широкие возможности для выбора, чем, например, советским людям, но выбирать тем не менее пришлось всем. Соответственно широким оказался и диапазон решений. Одни, например, шли в Иностранный легион, другие участвовали в движении Сопротивления во Франции, третьи сотрудничали с гитлеровцами, четвертые скрывались в Америке или нейтральных странах.

Весьма показательна в этом отношении судьба Г. В. Адамовича: в сентябре 1939 года он записался добровольцем во французскую армию, считая, что не вправе оставаться в стороне. Со стороны это наверняка выглядело довольно смешно: 47-летний тщедушный интеллигент с врожденным пороком сердца, никогда не державший в руках ничего тяжелее ручки, впервые сталкивающийся с солдатской жизнью. Во всяком случае, французских офицеров такой факт очень позабавил, да и некоторые из знакомых Г. В. Адамовича сочли нужным над этим посмеяться. Но нашлись и люди, на которых почин Г. В. Адамовича оказал воздействие неизгладимое. Следуя его примеру, несколько молодых и не очень молодых поэтов, прозаиков и философов записались на фронт добровольцами и, надо сказать, проявили большую предрасположенность к службе, чем их вдохновитель. Другие сражались на стороне партизан или участвовали в Сопротивлении (собственно, и организатором-то французского Сопротивления, и автором самого термина La Resistance был знакомый Г. В. Адамовича, русский поэт-эмигрант Борис Вильде).

Это отнюдь не был самый легкий и простой выбор. По нескольким причинам. Во-первых, он отнюдь не вызвал восторга у всей эмиграции. По свидетельству современника, многие русские в Париже на участие в Сопротивлении смотрели почти как на измену основному эмигрантскому делу борьбы с большевиками.

Во-вторых, и сами французы далеко не всегда отвечали взаимностью русским эмигрантам, признававшимся в любви к новой родине и демократии. В ночь на 2 сентября 1939 года по решению французского правительства были проведены массовые аресты в среде русских эмигрантов, распущены русские патриотические союзы и конфискованы их архивы и имущество, закрыта почти вся русская пресса. Русских эмигрантов, решивших бороться с фашистами на стороне Франции, не остановило и это. Они сражались во французской армии и в рядах Сопротивления и заставили все же французов изменить к ним отношение: после войны многие были отмечены наградами французского правительства вплоть до ордена Почетного легиона.

Военная карьера Г. В. Адамовича была куда скромнее: ему не довелось непосредственно участвовать в боях. Его часть была расквартирована в лагере Сетфон на юге Франции (под Монтобаном) и должна была отправиться на оборону Парижа, но немцы так стремительно взяли Париж, что французское командование не успело даже бросить в бой все имеющиеся в распоряжении части. Солдатской муштры, однако, Г. В. Адамовичу пришлось хлебнуть предостаточно. Свои впечатления об этом периоде он позже изложил в книге, написанной на французском языке: «Другая родина» (L'Autre Patrie. Paris, 1947).

Эта книга некоторыми критиками из русских парижан была расценена как акт капитуляции перед сталинизмом. Однако вскоре Г. В. Адамович увидел беспочвенность надежд на то, что на «другой родине» воцарится новый порядок вещей.

10 мая 1940 года «странная война» была закончена. Г. В. Адамович разочарованно писал из лагеря своему знакомому:

«Надеюсь скоро быть демобилизованным, но не знаю точно, когда».

* * *

Демобилизовался Г. В. Адамович лишь в конце сентября, после чего вернулся в Ниццу. Депрессия была сильнейшая. О своих послевоенных настроениях он с грустью писал:

«В каком-то смысле сейчас стало трудней жить, чем во время войны. Да, пожалуй, и до войны. Тогда все было ясно… мне иной раз жаль, что эти пять лет кончились… жаль чистоты и какой-то строгой серьезности прошедших пяти лет. Отсутствия суеты. Отсутствия пустяков».

Даже через десять лет после окончания войны, в самом конце 1954 года, он еще не мог полностью прийти в себя:

«Война всех разметала. Одни погибли, другие уехали, у прежних молодых, у «подстарков» — седые головы. Появилась молодежь новая, с совсем, кажется, иными требованиями, иными стремлениями».

О своем личном будущем он высказывался следующим образом:

«Не хочу только ехать ни в Нью-Йорк, ни в Москву, а остальное безразлично».

В конце 1948 года М. А. Алданов предлагал Г. В. Адамовичу помочь получить место переводчика в ООН, от которого Георгий Викторович не без сожаления отказался, отшутившись в письме М. А. Алданову от 21 января 1949 года:

«Английский я знаю плохо… Переведешь не так Вышинского, а потом будет война».

В результате он продолжил сотрудничать с газетой «Русские новости», финансировавшейся советским посольством. За это его сильно осуждали многие эмигранты, но других средств к существованию у него тогда практически не было. Чтобы заработать еще хоть немного, Г. В. Адамович соглашался на любые заказы, лишь бы они не шли вразрез с его убеждениями.

Тому много свидетельств в его письмах той поры, пестрящих фразами вроде:

«Конечно, на любые предисловия я согласен и рад. О Розанове, о Достоевском, о… ком угодно».

В начале 50-х годов Г. В. Адамович постепенно начал печататься в антисоветской эмигрантской прессе: с 1951 года — в нью-йоркском «Новом русском слове», а с 1956 года — и в парижской «Русской мысли». Вряд ли он пришел к этому без долгих раздумий. Публичного покаяния, впрочем, он писать не стал и мостов в передовых статьях не сжигал, что не преминула отметить эмигрантская общественность.

Хотя Г. В. Адамович и любил говорить о том, что «на биографию не рассчитывает», собственная репутация его не могла не интересовать. Однако рухнувшие окончательно надежды на изменение к лучшему советского строя сделали в конце концов свое дело.

Финансовые проблемы удалось решить совершенно неожиданным для Г. В. Адамовича образом: по рекомендации друзей ему удалось устроиться преподавателем в английском университете. В начале 1950 года он уже читал лекции о поэзии в Оксфорде, а с 1951 по 1960 год преподавал в Манчестерском университете.

Г. В. Адамович скончался в Ницце 21 февраля 1972 года. Причиной смерти стал инфаркт.

Один из поэтов русского зарубежья К. Д. Померанцев, эмигрировавший с отцом в 1919 году и скончавшийся в Париже в 1991 году, написал о Г. В. Адамовиче:

«Не знаю, верил ли он в перевоплощение, но в жизнь после смерти — абсолютно. Так, месяца за два до кончины, у одних наших знакомых, Георгий Викторович сказал, что хотел бы знать о своей смерти хотя бы за сутки, — «чтобы иметь возможность к ней подготовиться». Но судьба решила иначе: он умер внезапно от третьего инфаркта в Ницце 21 февраля 1972 года, смотря телевизор».

26 февраля 1972 года И. В. Одоевцева, эмигрировавшая во Францию в 1923 году, писала:

«У меня большое горе — умер Адамович. Он был моим самым старым другом — с двадцатого года — и самым верным. Точнее — моим единственным другом. Последней связью с прошлым.

Для меня это огромная потеря, но и для русской литературы она очень велика. Ему ведь и в России отдавали должное.

Теперь я стала окончательно одинокой. Еще месяц тому назад нас, эмигрантских писателей, успевших стать писателями или поэтами еще в России, было трое — Зайцев, Адамович и я. Теперь же осталась только я».

Чрезвычайно требовательный к себе, за свою жизнь Г. В. Адамович опубликовал не более ста сорока стихотворений, а также ряд переводов, которые делались в основном для издательства «Всемирная литература», где Н. С. Гумилев возглавлял французскую секцию (в частности, он был автором блестящего перевода повести «Посторонний» Альбера Камю).

А. К. Бабореко, автор книги о И. А. Бунине, характеризует Г. В. Адамовича следующим образом:

«В течение 1965–1970 годов я переписывался с Г. В. Адамовичем. Он был из тех, кто был близок Бунину во многих отношениях. Бунин сказал, что говорить о литературе ему наиболее интересно с Адамовичем и М. А. Алдановым. Такая аттестация означала многое: признание дарования, ума и обширных познаний».

Поэтесса-эмигрантка С. Ю. Прегель написала через десять дней после смерти Г. В. Адамовича:

«Георгий Викторович занимал место, на которое никто претендовать не может. В каком-то (очень высоком) смысле это конец блестящей литературной эпохи».

Иванов Георгий Владимирович

Друг Г. В. Адамовича (они познакомились на лекции Корнея Чуковского о футуризме) Георгий Владимирович Иванов родился в 1894 году в Студенках Ковенской губернии в дворянской семье. Его прадед, дед и отец были военными. Юность поэта прошла в Петербурге. Он учился во 2-м Кадетском корпусе, но так и не окончил его.

Печататься Г. В. Иванов стал очень рано. Его первая публикация относится к 1910 году, когда он дебютировал в первом номере журнала «Все новости литературы, искусства, техники и промышленности» со своим стихотворением и литературно-критической статьей, в которой под псевдонимом Юрий Владимиров пятнадцатилетний поэт разбирал ни много ни мало «Собрание стихов» З. Н. Гиппиус, «Кипарисовый ларец» И. Ф. Анненского и «Стихотворения» М. А. Волошина.

Круг общения у юного Георгия Иванова был очень велик. К этому времени среди его знакомых уже был Игорь Северянин, а в марте 1911 года одну из своих книг надписал ему в подарок Александр Блок. А еще, по словам Г. В. Адамовича, он «был неразлучен с Осипом Мандельштамом… Наперебой они сочиняли экспромты, пародии, стихотворные шутки, и Мандельштаму порой никак не удавалось свое очередное произведение прочесть, настолько сильно давил его смех».

В 1911 году Г. В. Иванов примкнул к эгофутуристам,[35] однако уже в следующем году отошел от них и сблизился с акмеистами.[36] При этом он печатался в совершенно различных по направлениям журналах: «Шиповнике», «Сатириконе», «Ниве», «Гиперборее», «Аполлоне», «Лукоморье» и др.

Первый сборник поэта, вышедший в 1912 году, был отмечен рецензиями В. Я. Брюсова и Н. С. Гумилева.

Весной 1914 года, будучи уже полноправным членом литературного объединения «Цех поэтов», Г. В. Иванов издал свою вторую книгу стихотворений «Горница».

В годы Первой мировой войны Г. В. Иванов активно сотрудничал в популярных еженедельниках, написав массу ура-патриотических стихов, к большинству из которых впоследствии относился критически.

В самом конце 1915 года Г. В. Иванов выпустил свой последний дореволюционный сборник «Вереск».

После революции Г. В. Иванов участвовал в деятельности второго «Цеха поэтов»; чтобы прокормиться, занимался переводами Байрона, Бодлера, Готье и ряда других поэтов. Только в 1921 году вышла следующая книга стихотворений Г. В. Иванова «Сады».

* * *

В начале 20-х годов Г. В. Иванов разошелся со своей первой женой, танцовщицей мейерхольдовского театра Габриэль Тернизьен и женился на Ирине Одоевцевой, известной в Петербурге как «ученице Гумилева». Последний, кстати сказать, и познакомил их 30 апреля 1920 года.

Никаких особых чувств в И. В. Одоевцевой это знакомство поначалу не всколыхнуло, да и о каких чувствах могла идти речь, когда она регулярно встречалась с самим Гумилевым, своим учителем и наставником. Однако импозантного Г. В. Иванова поэтесса запомнила. Правда, еще целый год, кроме неприкрытого, но исключительно «литературного» интереса, ничто их не связывало.

И. В. Одоевцева (урожденная Ираида Гейнике) в то время состояла, как она сама утверждает, в фиктивном браке («Отец не хотел отпускать меня в Петербург одну, поэтому я предложила своему кузену спасти меня, заключив фиктивный брак. Фамилию Одоевцев я придумала ему сама»).

Ни Г. В. Иванов, ни И. В. Одоевцева не оставили каких-либо особо восторженных воспоминаний о периоде своего романа. Окружающие, бывшие в курсе их романа, предостерегали И. В. Одоевцеву: «И никогда, слышите — никогда! — не выходите замуж за поэта!» Но эти предостережения были напрасны. Не преуспел даже Н. С. Гумилев, говоривший:

— Не люди, а какие-то произведения искусства. Оба — и ваш Жоржинька больше, чем Адамович. Ни дать ни взять этрусская ваза. Но за этрусскую вазу, как бы она вам ни нравилась, выходить замуж невозможно.

В августе 1921 года Н. С. Гумилев был расстрелян, а 10 сентября того же года Г. В. Иванов и И. В. Одоевцева вступили в брак («расписались», если пользоваться новым на тот момент термином). Молодожены, как мы уже знаем, поселились в пустой квартире тетки Г. В. Адамовича на Почтамтской улице, дом 20, квартира 7.

* * *

Первый год супружеской жизни четы Ивановых прошел в Советской России. Однажды Г. В. Иванов попал в облаву и просидел больше месяца в ЧК, но, слава богу, его выпустили.

В 1922 году, от греха подальше, супруги уехали в Ригу, где у отца И. В. Одоевцевой была своя контора. Потом Г. В. Иванов перебрался оттуда в Берлин, а его жена присоединилась к нему чуть позже, после чего уже вместе они отправились в Париж, где и осели на долгие годы.

Французскую жизнь двух поэтов трудно назвать легкой и беззаботной. Во время Второй мировой войны они находились в Биаррице, откуда вновь возвратились в Париж после ее окончания. Г. В. Иванов много публиковался в эмигрантской прессе со своими стихотворениями, критическими статьями, писал прозу.

Следует отметить, что в эмиграции Г. В. Иванов делил с В. Ф. Ходасевичем звание «первого поэта», хотя многие его произведения, особенно мемуарного и прозаического характера, вызывали массу неблагоприятных отзывов как в эмигрантской среде, так и (тем более) в Советской России. Это касается в особенности вышедшей в 1928 году книги мемуаров «Петербургские зимы».

Г. В. Адамович писал о своем друге:

«Жорж не столько первый поэт в эмиграции, сколько единственный, ибо читая то, что сочиняют другие, я прихожу в уныние и недоумение».

Вершиной поэтического творчества Г. В. Иванова считается сборник «Розы», вышедший в Париже в 1931 году. Но постепенно в его творчестве произошел качественный перелом: главной темой Г. В. Иванова стала трагическая безысходность эмиграции, нищета, нехватка воздуха и постоянная боль. Уже после войны он выпустил сборник «Портрет без сходства», опубликованный в Париже в 1950 году. Известен Г. В. Иванов и как автор нескольких десятков новелл, неоконченного романа «Третий Рим», а также очерков и статей о литературе.

* * *

Последние годы жизни прошли для Г. В. Иванова в нищете и страданиях. С 1955 года он вместе с женой проживал в приюте для престарелых в Йерле-Пальмье (департамент Вар), небольшом городке на юге Франции, что недалеко от Тулона. Строго говоря, Йер (Hyères) — это не Лазурный Берег, однако жизнь русских эмигрантов в нем была настолько типична и одновременно с этим настолько полна личных переживаний, что не рассказать об этом невозможно.

Этому периоду в жизни Г. В. Иванова посвящена статья живущего в Америке русского литературоведа В. П. Крейда (Крейденкова). В ней автор описывает Йер следующим образом:

«Ниже старого города, ближе к морю, новый район — бульвары, светлых тонов виллы. В былые времена в зимний Йер выезжал королевский двор. Вымостили гранитными плитами широкие тротуары, построили импозантную улицу («Шириной с Невский проспект», — говорил Георгий Иванов). Романтик Стивенсон считал Йер лучшим городом Ривьеры. Может, и был лучшим. Со времени отъезда Стивенсона из Йера много воды утекло. Автор «Острова сокровищ» умер в том году, когда Иванов родился.

Залюбуешься золотом цветущих мимоз и белорозовым миндалем. Новая часть города напомнила ему петербургские пригороды, чем-то Петергоф, чем-то Павловск. «Это близко моему старорежимному сердцу», — говорил он, неся громоздкий чемодан, некогда забытый у них Адамовичем. Ирина Владимировна шла нагруженная сумками и сумочками. Живописность местности казалась ослепительной. «Очаровательный городок», — вспоминала через десятилетия Одоевцева. Георгий Иванов тоже поддался этому очарованию. Вот он описывает Йер: «Городок, окруженный с трех сторон (четвертая — море) тремя цепями гор. На первой стоят семь замков, отсюда Людовик Святой уходил в Крестовый поход. Вторая цепь вся в соснах и дубах. Третья покрыта снегом. Видны отовсюду сразу все три». Поначалу все ему нравилось — и то, что город малолюдный («совершенная пустыня»), и что никаких туристов (они появятся летом). «Поплавский[37] говорил: «Париж — чудный город, но его портят французы». Так вот нашего Hyeres'a они не портят».

Г. В. Иванов хорошо знал Французскую Ривьеру, бывал в Каннах и в других городах юга Франции. Впервые он попал сюда в пятнадцатилетием возрасте, когда его привезли зимой в Ниццу поправляться после перенесенного воспаления легких.

Бывая в Ницце в 20-е и 30-е годы, он наслаждался солнцем и яркими красками средиземноморского пейзажа, повторяя строки любимого поэта Тютчева:

О, этот Юг! О, эта Ницца!..
О как их блеск меня тревожит!

Теперь, через тридцать лет, ему приходил на ум лишь конец строфы:

Жизнь, как подстреленная птица,
Подняться хочет — и не может…

Давший ему приют Йер он называл «богомерзким».

Здесь было слишком жарко. Когда они с И. В. Одоевцевой приехали, только-только начинался 1955 год. Была зима, но температура превышала + 15 °C. На ярко-синем небе — ни облачка.

В. П. Крейд пишет:

«Никто достоверно не знает, где суждено умереть. Не знал и он, что конечная станция достигнута, вот тут — последняя остановка. Приехав в этот дивный уголок Лазурного Берега в департаменте Вар, он представить не мог, да и не стал бы себе представлять, что именно здесь окончит свои дни».

При этом Г. В. Иванов именно в это время написал И. А. Бунину, жившему довольно близко от Йера, в Грассе:[38]

«Здесь так хорошо, что и помирать неохота, хотя, пожалуй, придется».

Г. В. Иванова и И. В. Одоевцеву поместили в приют для престарелых, который размещался на авеню де Бельжик в заново отремонтированной вилле. Некоторые даже говорили, что это не вилла, а бывший дворец. Он стоял в окружении пышного сада с дорожками и клумбами роскошных роз.

По словам В. П. Крейда, приют предназначался «для иностранцев, французов в него не принимали. Кто-то сказал, что этот старческий дом — «для международной интеллигенции». Вроде да, вроде нет — смотря кого называть интеллигенцией».

Георгию Владимировичу шел шестидесятый год, Ирине Владимировне — пятьдесят девятый.[39]

Приют поддерживался французским правительством, и большинство его обитателей были «красные испанцы», бежавшие в 1938 году через испано-французскую границу. Они тоже были изгнанники, беженцы и хорошо понимали судьбы русских, не по своей воле оказавшихся здесь.

Жили в доме и русские, но все они были старше Г. В. Иванова.

Окно их комнаты выходило во двор, где росли пальмы. В особо жаркую погоду И. В. Одоевцева уходила туда спать. Г. В. Иванов очень тяжело переносил духоту, и ему было все равно, где спать — во дворе или в раскаленной комнате («Ночь, как Сахара, как ад, горяча»).

Об их жизни в приюте В. П. Крейд пишет следующее:

«На прокорм полагалось восемьсот франков, больше двух долларов, что при тогдашних французских деньгах было неплохо. Особенно после парижского недоедания и легшей чугунным грузом озабоченности, где достать на обед, на лекарства, чем заплатить за гостиничный номер… Лекарства оплачивались отдельно — увы, они были нужны. Изматывало высокое давление, заработанное в годы послевоенного выживания, когда довелось ходить с протянутой рукой. Болезнь, непонятно какая, подтачивала его силы, вселившись в него незадолго до переезда в Мер и не оставив до конца. Если, увлекшись, он задерживался на прогулке дольше обычного, приходилось расплачиваться слабостью и одышкой. Под шум в ушах шли на ум невеселые мысли».

Летом температура воздуха поднималась до + 42 °C в тени, и такая жара длилась чуть ли не до сентября. Дышать было невозможно. Г. В. Иванов постоянно вспоминал летние месяцы, проведенные ими когда-то на Лазурном Берегу, в Ницце или в Каннах. Там было прохладно, а вот в Йере подобное оказалось невозможным, так как пространство с трех сторон было закупорено горами. Этот «чертов климат» в конце концов оказался для него фатальным.

* * *

Г. В. Адамович, прослышав, что в этом приюте для престарелых живут и русские, и зная характер Г. В. Иванова, писал ему:

«Мой добрый совет: не веди разговоров, кроме как о погоде. Такие дома — гнезда сплетен, интриг и вражды».

Летом 1955 года Г. В. Адамович приехал в Йер, завернув туда по пути в Ниццу. Но он пробыл у них лишь несколько часов. Прощаясь, он сказал:

— Не скучайте, Жорж. Скучно везде, не только в Йере. А место это райское, и напрасно вы рветесь в неизвестность.

В. П. Крейд рассказывает:

«До Ниццы от Йера не то чтобы далеко, но и не рукой подать. На поездку нужны деньги, а их не было. Попросить у Адамовича? «Нет, он последний человек, у которого я взял бы деньги, хотя знаю, что не откажет», — сказал Георгий Владимирович жене. Адамович еще раз наведался к ним через год, на пути из Ниццы в Париж в сентябре 1956-го. Провел несколько часов между двумя поездами. Ничего значительного сказано не было. «Да, мы говорили о всякой чепухе», — заметил Адамович».

Г. В. Иванов получал скромные гонорары за стихи, но на них можно было разве что съездить на автобусе в соседний Тулон, окунуться в какую-никакую городскую жизнь. Каждый чек, приходивший на имя Георгия Владимировича или И. В. Одоевцевой, приходилось держать в секрете, чтобы не узнала администрация приюта. Считалось, что его обитатели живут на всем готовом и вообще не могут нуждаться. Но для Г. В. Иванова деньги означали свободу. Ему так хотелось вновь оказаться в Париже или в разгар жары просто уехать хотя бы на месяц, не важно куда, чтобы тем самым продлить себе жизнь.

И он начал хлопотать, писать всем, кому мог, чтобы походатайствовали о переводе из интернационального дома (из этой «пальмовой дыры») в Русский дом под Парижем. Однако все усилия наталкивались словно на непреодолимую стену. Вдобавок кто-то пустил слух, что Г. В. Иванов и его жена — «трудные жильцы».

В. П. Крейд пишет:

«Адамович, пытавшийся помочь им, говорил, что главное препятствие в том, что Георгий Владимирович и Одоевцева уже устроены. Другие ждут годами, мест мало, очередь еле движется, надо быть терпеливым. В конце концов Иванов получил предложение перебраться в недавно открытый Русский дом в Севре, в четверти часа на поезде от Парижа. Письмо пришло слишком поздно, когда Георгий Владимирович чувствовал, что уже не поправится и затевать переезд бессмысленно. Несмотря на его отказ от Севра, друзья продолжали хлопотать о переводе в благотворительный дом Ротшильда».

Друзья собрали для Г. В. Иванова 30 000 франков. Сумма немалая, если говорить о карманных расходах, но при немыслимых тратах на лечение — незначительная. Со здоровьем все обстояло просто отвратительно, и все усилия поправить его оказывались тщетными.

* * *

Г. В. Иванов ставил перед собой и женой практически неисполнимую в условиях эмиграции задачу:

«Мы должны иметь возможность жить литературой, никакой другой малейшей возможности у нас нет».

Надо сказать, что три с половиной года жизни в Йере оказались для него не только цепью житейских неудач, но и на их фоне — изобилием удач творческих. Его называли «князем поэзии русского зарубежья». Новых стихов было много, но попытки найти издателя заканчивались провалом. В результате своей новой книги «1943–1958. Стихи» увидеть ему было не суждено, она вышла лишь через несколько месяцев после его смерти в Нью-Йорке.

Вот одно из стихотворений Г. В. Иванова, написанное в 1955 году:

Жизнь продолжается рассудку вопреки.
На южном солнышке болтают старики:
— Московские балы… Симбирская погода…
Великая война… Керенская свобода…
И — скоро сорок лет у Франции в гостях.
Жужжанье в черепах и холодок в костях.
— Масонский заговор… Особенно евреи…
Печатались? А где? В каком Гиперборее?
… На мутном солнышке покой и благодать,
Они надеются, уже недолго ждать —
Воскреснет твердый знак, вернется ять с фитою,
И засияет жизнь эпохой золотою.

Жаловаться на что-то было глупо. Если бы в свое время Г. В. Иванов не уехал из России, сгнил бы где-нибудь на Соловках. Говорят, что ему предлагали принять французское гражданство, однако до конца жизни он так и остался с нансеновским паспортом, то есть с временным удостоверением личности, заменявшим паспорта для лиц без гражданства (апатридов) и беженцев. Они были введены Лигой Наций по инициативе Ф. Нансена (отсюда и название). На вопрос в анкетах, «гражданином какой страны вы являетесь», Г. В. Иванов всегда отвечал: «русский беженец». Он писал:

Паспорт мой сгорел когда-то
В буреломе русских бед.
Он теперь дымок заката,
Шорох леса, лунный свет.

Если бы Г. В. Иванов все же принял французское гражданство, русским бы он не перестал быть, но социальное обеспечение было бы ему гарантировано, не пришлось бы жить в какой-то богадельне. На отказ от предлагаемого гражданства чиновник-француз якобы сказал Георгию Иванову:

— Я вас понимаю и уважаю.

В начале августа 1958 года из Ниццы вновь приехал в Йер Г. В. Адамович. Он был готов к плохим новостям, но стал свидетелем наихудшего. Его друг уже не вставал. Кровяное давление доходило до страшной цифры — 300. Сам писать он уже не мог, сил совсем не осталось.

В своей книге «Сомнения и надежды» Г. В. Адамович написал об этой последней встрече с Г. В. Ивановым:

«Я был у него в Мере, маленьком городке на южном побережье Франции, около Тулона, недели за две — за три до его смерти. Было ясно с первою взгляда, что это конец… Но казалось — конец, который может еще длиться, с перемежающимися улучшениями и ухудшениями, как почти всегда бывает при последних, смертельных болезнях. Конец подлинный, окончательный настал, однако, совсем скоро.

Чем Георгий Иванов был болен? Ответить трудно, и врачи сами отвечали уклончиво и неопределенно. Вполне возможно, что свела его в могилу какая-нибудь скрытая, ускользающая от диагноза болезнь. Но организм его был настолько истощен, что мог он умереть и от убыли жизненных сил, от отсутствия всякого сопротивления недугу, который для другого опасен не был бы. «В светильнике нет больше масла» — по обычному в таких случаях сравнению. Действительно, гореть, светиться — в чисто физическом смысле — было уже нечему. Он говорил с трудом, держался на ногах еще труднее, а худ был так, что сам себя сравнивал с бухенвальдскими снимками. Горестно насмешлив оставался он до последнего дня. Георгий Иванов знал, что умирает. Но ему хотелось жить, по-видимому, страстно хотелось, и в ответ на стереотипнолживые успокоительные уверения: «у тебя совсем не плохой вид», «да ты еще всех нас переживешь» — кто же этих слов не знает? — улыбался доверчиво и, я думаю, без притворства. Вероятно, мелькала у него мысль: «пожалуй, я и в самом деле не безнадежно болен». Но, тоскуя об уходящей жизни, он — насколько могу судить — смерти не боялся, хотя бы потому, что смерть была в его представлении абсолютно, абсолютно пустым «ничто», черной дырой. Бояться можно того, что поддается воображению: здесь было одно только отсутствие, пожалуй, даже Отсутствие с большой буквы.

Невольно возникало недоумение: как, этот иссохший, изможденный до неузнаваемости человек — это Георгий Иванов, тот самый Жорж Иванов, которого я знал сорок лет, нет, даже не сорок, а больше, почти полвека».

* * *

Георгий Владимирович Иванов умер утром 27 августа в местной больнице. Перед смертью он оставил записку:

«Благодарю тех, кто мне помогал. Обращаюсь перед смертью ко всем, кто ценил меня как поэта, и прошу об одном. Позаботьтесь о моей жене, Ирине Одоевцевой. Тревога о ее будущем сводит меня с ума. Она была светом и счастьем моей жизни, и я ей бесконечно обязан. Если у меня действительно есть читатели, по-настоящему любящие меня, умоляю их исполнить мою посмертную просьбу и завещаю им судьбу Ирины Одоевцевой. Верю, что мое завещание будет исполнено».

Его похоронили в общей могиле (по-французски — fosse commune). Позднее прах поэта был перенесен на парижское кладбище Сен-Женевьев-де-Буа.

И. В. Одоевцева в начале сентября 1958 года переселилась в дом для престарелых русских в Ганьи под Парижем (все-таки отыскались друзья, которые помогли). Там ей суждено было пережить еще один брак с русским эмигрантом Я. Н. Горбовым. Будучи сыном купца-миллионера из Мытищ, этот человек окончил в Париже два высших учебных заведения: Высшую техническую школу и Школу общественных наук, но работал простым таксистом, потом ушел добровольцем на фронт, где был ранен. После войны, продолжая работать в такси, он написал роман «Осужденные», который в 1954 году недобрал одного голоса до Гонкуровской премии.

В 1981 году и его не стало, а И. В. Одоевцева в 1987 году вдруг решила возвратиться на родину, где ей суждены были три недолгих, но полных славы года жизни (она скончалась 14 октября 1990 года в Петербурге).


Алданов Марк Александрович

Марк Александрович Алданов (настоящая фамилия — Ландау) родился в 1886 году в Киеве в интеллигентной семье богатого сахарозаводчика. Уже в восемнадцать лет, окончив классическую гимназию, он свободно владел немецким, французским и английским языками, знал латинский и древнегреческий. Потом он окончил физико-математический и юридический факультеты Киевского университета и даже стал неплохим химиком, известным своими работами в этой области. Как литератор он дебютировал в 1915 году.

Октябрьскую революцию М. А. Алданов не принял, а его публицистическая работа «Армагеддон», напечатанная в 1918 году, была воспринята как крамола. Весь тираж книги был немедленно конфискован большевиками.

В результате в марте 1919 года писателю пришлось эмигрировать во Францию.

В Париже он предпринял попытку наладить издательское дело, но безуспешно. В 1921 году в журнале «Современные записки» было опубликовано его первое литературное произведение на историческую тему — повесть «Святая Елена, маленький остров», посвященная последним дням униженного и больного Наполеона — узника этого затерянного в Атлантическом океане острова. Повесть сразу привлекла к себе внимание, о ней писали, говорили, хвалили. Ее перевели на французский язык, и публикация пришлась как раз на столетие со дня смерти Наполеона. Художник И. Е. Репин в своем письме отозвался об этой книге следующим образом:

«Ах, что это за книга! Как жаль, что я не умею набрасывать образов из прочитанного… Да ведь ваши герои — это живые люди: они являются так неожиданно, в таких невероятных поворотах и таких неуловимых тонах, что схватить это — гениальное творчество… Ваш обожатель Илья Репин».

После оккупации Франции фашистами М. А. Алданов перебрался в США. Следует отметить, что, будучи хорошим другом И. А. Бунина, М. А. Алданов в тяжелые военные годы непрестанно помогал ему выжить деньгами и посылками, причем делал он это независимо от того, что самому ему жилось в Америке нелегко.

В 1947 году М. А. Алданов вернулся во Францию, поселился в Ницце. И. А. Бунин в это время тоже жил на юге Франции, в местечке Грасс, и они стали часто видеться, ибо очень ценили общество друг друга. На расстоянии они обменивались письмами: делились самыми насущными жизненными проблемами.

Почти не проявив себя в России, М. А. Алданов, оказавшись на чужбине, очень быстро завоевал громкую славу писателя. Он издал шестнадцать крупных беллетристических произведений, большинство из которых — исторические романы («Девятое термидора», «Чертов мост», «Заговор», «Истоки», «Самоубийство» и другие).

Став Нобелевским лауреатом и получив право выдвигать кандидатуры на Нобелевскую премию, И. А. Бунин многократно, вплоть до своей смерти, писал в Нобелевский комитет, выдвигая кандидатуру своего друга на Нобелевскую премию по литературе.


Николай Васильевич Гоголь

Г. В. Адамович писал о своих встречах с М. А. Алдановым:

«Воспоминания мои о Марке Александровиче связаны главным образом с Ниццей, чудной и милой Ниццей, где он жил после войны постоянно, и где я проводил летние месяцы. Ницца должна бы остаться в русской литературе как город почти что «свой» после того, что сказал о ней Тютчев, да позже и другие, вплоть до Ахматовой. Гоголь, впервые туда попав, лаконически отозвался: «Ницца — это рай» (в письме к Жуковскому). Правда, Салтыков-Щедрин сказал несколько иначе: «Ницца — это международный б…», но о ком и о чем Щедрин говорил без раздражения?

Алданов Ниццу любил чрезвычайно. Мы встречались раза два или три в неделю в маленьком кафе на площади Моцарта — «Мозар» по-французски — с квадратным садиком напротив и высокими пальмами в парке соседнего дорогого отеля. Ничего особенно привлекательного, по крайней мере по ниццским мерилам, на площади этой не было. Но Марк Александрович, прикрывая ладонью глаза от солнца, повторял: «Где же еще можно найти такой вид!» В эти годы ему уже тяжело становилось ходить, он редко добирался до моря, но и здесь было небо, «нетленно-синее», по Тютчеву, была особенная, темная, будто лакированная южная зелень, и ему этого было достаточно».

В ноябре 1956 года отмечался 70-летний юбилей М. А. Алданова. Через три месяца его не стало — он умер 25 февраля 1957 года в Ницце. По словам Б. М. Носика, «немало погрешивший на своем веку Адамович в конце жизни называл Алданова «своей совестью» или «пробным камнем своей совести».


Марк Шагал

Марк Захарович Шагал (урожденный Мойше Шагал или Мовша Шагалов) родился 24 июня (6 июля) 1887 года в еврейской семье в Витебске. И отец будущего художника, и его мать происходили из местечка Лиозно близ Витебска, а посему значительную часть детства Марк Шагал провел там, в доме своего деда.

С 1900 по 1905 год Шагал учился в Витебском четырехклассном училище. В Витебске же художник познакомился со своей будущей женой, своей единственной музой — Беллой Розенфельд. Белла происходила из семьи состоятельных витебских ювелиров и посещала в Москве «Высшие женские курсы» профессора Герье (ее диплом был посвящен Ф. М. Достоевскому).

В 1906 году М. З. Шагал учился изобразительному искусству в художественной школе витебского живописца Ю. М. Пэна, затем переехал в Петербург и в течение двух сезонов занимался в Рисовальной школе Общества поощрения художеств, которую возглавлял Н. К. Рерих.

В 1909–1911 годы М. З. Шагал продолжал занятия у Леона Бакста (Л. С. Розенберга) в частной художественной школе Е. Н. Званцевой. Учение у Бакста «не пошло»: Лев Самойлович по этому поводу выразился, что Шагал «талантлив, но небрежен и идет не той дорогой».

В это время Марк Захарович, работая простым ретушером, жил очень бедно. Но при этом рисовал он очень много, дни и ночи напролет. Но ему повезло: в Петербурге он нашел своего первого настоящего почитателя, известного адвоката, депутата Госдумы М. М. Винавера; тот приобрел у Шагала две картины и дал ему небольшую стипендию для обучения в Париже. Шагал потом всю жизнь называл Максима Моисеевича своим вторым отцом.

Об этом периоде своей жизни М. З. Шагал писал:

«В это время я понял, что должен ехать в Париж. Почвой, в которой коренилось мое искусство, был Витебск; но ему так же нужен был Париж, как дереву нужна вода. Других причин покинуть родину у меня не было, и я думаю, что в моих картинах я всегда оставался верен ей».

В 1911 году на полученную стипендию он поехал в Париж. Там он поселился в «общежитии» нищей богемы Монпарнаса, в знаменитой артистической колонии Ля Рюш («Улей»), где познакомился с жившими во французской столице художниками и литераторами, в частности, с поэтом Гийомом Аполлинером, писателем Блезом Сандраром, критиком Максом Жакобом и другими.

Париж М. З. Шагал полюбил сразу и безотвратно, называя его «второй Витебск». Вскоре его работы начали выставляться, а в 1914 году ему устроили персональную выставку в Берлине, но перед ней он решил съездить домой, в Витебск, на свадьбу сестры.

Итак, в 1914 году Марк Захарович вернулся в Витебск. Он рассчитывал управиться за три месяца, но остался на десять лет — началась война, революции, и это спутало все планы.

В 1915 году состоялась свадьба художника с Беллой Розенфельд, которая четыре года ждала его. В своем дневнике М. З. Шагал тогда написал:

«Ни одной работы не заканчиваю, пока не услышу ее «да» или «нет».

В сентябре 1915 года М. З. Шагал уехал в Петербург (к тому времени переименованный в Петроград) и поступил на службу в Военно-промышленный комитет.

Революцию 1917 года Марк Захарович встретил с радостью. Он получил пост уполномоченного комиссара по делам искусств в родном Витебске. Тогда ему казалось, что власть высоко ценит искусство, но постепенно выяснилось, что реальность весьма далека от его восторженных мечтаний. Из Витебска в Москву он вернулся в 1920 год