Преемники: от царей до президентов (fb2)

- Преемники: от царей до президентов (и.с. Тайны истории-17) 1.08 Мб, 295с.  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) (скачать исправленную) - Петр Валентинович Романов

Настройки текста:



Всякое правление, основанное на произволе, дурно; я не делаю здесь исключение и для правителя хорошего, твердого, справедливого и просвещенного, ибо такой правитель внушит привычку уважать и преданно служить любому правителю. Он — добрый пастырь, который низводит своих подданных на положение скота, заставляя их забыть о чувстве свободы, которое трудно вернуть, раз оно утеряно. Он обеспечивает подданным счастье на десять лет, но за это счастье потомки будут расплачиваться двадцатью веками бедствий.

Из наставлений Дидро Екатерине Великой
Возможно, во мне говорит любовь к истории, но болезненно задевает, что из нашего прошлого мы постоянно запоминаем не тех, не то и не так. Не говоря уже о том, что устоявшаяся мифология катастрофически забивает реальные факты и события.

Не буду повторять расхожую фразу: «Кто не знает прошлого, не имеет будущего». Хотя бы потому, что это преувеличение. Будущее, конечно, наступит, даже если мы сожжем на костре всех историков, а всеобщую амнезию провозгласим благом. Другое дело, каким тогда станет это будущее. Куда точнее, на мой взгляд, мысль американского философа Джорджа Сантаяны: «Кто не знает прошлого, тот вынужден его повторить». Так уж устроена жизнь. Если ваши предки не смогли преодолеть какое-то препятствие, то этим обязательно придется заниматься вам. Не получится у вас — проблема останется в наследство вашим потомкам.

Серьезно подозреваю, что существует некий исторический код, чем-то схожий с кодом генетическим, только многократно сложнее, причем к его изучению мы даже не приступили. Но из-за этого кода все наши дежавю, смутное ощущение цикличности исторических процессов и схожести нынешних событий с прошлым. Окунаясь с головой в информационный поток, современный человек редко задумывается над тем, что текущая обстановка дает ему обзор лишь по горизонтали. Между тем незнание истории резко сужает обзор по вертикали. Не зная прошлого, человек не способен ни заглянуть в глубь времен, ни предвидеть будущее. К ясновидению это не имеет, само собой, ни малейшего отношения, а вот к сравнительному анализу имеет, и прямое.

Касается все это, разумеется, и России. Тем, кто отчаялся найти ответы на свои вопросы, слушая очередной выпуск новостей, предлагаю поискать подсказки в нашем прошлом. Популярные во времена Ельцина словечки «царь Борис» или «семибанкирщина» (по ассоциации с «семибоярщиной») возникли в людской памяти не случайно, как не случайными были и сами эти феномены — самодержавное самодурство первого президента демократической России и боярская уверенность «олигархов от демократии», что главу государства должны выбирать именно они, а не народ. Это напомнили о себе те проблемы, которые не удалось решить нашим предкам. Это постучался в стену тот самый «исторический код».

На фоне нашей чисто формальной, во многом бутафорской демократии не могла не ожить и тема преемничества. Оказалось, что простого «кандидата в президенты» нам еще недостаточно, нужен именно преемник, наследник. Ну а дальше, само собой, к теме наследования присоединились и другие традиционные для нас проблемы: король и свита, единовластие и народовластие, да и многое другое.

Современность и история сопрягаются в жизни любой страны. Однако в России, на мой взгляд, они связаны даже слишком тесно, чтобы жить комфортно. Как сиамские близнецы. Одна половина России хочет идти вперед, другая тянет назад. Впрочем, и эта проблема не нова. Еще дьяк Иван Тимофеев, историк, написавший в царствование Михаила Романова «Временник», чутко уловил, что русские после Смуты перестали верить друг другу, отвернулись друг от друга: «овии [одни] к востоку зрят, овии же [другие же] к западу». Новый нюанс, пожалуй, лишь один: теперь нас тянут назад под лозунгом продвижения вперед.

Везло ли русским на преемников? Иногда да; чаще не очень. Бывало, что России от преемника приходилось избавляться «хирургическим путем». А бывало, страна десятилетиями терпела такое, о чем и вспоминать стыдно. Обычно подобное случалось, когда на вершине властной пирамиды начинали доминировать интересы свиты. Тогда вопросы ума, профессионализма и порядочности преемника, не говоря уже об интересах государства и народа, отходили на задний план.

Так и появлялись во главе страны юродивые (Федор Иоаннович), бывшие прачки (Екатерина I), не самые образованные правители (Анна Иоанновна), не самые мудрые (Николай II), не самые здоровые (Черненко), не самые трезвые (Ельцин)…

Иначе говоря, если мы хотим понять, что происходит в России сегодня и будет происходить завтра, рекомендую полистать старые фолианты.

Часть I. На пути к империи От Ивана III до Петра Великого (Антихриста)

Иван III определяет, чьим преемником является он сам

Точка отсчета в истории преемничества, конечно, условна. Можно вспомнить, например, о своеобразной системе преемственности, установившейся на Русской земле в XI веке после смерти великого князя Ярослава Мудрого. Политическое завещание Ярослава остальным Рюриковичам предусматривало, что власть между князьями передается не от отца к сыну, а по старшинству: от старшего брата к среднему, затем к младшему. Только после смерти младшего брата власть могла перейти в руки сына старшего. Каждому из стоявших на этой иерархической лестнице предназначался свой определенный удел, от более доходных мест к менее доходным.

После смерти кого-то из князей очередь передвигалась. Если на этой иерархической лестнице умирал номер первый, то пожитки укладывали буквально все обитатели его вотчины: семья, дружина, челядь и прочие. Номер второй становился номером первым и, соответственно, переезжал из удела номер два в удел номер один. За ним садился на коня номер третий и так далее.

С точки зрения современного менеджмента порядок был, конечно, не безупречен. К тому же в него то и дело вклинивалась сама жизнь с ее страстями, эгоизмом, предательством и доблестью, когда кто-то считал себя обойденным, а другого недостойным. Если представить непростое и извилистое генеалогическое древо династии Рюриковичей, то можно понять, почему механизм то и дело давал сбои и приводил к кровопролитию.

Народу выдерживать эту «правительственную чехарду» было непросто. Все договоренности, с трудом достигнутые с одним из князей, приходилось заново защищать перед его «сменщиком». К тому же менялся ведь не только лидер, но и весь управленческий аппарат, который, как и обычно, сначала долго входил в курс местных дел, а затем пытался вести их на свой лад, на первых порах не очень считаясь с местными условиями и традициями. К тому, что с местным населением выгоднее сразу же договариваться, так сказать, еще не слезая с лошади, князья пришли далеко не сразу. Однако пришли. Это касалось даже самого старшего князя, садившегося на престол в Киеве. Если новый властитель сам не догадывался сразу же определить «правила игры» с народным собранием, умудренные опытом советники-бояре ему об этом напоминали: «Ты еще с людьми киевскими отношения не укрепил».

И все же разговор о преемничестве в отечественной истории стоит, вероятно, начать с великого князя Ивана III. Во времена его правления Москва уже окрепла, подмяв под себя почти все остальные уделы, и освободилась от татарского давления. Наконец, именно Иван первым в нашей истории стал величать себя «государем всея Руси».

К середине XV века Москве впервые пришлось сформулировать общенациональную идею, без которой двигаться дальше, в будущее, русские просто не могли: это была идея национального государства. Она отражала объективную реальность: князь Московский стал к этому времени великорусским государем, а расширившееся Московское княжество граничило уже не с другими русскими вотчинами, а с иностранными державами.

Изменились и внешние обстоятельства. Незадолго перед тем, в 1453 году, пал Константинополь. Ошеломленная Русь вдруг осознала, что оказалась последним бастионом православия в мире. Брак Ивана с племянницей последнего византийского императора Софьей Палеолог легализовал то, что уже произошло де-факто: утвердил за Москвой роль защитницы «истинного христианства».

Не случайно, что именно во времена правления Ивана III у Москвы появляется и полноценная внешняя политика. Именно при нем завязываются сложные дипломатические отношения с Западной Европой, прежде всего с Польшей, Литвой, Швецией, германским императором, с Тевтонским и Ливонским орденами. На смену княжеским войнам между самими же русскими приходят сражения между народами, продиктованные государственными общенациональными интересами.

Сама собой появляется мысль о том, что вся русская земля, в силу обстоятельств когда-то попавшая в руки Литвы и Польши, должна вернуться в конце концов под крыло московского государя, как законная и от века принадлежавшая русским собственность. Помимо земель, собранных в единое целое Москвой и получивших название Великороссии, оставались еще Малороссия и Белоруссия — наши западные земли. В то же время окрепшее Московское государство, внимательно оглядываясь по сторонам, начало задумываться и о большем. На востоке лежали, теряясь в бесконечности (сколько дней ни скачи), земли, пригодные для заселения; на юге соблазнительно бились о берег волны Черного моря, а на западе, перекрыв выход русским к Балтике и Западной Европе, стеной стояли мощные, но уже не казавшиеся непобедимыми противники: Польша, Литва, Швеция.

Василий Ключевский пишет:

Вобрав в состав своей удельной вотчины всю Великороссию и принужденный действовать во имя народного интереса, московский государь стал заявлять требование, что все части Русской земли должны войти в состав этой вотчины. Объединявшаяся Великороссия рождала идею народного государства, но не ставила ему пределов, которые в каждый данный момент были случайными, раздвигаясь с успехами московского оружия и с колонизационным движением великорусского народа.

Впечатляет, насколько стратегически последовательными и решительными были уже первые внешнеполитические шаги Московского государства. Не отвлекаясь на сиюминутное и не пытаясь извлечь второстепенных выгод, всю свою зарубежную стратегию Иван III и его последователи направляли на решение важнейшей задачи, которую они откровенно сформулировали на переговорах с Западом, — возвращение исконно русских земель. Еще в 1503 году Иван III объявил, что у Москвы с Литвой прочного мира быть не может, пока главная внешнеполитическая цель не будет достигнута. Он заранее предупредил, что борьба будет перемежаться только перемириями для восстановления сил, не более того. Этот курс выдерживался Москвой последовательно в течение 90 лет! Между 1492 и 1582 годами не менее сорока лет ушло на борьбу с Литвой и объединившейся с ней тогда Польшей.

Уже первые столкновения Москвы с западными противниками показали отставание русских во многих вопросах военного строительства и боевой техники. Русский солдат сражался не хуже других, но его нужно было грамотно обучить и хорошо вооружить. Долгая изоляция давала о себе знать. Чтобы успешно воевать с Польшей и Литвой, Москве как воздух требовались иностранные специалисты. Решить эту задачу оказалось непросто, учитывая блокаду, организованную на западных границах. Тут же возникала и еще одна сложность: Москва, щепетильно относившаяся к вопросам веры, стремясь получить от Запада современные технологии и знания, категорически не желала проникновения на свою землю каких-либо «крамольных» западных идей.

Так что и здесь Ивана III можно считать первопроходцем. Именно ему первому пришлось искать золотую середину в отношения русских с Западом.

Это только кажется, что все вышесказанное не имеет отношения к преемничеству. Просто если потомкам Ивана III приходилось думать лишь о своих преемниках, то ему самому требовалось позаботиться не только о будущем, но и о прошлом. Менялся старый порядок, потребовалась и новая «легенда». И прежде всего Иван III должен был определиться, чьим преемником является он сам.

Первый русский государь нашел неординарное решение: в вопросе веры твердо сделал ставку на Византию, а вот свои корни, пусть и задним числом, пустил на Западе. В начале XVI века придворными политтехнологами государя — а это древнейшая профессия — создается новая родословная русских князей, ведущая свое начало прямо от римского императора.

Доктрина звучала примерно так: когда император Август стал изнемогать от непосильной ноши огромной власти, он разделил свои обширные владения между братьями. Одного из братьев — Пруса — он посадил править на берегах рек Вислы и Немана. Именно поэтому вся эта земля и стала называться Прусской. Так вот, великий государь Рюрик, утверждала новоиспеченная легенда, потомок Пруса в четырнадцатом колене, и положил начало царской династии на Руси.

На ход мысли тогдашних политтехнологов стоит обратить внимание. При всем уважении к Византии, Москва и Иван III сочли необходимым связать себя пуповиной с Августом, то есть с Западом. Думается, что причина этого кроется не только в желании добавить несколько веков к родословной или украсить мантию хотя бы по краю престижным императорским позументом. Можно было сколько угодно рассуждать о превосходстве православия над католицизмом, но при этом отдавать себе отчет в том, что Запад во многом ушел вперед по сравнению с Русью. Не способная пока еще перебросить мостик в будущее, чтобы догнать Европу (это произошло только в эпоху Петра Великого), Москва выстроила мостик в прошлое — чтобы хоть породниться с Западом.

Кстати, Софья Палеолог привезла с собой в Москву не только двуглавого орла. Вслед за ней из Рима, где она жила до замужества, прибыли мастера, во многом изменившие лицо Кремля: иностранцы построили знаменитый Успенский собор и Грановитую палату; современный по тем временам каменный дворец заменил старые деревянные русские хоромы. Так что и внешний облик политического центра Руси власть поручила менять не византийцам, а представителям западной культуры — итальянцам.

Византийские греки, сопровождавшие Софью, занялись тем, чем владели лучше всего, то есть дворцовым этикетом и искусством интриги. Вторым Царьградом Москва не стала, но некоторые византийские привычки, особенно склонность к придворной интриге, русская элита усвоила крепко. Византийский менталитет как бы прилагался к двуглавому орлу. В нагрузку.

Упоминаю об этом, понятно, не случайно. В вопросе о преемниках интрига и интриганы всегда играли важную роль.

Выбор наследника оказался для Ивана III сложнейшим. В ту пору в единый клубок сомнений и противоречий сплелись как минимум три нити, три проблемы.

Во-первых, само собой, это родственные связи. Брак с Софьей Палеолог был для Ивана вторым. От первой супруги у него уже был сын. Умер он рано, зато успел оставить отцу внука — Дмитрия. От брака с Софьей родился Василий. Так что наследника предстояло выбирать между Дмитрием и Василием. Борьба между двумя этими кланами-партиями велась жесточайшая, одна интрига здесь буквально наслаивалась на другую.

Во-вторых, вопрос о преемнике Ивану III приходилось решать на фоне противостояния со старыми великокняжескими традициями, о которых и шла речь в самом начале. Они, правда, уже ослабли в силу того, что еще предки Ивана III целенаправленно вели дело к укреплению в стране единовластия. Дмитрий Донской оставил старшему из пяти сыновей треть всего своего имущества, возвысив тем самым его над остальными. В свою очередь, отец Ивана III — Василий Темный завещал старшему сыну уже половину имущества. Так постепенно зарождалось на Руси самодержавие.

Тем не менее былые традиции все еще жили, поэтому Иван III, решая вопрос о преемнике, был вынужден подавлять сопротивление сторонников старины и настаивать на том, что ему наследует не просто кто-то из Рюриковичей, а именно его потомок. Своей цели он добивался любыми средствами, поэтому и стал первым в нашей истории Иваном Грозным, о чем большинство наших сограждан давно забыло. (Иван IV оказался гораздо страшнее Ивана III, так что просто «узурпировал» в народной памяти прозвище Грозного.)

В-третьих, Ивану III следовало определиться, кто из двух кандидатов лучше подходит на роль преемника с политической точки зрения. Это было крайне важно. То, что происходило на Руси в ту пору, выражаясь современным языком, можно назвать революционной реформой. Кто из двух наследников сможет успешнее подавить сопротивление не подвластных еще Москве уделов и укрепить в государстве самодержавие? Кто лучше продолжит внешнеполитический курс окрепшей Москвы?

Не удивительно, что Иван III колебался. Сначала преемником был назначен внук Дмитрий, а затем сын Софьи Палеолог — Василий.

Замечу, что торжественное церковное венчание Дмитрия преемником было равносильно по тогдашним меркам изданию основного закона. И все же Иван III, «издав закон», тут же его сам и нарушил. Будущие первые лица России почему-то решили, что это не исключение, а и есть само правило. Не знаю ни одного правителя земли Русской, который бы не нарушал им же самим написанные законы. Кстати, ситуация ничуть не изменилась и после того, когда монархия в России прекратила свое существование, так что не стоит этот грех приписывать лишь самодержавию.

Тот факт, что чаша весов склонилась в конце концов в сторону Василия, объясняется тем, что главным аргументом при выборе преемника стал все-таки аргумент политический. В те времена кровь Палеологов, что текла в жилах Василия, являлась важнейшим политическим фактором. Будучи потомком византийских императоров, легче было и авторитет Руси поднять, и интересы православия отстаивать, и царский титул легализовать.

В своем завещании Иван III позиции преемника максимально укрепил. Умирая в 1505 году, он не только оставил Василию более трех четвертей всех русских городов (остальное получили другие четыре сына), но и завещал лишь ему право чеканить монету и сноситься с иностранными государями. Таким образом, Василий стал реальным политическим преемником, а остальные сыновья — лишь привилегированными землевладельцами.

Именно при Василии завершилось объединение великорусской народности, а московский князь получил значение национального государя. Да и внешняя политика Руси стала еще тверже отстаивать общегосударственные интересы.

В конце концов преемник добился и легализации царского титула. В договоре 1514 года с императором Священной Римской империи Максимилианом I сын Ивана III и Софьи Палеолог Василий назван уже русским царем.

Правда, это была лишь простая констатация факта. Русь стала самодержавной и без благословения императора Священной Римской империи — на тот исторический момент эту почетную должность занимал австрийский император. Более того, русский государь уже тогда получил в свои руки власть, о которой не мог и мечтать ни один из западных королей.

Безоговорочно считать это успехом я бы не стал. Именно Иван III заложил в историю отечественного преемничества традицию, которая в устах тогдашнего первого лица государства дословно звучала так: «Кому хочу, тому и дам княжение». Иногда выбор первого лица оказывался удачным, но нередко приносил России и немало горя.

Как точно заметил Василий Ключевский, «преемникам Ивана III дан был пример, которому они следовали с печальным постоянством, — одной рукой созидать, а другой разрушать свое создание».

Король, свита и «фантомный преемник»

Утверждение «короля делает свита» в России справедливо ровно в той же степени, что и утверждение «король делает свиту». Процесс взаимосвязан. Просто если первое лицо создает для себя безопасное и комфортное окружение плюс, естественно, ищет помощников, то его ближний круг больше всего озабочен сохранением своего привилегированного положения. Ради этого он всегда был готов и в оппозицию перейти, и порядок престолонаследия подправить, и ударить государя в висок табакеркой.

В свою очередь, король тасует свою свиту, как колоду карт, то сбрасывая лишние фигуры, то объявляя их на время, по собственному усмотрению, козырями. Политический покер — явление перманентное: там блефуют, делают ставки, выигрывают и проигрываются до нижнего белья постоянно.

Подлинное единомыслие с первым лицом — явление редкое. Времена, конечно, изменились, но тема преемника по-прежнему всех очень нервирует. Раньше ситуация становилась особенно горячей, едва государь чувствовал серьезное недомогание, теперь — с приближением президентских выборов.

Все отрицательные последствия союза-соперничества «короля и свиты» Россия впервые всерьез испытала на себе в эпоху Ивана IV.

Василий III, долгие годы остававшийся бездетным в первом браке, в конце концов ради продолжения рода женился вторично на Елене Глинской, которая и родила ему Ивана и Юрия. Умер государь, однако, не дожив до шестидесяти, так что наследник в три года остался без отца, а еще через несколько лет, когда скончалась и мать, оказался на попечении ближнего боярского круга своего родителя. История подробно описывает невеселое детство будущего Ивана Грозного. В этот период он сполна испытал на себе все тяготы сиротства, из первого ряда мог наблюдать и боярскую грызню, и самоуправство своих «воспитателей».

Ближний круг наслаждался отсутствием хозяина, как только мог. То есть спал с ногами на хозяйской постели, беспардонно запускал руки в государственную казну, держа при этом даже царевича иногда впроголодь. Этот детский опыт определил и сформировал личность Ивана IV, его живой, но лукавый и подозрительный ум, способный как на величайшие дела, так и на величайшую жестокость.

Не был безгрешным и новый ближний круг, сформированный уже самим Иваном после своего официального воцарения и женитьбы.

Кстати, женился молодой государь по большой любви на простой боярышне Анастасии Романовне Юрьевой. Обратим внимание на это имя.

С точки зрения ближнего круга Ивана IV — а это в основном были знатные бояре вроде постельничего Адашева и князя Курбского, во главе которых стоял священник Сильвестр (близкий к тогдашнему митрополиту), — молодой государь взял жену «не по себе». Худородную или, как, ничуть не стесняясь, пренебрежительно говорили приближенные царя, «рабу». Никто тогда, естественно, не мог предвидеть, что именно род Кошкиных-Захарьиных-Юрьевых-Романовых и сядет после Смуты на царский престол. И что добрый характер и ум «рабы» Анастасии, оставшиеся в людской памяти, сыграют немаловажную роль при выборе царем Михаила Романова.

Первый, «светлый», период царствования Ивана IV запомнился немалыми успехами во внутренней и внешней политике, и, справедливости ради, следует признать, что тогдашний ближний круг монарха ему в этом активно помогал. Судите сами. Исправлен так называемый «Судебник», который предусматривал после реформы даже суд присяжных (тогда их называли «целовальниками»). Составлен сборник правил церковного порядка, который устранил хаос в церковном управлении. С успехом проведена реформа местной земской власти. Серьезно реформирована армия, что позволило Москве завоевать сначала беспокойное Казанское царство, а затем и Астраханское. Эти победы открывали русским дорогу на восток и на юг.

Весь этот благополучный для России период закончился, едва между государем и его ближайшим окружением пробежала черная кошка преемничества. Когда в 1553 году Иван серьезно захворал и, не надеясь уже на выздоровление, захотел оформить завещание в пользу своего сына Дмитрия, то вчерашние царевы единомышленники тут же, у постели, больного своего покровителя предали.

Причиной неповиновения был страх. В случае смерти государя ближний круг потерял бы все свое влияние, поскольку на смену ему неизбежно пришла бы родня царицы Анастасии и наследника Дмитрия. Отсюда и смута. Адашев, Курбский и батюшка Сильвестр не пожелали целовать крест Дмитрию, а прямо заявили, что трон должен наследовать двоюродный брат государя князь Владимир Старицкий. Лишь неимоверными усилиями Иван переломил ситуацию и заставил приближенных исполнить свою, как ему казалось, последнюю волю.

Горький урок был заучен царем накрепко. После смерти Анастасии в 1560 году (при ней государь держал себя в руках) пришел час расплаты, а для страны начался второй, уже «темный» период царствования Ивана Грозного. Сильвестр был отправлен в Соловецкий монастырь, Адашев в Ливонию, где и умер, Курбский сам бежал в Литву, откуда посылал царю обличительные письма. Кое-кто принял и смерть. Этими мерами государь, однако, не ограничился. Нежелание ближнего круга целовать крест преемнику вылилось в то, что хорошо известно в русской истории как опричнина.

Подозрительный Иван расправлялся уже не с бывшими друзьями и помощниками, а со всей великокняжеской аристократией, на которую, как считал, не мог теперь положиться. Впрочем, метла опричнины работала очень размашисто, поэтому под репрессии попадал в ту пору кто угодно, даже простолюдин. Как бы то ни было, княжеская аристократия была разгромлена и унижена, а старые удельные вотчины княжат перешли в собственность государя.

Столь широкими оказались круги от камня, неосторожно брошенного когда-то в спокойные воды ближним кругом Ивана IV. Внимательный исследователь справедливо заметит, что причины опричнины глубже и искать их надобно в глубоких противоречиях тогдашнего общества, с чем и не спорю. Утверждаю лишь, что внешним толчком для появления опричнины и ее эмоциональным фоном, болезненным нервом, стала для Ивана IV история 1553 года — его столкновение со своими ближайшими помощниками по поводу преемника.

Есть во втором периоде правления Ивана Грозного и еще один любопытный момент: феномен, который я бы назвал «фантомным преемничеством».

Речь идет сначала о потрясшем весь русский народ внезапном отъезде в 1565 году «отца-батюшки» в Александровскую слободу. Вопль над страной стоял отчаянный: «Увы, горе! Согрешили мы перед Богом, прогневили государя своего многими перед ним согрешениями и милость его великую превратили на гнев и на ярость! Теперь кому прибегнем, кто нас помилует и кто избавит от нашествия иноплеменных?»

Народные слезы и стенания заставили государя в конце концов смилостивиться и вернуться.

Впрочем, еще интереснее факт появления в 1574 году (в разгар борьбы с аристократией) «фантомного преемника», назначенного самим Иваном из числа самых маловлиятельных и малоприятных для народа своих приближенных. Речь идет о Семионе (Симеоне) Бекбулатовиче, «касимовском царьке», который хотя бы в силу своих корней, восходящих к Золотой Орде, не имел ни малейшего шанса составить Грозному даже видимость конкуренции. При Семионе, официально именовавшемся «великим князем всея Руси» и венчанном на царство шапкой Мономаха, по соседству, преклоняя перед ним голову на заседаниях Боярской думы, скромно существовал «национальный лидер» в звании боярина Ивана Московского. Этот боярин и жил в эпоху Бекбулатовича не во дворце, а на Петровке, и ездил по городу в обычной телеге, и на рынке торговался, как простой.

Реальное управление осуществлялось с помощью челобитных. Подавали их «фантомному преемнику», естественно, многие, а вот удовлетворял он «нижайшие просьбы» лишь Ивана. Так Грозный и подгреб под себя все, что еще недогреб: уже абсолютную, непререкаемую власть и остатки имущества своих противников из числа бояр. Причем сделано это было — в чем, собственно, и заключался смысл оригинальной политтехнологической задумки — чужими руками. Примерно через два года, когда последние противники «Ивана Московского» были повержены и разорены, касимовский царек отправился в Тверь. Формально в ссылку, а на самом деле — в подаренную ему за верную службу вотчину (к Твери добавили еще и Торжок), где о нем быстро и забыли. Ну а Иван IV снова переехал с Петровки во дворец.

(История уникальная, однако, как показали не столь уж давние события, возможность появления в России своего рода «фантомного преемника» до сих пор реальна. Таким был, например, тандем Медведева — Путина, где формальный президент всего лишь давил на педали, а фактически рулил страной премьер. До следующих президентских выборов.)

Репрессии окончательно деформировали личность государя. Одно здесь цеплялось за другое, и все шло от плохого к худшему. Несчастный случай (Дмитрий утонул в Шексне) и болезненная вспыльчивость грозного царя (официально признанная версия гласит, что именно роковой удар отцовского посоха убил наследника — сына Ивана) лишили Россию здорового преемника, приведя в конце концов на трон добрейшего, но слабоумного Федора Иоанновича.

Время династии Рюриковичей подошло к концу. А на горизонте маячила уже страшная Смута.

Грязные предвыборные технологии XVI века

Известна теория, что, в отличие от Запада, который в своем развитии шел от несвободы к свободе, Россия проделала обратный путь — от относительной свободы в раннем Средневековье к несвободе. Согласно этой теории, русский народ ради национального могущества, сознательно или бессознательно, раз за разом поступается собственной волей. Этот так называемый «московский психологический тип» отличается особой жизнестойкостью и немалым консерватизмом. Согласно теории, именно на такой психологии и базировались сначала московское царство, затем российская и советская империи, а ныне выстраивается у нас формальная демократия. Теория, впрочем, далеко не бесспорная, поскольку игнорирует многие исторические факты. Речь, естественно, не о «русской воле» без конца, края и тормозов, а об опыте отечественного народовластия. Всякое у нас дома бывало. И преемников, случалось, выбирали без подсказок сверху.

Первый опыт народовластия на Руси связан с избранием русскими городами «князей-контрактников». Властные полномочия у князя в разных вотчинах были разные, но тяжелее всех приходилось, конечно, новгородскому князю. Это только де-юре князь в республиканском Новгороде был высшей военной и правительственной властью, а на самом деле — лишь обычным наемником, которому вече могло в любой момент указать на дверь. И селили «князя-контрактника» в пригороде, и новгородскую землицу прикупить (даже через посредников) он не мог, да и шагу ступить без новгородского соглядатая-посадника не имел права. Со скандалом Новгород расставался даже с такими личностями, как Александр Невский. Выиграть Ледовое побоище ему было куда проще, чем переспорить новгородское вече.

К выборам царя Русь подходила постепенно, примерно так же, как Советский Союз — к первым президентским выборам. И Горбачев стал президентом страны не в ходе прямого всеобщего голосования, а через собрание выборщиков — на Съезде народных депутатов. Вот и Бориса Годунова царем избирал собор. На Съезде присутствовало 1500 человек, на соборе — примерно 500.

Но сначала все-таки о самом феномене русского собора. Земские соборы стали крупными событиями политической жизни Московского государства XVI–XVII веков. Они были схожи с представительными собраниями в Западной Европе, но многое делалось, конечно, своеобразно, на русский лад. Появление соборов, томно так же как и представительных собраний в ряде европейских стран, совпадает с окончательным объединением государства, но вот причина их появления в России была абсолютно иной.

На Западе представительные собрания выросли из политической борьбы различных сословий и стали в дальнейшем ареной этой борьбы. Земские соборы при своем возникновении должны были решать в первую очередь не политические, а административные задачи. Расширяя свое влияние и границы, московская власть заметила, что теряет контроль над ситуацией в государстве. Небольшое правительство, к тому же отдаленное от регионов, не знало ситуации на местах, не имело эффективных рычагов управления обширными землями. Периодически созывавшиеся Земские соборы должны были помочь центру установить контроль над провинцией.

Соборы не были преемниками вечевых собраний Древней Руси. Вече было сходкой всего населения, а собор — учреждением представительным. Вече обладало всей полнотой государственной власти, а собор чаще всего выступал лишь как совещательный орган. Наконец, участие в вече являлось для народа правом, а участие в соборе считалось обязанностью. Сама идея проведения соборов была заимствована из практики православного духовенства, созывающего свои «священные соборы», чтобы обсуждать важнейшие вопросы церковной жизни.

Вместе с тем помимо чисто административных задач Земские соборы неоднократно играли роль своеобразного политического консилиума, поскольку созывались властью, как правило, в наиболее тяжелые для страны времена.

Представительство на соборах в разные времена и при разных обстоятельствах бывало разным. Чаще всего Земский собор можно было приравнять к совместному расширенному заседанию правительства, «администрации» царя, крупнейших церковных иерархов, авторитетных военных чинов, наиболее влиятельных промышленников и «олигархов», а также крупных региональных чиновников. В особо сложных случаях состав собора расширялся за счет более демократического сословного выборного представительства. В экстремальной же ситуации, как это было, например, при выборах царя Михаила Романова (после долгих лет хаоса и противоборства в стране), собор на время становился по-настоящему общенародным органом власти.

Поскольку собор совещался иногда подолгу, а расходы на проезд и проживание провинциальных представителей в Москве ложились в основном на избирателей и самих делегатов, быть народным избранником в те времена хотели немногие. Существовала даже определенная разнарядка из центра: город или регион могли при желании направить в Москву больше представителей, чем требовалось, но никак не меньше. Если такое случалось, местная власть, не обеспечившая выборы, могла получить из Москвы и выговор.

Самый первый Земский собор был созван в 1549 году Иваном IV. Молодой монарх находился тогда в смятении: начало царствования совпало с народным мятежом, набегами татар и страшными московскими пожарами. Согласно летописям, именно тогда двадцатилетний Иван решил примирить всех и для совета повелел «собрать свое государство из городов всякого чина». Результатом работы первого Земского собора был ряд законов и целый план перестройки местного самоуправления.

В обществе времен Ивана Грозного бытовала даже мысль о целесообразности работы Земского собора как постоянного органа. В одном из политических памфлетов того времени неизвестный публицист просит, например, Православную церковь «благословить царя на доброе дело», чтобы он сохранил соборы для контроля за деятельностью местной и центральной исполнительной власти, погрязшей во взятках и произволе. Народная просьба услышана не была, а потому Земские соборы по-прежнему созывались от случая к случаю, обычно когда у властной элиты просто не оставалось иного выхода.

Вот и после кончины Федора Иоанновича, когда пресеклась династия Рюриковичей, деваться политической элите Руси было просто некуда. Проблема усложнилась и тем, что в монастырь ушла царица Ирина, которую Федор перед смертью формально оставил «на всех своих государствах». Так и случилось, что в 1598 году на Руси пришлось впервые избирать царя.

Самым сильным кандидатом являлся Борис Годунов. И потому, что ушедшая в монастырь царица приходилась ему сестрой, и потому, что все правление Федора реальным премьером был он. К тому же авторитет Годунова как правителя был в тот момент высок. Наконец, на его стороне находился сам патриарх. Тем не менее осторожный Годунов не сразу решился занять престол и к выборам царя подготовился серьезно.

На то имелись особые причины. Во-первых, существовал и другой влиятельный кандидат — двоюродный брат умершего царя и один из популярнейших в Москве бояр Федор Романов, а во-вторых, постепенно и, конечно, не без помощи политических противников Годунова силу набирал слух о том, что погибший в Угличе сын Ивана Грозного на самом деле жив.

Наконец, государство переставало быть наследственной собственностью. Стать царем теперь означало получить «должность царя», причем не от Бога, а от народа как носителя государственной воли. Не говоря уже о том, что Годунов прекрасно понимал: одно дело — русский царь, потомок императора Августа, и совсем другое — русский царь, потомок Мурзы-Чета.

Таким образом, победа на соборе, который созвал патриарх Иов, обязательно должна была стать убедительной. Сам Борис Годунов перед своим избранием требовал созыва государственных чинов по 8-10 человек от каждого города, «дабы весь народ решил единодушно, кого возвести на престол».

Организовать столь широкое представительство, как того хотел Годунов, правда, не удалось. Но и Кремлевского дворца съездов в Москве еще не было: куда прикажете девать такую кучу народа?

Впрочем, и пятьсот выборщиков по тем временам число вполне солидное. Хотя состав тоже получился не тот, на который рассчитывал Годунов: духовных лиц до ста человек, бояр до пятнадцати, придворных чинов до двухсот, горожан и московских дворян до ста пятидесяти и ремесленников до пятидесяти. Из состава делегатов видно, что Годунова выбирала в первую очередь Москва, а не Россия, и верхи, а не низы (как позже и президента СССР).

Тем не менее, учитывая время и обстоятельства проведения, собор, безусловно, был достаточно представительным и юридически легитимным. Среди дворянства и чиновничества, избиравшего Бориса, было немало людей, тесно связанных с провинцией и объективно отражавших доминирующие в стране взгляды.

В пользу Бориса работало сразу несколько факторов. Во-первых, учитывались долгие годы его успешного премьерства при больном Федоре Иоанновиче. Это время запомнилось в нашей истории как одно из самых благополучных. Во-вторых, конечно, немаловажную роль играли родственные связи. Хотя Ирина и ушла в монастырь, ясно, что в руках сестры Годунова (вдовы царя) и брата (бывшего премьера) остался немалый «административный ресурс».

Насколько этот ресурс повлиял на конечный результат выборов, объективно судить трудно. Авторитетные русские историки очень по-разному пишут о Годунове. Причем их отношение к Борису определяет, как правило, всего лишь одно обстоятельство: вера или скепсис в отношении его причастности к гибели царевича Дмитрия. Что делать, историки тоже люди.

Иначе говоря, отделить здесь правду от вымысла практически невозможно. Но и замалчивать тот факт, что многие источники прямо указывают на подключение Годуновым «административного ресурса», мы не вправе. Согласно этим свидетельствам, Борис Годунов использовал все выгоды своего положения в полной мере. Утверждается, например, что по всей столице и другим крупным городам были разосланы агенты и даже монахи из различных монастырей, агитировавшие народ просить на царство именно Бориса. Царица-вдова тайно деньгами и обещаниями перетягивала на сторону брата стрелецких офицеров, то есть, другими словами, обеспечивала на всякий случай силовую поддержку столичного гарнизона.

Приводятся также свидетельства, что под угрозой штрафа за сопротивление московская «полиция» сгоняла горожан на манифестации в поддержку Бориса. Красочная деталь: стражи порядка тщательно наблюдали за тем, чтобы народные чувства выражались громко и слезно. Тех, кто не кричал и не рыдал, били палками, поэтому, согласно некоторым источникам, многие «мазали себе глаза слюнями».

Манифестации в основном организовывались в Москве у Новодевичьего монастыря, где в это время уже находилась постригшаяся в монахини царица Ирина.

Когда государева вдова подходила к окну монашеской кельи, чтобы удостовериться во всенародном молении и плаче, толпа по специальному знаку организаторов предвыборного шоу падала ниц на землю и издавала особенно жалобные вопли. Так повторялось многократно. Наконец, умиленная зрелищем такой преданности народа, Ирина благословила брата на царство.

Неудивительно, что после столь серьезной кампании в феврале 1598 года Борис Годунов был избран на соборе царем единогласно. Но и после этого Годунов еще какое-то время противился призывам взойти на престол, отказываясь от столь высокой чести. Впрочем, в те времена все это входило в обычный ритуал: сразу же соглашаться на высокий пост считалось нескромным. Лишь после того, как Церковь пригрозила Борису, что прекратит в храмах богослужения, если он не согласится, Годунов наконец занял монарший трон. Паузу Годунов выдержал длительную: венчание на царство произошло лишь 1 сентября.

А вот после венчания начались политические чистки среди тех, кто в предвыборный период был замечен в колебаниях. Семейство же Романовых все скопом пошло под суд по обвинению в «злоумышлении на царя».

Как бы то ни было, первые выборы государя, в том числе и грязные предвыборные технологии, стали важным шагом к десакрализации правителя в России. Дальнейшие исторические события — Смута, дикая расправа над детьми Бориса Годунова, два Лжедмитрия и беспринципный интриган Василий Шуйский — развели понятия «божественного» и «царского» еще больше.

Именно с тех пор аксиома о «помазаннике Божием» дала в России глубокую трещину. Страна еще довольно долго, триста с лишним лет, останется царской. Многие поколения русских людей еще будут жить, искренне обожая очередного государя только за то, что он монарх. И все же покров сакральности с царских плеч уже упал. Табу перестало действовать.

В эпоху Ивана Грозного народ мог испытывать перед царским венцом ужас, но сомнение — никогда. Пройдет не так уж много времени, и значительная часть русского народа, отвергая реформы Петра, сочтет государя антихристом. Через сто лет дворяне-заговорщики не колеблясь убьют императора Павла. Еще позже, под влиянием Великой французской революции, декабристы всерьез задумаются, не следует ли для установления в России республики уничтожить всю царскую семью, включая детей. Затем народовольцы под одобрительные аплодисменты русской интеллигенции начнут охотиться с бомбой на Царя-освободителя.

Наконец, в 1917 году Февральская буржуазная революция царя свергнет, а Октябрьская пролетарская расстреляет. Цикл завершится.

Демократия и монархия в поисках компромисса

Смута не просто затормозила развитие страны или отбросила ее далеко назад по сравнению с остальной Европой, она практически уничтожила Московское государство. Начинать снова приходилось почти с нуля, при полном истощении не только материальных, но и интеллектуальных ресурсов.

За годы Смуты русские перепробовали, кажется, всё: анархию, военную диктатуру, воровской закон. Пытались ввести конституционную монархию, устраивали заговоры, сажали на трон иностранцев и мужицких «царьков-сапожников». (В разных концах страны в ту пору появилось немало местных авантюристов-Лжедмитриев, так что Пугачев позже шел по уже проторенной дороге.) Пытались русские спастись и по одиночке, и, наоборот, прибегая к помощи вече.

Не помогало ничего. Интервентов из страны изгнали, но порядка на русской земле по-прежнему не было. Оставалось последнее средство — при максимальном консенсусе снова выбрать государя.

Теорию об особом «московском психологическом типе» и отвращении русских к свободе сюда никак не пришьешь. Не от врожденного консерватизма, а от горькой нужды и бессилия принимали наши соотечественники в пору Смуты Лжедмитриев и иностранных королевичей. И наоборот, именно желание быть свободными (от интервентов и собственных бандитов) породило феномен Козьмы Минина. А желание сохранить с таким трудом добытую свободу привело к мысли о необходимости возрождения государственной власти.

Отечественные беды, на мой взгляд, были и есть совершенно в другом. Во-первых, наша история переполнена примерами предательства низов верхами (монархическими, большевистскими, демократическими). Если русский народ и виноват, то лишь в простодушии — неистребимой вере в то, что, может быть, при новом государе (генсеке, президенте) станет легче дышать.

И вторая беда. Не раз русские реформаторы слишком резко и бесцеремонно будили своей походной трубой сограждан, но при этом, поднимая страну по тревоге, оказывались неспособными объяснить людям, куда нужно идти, зачем и что их ждет в конце тяжелого перехода. Свое неумение аргументировать реформаторы всегда компенсировали одним и тем же — решительностью. Даже двигаясь в верном направлении, русские вожди, пробиваясь с авангардом сквозь метель к теплому, сытному и светлому будущему, во множестве оставляли за собой брошенные в сугробах обозы с ослабевшими, замерзшими и голодными людьми. Цена реформ в нашей стране всегда была неимоверно высока.

То, что некоторые аналитики с откровенной брезгливостью называют застоем, на самом деле очень часто объясняется не консерватизмом, а лишь тем, что надорванные народные силы, утомленные рывком, требуют отдыха. Равномерную походку — нормальный эволюционный темп развития — Россия так до сих пор и не выработала…

Не столько по взаимной любви, сколько по необходимости демократия и монархия встретились в 1613 году в поисках компромисса за одним переговорным столом. Два князя — Пожарский и Трубецкой, вожди земского ополчения и казаков, — разослали по всем городам государства повестки, призывавшие в столицу выборных людей из всех чинов и сословий, даже простых сельчан, для участия в Земском соборе и голосовании за нового царя.

По тем временам это были максимально демократические выборы. Когда участники съехались, назначили трехдневный пост: все чувствовали необходимость очиститься от грехов Смутного времени.

Первое решение Земского собора — назначить царя только из русских и православных — сразу же исключило все возможные иностранные кандидатуры. Часть иноземцев просто не имела широкой поддержки, вроде польского королевича Владислава. Другие кандидатуры появились как часть предвыборной игры. Скажем, на соборе без особых споров была отклонена кандидатура «Маринкина сына», то есть сына Лжедмитрия, который был женат на польке Марине Мнишек. Его выдвинули казаки, служившие второму Лжедмитрию. Однако на своем предложении они не очень и настаивали, понимая, что оно явно непроходное. Как показали дальнейшие события, этот маневр казаков являлся лишь частью избирательной торговли, не более того.

Не было в решении отбросить все иностранные кандидатуры и ничего принципиально антизападного. Решение диктовалось лишь вполне понятным желанием видеть на троне своего, русского и православного. И только. Конечно, русским надолго запомнились Москва, оккупированная поляками, и издевательства над их верой. Нелюбовь к Римско-католической церкви, издавна присущая русским, укрепилась. Но в целом отношение к Западу не ухудшилось. Недаром в Москве во времена Смуты не пострадала Немецкая слобода, а на севере никто и пальцем не тронул брошенные в наших гаванях иностранные суда с товарами. Русские, конечно же, видели, как ряд западных стран попытался воспользоваться их бедой, но в то же время понимали, что причиной Смуты были все же не иностранцы, а они сами.

Единогласие на соборе быстро сменилось бурными спорами, когда речь зашла о реальных кандидатах. Круг претендентов сужался медленно и долго: все прекрасно понимали, что речь идет о выборе на века — выбирали новую династию, а не просто царя. Потому-то внимательно присматривались не только к самим кандидатам, но и к их предкам.

В течение нескольких дней депутаты перебирали разные имена из великих боярских родов, но не могли прийти к согласию. Различные источники дают свидетельства острейшей закулисной борьбы, которая развернулась на соборе. Подкуп избирателей, раздача подарков и обещаний использовались в полной мере. Собор распался на партии. Среди главных кандидатов были князья Голицын, Мстиславский, Воротынский, Трубецкой и Михаил Романов. По некоторым свидетельствам, немало денег и сил потратил, пытаясь продвинуть собственную кандидатуру, руководитель «центральной избирательной комиссии» князь Дмитрий Пожарский.

Постепенно претенденты отсеивались. Наиболее серьезный по способностям и знатности соискатель князь Голицын был в польском плену; другой кандидат, князь Милославский, решил отказаться. Дискуссия начала было заходить в тупик, когда «вдруг» среди избирателей одна за другой стали появляться петиции в поддержку Михаила Романова — то от дворян, то от группы купцов, то от граждан Калуги, то от казаков.

Сам Михаил и его мать, тихо сидевшие в Костроме, ко всем этим предвыборным баталиям никакого отношения не имели. Не мог участвовать в закулисной борьбе и отец Михаила — патриарх Филарет: он был в плену у поляков. Зато очень важную роль сыграл, конечно, «предвыборный штаб» бояр Романовых: он и организован был лучше других, и свою позицию аргументировал убедительнее, а главное, чутко улавливал момент, когда и на что выгодно обратить внимание собрания.

Романовы, в частности, напомнили о том, что именно они по крови ближе всех к предыдущей династии — первая жена Ивана Грозного была из их рода. Напомнили о доброте и уме Анастасии. О том, как успешно при ней правил Иван IV и что началось в стране после ее смерти. В полной мере был использован предвыборным штабом и тот факт, что патриарх Филарет все еще находится в польском плену: это добавляло семье ореол мученичества.

Более тщательную подготовку к выборам Романовых можно, думаю, объяснить тем, что их борьба за престол началась задолго до того, как Михаил на него взошел. Сама Смута, как считает Ключевский, во многом явилась результатом борьбы за власть трех кланов: Годуновых, Шуйских и Романовых. Действительно, боярские интриги того времени немало поспособствовали всеобщему хаосу в стране. Сначала клан Годуновых, объединившись с Романовыми, вывел из борьбы Шуйских, а затем уже Борис Годунов «разобрался» и с Романовыми, которые продолжили интриговать уже против нового государя. Отец будущего царя Михаила Романова, Федор Никитич — боярин, политик и известный в Москве светский щеголь, — был пострижен в монахи под именем Филарета и отправлен в Антониево-Сийский монастырь. Новоявленный монах жил, как и все, в келье, вот только своим поведением сильно отличался от других: развлекал послушников рассказами о соколиной охоте и весело отмечал каждую неудачу Годунова.

Против кандидатуры Михаила были многие члены собора, но постепенно ситуация начала меняться в пользу Романовых. Очень вовремя в поддержку Михаила выступил некий дворянин из Галича, подавший записку, где еще раз указывалось, что именно Михаил Федорович Романов стоит ближе всех по родству к прежним царям, а значит, и выбрать надо его.

Записка вызвала одобрение у одних и явное раздражение у других. Раздавались сердитые голоса: кто принес записку, откуда? В это время к столу, где сидел Пожарский, подошел с очередным посланием один из казачьих атаманов. «Какое это писание ты подал, атаман?» — поинтересовался князь. «О природном царе Михаиле Федоровиче», — с упором на слове «природный» ответил казак. Эта атаманская записка и стала той последней каплей, которая склонила собор в пользу Михаила Романова.

К тому же к казачьим аргументам трудно было не прислушаться. За стенами собора в Москве, демонстрируя свою силу и влияние, вдруг начали буйствовать казаки, не стесняясь временного правительства Пожарского и Минина. Позицию казаков историки объясняют просто. Как и все на соборе, они отстаивали тех, кого считали своими. Своими же для казаков, служивших под началом обоих Лжедмитриев, были только две кандидатуры: «Маринкин сын», то есть сын самозванца (но эта кандидатура выдвигалась не всерьез, а как уступка собору), и Михаил Романов. Дело в том, что отца Михаила казаки считали таким же замазанным в старых грехах, как и они сами, а потому не ждали от Романовых никаких неприятностей.

Напомню, что первый Лжедмитрий сделал Федора Никитича (Филарета) митрополитом, а второй — патриархом. Патриархом всея Руси Филарет на тот момент быть, разумеется, не мог, но тех православных, что находились на подконтрольной «тушинскому вору» территории, окормлял, как и положено. Уже после воцарения сына, в 1619 году Филарет переоформил свой высокий сан официально, согласно всем церковным канонам. А заодно получил от сына и титул «великого государя». Что справедливо. В действительности именно отец до своей кончины управлял страной, стоя за спиной сына. Кажется, это был первый тандем в российской политике. Недаром патриарха и одновременно «великого государя» величали в ту пору не совсем обычно — Филаретом Никитичем, соединив церковную и светскую традиции.

Наконец, кандидатуру Михаила Романова поддержали и все те, кто еще не отвык от вольницы Смутного времени. Их вполне устраивал неопытный юноша: некоторые сочли, что при слабом государе они легко сохранят свою безнаказанность. Никто из них не предполагал, что за спиной Михаила очень скоро, вернувшись из плена, встанет его отец — не только волевой человек и сильный политик, но еще и патриарх.

В конце концов Михаила провозгласили царем, но это было лишь предварительное избрание. Нужно было еще получить согласие самого Михаила и непосредственно народа. Мнение народа выясняли с помощью уникального по тем временам опроса общественного мнения. Собор принял решение тайно разослать по городам верных людей, чтобы выяснить точку зрения широких масс. Донесения внимательно анализировались. Подавляющее число сообщений свидетельствовало о поддержке кандидатуры Михаила Романова. Это секретное полицейское дознание и стало своеобразным плебисцитом. Другой формы зондажа общественного мнения не знали, да и технически не смогли бы какой-то серьезный референдум организовать. С огромным трудом, как хорошо известно из истории, делегация собора добилась положительного ответа и от Михаила.

Итак, преемник был выбран молодой и неопытный, зато один из тех, кто никак не был лично запятнан в преступлениях Смутного времени. Новый государь нуждался в серьезнейшей политической и экономической поддержке, зато действительно объединял вокруг себя большинство русских.

Между тем, отвергнув иностранного кандидата на царский трон, многие русские, особенно купцы, тут же заговорили о пользе иноземцев. Здесь были торговля, необходимые стране ремесла, науки. Здесь были деньги. После Смуты иноземцы не стали для русских ни врагами, ни друзьями, просто пришло наконец понимание очевидного факта: партнерство с Западом не только желательно, но и неизбежно. А возможно, и выгодно.

Огромное географическое пространство, когда-то разделявшее древнюю Московскую Русь и Западную Европу, после Смуты сузилось. Запад превратился в близкого соседа. Иностранцы стали для русских не приятнее, но понятнее. Скорее по нужде, чем по доброй воле русские еще шире, чем раньше, открыли дверь на Запад. Без западных идей и денег восстановить разрушенную страну оказалось невозможно.

Конечно, общаться и торговать с Западом Русская земля начала гораздо раньше. Еще Иван Грозный, например, создал «Англо-русскую компанию» с немалыми иностранными инвестициями в российскую экономику. Однако именно после Смуты не только в царской голове, но и в широких народных массах впервые появилась мысль, что Запад может быть для России не только врагом, но и важным партнером.

К тому же, пережив Смутное время, многие русские мечтали не только о порядке, стабильности и сытой жизни, по которым истосковались. Для любого трезвомыслящего человека, за время Смуты хорошо присмотревшегося к иноземцам, являлось очевидным, что на тот момент они знали и умели больше русских, были богаче их материально, да еще и жили в сравнении с домостроевскими порядками русских гораздо привольнее. Эта мысль не была всеобъемлющей, старые стереотипы без боя не сдавались, но факт, что многие на Руси с надеждой стали смотреть уже на Англию, Голландию, а не на дедовские нравоучения.

Необходимая и спасительная самокритика при этом зачастую переходила в крайность. Это резкое движение маятника, качнувшегося в результате потрясения, вызванного Смутой, от излишней самоуверенности к откровенному унынию и неверию в собственные силы, конечно, также способствовало тому, что в поисках новых истин взгляд русских с надеждой обратился на Запад. Далеко не всегда этот взгляд можно назвать объективным и взвешенным: в сознании многих на смену одним мифам и иллюзиям пришли другие, но уже западного толка. Требовалось время, чтобы маятник остановился и крайности в людском сознании были преодолены.

С этого момента в России и появились «западники» и «антизападники». Одни объясняли все беды Смутного времени тем, что русские пренебрегли заветами отцов и дедов, а потому предлагали идти назад, к истокам православия, к аскетизму и самоотречению. Другие убеждали в необходимости учиться у тех, кто знает больше, и, набирая постепенно силу и опыт, догонять ушедших вперед. Только это, с их точки зрения, гарантировало стране в будущем процветание и безопасность.

Ключевский заметил:

Из потрясения, пережитого в Смутное время, люди… вынесли обильный запас новых политических понятий, с которыми не были знакомы их отцы… Это печальная выгода тревожных времен: они отнимают у людей спокойствие и довольство и взамен того дают опыты и идеи.

Учитывая тему разговора, для нас важнее всего то, что именно тогда впервые в голове у русского человека родилась и еще одна «крамольная идея», продиктованная выборами Михаила Романова.

Что главу государства можно выбирать. Свободно обсуждая самые разные кандидатуры.

И без подсказки из Кремля.

«Тишайший» из преемников

Нередко самые простые вопросы оказываются и самыми сложными. Что значит быть хорошим (плохим) главой страны? Что, собственно, мы хотим от него и что он реально способен сделать?

Еще Макиавелли хотя бы пытался понять, каким должен быть государь. А наши екатерининские масоны все время твердили, что рыба гниет с головы, ужасаясь циничной безнравственности императорского двора.

Вот и князь Щербатов, автор первой русской утопии «Путешествие в землю Офирскую», описывая идеальное государство, отмечал, что ответственность там несут все, включая монарха. Суда истории «в земле Офирской» государю не избежать: только через тридцать лет после его смерти, когда польза или вред от его деяний становятся очевидными, в ходе всенародного обсуждения решается вопрос: ставить бывшему лидеру памятник или заклеймить позором.

Наконец, справедлива ли сама человеческая память? Почему об Алексее Михайловиче, прозванном народом за добрый нрав Тишайшим, мы забыли, а портреты его сына Петра Алексеевича, которого многие русские именовали в свое время не иначе как Антихристом, украшают сегодня самые высокие кабинеты?

Оба были преемниками, продолжали дело своих отцов, пусть и совершенно по-разному. Кто из этих двоих больше соответствует понятию «правильного» государя?

Это только на первый взгляд сравнение кажется неправомерным: с одной стороны — всеми забытый «тишайший», а с другой — бог-громовержец, великий реформатор, победитель шведов, основатель Санкт-Петербурга, «Медный всадник», наконец! И все же предлагаю попробовать. Только без мифов и умолчаний, которыми изобилует «житие» Петра Великого.

Правление Алексея Михайловича большинство отечественных историков признает «замечательным», хотя хозяйство от отца, Михаила Романова, он унаследовал очень беспокойное: Русь едва поднималась после разрухи Смутного времени. Да и само царствование Алексея Михайловича проходило не без проблем: тут вам и «набежавшая волна» Разина, и разнообразные бунты, даже в самой столице, и церковный раскол — немалое потрясение для «бастиона православия».

Бунты подавлялись решительно. И тем не менее — «тишайший».

Сравнивая правление отца и сына, князь Яков Долгоруков, хорошо помнивший времена Алексея Михайловича, говорил Петру I: «В ином отец твой, в ином ты больше хвалы и благодарения от нас достойны». Однако выделял при этом, что главная задача государя есть правосудие, а именно здесь — упрекал он реформатора — «отец твой более, нежели ты, сделал».

Петр этого, кстати, и не оспаривал, понимая правоту Долгорукова. Большую часть своего царствования реформатор правил с помощью устных приказов, записок и распоряжений, составленных на бегу, в горячке разнообразных дел. Письма заменяли законы, а исполнение поручалось не учреждениям, а доверенным лицам, наделявшимся в каждом конкретном случае особыми полномочиями.

Обязанности специалистов самых разных областей тогда чаще всего исполнял гвардейский офицер Преображенского или Семеновского полков, ему поручались то организация солеварения, то надзор за духовенством, то дипломатическая миссия за рубежом. Петровский гвардеец чем-то напоминал номенклатурного партийного работника советской эпохи, который мог руководить и ткацкой фабрикой, и банями, затем ведать балетом, а завершить карьеру послом где-нибудь в Африке.

Только после Полтавы Петр обратил свой взгляд на законотворчество. Эта наглядно отражено в «Полном собрании законов Российской империи»: за период с 1700 года по 1709-й в «Собрание» включено лишь 500 законодательных актов, за следующие десять лет — уже 1238 и почти столько же за последние пять лет правления Петра.

Его отец Алексей Михайлович не просто наводил порядок в запутанном правовом хозяйстве государства, но фактически создавал его заново, чтобы оно отвечало новым общественным потребностям. И делал это государь не келейно, а созвав Земский собор, причем это была еще более представительная встреча, чем та, где выбрали на царство Михаила Романова. Кстати, это характерная черта правления Алексея Михайловича: его позиция обычно оказывалась созвучной народным мыслям.

Новое Соборное уложение охватывало все сферы государственной жизни, а главное, было не просто «придумано», а основывалось на конкретных челобитных, то есть отвечало реальным требованиям времени. Иначе говоря, свои реформы — а при Алексее Михайловиче их было немало — этот государь начал очень грамотно: с правового фундамента. Вот и проходили затем преобразования в самых разных областях методично, без шума, скандалов и издержек петровских времен, когда реформа, наоборот, обрушилась на страну как снежный ком и не только принесла благотворные перемены, но и похоронила под собой немало ценного.

Так же взвешенно действовал Алексей Михайлович и в тяжкие для всех времена церковного раскола. Ключевский пишет:

Масса общества вместе с царем… принимали нововведение по долгу церковного послушания, но не сочувствовали нововводителю [Никону] за его отталкивающий характер и образ действий; сострадали жертвам его нетерпимости, но не могли одобрять непристойных выходок его исступленных противников…

Да и «окно в Европу» (кстати, почему не дверь?) начали рубить на Руси задолго до Петра. Целеустремленно занимался этим полезным делом и Алексей Михайлович, легко совмещавший в душе как искреннюю православную веру, так и почти детскую привязанность к новизне, шедшей с Запада. По мнению многих историков, да и современников, Алексей Михайлович был идеальным царем для своего времени. Известный ученый (как сказали бы сегодня, политолог) той поры хорват Юрий Крижанич, поступивший на русскую службу в 1659 году, искренне полагал, что «под благородным правлением» этого «благочестивого царя» Россия сможет наконец «стереть плесень древней дикости, научиться наукам, завести более похвальные отношения и достичь более счастливого состояния».

Интерес царя касался и серьезных вещей, и безделушек. Алексей Михайлович, бегавший в детстве в немецком костюмчике, став взрослым, уже отдавал приказ всем своим послам на Западе подробно описывать для него детали тамошнего придворного быта, все увиденные ими развлечения и праздники. Царь собственноручно составлял для русских послов записки, где указывалось, что в данный момент ему хотелось бы от них получить в первую очередь, например, «кружив, в каких ходит шпанский король» или «мастеров, чтоб птицы пели на деревах». Именно при этом царе разрослась Немецкая слобода, именно тогда русская аристократия начала строить себе уже каменные дома, украшать их на западный манер, наконец, даже ходить в театр.

Постановщиком первых театральных мистерий, показанных по распоряжению царя, стал пастор Иоганн Готфрид Грегори, а актерами были его ученики из Немецкой слободы. Грегори не являлся автором пьес, а просто обрабатывал для русского зрителя немецкий материал. Спектакли так понравились государю, что он приказал расширить труппу за счет русских. Учиться комедийному мастерству у пастора направили солидную группу в 26 человек. Домашний театр Артамона Матвеева, где играли уже не только иностранцы, но и дворовые слуги, также появился на свет не без влияния царя. Режиссером матвеевского театра был тот же Иоганн Готфрид Грегори, а декоратором, или, как тогда говорили, «перспективного письма мастером», Петр Инглес.

Как не без иронии заметил историк Сергей Соловьев, театральное училище возникло в Москве раньше академии.

Поначалу царь отваживался на все эти развлечения не без религиозной робости. Известно, что Алексей Михайлович советовался по поводу спектаклей со своим духовником. Тот, поразмыслив, зрелище все же одобрил, приведя в оправдание византийских императоров. В подмосковном селе Преображенском даже выстроили театр, где ставились пьесы на библейские сюжеты. Впрочем, эти спектакли ничуть не напоминали нравоучительные мистерии, а были чем-то вроде боевиков на религиозные темы. Там было много сцен, поражавших зрителя стрельбой, сражениями, жестокими казнями или, наоборот, комическими, даже балаганными эпизодами. За особенно понравившуюся царю комедию об Эсфири пастора Грегори даже щедро пожаловали соболями.

На вечерних пирах во дворце царь и гости гуляли уже под немецкую музыку, которую исполняли присланные по приказу государя из-за границы музыканты. Послам в те времена направлялись распоряжения привозить в Москву для царского двора лучших артистов, «способных на трубе танцы трубить». Иначе говоря, на самом деле задолго до знаменитых петровских «ассамблей» и появления Санкт-Петербурга московская элита не отказывала себе в удовольствии развлекаться так, как ей больше всего нравилось, то есть на западный манер. И при этом никто никому не портил настроения, насильно обрезая бороды.

Впрочем, поручения послам в ту пору шли, конечно, и серьезные. Именно при Алексее Михайловиче начинается последовательное обучение русских самому современному по тем временам военному делу. К 1630 году русская армия находится уже на полпути к регулярному строю. Между прочим, восстание Разина во времена Алексея Михайловича удалось подавить лишь благодаря обученным уже по-новому войскам, которые под Симбирском разгромили неорганизованные толпы сторонников атамана.

В 1632 году, когда русские попытались отбить у поляков Смоленск и двинули к городу свою армию в 32 тысячи человек, полторы тысячи из них являлись иностранными наемниками, а 13 тысяч русских уже прошли современную военную подготовку у зарубежных специалистов и были вооружены огнестрельным оружием. Неудача под Смоленском реорганизацию армии не остановила, а, наоборот, только подстегнула. В 1647 году на основе западных изданий уже печатается устав «Учение и хитрость ратного строения пехотных людей».

К этому же времени относятся и первые серьезные попытки наладить производство собственного оружия. Для власти стало очевидно, что поставки оружия из-за рубежа делают Россию крайне зависимой. Уже в 1632 году голландский купец Андрей Виниус получил концессию на устройство около Тулы заводов для выделки чугуна и железа, обязавшись при этом по сниженным ценам изготовлять для русских пушки, ядра и ружейные стволы. Именно с тех времен и ведут отсчет своей истории знаменитые тульские оружейные заводы, позже властью национализированные. Чтобы обеспечить тульские заводы рабочей силой, к ним приписали целую волость, чем было положено начало классу заводских крестьян — будущему пролетариату.

Тогда же гамбургский купец Марселиус получает 20-летнюю концессию на устройство «железоделательных» заводов по рекам Ваге, Костроме и Шексне. При Алексее Михайловиче начинается строительство и других заводов: по производству стекла, поташа и так далее. Самые разные иностранные специалисты текут в этот период в Россию рекой. Главное условие приглашения: им всем вменяется в обязанность обучать русских людей своему мастерству, не скрывая от учеников никаких секретов. И это все, подчеркиваю, до Петра.

Помимо создания армии Алексей Михайлович начинает задумываться и о строительстве флота. От Балтики русские отрезаны шведами. Северные гавани в Архангельске и других местах слишком удалены не только от самой Москвы, но и от западноевропейских рынков. Выход на Каспий пока еще больших выгод не сулит. Тем не менее в качестве пробного шара решено с помощью голландцев построить первое большое морское судно для Каспийского моря. В 1669 году на Оке, в Коломенском уезде, в селе Дединове был спущен на воду первенец русского флота корабль «Орел».

Полет «Орла» оказался, правда, недолгим: уже в 1670 году он попал в руки восставших казаков Степана Разина и был сожжен. Неудачей закончился и проект аренды за рубежом целой гавани для русских кораблей. Задачу создания флота пришлось временно отложить, но, отметим, и она была четко сформулирована до Петра.

Уже классикой стали рассуждения о балтийской мечте Петра I, однако и она как разработанная в деталях, долгосрочная внешнеполитическая доктрина на самом деле была рождена в голове ближайшего помощника Алексея Михайловича, первого русского канцлера Афанасия Ордина-Нащокина.

Ради выхода к Балтийскому морю канцлер считал необходимым совершить во внешней политике страны принципиальный и крутой поворот, поступиться многим, в частности Малороссией. По мнению Ордина-Нащокина, Малороссия не стоила тех усилий, что затрачивала на ее освобождение Россия. С другой стороны, выход к Балтике сулил не только огромную экономическую выгоду, но и открывал возможности всестороннего сближения с Западной Европой. Во имя достижения этой важнейшей для России цели Ордин-Нащокин выступал за союз с давним противником русских — Польшей, поскольку знал, что поляков гегемония шведов на Балтике также изрядно раздражает. Вот и Петр — только много позже — ради той же цели заключил тайный союз как раз с польским королем и саксонским курфюрстом Августом II.

Наконец, именно эпоха Алексея Михайловича и породила тот тип людей, которых мы по привычке считаем людьми петровского времени. Близость взглядов Ордина-Нащокина с балтийской мечтой Петра очевидна, но далеко не только это их сближает. Будучи государственным человеком, первый русский канцлер, прекрасно знавший западноевропейский политический и экономический строй, показал себя, как точно подмечает историк Сергей Платонов, «наиболее ранним насадителем в Москве понятий бюрократического абсолютизма и меркантилизма». То есть, иначе говоря, и в своем менеджменте канцлер во многом предвосхитил петровскую эпоху.

Его политический кругозор выходил далеко за рамки внешнеполитических интересов, он с не меньшим энтузиазмом прорабатывал различные вопросы государственного управления, считал, что строгая управленческая система предполагает не только повышение ответственности за порученное дело, но и большую самостоятельность исполнителей. Нельзя везде действовать по указке сверху, утверждал канцлер, любой руководитель должен уметь правильно оценивать ситуацию, проявлять инициативу и брать на себя ответственность за решение.

Способность проявлять личную инициативу и деловую хватку Ордин-Нащокин называл «промыслом». Он ставил умение мыслить самостоятельно очень высоко. Канцлер писал:

Лучше всякой силы промысл, дело в промысле, а не в том, что людей много; и много людей, да промышленника нет, так ничего не выйдет, вот швед всех соседних государей безлюднее, а промыслом над всеми верх берет; у него никто не смеет отнять воли у промышленника; половину рати продать да промышленника купить — и то будет выгоднее.

И мысль, и стиль Петра Великого. Но вот сказано это задолго до него.

Кстати, Ордин-Нащокин стал и первым государственным человеком в России, попытавшимся всерьез бороться со взяточничеством, кумовством и местничеством на службе, чем нажил себе, естественно, немало врагов. Сохранилось несколько записок, поданных канцлером по этому поводу государю. Он писал царю:

Не научились посольские дьяки при договорах на съездах государственные дела в высокой чести иметь, а на Москве живучи, бесстрашно мешают посольские дела в прибылях с четвертными и с кабацкими откупами.

Или еще одно любопытное замечание, высказанное им:

У нас любят дело или ненавидят его, смотря не по делу, а по человеку, который его делает…

Как видим, Алексей Михайлович и сотрудников умел подбирать толковых, и сам делал немало и двигался в том же направлении, что потом Петр. Только вот двигался без суеты и шума, чтобы ничем не смутить покой своих подданных. А памятника «тишайшему» из государей почему-то нет.

Впрочем, памятниками у нас заведует не народ. Мы же не в «земле Офирской» живем.

Квадратура круга Петра Великого

Сегодня петровские реформы прикрыты уже толстым слоем книжной пыли и мифологии, всегда стремившейся в воспитательных и патриотических целях просеять исторические факты через цензурное сито. Отчасти грешила этим даже дореволюционная патриотическая история, но особая заслуга здесь принадлежит, конечно, советской эпохе.

Во времена большевиков Петр I считался единственным «хорошим» царем. И потому, что по-пролетарски сам любил поработать у токарного станка, и потому, что был близок коммунистам своим революционным духом, и потому, что в своей решительной ломке старого, точно так же, как и большевики, не очень задумывался о цене преобразований. Слова «мы за ценой не постоим», сказанные в советские времена и по другому поводу, тем не менее вполне вписываются и в петровскую эпоху. Петр был человеком бесконечно щедрым и легко распоряжался и своей собственной, и чужими жизнями.

Многие десятилетия, если не века произведения для детей и юношества о Петре I удивительно напоминали нравоучительные церковные пособия. Может быть, поэтому портреты Петра Великого одинаково популярны в кабинетах и либералов, и коммунистов. И те, и другие учились в одной школе и читали одно и то же житие. А потому реформ без ломки костей через колено они просто не представляют.

О том, что Петр есть государь великий, знает каждый, а вот о том, что первого российского императора современники называли еще и Антихристом, помнят немногие.

Между тем перечитать петровскую историю без цензурных купюр полезно. Правду знать вообще не грех, а здесь она еще и позволяет понять, почему российское государство, как бы его ни перелицовывали, все так же напоминает петровский «парадиз».

Ниспровергать своего тезку — Петра Романова — с пьедестала не собираюсь. И реформы той поры были России крайне необходимы, и сами результаты реформ во многом оказались, бесспорно, выдающимися.

Однако и повторять избитые клише не хочется. Слишком сильно успех Петра I замешан на крови, да и не столь он однозначен, как это подается в наших патриотических фильмах. На мой взгляд, лучшая форма патриотизма — не повторять старых ошибок. А в этом лубочное «житие» Петра помогает мало.

Даже смерть великого реформатора — уже урок. Император ушел из жизни, не сумев выбрать преемника. Не оставил Петр после себя и государственного института, способного продолжить его дело. А потому на смену петровской эпохе пришло смутное время дворцовых переворотов, а импульс, данный Петром России, начал неуклонно угасать. Реформатор не смог сделать самого главного — гарантировать продолжение своего курса.

Родившийся 30 мая 1672 года Петр был четырнадцатым отпрыском Алексея Михайловича и при этом первым ребенком от второго брака царя с Натальей Нарышкиной. При нормальном ходе событий шансы Петра взойти на русский престол равнялись бы нулю. Согласно традиции, трон наследовал старший сын правящей династии, а Алексей Михайлович от первого брака с Марией Милославской имел уже двух сыновей — Федора и Ивана.

Таким образом, формально все преимущества в борьбе между двумя враждебными кланами (родня первой жены и родня второй) оставались до поры на стороне Милославских. Проблема, однако, заключалась в том, что оба наследника со стороны Милославских тяжело болели, причем если Федор был немощен, но здрав рассудком, то слабоумный Иван к какой-либо государственной деятельности оказался непригоден, хотя, как старший брат, и имел право раньше Петра вступить на престол.

Когда в январе 1676 года скончался Алексей Михайлович, Федор был уже настолько болен, что во время его провозглашения царем боярам пришлось вынести нового государя в кресле. Сразу же после смерти Федора Боярская дума из-за слабоумия Ивана решила посадить на трон Петра, но вскоре бунт, организованный Милославскими, ситуацию резко изменил.

Видимым результатом мятежа явилось двоевластие юных Ивана и Петра (причем слабоумный брат считался первым царем, а здоровый — вторым), а фактически на время правительницей страны стала Софья. Пока наконец новое противостояние между двумя кланами не закончилось полной победой Нарышкиных. Смерть тихого и смирного Ивана в 1696 году страна просто не заметила, хотя юридически именно она и сделала единственным и полновластным правителем России Петра I. Тем не менее свой след в истории оставил и слабоумный Иван: будущая императрица Анна Иоанновна — его дочь. Впрочем, об этом, естественно, позже.

Формально Петр занимал престол около 43 лет, с 1682 по 1725 год. Сам он считал, что начал служить отечеству с 1695 года, когда предпринял свой первый военный поход на Азов, принадлежавший тогда туркам. Если следовать этой логике, то есть исключить годы детства и «потех», то получается, что в действительности Петр правил 29 лет, причем 25 из них воевал.

Практически никто не ставит Петру в упрек, что он несколько затянул свои «потехи» и приступил к государственным делам в весьма зрелом по тем временам возрасте — 24 лет от роду. Можно привести десятки примеров, когда государи брали в свои руки управление страной, будучи гораздо моложе, и достаточно успешно справлялись со своими обязанностями. Тем не менее в нашей официальной истории принято полагать, что плод должен был созреть, «потехи» сыграли свою благотворную учебную роль и постепенно переросли в дела для России наиважнейшие.

Не оспаривая подобной логики, хочется, однако, заметить, что, пока молодой царь перемежал серьезную учебу с веселыми кутежами в Немецкой слободе, страна (за пять лет руководства его матери царицы Натальи и ее окружения) серьезно деградировала по сравнению со временем правления Софьи.

Кстати, несколько слов о Софье. Реформаторский образ Петра Великого со временем автоматически превратил его противников в ретроградов, хотя зачастую речь шла не об идеологии, а об элементарной борьбе за власть. Так случилось с сестрой Петра Софьей, на семь лет ставшей правительницей Российского государства, и с ее ближайшим сподвижником и фаворитом князем Василием Голицыным. Даже дореволюционный «Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона» вынужден объясняться по этому поводу:

Видя Голицына в числе врагов Петра, большинство привыкло смотреть на него как на противника преобразовательного движения и ретрограда. На самом деле Голицын был западник и сторонник реформ в европейском духе.

Как заметил один из историков, сравнивая Голицына с Ординым-Нащокиным, первый проигрывал второму в уме, зато был более образован; Голицын работал меньше Нащокина, зато больше и смелее размышлял, глубже проникая в суть существующего порядка, добираясь до самых его основ. Один из иностранцев, некто Невилль, восхищаясь Голицыным и одновременно иронизируя, пишет:

Если бы я захотел написать все, что узнал об этом князе, я никогда бы не кончил; достаточно сказать, что он хотел населить пустыни, обогатить нищих, дикарей превратить в людей, трусов в храбрецов, пастушьи шалаши в каменные палаты.

Неплохая характеристика для «ретрограда»!

Иначе говоря, Софья и Василий Голицын по всем направлениям очень последовательно продолжали реформы Алексея Михайловича и немало в этом преуспели.

А вот за пять лет правления царицы Натальи (при вполне, повторяю, дееспособном молодом государе, занятом, однако, «потехами») страна действительно сделала серьезный шаг назад. Скажем, за эти годы власть почти развалила русскую армию: не устаревшие стрелецкие, а самые современные по тем временам регулярные войска иноземного строя. Эти войска с огромным трудом создавали сначала Алексей Михайлович, а затем, в годы правления Софьи, князь Василий Голицын. В реальных баталиях князь был неудачлив, но именно поэтому изо всех сил старался модернизировать армию.

Для наглядности можно привести следующие цифры. Князь Василий Голицын во время своего второго крымского похода 1689 года имел 63 полка иноземного строя общей численностью 80 тысяч человек. Конечно, какая-то их часть осталась в крымских степях, но затем войска, как и полагается, должны были пополниться. И тем не менее в 1695 году во время первого похода Петра на Азов в его 30-тысячном корпусе насчитывалось только 14 тысяч солдат иноземного строя. Больше не наскребли.

Куда делись остальные десятки тысяч хорошо обученных людей, историки объяснить не берутся. Солдаты как будто растворились на необъятных русских просторах. Итак, пока Петр создавал из своих «потешных» пару боеспособных полков, уже сформированные его предшественниками регулярные войска приходили в упадок.

В течение пяти лет уже после того, как Софью отстранили от власти, Петр не считал необходимым вмешиваться в государственные дела, не заглядывал ни в Боярскую думу, ни в приказы. Вообще, пяти лет фактического регентства царицы Натальи как бы и нет в русской истории: сначала правила Софья, затем реформатор.

Кем остался бы в истории и народной памяти Петр I, если бы погиб в одном из первых боевых столкновений со шведами? Скорее всего, царем-курьезом, царем-плотником, царем-брадобреем. Если бы ему на смену вдруг снова пришла Софья и лично занялась имиджем брата, то наверняка Петр запомнился бы лишь как палач и антихрист.

Наконец, в любом случае Петра признали бы не очень удачливым полководцем, со второй попытки взявшим лишь одну не самую мощную крепость. Если бы военные потехи Петра в Преображенском так и остались только игрой, их вспоминали бы не с умилением, как сегодня, а с иронией. При этом историки обязательно пеняли бы Петру за то, что, играя в живых солдатиков, он одновременно развалил созданную отцом армию. Единственными материальными памятниками петровских времен служили бы недостроенный, занесенный песком канал Волга — Дон и сгнивший около Азова, оказавшийся никому не нужным флот.

Дальнейшая история слишком хорошо известна, чтобы даже в общих чертах ее повторять. Упорная работа над ошибками, мозолистые руки Петра, Полтава, Санкт-Петербург.

А вот о критиках Петра забыли. Вернее, предпочли забыть, хотя их хватает и они весьма авторитетны. Князь Щербатов в своей известной записке «О повреждении нравов в России» признает петровскую реформу нужной, но чрезмерно радикальной. Резкий и насильственный отрыв от старых обычаев привел, с его точки зрения, к распущенности, а многие национальные ценности в ходе ускоренной европеизации были утеряны безвозвратно.

Еще жестче оценивала петровские реформы княгиня Екатерина Дашкова, директор Петербургской академии наук. Княгиня была убеждена, что Петр зря насаждал в стране «чуждые обычаи»:

Великая империя, имеющая столь неиссякаемые источники богатства и могущества, как Россия, не нуждается в сближении с кем бы то ни было. Столь грозная масса, как Россия, правильно управляемая, притягивает к себе кого хочет. Если Россия оставалась неизвестной… это доказывает… только невежество и легкомыслие европейских стран, игнорировавших столь могущественное государство. Он [Петр] был гениален, деятелен и стремился к совершенству, но он был совершенно невоспитан, и его бурные страсти возобладали над его разумом… Его невежество не позволяло ему видеть, что некоторые реформы, насильственно введенные им, со временем привились бы мирным путем в силу примера и общения с другими нациями. Если бы он не ставил так высоко иностранцев над русскими, он не уничтожил бы бесценный, самобытный характер наших предков.

Николай Карамзин, в свою очередь, сетовал:

Мы стали гражданами мира, но перестали быть в некоторых случаях гражданами России — виною Петр!

Многие бесспорные достижения реформатора в военном деле, в создании современной промышленности и образования, в государственном строительстве шли параллельно с очевидными провалами во многих других областях. Примером тому финансы. Это при Петре на Руси появились совершенно невообразимые налоги, например от клеймения шапок, сапог и хомутов. Был введен так называемый трубный налог — с каждой трубы в доме; налог с плавательных средств — лодок и баркасов, когда те причаливают или отчаливают от пристани; налоги банный, погребной, водопойный, ледокольный и прочие чудеса. Выбивали эти налоги жестоко — палками, но и это не помогало наполнить казну.

Петр безжалостно подстегивал кнутом страну, больше всего напоминавшую изможденную клячу. Прибегнуть к более эффективным способам пополнения казны царь не пожелал, хотя на Западе они уже давно использовались.

Известный кадет Павел Милюков, оказавшийся в 1917 году не самым удачливым политиком, был, однако, очень толковым и дотошным историком. Его вывод: Россия во времена Петра была возведена в ранг европейской державы ценой разорения страны. Милюков подчеркивал:

Утроение податных тягостей и одновременная убыль населения по крайней мере на 20 % — это такие факты, которые… красноречивее всяких деталей.

Добрый по природе человек. Петр, как замечали многие историки, был грубым царем, не привыкшим уважать личность ни в себе, ни в других. Рассказы о насильственном бритье бород и переодевании русских людей в иностранный костюм — а все это началось сразу же после возвращения Петра из-за границы — изобилуют сценами поистине безобразными, унижающими человеческое достоинство, даже если царь серчал не всерьез, а как бы в шутку.

В феврале 1699 года на пиру у Лефорта, куда прибыли наиболее знатные из русских придворных, Петр сам ходил среди гостей с ножницами, выстригая куски бород и кромсая одежду. Обрезая длинные и широкие рукава русских кафтанов, действительно мало приспособленных для труда, царь весело приговаривал: «Это помеха, везде надо ждать какого-нибудь приключения — то разобьешь стекло, то попадешь в похлебку». Это, пожалуй, самая невинная забава тех времен.

Еще менее украшают Петра его безвкусные и злые подшучивания над Церковью. Причем если в остальных его поступках, порой даже жестоких, можно найти пусть и не оправдание, но хотя бы логику, то здесь ее искать, кажется, бессмысленно. Начатая им еще в юности игра в «сумасброднейший, всешутейший и всепьянейший собор», который долго возглавлялся его первым учителем Никитой Зотовым, носившим звание князя-папы, продолжалась и в зрелые годы. Князь-папа руководил конклавом из 12 кардиналов, самых отъявленных пьяниц и обжор, с огромным штатом таких же епископов, архимандритов и других «духовных» чинов. Сам Петр носил в этом соборе сан протодьякона и лично сочинил для собора устав и регламент, продуманный до мельчайших деталей.

Слово «папа», взятое из арсенала Католической церкви, вовсе не означало, что Петр решил поиздеваться над католиками; это было издевательством над Церковью вообще, в том числе и над родной, православной.

Первейшей заповедью веселой компании было напиваться каждодневно и не ложиться спать трезвым. Целью собора являлось прославление Бахуса, а новому члену собора, точно так же, как спрашивают «веруешь ли?» в церкви, задавали вопрос «пьешь ли?». Нередко случалось, что вся эта нетрезвая шутовская толпа человек в двести с Петром во главе всю ночь громко гуляла по Москве, а позже по Петербургу, врывалась в чужие дома во время священного для православных Великого поста с требованием кормить и поить незваную хулиганскую ватагу.

Никто из историков даже не пытается найти такому странному поведению Петра какое-либо удовлетворительное объяснение. Ясно, что Церковь не одобряла многое из того, что делал Петр, но по-настоящему никогда не вступала с ним в борьбу. Современники чаще упрекали официальную Церковь как раз за малодушие, а не за сопротивление реформам; утверждали, что патриарх «живет из куска, спать бы ему да есть».

В отличие от стрельцов, иерархи Русской православной церкви сыграли в жизни Петра скорее позитивную, чем негативную роль. В свое время после смерти царя Федора именно патриарх высказался против Ивана в пользу Петра, чем способствовал возведению последнего на престол. Во время расправы с Нарышкиными духовные лица сделали немало, чтобы спасти царицу Наталью и малолетнего Петра. Когда Нарышкины оказались в опале, духовенство тайно помогало им деньгами. Наконец, патриарх в момент решающего противостояния Петра и Софьи уехал к юному царю в Преображенское и встал на его сторону.

Трудно объяснить поведение императора и недостатками воспитания. Если и было у Петра какое-то упорядоченное воспитание, то именно церковное; он и в зрелом возрасте помнил наизусть Евангелие. Не был Петр и атеистом, периодически молился в храме и стоял службу, искренне сожалел о безграмотности русского духовенства, считал, что здесь многое нужно сделать. Таким образом, если он и мог испытывать какое-то негативное отношение к религиозным воззрениям, то разве что к староверам, популярным в стрелецкой среде, но никак не к официальной Русской церкви.

Как бы то ни было, можно легко представить, какие чувства испытывали подданные царя, искренне верующие русские люди, при виде пьяного Петра, возглавляющего эту злую пародию на собор и церковных иерархов. И сама реформа с ее тяготами, и наплыв иностранцев, и вызывающее поведение монарха — все это в целом и породило в народе смущение и массу слухов. В том числе и легенду о царе-антихристе.

Вариаций этой легенды много, причем самых сказочных. По одной версии, во время заграничной поездки иноземцы царя пленили, посадили в бочку и пустили в море, а вместо настоящего государя подослали злодея, басурманина или антихриста, который хочет извести все русское и весь русский народ. По другой версии, царь из плена чудом все-таки сумел спастись, потому что вместо него в бочку залез какой-то смелый стрелец. Настоящий царь скоро вернется и наведет порядок: иностранцев прогонит, и все заживут как раньше, по дедовским законам.

Так реально воспринимало действия царя-реформатора большинство его подданных. И эту правду, чтобы не повторять ошибок, забывать не стоит.

Есть, однако, еще один вывод, который, на мой взгляд, необходимо сделать после анализа петровских реформ. Можно, конечно, восхищаться тем, как стремительно Петр преодолел отставание и нагнал прочие европейские страны, но сам он, кажется, так и не заметил, что бежал в мешке. Ни он, ни его преемники очень долго, слишком долго, не решались даже задуматься о создании полноценного гражданского общества. Многие последующие реформы в России повторяют ошибку Петра. В результате русские неоднократно в своей истории, с огромным трудом догоняя другие европейские страны, а то и вырываясь вперед, затем неизбежно снова отставали: бег в мешке — не лучший способ передвижения.

Между тем еще предшественник Петра князь Василий Голицын считал, что преобразование государства должно начаться с освобождения крестьян с предоставлением им обрабатываемой земли в обмен на ежегодную подать, что, по его расчетам, увеличило бы доход казны более чем наполовину. Из этой казны, как планировал Голицын, выплачивалась бы компенсация помещикам за утраченную землю и освобождение крепостных. Идея заменить крепостную эксплуатацию поземельным государственным налогом после Голицына вновь стала всерьез обсуждаться в русском обществе лишь спустя полтора века.

Петр к подданным относился скептически. Если Иван Грозный называл русский народ «скотом», то Петр считал, что русские подобны детям, не способным без розги сесть за азбуку. В 1723 году, подводя итоги своей деятельности, он ничуть не раскаивался в том, что оставил народ в неволе:

Не все ль неволею сделано, а уже за многое благодарение слышится, от чего уже плод произошел.

Именно здесь Петр категорически не хотел использовать западный опыт. Характерно, что во время своих европейских поездок царь и его спутники только раз заглянули в английский парламент. Петр сделал из этого посещения следующий вывод:

Весело слушать, когда подданные открыто говорят своему государю правду; вот чему надо учиться у англичан.

Фраза многозначительная, но и только. Никаких последствий для общественных реформ в России эти случайные визиты в парламент не имели. Если на верфь Петр шел за знаниями, то в английский законодательный орган — из простого любопытства, как турист, не более того. Впечатление от посещения парламента стояло в том же ряду, что и знакомство с женщиной-великаном: высокий Петр, как отмечает журнал его заграничной поездки, прошел под ее горизонтально вытянутой рукой. И парламент, и женщина-великан были, видимо, одинаково курьезны и бесполезны, с точки зрения царя.

Точнее всех на это главное противоречие реформ Петра Великого указал Василий Ключевский:

Он надеялся грозою власти вызвать самодеятельность в порабощенном обществе… хотел, чтобы раб, оставаясь рабом, действовал сознательно и свободно. Совместное действие деспотизма и свободы, просвещения и рабства — это политическая квадратура круга, загадка, разрешавшаяся у нас со времени Петра… и доселе не разрешенная.

Потеряли ли эти слова актуальность, пусть решает читатель.

Часть II. Ворованная власть

От «прачки» Екатерины до «комитета общественного спасения» Александра I

Что может быть хуже ситуации, когда народу сверху указывают на преемника? Ответ: когда страна вообще остается без преемника. Демократию, разумеется, выношу за скобки. Хотя бы потому, что мы до нее пока не дошли.

Еще в 1722 году Петр опубликовал Устав о наследии престола, отменявший старый обычай, согласно которому после смерти отца трон автоматически переходил к старшему сыну. Отныне назначение наследника зависело лишь от воли «правительствующего государя». Петр придавал документу огромное значение и недаром заставил подписаться под ним духовных лиц и сенаторов. Устав этот порожден не только трагическими разногласиями с царевичем Алексеем. Петр, превыше всего ставя государственные интересы, считал, что наследовать российский престол должен лучший. Все было бы неплохо, но «лучшего» приходилось выбирать из «худших».

Достойного преемника около императора не оказалось, к тому же смерть, как это часто случается, застала врасплох. Даже с женой накануне кончины произошел разлад: Петр уличил её в супружеской измене. История в присущей ей манере над государем зло подшутила: любовником Екатерины оказался известный в Петербурге дамский угодник Виллим Монс — брат той самой Анны Монс, с которой когда-то сам молодой царь бурно развлекался в Немецкой слободе. Монса немедленно арестовали по обвинению в казнокрадстве и быстро обезглавили. Как утверждает историк Виктор Буганов, через три недели после семейного скандала Петр заставил Екатерину проехать мимо места казни: «На колесе, на самом верху высокого столба лежал труп ее фаворита, а с заостренного кола на нее взирали глаза его отрубленной головы».

Учитывая характер Петра, описанная сцена не кажется неправдоподобной.

Император скончался 28 января 1725 года на 53-м году жизни. Хорошо известен рассказ о том, как, на короткое время придя в себя, император выразил желание что-то написать, но его ослабевшая рука начертила буквы, которые прочитать не смог никто. Разобрали только два первых слова: «Отдайте все…»

Кого же хотел Петр в последние минуты жизни назначить своим преемником? Жена запятнала себя изменой. Двоих наследников император пережил. Помимо сына блудного, царевича Алексея, был и маленький царевич Петр, рожденный от Екатерины, но умерший в четырехлетием возрасте. Дочерей Анну и Елизавету отец искренне любил, но никак не видел их в роли продолжателей своего дела. К внуку Петру — сыну Алексея — император относился настороженно. Он просто не верил, что от Алексея может родиться на свет что-то путное.

Получается, что у Петра осталось только одно, но самое любимое его дитя — Петербург. Можно сказать, что именно этот город, устремленный на Запад, император и оставил России в качестве своего преемника.

В русской столице наступала беспокойная, но блистательная эра дворцовых интриг, парадов, балов и фейерверков. Эпоха мелких императоров и капризных императриц, фавориток и фаворитов, влиятельных вельмож и решительных гвардейцев.

Время от Петра I до Екатерины II многие серьезные исследователи пробегают впопыхах" даже не без оттенка брезгливости, не желая обращать внимание на исторических карликов после такого титана, как первый российский император. В этом периоде нет величия. Зато много дворцовой суеты, заговоров и альковных приключений, неразборчивых в своих предпочтениях императриц, усевшихся на трон не по закону, а благодаря поддержке гвардейских штыков. Эпоха, привлекающая внимание не столько аналитиков, сколько писателей типа Александра Дюма.

В одном из своих дневников Василий Ключевский записал слова, не предназначенные, по понятным соображениям, для публичных лекций. Он назвал всех императриц восемнадцатого столетия "воровками власти, боявшимися повестки из суда". В другом месте та же мысль: "Эпоха воровских правительств, которые сами стыдятся своей власти, но держатся за нее без всякого стыда".

Наиболее подходящим претендентом на престол в обстановке правового вакуума для петровских соратников и иностранцев, которые играли в Петербурге в то время уже немалую роль, оказалась вдова — императрица Екатерина Алексеевна, согласно наиболее распространенной версии, Марта, дочь литовского крестьянина Самуила Скавронского. Новое имя бывшая лютеранка получила при переходе в православие от "крестного отца" — своего пасынка царевича Алексея.

Таким образом, власть в только что народившейся новой европейской державе взяли бывшая служанка-содержанка (сама Екатерина — женщина далеко не глупая, да и с чувством юмора, нередко с иронией называла себя "портомоей", то есть прачкой, что "портки" стирает) и Алексашка Меншиков — по разным версиям, то ли бывший конюх, то ли уличный торговец пирожками в московском "вшивом ряду". К этому моменту Алексашка стал, правда, уже князем, самым влиятельным человеком империи и даже, несмотря на безграмотность, членом Британского королевского общества. (Известил Меншикова об избрании в академию сам Исаак Ньютон!) Именно этот невиданный в мировой истории властный дуэт ("портомои" и безграмотного академика) поддержали петровские полки. В ходе обсуждения вопроса о преемнике гвардия барабанным боем периодически напоминала совещавшимся сановникам, на чьей стороне военная сила.

Самыми влиятельными на тот момент фигурами оказались люди, служившие не столько отечеству, сколько бывшему государю, ему лично обязанные своим фантастическим возвышением. Люди, далеко не глупые от природы, но необразованные, не имеющие представления ни о народном благе, ни о национальных интересах России. Екатерина много больше знала о венгерском вине и французском шампанском, чем о том, какова обстановка в Венгрии и в чем суть русско-французских противоречий.

Что же касается Меншикова, то при всей его личной храбрости, практической сметке и организаторских талантах человек этот больше был известен современникам как казнокрад. Знал это и Петр, за что многократно бил Алексашку палкой. Однако всякий раз прощал за личную преданность. Впрочем, не стоит судить государя слишком строго — разве что-то в России с тех пор изменилось? К слову, именно Меншиков первым в нашей стране придумал самый надежный способ сокрытия наворованного — в заграничном банке, а именно в Лондоне.

С энтузиазмом поддержал Екатерину I Запад. Поляк по крови и француз по духу, историк Казимир Валишевский пишет в своей книге "Преемники Петра" о решающем моменте борьбы за петровское наследство:

Ни у кого ничего не было подготовлено. Никакой организации. Только одна Екатерина располагала действительными средствами. За нее были также и все иностранцы, которые боялись возвращения к прежним московским традициям… Также и во всех коллегиях, где преобладали иностранцы. На ее стороне был Синод, плод преобразований Петра, а из помощников Петра — самые энергичные и влиятельные.

Выбирая между вчерашней прачкой и петровским внуком, в чьих жилах текли царская кровь и кровь принцессы Софьи Шарлотты Бланкенбургской, Запад предпочел столь чтимой тогда генеалогии целесообразность. Тандем Екатерины и Меншикова обещал сразу две выгоды: и к Московии русский медведь не попятится, и вперед не продвинется. Топтание державы на месте — идеальный вариант. Откат русских вспять европейским государствам был не нужен — новый рынок, открытый западному дельцу, сулил немалые выгоды. Но и второй подряд реформатор в Петербурге — это для Запада было излишне. Натерпелись уже от Петра, который переполошил все европейские столицы.

В своих прогнозах иностранцы не ошиблись. Екатерина и Меншиков страну вперед не продвинули, но и отступили от петровских реформ немного. Петр очень дорожил Сенатом, а Меншиков в силу личных интересов подчинил его более узкой группе лиц — Верховному тайному совету. В 1727 году новая власть ликвидировала еще одно петровское нововведение, уничтожив зачатки городского самоуправления. Здесь бразды власти вновь взяли в руки губернаторы.

Сама Екатерина в дела вмешивалась редко, де-факто наступила эпоха Меншикова. Главной же своей задачей (помимо наполнения собственного кармана) князь считал не продолжение реформ, а решение вопроса о престолонаследии. Сын царевича Алексея, подросток Петр, оставался в глазах большинства русских главным претендентом на трон, так что воцарение Екатерины лишь временно решало проблему.

Петра не признавали, правда, староверы, поскольку он был рожден от брака с иностранкой, зато подчеркнуто привечала официальная Православная церковь. При живой императрице Екатерине архиепископ Исаия в Нижегородской области и Архангельском монастыре демонстративно поминал во время церковного богослужения сына царевича Алексея "благоверным государем", а не "благоверным великим князем", заявляя при этом, что готов казнь принять, но иначе поминать не станет.

Пытаясь привязать сына царевича Алексея к постпетровской элите, новая власть упорно искала хоть какой-то выход из трудного положения. Идеи при этом возникали самые неожиданные. Член Тайного совета и вице-канцлер немец Генрих Иоганн Остерман, назначенный наставником к подростку, предложил, например, женить мальчика на его тетке, царевне Елизавете Петровне. Остермана, прославившегося двумя редко сочетающимися в природе качествами — крайней осторожностью и страстной любовью к интриге, не смутили ни разница в возрасте, ни проблема кровосмешения, ни церковные уставы.

Любопытна аргументация, приведенная Остерманом, поскольку она многое говорит о природе власти во все времена:

Супружеское сие обязательство, предпринимаемое между близко сродными персонами, может касаться только до одних подданных, живущих под правительством, но не до высоких государей и самовластной державы, которая не обязана исполнять во всей строгости свои и предков своих законы, но оные по своему изволению и воле отменять свободную власть и силу имеют, особенно когда от того зависит благополучие столь многих миллионов людей.

Меншиков к идее Остермана подошел творчески, решив, что еще лучше для "многих миллионов людей" будет, если Петр женится на его дочери. По другой версии, плодотворную идею Остермана творчески развил датский дипломат Вестфален, желавший укрепить свои связи с Меншиковым.

Активное участие сначала немца Остермана, а затем австрийцев в решении сугубо внутреннего российского дела, конечно, обращает на себя внимание. Вице-канцлеру это, впрочем, полагалось по службе, а вот австрийский двор откровенно интриговал, разыгрывая свою партию.

Поначалу все шло довольно гладко: дочь Меншикова понравилась наследнику, а будущий тесть на время еще больше укрепил свои позиции. Что и вызвало недовольство у многих.

В заговоре против Меншикова участвовало несколько старых русских боярских родов и обе дочери Екатерины I, Анна и Елизавета, имевшие собственные виды на отцовское наследство. Однако и за ними стояли иностранцы — голштинцы. К этому моменту Анна уже стала голштинской герцогиней, а за Елизавету тогда сватался другой тамошний герцог Карл.

Голштинцы не скрывали своего желания в случае успеха возглавить управление военной коллегией и русской армией. Или, иначе говоря, получить главный приз, за который и боролись все иностранные державы, — контроль над русским солдатом.

Внезапная смерть Екатерины в мае 1727 года планы заговорщиков скорректировала, но не отменила. На престол взошел 11-летний император Петр II, но до 16-летнего возраста он должен был находиться под опекой Верховного тайного совета, то есть фактически Меншикова. Петра II даже обязали под присягой не мстить никому из тех, кто когда-то подписал смертный приговор его отцу — царевичу Алексею. И эта идея возникла не случайно: первой на документе стояла закорючка как раз безграмотного Меншикова.

Иначе говоря, князь страховался многократно, но от опалы не спасло ничто: ни клятва юного царя; ни то, что 25 мая состоялась официальная помолвка дочери Меншикова княжны Марии с молодым государем; ни то, что сам Меншиков приказал освободить бабку императора, первую жену Петра I, содержавшуюся до того времени по воле бывшего мужа в Шлиссельбурге.

Немалую роль в срыве планов князя сыграл все тот же Остерман, предложивший молодому государю вместо официальной невесты несколько новых очаровательных претенденток на звание будущей императрицы. К тому же Петербург внезапно, но явно не без вмешательства немца наполнился самыми невероятными слухами о заговоре против Петра И. Утверждалось, например, что князь Меншиков связался с прусским двором и просил дать ему 10 миллионов (неясно, правда, в какой валюте) взаймы, обещая вернуть вдвое, когда сам сядет на престол.

Падение Александра Меншикова было катастрофическим. У русского вельможи, еще вчера самого могущественного и богатого, отняли все, вплоть до одежды. В этой ситуации не могли помочь даже деньги, спрятанные в Англии. Многочисленное семейство опального князя двигалось в далекую сибирскую ссылку на разбитых телегах, а немолодому уже Алексашке, как в отрочестве, пришлось снова надеть простой крестьянский тулуп.

В селе Березове князь своими руками вырубил дом — выучка петровских времен, умение владеть топором и молотком вновь пригодились ссыльному на старости лет. Рядом с домом своими же руками опальный князь построил церковь, где его позже и похоронили. Александр Данилович прожил богатую жизнь, полную удивительных приключений, выдающихся подвигов и больших грехов. Бывший простолюдин, а затем князь и генералиссимус Александр Меншиков сумел встретить беду с достоинством и мужеством.

Радость его политических противников оказалась недолгой: в 1730 году 14-летний Петр II умер от оспы. В дневниковых записях Ключевского молодому императору досталась всего лишь одна короткая, но обидная фраза: "Дрянной мальчишка, преждевременно развращенный".

В оправдание Петра II следует все-таки заметить: царедворцы развращали его с малых лет целенаправленно, цинично используя в своих интересах. Всю свою короткую жизнь Петр находился то под одним, то под другим влиянием, так что во многом сам стал жертвой обстоятельств.

Внук реформатора оказался пешкой в большой политической игре. Пешка была, конечно, королевской и даже проходной, но на самом финише своевольная история просто сбросила эту фигуру с доски.

За ненадобностью.

Нестабильность как шанс на лучшее будущее

Смена власти для страны с неудовлетворительной политической системой — это момент, заключающий в себе как очевидные риски, так и шанс на более удачное развитие событий.

Не случайно, что именно во времена нестабильности у нас дважды предпринимались попытки ввести в стране конституционную монархию, Во времена Смуты часть отчаявшихся русских готова была ради восстановления порядка согласиться с правлением польского короля Сигизмунда, но при условии введения конституционной монархии и сохранения православия.

К той же идее — конституционной монархии — русские вернулись после смерти Петра II, когда снова в обстановке нестабильности пришлось срочно искать преемника. Поскольку тема единовластия не потеряла, к сожалению, актуальности у нас и сегодня, не грех вспомнить, что же не устраивало в этом феномене наших предков.

Прошу у читателя прощения за бесконечное цитирование любимого мной Василия Ключевского, но что делать, если это самый блестящий историк-аналитик дореволюционной поры. Ключевский выносит единовластию следующий приговор:

Самодержавие — не власть, а задача, то есть не право, а ответственность. Задача в том, чтобы единоличная власть делала для народного блага то, чего не в силах сделать сам народ через свои органы. Самодержавие есть счастливая узурпация, единственное политическое оправдание которой непрерывный успех или постоянное уменье поправлять свои ошибки и несчастия. Неудачное самодержавие перестает быть законным. В этом смысле единственным самодержцем в нашей истории был Петр Великий. Правление, сопровождающееся Нарвами без Полтав, есть nonsense.

Как так вышло, что отечественные патриоты не повесили Ключевского на фонарном столбе, искренне не понимаю. Представляете, чуть ли не вся русская история — коту под хвост! Впрочем, не стоит, конечно, понимать Ключевского буквально, он лучше других был знаком с перечнем русских побед и достижений. Историк лишь до предела заострил стрелу, направленную в сердце самодержавия.

Однако при всем уважении к Василию Осиповичу, не могу не заметить, что не он первым из русских задумался над тем, какой низкий КПД у режима единовластия. И что было бы неплохо подкрепить "единоличную" голову, думающую и принимающую решения за всех и "про всё", каким-нибудь дополнительным "мыслительным", законодательным и контрольным институтом власти.

Со смертью Петра II пресеклась мужская линия дома Романовых. Выбирать приходилось не императора, а императрицу, хотя это и противоречило традициям русской монархии. Еще когда страна присягала Екатерине I, мужики в деревнях нередко отказывались это делать, считая, что императрица — правительница исключительно для женщин.

Решение принималось узким кругом лиц: пять членов Верховного тайного совета, три члена Святейшего синода и несколько наиболее влиятельных фигур из Сената и генералитета. В списке кандидаток на российский престол значилось шесть имен. Во-первых, княжна Екатерина Долгорукая, на которой собирался, но так и не успел жениться Петр II. Согласно петровскому закону о престолонаследии, правитель мог в завещании назвать своим преемником любого. Этим и решили воспользоваться Долгорукие, составив подложное завещание Петра II, где покойный якобы объявлял будущей императрицей свою невесту.

Подлог не прошел, потому что согласия не было даже в роду самих князей. Если не все Долгорукие признавали подлинность документа, то что же говорить об остальных!

Вторую идею — провозгласить государыней первую жену Петра Великого, бабку покойного императора Евдокию Лопухину, — также отклонили быстро: преклонный возраст претендентки говорил не в ее пользу.

Оставались две дочери Петра, Анна и Елизавета, и две его племянницы, то есть дочери царя Ивана — Екатерина и Анна.

История сохранила речь князя Дмитрия Голицына, ставшую в дискуссии решающей. Вот ее фрагмент:

Преждевременная кончина государя Петра Второго есть истинное наказание, ниспосланное Богом на русских за их грехи, за то, что они восприняли много пороков от иноземцев… Ныне, господа, угасло прямое законное потомство Петра Первого, и мужская линия дома Романовых пресеклась. Есть дочери Петра Первого, рожденные до брака от Екатерины, но о них думать нечего… Нам надобно подумать о новой особе на престол и о себе также… Есть прямые наследницы — царские дочери. Я говорю о законных дочерях царя Ивана Алексеевича. Я бы не затруднился без дальних рассуждений указать на старшую из них, Екатерину Ивановну, если б она уже не была женою иноземного государя — герцога Мекленбургского, а это неподходящее для нас обстоятельство. Но есть другая сестра ее, Анна Ивановна, вдовствующая герцогиня Курляндская! Почему ей не быть нашей государыней? Она родилась среди нас, от русских родителей; она рода высокого и притом находится еще в таких летах, что может вступить вторично в брак и оставить после себя потомство[1].

Дмитрий Голицын пришел на совещание с готовой кандидатурой и отстоял ее. Вместе с тем в выступлении князя скрывалось много подтекста, который стоит расшифровать. Любопытно, например, что Голицын с ходу отвергает кандидатуры дочерей Петра и ни у кого эта позиция не вызывает протеста. Причины очевидны: обе дочери рождены не только от иностранки, но и до брака, а значит, с точки зрения церковной и общепринятой тогда морали, на них лежит клеймо незаконнорожденных, что бы там потом ни утверждал их великий отец.

Сложности, возникшие при попытках Петра I породниться с французским королем, выдав за него свою дочь Елизавету, имели ту же самую подоплеку, хотя по дипломатическим соображениям о столь деликатном вопросе вслух, естественно, не говорили.

Пока был жив Петр Великий или пока правила Екатерина I, подобные "детали" уходили на второй план, но теперь прослеживалось очевидное желание русской аристократии все вернуть в приличное, "благородное" русло под предлогом защиты национальных интересов.

Ущербность такого подхода очевидна. Как показала вся дальнейшая российская история, вопрос национальности монарха и вопрос национальной политики суть вещи разные. Русская Анна Иоанновна в истории ассоциируется с бироновщиной, а немка Екатерина II заслужила титул Великой как раз за то, что проводила сугубо национальную русскую политику. Но в данном случае любопытнее другое: то, что слова об "иноземных пороках" произнес Дмитрий Голицын — убежденный западник. В чем загадка?

В 1697 году, будучи уже зрелым человеком, князь отправился в заграничное обучение, побывал во многих европейских странах, где в отличие от большинства русских проявлял интерес не к "железкам", а к политике и философии. По свидетельству очевидцев, его библиотека была заполнена трудами западных политических мыслителей. Особое внимание Голицына привлекли книги известного немецкого юриста, историка и философа Самуэля Пуфендорфа.

Работы немецкого ученого знал даже Петр. Это был тот редчайший случай, когда реформатора всерьез заинтересовал гуманитарий. По распоряжению царя в России появились переводы двух трудов Пуфендорфа: "Введение в историю европейскую" и "О должностях человека и гражданина". Дело в том, что многое в идеях немца оказалось близко Петру Великому. Например, положение о том, что право должно сообразовываться лишь с законами разума независимо от догматов религиозных. Реформатор-"антихрист" был с этим полностью согласен.

Но еще привлекательнее для русских оказалось другое положение учения. Пуфендорф, глава моралистической школы рационалистов, был идейным оппонентом знаменитого Томаса Гоббса. Если из философской модели Гоббса вытекал приоритет обязанностей государства по отношению к человеку, то, по Пуфендорфу, главными оказывались обязанности гражданина по отношению к государству, а это вполне устраивало Петра и его последователей. Именно эта идея, начиная с петровских времен, крепко въевшись в психологию русского человека, во многом до сих пор определяет его менталитет, является источником силы и причиной слабости России.

Голицын поддерживал Петра, однако, глядя на реформы не только через призму учения Пуфендорфа, но и через призму европейских конституций, приходил к неутешительным для русских выводам. Князя, как заметил Ключевский, "тяготили два политических недуга… власть, действующая вне закона, и фавор, владеющий слабой, но произвольной властью".

Отсюда многозначительные слова Голицына во время дискуссии о престолонаследии насчет того, что помимо вопроса о выборах новой императрицы "надобно подумать и о себе также". Слушатели этот пассаж поначалу прозевали, и Голицын, когда вопрос о выборе Анны Иоанновны был решен положительно, к важнейшей для него теме возвращается вновь. "Выберем кого изволите, господа, — настойчиво напоминает он, — только, во всяком случае, нам надобно себе полегчить". И тут же предлагает "составить пункты и послать их государыне".

В конце концов условия договора с Анной Иоанновной участники совещания составили. Вот они:

Государыня обещает сохранить Верховный тайный совет в числе восьми членов и обязуется без согласия с ним не начинать войны и не заключать мира, не отягощать подданных новыми налогами, не производить в знатные чины служащих как в статской, так и в военной сухопутной и морской службе выше полковничьего ранга, не определять никого к важным делам, не жаловать вотчин, не отнимать без суда живота, имущества и чести у шляхетства и не употреблять в расходы государственных доходов.

Позже к этим пунктам добавили жесткую приписку:

А буде чего по сему обещанию не исполню и не додержу, то лишена буду короны российской!

Бытует любопытная гипотеза, что идею посадить на престол "слабую императрицу" Дмитрию Голицыну подсказал шведский опыт. Воцарение Анны Иоанновны действительно очень напоминает историю с вступлением на престол в 1718 году сестры Карла XII Ульрики Элеоноры. Там точно так же произошло избрание заведомо слабого кандидата с одновременным ограничением его полномочий. Шведский след обнаружен историками и в самих пунктах условий, предложенных "верховниками" Анне Иоанновне.

Выходит, что Голицын на самом деле проводил многоходовую комбинацию. Он целенаправленно остановил свой выбор на самом слабом из претендентов, уже имея в голове план ограничения полномочий Анны Иоанновны.

Со слабым кандидатом легче договориться. Рассуждения Голицына о "чистокровности породы" и "иноземных пороках" являлись лишь тактической уловкой. Князь прекрасно знал своих собеседников и играл с ними. Если бы Голицыну потребовалось убедить Тайный совет остановить выбор на Елизавете Петровне, то он наверняка говорил бы уже не об иностранной матери, а о великом русском отце. Просто князь справедливо посчитал, что для реализации его планов легче иметь дело с Анной Иоанновной, чем с Елизаветой Петровной. Добиться ограничения прав дочери Петра было тогда гораздо сложнее, чем подчинить дочь Ивана — курляндскую герцогиню, прозябавшую в провинции.

Инициатива Голицына, поддержанная Верховным тайным советом, вызвала противоречивую реакцию среди дворян. А их в этот момент в Москве оказалось больше, чем обычно: многие приехали из провинции на свадьбу молодого императора с княжной Долгорукой, а попали на похороны и избрание нового монарха. В это время самые известные московские дома стали дискуссионными клубами, где обсуждалась программа ограничения самодержавия. Инициатор затеи князь Голицын и остальные члены Верховного тайного совета от диалога не уклонялись, напротив, готовы были рассматривать любые проекты и предложения.

Датский посланник Вестфален информировал свое правительство, что двери Совета оставались открытыми целую неделю и каждый из дворян имел возможность высказаться по поводу предполагавшихся изменений в системе управления Российской империей. Секретарь французского посольства Маньян сообщал из Москвы:

Здесь на улицах и в домах только и слышны речи об английской конституции и о правах парламента.


Некоторые исследователи говорят о двенадцати различных проектах, подготовленных в этот короткий период. Сам Дмитрий Голицын, если верить депешам иностранных послов, предлагал оставить императрице полную власть только над своим двором и над небольшим отрядом гвардейцев, специально предназначенным для охраны двора. Деньги на эти цели предполагалось выделять из государственного бюджета. Вся же политическая власть в области внешней и внутренней политики, согласно замыслу Голицына, должна была принадлежать Верховному тайному совету; его состав предполагалось расширить до двенадцати человек, принадлежащих к знатным фамилиям. Согласно плану князя, восстанавливался и Сенат из тридцати шести человек. В обязанность сенаторов входило предварительное рассмотрение всех дел, подлежащих обсуждению "верховниками".

Но и это было не все. Князь предлагал создать двухпалатный парламент: одна палата из двухсот членов представляла бы интересы дворянства, другая предназначалась для защиты интересов купцов, горожан и вообще простого народа от "несправедливостей".

Конечно, этот план наделял реальной властью лишь узкий круг старых боярских фамилий, но по сравнению с тем, что было до того на Руси, проект Голицына, бесспорно, являлся революционным прорывом к конституционной монархии, то есть шагом вперед.

Насколько идеи ограничения самодержавия были осуществимы в тогдашней России, сказать сложно. Думается, страна тогда колебалась, и чаша весов объективно могла склониться в любую сторону.

Народ был нейтрален. Он вообще не участвовал в дискуссии, о нем не вспомнил никто. Во всех многочисленных проектах того времени, где мелькает слово "народ", под ним подразумевается исключительно дворянское сословие, и только.

В лагере реформаторов находились самые влиятельные на тот момент вельможи и некоторая часть дворянства. Голицын и его сторонники узурпировали право выбора будущего государя России, за счет чего получили некоторую фору перед соперниками. В их пользу также красноречиво говорил положительный опыт Запада.

Против сторонников конституционной монархии были: архаичность российского менталитета, разногласия среди основной массы дворянства, нежелание любого государя, каким бы слабым он ни оказался, делиться властью, а главное, орудие страшной разрушительной силы — крупнейший специалист в области интриги немец Остерман.

Позже, когда стало ясно, что план рухнул, князь Голицын пророчески заметил:

Пир был готов, но званые оказались недостойны его; знаю, что паду жертвой неудачи этого дела, — так и быть, пострадаю за Отечество; мне уже немного остается жить; но те, которые заставляют меня плакать, будут плакать дольше моего.

Анна Иоанновна, следившая за событиями в России из Митавы, подписала условия, выдвинутые Тайным советом, но, выезжая в Москву, благодаря Остерману уже знала, что на ее стороне есть немалая поддержка.

Остерман повел себя как старый хитрый лис. Сказавшись тяжело больным, он все смутное время провел в постели, как пишут, "облепленный пластырями, обвязанный примочками". Но при этом, лежа на перинах и не выпуская из рук пера, развил бурную деятельность, внушая всем, и прежде всего новой императрице, мысль, что необходимо во что бы то ни стало сохранить самодержавие в полной неприкосновенности.

Он же организовал императрице поддержку и в гвардейской среде. На примере "избрания" Екатерины I вице-канцлер уже знал, что, когда чаша весов в политике колеблется, лучше всего в решающий момент положить на нее гвардейский штык. Штык перевесит все остальные аргументы. Это немец и сделал. Еще не встретившись с членами Тайного совета, Анна Иоанновна объявила себя полковником Преображенского полка и капитаном кавалергардской роты. Восторгу гвардейцев не было предела. Они заявили, что готовы разорвать на части любого, кто осмелится оспаривать право Анны Иоанновны стать полновластной правительницей России.

Очень кстати в минуту встречи с членами Тайного совета в руках императрицы оказалась и некая челобитная с просьбой "принять самодержавство таково, каково ваши славные и достохвальные предки имели, а присланные к Вашему Императорскому Величеству от Верховного тайного совета пункты и подписанные Вашего Величества рукою уничтожить". "Верховники", глядя на возбужденных гвардейцев, молча склонили головы.

Как только вопрос о конституционной монархии в России отпал, Остерман снял пластыри и покинул постель. За проявленное усердие сын немецкого пастора получил графское достоинство и надолго стал единственным вершителем российской политики.

Мудрый "Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона" утверждает:

По мысли Остермана был учрежден кабинет министров, в котором вся инициатива принадлежала ему и его мнения почти всегда одерживали верх, так что Остерману всецело следует приписать тогдашние действия кабинета…

Очередной исторический парадокс. Россией во времена Анны Иоанновны управлял Остерман, а в народной памяти осталась бироновщина.

Преемник без кошелька и иностранец с кошельком

В русской истории преемниками становились по-разному, иногда захватывая власть и силой, но непременно опираясь на патриотические лозунги. Даже если за спиной "патриота" откровенно маячил иностранец с толстым кошельком. Переворот 1741 года, что привел на русский престол дочь Петра Елизавету, типичный тому пример. Захват власти прошел под ликующие крики толпы: "Долой немцев!" Радовались гонениям на людей с немецкими фамилиями и равнодушно взирали на арест младенца-императора Иоанна Антоновича, назначенного (вместе с регентом Бироном) на "российское хозяйство" перед смертью Анной Иоанновной. Бирона сбросили незадолго до того, а теперь настала очередь младенца.

На знамени переворота его организаторы начертали слова о защите национального достоинства, а сама Елизавета Петровна в день мятежа играла роль Орлеанской девы — освободительницы от иностранного ига.

Вот как описывает арест императора Николай Костомаров:

Он спал в колыбельке. Гренадеры остановились перед ним, потому что цесаревна не приказала его будить прежде, чем он сам не проснется. Но ребенок скоро проснулся… Елисавета Петровна… понесла его к саням… Народ толпами бежал за новой государыней и кричал "ура". Ребенок… услышав веселые крики, развеселился сам, подпрыгивал на руках у Елисаветы и махал ручонками. "Бедняжка! — сказала государыня. — Ты не знаешь, зачем это кричит народ: он радуется, что ты лишился короны!"

Звучит даже трогательно. Если, конечно, не знать, что этот младенец-арестант — "железная маска" русской истории — сначала долго гнил в темнице, а затем, уже при Екатерине II, был убит при попытке его освобождения.

Между тем поначалу казалось, что судьба ребенка, его матери, правительницы Анны Леопольдовны (герцогиня Мекленбургская — племянница Анны Иоанновны, замужем за Антоном Ульрихом Брауншвейгским), и всей остальной семьи будет не такой уж тяжелой. В первом царском манифесте, появившемся сразу же после переворота, говорилось о том, что "по своей природной милости" императрица Елизавета решила всю брауншвейгскую семью "с надлежащею им честью" выпроводить из России за границу.

Еще не успели высохнуть чернила, как возникли сомнения в верности принятого решения, поэтому караулу, сопровождавшему изгнанников до границы, секретно повелели ехать очень медленно. По некоторым свидетельствам, свою негативную роль здесь сыграл активный участник переворота, французский посланник де ля Шетарди. На прямой вопрос Елизаветы, что делать с ребенком, он ответил: "Надо употребить все меры, чтобы уничтожить даже следы царствования Иоанна!" Что и было в конечном итоге сделано.

В ночь переворота в Петербурге выспались немногие. Слова Елизаветы: "И я, и вы все много натерпелись от немцев, и народ наш много терпит от них. Освободимся от наших мучителей! Послужите мне, как служили отцу моему!" — потонули в восторженном реве толпы.

Возбужденные гвардейцы требовали немедленного изгнания из России всех немцев, но Елизавета Петровна лишь убрала ряд одиозных фигур, не больше. Кое-кому этого показалось мало, и они попытались разделаться с иноземцами самостоятельно. Например, в русском лагере под Выборгом вспыхнул даже бунт против немцев, но он был подавлен благодаря решительности командования: генерал Кейт схватил первого попавшегося смутьяна и приказал его немедленно расстрелять. В Петербурге, в свою очередь, то и дело возникали стычки между русскими гвардейцами и немецкими офицерами, которых в этот период не раз избивали. Елизавета виновных журила, но и только: она знала, кому обязана своим успехом.

В разгар этого националистического угара мало кто задумывался о том, какие силы стояли за переворотом. Если бы русские патриоты знали о той роли, что играли в событиях француз Лесток, личный врач Елизаветы Петровны, французский же посланник и шведы, то восторги на улицах наверняка были бы более умеренными.

В молодости Елизавета была необычайно обаятельной. Китайский посол восхищался ее красотой, французы — умением танцевать менуэт и знанием их родного языка. Иностранцы находили в ней сходство с француженкой. Саксонский агент Лефорт оставил о молодой Елизавете следующую запись:

Всегда легка на подъем… она как будто создана для Франции и любит лишь блеск остроумия.

Однако русские патриоты видели в ней не французское, а исключительно национальное. Не обращая ни малейшего внимания на заграничный менуэт, они восхищались тем, как дочь Петра лихо отплясывает в сарафане "русскую". К тому же Елизавета периодически "ходила в народ", чаще всего к солдатам, где участвовала в крещении новорожденных и щедро, несмотря на свои скудные тогда средства, одаривала их родителей. Каждое из таких появлений в солдатской и гвардейской среде обрастало дополнительными и благожелательными для цесаревны слухами. Заслуженно или незаслуженно, хотела Елизавета того или не хотела, но она в конце концов стала своего рода знаменем русских патриотов, возложивших на ее кокетливые и не очень надежные плечи всю надежду на новый прорыв России вперед.

Одним из главных заговорщиков являлся самый близкий в то время к Елизавете человек — врач Иоганн Германн Лесток. Он происходил из старинной дворянской французской семьи. Еще в 1713 году Лесток в качестве лекаря прибыл в Петербург из Германии, куда перебрались его родители, и какое-то время пользовался расположением Петра I. Затем, однако, за скандальную любовную интригу Лестока сослали в Казань. В столицу он вернулся благодаря Екатерине I, предложившей ему должность личного врача своей дочери. Это был человек предприимчивый, умный и безмерно циничный. Высокая политика его интересовала мало, а вот деньги, что крутились вокруг этой сферы, — до чрезвычайности. Он играл в переворот не ради Елизаветы, а ради себя самого, рассчитывая на роль серого кардинала при императрице.

Не менее важным действующим лицом можно считать и Жак-Иоахима Тротти маркиза де ля Шетарди. Здесь уже доминировали политические интересы, хотя чистоплотностью не отличался и он. Известно, что немалую часть денег, поступавших из Парижа на подкуп русских чиновников, маркиз клал в собственный карман.

Роль Шетарди в перевороте всегда вызывала немало споров. С точки зрения одних исследователей, он наряду с Лестоком весь процесс организовал и осуществил. С точки зрения других, французский посол не причастен непосредственно к самому перевороту, хотя и готовил для него почву. Наконец, по мнению третьих, всю деятельность Шетарди в России в этот период следует рассматривать как личную инициативу дипломата, но не как реализацию планов официального Парижа.

В день переворота Шетарди действительно не ездил в санях с русскими гвардейцами арестовывать представителей прежней власти, он все-таки был послом иностранной державы. Но вот взрыхлял почву для смены правителя посланник очень энергично, а французские деньги сыграли немалую роль в создании необходимого настроя среди гвардейцев. Что же касается дискуссии о том, насколько самостоятельно действовал Шетарди, это вопрос сложный. В дипломатии всегда имеется надводная и подводная часть айсберга. К тому же сама информационная оторванность послов от своих стран в те времена предполагала, что, выполняя согласованную со своим дипломатическим ведомством стратегическую задачу, посланник в конкретных действиях полагается уже на свой опыт, чутье и умение импровизировать. Ситуация в России менялась в этот период столь быстро, что на согласование каких-то конкретных шагов у Шетарди просто не было времени.

Хорошо известно, что Франция, зная об очевидных симпатиях Елизаветы ко всему французскому, делала ставку именно на нее, надеясь повернуть Россию после ее воцарения в сторону Парижа и подорвать уже традиционный русско-австрийский союз. Есть достоверная информация о том, что Шетарди многократно беседовал с Елизаветой на эту тему и склонял ее к перевороту. Известно, что, когда Шетарди получил от своего правительства две тысячи червонцев, значительная часть этих денег была направлена в гвардейские казармы для раздачи там подарков от имени цесаревны. За счет этих "пожертвований" и удалось сформировать первый ударный отряд гвардейцев, готовых, по их словам, идти "за матушку Елизавету Петровну хоть в огонь, хоть в воду".

Известно также, что Шетарди в канун переворота активно контактировал и со шведским посланником в России Нолькеном. Именно в ходе этих бесед и возникла идея о том, что шведские войска, воспользовавшись неразберихой в Петербурге, могут начать боевые действия против русских. Истинной целью операции был, естественно, пересмотр результатов Ништадтского мира, но войну можно было начать и под более "благородным" предлогом, то есть для поддержки притязаний Елизаветы на русский престол.

Никакого письменного обязательства от цесаревны в обмен на шведскую поддержку Нолькен так и не получил, хотя, судя по его намекам, что-то она ему на словах действительно обещала. Только вот что? При всей своей ветрености Елизавета Петровна тем не менее отлично понимала, что любая попытка дочери Петра отдать Швеции земли, завоеванные отцом, станет для ее престижа самоубийственной. В свою очередь, Елизавета считала, что иностранные партнеры делают далеко не все, что могут. Претензии касались и вопроса финансирования переворота, и гласной международной поддержки. Шведы уже вторглись в Россию, но при этом не высказались в пользу Елизаветы. Претензии были услышаны: заговорщикам подбросили еще денег, а шведы наконец выпустили официальный манифест, где объявили себя защитниками прав Елизаветы Петровны.

В истории, впрочем, бытует и другая, так сказать, "патриотическая" версия: на предложение шведов дочь Петра сразу же ответила: "Лучше я не буду никогда царствовать, чем куплю корону такой ценой". И это, конечно, возможно. Что же касается шведского манифеста, то он, судя по всему, действительно являлся лишь дымовой завесой, пропагандистским прикрытием военной операции против России.

Нельзя сказать, что действия заговорщиков остались незамеченными. Правительницу Анну Леопольдовну пытались предостеречь многие. Одним из первых почувствовал беспокойство мастер интриги Остерман, который и приехал со своими тревогами к регентше. Та заявила, что все это сплетни, что Елизавета ее подруга и не способна на интригу. Вместо серьезного разговора Остерману предложили внимательно рассмотреть платьица, сшитые для маленького императора Иоанна Антоновича.

Информация о готовящемся перевороте шла и из иностранных источников. На эту тему с правительницей пытался беседовать, например, польско-саксонский посланник Линар. Результат был такой же, что и в случае с Остерманом. Бурю предчувствовал даже недалекий супруг Анны Леопольдовны генералиссимус Антон Ульрих. И он несколько раз обращал внимание на хмурые взоры гвардейцев. В ночь переворота муж безуспешно пытался убедить жену выставить дополнительную охрану из верных ему солдат.

Оптимизм Анны Леопольдовны не был столь уж наивным, как может показаться на первый взгляд; она хорошо знала характер Елизаветы. Елизавета Петровна действительно, несмотря на все приготовления, колебалась. Но рядом оказался Лесток, а вот его энергию и предприимчивость Анна Леопольдовна в своих расчетах не предусмотрела. Двадцать четвертого ноября француз явился к Елизавете с двумя рисунками в руке. На одном цесаревна была изображена с короною на голове, на другом — в монашеской рясе. Лесток поставил вопрос ребром: "Желаете ли быть на престоле самодержавною императрицей или сидеть в монашеской келье, а друзей и приверженцев ваших видеть на плахах?"

Зная характер Елизаветы, можно предположить, что ее не столько соблазнила императорская корона, сколько испугала монашеская ряса. Мысль о том, что ей, возможно, придется остаток своих дней провести вдали от костюмерной, фейерверков, шампанского и мужчин, была для нее невыносимой.

Все остальные события развивались по традиционной схеме: триумфальное появление Елизаветы в военном мундире в гвардейских казармах, речи о засилье немцев, аресты политических противников, допросы колеблющихся.

Фельдмаршал Ласси, служивший еще Петру, вошел в русскую историю не только благодаря своим многочисленным победам над шведами, но и из-за блестящего по находчивости ответа, данного им посланнику цесаревны, когда тот его разбудил в ночь переворота. На вопрос: "К какой партии вы принадлежите?" — шотландец спросонок, не зная, что происходит, тем не менее безошибочно ответил: "К ныне царствующей!"

Когда гренадеры Преображенского полка попросили Елизавету Петровну принять на себя почетный чин капитана их роты, она не только с удовольствием согласилась, но и даровала дворянское достоинство всем состоящим в ее роте, а вдобавок обещала наделить каждого из них имением с крепостными.

Таким образом, в результате переворота в России стало на целую роту больше счастливых людей.

Анна на шее и "веселая царица Елисавет"

Бросать Анну Иоанновну и Елизавету Петровну в самом начале их царствования не хочется. В конце концов, важно не только то, как преемник пришел к власти, но и то, как он этой властью распорядился. Неудачницу Анну Леопольдовну оставим в покое. И правила она чисто формально, и пробыла на вершине пирамиды лишь историческое мгновение, свергнутая своей подругой Елизаветой.

Правление Анны Иоанновны оказалось ничем не хуже и не лучше двух предыдущих (Екатерины I и Петра II). Импульс, данный мощной рукой Петра Великого, продолжал постепенно затухать, но кое-что все-таки делалось.

Если говорить о внутренних преобразованиях, то эпоха Анны Иоанновны запомнилась указом о заведении по всей империи почт и полиции в городах, возобновлением строительства Петербурга, совершенно захиревшего после переезда двора в Москву при Петре II, а также бурным развитием коневодства благодаря Бирону.

Во многом именно ему Россия обязана тем, что в стране появились новые породы лошадей, а коневодство в целом было поставлено на современный западный манер. Строились новые заводы, на племя выписывались лучшие лошади из Германии и Дании. Даже церковному ведомству благодаря настойчивости фаворита поручили заниматься в своих хозяйствах коневодством. Для контроля за этим важнейшим делом (лошадь тогда заменяла и трактор, и танк, и паровоз) в 1731 году была создана Конюшенная канцелярия. За ее деятельностью неофициально, но бдительно присматривал лично Бирон.

В других областях экономики и промышленности все в целом шло своим чередом. Продвижения вперед не было, разве что в кожевенном производстве. Еще Петр Великий, увидев, что русские дельцы кож не обрабатывают, а продают сырье за границу, откуда затем втридорога ввозят кожевенные изделия, повелел организовать производство дома. Этот указ, как и многие другие, своевременно выполнен не был, и только при Анне Иоанновне в 1736 году в России появилась первая кожевенная фабрика, тут же получившая привилегию на поставку своей продукции в армию.

В старом русле шло и сотрудничество с иностранными купцами. В 1731 году власть подтвердила их право торговать по всей России, но только оптом, а не в розницу. Особыми льготами пользовались разве что англичане, их дворы в Петербурге официально освобождались от военного постоя. Те же свободы, что и раньше, предоставлялись иностранцам и в области вероисповедания. Так же сурово пресекались все попытки переманить православных в другую веру; в этом плане на подозрении у властей по-прежнему оставались главным образом католики. Сама Анна Иоанновна, будучи окружена немцами, тем не менее осталась верна православию и ревниво следила за тем, чтобы ее подданные не покидали лоно Православной церкви.

Армия при Анне Иоанновне оставалась в целом боеспособной, и это доказала война с турками, а вот флот сгнил и развалился. Единственный из государственных деятелей того времени, кто болезненно реагировал на кончину флота и пытался что-то сделать, был один из любимцев Петра фельдмаршал Миних, но его доводы никто не слушал. Занимаясь укреплением Кронштадта, Миних обращал внимание императрицы на то, что в гавани на берегу лежат кучами ветхие военные корабли, следовало бы их разобрать, да не хватает рабочих рук и денег.

Эта эпоха действительно славна катастрофическим безденежьем. Денег не хватало ни на что, кроме императорских развлечений и прокорма двора. Все попытки власти решить вопрос с налоговыми недоимками закончились полным провалом. В 1736 году казна оказалась пуста настолько, что гражданским чиновникам жалованье выплачивали сибирскими мехами и китайскими товарами, а в 1739-м служащим Москвы и провинции платили половину жалованья по сравнению с Петербургом.

Свидетельством полной беспомощности правительства стали полчища разбойников, безнаказанно грабивших всех подряд в окрестностях Москвы и Петербурга, на Волге и Оке. Особенно много стало лихих людей в 1735 году, после двух неурожайных лет. Попытки отловить разбойников успеха не имели. В конце концов власть сдалась на милость победителей, вывесив белый флаг. Единственное, что смогло придумать тогда правительство, это приказать вырубить леса вдоль дороги из Москвы в Петербург, чтобы там не прятались бандиты.

Во внешней политике Анны Иоанновны можно отметить победы русского оружия над турками (войсками командовал немец Миних) и полную беспомощность нашей дипломатии (немец Остерман). Российская политика оказалась неспособной извлечь из военного успеха никаких дивидендов. Плоды от русской победы собрали австрийцы, на поле боя уступившие всем кому смогли. Союз с Австрией и противостояние с турками и Францией Анна Иоанновна унаследовала от предшественников: с турками воевал Петр, с Францией поссорился он же после того, как расстроился брак его дочери Елизаветы с Людовиком XV.

Единственным сторонником перемены курса, то есть за союз с Францией и против альянса с Австрией, в это время был фельдмаршал Миних, убежденный в том, что австрийцы пытаются загребать жар русскими руками. Миних оказался прав, но не смог противостоять влиятельному Остерману.

В итоге Россия оказалась втянутой на стороне австрийцев в спор вокруг польского престола и направила свою армию в Польшу. Расхлебывать кашу, заваренную Остерманом, по долгу службы пришлось как раз Миниху, Под его командованием русские войска осадили Данциг (Гданьск), где вынудили к сдаче смешанный польско-французский гарнизон. Затем, когда не без помощи французской дипломатии обострились отношения с турками и Россия влезла в персидские дела, снова именно ему, фельдмаршалу Миниху, пришлось воевать с турками. Под его начальством русская армия разорила Крым, завоевала Молдавию и одержала блестящую, невиданную еще в истории России победу над турками в Ставучанах, за что русские военные историки ставят фельдмаршала в один ряд с крупнейшими отечественными полководцами.

Все эти столь дорогие для русских виктории перечеркнул так называемый Белградский мир 1739 года. Многие историки считают этот договор самым постыдным в русской истории. Австрийцы начали сепаратные переговоры с турками, по сути предав Россию. Остерман, проявив преступное недомыслие, присоединился к дискуссии слишком поздно, когда все вопросы были уже решены без русских дипломатов. В результате, принеся огромные жертвы, Россия по этому миру не получила ничего, в отличие от Австрии.

Некоторые статьи договора с Османской империей являлись для России просто позорными. Укрепления крепости Азов согласно Белградскому миру должны были быть разрушены, а сам город становился границей — "барриерою" между двумя империями. России запрещалось держать флот на Азовском и Черном морях, торговля с Османской империей могла вестись исключительно на турецких кораблях и так далее.

Рассказывают, что, когда к Миниху приехал после этого позорного соглашения французский парламентер, фельдмаршал горько жаловался собеседнику:

Я всегда был того мнения, что император (австрийский. — П. Р.) более нас имеет повода вести войну, а мы, ставши его союзниками, останемся в убытке.

Я уже представлял (то есть говорил. — П. Р.), что император всегда привык обращаться со своими союзниками как с вассалами… Мои представления (слова. — Я. Р.) не приняты! Но теперь они оправдались… Плохое дело — союз с вероломными и малосильными.

Слова Миниха о России, с которой обращаются, как с вассалом, это, само собой, упрек в адрес не только австрийцев, но и Анны Иоанновны. Вырвавшись уже перезрелой 37-летней дамой из провинциального затворничества в Митаве, курляндская герцогиня так и не смогла превратиться в настоящую императрицу. По своему менталитету она оставалась среднестатистической русской помещицей, вдруг получившей счастливую возможность расширить свое имение до размеров всей России и хлестать по щекам, когда вздумается, теперь не только своих, но и всех соседских горничных. Стоит ли после этого удивляться, что из пограничных областей России жители в те времена толпами бежали за рубеж. Многие пограничные районы обезлюдели так, будто там прошла война или случился мор.

От Петра Великого Анна Иоанновна умудрилась унаследовать только привязанность к шутам. В своей переписке наибольшую осведомленность она проявляет в отношении стирки императорского белья. Это единственное, в чем она знала толк.

Многие указы той эпохи вошли в историю благодаря своей анекдотичности и некомпетентности. Чего стоит, например, повеление Анны Иоановны составить Синод "в числе 11 членов из двух равных половин, великорусской и малороссийской".

Ну а главной болезнью того времени для России стал принесенный Анной Иоанновной из Митавы провинциализм. Вся внешняя политика той эпохи — это неумелое лавирование между Австрией и Францией. Курляндские и вестфальские выходцы, окружавшие императрицу, в силу их провинциальной психологии воспринимали обе эти державы политическими гигантами, а самих себя, а заодно и Россию, — лилипутами. Петр Великий заставил русского человека расправить плечи и встать во весь свой огромный рост, а двор Анны Иоанновны силой принуждал подданных снова согнуться, чтобы, не дай бог, они не выглядели выше австрийского соседа.

Иначе говоря, в словах Елизаветы Петровны о необходимости восстановить утерянное национальное достоинство была своя правда, хотя цесаревна и захватила власть, опираясь на иностранный кошелек.

Однажды в 1770 году, когда в Петропавловском соборе прославляли очередную победу русского оружия, на этот раз по случаю разгрома турецкого флота в Чесменском сражении, и оратор-священник в порыве красноречия ударил посохом по гробнице Петра Великого, призывая реформатора восстать, чтобы увидеть дело рук его потомков, граф Кирилл Разумовский, известный своим остроумием, пошутил: "Чего он его кличет? Если Петр встанет, нам всем достанется!".

В это время на престоле находилась уже Екатерина II, но эту многозначительную шутку по справедливости следует отнести к елизаветинской эпохе, тем более что и сам вельможа Разумовский сделал карьеру именно в те годы. Наверное, если бы чудо свершилось и великий реформатор поднялся из гроба, то дочери от отца действительно перепало бы немало упреков за двадцать лет ее правления. Но нашлись бы и добрые слова.

Часто вспоминают о том, что Елизавета оставила после себя в гардеробе 15 тысяч платьев, сундуки шелковых чулок, неоплаченные счета и недостроенный Зимний дворец. А потомки в память о той эпохе придумали шутливые строки: "Веселая царица была Елисавет, поет и веселится, порядка только нет!"

Но было и иное. Елизавета восстановила Сенат и придала ему полномочия, которых он не имел даже при ее отце. Сенат сделал немало для наведения порядка в министерствах-коллегиях и принял ряд важных для страны решений. Единственным государственным органом, оставшимся вне поля зрения Сената, оказалась могущественная Тайная канцелярия. Ее деятельность стала еще более засекреченной, чем во времена Анны Иоанновны.

Елизавета отменила действие внутренних таможен, существовавших в ряде российских губерний, что способствовало объединению страны в единое целое. При Елизавете были учреждены коммерческий и дворянский банки, что стимулировало развитие российской экономики.

Елизавета многое начала, но не достроила, как и Зимний дворец. В этом она оказалась похожа на отца. Просто у каждого были свои увлечения. Петр завел верфи и металлургические заводы, но и любовь его дочери к костюмированным балам кое-что дала России.

Брюссельская уроженка Тереза открыла в Москве первую фабрику нитяных кружев, национальные производители стали выделывать бархат и тафту, появились фабрики по производству шелка и хлопчатобумажных тканей, шпалер и шляп; тогда же начали в России производить краски. Даже знаменитый Ломоносов занимался в ту пору не только наукой, но и бизнесом: в 1752 году он получил привилегию на основание фабрики разноцветных стекол и столь любезных Елизавете бисера и стекляруса. Ломоносов создал целый завод, причем получил на это от государства и солидный кредит, и 200 крепостных душ в пользование.

Бесспорную похвалу заслужила бы от отца Елизавета и за тот прогресс, которого удалось достичь в области образования. Все тот же Ломоносов вместе с графом Шуваловым в 1755 году основали Московский университет. А в 1746 году пришло первое международное признание российской науки: сам Вольтер выразил желание поступить в члены Российской академии наук и буквально выпросил себе поручение написать историю Петра Великого.

Елизаветинская эпоха включила в себя много противоречивого. Императрица запретила смертную казнь, но не отменила страшных пыток. Она славилась добротой, но одновременно беспощадно гноила в тюрьме своих даже не реальных, а скорее потенциальных политических противников — судьба членов семейства Брауншвейгов тому свидетельство.

В елизаветинские времена внешняя политика России слишком часто опиралась не на продуманный государственный курс, а была лишь отражением придворных интриг.

За влияние на императрицу бились между собой несколько враждебных групп. Лесток и Шетарди склоняли Елизавету к союзу с Францией и Пруссией, а канцлер Алексей Бестужев стоял за традиционные связи с Австрией и Англией. При этом действия всех участников политической игры во многом определялись не принципиальными воззрениями, а просто взятками.

Взятки брали все, даже глава внешнеполитического ведомства Бестужев. Пенсион, что он получал от англичан, значительно превышал его официальное жалованье. Но самым выдающимся взяточником той эпохи можно безошибочно назвать Лестока. Он умел собирать дань со всех: ему платили немалые деньги и французы, и англичане, и шведы, и немцы. Вдобавок ко всему по просьбе Пруссии германский император Карл VII даровал личному врачу Елизаветы графское достоинство.

Кончили, правда, Шетарди и Лесток плохо. Канцлер Бестужев их переиграл. Чтобы свалить своих противников, граф прибег к перлюстрации их переписки. Вскрыв одну из депеш Шетарди в Париж, Бестужев обнаружил там поистине драгоценный для канцлера материал, которым он и не преминул воспользоваться.

Через Бестужева в руки императрицы попал следующий текст:

Мы здесь имеем дело с женщиной, на которую ни в чем нельзя положиться. Еще будучи принцессою, она не желала ни о чем бы то ни было мыслить, ни что-нибудь знать, а сделавшись государынею — только за то хватается, что при ее власти может доставить ей приятность. Каждый день занята она различными шалостями: то сидит перед зеркалом, то по нескольку раз в день переодевается — одно платье скинет, другое наденет, и на такие ребяческие пустяки тратит время. По целым часам способна она болтать о понюшке табаку или о мухе, а если кто с нею заговорит о чем-нибудь важном, она тотчас прочь бежит, не терпит ни малейшего усилия над собою и хочет поступать во всем необузданно: она старательно избегает общения с образованными и благовоспитанными людьми; ее лучшее удовольствие — быть на даче или в купальне, в кругу своей прислуги… Что в одно ухо к ней влетит, то в другое прочь вылетает.

Уже этого было более чем достаточно, чтобы императрица изменила свое отношение к Шетарди. Но записка содержала не только убийственную характеристику самой Елизаветы, под которой в душе мог бы подписаться наверняка и сам Бестужев, но и другую любопытную информацию. Шетарди рассуждал в депеше о том, как предан ему Лесток, и о том, что эту преданность надо бы "подогреть", увеличив его годичный пенсион. Далее маркиз просил денег на выплату взяток еще нескольким полезным персонам, а в заключение предлагал Парижу подкупить некоторых православных иерархов, и в частности личного духовника императрицы.

Неудивительно, что после столь удачного перехвата депеши Бестужев избавился и от Лестока, и от Шетарди. Первого отправили в ссылку, второго — домой в Париж. Вместе с канцлером ликовали австрийский и английский посланники.

Вся эта мышиная возня иностранных агентов около императорского трона во времена Петра, учитывая его характер, была невозможна, хотя бы в силу своей бессмысленности. Меншиков, конечно, с удовольствием взял бы подношение от любого, но политический курс определял только Петр, и никто иной. За Елизавету же в отличие от отца шла постоянная и грязная борьба, а сама императрица, как правило, просто слепо следовала за интригой.

В результате, как и во времена Анны Иоанновны, большинство впечатляющих военных побед елизаветинской эпохи не принесло России ничего, кроме немалой славы, причем успех нашего оружия лишь укрепил в Европе страх перед русскими. Российские войска разгромили даже непобедимого Фридриха, взяли Берлин, но и здесь Петербург не смог извлечь ни материальных, ни территориальных, ни политических выгод.

Что касается обывателя, то из времен царствования Анны Иоанновны он лучше всего запомнил "Ледовый дом" и "бироновщину", а из царствования Елизаветы — создание МГУ, ну и, возможно, тот факт, что, придя к власти на волне борьбы с немцами, она умудрилась назначить своим преемником человека, ненавидевшего русских и боготворившего все немецкое.

С каждым разом России "везло" на преемников все больше и больше.

"Не так сели": Петр Ульрих или Ульрих Петр

Трудно в это поверить, но бывали случаи, когда на трон в России усаживали преемника, который не очень-то этого и хотел. Более того, откровенно не желал русским добра.

Смерть Елизаветы Петровны в стране оплакивали искренне, легко, по-русски, простив ей грехи и молодости, и зрелости, и старости: лень, капризы и нерасположенность к вдумчивому труду. Как и правление Федора Иоанновича или царевны Софьи, эпоху Елизаветы Петровны, хоть она изрядно была наполнена пушечной стрельбой, русские вспоминали позже как некий мирный оазис посреди беспокойных времен.

Своего преемника Елизавета выбрала сразу же после восшествия на престол. Им стал ее племянник Петр Ульрих, сын старшей сестры, Анны Петровны. Отцом наследника был герцог Голштейн-Готторпский Карл Фридрих, сын сестры короля Карла XII, так что Петр Ульрих оказался наследником сразу двух мировых знаменитостей и мог в одинаковой степени претендовать как на русский, так и на шведский престол.

История не сохранила нейтральных характеристик Петра III (под этим именем Петр Ульрих стал русским императором), зато переполнена свидетельствами его малодушия, грубого нрава, необразованности и ненависти ко всему русскому. Сама Елизавета Петровна любила племянника, прощая ему почти все, но, с другой стороны, понимала, сколь неудачный выбор она сделала. Слова "Племянник мой — урод, черт его возьми!" или "проклятый племянник" не раз срывались с ее губ. Более пятнадцати минут общения с родственником Елизавета выдержать не могла.

Самый популярный анекдот той поры: у императора нет более страшного врага, чем он сам, потому что он не пренебрегает ничем, что могло бы ему навредить. А самая мягкая из характеристик Петра, что мне удалось найти в работах русских историков, звучит так: "Он был взрослым ребенком".

Все эти определения в целом верны, но следует все же учесть, что жизнь заставила "дважды наследника" помимо его воли сделать внезапный разворот на 180 градусов, а такие виражи, особенно в юности, для неуравновешенной психики редко проходят бесследно. Напомним, что первоначально Петра готовили для вступления не на русский, а на шведский престол.

Сначала его убеждали в непогрешимости лютеранства, а затем пытались привить любовь к православию; сначала воспитывали в духе шведского патриотизма, составной частью которого тогда была ненависть к русским, а затем попытались заставить все забыть и перечитать историю заново, поменяв везде минус на плюс. То, что Петр не продемонстрировал податливости и гибкости, свойственной пластилину, вряд ли справедливо ставить ему в упрек.

История царствования Петра III лично у меня вызывает ассоциацию с известным замечанием Бориса Ельцина: "Не так сели!" Петр Ульрих сел на русский престол не по своей воле; сам он не скрывал, что предпочел бы Швецию. Ему не было дела до русской истории, русской веры и русских людей. Голштинец по воспитанию, он был больше Ульрих, чем Петр. Убежденный фанатик прусского духа, слепо боготворивший Фридриха, Петр оказался не на своем месте, к тому же в очень неподходящий исторический момент: Россия воевала с пруссаками, а народ еще не успел забыть немецкое засилье времен Анны Иоанновны.

Личные качества нового императора лишь усугубляли ситуацию, но на самом деле не были определяющими. С тем же самым вздорным характером и слабым умом Петр был бы, вероятно, приемлем в своей родной Голштинии, в Пруссии или той же Швеции. Потому что любил их. Россия отторгла голштинца не потому, что его интеллектуальный коэффициент оказался слишком низким (на царском троне сидели не только гении), а потому что государь люто ненавидел своих подданных и страну, где правил. А такое мало кто стерпит.

Император начал свое правление с двух указов, которые любому другому правителю принесли бы популярность как среди знати, так и среди широких народных масс. Первый указ, о дворянской вольности, освобождал дворян от обязательной службы, второй — уничтожал страшную Тайную канцелярию.

Кстати, первый указ Петра Ульриха дал толчок появлению в России интеллигенции. Дворянин, освободившись наконец от принудительной службы и уединившись в своем поместье, совсем не обязательно погружался в беспробудное пьянство. Многие из дворян впервые получили возможность остаться наедине с той книгой, которую они выбрали сами, и спокойно подумать о судьбе России и русского народа.

Зато многие другие решения императора подданные восприняли как ушат холодной воды, особенно после царствования Елизаветы, проникнутого уважением к национальным ценностям. Петр III оскорблял православных: отменил домашние церкви, распорядился выкинуть из русских храмов все иконы, за исключением икон Спасителя и Божьей Матери, приказал русским священникам сбрить бороды и одеваться, как пасторы! Одного этого уже хватало, чтобы потерять русский трон.

Мягко говоря, нелюбовь к себе вызвал Петр и в армии, решив переделать ее на прусский манер. Легко представить себе чувства боевого офицера, не раз бившего немцев на полях сражений, когда его заставляли, переодевшись в тесный иноземный мундирчик, вышагивать на плацу, отрабатывая балетные па, взятые Петром на вооружение из арсенала прусской муштровки. Российский император благоговейно целовал бюст Фридриха и приобрел привычку много курить и пить пиво, поскольку полагал, что именно так и должен вести себя "бравый офицер". В то же время все покои инфантильного государя были заставлены оловянными солдатиками, он мог с упоением играть в них часами.

Хуже того, с не меньшим энтузиазмом Петр III начал играть и в большую политику, причем приоритеты здесь, как и следовало ожидать, были всецело отданы интересам Пруссии и Голштинии, но никак не России. Фактически всей внешней политикой страны в этот период распоряжался прусский посланник при императорском дворе. Сразу же после вступления на престол Петр отдал приказ остановить военные действия против Пруссии, отказавшись от всего завоеванного. А чуть позже начал войну с Данией из-за Шлезвига, поскольку пожелал присоединить эти земли к Голштинии. Русские солдаты снова начали таскать каштаны из огня для других.

Все случившееся далее можно было легко предвидеть, а потому еще накануне смерти Елизаветы разрабатывалось немало планов устранения Петра от власти. Уже тогда многие делали ставку на жену наследника престола — Екатерину, принцессу Ангальт-Цербстскую. Канцлер Бестужев, например, составил тайный проект: объявить преемником Елизаветы ее внука Павла Петровича, а регентство поручить матери Павла — Екатерине. Екатерина, ознакомившись с планом, его поддержала, но сочла трудноосуществимым на практике. Свой проект канцлер хотел показать и Елизавете, но нужно было выбрать для этого подходящее время, поскольку вопрос предстояло обсуждать щекотливый. И по политическим причинам, и потому, что сама Елизавета, уже тяжело больная, очень нервно относилась ко всему, что касалось ее возможной смерти.

Процарствовал Петр Ульрих недолго: с 25 декабря 1761 года по 28 июня 1762-го. На больший срок терпения ни у кого не хватило: ни у жены, ни у гвардии, ни у России.

Мадам la ressource

В доказательство величия Екатерины II обычно вспоминают громкие победы русского оружия, новые территориальные приобретения Российской империи, объемистый свод различных екатерининских законодательных актов и непременно тесную дружбу императрицы с Вольтером. В подтексте подразумевается, вероятно, что с кем попало знаменитый француз дружбу не водил.

До сих пор необычайно популярны слова графа Александра Безбородко, статс-секретаря императрицы, однажды с гордостью заметившего, что в екатерининские времена ни одна пушка в Европе не могла выстрелить без разрешения русских. Удивительно, но эта фраза, будто позаимствованная Безбородко у древних римлян, до сегодняшнего дня многими поклонниками Екатерины И воспринимается едва ли не как самый блестящий аргумент в ее пользу. Мало кто задумывается о том, что при таком откровенно имперском подходе к истории сила и величие становятся синонимами, хотя здравый смысл и опыт подсказывают, что это далеко не одно и то же.

У противников Екатерины II собственная давно проторенная колея. Их аргументы: незаконность воцарения, коррупция и безнравственность при дворе, страсть к саморекламе, расширение границ крепостного права, преследование (на закате царствования) инакомыслящих и немалый государственный долг, оставленный правительницей в наследство потомкам. Любимое изречение в лагере критиков — фраза, сказанная когда-то о государыне Александром Пушкиным: "Тартюф в юбке".

Перечисленные выше доводы двух сторон не являются все же исчерпывающими и грешат категоричностью. С одной стороны, кого могут в наш век всерьез шокировать альковные приключения матушки-императрицы, которым до сих пор уделяется столько внимания? А с другой — с тех давних времен разноплеменные пушки палили в Европе (с разрешения и без оного русских) уже столько раз, что расслышать и объективно оценить эхо давних екатерининских залпов довольно сложно.

Екатерининский период действительно один из самых интересных, но не как история сражений или, тем более, амурных похождений, а как история политической и общественной мысли в России. В эпоху Ивана Грозного главным инструментом преобразований общества служил царский скипетр, при Петре Великом — плотницкий топор, при Екатерине — книга. Именно в это время русские значительно расширили круг своего чтения, а в их библиотеках рядом с пособиями по металлургии, кораблестроению и воинскому делу встали труды философские и политические; именно тогда в России появилось общественное мнение.

Это довольно точно уловили некоторые современники, не без резона утверждавшие, что если Петр Великий "создал в России людей", то именно Екатерина вложила в них душу.

Масоны и иезуиты, страшный Пугачевский бунт и тяжелая война с Турцией, немецкие колонисты на Волге. Дидро в Петербурге, борьба за независимость Америки, раздел Польши, Французская революция… Екатерининскую эпоху трудно назвать скучной. Это было уникальное время, когда теоретики в России ценились не меньше практиков. Самые передовые европейские взгляды получили шанс лечь в основу русской национальной политики, философы вошли в моду и нравились женщинам больше гусаров.

Это был период, казалось, последнего и решающего наступления европейской мысли на старую, еще допетровскую Русь, однако, когда штурм закончился, а дым рассеялся, выяснилось, что изрядно потрепанная русская Азия сумела все же отступить на заранее подготовленные пращурами позиции.

Русские так и не стали французами. А немка Екатерина так и не стала русской, хотя нет в истории России иностранки, которая бы так искренне старалась обрусеть.

Восхождение Софьи Августы, провинциальной и бедной немецкой принцессы Ангальт-Цербстской, на русский престол описывалось историками столь часто, что повторять все подробности не имеет смысла. Стоит лишь обратить внимание на те моменты, что в потоке прочей информации, как правило, теряются или редко анализируются.

В принципе, прусский король и императрица Елизавета Петровна оба желали укрепить матримониальными узами отношения Берлина и Петербурга, но вот в выборе невесты для Петра III поначалу стороны расходились. Елизавета хотела женить своего племянника на сестре Фридриха, но тот отправлять сестру в "медвежью" Россию пожалел, предложив взамен принцессу Ангальт-Цербстскую, дочь своего фельдмаршала. Найти замену было нетрудно: под рукой находилась Северо-Западная Германия — известный по тем временам питомник европейских принцев и принцесс. В этом уголке Европы, разделенном на множество мелких феодальных княжеств, уже давно забыли о звоне монет. Зато здесь всегда в изобилии хватало бедных, но честолюбивых принцев, готовых стать наемниками в любой европейской армии. И принцесс-бесприданниц, жаждущих пойти под венец с кем угодно, независимо от достоинств жениха, его вероисповедания и удаленности его владений. Была бы корона!

Кстати, сама Екатерина, нужно отдать ей должное, в своих записках откровенно признавалась, что русская корона ей нравилась много больше, чем сам жених. Да и позже, выбирая между верностью мужу, императору Петру III, и возможностью единолично сесть на престол, она без колебаний выбрала российский трон.

Было бы несправедливо объяснять принятое Екатериной решение только психологией "наемницы", для которой личная выгода превыше всего. Это, конечно, не так. Здесь работали и другие факторы. Екатерина уже тогда искренне полагала, что может не без пользы послужить России. И тем не менее следует признать: психологические установки, царившие в германском "институте благородных девиц", наверняка сыграли немалую роль в прагматичном стремлении Екатерины демонстративно отойти в сторону от непопулярного мужа, чтобы начать самостоятельную борьбу за корону Российской империи.

Екатерина отличалась огромным честолюбием и думала о своих интересах, а никак не об интересах прусского короля. Даже в самые трудные для нее времена, когда ее третировали и муж, и "тетушка Елизавета". Екатерину не покидала мысль о русском престоле. В своих записках она признавалась:

Одно честолюбие меня поддерживало, в глубине души моей было я не знаю что такое" что ни на минуту не оставляло во мне сомнения, что рано или поздно я добьюсь своего, сделаюсь самодержавной русской императрицей… Все, что я ни делала, всегда клонилось к этому, и вся моя жизнь была изысканием средств, как этого достигнуть.

Столь желанная цель покорилась Екатерине, потому что самые главные средства, то есть ум и характер, у нее имелись изначально. Любопытно, что едва ли не первым обратил на это внимание ее муж Петр. Наполовину в шутку, наполовину всерьез он называл жену "мадам la Ressource", то есть "мадам Возможности" или "мадам Средства", и утверждал, что его жена "разбирается во всем".

Супруг оказался для Екатерины и самым лучшим учителем, нужно было лишь внимательно следить за ним и делать все наоборот. Полукровка Петр Ульрих не хотел быть русским, не хотел учить русский язык, одеваться в русское платье, не скрывал ненависти к православию, во всем опирался исключительно на своих приятелей из Голштинии. Чистокровная немка Екатерина делала все, чтобы обрусеть: упорно и успешно учила язык своей новой родины, при любой возможности одевалась в русское платье (будучи уже на престоле, даже создала, как утверждают специалисты, целое направление в моде), подчеркнуто чтила все православные обычаи, предпочитала окружать себя русскими людьми.

Петр III оскорблял окружающих. Его жена пыталась нравиться всем, причем особенно старалась завоевать дружбу тех, кто ее не любил. Эту позицию Екатерина занимала не только на пути к трону, но упорно отстаивала ее и позже:

Боже избави играть печальную роль вождя партии — напротив, следует постоянно стараться приобрести расположение всех подданных.

Страстью Петра стали оловянные солдатики. Императрица читала столько, сколько не читала ни одна другая женщина в России. Пока муж играл, она изучала людей, используя как силу, так и слабость своих подданных.

Фридрих II явно ошибся в выборе кандидата на должность прусского агента в России, не сумев просчитать масштаб личности Екатерины. В результате неудачной интриги вместо "своего человека" король получил в России амбициозного политического игрока, настроенного отнюдь не в пользу Пруссии. Когда Екатерина взошла на престол, то вместо безоглядной поддержки времен Петра III Фридрих столкнулся с подчеркнуто недоброжелательным нейтралитетом России, который и остановил Семилетнюю войну в Европе.

Этот леденящий прусскую душу нейтралитет был тем единственным, что Екатерина сочла возможным предложить королю, но и этот жест показался ему подарком судьбы. Сам Фридрих, кажется, ожидал много худшего. Узнав о воцарении Екатерины, он так перепугался, что приказал ночью тайно перевезти государственную казну из Берлина в Магдебург, на случай если придется бежать.

Нового сильного игрока на русской политической сцене — жену Петра III — попытались немедленно использовать в своих интересах представители многих европейских держав. Удачливее всех оказался посланник Великобритании Хенбери-Уильямс; он в отличие от Фридриха сразу же оценил большой потенциал Екатерины.

В одной из своих депеш английский посол отмечает, что с момента своего приезда в Россию немка "всеми возможными для себя способами старалась завоевать любовь народа". В другом послании, описывая беседу с Екатериной, он говорит о том, что ее блестящий ум можно сравнить одновременно с гением кардинала Ришелье и Мольера. Сочетание столь разнородных фигур в характеристике поначалу смущает, однако если вдуматься, то Екатерина действительно умела, в зависимости от обстоятельств, демонстрировать и хитроумие Ришелье, и творческую изобретательность Мольера. До переворота ей больше помогало первое качество, а после она не раз блестяще демонстрировала второе.

На престоле еще Елизавета, а английский посланник, как и положено опытному дипломату, просчитывая все варианты, сообщает, что в случае смерти ныне царствующей императрицы так или иначе править будет Екатерина, поскольку Петр, несмотря на свою мелочность, позерство и безмерное самолюбие, в важных делах всегда прислушивается к мнению жены. Опасаясь влияния французов, английский посланник налаживает самые тесные контакты с Екатериной. Именно из этого источника черпает она советы и немалые средства, направляемые на установление необходимых связей с всесильными гвардейцами.

В апреле 1756 года Екатерина пишет своему английскому другу:

Чем я только не обязана провидению, которое послало Вас сюда, словно ангела-хранителя, и соединило меня с Вами узами дружбы! Вот увидите, если я когда-нибудь и буду носить корону, то этим я частично буду обязана Вашим советам.

А летом того же года подробно излагает иностранному дипломату свой план действий на случай внезапной смерти императрицы Елизаветы.

Очевидно, что идея захвата власти поселилась в голове Екатерины не без участия англичан. Такое в истории России уже бывало: Елизавета взошла на трон, получив моральную и финансовую поддержку Франции.

Екатерина воспользовалась помощью Англии. Разница заключалась в том, что Елизавета в канун переворота колебалась, опасалась провала заговора, и сделать решительный шаг ее заставил лишь Лесток, припугнув монастырем. А Екатерина боялась только одного — не оправдать чужих надежд. "Нет женщины храбрее меня, — говорила она, оценивая свои возможности. — Моя храбрость — самого бесшабашного и отчаянного пошиба". И одновременно признавалась Хенбери-Уильямсу: "Скажу вам по секрету, что я очень боюсь оказаться недостойной имени, которое слишком быстро стало знаменитым". "Вы рождены повелевать и царствовать, — успокаивал Екатерину английский посланник накануне переворота. — Вы просто не осознаете своих способностей. Они огромны".

Хотя участие англичан в заговоре — факт известный, ни один русский историк не ставит им этого в упрек: настолько очевидно, что в перевороте больше всех была заинтересована не Англия, а сама Россия. Устранение от власти Петра III объективно отвечало русским национальным интересам.

Европу шокировал не сам переворот 1762 года, как близнец похожий на все предшествующие российские перевороты — те же гвардейцы, та же неразбериха, очередная претендентка в традиционном уже военном мундире, те же патриотические речи в казармах, ритуальный манифест, обвиняющий предшественника во всех мыслимых грехах, то же французское шампанское и раздача подарков под занавес. Шокировала загадочная смерть Петра, породившая, естественно, массу слухов.

В своих письмах арестованный Петр поначалу просил жену о немногом: вернуть слугу-негритенка, скрипку, мопса и любовницу. (Все, кроме любовницы, арестованному тут же доставили.) Но чуть позже одно за другим идут письма с просьбой "отпустить в чужие края" и еще конкретнее — "отпустить меня скорее с назначенными лицами в Германию". Это уже не мопс и негритенок, это серьезная политическая проблема.

Странная ссора Петра с охранявшими его дворянами, неожиданно закончившаяся убийством, избавила Екатерину от одной головной боли, зато принесла другую. Вся Европа задавалась двумя вопросами: причастна ли к убийству новая императрица и почему за преступление никого не наказали? Сам факт убийства был для всех очевидным. Официальная версия о внезапной кончине бывшего императора от "геморроидальных колик" не могла убедить даже самого простодушного.

Шокировало Европу и то, что Екатерина взошла на престол, обойдя законного наследника. Регентство при малолетнем сыне мать не устроило, поскольку, как свидетельствовала русская история, это дело непрочное. Судьбы регента Меншикова, затем регента Бирона и правительницы Анны Леопольдовны говорили сами за себя. Екатерина хотела иметь твердые гарантии. Именно этот факт узурпации власти отбрасывал ту черную тень, что долгие годы омрачала отношения императрицы с Павлом. Сын не мог не думать о том, что мать занимает трон не по праву. Мать не могла, глядя на сына, не подозревать Павла и его ближайшее окружение в желании поменять статус-кво.

О том, какие настроения в связи со смертью Петра III царили в это время в Европе, можно судить по воспоминаниям датского дипломата Андреаса Шумахера. Это свидетельство особенно показательно, если учесть, что не было в это время в Европе страны более заинтересованной в устранении с русского престола Петра III, чем Дания, ведь именно с датчанами российский император собирался воевать ради интересов родной ему Голштинии, Дипломат пишет:

Таков был конец несчастного внука Петра I. Он [Петр I] учинил расправу над собственным сыном, и вот Бог наказал его в этом потомке. Это новый, хотя и печальный пример того, что никогда иностранному принцу не удастся безнаказанно вступить в Россию.


Обращает на себя внимание многозначительная оговорка — Петр III, конечно, был наследником и шведского престола, но назвать "иностранным принцем" внука Петра Великого можно разве лишь потому, что сам потомок реформатора считал себя в России иностранцем. В этом смысле с датским дипломатом можно согласиться: Россия отторгла от себя чужого ей не столько по крови, сколько по духу Петра Ульриха, зато как свою приняла немку Екатерину.

Первый блестящий ход на внешнеполитической арене императрице удалось сделать уже через два месяца после вступления на престол. Узнав, что знаменитая французская "Энциклопедия" осуждена Парижским парламентом за безбожие и что продолжение издания запрещено, Екатерина немедленно предложила Вольтеру и Дидро напечатать этот фундаментальный труд в России. Успех был ошеломляющим. Вольтера это неожиданное предложение привело в неописуемый восторг. Он пишет Дидро:

Ну, славный философ, что скажете о русской императрице? В какое время мы живем! Франция преследует философию, а скифы ей покровительствуют.

Екатерина, еще вчера "дама с сомнительной репутацией", стала любимицей лучших умов Европы, европейское общественное мнение повернулось на 180 градусов. Это была одна из самых блестящих рекламных акций за всю историю политических технологий. Редко кому удается так быстро" кардинально да к тому же в масштабах целой Европы поменять свой политический имидж. Заснув "узурпатором", Екатерина проснулась едва ли не самой просвещенной, либеральной и передовой государыней мира. Придумать подобный театральный ход действительно мог только политик с мольеровским даром. По сути, это классический "Deus ex machina" — "Бог из машины", драматургический прием, известный с античных времен, когда ход событий коренным образом меняется, причем из трудной ситуации автор пьесы выходит разом, нелогичным, неожиданным и откровенно искусственным путем. Екатерина, автор многих театральных постановок, самую первую и наиболее эффектную свою пьесу поставила на политической сцене.

Через пару лет императрица продолжила пропагандистское наступление. Сначала она предложила пост воспитателя своего сына философу Даламберу, а когда тот отказался, формально сославшись на российский климат, Екатерина выручила из материальных затруднений Дидро, купив его библиотеку. Впрочем, то, что сделала русская императрица, нельзя назвать в полном смысле покупкой. Речь снова шла о талантливой рекламной акции, привлекшей очень многих. Екатерина выплатила Дидро все положенные за библиотеку деньги, а затем оставила книги в его пожизненное пользование. Мало того, императрица назначила философу щедрое ежегодное жалованье в качестве "библиотекаря", а затем даже выплатила это жалованье за 50 лет вперед!

Естественно, заставить всю просвещенную Европу забыть о том, как Екатерина пришла к власти, было невозможно. Неприятными для государыни реминисценциями заполнены даже письма ее новых друзей. Даламбер в послании к Вольтеру отпускает весьма недвусмысленную шутку:

Кстати, вы знаете, что мне предложили заняться воспитанием великого князя, хотя я и не имею чести быть иезуитом? Но я страдаю от геморроя, а он слишком опасен в этих краях, мне хочется, чтобы зад болел в полной безопасности.

Намек на смерть Петра III очевиден.

Можно найти и более жесткие высказывания. Гораций Уолпол пишет:

Вольтер со своей Екатериной внушает мне ужас. Хорошенький повод для шуток — убийство мужа и узурпация престола. Говорят, совсем неплохо, когда заглаживают вину. А как заглаживают убийство? Держа наемных поэтов? Оплачивая продажных историков и подкупая дурацких философов за тысячу миль от своей страны? Честолюбие толкает на преступления, а алчность канонизирует их!

Императрица знала о подобных настроениях, а потому через какое-то время предприняла еще одну пиар-кампанию. Екатерина начинает скупать для Эрмитажа работы великих мастеров, демонстрируя миру свой вкус и заботу о развитии искусств у себя дома. И этот шаг не остается незамеченным. Дидро пишет скульптору Фальконе, которого Екатерина вскоре пригласит в Россию ваять знаменитого Медного всадника:

Ах, мой друг, как мы изменились! Среди полного мира мы продаем наши картины и статуи, а Екатерина скупает их в разгар войны. Науки, искусства, вкус, мудрость восходят к северу, а варварство со своими спутниками нисходит на юг.

Отблеск сияния от нимба, внезапно вспыхнувшего над головой Екатерины, упал и на ее империю. Россией вновь, как в петровские времена, заинтересовались на Западе, в нее вновь поверили, именно на русской почве многие европейские мечтатели решили посеять семена "доброго" и "вечного". В этом была своя логика: где же еще культивировать столь легко ранимые ростки, как не под благодатной сенью самой просвещенной из императриц.

Поначалу и сама Екатерина искренне представляла себе российское общество девственно нетронутой почвой. Ей казалось, что русскую целину вспахать реформами легче, чем неподатливую консервативную Европу. Прозрение, впрочем, пришло к ней довольно быстро, она убедилась, что "и у России есть свое прошлое, по крайней мере, есть свои исторические привычки и предрассудки, с которыми надобно считаться".

Преемник и низы

Екатерининская эпоха отличается тем, что именно в этот период преемник не диктовал России свою волю, а искренне пытался уловить ответное эхо снизу и, насколько это возможно, учесть пожелание народа. В этом смысле других таких примеров в истории нашего отечества вы не найдете, как бы ни искали.

Кстати, сразу же отвечу на неизбежный вопрос: "А Пугачев?" Бывало и так, что русский бунт вспыхивал как ответ на неумелые действия власти, но чаще всего каждый такой взрыв лишь свидетельствовал о том, что в очередной раз проснулся постоянно дымящийся вулкан застарелых противоречий российского общества. Бунтовали в России по самым разным поводам, при самых разных правителях и режимах: при Алексее Михайловиче Тишайшем, при Петре Великом (Антихристе), при Царе-освободителе, во времена Ленина и Сталина, в годы хрущевской оттепели, в пору брежневского застоя и реформатора Горбачева, при Ельцине. Понимание и даже сочувствие к проблемам низов со стороны правителя вовсе не означает реальную возможность пожелания низов удовлетворить. Во всяком случае, полностью и сейчас. Даже "помазанник Божий" и тот все-таки не Господь.

Если иметь в виду самостоятельность ума, то Екатерину, как и Петра Великого, можно назвать самоучкой. Конечно, у нее и в детстве, и в зрелости хватало учителей, но, выслушав их, она принимала свое решение, и это решение не часто совпадало с выводами и наставлениями преподавателей. По-видимому, иначе и быть не могло, этого требовала от Екатерины сама жизнь. К тому же, в отличие от Петра I, будущей российской императрице давали не практические знания, а теорию. Ее задачей (на трудном пути к власти, и тем более когда она этой властью уже пользовалась) было перекинуть мостик от теории к практике.

По поводу ее религиозного образования, например, Василий Ключевский пишет:

Екатерину обучали Закону Божию и другим предметам французский придворный проповедник патер Перар, ревностный служитель папы, лютеранские пасторы Дове и Вагнер, которые презирали папу, школьный учитель кальвинист Лоран, который презирал и Лютера, и папу, а когда она приехала в Петербург, наставником ее в греко-российской вере назначен был православный архимандрит Симон Тодорский, который со своим богословским образованием, довершенным в немецком университете, мог только равнодушно относиться и к папе, и к Лютеру, и к Кальвину, ко всем вероисповедным делителям единой христианской истины.

Если ко всему перечисленному выше списку учителей-богословов добавить воззрения атеиста Вольтера (этого интеллектуального бунтаря Екатерина также считала своим духовным наставником), то неизбежно возникает подозрение, что в душе и без того до чрезвычайности прагматичной государыни царила не столько вера, сколько ее внешняя форма. При всей подчеркнутой набожности российской императрицы, выражавшейся в соблюдении полного набора необходимых православных обычаев и ритуалов, что необычайно умиляло ее подданных, реальная жизнь Екатерины, как известно, святостью не отличалась. В России она легко ощущала себя православной, в Испании была бы примерной католичкой, а среди лютеран — лютеранкой, причем без больших душевных переживаний. Никто из учивших ее богословов к такому результату, конечно, не стремился. Выводы сделала сама ученица. Екатерина о себе откровенно говорила: "Я, как Алкивиад, уживусь и в Спарте, и в Афинах".

Точно так же и в политике Екатерина, легко впитывая чужие мысли и идеи, как правило, никогда им буквально не следовала. Нередко в словах, проектах законов, письмах и высказываниях государыни знатоки находят элементы плагиата. Она действительно была заядлой книжницей, и часто черновой законопроект императрицы или ее мысль-"полуфабрикат" легко выдают источник, но вот конечное решение обычно бывало уже собственным, екатерининским.

Вообще судить о политике Екатерины Великой по ее письмам и заявлениям следует осторожно. Во-первых, потому что она любила нравиться собеседнику и нередко с ним соглашалась, чтобы сделать приятное. Во-вторых, потому, что любая, даже самая привлекательная для государыни идея многократно затем ею же проверялась и перепроверялась. В результате "на выходе", то есть при практическом воплощении, проект, как правило, существенно отличался от первоначального варианта.

Обычно Екатерина очень тонко чувствовала не только что" но и когда нужно делать. Понимала, где следует поспешить, а какое решение лучше по тем или иным соображениям спустить на тормозах. В популизме, склонности к саморекламе, шуму, лести и вообще в чрезмерном желании нравиться "государыню-матушку" упрекали многие; считалось, что обстановка и впечатление были для нее важнее самого дела и его последствий.

Тезис небесспорный. Екатерина пришла к власти не без скандала, а потому ей действительно приходилось очень серьезно заниматься непривычными для той эпохи вопросами пиара, всячески укрепляя и поддерживая свой имидж. Здесь она значительно забежала вперед, оставив позади не только большинство людей своего времени, но и ряд последующих поколений политиков. То, что казалось многим современникам Екатерины, а затем историкам излишней саморекламой, сегодня представляется нормой политической жизни.

Сочетание самодержицы и публичного политика только на первый взгляд кажется странным. Стоит обратить внимание на то, что все пропагандистские акции Екатерины были рассчитаны не на внутреннего, а на внешнего потребителя. В России правили еще по старинке, а вот на Западе политика все больше становилась делом публичным. И Екатерина это почувствовала одной из первых. Активная переписка с крупнейшими европейскими авторитетами диктовалась в немалой степени именно этими соображениями. Выдержки и шутки из переписки Вольтера с Екатериной расходились по европейским дворам, цитировались на дипломатических раутах, в модных политических салонах. Оба корреспондента прекрасно понимали, что это не личная корреспонденция, а факт общественной жизни.

Екатерина действительно была неравнодушна к тому, что о ней думали люди, чьим мнением она дорожила.

В этом, однако, нет ничего дурного. Но, с другой стороны, есть немало примеров, когда Екатерина отказывалась от реализации как раз таких идей и проектов, которые, бесспорно, принесли бы ей одобрение просвещенных друзей и дополнительные "рекламные очки", но шли в противоречие с реалиями российской жизни. Императрица была достаточно рациональным человеком, чтобы к моде, славе и утопиям относиться трезво. Что никак не вписывается в пушкинский образ "Тартюфа в юбке".

К Екатерине (и то с очевидными оговорками) применима, если уж вспоминать театр, иная формула: много шума из ничего. Ряд екатерининских планов действительно громогласно обсуждался, но не все были реализованы. Долго дискутировалась идея похода на Константинополь, но авантюрный "греческий проект" так и остался лежать на полке. Или, вернее сказать, Россия реализовала лишь его преамбулу, наиболее рациональную часть: было уничтожено Крымское ханство, веками досаждавшее русским. Немало говорилось об интервенции русской армии в революционную Францию, но и этот замысел на деле приобрел совершенно иные очертания. Что же, может быть, Екатерина действительно не сделала многое из того, что вслух обсуждала, зато и избежала крупных ошибок.

Представив на рассмотрение комиссии для составления нового уложения свой проект — знаменитый "Наказ" (во многом списанный у французов), императрица одновременно предложила им, анализируя законопроект, внимательно посмотреть, "не жмет ли где башмак". Модель колодки французская, а носить-то русским. В этом и есть Екатерина с ее прагматизмом. Петр I заставлял своих подданных западные башмаки разнашивать, как бы ни было больно; Екатерина считала правильным башмаки подогнать по ноге. В этом мало рекламы, но много здравого смысла.

К опыту самолюбия, которого в нашем отечестве не занимать, императрица предлагала своим подданным присоединить опыт самокритики.

Первый серьезный опыт самокритики русские приобрели как раз в ходе работы над "Наказом". Это был своего рода проект-идеал, куда вошли почти все достижения современной тогда западной философии и правоведческой мысли, причем даже те из них, что еще не стали нормой и в самой Европе. Правда, в центре всего документа оставалась незыблемой мысль о том, что единственно приемлемой формой правления для России остается самодержавие, но его предлагалось облечь в самые цивилизованные, просвещенные и гуманные одежды.

"Наказ" являлся компиляцией, составленной из ряда западных источников. Прежде всего это книга Монтескье "Дух законов" и сочинение итальянского криминалиста Беккариа "О преступлениях и наказаниях". Из 655 статей "Наказа" 294, по подсчетам специалистов, заимствованы у Монтескье. Есть там цитаты и из французской "Энциклопедии", и из сочинений немецких публицистов того времени Бильфельда и Юсти.

Сама Екатерина на авторство, впрочем, и не претендовала. В одном из писем Фридриху II, говоря о "Наказе", она без стеснения замечает:

Я, как ворона в басне, нарядилась в павлиньи перья; в этом сочинении мне принадлежит лишь расположение материала да кое-где одна строчка, одно слово.

Откровенное признание в плагиате и в письме к Даламберу:

Вы увидите из "Наказа", как я на пользу моей империи обобрала президента Монтескье, не называя его: надеюсь, что если б он с того света увидел меня работающею, то простил бы этот плагиат ради блага 20 миллионов людей, которое из того последует. Он слишком любил человечество, чтобы обидеться на это; его книга служит для меня молитвенником.

Русским читателям Екатерина не сочла нужным указать источники, использованные ею в работе над документом. Таким образом, для депутатов, собранных Екатериной со всей страны с целью рассмотрения проекта уложения, "Наказ" являлся отражением воли и разума верховной российской власти и лично императрицы.

Сама комиссия по рассмотрению проекта уложения собиралась из представителей правительственных учреждений и из депутатов от различных разрядов или слоев населения. В результате набралось 564 участника со всей страны. Статус депутата был необычайно, беспримерно для русской истории высок. Члены комиссии не только получали хорошее жалованье, но и пользовались иммунитетом. Они находились под личной защитой императрицы, причем на всю жизнь, "в какое бы прегрешение ни впали". Депутаты освобождались от смертной казни, пыток и телесного наказания, имущество их могло быть конфисковано только за долги.

Никто из российских подданных не пользовался тогда такими преимуществами. Иначе говоря, власть создала самые благоприятные условия, чтобы депутаты высказывали свое мнение откровенно, не боясь последствий. Сами выборы депутатов и организация работы комиссии — все это было максимально приближено к парламентскому европейскому опыту.

Созыв депутатов на совещание сопровождался небывалым для России требованием — привезти с собой пожелания народа. Таким образом, опыт самокритики предельно расширялся. Пожеланий оказалось множество, тысячи. Если власть хотела получить объективную информацию к размышлению, то она ее получила в полном объеме. В пожеланиях и жалобах властям нашли отражение все главные российские болячки. Да и сам "Наказ" охватывал, как и положено проекту уложения, огромный массив вопросов, касался всех сторон жизни государства, а потому заставлял депутатов предпринять действительно серьезный анализ ситуации в стране.

Документ, подготовленный Екатериной, предлагал гражданам оглянуться вокруг. Власть им ничего не обещала, но уже готова была выслушать их мнение. Более того, получалось, что власть сама напрашивалась на критику, поскольку в "Наказе" поднимался вопрос об ответственности государства перед гражданами.

Наконец, документ призывал рассматривать все вопросы не вообще, а под вполне определенным западноевропейским углом. "Наказ" убеждал, что в реформировании общества идти необходимо не на Восток, а на Запад. Россия есть европейская держава, констатировал документ. Екатерина в "Наказе" писала:

Доказательство сему следующее. Перемены, которые в России предпринял Петр Великий, тем удобнее успех получили, что нравы, бывшие в то время, совсем не сходствовали с климатом и принесены к нам смешением разных народов и завоеваниями чуждых областей. Петр Первый, вводя нравы и обычаи европейские в европейском народе, нашел тогда такие удобности, каких он и сам не ожидал.

В ходе преобразований Петр, как известно, столкнулся не столько с "удобностями", сколько с сопротивлением материала, но требовать от "Наказа", ставшею своего рода манифестом или ориентиром, серьезною разбора петровских реформ не стоит. Главное, что проект уложения подтвердил курс Петра, и именно этим курсом депутатам предлагалось следовать в ходе обсуждения документа.

Если говорить о каких-то конкретных результатах, то можно констатировать, что работа комиссии закончилась провалом. Разнородный состав собрания (где представителям высшей элиты приходилось договариваться с делегатами низов, петербуржцам — с сибирскими кочевниками, где рядом сидели европейски образованный вельможа и безграмотный землепашец, где французская речь смешивалась с провинциальным говорком) обрекал работу комиссии на бесконечные споры. Между тем из разговора была исключена еще огромная масса крепостных — почти половина населения империи. К тому же делегатам было трудно, попросту невозможно в один присест согласовать хаотичный, разнородный, разновременный и противоречивый свод существующих российских законов с пожеланиями передового даже для Запада "Наказа".

Впрочем, императрица всерьез, кажется, на это и не рассчитывала. В присущей ей манере она просто вбросила в российское общество, как в воду, пробный камень и внимательно всматривалась в круги, которые от него пошли. Как писала сама Екатерина:

Комиссия дала… свет и сведения о том, с кем дело имеем и о ком пещись надлежит.

Часть из опыта работы комиссии она, проанализировав, использовала в ходе реформ. Другие проблемы предпочла оставить в наследство потомкам.

Однажды, объясняя собеседнику, почему ее распоряжения всегда беспрекословно исполняются, Екатерина сказала:

Это не так легко, как ты думаешь. Во-первых, повеления мои, конечно, не исполнялись бы с точностию, если бы не были удобны к исполнению; ты сам знаешь, с какою осмотрительностию, с какою осторожностию поступаю я в издании моих узаконений. Я разбираю обстоятельства, советуюсь, уведываю мысли просвещенной части народа и по тому заключаю, какое действие указ мой произвесть должен. И когда уж наперед я уверена в общем одобрении, тогда выпускаю я мое повеление и имею удовольствием то, что ты называешь слепым повиновением… Будь уверен, что слепо не повинуются, когда приказание не приноровлено к обычаям, ко мнению народному и когда в оном последовала бы я одной моей воле, не размышляя о следствиях.

Можно предположить: многое из того, что обычно приписывают екатерининской страсти к саморекламе, на самом деле было лишь своего рода тактической уловкой. Шумная дискуссия, возникавшая вокруг очередного замысла, давала ей возможность довести проект до ума либо совсем отказаться от идеи.

Обычно чем авантюрнее оказывался план, то есть чем хуже "башмак" налезал на русскую ногу, тем дольше он обсуждался, тем меньше шансов имел на практическую реализацию. Повторюсь: в искреннем стремлении угадывать желание подданных у Екатерины нет аналогов в русской истории.

Был и еще один резон, который делал ее сторонником эволюционных изменений, мягким реформатором, а не революционером. Екатерина хорошо знала всемирную и русскую историю. Она понимала, что ее возможности, как бы решительно она ни действовала, ограничены. "Что бы я ни делала для России, — писала она, — это будет капля в море!"

Там, где она не могла изменить все, старалась изменить положение хотя бы частично. Когда Сенат воспротивился идее императрицы отменить практику пыток, заявив, что в этом случае "никто, ложась спать, не будет уверен, жив ли он встанет поутру", Екатерина, не отменяя пытки гласно, разослала тем не менее секретное предписание, чтобы судьи основывали свои действия на X главе "Наказа", где пытка осуждена как дело жестокое и крайне глупое.

Будучи не в силах изменить суть, Екатерина меняла хотя бы форму — в 1776 году императрица приказала в прошениях слово "раб" заменить определением "верноподданный". И это не канцелярская мелочь, как может показаться на первый взгляд. Политик и литератор, государыня знала силу слова, способного, как вода, медленно, но неуклонно точить камень.

Екатерина, бесспорно, была тщеславна, этот грех за ней водился, но знала меру. Стоит напомнить, что она сама отказалась от поднесенного ей Сенатом титула "Великая".

В письме своему другу и постоянному корреспонденту немецкому барону, писателю и дипломату Фридриху Гримму уже прославленная в Европе императрица писала:

Оставьте глупые прозвища, которыми некоторые мальчишки захотели украсить мою седую голову, и за таковую ветреность им надавали щелчков… Мое имя Екатерина Вторая.

Преемник и политическая элита

На вопрос о том, кто в России сильнее, первое лицо государства или политическая элита, ответить совсем не просто. На память приходит не так уж и много имен тех, кто в полной мере сумел переломить сопротивление своего окружения. До революции это сделали трое: Иван Грозный. Петр I и (отчасти) Александр II, буквально продавивший отмену крепостного права. После революции — Ленин (Брестский мир, нэп) и, конечно, Сталин. В остальных случаях либо первое лицо мирно сосуществовало с элитой, либо вступал в силу старый негласный закон "самодержавие (единовластие) в России ограничено удавкой".

Со временем, правда, прогресс поменял удавку на поводок, но суть осталась прежней. Поводок использовался как для отстранения от власти (Хрущев), так и для удержания первого лица в вертикальном положении — даже тогда, когда само это лицо уже явно склонялось к положению горизонтальному (Брежнев, Андропов, Черненко).

Цель при этом всегда оставалась неизменной — сохранение за элитой ее привилегий. Неизменным оставался и лозунг, предназначенный для низов, — забота о национальных интересах.

Впрочем, обо всем по порядку. Вернемся к удавке.

Павел взошел на престол Российской империи много позже, чем имел на то право. Да и занял его только потому, что Екатерина, оттеснившая сына от трона, умерла внезапно, не успев объявить официально, как того желала, своим преемником внука Александра. Правил Россией Павел также очень недолго — с ноября 1796 года по март 1801-го, когда был зверски убит заговорщиками. Во время похорон на изуродованное лицо государя пришлось надвинуть шляпу, чтобы скрыть следы преступления: господа дворяне, изрядно выпившие для храбрости, били императорскую особу табакеркой в висок, душили шарфом и били сапогами. А потому официальная дореволюционная история обычно посвящала этому событию всего одну строку: "В ночь с 11 на 12 марта 1801 года Павел скоропостижно скончался в выстроенном им Михайловском дворце".

Павел знал, кто его мать, но не мог быть твердо уверен в том, кто же его истинный отец. Версий в обществе по этому поводу было ровно столько, сколько поклонников имела на момент беременности Екатерина, а их, как известно, хватало. Сам Павел тем не менее, несмотря на все эти сплетни, всегда именовал отцом Петра III. Хотя даже о нем знал очень мало. Эта тема при екатерининском дворе являлась запретной, а потому сын не исключал мысли, что отец все-таки жив и находится в одной из российских тюрем или в монастыре. Как писал Пушкин, "по восшествии на престол первый вопрос государя графу Гудовичу был: жив ли мой отец?". Замечу, что Павлу тогда шел уже пятый десяток. Даже один этот вопрос уже достаточно говорит об отношениях наследника с матерью и той изоляции, в которой держала своего сына Екатерина.

Русские историки, как правило, отказывали Павлу в большом уме. Вот типичный отзыв конца XIX века об этом императоре, кстати, ничуть не смутивший официальную цензуру:

Частью слабое здоровье и небогатые от природы способности Павла, частью неумение воспитателей не позволили великому князю извлечь большой пользы из дававшихся ему уроков: образование не выработало в нем привычки к упорному труду, не дало прочных знаний и не сообщило широких понятий.

Наконец, Павел в русской истории и литературе традиционно изображается не только самым уродливым из русских царей (из-за чрезмерно вздернутого маленького носа), но и злобным безумцем, помешанным на прусском воинском уставе, способным отправить на каторгу в Сибирь любого подданного за случайно расстегнутую на мундире пуговицу.

Иначе говоря, официальный исторический облик Павла I далек от традиционного парадного портрета, где оригинал стараются обычно хоть как-то приукрасить. Здесь все наоборот. Словно над холстом трудился не придворный живописец той эпохи, а какой-нибудь авангардист XX века, скорее всего кубист. На исковерканном до неопределенности историческом фоне беспощадно подчеркнуты курносый нос, безумный глаз, жесткий воротник прусского мундира и карикатурная поза маленького человечка, безнадежно старающегося выглядеть выше ростом. Личность с такой судьбой и таким посмертным имиджем вряд ли можно назвать удачливой.

Впрочем, как известно, очень многое в официальной истории (как русской, так и мировой) построено на мифах либо умолчании. Вопросы возникают сразу же, как только от общепринятой версии переходишь к архивным источникам. Один из воспитателей Павла — Порошин, чья высокая репутация не оспаривается никем, — отмечал в своем дневнике:

Если бы Его Величество человек был партикулярный и мог совсем предаться одному только математическому учению, то бы по остроте своей весьма удобно быть мог нашим российским Паскалем.

Даже если допустить, что воспитатель не вполне объективен, сравнивая возможности своего ученика с гением великого французского математика и физика, все равно очевидно, что хотя бы в этой области дела у молодого Павла шли не так уж и плохо.

Другой очевидец, гвардейский офицер Саблуков, в своих воспоминаниях свидетельствует:

Павел знал в совершенстве языки: славянский, русский, французский, немецкий, имел некоторые сведения в латинском, был хорошо знаком с историей и математикой; говорил и писал весьма свободно и правильно на упомянутых языках.

Еще один повод для сомнений. Чтобы прилично выучить перечисленные выше языки, нужно быть либо способным, либо хотя бы трудолюбивым человеком, но уж точно не ленивым оболтусом, на что откровенно намекает, говоря о Павле, официальная история.

Понравился будущий император и за рубежом, где побывал под именем графа Северного. Понравился даже придирчивой прессе. Журнал "Mercure de France" писал:

Русский князь говорит мало, но всегда кстати, без притворства и смущения и не стремясь льстить кому бы то ни было.

Самое приятное впечатление Павел произвел также на французских литераторов и художников. Кстати, приездом великого князя в Париж удачно воспользовался Бомарше. Благодаря протекции Павла французский король согласился прослушать чтение пьесы "Женитьба Фигаро". Оба знатных слушателя остались довольны. Так что крестным отцом знаменитого Фигаро является Павел.

Даже если ко всем приведенным выше свидетельствам отнестись с необходимой придирчивостью и поделить все высказанные здесь комплименты пополам, то и в таком случае "этот" Павел даже отдаленно не напоминает того традиционного Павла, о котором обычно повествует русская история. Один из них образован, умен, весел, обладает тонким вкусом, любит Францию. Другой, из российского учебника истории, — недалек, мрачен, злобен, пруссак по натуре и вкусам.

Обе версии сходятся, пожалуй, лишь в одном: Павел действительно временами был крайне вспыльчив и в эти моменты плохо владел собой. Официальная история приводит немало примеров того, как взбешенный чем-либо император сурово наказывал за какую-нибудь ничтожную провинность тех, кто имел неосторожность попасть ему под горячую руку. Альтернативная история не остается в долгу и приводит ровно столько же примеров того, как Павел, искренне раскаиваясь и страдая из-за своей вспыльчивости, приходя в себя, тут же отменял несправедливые решения и щедро одаривал пострадавших. Андрей Разумовский, один из друзей Павла, вспоминал, что однажды тот в откровенном разговоре, признавая недостатки своего характера, сказал: "Моя цель — уравновешенное поведение. Повелевать собою — величайшая власть. Я буду счастлив, если достигну ее".

Припадки ярости — дело не такое уж редкое в кругу русских государей. Здесь император ничем не отличался от Ивана Грозного или Петра Великого. К тому же существует версия, что раздражительность Павла вовсе не была "подарком" природы, а явилась следствием неудачного отравления. Историк Шильдер утверждает:

Когда Павел был еще великим князем, он однажды внезапно заболел; по некоторым признакам доктор, который состоял при нем (лейб-медик Фрейган. — Я. Р.), угадал, что великому князю дали какого-то яда, и, не теряя времени, тотчас принялся лечить его против отравы. Больной выздоровел, но никогда не оправился совершенно; с этого времени на всю жизнь нервная его система осталась крайне расстроенною: его неукротимые порывы гнева были не что иное, как болезненные припадки…

Князь Павел Лопухин свидетельствует:

Когда он приходил в себя и вспоминал, что говорил и делал в эти минуты, или когда из его приближенных какое-нибудь благонамеренное лицо напоминало ему об этом, то не было примера, чтобы он не отменял своего приказания и не старался всячески загладить последствия своего гнева.

Если версия об отравлении верна, то императору следует посочувствовать. Как, впрочем, и его окружению. Нетрудно догадаться, что Павел после припадка вспоминал далеко не все, что натворил, да и "благонамеренное лицо" не всегда осмеливалось напомнить монарху о допущенных ошибках. Так что придворным жилось с подобным императором, конечно, нелегко.

Низов эта проблема не коснулась. Если считать анекдоты, ходившие в народе, своеобразным барометром, оценивающим деятельность и характер правителя, то окажется, что о Павле намного меньше злых и желчных историй, чем о большинстве его коронованных коллег. Скорее наоборот: народ не без удовольствия потешался над тем, как достается сильным мира сего от императора, поскольку это как бы уравнивало всех русских подданных перед государем. Есть, например, история о том, как Павел, увидев, что слуга тащит вслед за изнеженным щеголем-офицером его шубу и шпагу, приказал поменяться им местами: слугу сделал офицером и дворянином, а бывшего хозяина приставил к нему в качестве денщика. У русского аристократа подобный анекдот вызывал, естественно, изжогу, а вот простолюдину нравился и казался вполне забавным. Характерно в этом плане замечание русского писателя Фонвизина:

…бесправное большинство народа на всем пространстве империи оставалось равнодушным к тому, что происходило в Петербурге, — до него не касались жестокие меры, угрожавшие дворянству. Простой народ даже любил Павла.

Павел, будучи антиподом Екатерины и получив в свои руки власть, постарался поставить сначала Петербург, а затем и всю (дворянскую) страну с ног на голову. В этом необычном и, конечно же, неудобном положении русские дворяне пробыли четыре с половиной года, а потому и не простили монарху испытанного унижения. Отсюда непривычный для дореволюционной России "кубизм" в официальном парадном портрете государя императора.

Если Павел и был безумцем, то его поведение сродни безумству Дон Кихота из Ла-Манчи. Легко представить себе, что стало бы с Испанией, если бы на несколько лет этот рыцарь получил абсолютную власть над страной. Сколько благородных поступков было бы совершено на Пиренейском полуострове! И одновременно сколько ветряных мельниц уничтожено. Это и есть история царствования Павла в России.

К тому же напомню, что Павел — рыцарь, неоднократно лишенный наследства. Сначала после смерти Петра III Екатерина лишила сына власти под предлогом его малолетства. Затем не отдала трон законному преемнику в год его совершеннолетия; великий князь не дождался от матери даже объяснений. И наконец, все шло к тому, что его лишат наследства уже окончательно.

В 1794 году, опираясь в своих доводах на исторический прецедент (конфликт Петра Великого и царевича Алексея), Екатерина официально поставила перед Императорским советом вопрос о том, чтобы ее наследником стал не сын, а внук. Она писала:

Признаться должно, что несчастлив тот родитель, который себя видит принужденным для спасения общего дела отрешить своего отродня… Премудрый государь Петр I, несомненно, величайшие имел причины отрешить своего неблагодарного, непослушного и неспособного сына. Сей наполнен был против него ненавистью, злобою, ехидною завистью; изыскивал в отцовских делах и поступках в корзине добра пылинки худого, слушал ласкателей, отдалял от ушей своих истину" и ничем на него не можно было так угодить, как понося и говоря худо о преславном его родителе. Он же сам был лентяй, малодушен, двояк, нетверд, суров, робок, пьян, горяч, упрям, ханжа, невежда, весьма посредственного ума и слабого здоровья.

Все эти доводы Императорский совет убедить, однако, не смогли. Далеко не все дотошно перечисленные Екатериной недостатки царевича Алексея совпадали с характеристиками Павла. Великого князя в отличие от царевича Алексея предателем отечества назвать было невозможно. Если Алексей всячески отлынивал от государевых дел и службы, Павел рвался то на фронт в действующую армию, то в Государственный совет. Павел жаловался не на свое неумение, как в свое время царевич, а, наоборот, на то, что мать не дает ему шанса применить силы и знания на практике, целенаправленно отстраняет его от государственных дел. Павел не бегал, как Алексей, за границу, не просил у иностранцев помощи, чтобы сесть на престол.

Не получив поддержки в Совете, Екатерина отложила на время решение деликатной проблемы — она умела выжидать. К тому же и внук, на которого она возлагала надежды, пока еще колебался и не давал окончательного ответа на радикальное предложение своей решительной бабки. Александр почти так же критически, как и Павел, смотрел на последние годы правления Екатерины, однако пока не был готов принять на свои плечи столь огромный груз, как Российская империя, да еще потеснив при этом отца.

Долгоиграющее единовластие к концу правления монарха свой КПД, как правило, сводило уже практически к нулю, чего не избежала и вполне успешная во времена своей юности и зрелости Екатерина. В мае 1796 года Александр пишет одному из друзей:

В наших делах господствует неимоверный беспорядок; грабят со всех сторон; все части управляются дурно; порядок, кажется, изгнан отовсюду, а империя стремится лишь к расширению своих пределов. При таком ходе вещей возможно ли одному человеку управлять государством, а тем более исправлять укоренившиеся в нем злоупотребления; это выше сил не только человека, одаренного, подобно мне, обыкновенными способностями, но даже и гения.

Было бы странно, если бы в подобной обстановке в голове и душе будущего государя постепенно не сформировались взгляды, диаметрально противоположные материнским.

Деспотизм и благородство в Павле, когда он уже сам стал императором, сочетались удивительно легко. Деспотизм был предопределен самой российской средой обитания и тем голодом по власти, что накопился у великого князя за десятилетия вынужденного "домашнего ареста". Благородство же было плодом воспитания и целенаправленной работы над собой. Как-то во время одного из докладов на распоряжение императора: "Хочу, чтобы было так!" — ему вежливо возразили, что, мол, сделать это нельзя. "Как нельзя? — возмутился Павел. — Мне нельзя?" "Перемените закон, а потом делайте как угодно", — пояснил разъяренному самодержцу докладчик. "Ты прав, братец", — сразу же успокоившись, признал император.

Эта история очень характерна именно для Павла. Петр Великий довольно долго вообще царствовал без законов. Екатерина II, наоборот, любила писать уложения, но при необходимости легко их обходила. Павел метался между страстным желанием сделать все по-своему и законом, к которому относился с почтением: рыцарь не мог не уважать правил игры.

Как у Петра I в юности было село Преображенское, так и у Павла I (только уже в зрелые годы) появилась собственная "земля обетованная" недалеко от Петербурга — Гатчина. Бывшее имение своего любовника Григория Орлова Екатерина подарила сыну в 1783 году, разрешив Павлу на этом небольшом кусочке русской земли отводить душу, всласть экспериментировать над подданными, создавая в миниатюре тот мир и то общество, что он хотел бы в идеале выстроить в масштабах всей империи. В отличие от петровских потех, гатчинские маневры Павла обычно описывались историками с нескрываемой издевкой, подчеркивался главным образом прусский казарменный дух, царивший там. Это правда. Но не вся. Можно посмотреть на гатчинские опыты и несколько иначе. Некоторые российские исследователи это уже пытаются делать.

Вот красноречивая цитата из труда историка Василия Сергеева:

Павел стал заботливым хозяином местечка, принялся обустраивать его, возводить новые строения для селян. Прежде всего царевич построил больницу на сто коек, при которой находились аптека с полным набором необходимых лекарств и даже лаборатория. Затем появилась школа, где могли бесплатно учиться все дети округи, немного спустя — суконная фабрика, обеспечивающая работой многих людей, и, наконец, часовня для католиков и протестантов, воплощающая экуменизм, давно ставший убеждением Павла.

Не менее интересна цитата из работы другого современного историка, Сергея Цветкова:

У гатчинцев была одна несомненная заслуга перед русской армией, а именно — в организации артиллерийского дела. В конце XVIII столетия ведущими русскими полководцами было официально признано, что артиллерия не может играть решающей роли в победе. Это было тем более опасно, что в далекой Франции при осаде Тулона уже блестяще заявил о себе один молодой артиллерийский поручик по фамилии Буонапарте. Именно в Гатчине была опробована та система организации артиллерийского дела — создание самостоятельных артиллерийских подразделений и новых орудий, повышение подвижности полевых орудий, широкое применение стрельбы картечью, превосходное обучение артиллерийских команд, — без которой русская артиллерия не смогла бы совершить свои славные подвиги в 1812 году.

Павловскую реформу русских вооруженных сил однозначно оценить невозможно. Армию покинули опытные офицеры, но она избавилась и от многочисленной накипи, гвардейских щеголей и бездельников. Канцлер Безбородко свидетельствует:

Накануне вступления Павла на престол из 400 тысяч солдат и рекрут 50 тысяч было растащено из полков для домашних услуг и фактически обращены в крепостных. В последние годы царствования Екатерины офицеры ходили в дорогих шубах с муфтами в руках, в сопровождении егерей или "гусар", в расшитых золотом и серебром фантастических мундирах.

Речь идет, само собой, о гвардии, а не о простом русском офицере.

Изменил Павел и жизнь рядового. Отчасти к худшему, навязав солдату неудобную прусскую форму, столь возмущавшую практичного Суворова своими бессмысленными напудренными косичками. Но во многом и к лучшему. Антон Керсновский в "Истории русской армии" констатирует:

Императором Павлом I было обращено серьезное внимание на улучшение быта солдат. Постройка казарм стала избавлять войска от вредного влияния постоя. Увеличены оклады, жалования, упорядочены пенсионы; вольные работы, широко до тех пор практиковавшиеся, были строго запрещены, дабы не отвлекать войска от прямого назначения.

Итак, войну против Наполеона вела уже не екатерининская армия, а новая армия Павла I и Александра I. Последний, сам пройдя гатчинскую школу, в основном разделял позиции отца в вопросах военного строительства. Если бы французам в 1812 году противостояли русские офицеры с муфтами в руках, но без современной артиллерии, то мировая история сложилась бы иначе.

Редко вспоминают и о том, что именно Павел попытался первым из русских монархов напрямую говорить с народом. В первый же день правления у стен своего дворца новый государь приказал поставить большой почтовый ящик, куда его подданные могли бы бросать письма с жалобами на любое бесправие или факт коррупции в стране. Единственный ключ от ящика хранился у императора. По словам самого Павла, он пошел на это, "желая открыть все пути и способы, чтобы глас слабого, угнетенного был услышан".

Жест был благородный, но, как оказалось, бесполезный. Поначалу, правда, императорская инициатива напугала многих закоренелых российских грешников. Но очень быстро страх прошел. Низы о существовании подобной возможности напрямую общаться с государем не ведали, а недовольные Павлом дворяне вскоре засылали ящик анонимными памфлетами на самого императора. Уникальная в русской истории попытка первого в стране лица наладить прямой, без посредников, контакт с народом завершилась полным провалом. В этой наивной и грустной истории, как в капле воды, отражена судьба многих павловских начинаний.

Уже в день коронации Павла появилось несколько важных указов, главный из которых касался порядка престолонаследия и взаимоотношений членов императорской семьи. Павел исправил ошибку Петра I в этом вопросе — ошибку, которая привела Россию к многочисленным дворцовым переворотам, а значит, и нестабильности. Следующим шагом Павла стало наступление на дворянские привилегии. Затем столь же решительно император вторгся и в ту область, к которой старались не приближаться его предшественники, то есть в крепостную деревню. Указ 1797 года зафиксировал норму крестьянского труда в пользу помещика — не более трех дней в неделю. Он же попытался остановить процесс обезземеливания крестьян. В некоторых российских губерниях государь просто запретил продавать крепостных без земли.

Отклики на этот важный указ со стороны иностранных наблюдателей и русских помещиков оказались, по понятным причинам, разными. Первые указ горячо приветствовали: по их мнению, император двигался в правильном направлении. Прусский дипломат Вегенер, анализируя ситуацию, подчеркивал:

Закон… не существовавший доселе в России, позволяет рассматривать этот демарш императора как попытку подготовить низший класс нации к состоянию менее рабскому.

Вторые же возмутились, сочтя решение монарха прямым ударом по своим привилегиям. Впрочем, отечественные верхи возмущало практически все, что бы ни делал Павел. Унаследовав пустую казну с огромным внутренним и внешним долгом, император предпринял немало усилий, чтобы найти новые источники доходов и остановить инфляцию. В идеале Павел поставил перед собой задачу "перевесть всякого рода бумажную монету и совсем ее не иметь". На радость сплетникам государь приказал демонстративно сжечь на площади перед Зимним дворцом свыше пяти миллионов рублей в бумажных ассигнациях, а взамен переплавить в серебряную монету дворцовые сервизы. Реакция оказалась предсказуемой: император ненормален — кто же жжет деньги?

Василий Ключевский пишет:

Император Павел I был первый царь, в некоторых актах которого как будто проглянуло новое направление, новые идеи… Это царствование органически связано как протест — с прошедшим, а как первый неудачный опыт новой политики, как назидательный урок для преемников — с будущим. Инстинкт порядка, дисциплины и равенства был руководящим побуждением деятельности этого императора, борьба с сословными привилегиями — его главной задачей.

Между тем равенство и борьба с привилегиями — это как раз то, чего больше всего боится политическая элита. А если такая борьба становится реальной, за это вполне можно получить и табакеркой в висок.

Императорский "Комитет общественного спасения"

Попытки реформировать Россию в европейском духе в нашей истории не редки. Редки удачи на этом поприще.

По-своему очень старалась Екатерина Великая, привлекая себе в помощь даже Вольтера и Дидро. Не вышло.

Очень старался и Павел. У него был свой ориентир — рыцарская справедливость. Не помогло и это. Да и русские дворяне к идее подобной справедливости оказались почему-то совершенно невосприимчивы. Они решили, что их личные привилегии намного важнее рыцарского духа.

Вместе с тем у Екатерины и Павла было одно несомненное достоинство: они хотя бы пытались изменить Россию. А на это отваживается далеко не каждый преемник.

Чтобы стать в нашей стране реформатором, видеть проблему мало, надо еще осмелиться взяться за ее решение. Риск провала велик, надежда на успех мала. Все главные российские вопросы уже закостенели от древности.

К выводу о том, что государство нуждается в коренной реформе, пришел и Александр Павлович — внук Екатерины и сын Павла. Причем пришел задолго до того, как вступил на престол. Только вот беда: сама эта мысль привела его в полное замешательство. Всю свою жизнь он так и не мог решить: бежать от проблем либо, наоборот, вступить с ними в бой.

Александр I совместил в себе многие несовместимые качества, присущие двум его родственникам-антиподам: Екатерине II и Павлу I. По окончании царствования Александра Павловича — а оно продолжалось ровно четверть века, с 1801 по 1825 год, — историки, споря между собой, называли императора то "отвлеченным либералом", то "политическим альтруистом", то "религиозным консерватором". При этом все были правы. Натура царя оказалась на удивление многогранной.

Расщепления личности при этом не происходило. Причин тому несколько. Одни из них следует искать в генетике императора, другие кроются в его воспитании и в эпохе, в которую он жил.

Уже в юности Александр демонстрировал удивительное умение приспосабливаться к любой среде обитания. Утром он бывал у отца в Гатчине, старательно подражая во всем великому князю, а вечером, скинув прусский мундир и припудрив нос, появлялся в Эрмитаже, поражая екатерининский двор своими изысканными манерами и блистательной внешностью. В этом смысле он оказался достойным внуком своей бабушки. Вспомним слова Екатерины о том, что она легко уживется как в Спарте, так и в Афинах. Так вот Гатчина была для Александра той же Спартой, а Эрмитаж — Афинами.

С другой стороны, в "религиозном консерватизме" Александра, особенно проявившемся на закате жизни, легко увидеть наследие уже не бабки, а отца, мистицизм Павла I. Просто сын пошел здесь не извилистой и сложной тропой экуменизма, а традиционной хорошо протоптанной православной дорогой.

Наконец, менялся сам мир, а вместе с ним менялся и Александр. Прологом его правления явился последний в истории царской России классический византийский дворцовый переворот, когда далеко не лучшая часть дворянства, защищая в основном свои эгоистические интересы, устранила неугодного ей монарха. А эпилогом стало восстание декабристов, принципиально иных по своим взглядам и морали дворян, самых просвещенных людей России. Рискуя своим благополучием и жизнью, они попытались повернуть страну от абсолютизма к республике или, как минимум, к конституционной монархии, целенаправленно уходя от Византии на Запад. Это новое дворянство сформировалось в годы правления Александра I, а значит, и на него самого — первого российского дворянина — справедливо посмотреть под этим же углом.

В отличие от его бабки Екатерины, хладнокровной заговорщицы, Александра в заговор против отца втянули почти насильно. Наследника престола долго убеждали в порочности политики Павла I и напоминали ему о долге перед Россией. Причем психологическая обработка начала давать результаты далеко не сразу. Еще 10 мая 1796 года в письме к Виктору Кочубею Александр писал:

Мой план состоит в том, чтобы по отречении от этого неприглядного поприща (я не могу еще положительно назначить время сего отречения) поселиться с женою на берегах Рейна, где буду жить спокойно частным человеком, полагая свое счастье в обществе друзей и в изучении природы.

Но уже через год мысли будущего преемника приобретают иной оборот. Двадцать седьмого сентября 1797 года в письме к одному из своих учителей Лагарпу, говоря о своих прежних планах, он замечает:

В настоящее время я не предвижу ни малейшей возможности к приведению их в исполнение, а затем и несчастное положение моего отечества заставляет меня придать своим мыслям иное направление. Мне думалось, что если когда-либо придет и мой черед царствовать, то вместо добровольного изгнания себя я сделаю несравненно лучше, посвятив себя задаче даровать стране свободу и тем не допустить ее сделаться в будущем игрушкой в руках каких-либо безумцев. Это заставило меня передумать о многом, и мне кажется, что это было бы лучшим образцом революции, так как она была бы произведена законною властью, которая перестала бы существовать, как только конституция была бы закончена и нация избрала бы своих представителей. Вот в чем заключается моя мысль.

Об Александре обычно говорят, что он "знал и не хотел знать о заговоре". В качестве исторического анекдота передают слова, сказанные одним из заговорщиков в трагическую ночь переворота новому императору, ошеломленному известием о смерти отца: "Будет ребячиться! Идите царствовать…" Это больше напоминает не приглашение, а приказ.

Вступив на престол, Александр I на радость дворянскому Петербургу объявил, что верен заветам своей бабки, однако это вовсе не означало, что он будет следовать абсолютно всем заветам Екатерины II или что новый император откажется абсолютно от всего отцовского наследия.

Напомню, что Александр был воспитан не только Эрмитажем, но и Гатчиной. Наблюдая за маневрами, он любил восклицать, когда что-то ему по-настоящему нравилось: "Вот это по-нашему, по-гатчински!" Он, как и отец, не без брезгливости относился ко многому, что творилось в последние годы правления Екатерины как во внутренней, так и во внешней политике. Как и отец, он возмущался фаворитизмом и коррупцией при дворе, порядками, царившими в гвардии, и вовсе не собирался наследовать екатерининскую распущенность.

Если говорить о делах иностранных, то будущий император, точно так же как и его отец, стыдился нечистоплотной сделки, в которой участвовала и екатерининская Россия, приведшей к разделу Польши. Александр присутствовал при встрече Павла I с Тадеушем Костюшко и, прощаясь, так расчувствовался, что несколько раз бросался в объятия поляка, чтобы его расцеловать.

Как и всегда бывает при восшествии на престол нового властителя, подданные и иностранцы пытались уловить и предсказать глубинные потрясения, что ожидают Россию, на основе самых первых решений и демонстративных жестов государя, видя в них некий ориентир или знак. Поначалу господствовала радостная эйфория. Один из немногих скептиков, а таких всегда можно отыскать посреди любой ликующей толпы, писал:

Как говорит Макиавелли, маленькие обиды всегда чувствительнее, чем большие. Запрещение носить круглые шляпы и панталоны возбудило ненависть к Павлу… Разрешение наряжаться шутами, обмен рукопожатиями, болтовня без удержу заставили полюбить Александра.

С этой оценкой, пожалуй, можно согласиться. Новости распространялись быстро, но при этом, как часто бывает, общественное мнение смешивало в одну кучу все: дозволение носить круглые шляпы и решение Александра вернуть дворянам их привилегии в глазах обывателя в первый момент выглядели одинаково важными.

Все обратили внимание на то, что регулярные военные смотры, введенные Павлом, несмотря на смену власти, продолжились. Этому обстоятельству огорчились, но утешились тем, что на смену подчеркнутой строгости пришла подчеркнутая мягкость. Ненавистную прусскую форму не отменили, но несколько модифицировали: мундир укоротили снизу, а воротник увеличили. Это не сделало форму удобнее, но психологически жить стало легче.

Некоторое время спустя, когда эйфория пошла на убыль, начало выясняться, что не все довольны новыми порядками, а любовь к Александру далеко не так прочна, как казалось поначалу. Саксонский посланник Карл Розенцвейг в это время докладывает:

Русские находят в императоре недостатки, которые омрачают несколько его личность. Его считают недоверчивым и скупым.

Замечание любопытное. Во-первых, как доказала вся русская, да и мировая история, "доверчивые" императоры на престоле, как правило" не задерживаются. Александр, у которого убили деда и отца, доверчивым мог быть разве что по глупости.

Что же касается "скупости", то этот момент лучше всего объясняет, пожалуй, фрагмент из воспоминаний поляка Адама Чарторыйского:

Молодой император не нравился им, он был слишком прост в обращении, не любил пышности, слишком пренебрегал этикетом. Русские сожалели о блестящем дворе Екатерины и о тогдашней свободе злоупотреблений, об этом открытом поле страстей и интриг, на котором приходилось так сильно бороться, но вместе с тем можно было добиться и таких огромнейших успехов. Они сожалели о временах фаворитов, когда можно было достичь колоссальных богатств и положений, каких, например, достигли Орлов и Потемкин. Бездельники и куртизаны не знали, в какие передние толкнуться, и тщетно искали идола, перед которым могли бы курить фимиам… Их низость оставалась без употребления.

Таким образом, "недоверчивость и скупость", отмеченные саксонским посланником, с большим основанием следует вписать в графу "достоинства" молодого государя, чем "недостатки".

Первым побуждением нового императора было сосредоточиться исключительно на внутренних делах, а во внешней политике строго следовать лишь национальным интересам. В октябре 1801 года Александр пишет:

Я буду стараться следовать преимущественно национальной системе, то есть системе, основанной на пользе государства, а не на пристрастии к той или другой державе, как это часто случалось. Если я это найду выгодным для России, я буду хорош с Францией, точно так же как та же самая выгода России побуждает меня теперь поддерживать дружбу с Великобританией.

В этом государя полностью поддерживал его личный друг Кочубей, которому было поручено вести иностранные дела. Он, как и сам император, считал, что Россия в военном плане достаточно сильна, ей никто реально не угрожает извне, а поэтому, заняв в Европе равноудаленную от всех позицию, самое время заняться запутанными внутренними делами.

Обширные планы либеральных реформ, конечным итогом которых должна была стать конституция, новый император предпочел разрабатывать тайно в узком кругу своих молодых друзей и единомышленников. Сам этот негласный орган Александр не без юмора называл "комитетом общественного спасения", намекая на французскую революцию и якобинцев. Чтобы полностью оценить императорский юмор, следует сказать, что в "комитет" входили: знаток Великобритании Кочубей, романтический участник революционных событий во Франции Строганов, страстный сторонник скорейшего освобождения Польши Чарторыйский и, наконец, их общий знакомый Николай Новосильцев, считавшийся среди молодых либералов специалистом в области зарубежной политической экономики и законодательства. Руководил "подпольщиками" сам император — воспитанник известного в Европе революционера: швейцарец Лагарп, учивший когда-то наследника русского престола, возглавил позже директорию так называемой Гельветической республики.

Некоторые исследователи с иронией говорят о конспиративной деятельности императора (встречи со своими друзьями-либералами Александр проводил в собственном дворце, но тайно), объясняя все это чуть ли не инфантилизмом юных членов "комитета общественного спасения". Этим Александр действительно отличался от своей бабки Екатерины II: она свои реформаторские идеи обсуждала широко и громко. Однако Екатерина никогда не посягала на основу основ — самодержавие, а ее внук посягал. Напомню о юношеской мечте Александра: дать России соответствующее конституционное устройство, предусматривающее в той или иной форме народное представительство, а после этого уйти на покой.

К этой так и не осуществленной мечте (на решительный шаг император не отважился) Александр возвращался неоднократно, как минимум трижды: сразу же после вступления на престол, когда работал с друзьями в "комитете общественного спасения"; в зрелости, когда столь же конспиративно разрабатывал проект реформ вместе с Михаилом Сперанским; и уже в последние годы своего правления. В государственных российских архивах обнаружены документы, датированные 1821 годом, где содержится полный текст новой конституции России, существенно ограничивающей самодержавие, и даже текст манифеста о введении основного закона страны в действие. Любопытно, что и этот проект готовился втайне, на этот раз даже не в Петербурге, а в Варшаве.

Поводов не афишировать работу над радикальными для России реформами хватало. Из записки Адама Чарторыйского прекрасно видно, чего на самом деле хотели многие люди, приведшие Александра к власти: реставрации екатерининской эпохи, а вовсе не либеральной конституции. Даже само слово "либерализм", как, впрочем, и многие другие политические термины, уже прочно вошедшие в лексикон всех основных европейских языков, тогда еще отсутствовало в русском.

Никакого инфантилизма в нежелании либералов из "комитета общественного спасения" преждевременно открывать свои планы консерваторам не было: вспомним об удавке. Инфантилизм просматривается в ином. Нетрудно заметить, что настоящих знатоков российской действительности среди членов комитета, вышедших из среды великосветской молодежи, не было вовсе" Их либерализм следует признать "отвлеченным" или, точнее сказать, "оранжерейным", а потому он и смог подарить стране всего лишь несколько саженцев, пригодных для местного климата и почвы.

Из всех нововведений того периода стоит выделить два документа. Во-первых, это Указ от 12 декабря 1801 года, позволивший лицам всех свободных состояний приобретать вне городов в собственность недвижимость без крестьян. Это распоряжение разрушило многовековую землевладельческую монополию дворянства. Во-вторых, Указ от 20 февраля 1803 года, позволявший помещикам вступать в соглашение со своими крестьянами, освобождая их вместе с землей либо целыми селениями, либо отдельными семьями. При этом отпущенные крестьяне, не записываясь в другие состояния, образовывали особый класс "свободных хлебопашцев". Молодые либералы сделали очень робкий, но реальный шаг к отмене крепостного права.

Деятельность "подпольщиков" постепенно заглохла. У всех членов комитета, включая самого императора, накопилась усталость от непривычной для них работы, а первоначальный энтузиазм, столкнувшись с многочисленными проблемами, заметно угас. Все более очевидной становилась бесперспективность попытки решить столь грандиозные национальные проблемы в узком кругу. Требовалась интеллектуальная подпитка, но" оглянувшись вокруг, "комитетчики" в тот момент не увидели рядом никого, кто мог бы прийти им на помощь. Наконец, отвлекли и международные проблемы — наполеоновская Франция в частности.

Этот эпизод из нашего прошлого любопытен двумя выводами. Во-первых, даже популярный "национальный лидер" очень долго в русской истории не мог позволить себе роскошь говорить вслух о коренных реформах, которые необходимы стране.

И вторая, кажется, вечная проблема первого лица в России: свита при короле велика, а людей толковых, да еще тех, на кого можно действительно положиться, меньше, чем пальцев на одной руке.

Диагноз реформ Александра I, поставленный Ключевским, плачевен:

Лучшие из них те, которые остались бесплодными, другие имели худший результат, то есть ухудшили положение дел.

Действительно "ухудшили". Восстание декабристов (в немалой степени это реакция на несостоятельность Александра I) вылилось в бессмысленное стояние на Сенатской площади, зато чрезмерно перевозбудило Герцена, Чернышевского, Лаврова и Ульянова (Ленина).

А приход к власти брата неудачливого реформатора — "железного самодержца" Николая I — привел к изоляции страны от Европы и к созданию в России полицейского государства.

Часть III. Расцвет и закат самодержавия

От "железного самодержца" до "бедняги Ники"

После Петра Великого, оставившего потомкам в наследство четко определенные ориентиры для дальнейшего движения государства к европейской цивилизации, все русские монархи, правившие с той поры вплоть до 1825 года, уходили в мир иной, скупо одаривая своих последователей новыми идеями. Никто из них не был способен ни отказаться от петровского курса, предложив какую-то иную альтернативу развития России, ни всерьез приумножить наследство царя-реформатора. Если империя и росла, то в первую очередь количественно, а не качественно. Расширялись границы, однако в рамках этих новых границ бытовали в основном все те же старые политические и общественные предрассудки.

Некоторые из "их величеств" порой неплохо начинали, но все без исключения дурно завершали свой императорский срок. Екатерине II многие годы пришлось наводить порядок после "веселой царицы Елисавет" и сумасбродного Петра III. В чем она и преуспела. Однако, блестяще начав и пробудив ото сна русское общество с помощью Вольтера и Дидро, в последние годы царствования Екатерина мало напоминала себя прежнюю.

Оставленное престарелой государыней-матушкой хозяйство было уже незавидным. Павел I унаследовал от просвещенной Екатерины беспредельную коррупцию, развращенный двор, циничный фаворитизм и крайний беспорядок практически во всех государственных делах, которые и пытался искоренить в ходе своего кратковременного царствования.

Любимый внук Екатерины — Александр I, как и блистательная бабка, покорил Европу, став ее признанным лидером. Роль России в мировой политике в этот период была без преувеличения первостепенной. То аргументами, а то и силой Александр с переменным успехом пытался уговорить своевольную Европу жить тихо, мирно и желательно по общим правилам. Русского царя можно по праву считать одним из первых архитекторов-проектантов общеевропейского дома. Однако решения задач внутренних давались императору намного труднее, чем международных. Домашние дела шли дурно. Либеральные реформы так и не сдвинулись с места. Исторический шанс дать новый импульс процессу европеизации России Александр упустил.

В результате правление Александра I началось с цареубийства, а закончилось антиправительственным заговором. В последние годы жизни государю на стол регулярно ложились секретные донесения о недовольстве среди гвардейских офицеров и либерального дворянства, о создании тайных обществ, ставивших своей целью свержение самодержавия и провозглашение конституции.

Либеральные увлечения молодости не позволяли императору пресечь деятельность конспираторов, провозглашавших те же самые идеи, что и он в прошлом. Консерватизм зрелости и накопившаяся с годами усталость не позволяли опереться на энтузиазм нового поколения либералов, чтобы с их помощью хотя бы на закате царствования попытаться все-таки осуществить столь необходимую России конституционную реформу. Пыл и горячность молодых русских конституционалистов царя уже не вдохновляли, а настораживали, вызывая в памяти кошмары Французской революции, завершившейся бонапартизмом. Восстание 14 декабря 1825 года в короткий период междуцарствия, возникшего после смерти Александра, явилось, по сути, неудачной попыткой части политической элиты страны дать новый импульс продвижению России к европейским стандартам общественной жизни.

Разгромив мятеж, новый император в свою очередь озаботился поиском стратегии развития России и довольно скоро определил собственные ориентиры. Это была принципиально новая идея. В основе курса Николая I лежала уже не реформа, а контрреволюция — контрреволюция революции Петра Великого. Власть предложила народу двигаться не вперед, а назад. Не к конституции, а к безграничному самодержавию. Не на Запад, а в глубь России; держа за эталон не европейскую цивилизацию, а национальные корни. После Петра Великого, Екатерины П, Павла и Александра — монархов, так или иначе пытавшихся европеизировать Российскую империю, новый государь взял курс на самоизоляцию страны. Русских людей снова поместили в резервацию.

Многолетние попытки Александра Павловича в рамках Священного союза искоренить революцию на европейском континенте большого успеха не принесли, а значит, с точки зрения Николая Павловича, оставалось только одно: не отказываясь в принципе от внешнеполитического курса старшего брата, то есть от ставки на легитимизм в европейских делах, одновременно постараться максимально отгородиться от "чумы". Если Александра Павловича раздражали пальба и пение "Марсельезы" на соседней улице, то Николая Павловича пугал революционный погром уже в собственном доме. Отсюда куда более обостренная реакция на "крамольную" мысль, а уж тем более поступок.

К тому же обидное слово "резервация", учитывая огромные размеры Российской империи и, как казалось, ее полную самодостаточность, в голову тогда никому не приходило. Наоборот, в резервацию как бы помещали больную Европу, отгораживаясь от зачумленных радикальными идеями соседей санитарным кордоном.

На этом фоне сама собой возникала ласкающая сознание мысль о собственном духовном здоровье. Снова в моду вошли рассуждения об исключительности и богоизбранности России. Более того, к традиционному религиозному (православному) фактору, всегда игравшему немалую роль в отношениях русских с остальным миром, добавился еще один принципиальный и, пожалуй, даже более важный для всей дальнейшей истории российско-западных отношений элемент. Разговоры о "загнивании" Европы начались именно тогда. Идея о том, что западная цивилизация обречена на гибель, подвигла многих русских интеллектуалов и саму власть на поиски своего особого пути развития.

В столь крутом повороте неординарная личность нового российского императора Николая Павловича Романова сыграла, естественно, особую роль. Он всегда вызывал полярные оценки, поэтому не удивительно, что от либеральной интеллигенции царь получил язвительное прозвище Николая Палкина, от монархистов — почетное, с их точки зрения, звание идеального самодержца, а от некоторых иностранных историков — имя славянского Людовика XIV.

Чтобы осмелиться оспорить в России непререкаемую дотоле правоту курса, проложенного Петром Великим, нужно было, конечно, обладать особой убежденностью в своей правоте и весьма твердым характером. Император Николай I обладал и тем, и другим в полной мере.

Выводы из неудавшегося восстания декабристов новый государь сделал самые серьезные. Опыт старшего брата, все время балансировавшего между либерализмом и аракчеевщиной, с точки зрения Николая Павловича, себя не оправдал. Нужен был не Аракчеев, только вызывающий раздражение в обществе, но не способный уследить за всем и всеми в империи, а надежная система политического сыска. Именно при Николае в России и возникло полицейское государство.

Русская история считает декабристов и Николая I антиподами. Между тем два столь разных плода имеют схожую генетику, да и выросли на одной и той же ветви, что в жизни случается нечасто. Образование Николая Павловича идентично тому, что получили лидеры декабристов. Будущие политические оппоненты были воспитаны одними и теми же иностранными гувернерами. В отличие от двух своих старших братьев, Александра и Константина, которых целенаправленно готовили к восшествию на престол (первому Екатерина предназначала русский трон, а второму константинопольский), Николая Павловича, как и большинство "рядовых" российских аристократов, учили по некой усредненной программе, то есть определяли к самой обычной придворной и военной жизни. В результате он, конечно, хуже своих старших братьев разбирался в истории Древнего Рима, философии и праве, зато лучше них, как и любой другой гвардейский офицер, знал придворную кухню, жизнь дворцовых приемных, реальный бюрократический механизм функционирования власти, силу и слабость конкретных людей.

Даже карьера Николая до декабря 1825 года была точно такой же, на какую могли надеяться очень многие русские офицеры-гвардейцы из знатных дворянских родов. Конечно, чины и звания "просто" князьям доставались чуть труднее, чем великому князю, но сама высота карьерного потолка оставалась той же. Николай Павлович до того, как взошел на престол, имел в своем командовании сначала Инженерную часть, а затем в дополнение к ней получил еще два полка гвардейской дивизии. И только. Уровень вполне достижимый для многих гвардейцев.

Будущий государь не менее внимательно всматривался в окружающий его мир, чем декабристы. Многое вызывало протест и у него, начиная с крепостного права и заканчивая беспорядками в армии. К своим командирским обязанностям он относился очень серьезно, пытаясь хотя бы во вверенных ему частях навести порядок. Николай I с возмущением вспоминал о той поре:

Было время (поверит ли кто сему), что офицеры езжали на ученье во фраках, накинув шинель и надев форменную шляпу! Подчиненность исчезла… и служба была одно слово, ибо не было ни правил, ни порядка, а все делалось совершенно произвольно и как бы поневоле, дабы только жить со дня на день.

О своих первых практических опытах управления Николай Павлович рассказывал часто. Особенно нравилось ему вспоминать о командовании Инженерной частью. Кстати, чтобы вникнуть в суть вопросов, великий князь немало потрудился, посещая наравне с другими лекции в Главном инженерном училище и изучив множество совершенно новых для себя предметов, включая черчение и архитектуру. Будучи уже императором, он не без гордости нередко повторял: "Мы, инженеры…", как бы противопоставляя людей конкретного дела болтунам-демагогам.

Декабристы (за редким исключением) шли на дело не ради собственной выгоды. Но и великий князь отнюдь не стремился сесть на престол, долго колебался и даже сопротивлялся обстоятельствам. В отличие от их бабушки Екатерины II и отца Павла I, ни один из Павловичей властолюбием не страдал. Александр Павлович не раз признавался в том, как его тяготит корона, Константин Павлович отказался от трона в пользу младшего брата, а Николай Павлович, чему есть немало достоверных свидетельств, принял императорское звание не как желанный подарок судьбы, а как тяжкую обязанность, от которой нельзя было уклониться.

В этом смысле очень характерен разговор Николая с матерью, состоявшийся в короткий, но очень драматичный период междуцарствия, когда Константин, сидя в Варшаве, а младший брат, находясь в Петербурге, препирались, кто из них должен принять на себя непосильный груз управления империей:

Матушка мне сказала: "Ну, Николай, преклонитесь перед вашим братом: он заслуживает почтения и высок в своем неизменном решении предоставить вам трон". Признаюсь, мне слова сии было тяжело слушать… я себя спрашивал, кто большую приносит из нас двух жертву? тот ли, который отвергает Наследство Отцовское под предлогом своей неспособности… или тот, который, вовсе не готовившийся на звание, на которое по порядку природы не имел никакого права… и который неожиданно в самое тяжелое время и в ужасных обстоятельствах должен был жертвовать всем, что было ему дорого, дабы покориться воле другого! Участь страшная, и смею думать и ныне… что жертва моя была в моральном, в справедливом смысле гораздо тягче.

Замечу, что разговор происходил уже после того, как стали известны последняя воля Александра I, где он назначал своим преемником Николая, и официальное письмо Константина, где он отказывался от престола в пользу младшего брата. Человек, страстно стремящийся к власти, не дискутирует в подобной ситуации, а просто берет в руки скипетр.

Собственно говоря, на трон Николая Павловича, упорно сопротивлявшегося до последнего момента, возвели как раз декабристы. Последней каплей оказался не разговор с матерью — Николай продолжал и после него отказываться от императорской короны, — а секретные документы с информацией о разветвленном заговоре, которые попали в руки великому князю. Именно эта новость, ошеломившая царскую семью (умерший государь всю информацию о заговоре держал втайне даже от родственников), заставила наконец Николая Павловича в силу сложившихся чрезвычайных обстоятельств дать свое согласие занять российский престол. Думается, что если бы в эти тревожные дни Николай случайно оказался в Варшаве, а Константин, наоборот, в столице, то императором стал бы все-таки старший брат, а российская история сохранила бы имя не Николая, а Константина Палкина.

Оппоненты Николая I, аргументированно в целом критикуя его политику, почему-то считали своим долгом выставить в карикатурном свете и саму личность царя, изображая его человеком то крайне необразованным, то подловатым, то трусоватым, в чем немало грешили против истины. По понятиям своего времени он был пусть и не блестяще, но достаточно образован, вполне добропорядочен и, безусловно, храбр. Что доказал и 14 декабря 1825 года в Петербурге, и позже, в 1830 году, в Москве, охваченной жестокой эпидемией, регулярно посещая холерные палаты и госпитали. Риск был немалый, некоторые из его окружения в результате умерли, а сам царь заразился и тяжело болел.

Страсть делить исторических персонажей на "героев" и "злодеев", исходя из собственных политических пристрастий, грех вполне универсальный, а не только российский, но Николаю I, нужно признать, в этом смысле не повезло редкостно. Он оказался в самом эпицентре политического урагана, поэтому ему из всей многообразной палитры достались только два цвета: чернее черного и белее белого. На самом деле обе противоборствующие стороны были, конечно, полихромны. Обе они действовали, движимые любовью к России. Обе исходили из национальных интересов, просто понимали их совершенно по-разному.

Насколько тонким оказался в России слой последовательных сторонников декабризма, показали все дальнейшие события. Избавившись всего лишь от сотни наиболее решительных оппонентов, новый император получил в стране абсолютно пустынный, почти библейский политический ландшафт, который и начал застраивать и заселять по своему вкусу. Картину первых лет николаевского правления можно изобразить примерно так: "Россия была пуста, и тьма над бездною, и Император носился над водою. И сказал Император: да соберется народ православный в одно место, и да явится русский национализм. И стало так". Далее, как и полагается по сюжету, император начал творить себе подобных, то есть бюрократический аппарат, обязанный обеспечить стране райское существование. О том, что аппарату нужно "плодиться и размножаться", речь вслух не шла, но тут чиновники догадались и сами.

Забегая вперед, можно заметить, что вполне библейским оказался и финал николаевской эпохи. Запретные плоды с древа познания, несмотря на полицейский надзор, были сорваны. "И открылись глаза", и снова подросла оппозиция, и смутьянов изгнали из "рая". Русская политическая эмиграция началась как раз в те времена.

Старые изношенные башмаки государства российского выглядели, конечно, непрезентабельно — в этом император соглашался с декабристами, — но, как ему казалось, в умелых руках настоящего мастера ("мы, инженеры…") это было делом поправимым, стоило лишь башмаки почистить, укрепить подметку и наложить заплаты. Этим Николай Павлович и занимался все свое царствование, причем очень усердно, часто работая по 18 часов в сутки. Это было время контрреволюции в области идеологии и переходных мер в практической сфере государственного строительства.

Согласно некоторым свидетельствам, Николай Павлович говорил: "Я не хочу умереть, не совершив двух дел: издания свода законов и уничтожения крепостного права". Если воспринимать эти слова как программу-максимум, то можно констатировать, что ее удалось выполнить на 75 %. Именно Николай сумел сделать то, что безуспешно пыталась осуществить в свое время еще Екатерина II, — свести воедино и как-то структурировать немыслимо запутанную, архаичную и противоречивую законодательную базу Российской империи. Разгрести эти авгиевы конюшни поручили специальной комиссии под руководством Михаила Сперанского. Эта поистине геркулесова работа была с честью выполнена. В хаотически плескавшиеся бурные воды российского судопроизводства власть бросила спасательный круг. Предпосылки для широкомасштабной судебной реформы в России — ее осуществил уже Александр II — были созданы.

Крепостным вопросом император занимался не менее трудолюбиво, чем законодательным. "Сперанским" по крестьянским вопросам был назначен граф Павел Киселев (в разное время генерал-адъютант, член Государственного совета, министр, посол России во Франции). Именно его наработки и легли в ходе уже следующего царствования в основу решения об отмене крепостного права.

Последний шаг в деле освобождения крепостных Николай сделать так и не решился, слишком сильны были еще сомнения в нем самом, не говоря уже о российском обществе. Не без горечи император констатировал:

Крепостное право в нынешнем его у нас положении есть зло для всех ощутительное и очевидное; но прикасаться к оному теперь было бы злом еще более видимым.

Иначе говоря, без Николая Палкина не появился бы и Александр Освободитель. Самодержавие при Николае не достигло еще стадии застоя. Упорно притормаживая Россию, оно на свой манер все же эволюционировало, медленно изменяясь и приспосабливаясь к ситуации.

Братья Александр Павлович и Николай Павлович (как политики и государственные деятели) оба "страдали флюсом", но на разные щеки. Александр был сильнее брата в делах международных. Николай успешно строил дороги, но не смог грамотно распорядиться международным капиталом России, накопленным во времена старшего Павловича. Старательно залатанные Николаем I российские башмаки, возможно, и могли бы еще какое-то время послужить для неторопливой мирной загородной прогулки, но они, конечно, не годились для тяжелого военного похода.

Что и доказала проигранная Россией Крымская война. Наша страна смогла в николаевскую эпоху успешно бороться с отсталой Персией и рассыпавшейся на глазах Османской империей, но когда пришло время противостояния с могучей коалицией западных государств, русский царь обнаружил, что он бос, а "тяжко больные" европейцы, от которых Россия отгородилась забором, оказались на поверку крепче "здоровых" русских.

Николаевская эпоха убедительно доказала: национальный дух — вещь, может быть, и хорошая, но только если к нему прилагаются здоровая экономика, передовая промышленность и современная армия.

как вырастить идеального преемника

Русскому кораблю, покинувшему при Николае I общеевропейскую эскадру, чтобы на 30 лет уйти в автономное плавание в поисках особой земли обетованной для православных, пришлось вернуться в исходную точку, потерпев неудачу. Такелаж был изрядно потрепан бурями, в бортах зияли многочисленные пробоины, но главное, увидев на горизонте Европу, русские поняли, насколько за время своего одинокого странствия они снова отстали от Запада. Навстречу старому паруснику устремились бронированные линкоры, и никаких симпатий к добровольным скитальцам этот мощный флот не питал.

Приказав паруснику занять положенное ему место в европейской кильватерной колонне, новый российский капитан начал срочно ремонтировать и модернизировать судно.

По масштабам и трудностям преобразований (отмена крепостного права, судебная реформа, военная реформа, реформа местного самоуправления, отмена основных цензурных ограничений и многое другое) царствование Александра II вполне сопоставимо с эпохой Петра Великого. При этом по масштабу личности реформатор Александр явно уступал реформатору Петру. Преимущество было в полученном воспитании. Никогда, ни до, ни после того, в нашем отечестве преемника не готовили к руководству Россией столь тщательно.

Среди учителей цесаревича, как обычно, преобладали люди с иностранными фамилиями, но вот возглавлял весь этот многочисленный штат заграничных либо обрусевших педагогов сугубо русский человек — поэт Василий Жуковский. Именно он составил, а главное, затем и реализовал на практике подробнейший план многолетнего обучения наследника престола — невиданный ранее в русской истории педагогический проект.

Нужно отдать должное и Николаю I. Прекрасно осознавая, как мало сам он был подготовлен к роли российского самодержца, государь сделал все возможное, чтобы его наследник оказался достойным трона. И дело не только в том, что император нашел в лице Жуковского идеального воспитателя для своего сына. Есть немало доказательств тому, что Николай Павлович и сам от природы был неплохим педагогом.

Об этом свидетельствует, например, следующий эпизод, рассказанный историком Татищевым:

Отсутствие всякой пышности и этикета в обстановке наследника крайне удивило чрезвычайного французского посла маршала Мармона… Но едва ли не больше поразил его ответ императора Николая на просьбу его представиться наследнику. "Вы, значит, хотите вскружить ему голову? — сказал государь. — Какой прекрасный повод к тому, чтобы возгордиться этому мальчугану, если бы стал выражать ему почтение генерал, командовавший армиями! Я тронут вашим желанием его видеть, и вы будете иметь возможность удовлетворить его, когда поедете в Царское Село. Там вы встретитесь с моими детьми. Вы посмотрите на них и поговорите с ними; но церемониальное представление было бы непристойностью. Я хочу воспитать в моем сыне человека, прежде чем сделать из него государя".

В этом император полностью сходился с Жуковским. Расхождения, и немалые, проявились в другом. Николай Павлович приоритетным для сына считал военное образование, без которого наследник, по его мнению, не мог стать полноценным русским императором. Именно за этим направлением в образовании сына Николай I следил особенно пристально. У Жуковского была иная позиция.

Не находя здесь взаимопонимания с императором, поэт апеллировал к императрице. В одном из своих писем воспитатель пишет:

Должен ли он быть только воином, действовать единственно в сжатом горизонте генерала? Когда же будут у нас законодатели? Когда будут смотреть с уважением на истинные нужды народа, на законы, просвещение, нравственность? Государыня, простите мои восклицания, но страсть к военному ремеслу стеснит его душу; он привыкнет видеть в народе только полк, в отечестве — казарму.

"План обучения", составленный Жуковским и принятый императорской четой, свидетельствует, что поэт сумел настоять на своем. Это был план подготовки государственного мужа, а уж затем и военного. Воспитание и обучение подразделялось на три периода: отрочества, юности и первых лет молодости. Наследнику предстояло провести за партой немало времени, усевшись за нее восьмилетним ребенком и покинув класс уже двадцатилетним юношей. Программа предусматривала изучение широчайшего круга вопросов и одновременно предполагала освоение всех предметов без какой-либо спешки, подробно и тщательно.

Скептически относясь к образованию Петра Великого, Жуковский не отвергал, однако, полезный педагогический опыт и из его жизни. Он, например, предлагал царю создать для маленького Александра точно такой же потешный полк, что был в детстве у Петра. Единственное, на чем настаивал воспитатель, это чтобы все военные потехи происходили только во время каникул и не мешали другим урокам.

По желанию царя вместе с наследником престола курс обучения проходили еще два его сверстника: граф Иосиф Виельгорский и Александр Паткуль. Относились преподаватели к ученикам подчеркнуто одинаково, со всех троих требовали в равной степени. Каждое полугодие проходил строгий экзамен, где нередко присутствовали император или императрица. Наследник престола своих педагогов обычно радовал, хотя, судя по некоторым свидетельствам, лучшим из троицы не был. Во всяком случае, однажды, отвечая на комплимент со стороны императора, Жуковский заметил:

Я вижу сам, что экзамен был хорош, но по рапортам, которые Ваше Величество получать изволили, Вы могли видеть, что из числа двадцати шести недель у великого князя было отличных всего две за учение и поведение, у Виельгорского — пять, а у Паткуля — одна. Это доказывает, что эти господа как в учении, так и в поведении имеют мало настойчивости.

Требовательность к ученикам была столь высокой, что мальчик, ощущая лежащую на нем особую ответственность, не раз признавался своим воспитателям, "что он не желал бы родиться великим князем". Выручала только неспешность обучения, соответствующая планам Жуковского. Для примера скажем, что ко дню совершеннолетия наследник престола по русской истории прошел только период до воцарения дома Романовых. Точно так же медленно, но тщательно готовили будущего реформатора и по другим предметам.

Мечта Жуковского воспитать из наследника престола не военного, а законодателя начала обретать реальные очертания в 1835 году, когда преподавать стал сам Сперанский. Цикл лекций — а он продлился до 1837 года — назывался скромно "Беседы о законах", но можно с уверенностью сказать, что именно эти неторопливые "беседы" умудренного жизненным опытом законодателя с цесаревичем во многом сформировали взгляды будущего Царя-Освободителя.

В своем всеобъемлющем плане обучения Василий Жуковский предусмотрел для воспитанника и два обязательных путешествия: сначала по России, чтобы будущий государь познакомился со своим хозяйством и подданными, а затем и в Европу, чтобы мир посмотреть. Поездка по России получилась не только ознакомительной, но и отчасти рабочей. Например, Александр первым из царского рода посетил Сибирь, где способствовал смягчению положения заключенных. Побывал наследник и в "горячей точке" империи — на Кавказе. Будучи в Чечне, великий князь участвовал в боевом столкновении с горцами, за что был награжден Георгиевским крестом 4-й степени.

Заграничный маршрут, тщательно составленный для цесаревича, включал почти все западноевропейские страны. Первые свои шаги в Европе 20-летний великий князь сделал под присмотром отца (они вместе посетили Швецию), а затем Александр был предоставлен себе.

Премудрости государственного управления, как и книжные науки, наследник осваивал не торопясь, шаг за шагом. Когда в 1838 году Николаю I предложили включить сына в Государственный совет, император согласился, но предоставлять новому члену совета право голоса счел преждевременным. То же касалось и заседаний Кабинета министров. Лишь спустя некоторое время Александру разрешили не только слушать, но и высказывать свое мнение на совещаниях.

Начиная с 1842 года нагрузка на наследника неуклонно возрастает: теперь он уже полноправно заседает не только в Государственном совете и Кабинете министров, но и в самых разных правительственных комиссиях и комитетах. В Финансовом и Кавказском комитетах наследник работает в качестве рядового члена, зато одновременно возглавляет ряд секретных комитетов по крестьянской реформе и руководит комитетом по строительству железной дороги Петербург-Москва.

Осенью 1842 года, отправляясь в инспекционную поездку по южной и западной России, царь впервые оставляет на хозяйстве сына. Согласно распоряжению императора, наследник теперь уже полностью отвечает за "решение дел комитета гг. министров и Государственного совета, равно как по всем министерствам и главным управлениям отдельными частями".

В 1851 году великий князь принимает первое судьбоносное для России решение. Разбирая спор, возникший в кругу правительственных чиновников относительно необходимости освоения Приамурского края, цесаревич решительно принимает сторону тех, кто считает необходимым прочно закрепиться в этом регионе. Именно с решения Александра Николаевича начинается активное заселение русскими Приамурья.

К моменту смерти Николая I наследник приобрел не только фундаментальное образование, но и немалый опыт практической работы. Александр уже умел принимать самостоятельные и ответственные решения, сам вел дела секретных комитетов, обсуждавших вопрос отмены крепостного права, немало поездил по России и Европе, наконец, даже побывал под огнем.

Горькую чашу поражения в Крымской войне новому русскому царю пришлось выпить полностью, но сделал он это достойно. В одном из писем того периода император пишет:

Как ни тяжела материальная потеря Севастополя и уничтожение нашего Черноморского флота, но я сожалею, и сожалею гораздо более о дорогой крови, которая ежедневно проливалась геройским гарнизоном Севастополя.

Атмосферу самых первых реформаторских лет прекрасно передал в своих воспоминаниях генерал-фельдмаршал граф Дмитрий Милютин; он отбыл для прохождения службы на Кавказ еще при Николае I, а вернулся в Петербург уже при царе-реформаторе. Милютин пишет:

Прибыв в Петербург в конце 1860 года и на досуге прислушиваясь к общественному говору, я был поражен глубокою переменой. Мертвенная инерция, в которой Россия покоилась до Крымской войны, а затем безнадежное разочарование, навеянное Севастопольским погромом, сменилось теперь юношеским одушевлением, розовыми надеждами на возрождение, на обновление всего государственного строя. Прежний строгий запрет на устное, письменное и паче печатное обнаружение правды был снят, и повсюду слышалось свободное, беспощадное осуждение существующих порядков. Печать сделалась орудием обличения зла. Правительство принялось за коренные преобразования; во всех ведомствах, во всех отделах управления разрабатывались новые законы и положения. В губерниях открывались комитеты для совещания по разным возбуждаемым правительством вопросам. Со дня на день ожидалось самое крупное, великое событие — упразднение крепостного состояния, освобождение миллионов людей от позорившего Россию рабства.

Как и любого реформатора, современники хвалили Александра II недолго, а потом с каждым годом все больше ругали. Герцен, узнав о том, что царь подписал манифест об освобождении крестьян, поначалу воскликнул: "Ты победил, галилеянин!", но довольно быстро это громогласное признание в собственном поражении дезавуировал, Польше реформатор свободу не предоставил, а наоборот, жестко подавил очередные тамошние волнения. Земли крестьянам, с точки зрения Герцена, также дал недостаточно.

При этом совсем не учитывалось, что польское восстание объективно мешало проведению либеральных реформ в России, а отмена крепостного права — это результат не крестьянской революции, а компромисса с русским помещиком. Александр недостатки своей реформы видел не хуже Герцена, только в отличие от него был не свободным теоретиком, а практиком, связанным множеством противоречивых обстоятельств.

Настроение сменилось у многих людей, поначалу радостно приветствовавших реформы. Одни отказали реформатору в доверии, потому что, с их точки зрения, он зашел слишком далеко; другие, наоборот, полагали, что он действовал слишком медленно и нерешительно. Обычное, впрочем, дело при столь значительных переменах.

Очень немногие даже сегодня отдают себе отчет в том, насколько тяжек был труд реформатора Александра. Лучший тому пример — отмена крепостного права. Сколько страстных речей было произнесено в России по этому поводу, но если говорить о тех, кто реально оказывал влияние на решение этого вопроса, то окажется, что последовательных сторонников у реформатора на самом верху властной пирамиды можно пересчитать по пальцам. В царской семье это были сам император, его брат великий князь Константин Николаевич, императрица и тетя императора великая княгиня Елена Павловна. В правительстве — директор хозяйственного департамента Николай Милютин, министр внутренних дел Ланской да еще несколько человек, не более того.

В Негласном комитете, что готовил реформу конфиденциально, а затем и в официальном Главном комитете по крестьянскому делу большинство членов думало о том, как торпедировать процесс освобождения крестьян, а не о том, как его ускорить. Когда император попросил Константина Николаевича взять на себя руководство Главным комитетом, на великого князя, несмотря на его принадлежность к царской семье, тут же обрушился поток жалоб со стороны других членов комитета. Формально — за резкость высказываемых им суждений, на самом деле — потому что великий князь, преодолевая сопротивление, решительно отстаивал реформаторскую позицию. Лишь твердая воля, проявленная братьями, не позволила чиновникам вновь заболтать важнейший вопрос.

Знаменитый царский манифест от 19 февраля 1861 года поставил точку лишь в деле освобождения крестьян от рабства, но не решил в полной мере сложнейшего вопроса о землевладении. В результате реформы возникла новая потенциально взрывоопасная ситуация, когда небольшое число помещиков сохранило за собой львиную долю земли, а крестьянам достались личная свобода, убогие земельные наделы и довольно иллюзорная надежда прикупить несколько соток за счет государственной ссуды. Считать это ошибкой реформаторов неверно. Проблему прекрасно видели изначально, просто сделать больше в тот момент не представлялось возможным. Речь все же шла не о крестьянской революции, а о реформе, так что компромисс с дворянским сословием являлся неизбежным.

Позиция самого царя-реформатора по этому ключевому вопросу, не решенному в полной мере в России до сих пор, хорошо видна из переписки (1871 года) князя Барятинского, бывшего наместника на Кавказе, с государем. В письме на имя Александра II князь отмечал:

Последнее слово реформы будет сказано, когда полное освобождение русского народа дойдет до отдельной личности. Поощрите частную собственность крестьян, и вы задушите зародыши коммунизма, упрочите семейную нравственность и поведете страну по пути прогресса. Нет прочнее гарантии для законного преуспеяния, как собственность и свобода личности.

За самого государя, находившегося в это время в поездке, по его поручению ответил граф Шувалов, написавший князю:

Я счастлив, что могу с настоящей минуты предсказать серьезную будущность великой, полезной идее… упразднению второго рабства, быть может худшего, чем крепостное, — общинного пользования землею. Его Величество, сочувствуя содержанию Вашего письма, повелел написать министру внутренних дел, что он во время своего путешествия, выслушав несколько жалоб по этому поводу, желает, чтоб дело было подвергнуто обсуждению Комитета министров… тотчас по возвращении его в Петербург… Я не сомневаюсь, что значительное большинство… выскажется в смысле ваших взглядов, и тогда дело будет выиграно, вопреки всем петербургским "красным", которые при этом случае не преминут дать большое сражение, так как все их будущие надежды погибнут с уничтожением этой социальной и социалистической язвы.

К сожалению, реализовать и эту сложнейшую реформу за те десять лет, что оставались ему до гибели от руки "красных", царь так и не успел.

Хотя в историю Александр II вошел главным образом благодаря отмене в России рабства, однако недаром и все остальные его преобразования получили название "великих". Если Николай Милютин блестяще проявил себя в ходе крестьянской реформы, то его брат Дмитрий — на посту военного министра. Поражение в Крымской войне и отмена крепостного права потребовали коренных изменений в области военного строительства. Уже в самом начале царствования были уничтожены военные поселения (наследие еще аракчеевских времен), полностью отменены телесные наказания, сокращен срок службы с 25 до 15 лет и проведена серьезная реформа общего военного образования.

Далее последовали еще более решительные перемены: в 1864 году в России ввели военно-окружное управление (постепенно появилось 14 военных округов), а в 1874 году вышел Устав о воинской повинности, что означало в военном деле поистине революцию. Старая рекрутская система, основанная на крепостном праве, уступила место общепринятому в Европе порядку.

Схожие реформы в этот период проходили и в военно-морском ведомстве, которое курировал Константин Николаевич. В своем отчете по морскому ведомству за 1855–1880 годы великий князь с понятной гордостью резюмировал:

В прошедшее двадцатипятилетие наш военный флаг развевался в океанах и морях всех частей света и появлялся повсюду, где того требовала наша политика, при натянутых наших отношениях с западными державами в 1863 году и с Англиею в 1878 году, он не укрывался за крепостными твердынями, но выходил в океан для крейсерства… Все судостроительные работы и сооружения всех самых сложных механизмов исполняются у нас в России, на наших заводах, и в этом отношении мы находимся совершенно в независимости от чужеземных держав. Теперь уже невозможно повторение того безысходного положения, в которое нас поставило в начале 1850 годов введение винтового двигателя, и никакое новое изобретение не может застать нас врасплох.

Конечно же, заслуживают добрых слов и еще две реформы Александра I — судебная и земская. Как и крестьянская реформа, земская оказалась половинчатой, но и перед тем, что было сделано, стоит снять шляпу. Философ Николай Бердяев справедливо заметил:

В России земство представляло собой качественное историческое образование, в нем накопился общественный опыт, знание дела, традиция. Разрушение земства… есть разрушение общественных качеств и погружение во тьму количеств.

Пятьдесят лет спустя после начала реформы один из лидеров земства князь Львов в юбилейной речи, еще не подозревая, что скоро земство будет удушено большевиками и наступит жутковатое время "погружения во тьму количеств", с воодушевлением скажет:

В земских учреждениях впервые крестьяне, мещане, купцы, дворяне — все встретились как равные. Впервые все сословия в них почувствовали равноправность и общность интересов.

Разговоры о равноправии крестьян и дворян в Земском собрании нужно воспринимать, конечно, с известной осторожностью. Здесь много обычной юбилейной эйфории и специфически барского взгляда на действительность. То, что казалось равноправием земскому делегату князю Львову, совсем не обязательно должно было восприниматься таковым делегатом из простых крестьян.

Но и правда в словах князя тоже есть. Сам факт подобной встречи верхов и низов в тогдашней России уже являлся событием историческим. После долгой паузы снова сошлись в одном представительном собрании делегаты всех сословий России. Последний раз это случалось во времена Екатерины II, когда специально избранные люди работали над ее "Наказом".

Либералы-теоретики, спустившись с небес, познакомились с реальной жизнью низов, а низы получили шанс решить хотя бы часть своих многочисленных проблем, опираясь на поддержку далеко не худших представителей русской аристократии, буржуазии и интеллигенции.

Ну а организовал эту историческую встречу Александр II.

Можно представить, как нелегко было ему решиться собрать за одним столом своих подданных, оставить их в комнате одних, без всякого присмотра, да еще доверить им право самостоятельно решать, как жить, пусть даже в маленьком захолустном уезде.

Императорские гены и полученное Александром воспитание постоянно боролись между собой: с одной стороны, государь был потомком "железного самодержца", с другой — воспитанником Жуковского и Сперанского. В итоге (это редкий случай) педагогика генетику все же победила.

Бомба, брошенная в Царя-Освободителя революционерами-народовольцами, убила не только Александра II, но и мальчишку-подмастерье, случайно проходившего по улице, но радости всего мирового социалистического движения это ничуть не омрачило. Французская газета "Ni dieu, ni maitre" ("Ни бога, ни хозяина") заявила, например, что "казнен человек, который как император олицетворял собой рабство". Об отмене крепостного права в России газета, естественно, знала, но идеологическая ненависть всегда удивительно легко помогает обходить факты.

К моменту прихода Александра II к власти сарана была тяжело больна, но, как показали реформы, все же излечима. Люди не поддержали русских радикалов даже тогда, когда им искусственно закачивали в кровь адреналин, рассчитывая с помощью террора подстегнуть в них революционную пассионарность. Единственным результатом террора стало то, что европейские реформы в стране остановились, а вслед за этим началась и реакция.

Для больной страны, у которой отобрали лекарство, это было смертельно опасно. Для революции — замечательно.

Русское родео: Александр III в роли ковбоя

Писатель Василий Розанов, свидетель предреволюционных событий, своеобразно, но точно описал попытки предпоследнего русского государя совладать со своей империей, проведя параллель между Медным всадником Этьена Фальконе и не менее гениальным, но уже в своей нелепости, памятником Александру III, созданным русским итальянцем князем Паоло Трубецким.

К статуе Фальконета, этому величию, этой красоте поскакавшей вперед России… как идет придвинуть эту статую… Россия через двести лет после Петра, растерявшая столько надежд… Конь не понимает, куда его понукают. Конь — ужасный либерал: головой ни взад, ни вперед, ни вбок. "Дайте реформу, без этого не шевельнусь". — "Будет тебе реформа!"… Больно коню: мундштук страшно распялил рот, нижняя челюсть почти под прямым углом к линии головы… Громадное туловище с бочищами, с брюшищем, каких решительно ни у одной лошади нет… Бог знает что… Помесь из осла, лошади и с примесью коровы… "Не затанцует". Да, такая не затанцует; и, как мундштук ни давит в небо, "матушка-Русь" решительно не умеет танцевать ни по чьей указке и ни под какую музыку… тут и Петру Великому "скончание", и памятник Фальконета только обманувшая надежда и феерия… С другой стороны, видя, что конь хрипит, всадник принимает его за помешанную, совершенно дикую и опасную лошадь, на которой если нельзя ехать, то хоть следует стоять безопасно и неподвижно. Так все это и остановилось, уперлось…

"Остановилось и уперлось" — точнее не скажешь об эпохе Александра III. Это лишь короткая по историческим меркам пауза перед тем, как лошадь понесла и сломала шею уже другому, куда более слабому седоку — Николаю II.

Ничего принципиально нового Александр III в русскую жизнь не внес. Над этой эпохой, как справедливо замечали многие, витала тень Николая I, с той лишь разницей, что идейным противником Николая был Петр Великий, а император Александр III боролся с реформами отца, не сумев их полностью сломать, но успев изрядно исковеркать. Сомнение у царя вызывала даже целесообразность отмены крепостного права, он искренне подозревал, что отмена рабства "ослабила народную силу". Оба "контрреволюционера", и Николай I, и Александр III, даже начали одинаково — с пяти виселиц. Один казнил декабристов, другой — наследников декабристов, террористов из "Народной воли", хотя призывов прервать цепь насилия раздавалось в то время немало: этот открыто требовали, например, писатель Лев Толстой и философ Владимир Соловьев.

Новый император выбрал иной путь: сразу же после кровавой мартовской драмы 1881 года в России возникла тайная добровольческая карательная организация "Священная дружина". Целью ее стала защита царя и физическое устранение противников престола как дома, так и за границей. Существовала она, правда, недолго: организацию упразднили уже в сентябре 1881 года после вступления в силу чрезвычайного Положения о мерах к охранению государственного порядка и общественного спокойствия. Но сам факт появления в России "эскадронов смерти", сформированных из придворной аристократии и отбросов общества (первые планировали убийства, а вторые их осуществляли), достаточно красноречив. Александр III "толстовцем" не был: на "красный" террор оппозиции он ответил "белым".

После Октябрьской революции 1917 года на "белый" террор большевики в свою очередь ответят "красным" террором. Власть поменяется, а менталитет нет. Характерной чертой всех российских режимов было нежелание или неумение договариваться с инакомыслящими.

Мечты о продолжении реформ новый император развеял быстро. "Я слишком глубоко убежден в безобразии выборного представительного начала, — заявлял он, — чтобы когда-нибудь допустить его в России в том виде, как оно существует во всей Европе".

Западу было предложено не беспокоиться и следовать своей дорогой дальше, не оглядываясь на притормозившую уже в который раз Россию. А русским — снова подождать лучших времен. В качестве компенсации из николаевской кладовой власть вытащила старый лозунг: "Россия для русских".

Александр Александрович стал императором лишь потому, что семью Романовых постигло горе: в молодые годы умер старший сын Александра II Николай, исповедовавший, по свидетельствам некоторых современников, либеральные взгляды. Можно лишь предполагать, какой стала бы Россия при втором подряд либеральном монархе, если бы не "уперлась", а последовательно продвигалась вперед. От брата Александр унаследовал не только титул цесаревича, но также невесту — датскую принцессу Дагмар (после перехода в православие Мария Федоровна) и учителя — известного консерватора Константина Победоносцева. Как говорили о нем знающие люди, "он, как мороз, препятствует дальнейшему гниению, но расти при нем ничего не будет".

Учиться ремеслу государя будущий русский император начал, таким образом, поздно, двадцати лет от роду, и насколько он преуспевал в науках, неизвестно. "Школа Победоносцева" от "школы Жуковского" отличалась не только идеологически, но и тем, что здесь экзаменов не сдавали. Современники, знавшие Победоносцева, свидетельствуют, что на вопросы, как успевает его ученик (затем по той же методе он воспитывал и Николая II), тот только пожимал плечами, признавая, что не имеет ни малейшего представления, какие знания наследник усвоил из его лекций.

В результате, как пишет даже любивший государя Сергей Витте, правитель из Александра получился "ниже среднего ума, ниже средних способностей и ниже среднего образования". Все эти "ниже среднего" отчасти компенсировалось "громадным характером" и незамысловатой, но практичной головой.

Для российской экономики и русской казны в особенности Александр III и вправду сделал немало, но истинно хозяйской его внутреннюю политику ("остановиться и упереться") назвать вряд ли возможно. Настоящего "хозяина" в лице императора Россия за 13 лет так и не почувствовала.

Может быть, и вправду не хватило времени. Во всяком случае, умный Витте считал, что консерватизм недолгого по русским меркам правления Александра III (он умер от нефрита, не дожив до пятидесяти) был продиктован лишь реакцией на убийство отца. Затем, по прошествии времени, в силу присущего царю здравого смысла, полагал Витте, он неизбежно пришел бы к необходимости продолжения либеральных реформ.

Однако это лишь смелое предположение. Реально в русскую историю Александр III вошел как эпигон курса Николая I и запомнился современникам своей твердой нелюбовью к "конституционным галлюцинациям", космополитам и евреям.

Поэт и писатель Андрей Белый назвал этот период русской истории "сумеречным состоянием", а Лев Толстой, подводя итоги царствованию, утверждал, что в это время "разрушили все то доброе, что стало входить в жизнь при Александре II". Известная доля преувеличения здесь есть. Разрушили, к счастью, не все, но исковеркано действительно было многое: и русское земство, и русский университет, и русский суд, и русская пресса, и русские армия и флот.

Поражение в войне с Японией ковалось уже в эпоху Александра III. Великого князя Константина Николаевича — того, что блестяще воссоздал наш флот после Крымской войны, за либерализм от дел тут же отстранили. Вместо него "на хозяйство" был назначен бездарный Алексей Александрович. Он закончил свою адмиральскую карьеру лишь после позорного разгрома русского флота (при Цусиме). Другой великий князь, Сергей Михайлович, занялся артиллерией и балетом. Как грустно шутили в те времена русские артиллеристы, "балет в России от этого очень выиграл".

Впрочем, были в правлении Александра III и свои плюсы.

Во-первых, полностью лишенный военных амбиций, государь сумел стать редким российским правителем, на совести которого в итоге царствования оказалось (в сравнении с другими) относительно немного крови.

Охоту воевать отбила Русско-турецкая война, которую вел его отец. В сражениях с турками молодой еще Александр Александрович не участвовал, но "военной романтики", неразберихи и грязи хлебнул изрядно, что вызвало у него устойчивое отвращение к битвам. Во время своего командования небольшим Рущукским отрядом всего за шесть месяцев топтания на одном и том же месте в тылу Александр Александрович умудрился потерять три тысячи человек (в основном по болезни). Такому человеку было, конечно, противопоказано воевать, он просто обязан был стать "миротворцем".

Кстати, лошадей (памятник Александру III и здесь не лгал) император тоже не любил и побаивался, так что даже парадами в отличие от многих своих предков не увлекался.

Вообще, ко всему, что выходило за границы его собственного хозяйства, то есть Российской империи, этот человек относился поверхностно, как к делу второстепенному. Внешнеполитическая история этого царствования удивительно бедна событиями. В годы правления Александра III на посту министра иностранных дел находился Николай Гирс, по общему мнению, опытный дипломат, но человек без инициативы, не столько министр, сколько референт для кратких докладов по внешним вопросам. Это полностью устраивало императора. "Я сам себе министр иностранных дел", — заявил он однажды, хотя на самом деле мало что смыслил в дипломатических хитросплетениях.

Снова сошлюсь на Витте:

У императора был удивительно простой ум; он не признавал никаких осложнений… некоторых и не понимал… все, что не являлось ясным, определенным, твердым, с его точки зрения бесспорным, — он не признавал.

Дипломатия того времени не была ни "ясной", ни "твердой", поэтому Александр III ее и "не признавал". Он, например, категорически отказывался делать какие-либо официальные заявления о миролюбии России:

Я не намерен… из года в год повторять банальные фразы о мире и дружбе ко всем странам, которые Европа выслушивает и проглатывает ежегодно, зная хорошо, что все это одни только пустые фразы, ровно ничего не доказывающие.

Протокол, без которого не мыслит своего существования дипломатия, и Александр III, как видим, сочетались плохо.

Недаром в историю Александр III вошел фразой: "Когда русский император ловит рыбу, Европа может подождать". (Это было сказано в ответ на напоминание, что его ждет один из послов.) В этих вызывающих словах на самом деле не так уж и много позерства: хороший клев в собственном пруду Александру III и вправду казался важнее многих пустых, по его убеждению, общеевропейских дел. Когда Европа это поняла, то зажила удивительно спокойно: меньше всего о "русской угрозе" говорили в годы правления предпоследнего русского императора.

Единственный в этот период серьезный конфликт, который потенциально мог грозить России войной с Англией, царь просто проигнорировал. Это произошло в 1885 году после столкновения с афганцами на реке Кушке, когда к Российской империи отошли пограничные с Афганистаном территории. Пока Англия бурлила, русский император, повернувшись к ней спиной, продолжал спокойно "удить рыбу". Царь отверг все министерские записки, требовавшие принятия срочных мер по подготовке к войне. Лондону пришлось смириться: смешно слишком долго стоять в углу ринга, размахивая кулаками, когда противник тебя просто не замечает. Россия доказала, что, даже когда она ничего не делает, уже делает много, прямо влияя на мировую политику.

Впрочем, при всем нежелании Александра III активно вмешиваться в общеевропейские дела (в данном случае он являлся полной противоположностью Александру I), тем не менее и его эпоха отмечена одним очень важным для мировой истории решением — отказом России от традиционной ориентации на Берлин и ее стратегическим разворотом в сторону Парижа. Именно этот шаг предопределил расстановку сил в Первой мировой войне, сделав Россию членом "сердечного согласия", или Антанты (l’Entente Cordiale), наряду с Францией и Великобританией.

Причин тому немало. Если говорить коротко, то русских не могло не раздражать нескрываемое желание окрепшей Германии диктовать свою политическую волю остальной Европе, в том числе и России. В былые времена, обосновывая свое стремление к территориальным приобретениям, Бисмарк заметил, что Пруссия носит слишком тяжелое вооружение для ее маленького тела. Выход из положения, с точки зрения Бисмарка, заключался не в том, чтобы частично разоружиться, а в том, чтобы, используя вооружение, "нагулять свой вес" за счет соседей. Эту фазу пруссаки уже давно прошли. Теперь на европейской карте появилась сильная Германия, у которой "почему-то" возникла та же самая проблема, что когда-то и у маленькой Пруссии: накопленное вооружение требовало применения, а экономические интересы — расширения границ.

Кстати, единственная война, что вел Александр III в годы своего правления, это таможенная война с Германией, но здесь речь шла о любимом деле государя — защите русского кошелька. Он лишь, реализуя свой любимый тезис "Россия для русских", пытался защитить национальный рынок от иностранцев, противопоставив принципу свободной торговли жесткий протекционизм.

Экономическая политика отца-либерала, в частности доминировавший в его царствование принцип свободной торговли (фритредерство), привела к противоречивым результатам. С одной стороны, приток иностранного капитала и технологий позволил России выйти из николаевского застоя, а фритредерство дало шанс встать на ноги многим мелким предпринимателям, но с другой — политика открытых дверей в экономике вызвала недовольство в среде крупных русских капиталистов. Наш промышленник страстно хотел избавиться от иностранной конкуренции и получить монопольное право распоряжаться на внутреннем рынке.

Одновременно немало упреков высказывалось тогда и в адрес политики Министерства финансов: оно пыталось искусственно укрепить на зарубежных рынках позиции рубля, чем наносило ущерб русской торговле. Только в 1876 году, чтобы поддержать курс, русское правительство продало за границей 60 миллионов рублей золотом.

Любопытно, что в критике финансовых ошибок правительства Александра II полностью совпали русские капиталисты и автор "Капитала" Карл Маркс:

Эта нелепая операция — искусственная поддержка курса за счет правительства — принадлежит XVIII веку. В настоящее время к ней прибегают только алхимики русских финансов.

Таким образом, Александру III действительно было чем заняться в области финансов, промышленности и внешней торговли, чтобы скорректировать экономическую политику отца.

В августе 1892 года группа крупнейших российских промышленников, узнав о подготовке торгового договора с Германией, потребовала в письме на имя государя учесть их интересы, аргументируя свою позицию тем, что иначе страна окончательно превратится в сырьевой придаток Европы. Призыв наверху услышали, потому что его идеи полностью совпадали с мыслями, что проповедовал тогдашний министр финансов Сергей Витте, да и сам император.

Свою критическую позицию в отношении фритредерства Витте изложил в воспоминаниях:

В то время, в 70–60 годах, все были ужасные фритредеры; все стояли за свободу торговли и считали, что этот закон о свободе торговли так же непреложен, как закон мироздания… систему же таможенного протекционизма считали гибелью для государства, и сторонники фритредерства утверждали, что только лица, не понимающие законов развития государственной жизни, могут проповедовать такие теории, как теория таможенного протекционизма.

В 1880-е и 1890-е годы взгляды на фритредерство в России заметно изменились, причем сам Витте сыграл здесь немалую роль, став своего рода глашатаем протекционизма. Именно он с одобрения императора вел жесткую таможенную войну с Германией и выиграл ее. Старик Бисмарк, комментируя действия Витте, как опытный политический бретер, отметил:

В последнее десятилетие я в первый раз встретил человека, который имеет силу характера, волю и знание, чего он хочет.

Действительно, Сергей Витте — русский с примесью голландской крови — был в годы правления Александра III и Николая II (наряду, естественно, с Петром Столыпиным) одним из самых сильных государственных деятелей России. Недаром многие в те времена как дома, так и за рубежом считали, что именно Витте может стать первым российским президентом в случае падения самодержавия. Эти разговоры, кстати, сыграли немалую роль в его отставке — держать рядом с собой потенциального президента России Николай II не захотел.

Александр III и Витте в должности министра финансов представляли собой едва ли не идеальную пару. Царь и министр умели считать деньги, не давая им утекать сквозь пальцы. Первое, что сделал Александр III, вступив на престол, это резко сократил расходы на двор. Не вдаваясь в дискуссию о плюсах и минусах протекционизма, ради справедливости просто констатируем, что к концу этого царствования государственные расходы возросли по сравнению с уровнем 1880 года на 36 %, а доходы — на 60 %. Денег в русской казне прибавилось.

Даже там, где император не понимал сути вопроса, он полностью доверял знаниям и интуиции своего министра финансов, твердо защищая его от нападок. Позже, уже при Николае II, Сергей Витте осуществил очень важную реформу — ввел в России денежное обращение, основанное на золоте, что значительно укрепило русские финансы. (До этого со времен Крымской войны денежная система России основывалась на кредитных билетах.) Формально денежную реформу реализовали при Николае, но в своей основе разработана и одобрена она была еще при Александре III. Заслуга последнего российского императора лишь в том, что он позволил Витте отцовский план реализовать.

Учитывая далеко не простую ситуацию в России и мире, надо признать, что Александр Александрович свалившуюся на него немалую государственную ношу все же выдержал. Пусть и недалекий, но практичный ум императора, о котором писал Витте, помог ему избежать главной неприятности. Что бы там ни говорили, но со своей норовистой лошади царь все-таки не упал.

Упал его преемник.

Амбарная книга империи: последняя запись

В отличие от большинства своих предшественников на русском престоле, мнения о которых часто бывали полярными, Николай II заслужил у большинства современников и историков однозначную оценку — "неуд". Что и не удивительно, поскольку именно на нем закончилась династия, а сама Российская империя с отречением Николая рухнула. Ясно, что вина за это лежит не только на нем, но и на многих его предках, однако психологически последний всегда воспринимается виновным больше остальных. Досталось императору даже от монархистов: с их точки зрения, "часовой" самовольно покинул пост "помазанника".

Если разобраться, то наиболее снисходительно к неудачнику отнеслись РПЦ, причислившая государя и его семью к лику мучеников, и… марксисты, поскольку, по их мнению, как бы и что ни делал последний из императоров, царизм был все равно обречен в силу законов исторического развития.

В этом смысле "интуитивным марксистом" являлся и сам Николай II: он также полагал, что буквально все его усилия, в какую бы сторону они ни направлялись, обречены на неудачу. Разница лишь в том, что Николай ссылался при этом на мистику, рок и Библию, а Ленин — на классовую борьбу, диалектику и "Капитал".

С выводами марксистов соглашались, однако, далеко не все; большинство современников полагало, что Николай II просто бездарно завалил порученное ему историей дело. При этом, объясняя причины неудач монарха, чаще всего говорили об ограниченных умственных способностях последнего императора, его слабой воле и недостаточном образовании.

Чтобы доказать последнее, многие даже язвительно замечали, что Николай по своим знаниям, воспитанию и уму не тянул выше гвардейского полковника. Те же, кто особенно его не любил, и вовсе сравнивали царя с поручиком. Характеристика, правда, не очень вразумительная. Русская история знает немало блестяще образованных поручиков (их много, например, среди декабристов) и уж тем более помнит несметную тучу безграмотных и бесталанных полковников.

Чуть больше об уровне знаний Николая говорят не эмоции, а факты. Известно, например, что главный его воспитатель, англичанин Альберт Хис, университетского образования не имел. А потому и дал наследнику лишь то, что мог дать: прекрасный английский язык.

Кроме того, царь выучил французский, датский и немецкий языки, хотя последний — посредственно. Тот же Хис привил Николаю и страсть к спортивным упражнениям: царь обожал греблю, ходьбу, велосипед, турник, любил колоть дрова и стрелять по воронам.

Вторым источником, откуда будущий император черпал свои знания, была богемная гвардейская среда. Дневник наследника честно фиксирует его поездки с приятелями офицерами-аристократами к цыганам, количество выпитых ими бутылок шампанского и тяжелое похмелье по утрам.

Наконец, Николай слушал лекции Победоносцева. Хотя и неизвестно, что из них наследник усвоил.

Тем не менее, образовательный багаж у последнего российского императора формально имелся — все-таки два диплома о высшем образовании. Беда только в том, что наличие у человека диплома говорит о его истинных знаниях и способностях мало. Жена Николая II императрица Александра Федоровна также окончила Оксфордский университет и имела ученую степень доктора философии, что не мешало ей истово верить во всевозможные бредни безграмотных иностранных и русских провидцев и знахарей — сочетались же каким-то образом в голове императрицы Оксфорд и Распутин.

На практике в государственном управлении оба высших образования (военное и юридическое), похоже, мало помогали царю. Ни полководческих талантов, ни тяги к законотворчеству за ним не замечено.

Министр иностранных дел России в 1906–1910 годах Александр Извольский в своих воспоминаниях пишет:

Он никогда не был наследником в глазах семьи и родных до самой смерти отца, а просто Никки (или Ники), миловидным молодым человеком, любящим спорт и литературу, но абсолютно не осведомленным в политической жизни своей страны.

Извольский прав: чтобы управлять такой страной, как Россия, умения делать "солнышко" на турнике, конечно, недостаточно.

Если с образованием Николая II есть хотя бы некоторая ясность, то вот характер последнего русского императора вызывал и продолжает вызывать немало безответных вопросов. Если не считать эмоций, проявляемых в кругу семьи (царь очень любил жену и детей), то во всем остальном психологически и эмоционально монарх чуть ли не герметично отгородился от окружающего мира. Качество крайне опасное для государственного человека, поскольку в этом случае и без того слабая связь между верхами и низами общества рвется окончательно и они начинают двигаться в разных направлениях.

Впервые в русской истории после Павла I в воспоминаниях современников о государе появляются слова о "болезненной воле" монарха, его "ненормальной психике" и "расстройстве души". Немало об этом рассуждал Витте, министр внутренних дел Иван Дурново, да и не только они.

Многие из приближенных к царю людей с недоумением отмечали, что не могут понять того хладнокровия, с которым Николай воспринимает дурные вести: то ли это признак огромного самообладания, то ли патологического равнодушия. Ему говорили о тяжких потерях на фронте, о забастовках, политическом кризисе, он в ответ кивал, но тут же переводил разговор на другую тему, рассуждая о делах второстепенных или, того хуже, об охоте, погоде и придворных сплетнях.

Царь вовсе не был бездельником и в меру сил и способностей нес свой крест правителя России: читал бумаги, выслушивал доклады, принимал посетителей, но при всем том с огромным трудом переносил возле себя людей толковых. Причем раздражали они его не столько умом — здесь особой зависти, кажется, не было, — сколько тем, что подобные советчики, верно оценивая ситуацию в стране, обычно пытались бить тревогу, "загружая" Николая неразрешимыми, с его точки зрения, проблемами.

Рутинный бюрократический труд по управлению империей его тяготил, но не раздражал, а вот экстремальная ситуация, а их в тот период было множество, вызывала у царя нечто вроде интеллектуального и душевного ступора. Таким образом, умные и беспокойные люди рядом с государем долго не задерживались.

Некоторые, называя царя коварным, на самом деле вкладывали в это определение совсем не то значение, что принято обычно. Под коварством Николая, как правило, подразумевали его склонность, например, в беседе с министром сначала полностью согласиться с какой-то идеей, а на следующий день подписать прямо противоположное распоряжение. На самом деле никакого коварства здесь не было, просто монарх не мог противостоять напористому собеседнику и сказать ему "нет". Государю легче было согласиться, пообещать, а затем, избавившись от докучливого министра, сделать все наоборот.

Эту особенность — убегать от действительности и сложных решений — современники приметили за Николаем с самого начала его царствования, еще с Ходынки, трагедии, случившейся на празднике в честь коронации нового императора 18 мая 1896 года. Тогда в результате безобразной организации народного гулянья на Ходынском поле из-за возникшей давки (толпа рвалась к бесплатным сладостям и подарочным кружкам, а попадала в западню — давно вырытые на поле и всеми забытые рвы) погибли две тысячи человек. Николай огорчился, в дневнике записано: "Отвратительное впечатление осталось от этого известия", но к вечеру отправился на бал к французскому посланнику. Мать потребовала отменить все увеселения и наказать виновных в трагедии, невзирая на родственные связи (генерал-губернатором Москвы являлся великий князь Сергей Александрович), но сын мудрый совет не услышал.

"Бедняга Ники" — так часто именовала сына в своих письмах мать императора Мария Федоровна: все свое царствование совершал одну ошибку за другой. И первой был тот самый бал после кровавой Ходынки.

Пир во время чумы, где Ники весело кружился с молодой женой на глазах у гостей, смущенных шокирующим поведением государя, запомнился в России всем. Так что первые свои шаги на пути к пропасти Николай II и императрица Александра Федоровна сделали вальсируя. И классовая борьба тут совершенно ни при чем.

Это была личность не без странностей, или, как говорят психиатры о некоторых подобных пациентах, это была "как бы" личность, то есть личность ущербная, неполноценная, с немалыми пустотами. Писательница Зинаида Гиппиус заметила, вспоминая о прошлом, что "царя — не было" и что "от Николая Романова ушли, как от пустого места". В этом замечании есть большая доля правды.

Даже родители понимали, что Ники для престола негоден, но все остальные братья получились еще хуже. Ключевский, не без брезгливости наблюдая за последним царем, во всем винил датские гены:

С Александра III, с его детей вырождение нравственное сопровождается и физическим. Варяги создали нам первую династию, "варяжка" испортила последнюю.

Несет ли волевая и далеко не глупая Мария Федоровна ("варяжка") вину за гибель династии? Потомство и вправду получилось так себе, но чьи гены здесь больше виноваты — немецкие или датские, — вопрос спорный. Николай II не смог передать трон своему единственному сыну Алексею, смертельно больному гемофилией. Но это "приданое" в дом Романовых принесла не мать, а жена Николая — Александра Федоровна, или Аликс, дочь великого герцога Гессен-Дармштадтского Эрнеста Людвига IV.

Известна история о том, как на одном из торжественных приемов во дворце Александр III, уединившись от всех со знатоком XVIII века Барсковым, шепотом выпытывал у него, не знает ли тот, кто все-таки на самом деле был отцом Павла I. На что Барсков с откровенностью хирурга, привыкшего резать по живому, ответил, что вообще-то, учитывая характер Екатерины, им мог быть кто угодно, хоть чухонский крестьянин, но скорее всего прапрадедом его императорского величества был граф Салтыков. "Слава тебе Господи, — перекрестился государь, — значит, во мне есть хоть немного русской крови".

Если и впрямь царскую родословную подправил Салтыков, то это последнее вливание свежей крови в династию "русских царей". Если же отцом Павла являлся все-таки Петр III, то русской крови в Романовых еще меньше, примерно как вина в реке.

Начиная с Николая I, им всем страстно хотелось быть русскими. И все они тем не менее с необычайным упорством следовали установленной традиции — женились на принцессах из одного и того же германского питомника, где все были друг другу уже трижды, если не больше, родственниками. Стоит ли после этого обвинять во всех грехах одну "варяжку"? Как говорил Гораций, "мера должна быть во всем, и всему, наконец, есть пределы".

Царская династия эти пределы явно преступила, чем и помогла русским марксистам.

Повторять хорошо всем известные трагические события последнего царствования, полагаю, не стоит. Отмечу лишь одно. Рок роком, но Николай, напоминая этим Петра III, нигде не упустил случая, чтобы ему помочь.

Лишь один пример — Русско-японская война.

Как утверждает "Всемирная история войн", основной причиной русско-японского столкновения "был геополитический конфликт, создавший на Тихом океане ситуацию пата". Имеется в виду, что русский флот оказался блокированным в Японском и Желтом морях японскими силами. Но одновременно сам русский флот угрожающе нависал (эффект так называемой стратегической тени) над Японией, перекрывая таким образом Стране восходящего солнца "все возможные направления экспансии". Между тем "само географическое положение вынуждало Японскую империю развиваться через войны, — замечают военные историки. — Она стала "державой европейского уровня", выиграв войну с Китаем. Она стала "великой державой" после победоносной Русско-японской войны. А в ходе конфликта с США в 1941–1945 годах Японская империя пыталась стать "мировой державой"".

Если следовать изложенной выше логике, то Русско-японская война являлась неизбежной. Даже если бы Россия убрала из Тихоокеанского региона свой флот, столь беспокоивший японцев, то она никак не могла отбуксировать на Балтику весь русский Дальний Восток, а он наряду с китайскими и корейскими территориями и был одним из самых желанных и "возможных направлений японской экспансии".

Вместе с тем, хотя соблазн обвинить во всех грехах японцев велик, факты говорят о том, что конфликт был спровоцирован не только экспансионизмом воинственных самураев. Война стала следствием глубоких противоречий между Россией, Англией, Германией, Францией, США и Японией. Каждая из этих стран имела в регионе свои интересы, проводила свою политику и добивалась здесь своего преобладающего влияния. Интересы были у всех, но "вляпалась" в беду лишь Россия, причем при самом активном участии Николая II.

Причин Русско-японской войны можно назвать немало, но едва ли не решающую роль здесь, как это обычно бывает, сыграли деньги: частные интересы ряда лиц, приближенных к Николаю. Одним из таких лиц был статс-секретарь и член Особого комитета по делам Дальнего Востока Александр Безобразов, имевший свою долю в так называемом "Русском лесопромышленном товариществе". Это была частная концессия, охватывавшая бассейны рек Ялу и Тумыни и тянувшаяся на 800 километров вдоль китайско-корейской и русско-корейской границ от Корейского залива до Японского моря.

Влиятельная придворная группировка "безобразовцев" была заинтересована в том, чтобы обеспечить военно-политическое присутствие России в этой обширной зоне на постоянной основе. Именно "безобразовцы" противостояли требованиям Витте вывести русские войска из Маньчжурии и не придавать частному коммерческому проекту рискованный военно-стратегический характер. Эта же группировка, опираясь на поддержку царя, настояла в 1903 году на изменении курса русской политики на Дальнем Востоке, то есть на отказе от выполнения договора с китайцами о выводе русских сил из Маньчжурии и, наоборот, на ускоренном наращивании военного присутствия России на Тихом океане. "Русские самураи" (Николай II с Безобразовым) желали войны не меньше, чем японские.

В том, что будущая кампания станет победоносной, были уверены в Петербурге далеко не все, но решающее слово оставалось, естественно, за царем. Туристический вояж в Японию, который он совершил когда-то, будучи еще наследником престола, сыграл с ним злую шутку: Николай всерьез полагал, что прекрасно знает Восток. Мрачные прогнозы Сергея Витте, который построил КВЖД, основал Русско-Китайский банк, неоднократно вел переговоры с китайцами и японцами по территориальным, политическим и финансовым вопросам, царь принимать во внимание не желал.

Не встревожили Николая даже выводы, сделанные военным министром Алексеем Куропаткиным, который посетил Японию с официальным визитом летом 1903 года. Рекогносцировка, проведенная министром, показала, что противник вовсе не так слаб, как это представляется государю, а главное, что при любом исходе, даже самом удачном, война с Японией России невыгодна. Куропаткин не предлагал, как Витте, полностью уйти из Маньчжурии, но настаивал на том, что война гибельна, а следовательно, необходимо искать компромисс с Японией, США и европейскими державами, имеющими в регионе свои интересы.

Исторический парадокс: одному противнику войны с Японией — Куропаткину — придется уже год спустя воевать с японцами в качестве главнокомандующего, а другому — Витте — выпадет жребий бороться с японцами на дипломатическом фронте, добиваясь для России достойного мира. Между тем ни один из тех, кто толкал страну к войне, когда дошло до дела, не проявил ни талантов, ни желания бороться за национальные интересы.

Впрочем, и это в отечественной истории дело обычное.

После поражения в Русско-японской войне падение царизма стало лишь вопросом времени. Император по инерции еще устало правил, подданные по инерции еще устало подчинялись, но завод у часов заканчивался, куранты били все глуше и тоскливее. Резкая критика режима открыто звучала теперь из уст крупнейших политических деятелей страны. "Не Россию разбили японцы, — писал Витте, — не русскую армию, а наши порядки".

В военном плане людские и материальные потери оказались колоссальными. Учитывая ситуацию на Западе, их предстояло, несмотря на все внутриполитические неурядицы, срочно компенсировать, на что требовались новые и немалые расходы. Более того, кое-что в обозримом будущем компенсировать было просто невозможно. Морская мощь России оказалась подорвана так серьезно, что стране предстояло теперь надолго довольствоваться ролью лишь континентальной державы.

После поражения принципиально изменилась и геополитическая ситуация. Теперь реальная угроза нависла уже над исконно русскими дальневосточными землями. Сильный противник придвинулся непосредственно к границе, а значит, России предстояло в ближайшие сорок лет (вплоть до окончания Второй мировой войны) весь свой военный потенциал постоянно делить на две части, разрываясь между Западом и Востоком.

Поражение на Востоке ослабило Россию и в Европе, чем тут же воспользовалась Австрия, аннексировавшая Боснию и Герцеговину. Даже в новом тройственном союзе с Парижем и Лондоном русским предстояло играть роль далеко не равноправного партнера.

В плане экономическом ко всем непосредственным военным потерям следует приплюсовать невыгодный для России новый торговый договор с Германией и в целом подорванные государственные финансы. Весь труд Витте и Александра III по укреплению русской казны пошел прахом.

Не знаю, какую роль здесь сыграл фатум или рок, но вот последний российский император — наиважнейшую.

В отличие от Русско-японской войны, Первой мировой войны Николай II не желал и даже пытался ее предотвратить. Не получилось. После революции 1905 года, на фоне незавершенных реформ (крестьянской, начатой Столыпиным, и большой военной реформы, которая должна была закончиться в 1917 году) война была России противопоказана. Однако (и такое бывает) страну буквально затянуло во вселенское побоище историческим водоворотом. А вот дальше государь снова совершил ряд грубых ошибок, последней из которых стало решение лично возглавить армию. Если до этого военные неудачи напрямую с царем не связывались, а громоотводом служили другие люди, то теперь вся ответственность легла на его плечи, и каждая гневная молния метила в монарха. К тому же, как известно, военными талантами новый "верховный" не блистал. Так самодержавие потеряло последнюю точку опоры. Недаром, когда царь запросил по поводу своего отречения мнение командующих фронтами, они высказались "за". Армия, от генералов до последнего солдата, устала от своего "верховного" не меньше, чем от самой войны.

Учитывая те страсти, что когда-то бушевали вокруг русского трона, уход с исторической сцены династии прошел на удивление буднично, в бюрократическом порядке. Сначала подписали одну бумагу, чуть позже вторую. Что-то вроде канцелярской записи в амбарной книге: "Россию сдал", "Россию принял", подписи, дата. Сначала в пользу брата отрекся Николай, а затем тут же отрекся и Михаил.

Мария Федоровна, узнав об отречении, сначала пришла в ярость и отчаяние, но затем бросилась в Ставку утешать сына. Встретившись на перроне, они долго стояли на февральском ветру, обнявшись, а потом медленно ушли от посторонних взглядов в соседний сарай. О чем в последний раз в жизни говорили мать и сын, неизвестно, но позже Мария Федоровна записала в дневнике: "Ники был неслыханно спокоен и величествен в этом ужасно унизительном положении".

В это можно поверить. После отречения и вплоть до дня своей гибели Николай показал куда больше характера, чем за все царствование. Есть люди, не умеющие жить, но умеющие достойно умирать.

Так что не стоит зря спорить о том, какое имя для Николая II пристойнее: Кровавого или Мученика. Он заслужил оба.

В императорском семействе, а оно за триста лет изрядно разрослось, были люди разнообразные: истинные джентльмены и воры (один даже попался на краже фамильных бриллиантов), примерные мужья и любвеобильные гомосексуалисты, неисправимые трудоголики и патологические бездельники.

Среди них встречались толковые военные, грамотные моряки, даже талантливые историки и литераторы — отдадим должное хотя бы поэту, что скромно подписывался "К. Р.".

К концу XIX века в среде Романовых не оказалось лишь достойного государя, хотя именно в этом и заключался весь смысл существования династии.

У императорской фамилии, вероятно, имелся шанс выжить, потеснившись на российском политическом Олимпе: согласиться царствовать, но не править. Многие европейские монархии избрали этот путь. Романовы не захотели.

Часть IV. Душеприказчики двух империй От Александра Керенского до Михаила Горбачева

Коллективный преемник

Принято за аксиому, что XX век был к России немилосерден. Что и говорить: три революции, одна гражданская война, две мировые, десятки конфликтов с близкими и дальними соседями, гибель двух империй (петровской и советской).

За столетие русский человек испытал на себе столыпинскую реформу и ленинскую продразверстку, военный коммунизм и нэп, Госплан СССР и либерализацию цен, экспроприацию по-пролетарски и приватизацию по Чубайсу. Он узнал, что такое "керенки", карточная система, "золотой червонец" и "деревянный рубль". А под конец века, пережив дефолт, неожиданно обнаружил, что символом российского благополучия является US dollar.

Все это так. Двадцатый век действительно был к России немилосерден; многие из перегрузок, что выпали на долю ее граждан, оказались попросту несовместимы с жизнью. Однако и русские в этот период были немилосердны ко времени. Страна то безнадежно застревала в прошлом, выпадая из общего потока, то, наоборот, легкомысленно и дерзко нарушая законы бытия ("Время, вперед!"), силой прорывалась в будущее, безжалостно при этом насилуя себя и окружающее пространство.

За что и была наказана. Тот же недобрый XX век оказался куда терпимее к народам, что продвигались вперед, соизмеряя свой шаг с течением времени, не отставая от него, но и не пытаясь его обогнать. Их история оказалась скучнее русской, зато комфортнее.

Февральская революция 1917 года, которую пресса в эйфории тут же окрестила восьмым чудом света, большевики брезгливо обозвали буржуазной, а сами буржуа считали демократической, пришла для всех как-то вдруг.

Перемен в Петрограде с нетерпением и даже с азартом ждали, конечно, многие, однако нетерпение — враг хладнокровия, а потому сигнал штормового предупреждения над Российской империей вывешивался тогдашними политологами столько раз, сколько темнела невская вода у Зимнего дворца. Но тучи в царствование Николая II гуляли над страной постоянно, так что в конце концов в сознании большинства людей грядущая революция "позиционировалась" где-то между апокалипсисом и грезами о крупном выигрыше в лотерею: и то, и другое, и третье возможно, но стоит ли ждать этого события со дня на день?

Именно тогда гром и грянул. Великая империя, созданная Петром I, треснула и беспомощно завалилась набок, вся разом, словно и впрямь по Евразии пронесся чудовищной силы ураган. Между тем политическая погода на российских просторах в феврале ничем не отличалась от предыдущей январской или декабрьской погоды.

Государь был жалок, но для его подданных это новостью не являлось. В парламенте самозабвенно ругали правительство, но делали это депутаты со дня первого заседания самой первой Думы. На фронтах Первой мировой войны дела шли дурно, но надежда на скорый успех умерла еще в 1914 году. В тылу не хватало хлеба, но и эта напасть обрушилась на русских не в феврале. Раздражения у голодных обывателей довольно долго хватало лишь на манифестации, но не на государственный переворот. Возмущенные граждане толпились на улицах Петрограда, переругивались и даже порой дрались с полицией, но обычно разбегались при появлении казаков.

Императрица по поводу уличных беспорядков в столице (всего за неделю до отречения мужа) больше возмущалась, чем беспокоилась: "Это хулиганское движение, мальчишки и девчонки бегают и кричат, что у них нет хлеба, — просто для того, чтобы создать возбуждение". Видимо, ей не доложили, что среди "мальчишек и девчонок" в толпе все чаще стали мелькать серые солдатские шинели. Зато это заметили казаки и жандармы, поэтому желания конфликтовать с народом у них резко поубавилось. Власть осталась без охраны. В отличие от императрицы улица это почувствовала мгновенно. И двинулась к дворцам. Социальный инстинкт у голодной толпы работал безукоризненно.

Позже все оппозиционные политические силы, начиная с думских лидеров и кончая Советами рабочих депутатов, приписали себе множество революционных подвигов, якобы совершенных ими в февральские дни, но доверять этим героическим воспоминаниям нельзя. Доказательством революционных подвигов служат, как правило, не действия, а разнообразные декларации и постановления, в реальности не имевшие никаких серьезных последствий. Ни одна из российских партий на тот момент не обладала ни силами, ни рычагами для того, чтобы реализовать свои планы, даже если они и существовали.

На самом деле хроника Февраля хаотична, а у главных персонажей нет имен. Историю в те дни творил аноним, а не политические партии. Истеричный выкрик из толпы вершил не только судьбы жандармов и офицеров — растерзанные тела в мундирах несколько дней неубранными, как и мусор, валялись на улицах столицы, — но и будущее всей страны. То укрупняясь, то, наоборот, разделяясь на части, толпа металась по Петрограду, перебиралась от Думы к казармам, от казарм к винному складу, от винного склада к центру города, поближе к магазинам и частным квартирам — их в те дни было сожжено и разграблено без счета.

В первые дни всеобщей эйфории "эксцессы" мало смущали даже рафинированных интеллигентов. Писатель Мережковский, вдыхая запах свободы, смешанный с дымом пожарищ и незахороненных трупов, назвал Февральскую революцию "благоуханной". Зинаида Гиппиус утверждала: "Печать Богоприсутствия на всех лицах", а либеральная пресса писала об "изумительной культурности народного восстания".

Видимо, прав был лидер правых эсеров Питирим Сорокин (впоследствии профессор социологии Гарвардского университета), заметивший как-то, что в революционную эпоху в человеке просыпается не только зверь, но и дурак.

У солдат, высыпавших из казарм на улицы, как и у остальной толпы, не было ни лидеров, ни четкой цели. Рабочие агитаторы в казармы тогда проникали легко, но какой-либо конкретной программы действий человеку с ружьем и они не предлагали, поскольку рекомендации Советов, срочно созданных по аналогии с революцией 1905 года, были туманны.

Всеобщая растерянность "масс" объяснялась тем, что вожди всех крупнейших левых партий находились тогда в эмиграции, а без них дело не клеилось. Пропаганда рабочих Советов, лишенная подсказки со стороны авторитетных лидеров, в февральские дни крутилась вокруг очевидного, эхом вторя улице: война надоела, а хлеба нет. Это неплохой лозунг для бунта, но никак не для революции.

Приказ № 1 Петроградского совета рабочих и солдатских депутатов, где речь шла о создании солдатских комитетов во всех ротах, батальонах и полках (они были обязаны взять под контроль все имеющееся в подразделениях оружие), появился вслед за решением Временного комитета Государственной думы взять власть в свои руки. То есть после того, как революция совершилась. Не Советы подготовили Февраль, а наоборот, Февраль реанимировал Советы.

В отличие от будущего Октября, где легко обнаружить вожаков и "руководящую роль партии" (большевики), Февраль состоялся сам собой. Не политики управляли ситуацией, а ситуация на аркане тащила за собой их всех: монархистов, либералов, анархистов, большевиков и меньшевиков. Как верно заметил Лев Троцкий,

…в феврале никто заранее не намечал путей переворота; никто не голосовал по заводам и казармам вопроса о революции; никто сверху не призывал к восстанию. Накоплявшееся в течение годов возмущение прорвалось наружу, в значительной степени неожиданно для самой массы.

Кому брать упавшую с неба власть и "разруливать" сложнейшую ситуацию, сложившуюся на улице, решали две растерянные кучки людей в соседних комнатах Таврического дворца: в одном кабинете, схватившись за головы, сидела группа думских депутатов, в другом кабинете, точно так же схватившись за головы, обосновались социалисты. Иногда представители двух кабинетов встречались для переговоров в коридоре. История описывает, например, такой удивительный диалог. Бывший глава Думы Родзянко говорит социалистам Чхеидзе и Суханову: "Власть у вас, вы можете нас всех арестовать". На что левые, помявшись, отвечают: "Возьмите власть, но только не арестовывайте нас за пропаганду".

В конце концов смелее оказались думцы. Вышедший в коридор Милюков заявил, что они решились и берут власть в свои руки. В соседней комнате, узнав об этом заявлении, с облегчением подумали: ну и слава богу! Член Исполкома Суханов (он же Гиммер) откровенно написал о той радости, что испытал, сбросив груз ответственности со своих социалистических плеч:

Я почувствовал, что корабль революции, бросаемый в эти часы шквалом по полному произволу стихий, поставил паруса, приобрел устойчивость, закономерность в движениях среди страшной бури и качки.

Прозевал переворот даже самый профессиональный из революционеров Владимир Ильич Ульянов (Ленин). В швейцарской эмиграции, разуверившись в скорых перспективах смены строя у себя дома, в самый ее канун будущий создатель советского государства от отчаяния затеял безнадежную интригу: попытался вооружить и склонить к бунту тамошних добродушных сыроваров и часовщиков.

Судить Ленина за февральский "зевок" не стоит. Россия — страна коварная, вроде верблюда, о котором писал в своем "Алхимике" Пауло Коэльо:

У верблюдов коварный нрав: они шагают и шагают без устали. А потом вдруг опускаются на колени и умирают.

Так и две империи, петровская и советская, сначала долго шагали, преодолевая непреодолимое, а потом опустились на колени и умерли. Закономерно и неожиданно. Как здесь предугадать?

Исследователи не раз пытались расставить февральские события по полочкам, словно наводя порядок в растерзанной после налета квартире. Задним числом аналитики старались упорядочить революционный хаос, упирая, в зависимости от своих идейных воззрений, на те или иные закономерности. В ряде случаев вышло даже любопытно. Беда лишь в том, что всякий раз в результате подобной генеральной приборки возникала все же не совсем "та квартира". Если бы после таких посетителей на место событий прибыл следователь, то он не смог бы воссоздать картину происшедшего: отпечатки оказались стертыми, а многие из поднятых с пола предметов угодили не на те полки.

Едва ли не первым таким посетителем, стремительно ворвавшимся в только что разгромленную революцией российскую квартиру, оказался марксист Ленин. В его работе "Письма издалека", а это март 1917 года, изложены причины, по которым случившуюся революцию никак нельзя считать чудом ("Чудес в природе и в истории не бывает", — утверждает Ленин). Напротив, Февраль для Ленина — явление исключительно закономерное, нечто вроде спектакля, разыгранного строго по сценарию:

Эта восьмидневная революция была, если позволительно так метафорически выразиться, "разыграна" точно после десятка главных и второстепенных репетиций; "актеры" знали друг друга, свои роли, свои места, свою обстановку вдоль и поперек, насквозь, до всякого сколько-нибудь значительного оттенка политических направлений и приемов действия.

Еще в январе Ленин писал, что "мы, старики, не доживем до грядущей революции", а теперь, в марте, объяснял, как "замечательно дружно слились" в единое целое все необходимые для переворота условия. Ленинская статья — неплохой пример для демонстрации того, как создаются исторические мифы.

Лев Троцкий, на мой взгляд, поступил честнее, дав Февралю психологическую характеристику, с которой нужно разбираться, изучая не марксизм — марксизму здесь смерть, — а классиков русской литературы:

…февральская Россия, лениво-революционная, еще полуобломовская, республикански-маниловская и ох какая (в одной части) простоватая! и ах какая (в другой части) жуликоватая!..

И Троцкий прав: люди из толпы — обыватели Обломов и Манилов — сыграли в феврале 1917 года, первый спросонья, а второй в идиотическом восторге, не меньшую роль, чем агитаторы-социалисты. Наконец, никто в полной мере не изучил ту роль, что сыграли в русской революции не солдаты-окопники, а солдаты маршевых рот, сосредоточенные в столице, не желавшие отправки на фронт, а потому готовые (простовато-жуликовато) бузить под любым предлогом. Не было лучше бульона для организации беспорядков.

Что же касается ленинских рассуждений о "замечательной отрепетированности" февральских событий, то этот тезис убедительно опровергает Солженицын в своем "Красном колесе". Достаточно вспомнить, например, документальный рассказ о том, в какую нелепую ситуацию попала приехавшая к царю за отречением делегация Думы. Пока государь взял перерыв на размышление, делегатам вдруг пришло в голову,

…что ведь должны бы существовать какие-то специальные законы престолонаследия и не худо бы с ними справиться. Граф Нарышкин, до сих пор ведший запись беседы, сходил и принес из канцелярии нужный том законов Российской империи. Листали, искали… Не находили. Не находили видов отречения, но и самого раздела об отречении вообще тоже не находили. Двадцать лет боролись, желая ограничить или убрать царя, — никто не задумался о законе, вот штука.

Подобных нелепостей в февральской хронике не счесть. Так что какой из трех компонентов (закономерность, случайность или актерский состав) доминировал в том революционном спектакле, не ясно и сегодня.

Страсть аналитиков все схематизировать по-своему даже полезна. Это что-то вроде соломинки посреди бурных исторических вод: надо же хоть за что-то ухватиться, чтобы оглядеться по сторонам. Следует только каждый раз честно напоминать читателю, что любая историческая схема — это всего лишь авторская версия. "Вечно живое учение" Маркса и Ленина — одна из таких версий. Не более того.

Это замечание, естественно, касается и таких клише, как "Февральская буржуазно-демократическая революция" и "Великая октябрьская социалистическая революция". В этих привычных для советского периода определениях сомнению, и не без оснований, можно подвергнуть чуть ли не каждое слово.

Что до Февраля, то теоретически возможно, что эта революция, будь она доведена до конца, действительно стала бы буржуазной. Однако в реальности этого не произошло. В период между февралем и октябрем для русского капитализма было сделано крайне мало. Хотя бы потому, что власть после Февраля в свои руки взяли не фабриканты и банкиры, а "господа-товарищи" некто и никто, к тому же ненадолго и чуть-чуть.

Такие же крохи Февраль дал и народу; во всяком случае, того, что демос жаждал в ту пору превыше всего, а именно мира, хлеба и земли, он так и не получил. Так что и здесь приходится говорить лишь о "потенциально демократической" революции.

В действительности февральские события привели к свержению царизма, царских порядков и царской цензуры, что само по себе уже немало, поэтому Февраль имеет законное право гордо именоваться антимонархической революцией, но при чем тут буржуа и демос?

О каких серьезных и долговременных реформах могла идти речь, если в стране тогда царило как минимум "троевластие"? Помимо Временного правительства и Советов рабочих депутатов, о которых обычно вспоминают, в провинции существовала и еще одна влиятельная власть — так называемые Комитеты общественного спасения, возникшие по большей части на развалинах земства. Комитеты получили свое название по аналогии с органом власти времен Великой французской революции.

Иначе говоря, на смену самодержавию пришел не очень уверенный в себе многоголовый коллективный преемник. Причем каждая из голов имела свое мнение о счастливом будущем России.

"Безумное чаепитие" по-русски

По политическому составу первое демократическое русское правительство, будучи временным, по справедливости отражало соотношение сил в последней Думе: четыре кадета, два октябриста, по одному центристу, прогрессисту, беспартийному и трудовику. В силу ряда кризисов состав правительства постепенно менялся, кабинет стал коалиционным и более левым. Первым премьером кабинета был председатель Всероссийского земского союза князь Георгий Львов, а последним — социалист-революционер (эсер) Александр Керенский. Он-то и стал в конце концов самым узнаваемым лицом "временных".

Пламенный оратор и любимец демократически настроенных дам Александр Керенский происходил из того же Симбирска, что и Ленин, а его отец был директором гимназии, где учились дети Ульяновых. Если бы Вова Ульянов и Саша Керенский в детстве еще и дружили, это было бы уже совсем анекдотично, однако из-за разницы в возрасте — одиннадцать лет — они все же играли в разные игрушки.

Еще до революции Керенский стал известен образованной публике сначала как толковый юрист левых взглядов, а затем и как один из самых язвительных ораторов в Думе, при каждом удобном случае горячо обличавший царизм. Мало кто знал о другом эпизоде в его жизни: в свое время Керенский просился даже в террористы, но его просьбу отклонил сам Азеф — знаменитый руководитель террористической организации эсеров и одновременно агент царской охранки. Какое из "ведомств" высказало тогда недоверие кандидату, не ясно, но в любом случае отказ спас его от ранней гибели или тюрьмы.

Иначе говоря, Александр Керенский не был для русской революции человеком случайным, как считают до сих пор многие. Хватало ему и характера, просто для него, как и для чрезмерно мягкого князя Львова, груз оказался неподъемным.

Имелись у Керенского и очевидные минусы, которые внимательными наблюдателями были тут же зафиксированы. Многим современникам премьер запомнился как человек позы, и такая слабость за ним действительно водилась. Социалист Николай Суханов, автор "Записок о революции", подмечает:

У этого бурно-пламенного импрессиониста, лидера одной, открытой, партии (трудовиков) и деятельного члена другой, подпольной (эсеров), — вместо политической системы было лишь умонастроение, колеблемое в значительных пределах политическим ветром и притягательно-отталкивающими силами других общественных групп.

К тому же глава кабинета не столько решал проблемы, сколько старался удержаться у власти. Сегодня его назвали бы специалистом по политическому серфингу. Какое-то время, мастерски маневрируя, он был своим и среди членов Исполкома Советов, и в правительстве, что, конечно, требовало воли и гибкости ума. Вместе с тем умение скользить по революционной волне никак не могло подменить способность управлять ею, так что вопрос заключался лишь в одном: как долго Керенский удержится на доске.

Свою первую программу Временное правительство изложило в декларации, которая была обнародована 3 марта. Основные ее положения таковы: свобода слова, печати, собраний, стачек, профессиональных союзов, амнистия по политическим и религиозным делам, отмена сословий, вероисповедальных и национальных ограничений, замена полиции народной милицией, выборы в органы местного самоуправления, гражданские права солдатам. Решение главных для России вопросов — о политическом строе, об аграрной реформе, о самоопределении народов, о войне и мире — откладывалось до созыва Учредительного собрания.

Вопреки нападкам большевистских агитаторов, на самом деле классических буржуев-толстосумов в февральском правительстве было так же мало, как позже классических пролетариев-молотобойцев в октябрьском.

За время своего кратковременного правления "министры-капиталисты" свои личные сбережения, судя по всему, также пополнили не сильно. Министр путей сообщения Временного правительства, талантливый инженер Юренев впоследствии, находясь в эмиграции во Франции, несмотря на отличное знание французского, долго оставался безработным. Наконец, купив на последние деньги стиральную машину, выживал с женой и тещей, стирая чужое грязное белье, причем сам разносил заказы пешком по одному из парижских пригородов.

Даже настоящие капиталисты из Временного правительства мало напоминали карикатурный образ, нарисованный левой прессой. Достаточно назвать заместителя премьера Коновалова, происходившего из старинной купеческой семьи, уже к середине XVIII века владевшей текстильными фабриками в Костромской губернии. Коновалов был не только фабрикантом, но и "спецом" — получил высшее техническое образование за границей в Мюльхаузене, текстильном центре Эльзаса. Будучи блестящим пианистом, он мог бы сделать удачную музыкальную карьеру и лишь в силу долга занимался семейным делом. Сильно, впрочем, видоизменив традиционный бизнес, поскольку следовал передовым английским образцам.

"Капиталист-пианист" установил на своих предприятиях девятичасовой рабочий день, что до революции было редкостью, построил для своих текстильщиков библиотеки, школу. Для женщин организовал училище сестер милосердия, которые работали в им же созданной больнице. Наконец, финансировал строительство небольших индивидуальных домов для рабочих, куда и переселял их из бараков за символическую плату.

Почерк интеллигента, чуть ли не толстовца или лавровца, стыдящегося, что живет лучше других, очевиден.

Кумир русской интеллигенции, идеолог народников Петр Лавров поучал своих последователей:

Каждое удобство жизни, которым я пользуюсь, каждая мысль, которую я имел досуг приобрести или выработать, куплена кровью, страданиями или трудом миллионов… Зло надо исправить насколько можно… Зло надо зажить. Я сниму с себя ответственность за кровавую цену своего развития, если употреблю это самое развитие на то, чтобы уменьшить зло в настоящем и будущем.

Вот фабрикант и "заживал" унаследованное им зло. Только не надо путать: Коновалов типичен не для русского капитализма, который тогда лишь начинал приобретать цивилизованные очертания, а для первого демократического правительства России. Коновалов стал вице-премьером Временного правительства не потому, что унаследовал от предков заводы, а потому что был либералом, фабрикантом-интеллигентом.

Свергнув царизм и подарив людям долгожданную свободу шествовать (куда угодно), митинговать (сколько вздумается) и говорить все, что накипело еще с допетровских времен, революция должна была теперь как можно быстрее приступить к выполнению других, не менее важных для страны задач. Предстояло решить ключевые вопросы: о власти и конституции, о войне и мире, о земле и хлебе. Но победившая самодержавие оппозиция — случайные попутчики — не имела здесь единого мнения: следовательно, борьба только начиналась.

Единственное, что подразумевалось вчерашней оппозицией как нечто разумное и компромиссное, это передать решение всех основных проблем страны Учредительному собранию. Идея выглядела демократически непорочной, но слишком хрупкой. Для успеха предприятия нужно было впервые в истории России, да еще в срочном порядке, организовать в стране подлинно свободные выборы. Учитывая, что государство воюет, часть его территории оккупирована противником, народ никогда в жизни не участвовал в голосовании, взбудоражен революцией, голоден да еще и вооружен, предстоящие выборы по своей трудности были сравнимы со всеми подвигами Геракла вместе взятыми.

Впрочем, даже успех столь грандиозной работы не гарантировал гражданского мира, он лишь давал стране шанс на цивилизованный выход из кризиса. Чтобы демократия в России выжила, требовалось много больше, и прежде всего — заставить всех уважать решения Учредительного собрания. Между тем о том, что в защите нуждается само Собрание, мало кто думал.

Как-то само собой подразумевалось, что против авторитета столь представительного демократического форума не посмеет выступить никто. Эту наивную мысль, родившуюся в головах либеральной интеллигенции задолго до революции, позже никто так и не подкорректировал, несмотря на нарастающий максимализм масс и вызывающе неджентльменское поведение большевиков. Как высокопарно, но не очень мудро высказался однажды Александр Керенский, "народ, в три дня сбросивший династию, правившую 300 лет, может ничего не опасаться!".

Правда, и додумать что-либо до конца Временному правительству было уже сложно. С первого и до последнего дня своего существования заседания Временного правительства напоминали безумное чаепитие из "Алисы в Стране чудес". Имея в своем составе немало талантливых людей, единой командой Временное правительство так и не стало. Страстные министерские монологи ("Впервые Россия становится вровень с передо-аыми странами Европы!") в диалог, а тем более в серьезный разговор о деле обычно не складывались.

К тому же параллельно с основной работой правительству приходилось поначалу принимать бесконечное число делегаций от восторженных (или встревоженных) обывателей, воинских частей, партий, адвокатских контор, биржевиков, профсоюзов, газет и женских клубов. В февральские дни о своих правах и гражданской позиции заговорил даже немой. Официанты, швейцары, молочницы, часовщики, рассыльные — все те, кого еще вчера никто в обществе не замечал, стремительно группировались. Они создавали ассоциации, вырабатывали позиции, голосовали, а затем стремились донести свои взгляды до кабинета министров. Эти демократически настроенные, но не в меру экзальтированные граждане беспрерывно проникали в зал заседаний правительства, громогласно требовали слова, меняли повестку дня, вставляя туда собственные вопросы, да еще увозили с собой то одного, то другого министра на митинг или доверительную приватную беседу.

Все это было бы замечательно, поскольку именно на такой почве и вырастает гражданское общество, но вот беда: в полном составе и в нормальной обстановке правительство не заседало, кажется, никогда. В то время как один министр, вернувшись с улицы, с воодушевлением произносил очередную пламенную речь, другой уже спал, а третий, полусонный, переходя с места на место, жевал бутерброд. В результате часы Временного правительства, как и в безумном чаепитии в "Алисе", по сравнению с реальным временем постоянно отстава ли на два дня. В революционные периоды это, конечно, катастрофа.

Крайне слабой фигурой оказался и первый глава Временного правительства, мягкий и безобидный князь Георгий Львов. Бывший лидер Земского союза умел работать много и плодотворно, но лишь в условиях порядка, а не тотального хаоса. Князь, как ему казалось, даже знал, что надо делать, чтобы покончить с проблемой. Однажды он заметил: "Чтобы в России навести порядок, достаточно расстрелять одну демонстрацию", но вот отдать подобное распоряжение не мои не позволяли ни характер, ни вера, ни воспитание. Природная мягкость мешала навести порядок даже в собственном кабинете министров. Многие считали премьера бесхребетным, язвительно называя председателя правительства "шляпой".

Какое-то время думцам, сумевшим первыми подхватить упавшую власть, помогали точно такая же дезорганизация, растерянность и даже умеренность Советов рабочих депутатов. Главным пунктом первого обращения Петроградского совета к населению значилось:

Все вместе, общими силами будем бороться за полное устранение старого правительства и созыв Учредительного собрания, избранного на основе всеобщего, равного, прямого и тайного избирательного права.

Под этим вполне благонамеренным призывом могли бы подписаться и все министры Временного правительства.

Полную благонамеренность в первые дни после восстания проявляли даже большевики. Когда 1 марта 1917 года Исполнительный комитет Петроградского совета обсуждал условия передачи власти Временному правительству, против самого факта передачи власти "буржуям" не выступил ни один из 39 членов Исполкома, в том числе и 11 большевиков. Хотя сред и них были, например, известные Шляпников и Молотов.

Ленин, уже предвидя это "преступное непротивленчество и соглашательство" своих товарищей, слал из Швейцарии отчаянные телеграммы:

Наша тактика: полное недоверие, никакой поддержки новому правительству… вооружение пролетариата — единственная гарантия… никакого сближения с другими партиями.

Как пишет в своих мемуарах Александр Керенский, в 1917 году "…никто, конечно же, представить себе не мог ту форму политического садизма, в которую переродится большевистская диктатура…".

Между тем старое правило: противника надо знать, иначе проиграешь — в полной мере работало и в данном случае. Даже наиболее подготовленные из российских политиков, вроде такого крупного историка, как Павел Милюков, словно забыли, что наиболее радикальные силы в России уже давно и окончательно, еще со времен декабриста Пестеля, решили для себя вопрос о целях и средствах в революционной борьбе.

Противники большевиков либо невнимательно читали Маркса и Ленина, либо, глядя в книги, не верили своим глазам, ибо там задолго до 1917 года со всей определенностью "во имя справедливости, равенства, братства и счастья всего человечества, во имя мировой революции" был уже вынесен смертный приговор русской демократии.

Вскоре на Финляндский вокзал Санкт-Петербурга в пломбированном вагоне прибыл и сам "вождь мирового пролетариата".

Прозевав сначала революцию 1905 года, а затем и Февраль, Ленин готов был теперь перевернуть свою партию, Россию и весь мир, чтобы добиться того, о чем мечтал с детства.

Приехал настоящий преемник. Период очередного междуцарствия в России закончился. Эстафетная палочка самовластия снова попала в твердые руки.

Россия переодевается. Пролетарская кепка вместо буржуазного котелка

Судя по мемуарам, прибытие вождя мирового пролетариата на Финляндский вокзал запомнилось следующими яркими моментами.

Во-первых, головокружительным заявлением Ленина о том, что "заря всемирной социалистической революции уже занялась" ("в Германии все кипит", и "недалек тот час, когда по призыву нашего товарища Карла Либкнехта народы обратят оружие против своих эксплуататоров"). Более того, встречавшая большевистского вождя публика вместе с броневиком, на который забрался оратор, как выяснилось, и есть "передовой отряд всемирной пролетарской армии"!

Во-вторых, мероприятие очень оживил респектабельный котелок, которым пассажир из пломбированного вагона, приветствуя массы, энергично размахивал, пока какой-то специалист по пиар-технологиям из большевистского ЦК не догадался заменить столь неуместный в толпе рабочих, солдат и матросов буржуазный головной убор на скромную пролетарскую кепку. С этой чужой кепкой Ленин и шагнул в мировую историю.

Согласно советской версии, "передовой отряд всемирной пролетарской армии" приветствовал вождя дружными криками радости и одобрения. Мемуары говорят об ином. Основную часть слушателей составляли отнюдь не большевики, а простые солдаты, рекрутированные агитаторами. Как замечает один из очевидцев, собрать толпу было не трудно: прогуляться в город солдату казалось куда веселее, чем сидеть без дела в казарме.

Что же касается речей пассажира из пломбированного вагона, проникнутых пораженческим духом, то понравились они далеко не всем. Не раз из толпы — а Ленин в день приезда выступал неоднократно — раздавались выкрики, что рыжего оратора следует, пожалуй, и "на штыки поднять".

Более подготовленная публика, социалисты, реагировала на речи Ленина не менее эмоционально. Член Исполкома Советов Николай Суханов так комментирует первое выступление Ильича:

…это не был отклик на весь "контекст" русской революции, как он воспринимался всеми… ее свидетелями и участниками. Весь "контекст" нашей революции… говорил Ленину про Фому, а он прямо из окна своего запломбированного вагона, никого не спросясь, никого не слушая, ляпнул про Ерему.

Или, если быть абсолютно точным, "контекст" революции говорил про национальные интересы, а прибывший из-за границы пассажир "ляпнул" про Карла Либкнехта, Германию и европейский пролетариат.

Иначе говоря, Ленин и Россия, встретившись после долгой разлуки, друг друга поначалу не признали.

Настороженность социалистов и даже самих большевиков по отношению к обновленному Ленину объяснялась просто. Большинство русских революционеров учились у Маркса, Энгельса и западных социалистов, а потому революционная схема и, соответственно, последовательность революционных шагов выглядела для всех примерно одинаково. Сначала в стране осуществляется буржуазно-демократическая революция, а уже затем, используя демократические свободы, по мере развития капитализма и роста пролетариата, начинается борьба за социалистические преобразования. Крестьянская среда, а она в те времена в России была куда шире пролетарской, по мнению большинства социалистов, считалась инертной, ненадежной, если не предательской по отношению к идеям социализма. И чтобы изменить ситуацию, требовалось время.

Именно поэтому Георгий Плеханов, который знал о марксизме все, что только может знать глубоко образованный социалист, первую ленинскую речь после возвращения из эмиграции назвал "бредовой". Капитализм должен был перемолоть крестьянское зерно в пролетарскую муку, из которой и можно будет в будущем испечь социалистическую булку. Так формулировал мысль Плеханов. Так завещали Маркс и Энгельс. (Об опасности забегать вперед в революционном вопросе Фридрих Энгельс писал, например, в "Крестьянской войне в Германии" и в своем послании к Вейдемейеру.)

Именно поэтому Советы и проявляли столько терпимости в отношении Временного правительства и тех немногих министров-капиталистов, что оставались там к октябрю 1917 года. Русские социалистические партии готовились не к вооруженной борьбе за власть, а к будущим парламентским схваткам между собой в Учредительном собрании.

Первое столкновение с большевиками-"соглашателями" получилось заочным и закончилось не в пользу вождя. Газета "Правда", с марта оказавшаяся под влиянием Каменева и Сталина (они вернулись из ссылки быстрее, чем Ленин из эмиграции), занимала умеренную позицию. А потому первые ленинские статьи, поступившие в редакцию из-за рубежа, где речь шла о необходимости вооружаться и делать социалистическую революцию немедленно, показались газетному руководству утопическими. Сталин, не обладавший в то время большим теоретическим багажом, ориентировался на каменевские воззрения, а воззрения Каменева в тот период оказались куда ближе к Плеханову, чем к Ленину. Лишь по приезде Ленина Сталин начал дрейфовать в сторону вождя, ориентируясь не столько на теорию, сколько на расклад сил в руководстве партии.

Ленинский "утопизм" объяснялся в редакции "Правды" длительной оторванностью вождя от родины. Самое первое из полученных "Писем издалека" вышло с существенными купюрами. Второе отправили в редакционный архив. Остальные письма, судя по всему, до газеты не дошли, однако можно предположить, что Каменев не пропустил бы и их.

Если Каменев, как и многие другие лидеры большевизма, увидел в Ленине после долгой разлуки отчаянного утописта, оторвавшегося от родных корней, то Ильич, наоборот, нашел своих старых друзей замшелыми провинциалами, слишком много времени проведшими в ссылке далеко от Европы. А только там, считал Ленин, и бьет из земли ключ свежей марксистской мысли. С точки зрения вождя, "старые большевики" прозевали в феврале возможность взять власть в свои руки и сразу же двинуть вперед дело пролетарской социалистической революции. Он привез им из-за границы самые новые идеи и рецепты. Правда, это был уже не классический марксизм, а марксизм-ленинизм.

В одно мгновенье ставки в политической игре были повышены многократно. Речь шла уже не о буржуазнодемократическом правительстве под контролем социал-демократии, а о грандиозном социальном взрыве, который потрясет всех и станет прологом мировой социалистической революции.

Более подробно, уже не в митинговом стиле, а в виде тезисов, Ленин изложил свою позицию в апреле, особо подчеркнув, что ситуация для переворота самая благоприятная, какая только может быть: "Россия сейчас самая свободная страна в мире из всех воюющих стран", страна, где "отсутствует насилие над массами". То есть предлагалось делать вторую революцию подряд за три месяца в "самой свободной стране мира".

Никаких конкретных созидательных задам не ставилось, предлагалось лишь в принципе рассмотреть вопрос о "государстве-коммуне", прообразом которого должна стать Парижская коммуна. Вот и весь чертеж будущей России. Задачи на обозримое будущее были совершенно иными: переворот, удержание власти, участие в мировой революции, создание нового боевого Интернационала и параллельно слом старой буржуазной машины.

Безоговорочно и сразу принять столь резкую перемену курса оказались способны далеко не все большевики. Кстати, даже в "Правде" "Апрельские тезисы" Ленина были опубликованы лишь как его частное мнение. Редакция от вождя открыто отмежевалась. Газета писала:

Что касается общей схемы т. Ленина, то она представляется нам неприемлемой, поскольку она исходит из признания буржуазно-демократической революции законченной и рассчитывает на немедленное перерождение этой революции в революцию социалистическую.

Подробно о развернувшейся после возвращения Ленина борьбе среди большевиков написал в своей "Истории русской революции" Троцкий. Особых передержек там нет. Это куда более честное повествование о подготовке и ходе Октябрьского переворота, чем все многочисленные труды на ту же тему, выпущенные в период от "генсека" Сталина до "генсека" Горбачева. Другое дело, что перипетии этой борьбы описаны автором не без цинизма, вообще свойственного Троцкому.

На Апрельской конференции Ленин попытался перевести партию из состояния революционно "бессознательного" в революционно "сознательное", но получил отпор.

Дискуссия развернулась нешуточная. Феликс Дзержинский, будущий создатель ВЧК, намекая на оторванность Ленина от реальной России, потребовал от лица "многих", которые "не согласны принципиально с тезисами докладчика", выслушать содоклад "от товарищей, которые пережили революцию практически". Будущий "всесоюзный староста" (председатель Президиума Верховного Совета СССР) Михаил Калинин возмущался: "…удивляюсь заявлению тов. Ленина о том, что старые большевики стали помехой в настоящий момент". А будущий первый председатель ВЦИК Лев Каменев снова и снова объяснял Ленину, как способному, но прогулявшему важнейшие уроки ученику, какие объективные условия (строго по Марксу) мешают немедленной реализации пролетарской революции в России. Против Ленина был и будущий "герой Гражданской войны" Михаил Фрунзе.

Согласно некоторым мемуарам, в партийных кулуарах тогда и вовсе говорилось о вожде непотребное, вроде того что Ленин в эмиграции просто обезумел и толкает партию к гибели. Член ЦК Шляпников, вспоминая о тех временах, признавал, что среди большевиков началась "смута великая".

"Апрельские тезисы" пробивали себе дорогу с огромным трудом, о чем свидетельствуют, в частности, итоги голосования по ним в Петроградском комитете: тринадцать членов комитета против, один воздержался и лишь двое — за. Та же самая картина и в руководстве других партийных организаций, особенно в провинции.

Провалом завершилась попытка Ленина заставить партию принять решение о восстании в сентябре во время работы Всероссийского демократического совещания, созванного по инициативе руководства Советов. Фракция большевиков была там весьма представительной — более ста делегатов, что фактически делало совещание своеобразным съездом партии.

Этот съезд и должен был, по мысли Ленина (сам он находился на нелегальном положении), принять решение о немедленном перевороте. В своем письме к участникам совещания Ленин настаивал:

…мы должны всю нашу фракцию двинуть на заводы и в казармы… мы… должны организовать штаб повстанческих отрядов, распределить силы, двинуть верные полки на самые важные пункты, окружить Александринку (Александринский театр, где заседало Демократическое совещание. — Я. Р.), занять Петропавловку, арестовать Генеральный штаб и правительство, послать к юнкерам и к дикой дивизии такие отряды, которые способны погибнуть, но не дать неприятелю двинуться к центрам города: мы должны мобилизовать вооруженных рабочих, призвать их к отчаянному последнему бою, занять сразу телеграф и телефон, поместить наш штаб восстания у центральной телефонной станции, связать с ним по телефону все заводы, все полки, все пункты вооруженной борьбы и т. д.

Большинством фракции (съезда) идея вождя была категорически отвергнута. Бухарин позже вспоминал:

Мы все ахнули… Может быть, это был единственный случай в истории нашей партии, когда ЦК единогласно постановил сжечь письмо Ленина.

К счастью, один из нескольких экземпляров письма сожжен все-таки не был и дошел до наших дней как свидетельство того, что Ленин готов был к разгону всех демократических сил в стране уже в сентябре.

Лишь постепенно, опираясь на партийные низы, убеждая, а нередко и беспардонно интригуя, Ленин сумел перетянуть на свою сторону ядро ЦК. Официальное оформление вопроса о свержении Временного правительства состоялось 10 октября на заседании ЦК. Из 21 члена Центрального комитета присутствовало только 12 человек, но главное, там был Ленин, прибывший на важнейшее в его жизни заседание в парике, очках и без бороды.

За восстание из 12 членов ЦК проголосовало десять, то есть меньшинство от всего состава Центрального комитета партии большевиков. Не менее красноречива и аргументация, которая подвигла "десятку" на столь важный, поистине исторический шаг:

ЦК признает, что как международное положение русской революции (восстание во флоте в Германии как крайнее проявление нарастания во всей Европе всемирной социалистической революции, затем угроза мира империалистов с целью удушения революции в России), так и военное положение (несомненное решение русской буржуазии и Керенского с Ко сдать Питер немцам)… — все это в связи с крестьянским восстанием и с поворотом народного доверия к нашей партии (выборы в Москве), наконец, явное подготовление второй корниловщины… — все это ставит на очередь дня вооруженное восстание.

Троцкий, комментируя этот текст, подготовленный лично Лениным (написан огрызком карандаша на листке из детской тетрадки в клеточку), все называет своими именами:

Замечателен как для оценки момента, так и для характеристики автора самый порядок перечисления условий восстания: на первом месте — назревание мировой революции; восстание в России рассматривается лишь как звено общей цепи. Это неизменная… позиция Ленина, его большая посылка: иначе он не мог.

Другими словами, главным аргументом в пользу Октября для Ленина являлись отнюдь не национальные интересы России.

Важно и то, что практически все указанные в решении ЦК доводы не выдерживают критики. "Мир империалистов", о котором пишет Ленин, на тот момент (10 октября 1917 года) об "удушении революции" в России и восстановлении царизма, естественно, и не думал. Американцы, англичане, французы и итальянцы хотели от русских только одного — чтобы они воевали, а немцы, австрийцы и турки мечтали о сепаратном мире с русскими.

"Несомненное решение русской буржуазии и Керенского сдать Питер немцам" — точно такой же блеф, как и то, что сам Ленин являлся германским шпионом. Вообще тема службы императору Вильгельму была в те дни дежурным политическим блюдом. Мятежный генерал Корнилов тоже утверждал, что "Временное правительство под давлением большевистского большинства Советов действует в полном соответствии с планами германского Генерального штаба".

Не существовало в тот момент и "явного подготовления второй корниловщины" — хотя бы уже потому, что офицерство и генералитет были еще дезорганизованы после провала первого мятежа. Заговором занимался как раз Ленин. Как цинично заметил Троцкий, "нападающая сторона почти всегда заинтересована в том, чтобы выглядеть обороняющейся".

Волнения на германском флоте, вызванные недовольством моряков качеством питания, безмерной скукой (корабль, где началась буза, почти год стоял на приколе и не воевал), а также неоправданно, с точки зрения матросов, строгой дисциплиной, только в горячке можно было расценить "как крайнее проявление нарастания во всей Европе всемирной социалистической революции". Немецким матросам куда больше хотелось сосисок с капустой, пива, увольнений на берег и женщин, чем мировой революции.

Крестьянские волнения, о которых мимоходом упоминается в резолюции, — явление для царской, да и для демократической России чуть ли не постоянное, и выставлять этот факт в качестве предлога для немедленного государственного переворота по меньшей мере странно.

Правда в резолюции лишь одна: это успех большевиков на выборах в Москве. Итоги голосования говорили о том, что симпатии городских низов действительно качнулись в сторону большевиков. Это движение в массах и почувствовал Ленин. Выгодное, но неустойчивое положение маятника диктовало необходимость брать власть немедленно. Под любыми предлогами. Какими бы нелепыми они ни показались впоследствии историкам.

Решение взять власть за несколько дней до съезда Советов у многих в партии большевиков вызывало внутренний дискомфорт. Подобные сомнения, естественно, не касались Ленина и Троцкого: они уже в июле, а затем в сентябре, выступая за немедленный разгон Демократического совещания, показали, как на деле относятся к институтам народовластия.

Вместе с тем здесь существовало два важных нюанса, игнорировать которые не могли даже Ленин с Троцким. Троцкий пишет:

В течение восьми месяцев массы жили напряженной политической жизнью… Советский парламентаризм стал повседневной механикой политической жизни народа. Если голосованием решались вопросы о стачке, об уличной манифестации, о выводе полка на фронт, могли ли массы отказаться от самостоятельного решения вопроса о восстании? Из этого неоценимого и, по существу, единственного завоевания Февральской революции вырастали, однако, новые трудности. Нельзя было призвать массы к бою от имени Совета, не поставив вопрос формально перед Советом, то есть не сделав задачу восстания предметом открытых прений, да еще с участием представителей враждебного лагеря. Необходимость создать особый… замаскированный, советский орган для руководства восстанием была очевидна.

Иначе говоря, если раньше главным препятствием на пути большевиков к власти был царизм, то теперь таким препятствием стало народовластие.

В то же время и призвать к восстанию от лица одной большевистской партии было невыгодно. Как отмечает Троцкий, поддержка Советов являлась жизненно необходимой для того, чтобы собрать необходимый для удара кулак. Боевиков самой партии для решения подобной задачи не хватало.

В тех миллионах, на которые партия… рассчитывала опереться, необходимо различать три слоя: один, который уже шел за большевиками при всяких условиях: другой, наиболее многочисленный, который поддерживал большевиков, поскольку они действовали через Советы; третий, который шел за Советами, несмотря на то что в них господствовали большевики… Попытки вести восстание непосредственно через партию нигде не давали результатов.

Таким образом, возникал очевидный парадокс. Получить от Советов мандат на переворот большевики не могли, а использовать силы, стоявшие за Советами, бы ли обязаны. Надо отдать должное ловкости Ленина и Троцкого, они эту проблему решили.

Пользуясь своим большинством в Советах, ленинцы создали, как и писал Троцкий, "особый… замаскированный, советский орган для руководства восстанием" — Военно-революционный комитет (ВРК). Элегантность комбинации заключалась в том, что, с одной стороны, комитет избирался легально в рамках советской демократии, а с другой — полностью контролировался большевиками, что позволяло ему функционировать конспиративно по отношению к другим силам, представленным в Советах. Руки были развязаны: партия большевиков получила возможность действовать через ВРК от имени всех Советов, но не ставя Советы об этом в известность. Проблема народовластия была, таким образом, обойдена.

Вечером 24-го Ленин пишет:

Кто должен взять власть? Это сейчас не важно: пусть возьмет ее Военно-революционный комитет или "другое учреждение", которое заявит, что сдаст власть только истинным представителям народа.

Троцкий разъясняет:

"Другое учреждение", взятое в загадочные кавычки, это конспиративное наименование ЦК большевиков.

Схема предельно ясна. Формально власть берется от имени Советов в лице Военно-революционного комитета, что позволяет вывести на улицы необходимые большевизм массы, а фактически достается "другому учреждению", а именно ЦК большевиков.

Прочим социалистам, спохватившимся в последний момент, оставалось только возмущенно кричать и махать кулаками вслед удалявшемуся от перрона поезду.

У истоков ленинизма: дурное влияние Верочки Розальской

Владимир Ильич Ульянов (Ленин) сыграл в нашей истории столь значительную роль" что, думаю, не грех уделить этой неординарной личности еще немного внимания.

Когда гласность добралась до "неприкасаемого", ленинский монумент, в отличие от всех прочих изваяний советской эпохи, лишь покачнулся. По опросам общественного мнения, Ленин и сейчас один из самых популярных руководителей российского государства от царя Гороха до наших дней.

Один из самых талантливых мифотворцев советской поры писательница Мариэтта Шагинян, автор многих книг о Ленине, появившихся уже после XX съезда, не просто пела гимн ленинской мудрости и доброте "самого человечного человека", но и прямо противопоставляла фигуру Ильича сталинской тени:

В прошлом был… метод воздействия на сделавшего ошибку товарища, получивший мрачное название "проработки"… Совершивший ошибку подвергался весь целиком как бы моральному расстрелу — не из ружья, которое поразило бы одно какое-нибудь ошибочное место в нем, а из пушки, ядро которой превратило бы его всего в пух и прах… Метод "проработки", осужденный нашей партией, делающий человека средством, никогда и ни в малейшей степени не был приемлем для Ленина… Принципиальный в партийной борьбе… никогда не останавливавшийся перед тем, что мы называем "говорить правду в глаза", Ленин никогда не делал отдельного человека средством (что исключает всякую возможность педагогического воздействия на него), а всегда относился к человеку как к цели (с учетом его изменения, воспитания, роста).

В мифотворчестве и пропаганде, как и в кулинарии, очень важно грамотно выдержать пропорции. Шагинян умела делать это тонко. Найти в приведенном фрагменте подвох не так-то просто. Все верно, например, относительно проработок. Скромно умалчивается лишь о двух моментах. Во-первых, о том, что после подобной проработки человек в лучшем случае становился в обществе изгоем, а в худшем — отправлялся на смерть в лагеря. Во-вторых, что практика публичных проработок, как на собраниях, так и в печати, со смертью Сталина отнюдь не исчезла, а приобрела лишь более мягкие формы. По образному выражению Шагинян, в человека теперь палили не из пушки, а из ружья.

Еще интереснее рассуждение Шагинян о ленинской педагогике, особенно о человеке как средстве и цели. Я уже цитировал в этой книге слова первого русского канцлера Афанасия Ордина-Нащокина: "У нас любят дело или ненавидят его, смотря не по делу, а по человеку, который его делает". С этой точки зрения Сталин канцлеру, безусловно, не понравился бы, а вот Ленин, вероятно, да, поскольку ценил в людях не личную преданность, а как раз преданность "великому делу", которому служил и сам. В этом смысле, как легко заметить, Ленин полностью выпадает из череды российских преемников, для которых личная преданность всегда была главным качеством в помощнике.

В репрессиях против своих соратников Ленин не замечен. Чтобы добиться нужного решения, вождю хватало аргументов. Ленин был остр на слово, так что ругани в его полемических работах можно найти предостаточно, но все это не личностные, а идеологические оценки. Сегодня он называл Троцкого Иудушкой, Каменева и Зиновьева предателями, Луначарского за богостроительство ругал святошей, а завтра, "перевоспитав их", снова считал ближайшими помощниками, доверяя самые ответственные посты.

Сталин не забывал старых разногласий — Ленин сошелся бы и с ненавистным ему Каутским, если бы тот вдруг встал на ленинскую позицию и это было нужно для Дела. Примером тому Троцкий, с которым Ильич так упорно воевал в дореволюционный период.

Загадочный Февраль 1917 года с его невнятным буржуазно-советским характером да еще и короткой жизнью просто снял старое противоречие — спор об этапах. Когда Ленин и Троцкий добрались до дома, им не о чем было спорить. Как блестяще заметил кто-то из аналитиков, "Февраль просто съел их противоречия". Вот они и взялись дружно делать социалистическую и мировую революцию. В важнейший исторический период "измы" ленинизма и троцкизма сошлись с точностью стыковочных механизмов космических аппаратов.

В этот момент Троцкий твердо поддерживает Ленина, отвергая вслед за ним любые аргументы колеблющихся. Отвечая критикам Троцкого, Ленин заявлял:

Троцкий давно сказал, что объединение [с соглашателями] невозможно. Троцкий это понял, и с тех пор не было лучше большевика.

В ленинском мифе человечный вождь противопоставлен бесчеловечному (Сталину). Во времена кратковременной хрущевской оттепели сотворить что-либо большее было нереально.

Однажды Шагинян, чтобы окончательно сделать из Ильича всеобщего и доброго знакомого, проехала половину Франции в поисках ленинского автографа в одном из провинциальных ресторанчиков: "Спасибо за вкусную омлетку".

Сталину с мифотворцами повезло куда меньше. Они высекали из мраморной глыбы изваяние божества, на которое потом дрожащей рукой (идол не дремал и всегда мог разгневаться) наносили некое подобие живых черт. Мрамор, однако, холоден, а под ударами разочарованной толпы хрупок.

В отличие от сталинских мифотворцев, Шагинян мудро, кропотливо и предусмотрительно "отогревала" ленинский монумент, а в человека можно не только верить, его можно еще любить, а главное — прощать.

Даже с точки зрения современной политической технологии это, конечно, лукавая, но высококлассная работа. Мариэтта Шагинян отдает дань уважения могучему ленинскому уму, принципиальности, педагогическому дару Ильича, даже желудку (почему бы и нет), его товарищеской простоте и скромности.

Как быть с бесчеловечной Гражданской войной и мировой революцией? Что делать, если средством для достижения поставленной цели у пролетарского вождя стало все: собственная жизнь, жизнь товарищей по партии, Россия, Европа, Восток и Запад? На эти вопросы не отвечает никто из тех, кто творил миф. Вся многотомная "лениниана" — это всего лишь рассуждение о ленинских калошах во время вселенского потопа. Утопленники "лениниану" не волновали совершенно.

И тем не менее миф работал. Более того, отчасти даже не без пользы. Он привел в партию и тех, кто уже на закате советской эпохи попытался, правда безуспешно, реформировать КПСС. Недаром самым первым лозунгом внутрипартийных реформаторов стал призыв вернуться "к ленинским нормам партийной жизни". Это единственная позиция, на которой раскольники могли поначалу закрепиться без риска быть немедленно растоптанными партийными носорогами. Охраняло смутьянов все то же священное "ленинское табу".

Позже именно эти смутьяны, "дети Шагинян", встали во главе всех важнейших политических течений в новой России. В том числе и по этой причине сказка о человечном вожде, полагаю, еще поживет.

Так что ленинский миф сложен из прочного материала, и идти на него со стеклянным тараном — а это случается нередко — по меньшей мере глупо.

Чего стоят, например, примитивные попытки сделать из Ленина маньяка, подобие серийного убийцы с психическими отклонениями. Некий психоаналитик, рассказывая, как малыш Ульянов откручивал ноги у подаренной ему игрушечной лошадки, сделал, например, на этом основании глубокомысленный вывод о врожденной склонности будущего вождя к насилию. Сколько сломанных в детстве игрушек на счету мировой демократии, психоаналитик при этом почему-то не вспомнил. А жаль. Кстати, Ильич в детстве еще и разбил графин.

Другой антикоммунист всерьез упрекал Ленина в том, что тот недостаточно читал. Если бы вождь прочел труды такого-то социолога и такого-то экономиста, утверждал он, то марксист, несомненно, изменил бы свои взгляды.

Ну что тут скажешь. Ленин прочел за свою жизнь больше книг, чем подавляющее большинство бывших и действующих ныне политиков. Читал он постоянно, не мог не читать и, сколько бы ни читал, испытывал книжный голод. Многие месяцы его жизни прошли в читальных залах крупнейших европейских библиотек, где он изучал труды на английском, немецком, французском, итальянском и на некоторых других языках. И все это были серьезные фолианты или подшивки европейских газет.

Ленин прочел больше антикоммуниста Черчилля и намного больше антикоммуниста Рейгана. Больше многих членов нынешнего Европарламента, Конгресса США, российской Думы и израильского Кнессета. Подозреваю, что Ленин прочел больше книг, чем сама мать Тереза. Но так уж вышло, что благодать сошла не на него.

Может быть, как раз наоборот: матери Терезе просто повезло, что она в юности не прочла Чернышевского?

Еще в советской школе, зачитываясь до дремоты очередным сном Веры Павловны, я испытал искреннее недоумение: что же могло так горячо заинтересовать вождя мирового пролетариата в безнадежно скучной книге Чернышевского "Что делать?".

По нынешним временам роман и вовсе трудно переварить. Тем не менее единожды прочесть его рекомендую. Хотя бы для того, чтобы понять, с какой малости начинается иногда большая беда. Главный персонаж книги, некто Верочка Розальская, как пишет Чернышевский, "от мысли о себе, о своем милом, о своей любви… перешла к мыслям, что всем людям надо быть счастливыми и что надобно помогать этому скорее прийти".

Здесь и лежат истоки ленинизма. Владимир Ульянов рассказывал, что перечитал роман "Что делать?" "за одно лето раз пять, находя каждый раз в этом произведении всё новые волнующие мысли". Впрочем, главная мысль уже прозвучала: счастливыми должны быть все и "надобно помогать этому скорее прийти".

Следует признать, что зачитывались романом Чернышевского в ту пору многие молодые и немолодые уже русские интеллигенты. Секрет был в том, что роман воспринимался не как рядовое чтение, а как революционная каббала, наполненная, дабы избежать цензуры, разнообразными намеками и символами. Эта книга читалась по пять раз за лето (и не одно лето подряд), потому что изучался не столько текст, сколько подтекст. Отсюда у Ленина и появлялись "всё новые волнующие мысли".

Юный Ульянов отнесся к книге необычайно серьезно. Своим доскональным знанием романа Ленин поражал собеседников и многие годы спустя, уже перелопатив всего Маркса, Энгельса, Фейербаха и Гегели. Однажды уже в зрелом возрасте, беседуя о книге Чернышевского, он с подростковым воодушевлением воскликнул: "А даму в трауре помните? Она зовет в подполье. В этом же весь смысл!"

Сны эмоционально отзывчивой Веры Павловны Розальской, а всего их в книге четыре, были наполнены массой воодушевляющих интеллигенцию символов, причем чаще всего собеседницей Верочки являлась некая дама — то мрачная, то веселая, то в трауре, то в праздничном одеянии. Помимо того, что дама была столь переменчива, она и разговаривала исключительно эзоповым языком. В первом сне загадочная незнакомка становилась то француженкой, то англичанкой, то русской, то немкой, а на прямой вопрос об имени и отчестве отвечала возвышенно, но уклончиво: "Ты меня зови любовью к людям".

После дешифровки оказывалось, что даму на самом деле зовут Революция, а все ее иностранные облики намекали на то, что грядет не просто очередной русский бунт, а революция общеевропейская. Когда дама явилась Верочке в трауре, это означало (как мы уже знаем от Ильича), что революционерам пора уходить в подполье. А когда в финале дама, сбросив траур, появлялась в розовом платье, розовой шляпке и белой мантилье, это, естественно, означало обязательную победу.

Являлось во снах и само светлое будущее:

…золотистым отливом сияет нива… лес пестреет цветами… порхают по веткам птицы… солнце льет свет и теплоту, аромат и песню, любовь и негу.

В общем, я, конечно, не прав: по-своему это была занимательная книжка.

Помимо массы загадочных дам, есть в романе и ярко выраженное мужское начало — г-н Рахметов, тот революционный рычаг, с помощью которого можно перевернуть мир и двинуть его наконец по дороге к счастью и "неге". И этот персонаж романа оказал на Володю Ульянова немалое влияние, хотя к реальной жизни имел точно такое же отношение, как сложносочиненные сны Верочки Розальской.

Рахметов — своего рода мечта русской интеллигенции о грядущем революционном мессии. Хотя Чернышевский и описывает главного героя не без некоторой иронии (чтобы проверить свою волю, тот, например, пытается спать на гвоздях), однако в самом главном — нечеловеческой самоотдаче в стремлении помочь ближнему, и бедному в особенности, — будущий революционер вылеплен, как и положено, божественно совершенным. Писатель замечает:

Велика масса честных и добрых людей, а таких людей мало; но они в ней… букет в благородном вине; от них ее сила и аромат; это цвет лучших людей, это двигатели двигателей, это соль соли земли.

Вот и Володе Ульянову, тогда еще юноше, захотелось стать "двигателем двигателей", "солью земли русской", а если повезет, то и мессией общемирового масштаба. Этим и жил всю оставшуюся жизнь. Вот одно из типичнейших воспоминаний о зрелом Ульянове шотландца Галлахера:

Я два раза был у Ленина дома и имел с ним частную беседу. Меня больше всего поразило в нем то, что, пока я был с ним, я не имел ни одной мысли о Ленине, я мог думать только о том, о чем он думал, а он все время думал о мировой революции.

Если Чернышевский, как опытный режиссер, подготовил Ленина к его будущей исторической роли эмоционально, то Маркс, как сценарист, вложил в руки Ильича необходимый текст.

Ленин искренне полагал, что понял и прочувствовал своих кумиров — Чернышевского и Маркса — лучше и глубже других. А главное, больше других был готов сделать, чтобы на практике реализовать мечту первого учителя и доктрину второго. Весной 1902 года в Штутгарте (Германия) Ленин опубликовал собственную книгу "Что делать?", где уже без всяких символических намеков четко и ясно обозначил главную задачу российской социал-демократии: внедрение социалистических идей передовой интеллигенции в сознание отсталых рабочих.

Да простят меня Небеса, но ленинизм в марксизме примерно то же, что павликанство в христианстве. Апостолов было много, а вот Павел один. И Ленин был один. Авторитетных проповедников марксизма хватало; в России довольно долго наиболее почитаемым из них был Плеханов, в Европе среди марксистов царствовал Каутский. Однако узок был круг настоящих революционеров, не теоретиков, а практиков и организаторов восстания. К тому же и говорили эти теоретики, с точки зрения Ленина, всё не то. Плеханов, как уже отмечалось выше, договорился даже до того, что в России, мол, еще нет той муки, из которой можно испечь доброкачественный социализм. Ленина это не убеждало, он был готов поработать и мельником, и пекарем, а если нужно, то и рецептуру подправить.

Именно Ленин, создав принципиально новый, по-настоящему боевой III Интернационал, реально расширил пределы марксизма, придав ему общемировой характер, организовал и сплотил революционные ряды, вывел марксизм на широкую дорогу. В отличие от марксистов-ортодоксов, ограничивших свое внимание промышленно развитыми странами (марксизм только для избранных, чистых и развитых), миссионер Ульянов (чем не Павел?) привел учение Маркса и Энгельса в монгольские степи и черную Африку.

Несогласные с ленинизмом надолго были отброшены на обочину революционного движения, оказались изолированными в своем теоретическом гетто, толкуя и перетолковывая в пыльных кабинетах священные тексты. Пока в результате не появился на свет новый философский камень — еврокоммунизм.

То, что еврокоммунизм, в отличие от советской модели, это "социализм с человеческим лицом", не спорю. Как не оспариваю и очевидных успехов социал-демократии в ряде крупных европейских стран. Сомнительно другое: чтобы "основоположники" признали этот социализм за свою родню. Впрочем, потомки Маркса считали идеологическим бастардом и Ленина. Марксистские скрижали, как и Талмуд, книжка толстая, так что при желании каждый найдет там нужную для себя цитату.

Был ли Владимир Ульянов гением? Да, безусловно, если принять то толкование понятия "гений", что использовал для характеристики Ленина в своих "Записках о революции" Николай Суханов:

Гений это… сплошь и рядом человек с крайне ограниченной сферой головной работы, в каковой сфере эта работа производится с необычайной силой и продуктивностью. Сплошь и рядом гениальный человек — это человек до крайности узкий, шовинист до мозга костей, не понимающий, не приемлющий, не способный взять в толк самые простые и общедоступные вещи… Таков, несомненно, и Ленин, психике которого недоступны многие элементарные истины — даже в области общественного движения. Отсюда проистекал бесконечный ряд элементарнейших ошибок Ленина как в эпоху его агитации и демагогии, так и в период его диктатуры. Но зато в известной сфере идей — немногих, "навязчивых идей" — Ленин проявлял такую изумительную силу, такой сверхчеловеческий натиск, что его колоссальное влияние в среде социалистов и революционеров уже достаточно обеспечивается свойствами его натуры.

Напоследок два слова еще об одном источнике ленинизма. Если кто-то из предков Ульянова-Ленина и виноват в мировых неприятностях, случившихся после 1917 года, то скорее всего это дедушка вождя мирового пролетариата доктор Бланк. Как свидетельствует история, доктор точно так же, как и его внук-марксист, очень хотел облагодетельствовать окружающих и точно так же, как и он, "выделялся крайними взглядами" (слова, неосторожно брошенные Мариэттой Шагинян).

На практике это заключалось в том, что всех своих родных, а также доверчивых пациентов и знакомых доктор Бланк на ночь обертывал в мокрые простыни. Для укрепления нервов. А однажды и вовсе, поспорив с соседом о пользе и вреде белковой пищи, в порядке научного эксперимента съел с ним на пару уличную собаку.

Уличных собак знаменитый внук не ел, а вот в мокрые простыни завернул всю Россию. И нервы русским это только расшатало.

Сталин: тень, ставшая вождем

Чем ближе к дню сегодняшнему, тем больше в описываемых событиях живой политики. Вулкан еще полностью не остыл, так что неизбежно приходится постепенно переходить от истории к политологии.

Доказывать, что сталинизм в нашей стране еще не умер, думаю, не надо. Ужаснувшись поначалу правде о сталинских репрессиях, большинство россиян сегодня слушать о них уже больше не хочет. Думаю, что, с одной стороны, в этом виноват примитивный антикоммунизм, приверженцы которого никогда не отличались большим умом, а потому в борьбе с ленинизмом и сталинизмом всегда приносили больше вреда, чем пользы. С другой стороны, так уж устроена человеческая природа: горькую правду в крупных дозах выдерживают немногие. Сказывается, конечно, и умелое влияние неосталинизма: "Сколько можно порочить великую страну!"

Вот и слышатся все чаще рассуждения о том, каким "эффективным менеджером" был Иосиф Виссарионович.

Серьезный спор по этому поводу занял бы слишком много места, так что придется остановиться лишь на двух вопросах, непосредственно связанных с темой преемничества. Вопрос первый: стал ли товарищ Джугашвили преемником Ленина случайно или закономерно? И второй: почему именно эту фигуру поддержала партия?

Свою революционную жизнь Сталин (Коба) начал не позже большинства ближайших ленинских соратников, причём точно так же, как и Ленин, еще в юности пришел к твердому убеждению, что революционный успех возможен только через беспощадное насилие и диктатуру.

Разница лишь в одном. Ленин очень рано закрепил свою позицию, найдя теоретическое обоснование необходимости диктатуры у Маркса. Что же до Сталина, то он навсегда поверил в насилие как во всеобщую панацею, удовлетворившись еще в юности "Катехизисом революционера" Нечаева, Во всех подробностях Сталин изучил Маркса, сидя уже в Кремле. И не разочаровался. О терроре они думали одинаково.

Будучи провинциалом, Сталин долго отставал в плане теоретическом, зато отлично справлялся с практической работой. Именно поэтому вождь и проявил к Сталину интерес. Точка зрения революционера-практика была важна. Между прочим, в 1901 году в Батуми Коба стал организатором первой крупной манифестации рабочих, которая удостоилась в "Искре" высочайшей оценки: "Можно считать, что началось открытое революционное движение на Кавказе".

На следующий год пришло и первое повышение — Иосифа Джугашвили избрали в состав Всекавказского комитета РСДРП. В этот период и позже Коба испытывает на себе все превратности жизни профессионального революционера: аресты, ссылки, побеги, тюрьмы и даже подозрения в провокаторстве. В первой же тюрьме, где большинство составляли уголовники, молодой подпольщик не только легко сошелся с разбойным людом, но и подчинил его себе. Что свидетельствует о незаурядной силе его характера.

Что касается слухов о работе на охранку, то, даже если они и верны, речь скорее всего шла о двойной игре. Революционеры не раз "подставляли" жандармам наиболее проверенных своих людей в качестве "провокаторов", которым приходилось для достоверности нередко сдавать и товарищей по партии — как правило, наиболее слабых, — одновременно выведывая планы жандармерии. Это смутное дело чем-то похоже на ленинскую историю с "немецкими деньгами". Не важно, из какого грязного источника брал деньги Ленин или кого "сдавал" Коба. Для обоих циников важно было лишь то, что делалось это ради революции.

Ленин приглашает "провинциала" на один съезд партии за другим, сначала в Финляндию, потом в Стокгольм и Лондон. Зафиксирована тайная поездка Кобы на личную встречу с Лениным в Берлин, о подробностях которой не известно ничего. Дважды нелегально Джугашвили ездит к вождю в Краков. И так далее. На съездах Коба молчит, что вызывает у присутствующих недоумение: тогда спорили все со всеми.

На самом деле темперамент грузинского революционера наверняка не раз толкал его вступить в дискуссию, однако он молчал: у него была другая работа. Дело в том, что перед руководством партии стояли и такие задачи, которые на съездах лучше не обсуждать. Ленин не раз для реализации "особых планов" втайне от своей партии создавал глубоко законспирированные временные группы из самых надежных людей. Среди прочего они занимались организацией террористических актов и "эксами", то есть грабежами, чтобы добыть деньги как на революционную работу, так и на эмигрантскую жизнь партийной элиты.

"Эксы", а их было немало, осуждали не только меньшевики, но и многие члены самой большевистской партии, не говоря уже о сочувствующей радикалам русской интеллигенции, так что дело было деликатное и тихое. Сам вождь ни к одному подобному делу прямого отношения, естественно, не имел, но знал всё. Непосредственными же участниками акций были, как правило, Красин — технический гений РСДРП (он создавал по всей стране тайные лаборатории по изготовлению бомб), Коба и его личный друг Камо. Два последних, зачастую не без помощи уголовников, не раз лично участвовали в налетах. Вот и разгадка той непонятной близости, что существовала между неизвестным для большинства партии провинциалом и вождем. Коба был и еще очень долго оставался человеком для особых поручений.

В 1912 году Коба бежит из ссылки, чтобы возглавить избирательную кампанию в Думу. Это первая попытка Ленина привлечь соратника к серьезной политической работе.

В 1913 году плохо владеющий пером и теорией Коба под присмотром вождя в австрийской эмиграции пишет теоретическую статью по национальному вопросу. Именно под этим трудом автор подпишется уже своим новым псевдонимом — Сталин. Вскоре по распоряжению вождя он будет введен и в ЦК. Так без излишнего шума кавказец входит в партийную элиту.

После февраля 1917 года, сразу же после возвращения Ленина из эмиграции, Сталин размещается за спиной вождя, становясь его тенью. Учитывая, что после возвращения домой Ленин на время оказывается среди соратников в меньшинстве, поддержка Сталина — его переход от Каменева к Ильичу — оценена вождем по достоинству. При избрании нового узкого состава руководства партии — Бюро туда наряду с Лениным, Зиновьевым и Каменевым входит и Сталин! Таким образом, уже в мае 1917 года Сталин в четверке лидеров РСДРП(б). Впрочем, у Сталина по-прежнему особая работа.

Революцию делают другие, здесь на острие атаки Троцкий, а Сталин снова становится невидимкой. Даже заседая в Советах, кавказец кажется всем самым мирным из большевиков. Ввязываться в полемику ему запрещено. Он не должен быть арестован, слишком важна его тайная задача.

Так и происходит. После июльских событий 1917 года, когда Ленин впервые попытается прощупать власть, арестуют многих большевиков, но не Сталина. Отправлять грузина в тюрьму за то, что тот дремал на стуле в Советах, Временному правительству показалось нелепым. Тогда и наступает время Сталина. Он обеспечивает всю конспиративную работу Ленина, когда отдан приказ об аресте вождя. Даже знаменитый шалаш в Разливе, где скрываются Ленин и Зиновьев, дело рук Сталина.

Отсюда вождь посылает два доклада на очередной съезд партии, которые от его имени зачитывает Иосиф Джугашвили. Позже именно Сталин переправляет Ленина в Финляндию. Следует ли после этого удивляться, что, когда создается Политбюро для руководства восстанием, Ленин включает туда верного грузина. Впрочем, во время самых бурных событий Сталина в "штабе революции" нет. Весь самый опасный период он скромно просидит в редакции газеты "Правда".

"Человек, пропустивший революцию" — так позже язвительно напишут о нем многие историки, не понимая того, что он снова вышел из большой игры ради вождя. На случай неудачи Сталин уже наладил тайные маршруты, по которым должен был вывезти Ленина за рубеж. В то время как другие гарцуют на белом коне, он снова скромно сидит на стуле и ждет результата. От Сталина Ленин и узнает о победе восстания. Так что не случайно, а вполне закономерно тайный помощник вождя входит в состав первого советского правительства. С точки зрения Ленина, Иосиф Сталин честно заслужил этот пост.

В годы Гражданской войны Сталин снова довольствуется не самой яркой ролью — пока по-прежнему впереди Троцкий во главе Красной Армии, но и на его долю выпадает решение важнейших задач. В 1918 году он отправляется на юг в Царицын за хлебом и, впервые получив простор для масштабных действий, используя массовое насилие и расстрелы, успешно выполняет поставленную перед ним задачу: хлеб в Москву пошел. И не только хлеб. Сталин связывается с Баку и подкупает местных нефтепромышленников. Вслед за хлебом в Москву поступает теперь и нефть.

В 1919 году на выборах Бюро, которое уже создается с прицелом на мирное время, Сталин опять с подачи вождя входит в высший орган партийной власти. Таким образом, вес кавказца постоянно растет еще во времена активной деятельности Ленина, а вес других партийных лидеров постепенно падает. Даже блистательный Троцкий после окончания военных действий опускается по партийной лестнице все ниже и ниже, в то время как Сталин по той же лестнице неуклонно шагает вверх.

Параллельно с Политбюро в партии возникает и Организационное бюро, куда снова входит Сталин. Мало того, он возглавляет сразу два министерства — Наркомат по делам национальностей и Наркомат рабоче-крестьянской инспекции, не говоря уже о том, что становится членом всех важнейших комиссий. Все чаще в отсутствие Ленина именно Сталин ведет заседания правительства. И наконец, в самый канун своей болезни вождь вводит новую должность Генерального секретаря партии и назначает на этот пост Сталина.

Тот, конечно, был мастером интриги, но все козыри в игре ему на руки сдал лично Ленин. "Завещание" Ильича, о котором все непременно упоминают, в момент его оглашения изменить уже ничего не может.

Люди, утверждающие, что должность генсека изначально являлась ничего не значащей, просто не разбираются в вопросе. Именно генсек занимался кадровой работой, от него зависели все партийные назначения, а это, как говорится, по должности давало Сталину возможность формировать нужное для него большинство на партийных съездах.

Конечно, секретариат он и есть секретариат — кнопки, скрепки, но существовало незаслуженно забытое всеми очень выгодное для Сталина распоряжение Политбюро. Решение секретариата партии, не опротестованное членами Оргбюро, становилось решением Оргбюро, а решение секретариата, не опротестованное Политбюро, автоматически становилось решением Политбюро. Единственный, кто входил во все три властные структуры, — Сталин. Он и докладывал решения там и тут, причем, естественно, так, как это было нужно ему.

Наконец, став генсеком, Сталин получил право вмешательства в дела Коминтерна. Очень скоро через денежные потоки он начал контролировать деятельность и этой организации.

Кто-то все еще думает, что Сталин сменил Ленина у партийного руля случайно?

В политической истории России XX века почти все было противозаконно, но почти все закономерно.

От ленинизма к национал-большевизму

Известная аксиома сталинских лет, что Иосиф Виссарионович — верный продолжатель дела Ленина, на самом деле не работает. Сталин строил свой Советский Союз, а громя троцкизм, очень часто подразумевал под троцкизмом ленинизм, поскольку и Ленин, и Троцкий, с точки зрения нового вождя, были неизлечимо больны идеей мировой революции и интернационализма.

Эти цели, во всяком случае в ленинско-троцкистской трактовке, Сталина не устраивали, да и изменившаяся ситуация в мире, в России и в самой партии большевиков к моменту появления нового вождя диктовала необходимость многое оценить заново. Есть свидетельства, что Крупская в 1926 году в кругу левых оппозиционеров говорила: "Будь Ильич жив, он, наверное, уже сидел бы в тюрьме".

Ленин и Сталин совпадали во многом, но не во всем. В богатом марксистском наследии у Ленина были свои избранные места. Как считал Ильич, если именно эти мысли Маркса и Энгельса пропустить, не понять или не оценить в полной мере, все остальное в марксизме рушится, становится неработоспособным. Исповедовать марксизм, но не признавать безоговорочно именно эти ключевые положения означало для Ильича отказ от всего марксизма в целом.

Ленин чувствовал ахиллесову пяту доктрины и бдительно ее защищал. Главнейшим из таких ключевых пунктов являлось отношение к насилию. Именно на этом оселке Ильич обычно проверял марксиста и выносил приговор относительно его революционной пригодности. Любимой присказкой Ленина стали слова: "Не будем подражать тем горе-марксистам, про которых говорил Маркс: "Я сеял драконов, а сбор жатвы дал мне блох"". Между марксизмом драконовским и марксизмом блошиным Ленин твердо выбирал первое. В этом они со Сталиным совпадали полностью.

Два следующих ключевых для Ленина пункта напрямую связаны с первым. Это воинственный атеизм и верность пролетарскому интернационализму. Марксизм предполагал не бархатную революцию, а системное насилие, что неизбежно требовало от революционного бойца особых качеств. Молитва перед атакой или чрезмерная привязанность к родным березам здесь были точно так же неуместны, как и доброта. Бог мог очень некстати напомнить о нравственности, а любовь к родному пепелищу — заставить забыть о священном долге перед международным пролетариатом.

Если атеизм бывший семинарист Джугашвили на словах принял безоговорочно (что на самом деле творилось в душе Сталина — немалая загадка), то вот интернационализм, как совершенно определенно выяснилось после смерти Ленина, его преемник понимал по-своему.

Если Ленин ради мировой революции готов был пожертвовать Россией — пустить ее, так сказать, на растопку всеобщего пожара, то Сталин, не отказываясь в принципе от идеи мировой революции, существенно изменил акценты. Если, по мысли Ленина, Россия должна была всем жертвовать ради мировой революции, то Сталин считал, что мировая революция должна работать на Россию. Позже на переговорах с Западом Сталин достаточно умело использовал тему мировой революции как предмет торга: мы вам уступим здесь, а вы нам уступите здесь.

Зародыш этой мысли созрел в голове у Сталина, видимо, задолго до смерти Ленина. Во всяком случае, во время дискуссии о Брестском мире, поддержав в целом вождя, Сталин между прочим заметил и следующее: "Революционного движения на Западе нет… а есть только потенция, ну а мы не можем полагаться в своей практике на одну лишь потенцию". Ленин, все еще не оставивший надежды на мировую революцию, ученика, естественно, тут же поправил, упрекнув в неверии, однако в итоге позиция ученика оказалась куда прагматичнее позиции учителя.

Правоту Сталина доказала сама жизнь: мировое революционное движение, и в частности Коминтерн, надежд большевиков не оправдали. Кстати, это разочарование легко уловить даже у позднего Ленина. Если до революции и какое-то время после нее вождь постоянно учил своих соратников на зарубежных примерах, полагая, что русские намного отстали от европейских марксистов, то затем, после возникновения Коминтерна, изменил свою позицию и теперь уже пытался учить западных товарищей на примере нашей революции.

Ученики, однако, оказались нерадивыми, что не раз вызывало гнев вождя мирового пролетариата. Тех, кто сомневался в глубине послевоенного капиталистического кризиса на Западе, Ленин из числа своих учеников вычеркивал немедленно и решительно. Так, например, пострадал Рамсей Макдональд, лидер английской Независимой рабочей партии, которая собиралась вступить в Коминтерн. На втором конгрессе Коммунистического Интернационала Макдональд получил от Ленина целую пригоршню ругательств. Всего лишь в одном абзаце англичанин был назван буржуазным пацифистом, соглашателем, мелким буржуа, лгуном, софистом, педантом и филистером. Между тем бедный англичанин, подняв руку на задней парте, всего лишь высказал сомнение, а именно предположил, что послевоенный кризис скорее всего постепенно "рассосется", а революционное брожение в массах "уляжется".

В своем последнем выступлении на заседаниях Коминтерна учитель с горечью констатирует:

В 1921 году на III конгрессе мы приняли… резолюцию об организационном построении коммунистических партий и о методах и содержании их работы. Резолюция прекрасна, но… все сказанное в резолюции осталось мертвой буквой… Учиться должны… иностранные товарищи… Как это произойдет, этого я не знаю. Может быть, нам окажут большие услуги, например, фашисты в Италии тем, что разъяснят итальянцам, что они еще недостаточно просвещены…

По поводу фашистов Ленин, естественно, иронизировал, но лучше бы он этого не делал, учитывая всю дальнейшую мировую историю.

Как бы то ни было, малограмотный дореволюционный русский пролетарий перелопатил всего Маркса, Энгельса и Ленина. Все прочел, все понял. И все сделал так, как понял. Образованный западноевропейский пролетарий, которого очень долго восхвалял Ленин, не смог одолеть даже одной резолюции Коминтерна. Ничего не понял и ничего не сделал. Впрочем, к счастью для Европы.

Итак, Советская Россия оказалась вынужденной выживать одна во враждебном окружении. Отсюда и первая причина смены ориентиров. Ленинская мечта о мировом взрыве не осуществилась, а значит, хотел того Сталин или не хотел, сама жизнь заставила его защищать интересы единственной на тот момент революционной крепости — Советского Союза.

Так что национал-большевизм упал не с неба. Это сращение большевистских и национальных интересов на определенном историческом этапе можно называть по-всякому в зависимости от степени ненависти к советскому режиму: вынужденным, противоестественным, своеобразным и так далее. Что, однако, не отменяет неоспоримого факта: борьба с неграмотностью, скорейшая индустриализация, укрепление обороноспособности страны и многое другое объективно отвечало интересам России. Рассуждать о том, что куда эффективнее и не столь болезненно эти же задачи решила бы другая политическая сила, конечно, можно, однако, увы, лишь в сослагательном наклонении. Что было, то было.

Имелись и иные причины, которые делали приход к власти Сталина и дальнейшее укрепление сталинизма закономерным и даже неизбежным.

В годы Гражданской войны была популярна частушка:

Полюбили сгоряча
русские рабочие
Троцкого и Ильича,
и все такое прочее.

К моменту смерти Ленина горячка уже давно прошла, что, в частности, доказал и знаменитый Кронштадтский мятеж (восстание) 1921 года. В этот момент та же частушка принципиально изменилась:

Расстреляли сгоряча
русские рабочие
Троцкого и Ильича,
и все такое прочее.

Хмурый взгляд рабочего у станка не сулил ничего хорошего партии. Десятого марта 1921 года в канун штурма Кронштадта Тухачевский докладывал Ленину:

Если бы дело сводилось к восстанию матросов, то было бы проще, но ведь осложняется оно хуже всего тем, что рабочие в Петрограде определенно не надежны… Сейчас я не могу взять из города бригады курсантов, так как город с плохо настроенными рабочими было бы некому сдерживать.

Да и восстала, между прочим, "преторианская" гвардия большевиков — балтийские матросы, что само по себе говорит о многом. Расправа над Кронштадтом стала "контрольным выстрелом в затылок" страны Советов. Теперь — и это случилось еще при Ленине — везде и всюду доминировала только партия большевиков. Остатки даже левой демократии были окончательно уничтожены. Что также, конечно, освобождало дорогу сталинизму.

Наконец, самое главное, к моменту смерти Ленина на смену революции шла уже реакция — наш отечественный термидор. Окончательно изможденная страна во главе с изможденной партией не были уже в силах не только делать мировую революцию, но и проводить ленинский курс. На смену пламенным революционерам-интернационалистам приходила бюрократия, которая хотела не воевать дальше, а насладиться наконец плодами победы. Покоя и определенности — любой ценой и из любых рук — хотело большинство, как в стране, так и в партии. Даже Троцкий, при всей своей личной неприязни к Сталину, писал, анализируя этот переходный период, о закономерности прихода к власти кавказца:

…Сталин обнаружил себя как бесспорный вождь термидорианской бюрократии, как первый в ее среде.

Кстати, закономерность трансформации большевистской партии еще в 1919 году предсказал правовед, мыслитель и теоретик национал-большевизма Николай Устрялов. Часто откровенно издеваясь над большевизмом, он тем не менее призывал русскую интеллигенцию к сотрудничеству с новым режимом во имя России.

Устрялов никогда не сомневался в том, что большевизм обречен исторически и примирение с ним может быть только тактическим. Один из невозвращенцев советских времен Сергей Дмитриевский писал:

Не революцию принял Устрялов, но только государство, вышедшее из нее, как принял бы и государство, созданное против нее. Ему нужен был порядок, выбитая колея, устойчивое кресло, древо государственности.

Для Устрялова сталинизм был сродни бонапартизму. Он отдавал дань Сталину, правда, весьма своеобразно:

…великая историческая роль Сталина. Он окружил власть не рассуждающими, но повинующимися солдатами от политики: мамелюками… Поразительно ловкими маневрами… партийный диктатор завершил процесс формальной дереволюционизации, всесторонней мамелюкизации правящего строя. Прощай, допотопный… подлинный революционизм! Здравствуй, новая, прекрасная, великая государственная лояльность! Да здравствует усердие вместо сердца и цитата вместо головы!

То есть Устрялов другими словами фактически повторил мысль Троцкого:

Свинцовый зад бюрократии перевесил голову революции. Такова разгадка советского термидора.

Этот "свинцовый зад бюрократии" благополучно досидел в советском кресле до распада СССР, а затем осторожно переместился в еще более комфортабельное кресло ельцинской эпохи. Портрет первого президента России, прилагавшийся к новому креслу, бюрократу ничуть не мешал.

Не мешает ему и портрет Владимира Путина.

Сталинист, перековавшийся в лениниста

Сталинская эпоха, своей попыткой соединить деспотию с индустриальным прогрессом напоминавшая петровский "бег в мешке", закончилась для России, как и та давняя попытка, многими великими свершениями, преступлениями против собственного народа и большим недостроем.

Значительное продвижение в одних областях соседствовало с провалами в других. Атомную бомбу неимоверными усилиями "шарашек", правда, создали, а вот на многих других направлениях было худо. К моменту смерти Иосифа Виссарионовича страна так и не смогла, например, решить зерновую проблему, а показатели в животноводстве оказались даже хуже, чем в России 1916-го, тяжкого, военного года — и это после десятилетий триумфальных побед колхозного строя.

Гордо дымившие по всей стране мартеновские печи на фундаменте из человеческих костей смотрелись, конечно, жутковато, но замечали это в ту пору немногие.

Да и те, кто замечал, как правило, считали, что печи важнее костей. Исходя из искреннего убеждения, что за продвижение страны к светлому будущему надо платить. Так что появившиеся в последнее время рассуждения об "эффективном сталинском менеджменте" не такая уж большая новость. Новое здесь лишь слово "менеджмент", не более того.

Как и петровская эпоха, сталинская не оставила после себя преемника. На XIX съезде партии в 1952 году уже сильно сдавший Сталин выступал примерно пять минут и, по воспоминаниям Хрущева, выходя из зала, сам с удивлением заметил: "Смотри-ка, я еще смог". И тем не менее о преемнике не было и речи. Ближнее окружение в те годы считало, что Сталин приглядывался к Михаилу Суслову, но это были только предположения. Ранее подобные же разговоры ходили сначала о Маленкове, а еще раньше о Жданове. Что в голове у вождя было на самом деле, не знал, естественно, никто.

О самой смерти Сталина, о классически боярской борьбе вокруг трупа вчерашнего царя и конечной победе Никиты Хрущева написано достаточно, да и не это главное.

Куда любопытнее фигура победителя и его трансформация: внутренний дрейф Никиты Сергеевича от сталинизма (он сам совершенно трезво называл себя "продуктом сталинского времени") к ленинизму.

По понятным причинам именно XX съезд произвел на страну неизгладимое впечатление и остался в людской памяти. Многие люди до сих пор благодарны Хрущеву за уничтожение ГУЛАГа. Как сказала в свое время Анна Ахматова, "я "хрущевка", потому что он вернул мне самое дорогое — сына".

И тем не менее.

Дрейф Хрущева от сталинизма к ленинизму — сложный и противоречивый процесс — хотя бы потому, что все равно это дрейф от одного зла к другому.

Напомню о трех краеугольных камнях, на которых, с точки зрения Ленина, стоял марксизм и без чего была невозможна успешная борьба с мировым империализмом: беспощадное насилие по отношению к идеологическим и политическим противникам, пролетарский интернационализм и воинствующий атеизм. Иосиф Виссарионович внес в ленинские постулаты свои коррективы. Системное насилие Сталин распространил на товарищей по партии и вообще любого гражданина страны Советов.

Пролетарский интернационализм на знамени партии формально оставили, но на практике его заменил национал-большевизм. Сегодня уже мало тех, кто читал короткую речь Сталина на последнем в его жизни XIX съезде партии. Поэтому напомню, какими словами завершал свою идейную карьеру сталинизм:

Раньше буржуазия считалась главой нации… Теперь буржуазия продает права и независимость нации за доллары. Знамя национальной независимости и национального суверенитета выброшено за борт. Нет сомнения, что это знамя придется поднять вам, представителям коммунистических и демократических партий, и понести его вперед, если хотите быть патриотами своей страны, если хотите стать руководящей силой нации. Его некому больше поднять.

Ясно, что к марксизму-ленинизму и пролетарскому интернационализму все эти идеи не имеют ни малейшего отношения, а вот к национал-большевизму — самое прямое. Понятно и то, почему в рядах сегодняшних патриотов-радикалов, на манифестациях, ничуть не соперничая между собой, дружно поднимаются как монархически-черносотенные, так и сталинские лозунги. Столь, казалось бы, разные полюса надежно скрепляет национализм. В самой худшей его разновидности.

Наконец, в 1943 году, придя к выводу, что можно извлечь немалую выгоду от примирения с Церковью, Сталин отошел и от другого ленинского постулата — воинствующего материализма. Хотя и под неусыпным присмотром органов госбезопасности, но православие начало в стране постепенно оживать.

Возвращение Хрущева к ленинизму означало возвращение ко всем постулатам в совокупности. Борьба Хрущева за возвращение к "ленинским нормам партийной жизни" разрушила ГУЛАГ, но были и другие составляющие.

Именно при Хрущеве из страны снова стали утекать безумные средства на поддержку даже не мирового пролетариата, а вообще всего, что, как казалось Никите Сергеевичу, движется в сторону от мирового империализма.

Когда Хрущева снимали, ему, например, напомнили, что в Ираке он зачем-то взялся за строительство 600 километров железных дорог, в то время как все годовое строительство железных дорог в Советском Союзе в ту пору не превышало тех же 600 километров. Причем товарищ Суслов, известный партийный ханжа, интриган и лжец, делавший на октябрьском Пленуме 1964 года доклад, в данном случае не соврал, а просто поймал Хрущева на очевидной ошибке.

Безумные деньги тратились в то время на Кубу, на Египет, да мало ли еще на что. В Индонезии только потому, что президент Сукарно очень любил выступать перед большими скоплениями народа, Хрущев соорудил для него грандиозный стадион. С его точки зрения, и это было проявлением пролетарского интернационализма.

Взамен советский народ в лучшем случае получал кубинский сахар, отказываясь при этом еще и от своего свекловодства, а в худшем довольствовался тем, что на груди советского лидера появлялся новый орден, например "Ожерелье Нила", врученное Хрущеву Насером. В ответ египетский лидер тут же получил золотую звезду Героя Советского Союза, что вызвало немалое возмущение в стране, победившей гитлеризм. Новость о том, что Насер сотрудничал во время Второй мировой войны с фашистской Германией, распространилась быстро.

Возвращаясь к ленинизму, Хрущев неизбежно сделал шаг назад и к воинствующему атеизму. Именно во времена хрущевской оттепели власть возобновила гонения на православие, о чем многие сегодня уже забыли. Чтобы выводы автора не показались кому-то чрезмерными, процитирую Роя Медведева, историка, известного своим подчеркнуто доброжелательным отношением к Никите Сергеевичу. Что, впрочем, не мешает исследователю быть объективным. О новом наступлении Хрущева на Церковь Рой Медведев пишет:

Как показали события начала 60-х годов, речь шла не только о мерах идейного и воспитательного характера, но и административных. Широкую огласку получила, например, история, связанная со сносом в Москве церкви Преображения на Преображенской площади. Местные власти сообщили церковной общине, что храм подлежит сносу в связи со строительством линии метрополитена. Все просьбы об изменении проекта отвергались. Тогда в последний день отведенного срока верующие заперлись в церкви во время службы. Пришлось прибегнуть к помощи милиции и дружинников. Церковь была снесена.

То, что произошедшее не было случайностью, доказывает тот же Медведев, приводя цифры уничтожения православных храмов, например, на Украине. Полтавская епархия, имевшая к 1958 году 340 храмов (и их не хватало), к концу 1964 года насчитывала уже только 52 православных храма. И это тоже цена хрущевского возврата к ленинизму.

Примерно к тем же выводам приходишь, если анализируешь и внешнюю политику Хрущева, где переплетаются самые разные мотивы, от апокалиптических (Карибский кризис) до анекдотических (хрущевский башмак на трибуне ООН). Кстати, это башмачное удовольствие стоило СССР не так уж и дорого — всего десять тысяч долларов, так что просто удивительно, что Хрущев при его-то темпераменте воспользовался своим ботинком лишь единожды.

Убеждения и боевой задор Никиты Сергеевича постоянно толкали этого ленинца на битву против мирового империализма если не на поле Куликовом, то хотя бы на экономической или пропагандистской площадке.

"Мы с радостью предоставим истории судить, какая система лучше для человечества и какая выживет". Это Хрущев. Или слова, брошенные советским лидером Никсону: "Мы вас похороним!"

И здесь утопическая вера Ленина в мировую революцию вполне сопоставима с не менее утопическими мечтами и обещаниями Никиты Сергеевича: "нынешнее поколение будет жить при коммунизме", "догнать и перегнать Америку". Чего стоит одна его убежденность в том, что с помощью кукурузного початка можно изменить экономические законы!

Все, что есть в Хрущеве привлекательного, следует искать не в его политике, а в его человеческой натуре, в его характере, который не сломался за годы сталинизма.

Ясно, что человек, стоявший так долго в непосредственной близости от Иосифа Виссарионовича, не мог не быть запачкан грязью того времени. Если верить мемуарам Хрущева, он долго и слепо верил Сталину, искренне его любил и каждое его поручение воспринимал как знак высочайшего доверия. Не важно, шла ли речь о строительстве общественных туалетов в Москве (кажется, это первое серьезное задание, которое Хрущев получил лично от вождя) или о чистке партийных рядов на Украине.

Росчерк Хрущева есть под расстрельными приговорами той поры. Он подписывал эти страшные бумаги даже не глядя. Сначала потому, что полностью доверял первой сталинской подписи, потом потому, что боялся бывшего кумира. В чем честно и признавался позже. Хрущев был не очень образован, но от природы умен, хитер и осторожен; знал, когда говорить и когда молчать. Так и выжил.

Отрывок из речи Хрущева на Пленуме московской парторганизации 1937 года: "Нужно, чтобы не дрогнула рука, нужно переступить через трупы врагов на благо народа". Конечно же, не случайно уже в следующем, 1938 году, быстро поднимаясь по партийной лестнице, Хрущев стал кандидатом в члены Политбюро. Это при нем на Украине безжалостно избивали "морганистов-менделистов", это при нем травили "безродных космополитов" и так далее. Всего этого из биографии оттепельного вождя не выбросишь.

Только вот, к счастью для самого Никиты Хрущева и страны, в его биографию позже были вписаны и иные страницы. Между тем у других соратников Сталина это не получилось. Ни у Молотова, ни у Ворошилова, ни у Булганина, ни у Маленкова. Даже у гуттаперчевого Микояна ("От Ильича до Ильича без инфаркта и паралича").

Хрущев сдирал с себя сталинскую кожу болезненно и долго, вплоть до самой смерти. Причем, кажется, успешнее всего это дело шло уже на пенсии. К тому же вместе с должностями с плеч пенсионера свалился и его собственный хрущевский "волюнтаризм", и грубость, и присущая каждому начальнику самоуверенность. Недаром на дачу к помудревшему и подобревшему отставнику потянулась интеллигенция, которой от Хрущева в былые годы перепало немало несправедливых и не самых умных упреков.

Так уж получилось, что факт личной биографии Никиты Сергеевича (когда человек меняет кожу, это процесс обычно интимный) коснулся и всех граждан Советского Союза. Вместе с первым лицом государства постепенно и не менее болезненно сдирала с себя наросты сталинизма и вся страна.

Отчасти даже те, кто Хрущева ненавидел. Уже классикой стали слова генсека-отставника, сказанные им после возвращения домой с октябрьского Пленума: "Самое главное из того, что я сделал, заключается в том, что они могли меня снять простым голосованием".

Хрущевская оттепель растопила немало льда в российской жизни и позволила прорасти тем росткам, что дадут о себе знать позже, уже в горбачевские времена. Он же, Хрущев, первым вытащил и несколько кирпичей из того идеологического фундамента, на котором стояло партийное здание, да и весь Советский Союз. Горбачев и Ельцин лишь доломают уже осевший благодаря Хрущеву советский фундамент.

Впрочем, не будем и преувеличивать. И после оттепели политическое поле России покрывал преимущественно чертополох, который этот сталинист, мужественно перековавшийся в лениниста, просто не видел.

После секретного доклада Хрущева на XX съезде многие умные люди — и первая из них Анна Ахматова — заговорили о том, что же будет, когда лицом к лицу встретятся две России: та, что сидела, и та, что сажала. Не берусь судить, хорошо это или плохо, но Хрущев сделал все, чтобы этой встречи не произошло. Он целенаправленно спускал борьбу со сталинизмом на тормозах.

Продвигал по мере своих сил реабилитацию, но, за редким исключением, не трогал палачей.

Сегодня можно уже констатировать, что эта встреча "двух Россий" так и не состоялась. По большей части умерли уже и жертвы, и палачи. Где-то в толпе проходят, случайно прикасаясь друг к другу плечами, их дети и внуки. Благодаря Хрущеву нам удалось избежать раскола, но при этом мы упустили время покаяния или хотя бы подлинного осознания того, что с нами произошло в эпоху сталинизма.

Именно поэтому у потомков тех, кто прошел через ГУЛАГ или был расстрелян, осталось чувство, что Дракон все еще может ожить. И именно поэтому у нас все еще есть люди, готовые послужить Дракону, если он вдруг вернется из небытия.

Наконец, при Хрущеве сохранились в неприкосновенности и все традиционные российские проблемы, о которых мы вынужденно вспоминаем раз за разом.

Проблема взаимоотношений короля и свиты проявила себя и на этом этапе. Волюнтаризм Хрущева стал лишь видимой, официально объявленной причиной его отставки. Конечно, недовольство в политической элите (да и вообще в стране) вызывали и самодурство очередного вождя, и нараставшие экономические проблемы, и даже бесконечное появление хрущевской физиономии в новостях. Хотя последнее было вызвано на самом деле не столько новым культом личности, сколько темпераментом неугомонного Хрущева, создававшего без всякой задней мысли бесчисленное количество, как сказали бы сегодня, информационных поводов. Он строил "хрущобы", поднимал целину, осваивал космос, создавал и разрешал мировые проблемы в таком темпе, что хроникеры за ним просто не поспевали.

При этом Хрущев все это делал не ради рейтинга, тогда этого слова у нас просто не знали, а потому что искренне хотел переселить людей из коммуналок в отдельные квартиры, накормить народ досыта и долететь до Луны. Имитировать свою деятельность наши политики научились все-таки позже, а в ту эпоху они еще плохо, средне или хорошо работали.

Не затронь Хрущев интересы номенклатуры, его терпели бы и дальше. Со всеми его минусами. Терпели же потом до полного одряхления и смерти не очень компетентного, зато совершенно безобидного для элиты "дорогого Леонида Ильича". И огромные портреты генсека не вызывали протеста, и мемуары-бестселлеры, и орденские созвездия на широкой брежневской груди.

Полагаю, что Хрущев подписал себе приговор на XXII съезде партии. И вовсе не потому, что предпринял новую атаку на сталинизм и даже вынес тело Сталина из Мавзолея. Это вызвало у сталинистов, конечно, негодование, однако пришлось стерпеть, как стерпели они и решения XX съезда.

Чтобы осмелиться на внутрипартийный заговор, нужна была причина для более широкого недовольства в элите. И ее легко обнаруживаешь в новом Уставе партии, принятом XXII съездом.

Это пункт 25:

При выборах партийных органов соблюдается принцип систематического обновления их состава и преемственности руководства. При каждых очередных выборах состав ЦК КПСС и его Президиума обновляется не менее чем на одну четвертую его часть. Члены Президиума избираются, как правило, не более чем на три созыва подряд.

Дальше — еще жестче. Руководство союзных республик, крайкомов и обкомов должно было обновляться на каждых новых выборах не менее чем на треть, а состав горкомов и райкомов и вовсе наполовину. Причем в любом случае партийный функционер мог просидеть теперь в своем кресле максимум три срока.

Если учесть, что выборы, скажем, в горком проводились раз в два года, то простая арифметика определяла для большинства партийных руководителей срок пребывания в начальственном кресле не более шести лет. Иначе говоря, новый Устав указывал, что партийная работа перестает быть пожизненной и гарантированной привилегией.

Раздражал к этому времени Никита Сергеевич и всех прочих бюрократов. Мало того, что их постоянно трясло, как на вулкане, от нескончаемых структурных преобразований, которыми увлекался глава государства, что создавало ощущение нестабильности, так еще как раз в начале шестидесятых Хрущев ударил бюрократа по одному из самых чувствительных мест — распорядился резко сократить список лиц, имеющих право на персональную государственную машину.

Здесь уже было не важно, сталинист ты или ленинец. Хрущев замахнулся на самое святое для бюрократа — на его покой и пряник. А такое, как мы уже знаем из отечественной истории, наша элита не прощает.

Наконец, к концу своего правления Никита Сергеевич поднадоел даже простому обывателю. Полет Гагарина — это было замечательно, а вот появившиеся в целом ряде регионов талоны на муку — плохо. Зерновую проблему, которую Хрущев ставил в упрек сталинской эпохе, не смог решить и он. Не помогла даже целина.

Из анекдотов того времени:

— Говорят, Никита Сергеевич жену избил.

— За что?!

— Потеряла талон на муку.

Так и получилось, что в 1957 году на июньском Пленуме, где была предпринята первая попытка сместить Хрущева, он, чувствуя за собой правду, устоял. А на октябрьском Пленуме 1964 года уже не смог. Да и не очень сопротивлялся. Только расплакался. Как самый обычный смертный.

Чего в этих слезах было больше: обиды, раскаяния или облегчения, что с его плеч свалилась наконец непомерная тяжесть, — не знает никто.

Скромное обаяние позднего социализма

На смену Хрущеву пришел наконец преемник, приятный во всех отношениях. И элите, и народу.

Время, которое политологи дружно и довольно презрительно окрестили "эпохой застоя" (с 1964 по 1982 год), в народной памяти, наоборот, сохранилось как одно из самых благополучных, комфортных и уютных.

Не думаю, что термин "застой", придуманный политологами, справедлив, хотя формально страна в этот период действительно не совершила никаких впечатляющих марш-бросков. Могу согласиться с тем, что пауза эта оказалась крайне неуместной, аукнулась нам в будущем, но, к сожалению, она была просто неизбежной. Загнанных лошадей пристреливают, не правда ли? Так вот, именно Брежнев дал России отлежаться перед новыми испытаниями.

И этот феномен повторяется в нашей истории регулярно. Переживший Смуту русский народ с благодарностью потом вспоминал тихие времена царствования слабоумного Федора Иоанновича, а после тяжких петровских реформ ностальгировал по временам Софьи.

Вот и здесь брежневский период, вклинившийся между Лениным, Сталиным, Хрущевым с одной стороны, и перестройкой, помноженной на ельцинскую "загогулину", с другой, остался в памяти единственным оазисом покоя. Кратковременные исторические эпизоды, связанные с именами Андропова и Черненко, в памяти обывателя затерялись, а потому все скромное обаяние позднего социализма досталось Леониду Ильичу.

В 2006 году, в канун столетия Брежнева, согласно предъюбилейному опросу фонда "Общественное мнение", 61 % наших граждан счел брежневскую эпоху благополучным временем. И только 17 % — неблагополучным. 50 % полагало, что товарищ Брежнев сыграл в истории страны положительную роль. И только 16 % — что отрицательную. А в возрастной категории от 36 до 54 лет рейтинг Брежнева вообще сопоставим с рейтингом Путина: порядка 75 %.

По понятным соображениям у многих либералов это вызывает раздражение, но факт остается фактом: народная память простила Брежневу страшный и какой-то несуразный Афган, советские танки на пражских улицах, нехватку в магазинах "Жигулевского", инфантильномаразматическую любовь к погремушкам на пиджаке и нечленораздельную речь на партийных форумах. Куда лучше запомнилось людям другое: Олимпиада-80 с обаятельным Мишкой и то, как страстно Леонид Ильич целовал товарища Хонеккера.

Вообще, если в народе и было недовольство "выдающимся деятелем мирового коммунистического движения, Генеральным секретарем ЦК КПСС и Председателем Президиума Верховного Совета СССР", то оно благополучно для Кремля трансформировалось в бесчисленное количество анекдотов о лидере нации.

Впрочем, и анекдоты брежневской поры, если в них внимательно вчитаться, отнюдь не злые, а скорее снисходительные и даже запанибратские:

Если девушка в постели весела и горяча,
Это личная заслуга Леонида Ильича.

Какой уж тут "культ личности". На такое не обиделся бы и сам генсек, обожавший по-простонародному забить "козла", любивший охоту, выпивку под свежую кабанятину, ядреную шутку и женщин.

В целом до самой смерти Леонида Ильича оставалась довольной и элита, доверившая Брежневу управлять собой, а заодно и страной. Беспокоили, конечно, экономика и международное положение, но не сам генсек.

Кстати, вовсе не Брежнев, как многие считают, стоял во главе антихрущевского заговора; он вообще не обладал лидерскими качествами и не любил радикальных решений. Если такое решение им и принималось, то лишь под воздействием ближнего окружения или действительно неумолимых обстоятельств. Леонид Ильич оказался втянутым в водоворот заговора в силу своей уже высокой должности в партийном аппарате, а затем избран на роль вождя как раз потому, что ничего от лидера главные участники переворота в нем не увидели.

Приведу свидетельство одного из активных заговорщиков, в ту пору главы московской парторганизации Николая Егорычева:

Он никогда не был лидером, ни до, ни после октябрьского Пленума. Так уж сложилось, что, когда освобождали Хрущева, другой кандидатуры, достойной этого высокого поста, просто не оказалось.

Добрый, незлобивый человек показался на тот момент самой удобной и нейтральной персоной. Какое-то время считалось даже, что это фигура временная. Не учли одного обстоятельства — этот действительно абсолютно некомпетентный во многих областях человек уже хотя бы в силу своего жизненного опыта неплохо разбирался в кадровой политике, а потому всех своих потенциальных конкурентов без шума и скандалов постепенно, но решительно отстранил от реальных властных рычагов. И прежде всего он отодвинул подальше от себя главных организаторов заговора. Слишком опасное соседство. Это он понял прекрасно.

И затем именно в кадровой политике он сохранял за собой полный контроль. Элита в своей массе ничего против Леонида Ильича не имела, но на вершине властной пирамиды, как и во все времена, постоянно кипели и иные страсти, замешанные уже на личных карьерных интересах. Опасными для генсека могли быть и они. Это и было для Брежнева весь срок его правления главным, а все остальное — второстепенным. Хотя в это "второстепенное" попадала вся внутренняя и внешняя политика страны.

Внешней политикой занимался Громыко, которого, как говорят, Леонид Ильич искренне уважал и которому доверял. Сам он, как и Буш-младший, толком не знал даже географии, а потому без бумажки путал всё: названия стран, столицы, не говоря уже об именах зарубежных лидеров. Текущими государственными и экономическими вопросами занимался профессионал Косыгин. Вопросами обороны — опытный Устинов. Идеологией — инквизитор Суслов. Специалистом по международному коммунистическому движению считался Пономарев. И так далее. Но вот кадрами ведал непосредственно Генеральный секретарь.

Кадровую политику Брежнев, как и все лидеры нашей страны, проводил, опираясь главным образом на личные знакомства. В брежневские времена даже бытовало изречение: "Раньше были допетровские времена, потом петровские, а теперь днепропетровские" — так много людей перетащил к себе в Москву из Днепропетровска, где он когда-то работал, Леонид Ильич.

В очередной раз приходится констатировать, что и на сегодня в России в этом вопросе мало что изменилось. К той давней цепочке "допетровские, петровские, днепропетровские времена" надо лишь добавить дополнительное звено — "питерские". Вот и вся новизна.

Конечно, по должности Брежнев был вынужден периодически пытаться вникнуть и в другие сферы жизни страны. Даже в откровенно ненавистную ему идеологию. В трудах Маркса, Энгельса, Ленина и Сталина Брежнев ориентировался слабо и даже на посту генсека не выказывал ни малейшего желания познакомиться с основами марксизма-ленинизма ближе. И тем не менее приходилось заниматься даже идеологией, хотя бы для того, чтобы периодически разнимать передравшиеся между собой внутрикремлевские группировки. Но делал это Брежнев очень неохотно и всегда старался удовлетворить в ЦК и аппаратчиков-консерваторов, и аппаратчиков-либералов.

Элита получила то, чего давно хотела. Очень точно по этому поводу высказался Рой Медведев в своей книге о Брежневе:

Основная часть аппарата опасалась появления во главе ЦК КПСС каких-либо сильных лидеров вроде Шелепина (просталинистский вожак так называемой "молодежной группы", сформированной из бывших руководителей ВЛКCM, куда входил и один из руководителей антихрущевского заговора тогдашний глава КГБ Семичастный. — П. Р.), но не симпатизировала и таким догматикам и аскетам, как Суслов. Партийную бюрократию в данном случае больше всего устраивал именно слабый и относительно доброжелательный руководитель, выступавший под лозунгом стабильности, против резких перемен… В сущности, Брежнев стал выразителем интересов и настроений партийно-государственного аппарата, он возвратил ему многие утраченные ранее привилегии, повысил оклады и почти ничем не ограничивал власть местных руководителей и руководителей республик.

Кстати говоря, Хрущев точно вычислил своих преемников. А это, между прочим, редчайший случай в нашей истории. В октябре 1963 года, когда Никита Сергеевич принимал лидера французских социалистов Ги Молле, тот его спросил о новом поколении советских руководителей, которые могли бы прийти на смену Хрущеву. В своем ответе тогдашний советский генсек на первое место поставил Брежнева, затем нахваливал компетентность Косыгина и под конец приплюсовал к ним Подгорного. Когда после октябрьского Пленума дым постепенно рассеялся, мир обнаружил на трех ключевых постах именно эти фигуры: Брежнев возглавил партию, Косыгин — правительство, а Подгорный — Верховный Совет.

Если взглянуть на биографию Леонида Брежнева, то внешне она выглядит очень достойно: и в гимназии поучился (правда, всего два года), и кочегаром был, землеустроительный техникум окончил. Наконец, воевал, пусть и политработником, но ведь пули свистели и над его головой. Даже прошел среди самых заслуженных солдат родины на параде Победы. Потом по поручению партии то восстанавливал разрушенное войной хозяйство, то руководил союзной республикой — Молдовой. Поднимал целину, курировал в самые славные, гагаринские времена космос К тому же участвовал вместе с Жуковым в историческом аресте Берии.

Но это если глядеть издалека. Брежнев действительно бездельником или уклонистом никогда не был, однако если разбираться всерьез, то окажется, что главной заслугой Леонида Ильича везде был не его собственный вклад в общее дело, а умение не мешать работать другим. За что, кстати, многие ему были искренне благодарны. Что и понятно. Чего-чего, а безграмотных, но нахрапистых и самоуверенных администраторов советская эпоха наплодила в неумеренном количестве. На этом фоне всегда вежливый, сочувствующий Леонид Ильич мог показаться едва ли не ангелом. Тем более что при возможности вполне искренне готов был и помочь. В рамках своих полномочий.

Формально он все время оказывался на гребне истории, а вот блистал не сильно. Леонид Ильич воевал, но полковой комиссар из Политуправления, проверявший его работу, написал:

Черновой работы чурается. Военные знания т. Брежнева — весьма слабые… К людям относится не одинаково ровно, склонен иметь любимчиков.

Полковой комиссар, словно провидец, заглянул в будущее и увидел там все, включая брежневского любимца "Костю" Черненко.

Брежнев участвовал в историческом параде Победы, но только потому, что по должности принимал участие в формировании сводного полка фронта. Как же можно было не включить в список и начальника политотдела?

Брежнев принимал участие в историческом задержании Берии, но находился во время ареста в приемной. Опять где-то сбоку. Впрочем, где посадили, там послушно и сидел.

Наконец, поднялся на верхние ступени властной пирамиды: стал "советским президентом", то есть Председателем Верховного Совета СССР. И что?

Читаем воспоминания Юрия Королева, бывшего сотрудника аппарата Верховного Совета:

Именно в его время бюрократия начала расцветать с новой силой, становилась все пышней и практически перестала поддаваться контролю и надзору. Именно тогда формальный подход к делу стал главным показателем всей чиновничьей машины, и Брежнев стал одним из вдохновителей махрового формализма.

Ну и так далее. Выделим, пожалуй, лишь еще одну яркую деталь:

…едва ли не первым среди политиков стал читать даже крохотную речь по бумажке.

Конечно, пустая должность тогдашнего "советского президента" уже сама по себе являлась идеальным инкубатором для размножения бюрократии и формализма, но именно она и отвечала лучше всего вальяжному Леониду Ильичу. Что может быть лучше для человека, который патологически не любит брать ответственность на себя и принимать важные решения?

Впрочем, перечислять недостатки Брежнева дело несложное, они и так хорошо известны. Как понятно и то, что спокойствие (оно же бездействие) застойного периода, купленное в значительной мере за счет высоких цен на нефть, позже тяжко аукнулось Советскому Союзу, стало прологом его агонии. Но, повторяю, нужно учитывать и другое. Пусть и интуитивно, а не путем сложных умозаключений, но Брежнев понял, насколько народ нуждается в привале. А поняв это, по мере сил этот привал даже оберегал.

На самом деле тишина брежневских лет во многом призрачна. Именно во времена Брежнева в ЦК велась серьезная подковерная борьба между сторонниками сталинизма и партийными либералами. И первое, и второе определение, как мы увидим ниже, не очень точно, просто знаковой фигурой в этой борьбе и для первых, и для вторых оставался Сталин.

Как это и происходит обычно в условиях единовластия, борьба велась, во-первых, негласно, а во-вторых, за позицию, которую займет генсек. От его воли зависело, будет ли ликвидировано главное достижение Хрущева — итоги XX съезда. А следовательно, каким курсом пойдет дальше страна.

Понятно, что главной движущей силой антихрущевского переворота были аппаратчики-сталинисты. Понятно и то, что Брежнева не посадили бы на партийный престол, если бы и он сам не позиционировал себя в разговорах с заговорщиками как сталинист.

А вот дальше все пошло не по сценарию. Радикализм сталинистов Брежнева, как оказалось, пугал не меньше, чем радикализм либералов.

В словах первых он услышал махровый антисемитизм и агрессивное черносотенство дореволюционной поры. Ни малейшего преувеличения здесь нет. Достаточно прочитать, например, предисловие к книге г-на Семанова "Дорогой Леонид Ильич", написанное Александром Байгушевым — "координатором личной стратегической разведки и контрразведки Генерального секретаря ЦК КПСС Л. И. Брежнева". Так уж подписался человек, ничего не поделаешь.

Итак, мысли вслух "координатора личной разведки" генсека:

Что делать с динамично бунтующими евреями?.. А что если не давить "еврейское диссидентство", а просто попытаться его на государственных весах как-то уравновесить? Уравновесить хоть даже "черносотенством" — верным идее Великой Державы, "имперским" русским патриотическим крылом в партии — из последовательных, но сдержанных и подконтрольных "великодержавников". Немного не по Ленину, но гибко, вполне соответствующе историческому моменту. Идею эту образно сформулировали так: а что если полететь на двух крыльях и с двумя головами, как самодержавный орел на старом российском гербе? Свою модель правления тайно, только среди самых-самых своих, Второй Ильич так и называл: "политикой двуглавого орла".

Не берусь судить о правдивости рассказанной истории, но даже если она и верна, исторические факты говорят о том, что во времена "Второго Ильича" эта черносотенная птица со своего насеста взлететь не смогла.

То ли Леонид Ильич и впрямь сообразил, что все это "немного не по Ленину", то ли усомнился в "сдержанности и подконтрольности "великодержавников"". А возможно, просто достаточно эффективным оказалось противодействие либерального крыла в партийном аппарате.

Впрочем, в ту пору далеко не улетели и партийные либералы. И в их словах осторожный генсек услышал не меньше антиленинского. Пражская весна лишь усилила эти подозрения.

В результате Леонид Ильич выбрал в присущей для себя манере средний путь. Коренного пересмотра итогов XX съезда генсек не допустил. И даже осанну товарищу Джугашвили, которую сталинисты ему периодически предлагали вставить то в одну юбилейную речь, то в другую, так и не пропел, поскольку понимал, что это станет знаковым событием для страны. С другой стороны, в нескольких подходящих случаях Брежнев пусть и мельком, но имя Иосифа Виссарионовича все же публично упомянул, что изрядно обнадежило многих поклонников "отца народов". Но они же снова и напугали Леонида Ильича своими неистовыми овациями при упоминании сталинского имени.

Так что и здесь Брежнев решил дать сложной проблеме отлежаться. А борцам по обе стороны баррикад — перевести дух, авось как-нибудь все само собой рассосется.

Толком, как мы знаем, не рассосалось и до сих пор. Но пауза, взятая Брежневым, стране пошла на пользу. Сталинизм и порожденный им страх начали очень медленно, но все же растворяться, как ежик в тумане.

К тому же если уж Генеральный секретарь объявил в стране привал, то было бы нелогично будоражить Россию хоть сталинскими, хоть либеральными боевыми кличами.

Ничуть не задумываясь о подковерных драках в Кремле, Россия на привале занялась своим делом. Кто-то дремал, кто-то перематывал портянку, кто-то шел в баню, кто-то вел ребенка в детский сад, кто-то слушал джаз по "Голосу Америки".

И в этом была своя житейская мудрость.

Юрий Андропов как предтеча Владимира Путина?

Пятнадцатимесячное пребывание Юрия Владимировича Андропова во главе Советского государства само по себе след в истории оставило незначительный. Даже если Андропов что-то и хотел всерьез подкорректировать в изношенной государственной машине, то не успел, поскольку до главного кремлевского кабинета добрался уже тяжело больным. А потому больше времени новый генсек провел не в кресле, а на больничной койке. Неудачное падение еще в юности в холодную осеннюю воду (подрабатывал, разгружая баржу) ударило по почкам. И на всю жизнь.

Народу кратковременное правление Андропова запомнилось, пожалуй, всего лишь тремя событиями.

Во-первых, усилением борьбы с коррупцией, которое низы полностью приветствовали, не очень задумываясь, что при этом зачастую речь шла о простом сведении старых кремлевских счетов.

Во-вторых, инициативой нового главы МВД Федорчука (поддержанной, впрочем, лично Андроповым) по отлову на улицах, в банях, кинотеатрах и около винных магазинов дезертиров трудового фронта: "Почему не на работе? Предъявите документы!" Эта новация народу не очень понравилась, зато экономические показатели сразу же подскочили. Правда, лишь на месяц. Страх прошел, реальных стимулов, чтобы работать лучше, не появилось, так что все быстро вернулось в свою колею. Просто прогуливать стали осторожнее.

И наконец, появлением дешевой водки, в просторечии "андроповки". Поскольку водка попала на прилавки страны 1 сентября 1983 года, некоторые шутники прозвали ее еще и "первоклассницей". Эта инициатива нового генсека была одобрена полностью. Во всяком случае, мужской частью населения страны.

Вот, пожалуй, и все.

Так что споры об Андропове, а их очень много, связаны не столько с последним периодом его жизни, сколько с предыдущей карьерой.

Немалое число современных исследователей сразу же начинает с "пятого пункта" и этим, собственно, ограничивается, поскольку вся жизнь Андропова от рождения и до смерти рассматривается ими исключительно через эту призму. Как так получилось, что все антисемиты нашей страны, умеющие читать и писать, одновременно рванули сегодня именно в историческую науку, не знаю, но подходить теперь к книжной полке в магазине рекомендую с осторожностью. Берете в руки вроде бы солидный труд, а на деле получаете очередное переиздание "Протоколов сионских мудрецов".

Впрочем, к счастью, хватает и настоящих аналитиков, которых куда больше волнует деятельность Андропова во главе КГБ в качестве партийного идеолога (именно он сменил на этом посту умершего Суслова) или роль Юрия Владимировича в венгерских, чешских и афганских событиях. И здесь много споров и противоречий, но это уже серьезный разговор серьезных людей по серьезным поводам.

Интересна и другая линия противостояния. Для многих бывших аппаратчиков из команды Андропова — он либерал. Эту позицию отстаивают, в частности, известные в прошлом кремлевские спичрайтеры Арбатов, Бурлацкий, Бовин, Шахназаров. Для других аппаратчиков тот же Андропов злейший антилиберал, гонитель инакомыслия и даже создатель в государстве державно-черносотенной "русской партии". Есть и смешанная версия, согласно которой "жидомасон" Андропов в провокационных целях сначала породил так называемую "русскую партию", а потом беспощадно душил "каждого русского патриота".

Наконец, сюда же отдельной, но сплоченной колонной примыкают ветераны КГБ, которые в один голос говорят о том, что лучшего руководителя, чем Юрий Владимирович (умница, блестящий организатор, интеллигент), советские спецслужбы не знали. Ну разве что Феликс Эдмундович.

Влезать в это идеологическое побоище в данной книге, на мой взгляд, неуместно, поэтому просто констатируем очевидное. Первое. В любом случае, Юрий Владимирович Андропов был фигурой неординарной, и только бог ведает, что случилось бы со страной, правь он ею не пятнадцать месяцев, а пятнадцать лет. И второе. Еще раз обратим внимание на то, что разговор практически уже перешел от истории к политике, о чем и свидетельствует клубок дерущихся тел, через который мы только что переступили.

Есть, правда, один момент, который обойти в этой книге невозможно. Речь идет о довольно распространенном убеждении как на Западе, так и у нас, что именно Андропов является идейным и политическим предтечей Владимира Путина.

Поскольку Владимир Владимирович, в отличие от Юрия Владимировича, вполне здоров и, кажется, намерен остаться с нами надолго, с этой версией стоит разобраться подробнее.

Если говорить о биографической схожести этих фигур, то их всего две: оба сумели подняться до вершины властной пирамиды с самых низов и оба длительное время принадлежали к службе государственной безопасности. Ни в первом, ни во втором факте ничего дурного не вижу. Просто надо отдавать себе отчет, какие плюсы и минусы здесь возможны.

Подъем наверх из низов как плюс несет в себе знание реальной жизни, свидетельствует о незаурядном уме, твердом характере и, конечно, везучести, что далеко не лишнее качество для лидера. Теперь о минусах. Слишком стремительный подъем может вызвать "кессонную болезнь" самоуверенности, что при невысоком уровне образованности дает самые плачевные результаты. Наконец, каждая такая карьера — это преодоление сложнейшей полосы препятствий, так что ожидать на финише появления стерильно чистого лидера — пустая иллюзия.

Под этим углом и стоит проводить сравнительный анализ фигур Андропова и Путина.

Легенд об интеллигентности Андропова много, но фактами они подкреплены слабо. Читал о том, как замечательно Юрий Владимирович владел английским языком. Но читал и свидетельство личного преподавателя генсека, который рассказывал о том, как тяжело давался его высокопоставленному ученику иностранный язык, хотя он честно старался преодолеть все лингвистические ухабы. Конечно, очень многое трудолюбивый Юрий Владимирович наверстал за счет самостоятельной подготовки, но систематического и уж тем более высшего образования у него не было. А без этого оторваться от догм, прописанных в трудах основоположников марксизма-ленинизма, очень сложно.

Путин на звание интеллигента, насколько мне помнится, нигде вслух не претендовал, хотя у Владимира Владимировича, в отличие от Андропова, солидное юридическое образование. Да и диссертацию позже он защитил на вполне серьезную экономическую тему. И с языками в ладах. И в вопросах внешней и внутренней политики чувствует себя как рыба в воде, не в пример многим его зарубежным коллегам.

Это первое различие между Путиным и Андроповым.

Но есть и второе. Для интеллигента на совести Андропова слишком много крови. Причем даже там, где ее совершенно точно можно было и не проливать.

Только один пример. Стенограмма заседания Политбюро июня 1968 года, где решался вопрос о вводе наших войск в Чехословакию. Характерная пикировка между Андроповым (в ту пору председатель КГБ) и Косыгиным (председатель Совмина).


Андропов:…вы зря, Алексей Николаевич, наступаете на меня. Они (руководство Чехословакии. — Я. Р.) сейчас борются за свою шкуру, и борются с остервенением…

Косыгин: Я на вас не наступаю, Юрий Владимирович, наоборот, наступаете вы. На мой взгляд, они борются не за свою шкуру, они борются за социал-демократическую программу. Вот суть их борьбы. Они борются с остервенением, но за ясные для них цели, чтобы превратить на первых порах Чехословакию в Югославию, а затем во что-то похожее на Австрию.


Кто был прав, ясно. А ведь до того была еще Венгрия, а после того — Афганистан.

И Путин вел войну, но лишь ту (вторая чеченская кампания), которую просто не мог не вести. Это была, конечно, его война, хотя формально она началась еще в ту пору, когда Путин был премьером, а Ельцин президентом. Ее инициатором был Путин, он взял на себя всю политическую ответственность за это решение, наконец, лично руководил действиями российских войск от начала и до конца.

В свое время пришлось лично разбирать архив прокуратуры Ичкерии, захваченный федералами. Грязные, подпаленные огнем документы. Сделать что-либо в обстановке полнейшей анархии и всевластия полевых командиров ичкерийская прокуратура, даже если бы и хотела, не могла, однако сама бюрократическая машина учреждения все же работала, факты и свидетельства преступлений ее работники тщательно собирали и фиксировали. И это, уверяю, страшные факты и свидетельства. Действия против русскоязычного населения в период существования де-факто независимой Ичкерии по своим масштабам и жестокости ближе всего к термину "геноцид". Масхадов убедительно доказал, что не каждый начштаба может управлять государством.

К тому же тогдашний бандитизм в Чечне вовсе не собирался оставаться в рамках своих границ; вспомним вторжение в Дагестан и страшнейшие террористические акты, потрясшие всю Россию.

Наконец, даже жестокость очередной кавказской войны досталась Путину по наследству от очень давних предков. Факт, который никогда не желали учитывать как наши, так и зарубежные правозащитники. Сказалась все та же историческая безграмотность.

Каждая из кавказских войн, что вела Россия, не была игрой без правил, но вот сами эти правила диктовал Кавказ с его вековыми традициями, нравами и дикой природой, а вовсе не Европа. Здесь регулярная армия никогда не воевала с регулярной армией, а лишь со смертельной пулей, прилетающей из тьмы или тумана, где враг и мирный житель просто неразличимы. Бесчеловечность, замешанная на страхе и чувстве мести, всегда была главной составляющей этих полупартизанских-полубандитских столкновений. Вот и на последней чеченской войне новым было только оружие.

Теперь пункт второй. Оба, и Андропов, и Путин, служили в КГБ (ФСБ). И здесь тоже есть свои плюсы и свои минусы.

Самый очевидный плюс — информированность, профессионально присущая спецслужбам. То, что Буш-старший до избрания на пост президента руководил ЦРУ, в глазах американского избирателя было лишь преимуществом. Это означало, что к власти в стране приходит не профан, а человек глубоко осведомленный.

Минусы также очевидны и прямо вытекают из корпоративности и фактической неподконтрольности спецслужб, какие бы парламентские комитеты за ними ни пытались присматривать.

Явление это не российское, а общемировое. Нашей особенностью, ахиллесовой пятой отечественных спецслужб является их прошлое, в первую очередь, конечно, сталинский период. Не может не накрывать этот шлейф негативной памяти и Путина. Иначе бы просто не возникла мысль подтянуть к нему фигуру Андропова.

Не смущают авторов этой версии даже весьма существенные разночтения.

Во-первых, Андропов руководил КГБ долгие годы, а Путин ФСБ совсем немного.

Во-вторых, большую часть своей службы будущий президент России провел во внешней разведке, а это все-таки особая категория спецслужбистов. Работают эти люди преимущественно "там", а не "здесь". Причем в свободное от работы время нередко проводят сравнительный анализ того, что происходит за рубежом и дома. А это дело, между прочим, весьма полезное. Кстати, во всем мире именно разведчиков принято считать элитой офицерского корпуса.

В-третьих, профессиональным разведчиком является только Путин. Андропов все-таки был политиком, на время откомандированным партией в КГБ. Так что Юрия Владимировича уместнее сравнивать с Бушем-старшим, чем с Владимиром Владимировичем.

Наконец, самое главное. Во главе спецслужб Андропов и Путин (когда он уже и сам стал политиком) стояли в совершенно разные эпохи. А следовательно, и выполняли совершенно разные задачи. Андропов дослуживал марксизму-ленинизму, Путин работал уже на новую Россию.

Впрочем, добавим еще несколько слов — уж очень неприятна, на мой взгляд, для господина Путина аналогия с товарищем Андроповым.

Исключить, что самому президенту сравнение с бывшим главой КГБ в глубине души даже льстит, конечно, не могу, но многие ли граждане сегодняшней России снова захотели бы очутиться под присмотром КГБ, да еще не на пятнадцать месяцев, а на пятнадцать или бог его там знает сколько лет?

Поэтому и продолжим. Вдруг хотя бы доля истины в сравнении Путина с Андроповым все же есть?

Поскольку Юрий Андропов сегодня в умах наших исследователей умудряется существовать сразу в трех ипостасях — сталиниста, либерала и державника, попробуем "приложить" для сравнения фигуру Путина ко всем трем этим вариантам.

Итак, Андропов-сталинист.

Что говорит о Сталине сам Путин? Подчеркиваю — говорит. Что политик на самом деле думает, нам знать не дано. А вот что он высказывает вслух, известно.

Примеров много. Возьмем один, где от российского президента добивались оценки сталинской фигуры достаточно настырно. Делал это, само собой, не карманный кремлевский пул, а языкастые польские журналисты. Да еще на своем поле, в Варшаве.

Цитирую:


A. Михник (А. М.): А какое место Сталина в истории России?

B. Путин (В. П.): Это такой несколько провокационный вопрос.

A. М.: Немножко.

B. П.: Ну, не немножко. (Смеется.) Сталин, конечно, диктатор. Это без всякого сомнения. Это человек, который руководствовался в значительной степени интересами сохранения личной власти, и этим очень многое, на мой взгляд, объясняется. Проблема заключается в том, что именно под его руководством страна победила во Второй мировой войне, и эта победа в значительной степени связана с его именем. И игнорировать это обстоятельство было бы глупо. Вот такой неполный ответ вас должен удовлетворить.

A. М.: Он ближе к Ивану Грозному, с вашей точки зрения, или к Петру I?

B.П.: К Тамерлану.


Конечно, Владимир Путин, как и любой опытный политик, всегда делает соответствующую поправку на аудиторию, что также нужно учитывать. И тем не менее.

Не знаю, как относится читатель к Тамерлану, но я — не очень хорошо, поэтому лично меня ответ президента в целом удовлетворил. Как бы то ни было, это, конечно, не реплика сталиниста.

Естественно, оценку "диктатор и Тамерлан" нельзя считать и шагом к реабилитации Сталина. В понимании Путина, шаг надо сделать к более взвешенному подходу к истории. Совершенно правильный, кстати, шаг. Только он среди прочего предполагает, что окончательную оценку различным историческим событиям, в том числе и роли Сталина в годы войны, выставляет не национальный лидер, а специалисты, историки, общественное мнение.

Да и нет в истории никаких "окончательных оценок", поэтому и допустимы различные толкования роли персонажей. Включая, само собой, и Иосифа Виссарионовича. Это как раз он не допускал никаких других толкований кроме собственных. Вот если Владимир Путин, не дай бог, заявит, что только его оценка прошлого является верной, готов немедленно вернуться к вопросу о его схожести с Андроповым-сталинистом. Пока же не вижу для этого серьезных оснований.

Версия об Андропове-либерале вообще не кажется мне убедительной, поскольку основана не на реальных действиях генсека, а лишь на приватных беседах Андропова с его спичрайтерами. А в действительности краткий андроповский период был весьма далек от либерализма.

Остается тема последняя — "державность". Если под этим в самом общем виде подразумевать любовь к собственной стране и стремление укреплять государство, то Андропов и Путин, конечно, схожи. Вот только понимание того, что есть "величие державы", у коммунистического генсека Андропова и посткоммунистического президента Путина все-таки разное.

На самом деле сближает две эти фигуры лишь тот факт, что Владимир Путин когда-то учился в Краснознаменном институте имени Ю. В. Андропова, известного сегодня как Академия внешней разведки. Все остальное от лукавого. От неизбывного стремления человека к мифотворчеству. Не стоит. Тем более что Путин реальный значительно интереснее Путина мифического. Но об этом чуть позже.

Геронтологическую цепочку советских преемников вслед за Юрием Андроповым по списку продолжает любимец Леонида Ильича — Константин Черненко, однако эту фигуру, полагаю, можно без особого ущерба для темы нашего разговора и пропустить. И правил страной этот тяжело больной человек всего год. И запомнился только одним — провальным проектом поворота северных рек. Даже руководил страной не из Кремля, а из Центральной клинической больницы, где проводились заседания Политбюро.

Там же состоялось и незабываемое (интересно, кто додумался показать это всей стране?) вручение умирающему старику удостоверения об избрании его народным депутатом РСФСР.

Это, согласитесь, история болезни. А с ней положено разбираться не историкам, а врачам.

С открытым забралом сквозь кремлевскую стену

Если верить партийным документам, 54-летний "партийный молокосос" Михаил Горбачев был избран последним генсеком в истории КПСС без малейших возражений, то есть единогласно.

После нескончаемой череды смертей в высшем эшелоне советской власти это выглядело логичным. Геронтологическое Политбюро просто устало ходить на похороны друг друга. Да и отчаялось уже что-либо сделать со страной, находящейся в депрессии, если не коллапсе — экономическом, политическом и идеологическом. Марксизм-ленинизм себя исчерпал. Во всяком случае, в отдельно взятой стране, называемой СССР.

Если верить мемуарам, то борьба за пост генсека, наоборот, проходила совсем не просто и началась еще над постелью умирающего Черненко. Потенциальными соперниками Горбачева были Гришин и Романов. Как обычно в таких случаях, велись тайные переговоры, плелись интриги, но решающим в конце концов оказался голос старейшего члена Политбюро и всеми уважаемого Андрея Андреевича Громыко. У своего протеже Горбачева, по свидетельству мемуаристов, 75-летний Громыко попросил за свою услугу немного — перевести его наконец с хлопотливой работы в МИДе на почетную, но неутомительную должность Председателя Верховного Совета. Что и было ему обещано, а потом сделано.

Если борьба за пост капитана уже тонущего судна все-таки велась, значит, противники Михаила Сергеевича либо не очень понимали, что находятся на борту "Титаника", либо считали, что на их век плавучести корабля и икры на камбузе вполне хватит.

Точно так же мог бы мыслить и Горбачев. Но мыслил по-другому. Назвать его "шестидесятником" или одним из "детей XX съезда", конечно, перебор, но то, что на последнего генсека хрущевская оттепель оказала существенное влияние, бесспорно. Будучи верным практически всю свою жизнь официальной партийной доктрине, Горбачев тем не менее ею не ограничивался. Пусть и интуитивно, но упорно пытаясь нащупать какой-то иной, более человечный и эффективный путь. Не случайно Михаила Сергеевича сначала тянуло к коммунисту-реформатору чеху Млынаржу, с которым он дружил. Потом его интересовала позиция совершенно независимого по духу грузинского философа Мамардашвили. Еще позже он обсуждал социологические проблемы с не менее независимым Левадой.

Никто не заставлял Горбачева отказаться от размеренной кабинетной жизни в Кремле и выступить против множества проблем, унаследованных от предшественников. Все, что делал вновь избранный генсек, было лично для него неудобно, хлопотно, невыгодно и даже опасно. Так что благие намерения инициатора перестройки и гласности сомнений не вызывают.

Сомнения в другом: насколько новый генсек и его соратники понимали сложность стоявших перед ними проблем; насколько продуман был план реформ.

Расплывчатость горбачевских формулировок, которая, конечно, запомнилась всем без исключения, лишь отчасти являлась дымовой завесой, защищавшей реформаторов от партийных догматиков. Но она же свидетельствовала и о том, какой хаос царил в головах "прорабов перестройки". Как образно заметил в своих мемуарах ближайший в ту пору сподвижник Горбачева Александр Яковлев, "будучи и сами еще слепыми, пытались выменять у глухих зеркало на балалайку".

Это красноречивое признание свидетельствует как о смелости, так и об авантюризме реформаторов. Не случайно в речах Горбачева периода перестройки содержится множество вопиющих противоречий, которые заставляли не только народ, но и ближайшее окружение последнего генсека недоумевать, какое из многих лиц Горбачева истинное. Подозреваю, что на этот вопрос в ту пору не мог ответить и сам Михаил Сергеевич, которого на каждом шагу раздирали мучительные сомнения.

По той же причине — от слепоты и сомнений — "прорабы перестройки" и плясать под "балалайку" начали от старой ленинской печки.

Характерен в этом смысле фрагмент дискуссии по национальному вопросу, проходившей в Политбюро в 1987 году.


Александр Яковлев: Импульс национализма идет сверху — от местной интеллигенции, партийного и государственного актива. Власти благожелательно относятся к националистическим проявлениям. Слава богу, хоть об уничтожении Советского Союза не говорят.

Горбачев: Какого бога ты имеешь в виду? Если конкретно… (Смеется.)

Яковлев: Аллаха.

Горбачев: У нас в этом вопросе один бог — Ленин.


Иначе говоря, ленинизм слишком долго и для нового генсека оставался "священной коровой", и эту корову Горбачев, как когда-то и Хрущев, трогать категорически не хотел.

Он лишь мечтал "с открытым забралом" пройти сквозь кремлевскую стену, не пошевелив в идейном базисе ни одного важного кирпичика, к народу. Чтобы его воодушевить и уже который раз в русской истории заставить пробежаться в мешке. Петру I это удалось. Отчасти удалось Александру II. Ленину удалось; Сталину удалось. У Горбачева не получилось.

Или, если быть предельно точным, все получилось ровно наполовину.

Во-первых, мягко пройти сквозь кремлевскую стену и прошмыгнуть мимо Мавзолея на цыпочках Горбачев, само собой, не сумел. Зато смог, изрядно помяв свое "забрало" (биться с разбега о кирпичи дело болезненное), значительно расширить в марксистско-ленинском фундаменте — вслед за Хрущевым — солидную дыру. Через которую и выбрался наконец к своему народу.

Здесь, однако, его ожидали новые трудности, к которым Горбачев опять оказался не готов. Известный итальянский историк Джузеппе Боффа, рассказывая о временах перестройки, приводит цитату из Макиавелли. Она, полагаю, прекрасно объясняет, о каких трудностях я толкую:

"Нет ничего труднее, — пишет Макиавелли, — ничего, вызывающего больше сомнений в успехе, ничего опаснее в осуществлении, нежели возглавить введение новых порядков". Тот, кто делает это, добавляет флорентиец, "имеет врагами всех тех, кому было хорошо при старых порядках, и слабых защитников в лице всех тех, кто мог бы получить выгоду от новых порядков". Неуверенность последних "рождается отчасти из страха перед врагами, на чьей стороне стоит закон, а отчасти из-за настороженности людей, которые не доверяют новому, пока не появится основательный опыт". В то время как враги при малейшей возможности нападают на новатора, остальные его вяло защищают таким образом, "что все вместе подвергаются опасности". Помимо всего прочего, "легко убедить [людей] в чем-то, но очень трудно поддерживать их в этом убеждении".

И тем не менее Горбачев и здесь сумел с помощью гласности привлечь на свою сторону народ и победить консерваторов в собственной партии.

Даже "процесс" реформ, к которому так стремился Михаил Сергеевич, в конце концов все-таки "пошел". Вот только, начав свой бег, народ на ходу сбросил с ног старый российский мешок крепостничества и уже без мешка рванул вперед так быстро, что Горбачев за ним просто не угнался. А потому и остался на дороге в полном одиночестве.

Впрочем, как справедливо констатировал позже Михаил Сергеевич, ни у кого в те времена не было готовых рецептов. Все "правильные ходы" появились у критиков Горбачева уже задним числом.

Да и упреки в адрес генсека карикатурно хрестоматийны. Они неизбежно обрушиваются на голову каждого крупного реформатора. Как мы уже отмечали, чаще всего новатору достается за то, что он либо слишком медлил, либо слишком спешил. Либо был чрезмерно радикален в своих действиях, либо, наоборот, боялся пойти в преобразованиях до конца. При этом взаимоисключающие обвинения сыплются на реформатора одновременно, только с разных флангов.

Между тем вся подобная критика по большому счету лишь любопытная гимнастика ума, не более того. Сугубо искусственные конструкции, возведенные на зыбком фундаменте сослагательного наклонения. То есть больше литература, чем история.

В 1924 году в берлинской типографии русских эмигрантов вышел практически неизвестный сегодня никому "историко-фантастический роман" Михаила Первухина "Пугачев-победитель", где излагается любопытная версия: что случилось бы с Россией, если бы восстание закончилось успешно. Внеся лишь одну деталь в реальную историю (допустив, что Екатерина и наследник престола случайно гибнут в результате бури во время морского смотра), автор довольно убедительно доказывает, что при таком повороте событий самозванец Пугачев, повторив опыт Лжедмитрия, смог бы без особого труда уничтожить великую Российскую империю, утопив страну в новой Смуте.

Занятно, но и только. История развивалась не по Первухину.

Горбачев, однако, отвечает своим старым оппонентам точно такими же неубедительными "если бы".

Особенно Михаила Сергеевича по понятным причинам задевают обвинения в развале страны, президентом которой он стал в 1990 году. Несколько лет назад "Горбачев-фонд" выпустил, например, второе, переработанное и дополненное издание "белой книги" "Союз можно было сохранить". "Белая книга", как и положено ей по статусу, в первую очередь состоит из документов, в том числе и опубликованных впервые, за что фонду, конечно, спасибо. Она многое проясняет и в истории ГКЧП, и в срыве подписания Союзного договора, и в том, какие мотивы двигали участниками встречи в Беловежской пуще. Тем не менее на самый главный вопрос, можно ли было сохранить Советский Союз, а ради этого и готовилась книга, "Горбачев-фонд" отвечает неверно, выдавая желаемое за действительное.

Есть такое понятие, как историческая неизбежность. Если уж совсем просто, существует историческая судьба, которой совершенно безразличны побуждения и действия отдельных персонажей. Не помню сейчас, кто это подметил, но подметил совершенно верно: истории безразлично, даже если Михаил Горбачев, как Молчалин у Грибоедова, "шел в комнату, попал в другую". История и эту оплошность подкорректирует по-своему.

Именно поэтому нелепы как обвинения в адрес Горбачева, так и его собственная попытка доказать, что "Союз можно было сохранить". Это точно такая же горбачевская утопия, как и стародавняя мечта, не потревожив ленинского праха, пройти сквозь кремлевскую стену, как старик Хоттабыч. На мой взгляд, ответ на вопрос "Почему развалился СССР?" очевиден. Советская империя, точно так же как раньше это произошло с Российской империей, завершила свой жизненный цикл и легла у кремлевской стены рядом с Лениным, Сталиным, Брежневым и Черненко.

Все, что Горбачев мог делать для спасения Союза, он делал. Новый союзный договор, дыхание рот в рот, нашатырь в нос. Не исключено, даже молился. Возможно, правда, обращался не по адресу ("У нас один бог — Ленин"). Но просил искренне.

Так что не стоит Михаилу Сергеевичу так уж сильно нервничать. Не он виноват в гибели Союза: тот умер естественной смертью, обремененный массой самых разнообразных болезней, от немощи, да еще и в преклонном возрасте.

Наконец, после провала ГКЧП из своего форосского заключения Горбачев вернулся в совершенно другую страну, где реально у власти стоял уже Борис Ельцин, человек, не склонный к каким-либо компромиссам и не желавший даже слушать о каком-либо "социализме". Даже с человеческим лицом. Да и подпись под Беловежскими соглашениями, в конце концов, все-таки не Михаила Сергеевича, а Бориса Николаевича.

Бороться за утерянную власть означало бы, как любил говорить сам Горбачев, "раскачивать лодку". Что действительно в тот исторический момент было и опасно, и бессмысленно. Так что первый и последний президент СССР сделал единственное, что был в силах сделать: обеспечил мирный переход власти и ушел в отставку.

Стоит, пожалуй, сказать и еще об одном. Горбачев не только достойно перенес расставание с кремлевским креслом, он стал первым в России отставником из глав нашего государства, который сумел наполнить смыслом и дальнейшую свою жизнь.

И здесь отставник действовал по-горбачевски противоречиво. То в президенты зачем-то баллотировался, зная прекрасно, что с треском проиграет. Потом к солидной Нобелевской премии мира добавил премию "Грэм-ми", озвучивая вместе Клинтоном и Софи Лорен "Петю и волка" Сергея Прокофьева. Даже в рекламе периодически снимался. И деньги брал немалые. Только не себе, а чтобы помочь другим. Торговал своим именем ради больных. Именем, которое уже навсегда вошло в мировую историю. Нравится это кому-то или нет.

И от журналистов бывший реформатор не скрывается за дачным забором со злыми собаками. И спорить готов до хрипоты на любом телеканале, лишь бы пригласили. Живет, как считает нужным. Внутренне абсолютно свободным и независимым человеком, чему не грех и поучиться.

Старая, горькая, но верная мысль: счастливых реформаторов не бывает. Бескомпромиссных критиков у Горбачева по-прежнему хватает, все-таки товарищ "страну развалил". Специально для них напоминаю анекдот уже ельцинской поры: "Во времена Горбачева наша страна находилась на краю пропасти. С тех пор мы шагнули далеко вперед!"

Мораль проста. Прежде чем ругать былых реформаторов, стоит оглянуться вокруг.

И только потом выносить оценку прошлому.

Александр Керенский стал одним из душеприказчиков царской империи. Михаил Горбачев — советской. Эпитафия по своему жанру обязана быть максимально короткой. А в нашем случае должна еще и подходить сразу для двух могильных плит. И такая эпитафия есть. Безжалостная, но точная. Придумал ее все тот же мудрый Василий Ключевский. Оглядываясь по сторонам и уже предвидя неизбежное, он написал:

Нет ничего бесцельнее, как судить или лечить трупы: их велено только закапывать.

Вот и закопали.

Часть V. Старая новая Россия От царя Бориса до Путина, Путина и Путина

Мавзолей ельцинской "загогулины"

Провести четкую границу между Россией старой и Россией новой, рождение которой принято связывать с ельцинской эпохой, на самом деле совсем не просто, хотя на первый взгляд это кажется совершенно очевидным: там остались КПСС и социализм, здесь появились многопартийность и капитализм. И все же история никогда не похожа на Деда Мороза, на "раз, два, три" зажигающего новогоднюю елку.

Новое втискивается в старое с боем; потом, утомившись, отступает, затем снова идет вперед. Неизбежно трансформируется само, а под конец обнаруживает, что, успешно продвинувшись на одних рубежах, на других вернулось к тому, с чего и разгорелся когда-то сыр-бор. Многопартийность оказывается де-факто все той же однопартийностью, просто в другой упаковке. Бюрократов, как вдруг выясняется, стало почему-то не меньше, а больше. Куда-то делись детские сады, российский торговый флот плавает под панамским флагом, а пенсии у стариков после очередного рывка к светлому будущему только уменьшились. А потому реклама "хаммера" на Рублевке раздражает не меньше, чем былое утверждение "Партия — наш рулевой".

Это я не к тому, что ничего не надо было менять, а к тому, что каждую революцию или радикальную реформу делают люди из прошлого. Как умеют, так и получается.

Слово "преемник" к Борису Николаевичу Ельцину применимо с натяжкой. Формально он был президентом все-таки уже другой страны, с другой географией, идеологией, экономикой, внешней политикой и даже моралью.

Вместе с тем Ельцин внес на своих башмаках в новую квартиру столько из прошлого — в подарок от Руси самодержавной и от Руси обкомовской, — что этот след не заметить невозможно. Так что все-таки, конечно, преемник.

Народ в своем отношении к Ельцину прошел через два этапа: слепого обожания и неприятного протрезвления. Возможно, наступит и третий этап — более взвешенного анализа. Но это, видимо, не при нашей жизни. Одна из самых известных фраз Бориса Николаевича: "Такая, понимаешь, загогулина получается". Так вот, слишком болезненный шрам на теле России оставила эта "загогулина". Президент свою загогулину рисовал, как на заборе, с энергией и безответственностью школяра: во внешней и внутренней политике.

Бывшее окружение Ельцина с такими оценками, само собой, не согласно, а потому смерть Бориса Николаевича оплакивало с нескрываемой ностальгией. Впрочем, это, конечно, еще и дань традиции. Речи у официального гроба в России почти всегда превращаются в апофеоз мифотворчества. Обманывать себя мы великие мастера.

К тому же въелось в душу древнее табу: о мертвых либо хорошо, либо ничего. О простых смертных спорить не буду, согласен. А как быть с политиками? И им только осанну?

Вообще-то древние римляне, у которых мы и заимствовали наше табу, придумали и другой афоризм, куда менее популярный в нашей стране, зато, на мой взгляд, значительно более мудрый: "De mortuis — veritas", то есть "О мертвых — правду". Видимо, еще раз все трезво взвесив, римляне решили, что живым все-таки важнее знать правду, чем миф.

Все либеральные СМИ говорили после смерти Ельцина, как и следовало ожидать, о Свободе.

Завораживающее слово. Беда только в том, что, размышляя о ней, бывшие соратники Бориса Николаевича, люди, обязанные ему кто сказочным богатством, а кто блистательной карьерой, делали это вполне по-большевистски: то есть о цене ельцинских преобразований предпочитали не вспоминать.

Не захотели вспомнить ни миллионы исковерканных человеческих судеб (как будто если так поступали большевики, то и демократам не возбраняется), ни выстланную русскими трупами чеченскую столицу (помните новогодний штурм Грозного?), ни махинации на выборах (знаменитая коробка из-под ксерокса, в которой сотрудники предвыборного штаба Ельцина пытались вынести из Белого дома полмиллиона долларов).

Да мало ли что. Кто-то может вспомнить (если, конечно, захочет), как одни крутые ребята из президентской охраны укладывали других крутых ребят, калибром чуть поменьше, "мордой в снег". Кто-то как исторический анекдот расскажет о своеобразном таланте первого президента России играть ложками на лысине других президентов. Или о том, как по приказу не очень трезвого Ельцина бросили за борт надоевшего ему пресс-секретаря.

Кто-то до сих пор в шоке от ельцинской приватизации. Кто-то — от дефолта. Пенсионерам, естественно, особенно запало в душу обещание президента "лечь на рельсы", если цены на продукты будут расти. Другие никак не могут вычеркнуть из памяти тот знаменитый самолет, из которого "по нездоровью" так и не смог выбраться лидер страны. И правда, за державу обидно.

Знаю и просто веселых пересмешников, любителей исторических цитат: "Если 38 снайперов, то каждому снайперу определена цель, цель перемещается". Если забыть, что весь этот поток бессознательного был посвящен положению в Первомайском, захваченном террористами, действительно смешно.

Как рассказывали нам в траурные дни все федеральные каналы, Запад только и делал, что оплакивал смерть "великого русского демократа". Неправда. Именно там, в отличие от столичной элиты, в меру своих способностей попытались еще раз осмыслить ельцинскую эпоху. И чаще всего приходили к весьма неутешительным выводам. Процитирую только одну статью в английской "The Guardian" с характерным заголовком "Строитель? Нет, разрушитель".

Это, кстати, один из тех редчайших случаев, когда западный аналитик совпал с мнением Большой России, той, что за Садовым кольцом. На вопрос Центра изучения общественного мнения уже после смерти Бориса Николаевича, сколько граждан хотело бы жить в ельцинскую эпоху, Большая Россия ответила удручающе — 1 %.

Впрочем, цитирую "The Guardian":

Если г-н Ельцин преподносил себя в качестве отца-основателя посткоммунистической России, то на роль нового Томаса Джефферсона он явно не годился. Во имя либеральной демократии пролилась кровь, и некоторым демократам от этого стало не по себе.

Вот и мне, признаюсь откровенно, стало не по себе, когда я увидел, как русские стреляют из танков по русским.

Уже изначально наша Свобода развивалась, следуя за ельцинской "загогулиной". Старый, латаный-перелатаный коммунистический асфальт наша Свобода пробить действительно смогла, но уж потом ее пошло ломать, родимую, и вкривь, и вкось.

В коробке из-под ксерокса вылупился весь наш отечественный черный пиар. Игра ложками на черепе соседа преумножила наше традиционное неуважение к человеку. "Мордой в снег" стало инструкцией для ОМОНа. Свобода скукожилась, как шагреневая кожа, а слово "демократия" стало в народе ругательным. Так что на самом деле мы свою Свободу при Ельцине и строили, и затаптывали в грязь одновременно.

Едва ли не главный упрек Кремлю, что власть создала такую систему, при которой правит не народ, а избранная — непонятно кем — группа людей. Между тем словечко "семибанкирщина" родилось не при Горбачеве и не при Путине. Тогда же, напомню, всплыло откуда-то из глубин памяти и прочно утвердилось в народе понятие "Семья" — ярчайший антипод Демократии и Свободы.

Тогда же сформировалась "свобода в шоколаде" для одних и "свобода-нищенка" для других.

Наследство, особенно в экономической сфере, Горбачев действительно оставил плачевное, тут не поспоришь, поэтому, в отличие от многих наших сограждан, я не склонен ругать тех либералов, что встали за штурвал тонущего российского корабля при Ельцине. Для этого нужна была немалая воля: перетерпеть сам шторм, латать бесконечные пробоины, откачивать воду. На мой взгляд, виновны (и очень сильно) либералы в другом. В том, что позволили захлестнуть себя уже не морской, а грязной, вороватой человеческой пене, да так, что стало уже просто невозможно отделить чистого от нечистого. Другой приватизации и других залоговых аукционов в таких нечистотах и быть не могло.

Это ельцинская эпоха породила такие словечки, как "взяткоемкость закона", "война компроматов", "алюминиевые короли", "административная рента" (это опять о взятках), "вывод активов", "голосуй сердцем", "гусь-березовщина", "черный нал", "лицо кавказской национальности", "лучший министр обороны" (это о Грачеве), "чемоданы Руцкого", "чеченский синдром", "мордодел" (он же имиджмейкер), "парад суверенитетов", "партия власти", "прихватизация", "профсоюз олигархов", "Таня и Валя" (г-жа Дьяченко и г-н Юмашев). И так далее.

Из воспоминаний руководителя ельцинской администрации Сергея Филатова:

Я заметил, он не любил совестливых глаз. Боялся их.

И с чего бы это?

Дискредитация демократии — главный и непростительный грех ельцинской эпохи. Какой уж там Джефферсон, прости господи! В результате и последовал катастрофический моральный провал либерализма в России, от которого ему не удалось отойти и по сегодняшний день. Электоральные беды правых — наглядное следствие этого провала. Народ, уже давно разочаровавшийся в политике советской власти, в начале ельцинской эпохи готов был искренне поверить новой волне — демократам. Тем горше оказалось разочарование.

В своем обожании власти Ельцин был наследником не Джефферсона, а скорее русского самодержавия: уж слишком сильно ельцинская демократия отдавала деспотией. Кстати, ушедшего в мир иной Царя Бориса и поминали в Кремле "Царской" водкой. История любит заламывать тут и там такие вот веточки-ориентиры.

Впрочем, можно процитировать и самого Бориса Николаевича. Вспоминая о выборе преемника, "новый русский монарх" пишет:

Я хотел передать ему не просто "повышение по службе". Я хотел передать ему шапку Мономаха.

В горбачевскую эпоху межрегиональная группа вылепила из партийного аппаратчика то, что вылепила. Только отчаянный фантазер мог поверить, что из Ельцина получится второй Вацлав Гавел. Спасибо уже за то, что Борис Николаевич неплохо усвоил хотя бы ряд уроков межрегионалов: свобода печати — это свято, частная собственность — хорошо, большевики — нет.

Для начала неплохо, но это всего лишь "аз, буки, веди" демократического букваря, не более того. Между тем именно с этим ограниченным багажом Ельцин и строил потом в России демократию.

Был ли у будущего президента России шанс освоить демократический учебник чуть лучше? Не думаю. Во-первых, по своему характеру этот человек был больше заряжен на власть, а не на идеологию. А во-вторых, сами педагоги Бориса Николаевича не столько были озабочены его обучением, сколько пытались использовать ельцинскую популярность в своих интересах.

Очень красноречиво в этом плане воспоминание бывшего помощника Горбачева Георгия Шахназарова, позаимствованное мной из книги Леонида Млечина "Борис Ельцин. Послесловие":

Шахназаров подошел к Гавриилу Попову и спросил, почему демократы решили взять в вожаки Ельцина, что они в нем нашли?

— Народу нравится, — хитро подмигнув, объяснил Попов. — Смел, круче всех рубит систему.

— Но ведь интеллектуальный потенциал не больно велик, — возразил Шахназаров…

— А ему и не нужно особенно утруждать себя, это уже наша забота.

— Гавриил Харитонович, ну а если он, что называется, решит пойти своим путем? — спросил Шахназаров.

— Э, голубчик, — ответил Попов, тихо посмеиваясь, в обычной своей манере, — мы его в таком случае просто сбросим, и все тут.

Ну что тут скажешь: наивный (и циничный) Гавриил Харитонович. Попов играл в политика, Ельцин политиком был. Пусть и интуитивным, как утверждают в один голос все близко знавшие президента люди, — это значения не имеет. Гавриил Попов мог вполне удовлетвориться тем, что он потом и получил, а Царя Бориса могла удовлетворить только полная власть над Россией.

Наконец, Ельцин был, конечно, не только большим политиком, но и не менее ярким актером. Чего стоит только его борьба с привилегиями. Под прилавки магазинов заглядывал, на троллейбусе ездил, даже под телекамеру пошел записываться в районную поликлинику. А какие слова говорил:

Я против элитарности в обществе… одни имеют все, а другие ничего… Моя супруга ходит по магазинам. Едим колбасу, правда, предварительно надо глаза зажмурить.

Даже Млечин в книге о Борисе Николаевиче, не скрывая самых теплых чувств к своему герою, вынужден признать:

Иногда, впрочем, Ельцин и его команда перебирали в своём популизме. Во время поездки в Свердловск Наина Иосифовна рассказывала, как перед этой поездкой штопала Борису Николаевичу носки. Добавила: три года муж не меняет костюм, приходится зашивать прорвавшуюся подкладку.

Это было золотое время для Бориса Николаевича. Народ верил всему, что говорил он, и не верил ни единому слову, что говорил Кремль. Какое бы происшествие в ту пору ни случалось с Борисом Николаевичем — падал ли он в реку, приземлялся ли жестко в Испании или попадал по неосторожности в автомобильную аварию, — тут же все приписывалось проискам КГБ и лично Горбачеву.

Легенду дружно творили как президент, так и сам народ, изголодавшийся по народному герою.

Спорить с популизмом вообще не просто, а уж спорить с народным сказанием и вовсе дело бесперспективное. Горбачев проиграл Ельцину в тот момент, когда Борис Николаевич впервые втиснулся в набитый простым людом московский троллейбус.

Единственная сила, способная победить подобный популизм, это время. Здесь действует безотказная и уже давно известная формула: можно долго обманывать немного людей, можно недолго обманывать много людей, но нельзя бесконечно обманывать всех. Так случилось и с Ельциным, скатившимся в конце концов с Эвереста популярности к ничтожному рейтингу последних лет своего президентства.

Либералы из ельцинистов, точно так же, как и КПРФ, мягко говоря, Горбачева не любят, поэтому не только при всяком случае напоминают о его ошибках — на что имеют полное право, поскольку этих ошибок было как звезд на небе, — но и лишают реформатора его законных заслуг. А это уже несправедливо.

Факты надо все-таки уважать: именно в горбачевский период Ельцина не только выгнали со всех постов, но и выбрали сначала в Верховный Совет, а потом и президентом России. Значит, уже можно было выбирать. Причем в первый раз главой государства (при Горбачеве) Бориса Николаевича выбрали честно, без всякой коробки из-под ксерокса.

И без вымученных плясок на сцене. Это в ту пору Борис Березовский сказал дрогнувшему премьеру Степашину: "Чего ты волнуешься? За три месяца я и гориллу выберу президентом".

Вот и свобода слова пробила себе дорогу все-таки при Горбачеве, а не при Ельцине. Ельцин лишь закрепил начатое Михаилом Сергеевичем. За что ему и спасибо от каждого свободолюбивого журналиста. А вот делать вид, будто "Московские новости" и "Огонек" основали уже после распада СССР, не надо. Это лишнее.

То же касается и литературы. Процитирую поэта Тимура Кибирова:

…[Это] был совершенно упоительный период возвращения того, что у нас украли (как в русской, так и в иностранной классике, которую у нас не печатали), писателей-эмигрантов и того пласта современной литературы, к которой я отчасти имею честь принадлежать. Впервые стали публиковаться те писатели, появление которых в советской печати было просто немыслимо, и к горбачевскому времени никто из них даже не пытался публиковаться. Невозможно выделить, что было важнее — публикация ли Набокова, или Солженицына, или маркиза де Сада, в конце концов, или Дмитрия Александровича Пригова. Это было здорово.

Эпоха Ельцина дала России множество новых законов, не говоря уже о самой Конституции, но вот беда: все эти правовые акты либо вообще не учитывали "конституцию внутреннюю", о которой писал еще знаменитый Михаил Сперанский, либо, того хуже, просто насиловали реальность.

В отличие от ельцинских "младореформаторов" Сперанский прекрасно понимал, что автоматическое применение в России западного опыта необходимых результатов не даст.

Тщетно писать или обнародовать общие государственные статуты или конституции, если они не основаны на реальной силе в государстве, — замечал Сперанский. Его принципиальной позицией была необходимость учитывать не только "внешнюю конституцию" государства — то есть свод формально изданных законодательных актов и наличие тех или иных учреждений, но и "конституцию внутреннюю" — то есть реальное положение в обществе. Если параграфы конституции "внешней" не согласуются с конституцией "внутренней", то самые замечательные законы не будут исполняться и останутся мертворожденными.

Самый прекрасный проект могут легко загубить бездарные исполнители. На это Сперанский обращал внимание постоянно и настойчиво:

Все чувствуют трудности управления… К сему присовокупляется недостаток людей. Тут корень зла; о сем прежде всего должно бы помыслить тем юным законодателям, которые, мечтая о конституциях, думают, что это новоизобретенная какая-то машина, которая может идти сама собою везде, где ее пустят.

Не может. Точно так же, как не является палочкой-выручалочкой и рынок. И за Конституцией, и за рынком должны еще стоять грамотные и, желательно, порядочные люди.

Мне нравятся снимки, запечатлевшие Бориса Ельцина у Белого дома в дни ГКЧП. И очень не нравятся кадры, снятые в Германии, когда Борис Ельцин в пьяном виде дирижирует оркестром. Что делать, такой уж первый президент достался новой России.

Самая большая заслуга Бориса Ельцина не в том, что он ушел досрочно. Это диктовали обстоятельства: увядший рейтинг и серьезные проблемы со здоровьем. Заслуга в ином. Покидая Кремль, он попросил у народа прощения.

Насколько искренней была эта просьба о прощении, не знаю. Возможно, чьи-то "совестливые глаза" и вправду пробили наконец ельцинскую броню.

Во всяком случае, подобного не сделал ни один из российских императоров и ни один из советских генсеков. Хотя и им было, конечно, за что просить у своего народа прощения.

На такое способен политик только крупного калибра. Этого у Бориса Ельцина не отнять.

Народ в ответ на слова президента не сказал ничего. Молчит и до сих пор. Значит, или не поверил, или пока не простил.

Но шанс у Бориса Николаевича все же есть. Время многое лечит. Да и расставляет исторические фигуры на своей полочке иногда совсем не так, как это видится их современникам.

Путин — раз, Путин — два, Путин…

Как известно, последними словами Ельцина, обращенными к преемнику на выходе из Кремля, стало наставление: "Берегите Россию!" Не знаю, как долго Борис Николаевич придумывал эту фразу, которая, по его мнению, должна была стать исторической, но если бы рядом оказался опытный суфлер, то он бы старого актера непременно поправил. На самом деле куда уместнее было бы сказать: "Спасайте Россию!"

На роль спасителя история предложила России Владимира Владимировича Путина. Насчет того, насколько успешно он справился с этой ролью, есть две взаимоисключающие версии.

Версия праволиберальной, да и коммунистической оппозиции — Путин с треском провалился и даже ухудшил ситуацию, проведя наступление на основные свободы и права российских граждан. Пенсионная реформа окончилась полным крахом, нарастающим коллапсом пенсионной системы. Не удалось создать работающие схемы государственного медицинского страхования, льготного лекарственного обеспечения. Реформа ЖКХ провалилась: реформаторы ограничились повышением тарифов на коммунальные услуги, не обеспечив модернизации ЖКХ и повышения качества услуг. Провалились или окончились ничем судебная реформа, реформа местного самоуправления, военная реформа. Достижения в области экономики оказались сомнительны либо неустойчивы. Все эти тезисы взяты из либеральных СМИ.

Версия "Единой России" — роль спасителя России Путин сыграл не просто достойно, а с блеском. Тут даже цитировать ничего не буду, просто перечитайте предыдущий абзац, поменяв везде минусы на плюсы. Разве что добавьте сюда устойчивый рост ВВП и завораживающие слова "нанотехнологии".

Попробую предложить свою версию. Она почти наверняка не понравится ни одной из сторон, но что делать.

У Путина, как у преемника, нашлось, на мой взгляд, несколько качеств, от которых Россия давно отвыкла. Прежде всего, он оказался первым за очень долгое время в истории страны правителем, который не стремился к власти.

Для Ельцина завоеванный им Кремль был конечной остановкой, поскольку власть и являлась для него главным смыслом жизни. Далее все основные заботы Бориса Николаевича сводились к тому, чтобы эту власть удержать. Для Путина власть никогда не служила самоцелью, а лишь инструментом, с помощью которого можно попробовать в стране кое-что исправить.

В этом лично для меня изначальный и несомненный плюс Владимира Путина.

Появление нового президента на вершине властной пирамиды поначалу во многом напоминало его питерскую эпопею. Положение Путина в качестве заместителя при Собчаке и положение Путина-премьера при Ельцине весьма схожи; разница лишь в масштабах решавшихся им вопросов. И там, и тут Владимир Владимирович оказался вторым номером при ярком публичном политике, который куда больше был озабочен своей популярностью и местом в истории, чем конкретными, текущими делами. Именно Путин, без всякого посягательства на роль первого лица, взял на себя реальное управление делами. Сначала в Питере, а затем и во всей России.

В силу своего характера он не создавал даже видимости второго центра власти, как это случалось в последние годы премьерства Черномырдина и уж тем более после назначения премьером "политического тяжеловеса" Примакова.

На посту премьера Путин оказался эффективен, решителен, но не ярок. И это была первая причина, которая побудила ревнивого Ельцина обратить свое внимание на Владимира Владимировича.

Еще важнее вторая причина. Можно не сомневаться, что, передавая Путину бразды правления, Борис Ельцин оговорил с преемником гарантии как для себя самого, так и для Семьи, то есть для своих доверенных людей, работавших в непосредственной связке с "Таней и Валей". Ельцин (и это абсолютно в его духе) оговорил для себя даже то, чтобы после отставки за ним сохранился титул не просто "экс-президента России", а "первого президента России". Это, видимо, на тот случай, чтобы будущие историки ненароком не ошиблись.

Ельцин почувствовал, что Путин — единственный политик, которому можно довериться. Очень точно это подметил Рой Медведев:

Важно было найти не просто сильного и вменяемого человека, который мог согласиться с какими-то компромиссными условиями, но, главное, человека, который будет держать данное им слово, то есть человека чести. В политике таких людей найти не так просто, особенно в окружении Бориса Николаевича Ельцина, который сам человеком чести никогда не был.

Есть версия, что по поводу гарантий для Ельцина и Семьи был даже подписан особый документ, который передали на хранение патриарху Алексию II. Выбор понятен, учитывая, что Алексий II — одна из немногих фигур, к которой Ельцин относился с искренним пиететом, а сам Владимир Путин, как известно, человек верующий. Кстати, это еще одна деталь, которая делает его качественно новым преемником в истории послереволюционной России.

Гарантии, данные Ельцину, думаю, оказали немалое и негативное влияние на президентство Путина. И это уже изначальный минус для политика, чья роль заключалась в устранении ошибок предшественника.

Взятые на себя обязательства (кстати, абсолютно антиконституционные) сковывали действия Владимира Путина. Начиная с того, что он не мог себе позволить сказать вслух то, что думает о доставшемся ему наследстве, и заканчивая борьбой с коррупцией. Бичевать продажность, постоянно оглядываясь на Семью, было, конечно, дедом нереальным.

Фактически лишь в самом конце своего президентства Путин начал откровенно высказываться относительно ельцинского периода нашей истории. Из обращения к гражданам России накануне выборов в Думу (2007 год):

Вспомним, с чего мы начинали восемь лет назад, из какой ямы вытаскивали страну… Если мы хотим жить действительно достойно, то нельзя допустить, чтобы во власть снова пришли те, кто однажды уже пытался безуспешно "порулить" страной, а сегодня хотел бы перекроить и заболтать планы развития России, изменить курс, поддержанный нашим народом, вернуть времена унижения, зависимости и распада.

Замены, произведенные Путиным в руководстве страны сразу же после его избрания президентом, оказались несущественными, на ключевых постах остались в основном люди из ельцинского окружения. Правда, следует учесть, что на тот момент у преемника не было еще своей команды.

В конце концов Владимир Владимирович пошел по традиционной для каждого российского правителя тропе, то есть окружил себя людьми, которых знал лично (по работе в питерской мэрии или по службе) и которым доверял. Как заметила Людмила Нарусова, "будем считать, что Петербург — это ранчо нашего президента". Ну что же, будем считать.

Есть здесь, однако, и существенное отличие. Всех своих протеже Путин для начала посадил во второй эшелон власти, чтобы те поднабрались опыта. Повторять эксперимент Ельцина с "завлабами" президент не захотел. Он был настроен на эволюционные реформы, а не на революцию с "киндер-сюрпризами". Так что всем известные сегодня "питерцы", или коллеги Владимира Путина по спецслужбам, прошли все же свои "курсы переподготовки" и "повышения квалификации". Насколько успешно, это вопрос.

Представлял ли Путин объем проблем, которые его ждут? Лишь отчасти, как, впрочем, и всякий чиновник, работающий в основном с документами и статистическими выкладками. Всю глубину пропасти он увидел позже, уже поездив по стране и столкнувшись с катастрофами, которые на него быстро посыпались со всех сторон и в неумеренном количестве. Как заметил однажды с горечью сам президент: "Фигурально выражаясь, у нас, куда ни сунься, везде Чечня".

Кстати, ни малейшей вины Путина здесь не вижу, его просто догнал привет из прошлого.

Так что правда об истинном положении России проявлялась для преемника Ельцина постепенно. Скажем, только чеченская кампания, которой Путин лично руководил, в полной мере открыла ему глаза на острые проблемы армии, а гибель "Курска" в полной мере обнаружила все беды флота. Лишь побывав в Видяево, Путин растерянно, но честно скажет: "Я не представлял, что флот находится в таком ужасающем положении".

Подобные неприятные открытия преследовали Путина до конца первого срока президентства. Россия бумажно-бюрократическая и Россия фактическая постоянно не совпадали между собой.

Приведу фрагмент из встречи с рабочими-строителями в Красноярске. Цитирую по стенограмме.


Рабочий В. Куликов:…средства поступают поздновато. Получается, как в этом году, в сентябре. Мы должны в это время работать, а сезон уже кончается. Он короткий у нас, в Сибири. Если дотянем до сентября, но надо их еще успеть освоить, эти средства. От этого качество страдает, и на зарплате отражается. Почему нельзя это изменить, чтобы к началу строительного сезона уже деньги были?

В. Путин: Понятно. Я сейчас только что сказал, что финансирование идет ритмично, а вы мне отвечаете, что это совсем не так.


Иначе говоря, у Минфина была своя бумажная правда, ею и подпитывали президента, а у рабочего Куликова — своя, реальная.

Старая российская болезнь бюрократизма с появлением Путина никуда не исчезла, и ничего принципиально нового, чтобы ее устранить, президент не придумал, он лишь за счет своего динамизма, как мог, смягчал негативные последствия этого явления. В данном случае Владимир Владимирович играл роль не спасителя, а лишь заботливой медсестры, которая старательно меняет у пациента с повышенной температурой мокрое полотенце на голове.

И это, конечно же, минус. От настоящего спасителя Россия была вправе ожидать большего.

И все же свой первый срок, на мой взгляд, Путин прошел в целом удачно. Выиграл чеченскую войну. Пусть не искоренил терроризм, но нанес по нему серьезный удар. Укрепил федерацию, заставив все субъекты разговаривать с центром на одном и том же юридическом языке. Начал постепенно исправлять положение дел в оборонной промышленности, в армии и на флоте. Укоротил притязания олигархов делать не только бизнес, но и политику.

Уже тогда начало постепенно выправляться положение и в экономике. Решительных прорывов не было, но шагать страна стала увереннее. Впервые за долгие годы в России появилось ощущение стабильности. Может быть, еще и не вполне обоснованное, однако обретенная надежда уже сама по себе являлась важной предпосылкой оздоровления обстановки.

Добавим к этому и то, что уже в ходе первого путинского президентства совершенно иначе зазвучал наш голос на международной арене. Россия Путина в тот период сумела уйти и от унизительных книксенов министра Козырева перед Западом, и от резких, большевистских "поворотов над Атлантикой" министра Примакова.

Все это безусловные плюсы. Не удивительно, что популярность Путина все это время только росла и он без видимых усилий легко переизбрался на второй срок. Так страна отсчитала: "Путин — раз", а затем, без малейшего колебания, тут же сказала: "Путин — два".

Без больших потрясений, но и без впечатляющих прорывов прошел и второй срок Путина, хотя новые нюансы в его политике, конечно, появились. И не все из них были позитивными. Например, найденный ранее во внешней политике удачный баланс во второй срок президентства Владимира Владимировича начал существенно меняться в сторону большей жесткости.

Объяснялось это двумя факторами. С одной стороны, возникшими принципиальными расхождениями между Россией и Западом по ряду ключевых международных проблем. Причем Россия в этот период глядела на мир куда честнее и рациональнее, чем Запад. И это плюс.

С другой стороны, жесткие нотки в нашей позиции отражали растущую силу страны. Факт сам по себе объективный и позитивный, но сильно переоцененный. И Кремлем, и особенно Генштабом, где слишком часто начали выдавать желаемое за действительное. В результате внешняя политика постепенно утратила былую гибкость, стала чрезмерно прямолинейной, а значит, и менее эффективной.

И не только в отношении Запада. Число взаимных упреков, претензий и нерешенных проблем даже с соседями России резко возросло. И это, конечно, минус.

Зачастую обидчивая реакция Кремля на мелкие пакости соседа выглядела по меньшей мере несолидно.

Область экономики оставлю экспертам. Тем более что здесь немало полярных точек зрения и взаимоисключающих прогнозов.

Если бы этого захотел сам Владимир Владимирович, то страна, ничуть не колеблясь, сказала бы и "Путин — три". Это эксперты: экономисты, политологи и журналисты — до хрипоты спорили и спорят об успехах и просчетах путинской политики, но не народ.

Много сказано о "загадке Путина". Действительно, уже с самого первого своего появления на вершине власти, еще в должности премьера, он оказался политиком, совершенно неуязвимым для оппозиции. Ему без конца поминали службу в ГБ. Над ним издевались "Куклы", на него упорно пытались нарыть хоть какой-нибудь компромат, наконец, трагически затонул "Курск". И ни малейшего эффекта.

Загадка объясняется просто. С одной стороны, это, конечно, путинская работоспособность и впечатляющая энергетика. С другой — все тот же самый феномен, что существовал в эпоху раннего Ельцина: стране как воздух был необходим народный герой. После одряхлевшего Брежнева, после полуживого Андропова и полумертвого Черненко, после словоохотливого, но неэффективного Горбачева, после властолюбивого и нетрезвого Царя Бориса народу очень хотелось выиграть наконец в историческую лотерею национального лидера, на которого можно было бы полностью положиться.

Да и просчеты Путина — это не очевидные и понятные всем дефекты ельцинской эпохи. Даже эксперты далеко не единодушны в своих выводах относительно многих путинских решений и инициатив. Окончательную оценку им даст только время.

Впрочем, даже проблемы, которые были видны любому, скажем повышение цен или отсутствие лекарств для льготников в районной поликлинике, на отношение к Путину не влияли. На его счастье, из глубин народной памяти "выстреливало" только одно объяснение — во всем виноваты бояре. Как будто это были какие-то залетные бироны, а не путинские сподвижники, которых он регулярно вызывал к себе в кабинет.

Несмотря на все усилия оппозиции, большинство граждан России было искренне убеждено, что только Путин способен реализовать "национальные проекты", поставить на крыло истребитель пятого, а потом и шестого поколения, спустить на воду авианесущий флот, довести российские пенсии до западноевропейского уровня, решить демографическую проблему, снизить инфляцию и коррупцию до нуля, искоренить в армии дедовщину, начать добывать нефть на Северном полюсе и так далее.

Не знаю, отдает ли Путин себе в этом отчет (похоже, не отдает), но он столкнулся с самой замшелой проблемой российской жизни — привычкой людей жить в неволе и во всем полагаться на хозяина. Это бывает как с птицей, так и с человеком, когда слишком долго живешь в клетке. Хотел того Путин или не хотел, но он лишь развил эту привычку. Именно при нем вместо эффективно функционирующей демократии в России закрепилась демократия бутафорская.

Поясню свою мысль. Нет ничего глупее, чем пытаться автоматически и бездумно привить пусть и удачную, но чужую модель на русской почве. Даже если вы ее попробуете втиснуть в российскую действительность силой, она все равно обязательно мутирует: биополе нашей страны обладает огромной силой. Так что даже при самом лучшем варианте подобный реформатор получит в результате смесь "французского с нижегородским".

Это верно. Наши особенности следует учитывать. Но верно и то, что не надо из старых российских пороков делать культа и использовать их для решения текущих проблем страны. Поставив верный диагноз, надо от этих пороков обязательно избавляться. Не хирургически — это и больно, и рискованно, — но эволюционно, причем очень настойчиво.

К сожалению, страна при Владимире Путине избрала иной вариант. Как заметил однажды, выступая в Академии наук по поводу нашего прошлого, настоящего и будущего Владислав Сурков (долгое время главный кремлевский политтехнолог):

Говорят, в нашей стране личность вытесняет институты. Мне кажется, в нашей культуре личность и есть институт… Сильные личности часто компенсируют слабую эффективность коллективов, дефицит взаимного доверия и самоорганизации.

И наконец, защищая свое любимое детище — идею так называемой "суверенной демократии", резюмировал:

Текст о суверенной демократии персонифицирован, поскольку интерпретирует курс президента Путина.

Цитирую г-на Суркова в качестве наглядного примера. Как, в принципе верно определив один из коренных пороков российской жизни, эту болезнь затем пытаются не излечить, а, наоборот, использовать в сиюминутных политических целях.

Действительно, "сильные личности часто компенсируют слабую эффективность коллективов, дефицит взаимного доверия и самоорганизации", но еще чаще, как мы уже знаем из истории, они только подрывают и эффективность коллективов (да и не только коллективов, а эффективность индивидуальности), не компенсируют, а увеличивают дефицит взаимного доверия и, наконец, лишь противостоят попыткам самоорганизации.

Иначе говоря, это важнейший тормоз на пути создания в России нормального гражданского общества. Так что "суверенная демократия" — это не учет национальных особенностей и традиций русского народа, не надо лукавить. Это просто антидемократия.

Дмитрий Медведев: преемник-местоблюститель

Ни для кого не секрет, что президентство Дмитрия Медведева принесло большинству наших граждан лишь разочарование. Кому-то после волевого Путина Медведев показался слабым лидером, "вторым Горбачевым", говорливым, но неуверенным в своей позиции и даже в своих властных полномочиях. Для тех, кто видел в новом президенте некий либеральный потенциал, провал иллюзий оказался еще более болезненным. Хотя в тандеме Путин — Медведев два руководителя страны формально поменялись местами, к концу этого президентского срока у всех осталось впечатление, что де-факто страной все равно управлял Владимир Владимирович. А Дмитрий Анатольевич выполнял лишь протокольные функции.

Вообще, само слово "преемник" подразумевает некую вторичность — то есть продолжение прежнего курса. "Настоящий преемник" — это примерно то же, что и "настоящий полковник". Власти и опыта для самостоятельной деятельности вроде бы достаточно, однако приходится шагать по оврагам и буеракам тем курсом, что за него уже раньше проложили в Генштабе.

Чтобы удовлетворить либералов и демократов, Медведев должен был стать политическим маршалом. То есть взять на себя смелость и ответственность, отбросив старые штабные наработки, отойти от путинского курса. И предложить собственный план движения вперед. Дмитрий Анатольевич на это не решился. Видимо, не хватило характера, поскольку мысли такие на самом деле были. Что доказывает, например, Государственный совет по вопросам развития политической системы России, состоявшийся в январе 2010 года.

Такое обсуждение, в котором приняли участие лидеры всех официально существующих в России партий, в том числе и тех, что в Думу не прошли, состоялось впервые. И вряд ли это было возможно раньше. Просто потому, что Владимир Путин не считал широкий совет по этому вопросу необходимым, поскольку саму политическую систему воспринимал как дееспособную и в целом эффективную.

Большинство россиян о том уникальном событии — Госсовете, обсуждавшем политическую систему России, — уже забыло. А зря: слова, прозвучавшие там, актуальны и сегодня.

Революционером на этом совете Медведев не выглядел, хотя и озвучил немало верных тезисов о недостатках отечественной политической системы. Скорее всего, его главная задача состояла в том, чтобы заговорили другие. А его партнер по тандему их послушал.

Так оно и получилось. Причем имя Путина, который сидел в президиуме рядом с президентом, постоянно подразумевалось, но вслух не произносилось. То есть разговор получился жестким по сути, но корректным по форме. Сам Медведев и ряд ораторов, близких к Путину, с нажимом подчеркивали, что в целом система работоспособна, хотя и нуждается в совершенствовании. Однако большинство эту дипломатичную формулу — "система работает, но не идеально" — не поддержало, а высказалось о созданной за последнее десятилетие модели крайне негативно. Главная мысль критиков: модернизация страны неосуществима, если одновременно не заняться модернизацией политической системы.

Вдумайтесь в слова самого Медведева:

России нужна всесторонняя модернизация, я об этом за последнее время немало сказал. Нам необходимо радикально изменить экономический и технологический уклад, преодолеть отсталость, чтобы страна получила эффективную экономику и стала конкурентоспособнее, а ее граждане стали богаче. Нам нужна экономика, основанная на интеллектуальных достижениях, то есть так называемая умная экономика, — но умная экономика может быть создана только умными людьми. Поэтому наше общество усложняется, оно неоднородное, многомерное, составляющие его группы ведут разный образ жизни, имеют разные вкусы и взгляды, в том числе и политические взгляды. Таким обществом не нужно пытаться командовать — с ним нужно сотрудничать.

Наша задача — добиться того, чтобы принципы политического управления были адекватны многомерности, идеологическому и культурному многообразию общества. Политика должна становиться более умной, более гибкой, более современной, а на практике мы, к сожалению, зачастую сталкиваемся с иными подходами, когда усложняющимися социальными процессами пытаются управлять при помощи примитивного, я бы даже сказал — тупого администрирования.

Ну и с чем тут поспоришь? Все верно.

И еще несколько высказываний, прозвучавших тогда. Сергей Миронов — в ту пору глава Совета Федерации:

Когда мы сегодня говорим о модернизации, многие думают прежде всего о высоких технологиях. Но модернизация — это всегда политический, социальный и культурный сдвиг. Сегодня мы сталкиваемся в нашем обществе с нарастающими угрозами, и их источником является несовершенство политической системы. Это, во-первых, отсутствие открытой политической конкуренции, которое приводит к социальной апатии и оборачивается масштабной коррупцией. Во-вторых, слабость местного самоуправления, ведущая к отчуждению значительных слоев общества от власти. И, наконец, в-третьих, — это эгоизм некоторых региональных политических элит, который тормозит развитие страны в целом…

Если загнать все противоречия в подполье, то они могут прорасти глубокими социальными конфликтами. Это как же надо было укатать всю политическую жизнь, поставить под козырек всех чиновников, чтобы после двух десятков лет с начала рыночных реформ, замечу, очень противоречивых, отрапортовать о полном единогласии? Опять "полное единство партии и народа".

Трудно не согласиться даже с коммунистом Геннадием Зюгановым, когда, говоря о попытках "Единой России" подмять под себя все и всех, он не без язвительности замечает:

КПСС была умнее, сильнее, грамотнее "Единой России" и не удержалась на одном крыле без нормального диалога, когда приказ одного человека выполняли все, не раздумывая. Мы не можем повторять те ошибки, на которых потеряли страну и потеряли половину своего национального богатства, капитала, в том числе и безопасность.

Есть своя правда и в словах лидера ЛДПР Владимира Жириновского:

Вспомните, царская монархия: никто не вышел защищать царя. Тысяча лет монархии — и ни один человек, ни один офицер, помещик, дворянин, ученый — ни кто не вышел. И царь со слезами на глазах ушел от власти. Советская власть — и никто не вышел защищать советскую власть… Подумайте, почему? Надоедаем мы с вами. Любая власть надоедает народу. Поэтому, чтобы не надоедала, надо менять лица, людей менять.

Свое слово сказали, воспользовавшись редчайшей возможностью быть услышанными руководством государства, и представители тех партий, что в Думу на выборах не прошли.

Сергей Митрохин, председатель партии "Яблоко":

Ключевой проблемой является монополизм, который проявляется в трех основных направлениях. Первое — это монополия в органах власти и в парламентах всех уровней одной политической партии… Второе проявление монополизма — это полное доминирование исполнительной власти в системе разделения властей… И третье проявление, общественное — это диктат одного общественного класса, диктат чиновников над всеми остальными группами и слоями нашего общества… Мы, безусловно, поддерживаем требование, выдвинутое президентом России, о необходимости модернизации нашей страны. Но мы считаем при этом, что нынешняя политическая система несовместима с модернизацией. Наоборот, так же, как и коммунистическая система времен позднего СССР, она фактически запрограммирована на стагнацию, демодернизацию и, в конечном счете, на деградацию страны.

Собственно, о том же в принципе говорил и Георгий Бовт, тогда сопредседатель партии "Правое дело":

Прорыв России вперед не осуществим без раскрепощения инициативы людей. Мы поддерживаем меры, намеченные президентом, по совершенствованию политической системы, повышению ее открытости, состязательности и эффективности. Выборы — это кровеносная система государства. Они обеспечивают обновление власти и ее ответственность. Застой здесь чреват серьезными тромбами, а то и инсультами… Небрежение законами, словно ржа, разъедает политическую культуру, сеет цинизм среди тех, кто принимает решения, и апатию среди избирателей. Они перестают верить в то, что их голос что-либо решает, и начинаются рассуждения: у нас, мол, нет запроса на демократию. Есть такой запрос.

Возможно, что на этом уникальном Госсовете сказали и не всю правду о положении в стране, но и сказанного было более чем достаточно, чтобы понять: "в датском королевстве" далеко не всё в порядке. Вместе с тем все соглашались и с замечанием Владимира Путина о том, что к реформе политической системы надо относиться "аккуратно". Слова справедливые, поэтому с ними и согласились: никто не желал революционных потрясений, но все хотели реформы.

Вообще в эпоху Медведева вслух было высказано немало здравых мыслей. Например, четко определены пять приоритетных для России отраслей: энергоэффективность и энергосбережение, ядерные технологии, космические разработки и телекоммуникации, медицинские технологии и фармацевтика, стратегические информационные технологии. Эта "пятерка" появилась, разумеется, не с потолка, а потому, что именно на этих направлениях у России есть реальный шанс добиться успеха, именно здесь есть возможность создать необходимые точки роста для всей экономики.

Беда в том, что справедливая формулировка ВВП — "аккуратно" — постепенно трансформировалось на верху властной пирамиды в слово "опасно", а потому ни одна из реформаторских идей в итоге не прошла. Хотя на самом деле для России все более опасной становится потеря в темпе развитии. Время, как песок, неуклонно утекает сквозь пальцы властной десницы.

Весь президентский срок Медведева продолжила бездумно наслаждаться жизнью и российская элита (частично это старая пена, еще ельцинских времен; частично — пена уже новой путинской волны). Не отдавая себе отчет в том, что ее эгоистичный "праздник жизни" все больше напоминает "пир во время чумы". Как образно заметил председатель правления Института современного развития Игорь Юргенс, "интеллектуальная элита страны поражена тургеневским синдромом". И сам же расшифровал, что имеет в виду:

Мне очень "нравится" эта наша "интеллектуальная" элита, которая время от времени говорит: "Слушайте, ну это полный отстой, вот я, вот в Париже, а здесь — ну кто, ну что за люди?" Такое поведение и отношение я называю тургеневским синдромом. Иван Сергеевич с Полиной Виардо там веселится, а сюда приезжает, со своей деревеньки снимает оброк — и опять туда, в Париж. Людям, которые относят себя к интеллектуальной элите, следует не о "майбахе" думать все время и не о том, с кем из красивых и длинноногих появиться на Рублевке. Это, конечно, тоже нужно — это жизнь. Но прежде стоило бы подумать: ты гражданин или для тебя главное сливки снять и отвалить?

Не уверен, что для наших длинноногих моделей и их "папиков" подходит само слова "элита", а уж тем более формулировка "тургеневский синдром". Но в целом оценка, конечно, верная.

Правильно и то, что слово "интеллектуальная" — по отношению к нашим более удачливым в материальном плане гражданам — Юргенс взял в кавычки. Интеллекта, а уж тем более совести там действительно мало. Точно отмечено и желание нашей элиты "снимать оброк" в России, а тратить его в Париже. Тогда уж лучше сразу, как пишет Юргенс, собрать чемоданы со снятыми сливками и "отвалить" из России. И больше уже никогда не называть себя русскими.

Иначе говоря, ни в области модернизации, ни в области борьбы с коррупцией, ни в политической реформе, ни в экономике страна при Медведеве всерьез вперед не продвинулась. А у российской элиты ни на грош не прибавилось понимания своей ответственности за судьбу страны.

Что же касается самого Дмитрия Анатольевича, то он оказался даже не преемником, а скорее местоблюстителем. Человеком, который лишь оберегал кресло № 1 в Кремле для Путина от одних президентских выборов до других.

Россия "в точке бифуркации"

В момент, когда пишу эти строки, рейтинг Владимира Путина (после присоединения Крыма) зашкаливает. Если верить опросам, он стал неоспоримым общенациональным лидером. Кое-кто нынешний скачок президентского рейтинга даже назвал "патриотической революцией". Определение "революция" применительно к такому явлению, как сиюминутный показатель популярности, думаю, неуместно, но сам факт, что в самоощущении народа произошла перемена, очевиден: у многих людей после долгих лет неуверенности в возможностях современной России появилось надежда на прорыв вперед. Что само по себе важно. Страна, не объединенная "чувством победителя", не способна решать большие задачи. И все же рейтинг ВВП не успокаивает. Скорее, наоборот, настораживает.

Попробуем разобраться, почему. Первое, что необходимо признать: Владимир Путин далеко не худший из руководителей государства в нашей истории. Большинство наших сограждан высоко ценит его не по глупости, как это представляется нашей либеральной оппозиции. Просто на сегодня все еще работает старая, традиционная для нас шкала приоритетов.

За время своего пребывания на вершине правящего Олимпа Путин добился многого, что ценно в глазах нашего человека. Он "держит в руках" страну, обеспечивая ей относительную стабильность, что после хаоса 90-х для многих неоспоримый прогресс. Да, президент зажимает при этом оппозицию, однако народ не считает это большим грехом, поскольку не видит для себя никакой пользы в ее существовании. Народ ошибается? Вероятно. Но в этом вина и самой оппозиции, которая за десятилетия так и не научилась говорить со своими гражданами на понятном им языке. И не смогла предложить приемлемый для народа альтернативный курс развития страны.

Путин проводит независимый внешнеполитический курс, который на фоне очередного приступа русофобии на Западе вызывает у нашего гражданина естественную и опять же традиционную поддержку.

Хуже дело с социальными обязательствами, но и они, пусть по минимуму, выполняются. И это уже неплохо с точки зрения большинства, которое еще помнит времена, когда даже зарплату людям платили через пень-колоду. И это опять наша старая привычка — соглашаться в отношениях с государством на минимум.

Медленно, но все же восстанавливается армия, что всегда было крайне важно для нашего патриотически настроенного гражданина. Ну и так далее.

Почти все эти плюсы несут в себе при внимательном рассмотрении и минусы, однако они не столь очевидны простому человеку. А видимые даже ему "заусеницы" путинской власти (вроде коррупции или бюрократического засилья) отодвигаются им мысленно на второй план. Как говорили, тяжело вздыхая, наши бабушки, "лишь бы не было войны". Вот и сегодня, повторяю, для очень многих наших сограждан остается в силе примерно та же старая шкала приоритетов.

Именно поэтому, несмотря на впечатляющий рейтинг Путина, барометр все равно показывает "пасмурно". Россия находится сегодня в "точке бифуркации", а это означает, что шансы на успех и провал примерно равны.

Сам терпеть не могу в родном языке иностранный мусор, но, к сожалению, короткого и точного термина на русском в данном случае не нашел. "Точка бифуркации" — такое положение системы, при котором она существовать в прежнем состоянии уже не может, поэтому у нее остается лишь два варианта. Либо она распадается на отдельные фрагменты, которые дальше уже существуют сами по себе; либо система, осознав опасность, начинает меняться и, приобретая за счет каких-то мер большую устойчивость, выживает и сохраняет свою целостность. Как-то так.

В этом шатком состоянии и находится современная Россия, где риск стагнации (а затем распада) и надежда на перемены (а вслед за этим прорыв в будущее) временно уравновешены. По историческим меркам положение краткое. Хотя, разумеется, у истории одни мерки, у человека другие. То, что быстро для истории, бывает иногда очень долго для человека: у него-то мерка — одна-единственная жизнь.

Причин, почему Россия оказалась в столь сложном положении, немало, а корни некоторых проблем, как мы уже видели, уходят в далекое прошлое. И все же не будем еще раз опускаться в исторические глубины. Лучше пройдемся по главным реперным точкам постсоветской истории.

Для многих весь период от краха СССР до дня сегодняшнего представляется чем-то единым, хотя на самом деле мы уже пережили несколько крутых исторических поворотов. Прежде всего, важно понять, что с появлением в Кремле Бориса Ельцина у нас в стране произошла (если использовать привычные с советских времен термины) не буржуазно-демократическая, а лишь буржуазная революция. Буржуазный, рыночный компонент революции тогдашних младореформаторов интересовал — и потому, что, по их мнению, можно было избежать коммунистического реванша, лишь создав в стране класс собственников, и потому, что такой поворот сулил многообещающий передел "общенародной сокровищницы".

А вот второй, демократический компонент революции, в ходе реализации "большого передела" мог только помешать. Опасения отчасти резонные. Смягчить дикость периода "первичного накопления капитала" в какой-то мере способна лишь демократия. Впрочем, и преувеличивать этот фактор (Россия не Чехия) не стоит: младенческая демократия, даже если бы ей с самого начала предоставили идеальные условия для созревания, эффективно противостоять свирепому инстинкту первоначального обогащения не смогла бы. Разве что помогла бы устранить какие-то крайности. Поэтому метаморфозы, произошедшие с Россией в период перехода от Госплана к рынку, были, видимо, трагической неизбежностью.

Что, однако, не отменяет того факта, что демократический компонент революции тогдашняя власть вполне осознанно ампутировала, заменив его бутафорским протезом. Последствия этой операции ощущаются в России и сегодня: кому легко шагать на протезе?

Иначе говоря, с демократией у нас дело, при всех громогласных рассуждениях ельцинистов о Свободе, с самого начала постсоветской эпохи обстояло плохо. Это не оправдание нынешней власти, просто, как на Руси справедливо говорят, "всем сестрам по серьгам". Конечно, с тех пор кое-что изменилось. Но не принципиально, разве что у работников нынешнего бутафорского цеха появились новые "предвыборные гаджеты", поэтому сегодня таскать тяжелые коробки из-под ксерокса уже не требуется.

Другое дело словосочетание "частная собственность". Только оно и являлось для буржуазной революции важным. То, что процесс появления в стране собственника, о котором мечтали теоретики буржуазной революции, на практике проходил в России предельно грязно — с рейдерским мордобоем, а то и с пальбой по живым мишеням, — тогдашних реформаторов не смущало: все списали по статье "усушка и утруска".

Владимир Путин, конечно же, вышел из "ельцинской шинели" пошива 90-х, что, однако, не помешало новому лидеру внести серьезные изменения в доставшееся ему наследство. В чем, впрочем, заслуга не столько его, сколько самой истории, с которой не поспоришь. Вслед за любой революцией обязательно следует период реакции.

Пугаться этого слова не стоит. Реакция — это то время, когда новая власть, отодвинув в сторону "старых большевиков", с одной стороны, институализирует главные завоевания революции, то есть закрепляет их законодательно и в сознании граждан, а с другой стороны, отказывается от наиболее экстравагантных и нежизнеспособных идей, рожденных мятежной стихией. Не говоря уже о том, что именно реакция наводит в разгромленном после революции доме элементарный порядок: чинит стулья и окна, разбитые матросами, а главное, обеспечивает новой элите тот жизненный комфорт, к которому она всякий раз начинает стремиться после долгих баталий и бессонных революционных ночей.

Именно этим и занимался Владимир Путин весь срок своего первого президентства. Устранял разнообразные поломки, следил за тем, чтобы склоки вокруг дележа остатков российских богатств были бы не столь громкими, прекратил времена "семибанкирщины", четко указав олигархам предел их влияния.

Одновременно, конечно, Путин щедро оделял самых верных своих соратников — не без этого. Чем сильно подстегнул в стране коррупцию, научив "нового русского" легально и нелегально делиться с государством, поскольку деньги нужны и ему. Впрочем, будем справедливы. Отобранные правдой и неправдой у бизнесмена и рядового налогоплательщика деньги шли не только на загородные особняки для чиновничества, но и для того, чтобы подлатать изношенное российское исподнее. "Старых большевиков" ельцинской эпохи Путин также не обидел: наворованное в 90-е с ними и осталось.

Немало протокольных слов о демократии вслед за Ельциным сказал и Владимир Путин, однако это как раз то единственное, чем на деле он не захотел заниматься ни в свой первый срок президентства, ни впоследствии. Как уже говорилось выше: формально у нас в стране есть все важнейшие демократические механизмы. Более того, все они даже крутятся, только вот демократии производят ничтожно мало. И это не случайность. Такой задачи перед нашими общественными институтами постсоветская власть всерьез никогда и не ставила. Российская бутафорская или имитационная демократия с самого начала была — и по сию пору остается — лишь макияжем, прикрывающим довольно неприглядную физиономию отечественного капитализма.

В идеале для России Путин должен был покинуть политику сразу же после своего первого президентского срока. Тогда подошел момент, когда России требовалось на долгие годы вперед четко определить свой курс, но для этого нужен был уже совсем иной политик. Тот, кто неплохо справлялся с чисткой авгиевых (ельцинских) конюшен, совсем не обязательно столь же силен в прокладке путей для движения в будущее. Это разная работа.

Однако, как известно, реальная жизнь мало похожа на идеал. В действительности у российского избирателя альтернативы Путину не было тогда, нет ее и сегодня. Можно соглашаться со многими критическими выпадами оппозиции в адрес власти (скажем, справедливое требование честных выборов), однако печальный факт заключается в том, что наша оппозиция и сама обременена многими грехами и недостатками. Повторюсь: за долгие годы она не смогла ни объединиться, ни выработать понятную и приемлемую для большинства людей программу действий. В результате и сегодняшним избирателям не за кого голосовать. Альтернативы просто нет.

Так и получилось, что дорогу в будущее за всех нас выбрали Владимир Путин и его ближайшее окружение. А утвердила маршрут искусственно созданная и полностью послушная лидеру партия — "Единая Россия", главный "гомункулус" кремлевских политтехнологов постсоветского периода.

Если не юлить, а оценивать ситуацию "по гамбургскому счету", рельсы, которые проложил Владимир Владимирович в будущее, — это те же старые и уже изрядно проржавевшие рельсы еще дореволюционной николаевской России, хотя, разумеется, подарок был преподнесен стране в самой современной упаковке. Судите сами. Рынок существовал и тогда. Дума, вес которой равнялся в реальном политическом исчислении нулю, была и при Николае II. Разговоры о модернизации страны велись и в ту пору. Даже кое-какие реформы шли — вспомним хотя бы Столыпина. И точно так же, как и тогда, собственные нравственные каверны нынешняя власть пытается компенсировать, опираясь на РПЦ, хотя очевидно, что сегодняшняя Церковь нуждается в реформах не менее власти. Наконец, как дореволюционный строй не предусматривал подлинной демократии, так и дорога в будущее, предложенная Владимиром Путиным, этого не предполагает.

Так мы и подошли к нынешнему российскому парадоксу: "точке бифуркации" на фоне высочайшего рейтинга президента. По мнению многих социологов и политологов (кстати, вовсе не принадлежащих к радикальной оппозиции), Россия вступает в переходный период между "умирающей идеологией путинской стабильности и теми идеологиями, которые идут ей на смену". Что это за "идеологии будущего", никто, правда, толком не объясняет. Что, естественно, вызывает дополнительную озабоченность.

Взять и отбросить, как никчемные, столь тревожные выводы не получается. Поскольку опираются они на серьезные социологические исследования и опросы. То, что страна находится в критической точке своего развития, — не выдумка оппозиционеров с белыми ленточками. Если бы так! Приведу одно из недавних исследований. Выбрал его не случайно, можно даже сказать, преднамеренно, поскольку оно не принадлежит ни ярой оппозиции, ни власти. Те, кто заказывал приведенный опрос, и те, кто его проводил, — вполне умеренные, законопослушные граждане. Для меня и, надеюсь, для читателя это дополнительный аргумент, чтобы его результатам доверять.

Исследование подготовлено экспертами Центра стратегических разработок (ЦСР) по заказу Комитета гражданских инициатив Алексея Кудрина. Напомню, что бывший министр финансов — личный друг Путина. Насколько верны взгляды самого г-на Кудрина, в данном случае значения не имеет. Имеет значение равноудален-ность Комитета гражданских инициатив и от Кремля, и от крайней оппозиции.

Исследование выявило два самых опасных на сегодня для России фактора.

Общественно-политическая и социально-экономическая система Российской Федерации в последние годы постоянно подвергается воздействию двух основных факторов, которые выводят ее из равновесия. Это национальный фактор в виде дискриминации государствообразующего русского народа в созданном им российском государстве. И это социальный фактор в виде стремительного роста разрыва в доходах богатых (статистически незначимое меньшинство) и бедных (абсолютное большинство населения).

Опрос проводился дотошно. В фокус-группы, созданные ЦСР, вошли граждане разных возрастов — от подростков до пенсионеров, с разным уровнем образования и достатка. Группы формировались в Москве, Самаре, Владимире и других городах. Кроме того, в исследование были включены и рабочие из Дагестана, которые проживают в Москве уже 5-10 лет. Так вот, все означенные группы указали на революцию как на единственную возможную альтернативу в том случае, если власть откажется от добровольного обновления. Иначе, по мнению респондентов, вариант лишь один: национальное вымирание. При этом все фокус-группы убеждены, что власть не знает, куда двигаться дальше.

Пропасть между данными опроса и высочайшим рейтингом президента может поразить: народ признает, что власть "не знает, куда двигаться дальше", но все равно верит президенту. Как будто "власть" — это не президент. Тем более при нынешней-то конституции. Как сказал один поэт: "Красное — то, что горит, белое — то, что светится. Любишь и то, чего нет, любишь и то, что встретится". Нет у оппозиции реального, альтернативного Путину кандидата, вот и приходится людям любить "то, что встретится".

Главные выводы участников опроса тоже интересны. Их два: один обнадеживает, другой пугает. С одной стороны, опрос показал, что подавляющее число наших граждан хочет коренного обновления, но не желает силового решения проблемы, то есть повторения революции. К счастью, наш человек не забыл ни крушения Российской империи, ни развала Советского Союза и связанных с этими событиями тягот и жертв. Наш человек предпочел бы, чтобы власть, взявшись наконец за ум, сумела сама провести нужные реформы. Большинство при этом не возражает, если эти реформы возглавит ныне действующий президент.

С другой стороны, то же самое большинство сочло данный вариант желательным, но утопичным. Население, делают выводы уже эксперты ЦСР, больше не верит в бескровную, легитимную электоральную смену власти на выборах под давлением общественных сил.

Это же надо было умудриться настолько виртуозно провести все последние выборы, чтобы отбить у населения всякую веру в возможность честного голосования!

Наконец, сам переходный процесс от "путинской идеологии" к загадочной "идеологии будущего" может оказаться не длительным, а наоборот, стремительным. Как пишет, например, социолог Ольга Крыштановская, которая, кстати, до недавнего времени состояла в партии "Единая Россия":

Я считаю, что мы в зоне большого риска. Все может начать рушиться достаточно быстро и внезапно. Я оцениваю готовность революционной ситуации как высокую. Пусть еще недостаточную для неизбежности, но уже весьма близкую к ней. Обрушение конструкции власти может произойти в любой момент. Поводом для взрыва может стать что угодно.

Подведем итог: если власть будет и дальше медлить с реформами, успокаивая себя конъюнктурным высоким рейтингом президента, беды, похоже, не миновать. Пугать не хочу, но не могу и не напомнить, насколько сильны в России бунтарские традиции. В нашей стране бунтовали во все века: при царях, генсеках и президентах. Хочешь не хочешь, а вспоминается диагноз, поставленный врачом Антоном Чеховым: "Россия — громадная равнина, по которой носится лихой человек". Неужели кто-то хочет с этим "лихим человеком" завтра встретиться на улице?

Да и не только Чехов об этом писал. Вспомним Василия Аксенова:

Революция накопилась в генетическом коде русского народа как ярость ординарности (имя которой всегда и везде — большинство) против развязного, бездумного и, в конечном счете, наглого поведения элиты, назовем ее дворянством, интеллигенцией, новобогачеством, творческим началом, западным влиянием, как угодно.

Неприятный вердикт. Однако отвергнуть его трудно. По деталям можно и подискутировать, но с главной мыслью Аксенова, что мы за долгие века так и не научились уважать ни в себе, ни, тем более, в других человека, к сожалению, не поспоришь.

Наше государство уже много веков довлеет над гражданином, а исковерканная под этим гнетом личность, периодически взрываясь, в отместку рубит уже сплеча, не жалея ни "барина", ни себя. А потом, если выживает под плетью, снова надолго впадает в апатию. До тех пор, пока гнев вновь не перехлестнет через край.

В этом замкнутом круге нет ни внутренней свободы, ни чувства собственного достоинства. Ни у верхов, ни у низов. Здесь и корень зла.

Отсюда и главные на ближайшее будущее задачи. Хватит надеяться на очередного преемника и "спасителя". Низам пора научиться давить на верхи в рамках конституции и отладить уже существующие, но работающие пока на холостом ходу демократические механизмы.

Задача оппозиции — покинуть, наконец, башню из слоновой кости и помочь низам в освоении демократической политграмоты. Однако для этого и самой либеральной оппозиции нужно еще избавиться от самонадеянного чувства превосходства. Чувства, кстати, абсолютно необоснованного. Она не только не провела работу над своими ошибками 90-х, но и вообще, словно двоечник, застряла в первом классе демократической школы, где на доске написана мелом лишь одна давно всеми заученная фраза: "Мы не рабы, рабы не мы!" Слова замечательные, однако сами по себе они от рабства не избавляют. Их писали еще на заре советской власти, преодолевая безграмотность. Букварем овладели, а вот от рабства так и не избавились. Следовательно, уже давно пора переходить от демократической "абэвэгэдэйки" к более продвинутым учебникам.

И самое первое, что следует сделать, это перестать плодить пустые иллюзии и рассказывать людям о демократии детские сказки. Отечественным либералам надо, наконец, публично признать то, о чем говорил еще Иосиф Бродский: демократия — это всего только "дом на полдороге между кошмаром и утопией". А потому даже в самой развитой демократии вы найдете как рудименты кошмара, так и чертополох утопии. Демократия (по Бродскому) "лишь чинит меньше препятствий на пути индивидуума, чем ее альтернативы". Но в том-то и дело, что это скромное на первый взгляд "лишь" — то самое лекарство, в котором больше всего и нуждается сегодняшняя Россия. Это как раз то, о чем шла речь выше: вопросы внутренней свободы и чувства собственного достоинства.

Верхам же надо, в конце концов, научиться уважать и слушать оппонентов (Россия все-таки не их поместье), а не цепляться то в гневе, то в страхе за выстроенную ими вертикаль власти. Ей-богу, хватит уже во всем уповать на услужливого городового. Тем более, как много раз доказывала история, и городовой в какой-то момент неизбежно подведет. Это мнимую Россию можно выстроить с помощью телевизора. А вот чтобы спасти реальную Россию, не хватит и всех "запутинцев". Здесь нужен каждый. Включая оппозицию.

Причем все это надо успеть сделать до того, как мы опять пройдем точку невозврата. Задача непростая, но, полагаю, все же выполнимая. Данные опросов и мнения экспертов свидетельствуют не о том, что вулкан проснулся, а лишь о том, что извержение вероятно. А это все-таки разные вещи. Дым над жерлом вулкана — одно, раскаленная лава около подъезда вашего дома — другое. Значит" надежда есть.

Одна из проблем современного российского общества заключается в том, что оно плохо ощущает ход времени, не умеет, а часто и не хочет, просчитывать будущее, ориентируясь лишь на сегодняшние новости федерального телеканала. Между тем, это опасно. Ясно же, что и высокий рейтинг президента не вечен, и сам Путин не останется в президентском кресле еще на десятилетия. Закономерный вопрос: а что потом? В России как не было, так и нет эффективно функционирующей политической, социальной и экономической системы. На сегодня нет даже потенциального преемника. На вопрос, кто № 2 в российской политической иерархии, не ответит никто. Да и не факт, что преемником станет этот № 2, а не какая-нибудь "темная лошадка", удобная элите.

Кажется, самый горький афоризм о русской истории придумал Михаил Жванецкий: "История России — это борьба невежества с несправедливостью". В целом верно. Разве что одно уточнение: нередко случалось и так, что невежество и несправедливость, заключив перемирие, правили Россией на пару, гармонично дополняя друг друга.

Всякое в нашей истории бывало, поэтому отлакированные "жития", а их на наших книжных полках сейчас без счета, многому не научат. Представляю оскорбленное лицо профессионального "патриота", не желающего понять и принять, что, живя в мифологизированной, глянцевой России, невозможно решать ее реальные проблемы. Хотя именно в этом — желании и умении устранять наши недостатки, не теряя при этом наших достоинств, — и заключается подлинный патриотизм.

Высказанная в книге тревога обоснована. Однако и впадать в грех уныния не стоит. Во-первых, в отечественной истории немало и славных страниц, просто автору пришлось, чтобы донести свою главную мысль, по большей части говорить о проблемах. А во-вторых, Россия обладает удивительной живучестью. Запад уже неоднократно "хоронил" нашу страну, а затем панически пугался ее очередного воскрешения. Причем каждый раз оно происходило в тот момент, когда судьба, казалось бы, окончательно отвернулась от русских. Так было во время Смуты, так было в канун появления на политической сцене Петра Великого, так было после революции 1917 года и после крушения СССР. Пора бы всем уже привыкнуть к этой своеобразной кардиограмме, к этой череде воскрешений России. Может быть, наш исторический ген и далек от западных стандартов, зато необычайно вынослив и жизнестоек.

Другое дело, что это не повод бесконечно полагаться на русский "авось" или закрывать глаза на пороки, унаследованные нами от прошлого.

Вся история преемничества, которую мы бегло перелистали, есть напоминание о том, что первое лицо государства российского, даже если оно более или менее успешно решало сиюминутные проблемы страны, раз за разом лишь усугубляло зависимость гражданина от Кремля. Зачастую эта зависимость навязывалась с помощью грубой силы; иногда насаждалась "гуманно" с помощью демагогии, популизма, патернализма и мифов — в этом случае возникала своего рода добровольно-наркотическая зависимость.

Таким путем нормальной демократии не выстроить никогда.

Между тем ставка на героя, при нашей-то истории, — всегда риск. Вспомним еще раз Иосифа Бродского: "В настоящей трагедии гибнет не герой — гибнет хор".

Примечания

1

Костомаров Н. И. Русская история в жизнеописаниях ее главнейших деятелей. М.: Мысль, 1991.

(обратно)

Оглавление

  • Часть I. На пути к империи От Ивана III до Петра Великого (Антихриста)
  • Часть II. Ворованная власть
  • Часть III. Расцвет и закат самодержавия
  • Часть IV. Душеприказчики двух империй От Александра Керенского до Михаила Горбачева
  • Часть V. Старая новая Россия От царя Бориса до Путина, Путина и Путина
  • *** Примечания ***




  • MyBook - читай и слушай по одной подписке