Запах снега (fb2)

- Запах снега (а.с. Мир дезертиров-6) 1.8 Мб, 549с.  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) (скачать исправленную) - Юрий Павлович Валин

Настройки текста:



Юрий Валин Запах снега

Краткое авторское предисловие (рабочее)

Уважаемый читатель, перед тобой очередной манускрипт бесконечной летописи Мира дезертиров. Некогда полное название сего труда звучало: «Сага о Великой Книге, Умении держать себя в руках, Диких лесах Короны Ворона, Белых снегах, Цветных Зубах, Чудесном Оружии и Могуче-Пахучем Герое, шедшем на юг по Священной реке Синелиле, но так и не дошедшем до…». Дальше заглавный лист сочинения непоправимо затерт и испятнан. Попытки расшифровать и отчистить пергамент успеха не имели, ибо старинная кожа крайне ветха и копоть веков… Впрочем, здесь мнения реставраторов, помогавших восстанавливать текст, разошлись: кое-кто утверждает что свиток не так уж древен, но непоправимо осквернен и те пятна от темного пива и рыбы (судя по запаху, это вяленая камбала) не позволяют нам доподлинно истолковать полный смысл заглавия сего труда. В связи с вышеизложенным решено присвоить свитку лаконичное рабочее название «Запах снега или Вонючка».

Несомненно, пытливый читатель уже догадался, что книга будет толстой, назидательной и с ощутимым снотворным эффектом. Что делать, бытие без айфонов, будильников и метрополитена диктует именно такой стиль изложения. К тому же, это уже шестая книга серии, героев скопилось изрядно, они назойливо толкутся вокруг, дергая и отвлекая автора. Посему читатель непременно столкнется с весьма знакомыми персонажами былых историй. Но главными героями закономерно станут совсем иные люди и нелюди. Естественно, как в любой приличной саге дело не обойдется без лихого попаданца и прекрасных дам, но не они будут в центре нашего внимания. В общем, пытливый читатель сам разберется.

Еще одно сугубо меркантильное авторское замечание. Автор не любит пиратов (так уж исторически сложилось) и не одобряет халявного распространения развлекательных текстов. Тем не менее, книга выкладывается в свободный доступ безвозмездно, (т. е. даром(с)) и платить автору за нее не нужно. С голоду я не помру, да и как-то совестно обирать современного нуждающегося и оголодавшего читателя. Но, если книга кому-то понравится (да, такое бывает, хотя и исчезающее редко) было бы просто здорово, если бы этот «кто-то» посодействовал хорошему делу. Автор в меру сил помогает ополчению Новороссии, и, если вы сочувствуете делу борьбы с нацизмом, давайте вместе потратим немного времени и денег на общее дело. Впрочем, не настаиваю, если читатель пожелаете посодействовать иному хорошему делу, тоже будет неплохо.

Запах леса
(Вонючка)
Автор благодарит: Евгения Львовича Некрасова — за литературную помощь, Сергея З. за техническую помощь, Ивана Блажевича и Юрия Паневина — за помощь. Также большое спасибо читателям Самиздата за поддержку и комментарии

Пролог

Лёшка быстро карабкался по узкой тропинке. Обрыв к морю был ничего себе, глянешь вниз — сердце холодит. Прибой ласково лизал крошечные камни, плеска с высоты уже не слышно. Дальше только море. Голубое, сияющее, бесконечное. Сентябрьский денек жаркий, совсем летний. Лёшка потряс башкой, провел ладонью по волосам, «ежик» почти высох. Нужно поторапливаться, мама, должно быть, уже борщ на стол ставит.

Лёшка в последний раз обернулся на синеву. У стыка слепящего горизонта угадывалась узкая тень миноносца. Граница на замке.

Тропинка вилась меж бурьяна, крепко пахло высушенной до ломкости полынью и немножко осенью. Лёшка поправил болтающуюся через плечо полевую сумку и поднажал. Маме волноваться совершенно незачем, и так не привыкнет, что сын в одиночестве купаться бегает.

Лёшка и сам к одиночеству не привык. Временное это состояние, переходное. В новый коллектив почти влился, — класс нормальный, ребята сознательные. Алексею Трофимову не привыкать школу менять. За свои двенадцать лет чуть ли не половину Союза объехал. Служба. Сейчас, правда, до школы мотаться далековато. С назначением отцу тянут. Уже третий месяц на даче семья живет. Отец целыми днями в штабе округа пропадает, а жена с сыном морским воздухом дышат, да потихоньку быт обустраивают. Половину вещей уже распаковали. Дачу снимали старинную, дореволюционную. Стены в облупленной штукатурке, лепнина дурацкая. Отрыжка прошлого, одним словом. Окраина. Но сам город у моря Лёшке нравился. Вольный, со славными традициями матросских восстаний и большевистского подполья, со смешными Фонтанами без фонтанов, каштанами и платанами-бесстыдницами. И, конечно, морем. Даже жаль, что жить здесь долго не придется. Куда дальше батю направят? Хорошо бы на Дальний Восток, там сейчас комдиву Трофимову самое место. Честно говоря, Лёшка уже скучал по нормальной гарнизонной жизни, с понятным и строгим расписанием, с подтянутыми и веселыми красноармейцами, с вечными хлопками винтовочных выстрелов с близкого стрельбища и ухоженными просторными конюшнями.

Лёшка срезал угол, перемахнул через обветшавший забор и оказался в запущенном саду. Вон она, бывшая барская веранда, пыльными стеклами поблескивает. И борщом уже пахнет.

Лёшка вылетел к дверям и замер. Батя сидел на растрескавшихся ступеньках крыльца, дымил. Кивнул сыну, аккуратно замял-затушил папиросу о ноздреватый камень:

— Купался?

— Ага, окунулся попутно.

— Добро. Иди, похлебай. Разговор есть.


Лёшка торопливо метал ложку в рот, сглатывал наваристую гущу. Отцовская тарелка стояла нетронутой, островок густой сметаны медленно таял-расплывался. Батя остался курить на ступеньках. И мама молчала, звякала посудой в буфете. Что-то дрянное случилось. Отец днем дома, мама сама не своя. Видно, с назначением что-то не так вышло. Небось, в глушь направили. На Орловщину или в Кинешму какую-нибудь, где с тоски взвоешь. Да ладно, не в первый раз. Прорвемся. Красная Армия везде в полной готовности обязана находиться.

Сквозь марлю, подвешенную в дверном проеме, было видно, как встал старший Трофимов. Крепкий, коренастый, в домашней гимнастерке с еще старыми, отмененными знаками конной разведки в петлицах. Лёшка отпихнул тарелку с остатками борща, хлебнул из чашки прохладного компота и выскользнул из-за стола.

На ступеньках дохнуло приморской жарой. Лето не сдавалось. А в Кинешме, небось, уже грибы собирают. Там леса, чащобы. Впрочем, почему обязательно в Кинешме?

— Налопался? — отцовская рука легла на затылок. — Поел, водные процедуры провел, хорошо. Разговор у нас невеселый будет.

* * *

Лёшка тупо смотрел в стол. Голова соображать отказывалась. Вот крошки лежат. Мама смести забыла.

— Бать, ты же орденоносец.

— Усугубляет, — отец усмехнулся. — Те заслуги давно были. Переродился, личину изменил. Румынская разведка за вербовку орденоносного комдива уже давно премию хапнула. Керосином и спичками, небось, взяли, мамалыжное племя.

— Бать, да как ты шутить можешь?

— Какие уж шутки. Боец я, Лёха. Не привык на тылы оглядываться. Полтора десятка лет прошло как Гражданскую закончили. Вроде кругом свои. Не сообразил.

— Так свои же кругом! Разберутся!

Отец, молча крутил портсигар короткими пальцами. Зато мама тихо сказала:

— Лёшик, ты дядю Борю вчера вспоминал. С ним разобрались? Может, еще и разберутся. Только теперь и могилки уже не найдешь.

— Мам, не говори так! Одна ошибка еще не показатель!

— Ты кулаки-то разожми, — пробормотал отец. — Здесь не прорубишься. Здесь по-иному требуется. Так, как мы не умеем. Я в партии с 18-го года. Скрывать мне нечего. Завтра-послезавтра меня возьмут. Товарищи надежные в штабе еще остались, предупредили. Только суда партийного ждать глупо. По-другому они сейчас судят, мля…

— Егор! — резко сказала мама.

— Чего там, — отец щелкнул ногтем по портсигару. — Лёха с сегодняшнего дня взрослый. Как ни крути, не верти — взрослый. Посему, лирику отставляем. Уходить нам нужно. Драпать.

— Куда?! — ахнул Лёшка.

— Да уж не за румынскую границу, — отец хохотнул. — Не примут, пожалуй. Да я и сам их на дух не выношу. Есть местечко. Укромное. Секреты выдавать там некому. Отсидимся. Так что решай, Алексей. Останешься — мы поймем. Страна тебя вырастила, воспитала. Учиться тебе нужно, а там и в комсомол вступать. Сын за отца, как говорится, не ответчик.

— Именно, что говорится, — язвительно вставила мама. — Детдом, да полное бесправье.

— Какой детдом?! — Лёшка побледнел. — Вы что?! Они же ошиблись. Дураки в органах, а может вообще какой-то вредитель окопался. Наверное, надо переждать. Ты, бать, лучше знаешь. И никакой измены тут нету. Пусть серьезно разбираются. Без горячки. Вы с мамой и есть самый, что ни на есть трудовой красноармейский народ.

— Точно, олицетворение народное, — отец усмехнулся. — Значит, имеем право на отпуск? Тогда собирайся, Лёха. Походная форма одежды. Налегке двинем. Собирайся, только у окон не слишком мелькай.

* * *

Сумерки навалились быстрые, южные. За окном шелестел листьями виноград, с моря долетал соленый ветер. Лёшка подравнял стопку учебников на этажерке, сел на подоконник, на миг зажмурился. Прощай, комната. Сколько их еще будет? Служебных, съемных, городских и гарнизонных?

Мама за стеной уже не плакала. Злые всхлипывания прекратились, возилась, вещи в третий раз перебирала. Лёшка решил сумку не набивать. Только нож перочинный, компас, да новый электрический фонарик. Ну, штаны новые, да ботинки, хоть и жаркие, но добротные. Батя предупредил, чтобы о теплом шмотье не забыли.

Сколько там еще задержимся? До зимы? Вдруг дольше? Отстанешь в школе, потом придется нагонять. Могут и на второй год оставить.

— Лёшик…


Готовы. Чемоданчик, рюкзак, да еще узел с теплой одеждой. Лёшка с облегчением увидел отца в военной форме, — боялся, переоденется батя, а в гражданке он какой-то… неправильный. А так — полевая форма, привычно надраенные сапоги, два ромба на черных петлицах. Только фуражка старая, любимая, вылинявшая, чуть сломанная. Ну, не на парад, это уж точно.

— Что там у тебя, брат, в резерве?

Лёшка предъявил сумку. Фонарь отец забраковал, — с батареями проблемы будут. Лучше взять учебник математики, — первая из наук, в бою без нее никуда. Да и нагонять по ней труднее.

Лёшка поставил фонарик на полку, рядом с оловянным буденовцем, высоко вскинувшим шашку. Глянул на второго конника, — с сигнальным горном. Несите караул, товарищи. Все разъяснится.

Родители сидели в темноте.

— Учебник взял. Еще две тетради и карандаши.

— Толково, — рассеянно одобрил отец.

— Лёшик, присядь на дорожку, — прошептала мама.

Все шелестел, шелестел за окном виноград. По улице кто-то прошел, заливисто рассмеялась девушка. К клубу на Даче Ковалевского народ потянулся…

— Ну, пора, товарищи отпускники, — отец тяжело встал, подхватил с кровати длинный сверток.

— Бать? — с тревогой прошептал Лёшка, угадав под брезентом приклад карабина и ножны шашки.

— Не дури, — с досадой сказал отец. — Это для тамошней жизни. Места глухие. Охота, опять же. Да и мало ли что. А по своим я сроду не стрелял. Матери с узлом помоги.

Лёшка с облегчением подхватил узел. Сейчас разглядел, что на поясе отца старая кобура с наганом, вместо именного миниатюрного браунинга. Это ничего. Все обязательно разъяснится.

Вышли садом, к обрыву. Лёшка тропку давно разведал, оказалось, и отец ее знает. Сползли не без труда. Луна светила в срез, под ногами ничего не разберешь. Мама едва слышно ругалась. Наконец, под ногами оказались прибрежные камни. Двигались в тени, отец вел неспешно, уверенно. Только вот куда? Неужто лодка ждет? Может, с морскими пограничниками условились? А дальше куда? В Турцию Лёшка абсолютно не хотел. А что там кроме Турции и той же дурацкой Румынии имеется?

В раздумьях Лёшка зазевался, плюхнул ногу в воду. Отец обернулся, шикнул:

— Не зевай. Сейчас придем.

— Ноги промочил? — с тревогой прошептала мама.

— Сухие, — соврал Лёшка. — Мам, давай узел понесу. Мы идем-то куда?

Мама дернула плечом:

— Себя донеси, купальщик. И помалкивай.


Остановились у ступенек недостроенного санатория. Белый камень светился в темноте, Лёшка задрал голову, всмотрелся в неразличимый обрыв. Высотища, только звезды мерцают.

— Вон там присядьте, — приказал отец. — Запаздывает наш проводник. Я осмотрюсь пока.

Лёшка сидел рядом с мамой. В тени камня было как-то сыро, неуютно. Пахло водорослями и дохлыми бычками. Мама напряженно прислушивалась.

— Мам, ты не волнуйся. Скоро все образуется. Я уверен. Батю в Москве хорошо знают. Разберутся.

— Очень хорошо, если образуется. Только я, Лёшик, о другом сейчас волнуюсь. О ближайшем. Я, знаешь ли, женщина трусливая.

— Это ты-то трусливая? Ты мне просто скажи, чего мы ждем и я…

— Успокоишь? Верю. Только пусть тебе отец объяснит. Когда мы уже на месте будем. Я в науке не очень-то.

Лёшка открыл рот, чтобы уточнить, о какой науке идет речь, но тут из-за камней беззвучно возник батя с угловатым мешком на спине. Следом слышалось пыхтение и стук камней под подошвами.

Отец осторожно прислонил мешок к камню:

— Знакомьтесь, кто не знаком. Ефим Лукич Шмалько, ученый и изобретатель. Давний мой знакомец. Еще с 20-го года.

— Ефим, ты на нас не наступи, — попросила мама.

— Виноват, — крупный дядька, отдуваясь, поставил на песок громоздкий чемодан. — Доброй ночи, Верочка. А это, надо понимать, Алексей Егорович собственной персоной?

Лёшка неуверенно пожал широкую потную ладонь изобретателя.

— Я вас, Алексей, в последний раз видел двухлетним, — сообщил толстый ученый. — Вы тогда изволили в Николаеве проездом побывать.

— Ефим, ты делом займись, — сказал отец. — Успеешь наговориться.

Мужчины возились с железками. Ефим Лукич бормотал про какой-то контур, в песок с трудом вонзали металлические стержни, натягивали провода.

Лёшка пытался рассмотреть лицо мамы:

— Ты что? Это же прибор такой. Электрический.

Мама как-то прерывисто вздохнула.

— Да не волнуйся ты! — горячо шептал Лёшка. — Современная техника еще и не такое может. Вот дивизионную радиостанцию взять, целый грузовик хитрой техники. Связь — это же как нервы.

— Именно связь, — согласился Ефим Лукич. — В самую точку, молодой человек. Жаль, что подобные возможности современной науки сочтены классово чуждыми выдумками.

— Не болтай, Ефим, — отец вытер руки о бриджи. — Готовность объявляешь?


Лёшка так ничего и не понимал до самого конца. Старался быть взрослым, сдержанным. Ефим Лукич объяснял про эксперименты, про то, что нужно держать металлические предметы подальше от тела, нагревается железо весьма прилично, но по всем расчетам патроны должны выдержать. Мама на всякий случай сняла с Лёшки полевую сумку, положила на остальной багаж.

Ефим Лукич проверил пусковой блок, смонтированный на эбонитовой пластине, прикрутил провода.

— Понимаю, момент волнительный, но ей-богу, для беспокойства нет оснований. Верочка, верьте мне как своей любимой газете «Правда». В конце концов, я уже бывал там. В смысле, не в газете, а по ту сторону. Клятвенно заверяю — великолепный лес, секвойи, птичий гомон. Полагаю, североамериканский континент глубоко доколумбовой эпохи. Полное безлюдье, очаровательная дикость…

— Ефим, не тяни из нас нервы.


Лёшка с недоумением встал, куда велели. Пространство в два квадратных метра ограждали прутья, с протянутыми между ними проводами. На игру похоже. В челюскинцев. Громоздится багаж, с трудом умещаются люди. На плечи Лёшки легли руки мамы.

— Внимание! Включаю! — торжественным шепотом провозгласил Ефим Лукич.

Щелкнул тумблер. Лёшка успел заметить яркую искру от аккумулятора.

Песок под ногами крепко ударил по подошвам. Мама ойкнула, села. Лёшка неловко повалился ей на колени. Под ногами оказался не черноморский песок, а каменистая сухая земля. Воздух, холодный и очень текучий, наполнял легкие. Вокруг плыла серая дымка раннего-раннего утра. Лёшка ошеломленно завертел головой.

— Ефим, по-твоему, это секвойи? — страшным шепотом поинтересовался отец.

Ефим Лукич неловко перешагнул через чемодан, потрогал ветвь низкорослого куста.

— Гм, это не секвойя, естественно. Но тоже хвойное. Полагаю, можжевельник.

— У нас в Туркестане эти кусты арчой назывались, — сквозь зубы сказал батя и принялся разматывать сверток с оружием.

— Промахнулись слегка, — пробубнил Ефим Лукич озираясь. — Сейчас определимся…

Вокруг высились горы. Беглецы оказались на одном из узких уступов крутого склона. Внизу, метрах в пятидесяти, текла река, — доносился рокот воды, бьющейся о пенные камни. Уступ, похожий на заброшенную тропу, тянулся вдоль отвесного среза, заросшего цепкими кустами можжевельника.

— Ничего страшного, — Ефим Лукич сел на чемодан. — Сейчас рассветет, осмотримся, понаблюдаем.

— Иди-ка сюда, наблюдатель, — пробормотал отец, прислушиваясь.

— Да не паникуй ты. Погрешности в любом деле могут… — Ефим Лукич охнул и начал медленно валиться с чемодана.

Лёшка с опозданием расслышал короткий свист. Свистнуло снова, чиркнуло по скале над головой у мамы.

— Под стену! — рявкнул отец, щелкая затвором.

Мама рванула Лёшку, швырнула под козырек скалы. Ниже по террасе угрожающе взвыли-завизжали десятками голосов. Басмачи! Засвистело-застучало по камням. Лёшка, наконец, разглядел расщепившуюся стрелу с нелепым, обмотанным вроде бы просмоленной бечевкой, наконечником. Каменный, что ли?

Отец рванулся к вздрагивающему на земле Ефиму Лукичу, ухватил за шиворот, поволок под скалу. Толстяк застонал, из его бока торчало древко стрелы, оперение вздрагивало от вздоха-выдоха пробитого легкого.

— Егор, как же я так? — прохрипел Ефим Лукич, из угла его губ плеснула кровь. — Прости, а?

— Потом, — рявкнул комбриг. Выбросился на каменную площадку. Лежа, — носы хромовых сапог привычно уперлись в жесткую землю, — вскинул карабин. Сухо щелкнуло. Отец, выплюнув гадкое слово, передернул затвор. Вылетел негодный патрон, затвор дослал следующий. Снова щелчок осечки. Отец в ярости обернулся. Сверкнул оскал неузнаваемого, постаревшего лица.

— Лови! — мама швырнула кобуру с револьвером, — мелькнул хвост ремня портупеи. Отец вырвал из кобуры наган…

— Уру-ру-рра! — с урчащим кличем с карниза слетели две фигуры, — квадратные, в каких-то темных коротких кожухах, голоногие, но вооруженные. Передний взмахнул шипастой дубинкой, но бухнулся на колени, — за его ногу уцепился Ефим Лукич. Второй басмач кошкой прыгнул на отца, — но короткое копье было мигом перехвачено и вырвано, а сам копьеносец принят на бедро и отброшен к краю крошечного плато. Дикарь, задержанный Ефимом Лукичом, сидя, бил врага в лоб жесткой черной пяткой. Шмалько ахал, но не отпускал. Дикарь взмахнул дубинкой, но ударить не успел, вздрогнул и обмяк — комдив Трофимов действовать копьем обучен не был, но полутораметровое оружие с крепким толстым древком не слишком-то отличалось от родной трехлинейки с примкнутым штыком.

Лёшка заворожено смотрел на широкий наконечник, вырвавшийся из меховой груди дикаря. Нечесаный человек булькнул что-то нечленораздельное, повалился на бок, дергая толстыми узловатыми коленками. Рожа у него была обезьянья, нос плоский, с провалами ноздрей, из широкой пасти торчали неровные длинные клыки. Кровавый сгусток плеснулся изо рта прямо в слетевшую галошу Ефима Лукича.

Отец схватился с первым неприятелем, — тот насел со спины, цепкий, такой же коренастый и сильный, как и батя. Выли взбирающиеся на уступ басмачи. Еще один беззвучно соскользнул сверху, с карниза, помахивая топором, бросил беглый взгляд на сжавшуюся женщину и мальчика, и плавно двинулся к сражающимся. Попутно небрежно махнул оружием, раскроив череп силящемуся приподняться Ефиму Лукичу. Отец, словно и не видя, возился со своим противником. Лишь за миг до удара топора, рывком развернул своего дикаря, заслонился. Хрипящий оборванец заорал, его товарищ озадаченно отпрыгнул, выжидая момент. Тут ему врезали по затылку, — мама, пусть и не очень ловко, использовала подобранный карабин в качестве палицы. Коренастый обезьян шарахнулся. Отец, изловчился, перехватил своего за широкое запястье, вскинул отработанным приемом на плечи, и швырнул с уступа. Мелькнула распахнутая в крике зубастая пасть, выпученные глаза. А отец уже метнул свое тело вперед, — дикарь успел чиркнуть топором, распорол гимнастерку на ребрах, но был опрокинут, вбит в землю. Удар рукояти нагана смял заросший бурой шерстью висок.

— Уру-ру-рра!!! — выли рядом. Уже вскарабкались на уступ, — десятка два, — одичавшие, уродливые, махали копьями и луками.

Отступать комдиву было некуда, выпрямился, распоясанный в набухшей кровью гимнастерке, вскинул наган. Щелчок, щелчок, — звонко треснул над рекой единственный выстрел. Толстый дикарь в каких-то чудных тройных рогах, изумленно скосил глаза на свою грудь, лапнул когтями костяные украшения и рухнул мордой вниз. Остальные попятились, всполошено выставляя копья. Снова тщетно щелкал боек револьвера, пятились низкорослые горцы. Еще перекатывалось над ущельем эхо выстрела.

Отец шагнул назад.

— Верка, уходите! Прыгайте. Река вынесет.

— Егор…

— Выполнять! — отец подхватил с земли, вырвал из ножен шашку.

— Уру-ру-рра!!! — снизу полезли решительно.

Лёшка видел, как сверкала в холодном воздухе шашка. Вдоволь когда-то погуляла Златоустовская сталь под Орлом и Курском, потом от Крыма до Туркестана добралась. Что белую кость крошить, что темную под мохнатой плотью — невелика разница. Но стрелы отбивать — то только в сказках бывает. А из гимнастерки латы слабенькие.

— Уходите, Верка!

Лёшку подхватила неведомая сила, — вышвырнули мамины руки за срез скалы, губя и спасая. Летел Лёшка на пенные камни, и верить тому не верил. Вода бурная не мягче тех камней оказалась, — вышибло дух мгновенно, закрутило в брызгах и холоде ледяном.

* * *

Пришел в себя на мелководье. Река урчала успокоенно. Тело — колода промерзшая. Выполз по камням тритоном издыхающим. Вокруг лес молчащий, только вода шумит. Деревья высоченные, стволы во мху зеленом. Почти секвойи, будь они прокляты. Прижал Лёшка к голове ухо оборванное, и, шатаясь, в чащу поковылял. Где та скала, то плато крошечное? Ничего в этом мире Лёшка не знал. Не знал, что с горными орками батя схватился, и что до ближайшего человечьего жилья месяц пути. Не знал, что люди там ничуть не лучше орков.

Одно знал — в тот день лучше было со своими погибнуть.

Глава первая

23-й день месяца Листа.
Хутор в верховьях р. Синелилы (один переход от Кэкстона)

— Мы будем готовы не ранее начала зимы, — сказал лорд Эйди.

— Что ж, мой друг, всецело полагаюсь на вас.

Голос союзника, неизменно благозвучный и убаюкивающий, звучал дружелюбно, но лорду Эйди вновь почудилась насмешка. Пожилой мужчина обернулся, взглянул, — Нааг-Хаш полулежал на кушетке в своей излюбленной позе, облокотившись о мягкие подушки, по грудь укутанный в меховые одеяла. Согревал узкие ладони о бокал с горячей водой. Ресницы опущены, точеное лицо абсолютно беспристрастно. Слой пудры делал лицо светлым, почти человеческим. Умеет ли союзник смеяться, лорд Эйди не знал. Собственно, это было не важно. Нааг-Хаш не брат по вере, и уж тем более не друг. Союзник. Весьма полезный союзник. Об остальном будет время подумать позже. Светлый подскажет, поможет.

— Мне весьма жаль, что самое главное придется делать зимой, — сказал лорд Эйди. — Я знаю, как вы ненавидите холод. Но раньше мы не успеем подготовиться. Слишком многое еще предстоит сделать.

— Да, здешний снег меня совершенно не радует. Мрачные леса, мрачные люди, ледяная земля. Но у меня, в отличие от вас, мой друг, куда больше времени. Не спешите. Пусть Светлый удостоит вас мудростью и осмотрительностью.

В бокале едва слышно забурлило, поднялся душистый пар. Ноздри защекотал аромат кардамона и ванили, еще каких-то пряностей. Роскошь. Непомерная, вопиющая роскошь. Лорд Эйди заставил себя смотреть в узкое окно. Светлый простит. И пряности, и меха, что скупали по рынкам Кэкстона, и развратные перстни, что украшают гладкие, женственные, никогда не сжимавшие рукояти меча пальцы союзника. Нааг-Хаш ценен. И у него пять пальцев. Он не дарк, да будет Светлый тому свидетель. Грех временного союза с оборотнем простителен.

Лорд Эйди упорно смотрел в окно. Дом, бывшая ферма, стоял у подножья холма. Подправленный частокол, укрепленные ворота. Временное убежище. Надежное, надо думать, раз сюда пока не заглянул никто из посторонних. У короля хватает шпионов. Продажные, падкие до серебра людишки. Страна тонет в разврате, в пьянстве, бездумно и слепо привечает ночных тварей. В столице открыто принимают дарков, король садится с дикими тварями за стол, называет друзьями

Скоро все кончится. Собственно, уже почти кончилось. Два месяца, пусть три.

Лорд Эйди поправил ножны старого меча. Большая честь повернуть королевство Ворона к истинному пути. Восемь лет назад не получилось. Поспешили. Пяти легионов, тысячи двухсот мечей оказалось мало. Чернь не осмелилась открыто поддержать благое дело. Столицу удалось взять, но дальше… Первосвященник погиб в неравной битве. Вот кого сейчас так не хватает. Святой человек, да поможет Светлый вечно помнить его строгое лицо. Все знал, все предвидел. Кроме собственной нелепой гибели. Но его тень всегда стоит за плечом, поддерживает и наставляет. И погибший будет отомщен. Когда все кончится, королева будет казнена здесь, в Кэкстоне, где совершила свое мерзостное предательство. И остальные убийцы, каждый, кто соучаствовал тогда злодейству, милосердной виселицей не отделаются. И о королевской подружке, этой гнусной шлюхе, ненасытной подстилке дарков, позаботятся отдельно и в первую очередь.

— Приказать принести еще дров? — спросил лорд Эйди, не оглядываясь.

— Нет, мой друг. Мне уютно, — пропел-прошептал союзник.

— На днях нам придется выехать в Кэкстон.

— Я буду готов, — Нааг-Хаш теснее свернулся под невесомыми мехами.

Лорд Эйди кивнул и с облегчением вышел из жаркой комнаты. Хладнокровно наблюдать, как извивается, пусть и прикрытая одеялами змеиная плоть союзника было трудно. Тошнотворно толстое и упругое, длиной в два человеческих роста, тело. Тем более отвратительное, что взгляд трудно оторвать от изменчивых узоров, от причудливых украшений, охватывающих мощный хвост. Лорд Эйди многое бы отдал, чтобы маг-оборотень никогда не показывался в своем истинном виде. Но Нааг-Хаш обязан сохранять силы. Он сейчас самое ценное оружие Светлого. Пусть и самое омерзительное на вид.

Телохранители и служанка сидели за столом. Рыжеволосая девушка ждала, стоя на коленях у двери.

— Иди, господин ждет, — лорд Эйди мягко дотронулся до затылка девы. Рыжая красотка легко встала. От нее пахло макадамовым маслом и настоем сории. Опьянять жертву не было особой нужды, но лорд Эйди порой был склонен проявлял расточительную гуманность.

Стройная девичья спина лоснилась, тщательно расчесанные рыжие локоны приподнимала над затылком бархатная лента. Красавица, не оглядываясь, скрылась за дверью.

Угрызений совести лорд Эйди не испытывал. Девчонка исчезнет без мучений. Нааг-Хаш умерщвлял свои жертвы столь нежно, что и женщины и мужчины, попав в объятья желто-зеленого тела, уходили с неизменным восторгом. С тихим восторгом, слава Светлому. Отобрать из сотен паломников и селян десяток-другой красивых и глупых особей труда не составляло. Светлый простит. Общему делу нужны не только преданные, но и умные люди. Хотя скоро понадобится каждый способный держать копье или метнуть камень.

С гор налетел резкий ветер. Лорд Эйди подставил лицо порыву, дохнуло холодом. На перевалах уже лег первый снег. Скоро, совсем скоро. Король-развратник будет метаться в снегах, охотиться за бесплотными тенями. В мертвящей стуже будут таять королевские сотни, распадаться власть над королевством. Возможно, король даже не заметит этого, заснув навечно в своем походном шатре. А королевство возродится под милосердной дланью Светлого. Год, пусть два года хаоса и крови, затем истинное, отнюдь не лживое как сейчас, благоденствие. Сотни храмов, ежедневные благодарные молитвы, честный труд и честные люди. Только люди. Все нелюди и ублюдки, все, до последнего брауни, исчезнут. Бог создал лишь людей, остальные — грязь, семя и плод демонский. Так любил наставлять Светлый устами первосвященника.

Брать плащ лорд Эйди не стал — до лабораторий недалеко. Лорд-претор вышел за ворота. Походка его, не смотря на возраст, была упруга и решительна. Арбалетчики, стоящие у бойниц частокола, смотрели вслед предводителю с гордостью.

24-й день месяца Листа.
Лес в окрестностях Кэкстона

В глубине ствола кратко затрещало. Лит опустил топор, окинул взглядом жертву, — береза стояла еще крепко, — толстый узловатый ствол напряг мышцы в последнем, отчаянном усилии. Лит глянул на клинья, подставил щеку едва заметному ветерку. Нормально. Топор резкими частыми ударами вгрызся вглубь ствола. Треснуло раскатисто, дрогнули ветви, отягощенные желтой яркой листвой. Лит нанес завершающий мощный удар и отскочил. Береза валилась шумно, отчаянно цепляясь за мелкие ели и подминая ни в чём не повинные кусты. Хорошо легла, комлем к опушке. Все равно тащить разделанные под рост человека коротыши придется вокруг, по лощине, потом через ручей. Береза — дерево ценное, в округе их почти не осталось. Уголь получается отличный, да только если в печи жечь. Потому и придется к печи носить. Если на месте в стоячем костре выжжешь — цену вдвое потеряешь. Ну, боги нам помогут. Лит протер короткое лезвие топора и занялся делом.

Когда худощавая фигура с двумя бревнами-коротышами на плечах перебралась через ручей, дневной свет ощутимо поблек. Осенние дни становились все прохладнее и короче. Ничего, зато употеешь не так. Человек без работы никак не может. Холод иль жара — руки всегда при деле должны быть. Ну и голова, само собой. Ремесло свое Лит знал недурно. Углежог — это вам не свинарь какой-нибудь. Против пастухов, овчаров и прочих свекловодов Лит, собственно, ничего не имел. Но уголь жечь только настоящие мужчины могут. Уже не говоря о том, что одинокого свинопаса в лес и полноценной серебряной «короной» не заманишь. Страшно им в лесу, вот так-то.

Сам Лит в свои шестнадцать лет из леса, считай, и не выходил. Чего там, в деревне, делать, когда дома работы полно?

[- К печи или домой?

— К печи. Домой успеешь. И завтра время терять не придется.

— Ладно. Шагай шире.]

С собой Лит беседовал частенько. Не вслух, само собой, а мысленно. Вслух с собой лишь бесноватые болтают, да умом тронутые. В деревне Лита и так не иначе как Диким Вонючкой величают. Это они зря. Лит, в отличие от них, зазнаек, читать умел. В Дубовке еще староста буквы понимает, да безрукий Будек. Ну, тот пришлый, из солдат, они грамотные. Так что если считать по правде, — Лит в округе третий человек. То, что в деревне об этом знать не знают — их проблемы. Но Диким обзывать — это напрасно. Вонючка, оно конечно…

Лит пах. Сильно. Чего уж там, вонял просто несусветно. Дед и тот ругался, говорил, что наизнанку выворачивает. Лит и сам что-то такое чувствовал. Вот как сейчас, — тепло по коже пошло, ноздри чуть щекочет. Скорее даже приятно. Уютно, словно в хижине у очага с миской сидишь. Но людей воротит, словно от дарка тухлого. Так прямо и орут. И дед тоже самое говорил. А дед был единственным человеком, которому верить стоило. Ладно, воняем, значит, воняем. Видать, болячка какая-то. Охотиться и работать, между прочим, не мешает. Зверю и деревьям на ту вонь наплевать. Может, и вовсе они ее не чувствуют.

Лит постоял, отдыхая. Сейчас подъем, и поворачиваем к печи. Если прямо шагать — то к хижине. Хаживать за качественным деревом все дальше приходится. Известное дело, береза, дуб да ясень за год не вырастают. А уголь из сосны да ели — разве товар? Вот рос бы здесь бук или граб. Да где там, ценное дерево лишь на юге найдешь. Лит и видел-то буковую древесину один раз в жизни — дед специально на рынке чурочку выпросил.

Парень поправил топор за поясом, взвалил на загривок коротыши и зашагал по узкой тропке. Вскоре потянуло дымком, открылась поляна. Дымил стоячий костер, рядом торчала просевшая угольная печь. Подмазывал ее Лит часто, да что толку, — глина из Черничного ручья держала камни из рук вон плохо. Впрочем, и пользовался печью одинокий углежог теперь редко. Вот сложить бы другую, у Змеиного распадка, там берез и дубов еще много. Только осилить такую работу в одиночку трудновато. Может, следующим летом?

Юный углежог пристроил коротыши на низенький штабель, — отборная древесина копилась, подсыхала, дожидаясь своего часа. Лит поправил навес, глянул на дымящиеся бревна. Здесь все нормально, — держат жар, утром корзина товару готова будет. Жаль, больше чем на «щиток» уголь не потянет. Ладно, чем богаты…

Лит резво зашагал к хижине. Между стволов уже клубился мрак, наползал от ручья. Знакомые заросли бересклета, украшенные веселыми яркими ягодами, уже и не различались. Ничего, сейчас дома будем. Фасоль с утра замочена, грибов добавить, полоску зайчатины — сварится мигом. Живот набьем, наукой займемся.

Собственные ароматы Лит не различал, зато на чужие реагировал чутко. Порыв ветерка донес волну едва ощутимого, но острого, очень острого запаха. Шорох сзади, — Лит замер, — ноги полусогнуты, топор в руке. Тень, возникшая за еловыми лапами уже не скрываясь, пренебрежительно зарычала.

Вег-дич! Литу хотелось заскулить. Ох, у самого дома подстерегли. Откуда они взялись?! И где второй?! Они всегда парами. Ветер в лицо дул, значит…

Оборачиваться Лит не стал. Здесь второй. Вернее, вторая. Семейные они твари, всегда парой. И деваться тебе, углежог, некуда. Дарка или животного быстрее вег-дича в лесу просто не бывает. А уж человеку то где с ними состязаться?

Вег-дич неторопливо отклонил еловые ветви. Стоящий вертикально дарк очень походил на человека. Только передние лапо-руки чересчур, просто до безобразия длинны. Заворчал, смутно блеснули клыки в вытянутой пасти. Не Литу рычал, поверх головы обращался к подруге своей, что б они околели разом. Одинокий человек им не противник. Такая семейка и десяток охотников передавит шутя.

Пропал! Вот оно как. Об одинокой смерти, сколько думал-размышлял, а оно вот так пришло….

Ну уж нет, рано сдаваться! Дома ты, и лес здесь твой. Это они пришлые.

— Пошел, трупоед! — Лит воинственно взмахнул топором.

Вег-дич удивился. Склонил башку, наморщил низкий лоб. Черная когтистая лапа уперлась в колено. Зверь глянул одним глазом, другим. Издевается, кабан ребристый.

Ой, пропал. Куда бежать? К ручью — глупо, в ельник — тупо, к хижине — не пустят. Выход один, да и тот не выход. Эх, подумать не дадут.

— Убирайся, говорю, доходяга! — Лит ухватил топор двумя руками, взмахнул по-дурацки, словно колоду колоть собирался.

Вег-дич издал короткий звук — натурально ржал, веселился. Шагнул вперед, не торопясь, отвлекая. Одновременно, сзади чуть слышно толкнулись лапы по мягкой хвойной подстилке.

Лит прыгнул. Не вперед, в самоубийственную атаку, и не в молоденький ельник, что наверняка ноги заплетет. Вверх взлетел топор углежога, не глядя, рассек тьму. Попал, — топор, словно крюком, зацепил нижнюю ветвь старой сосны. Тело качнулось маятником, подтягиваясь и одновременно поджимая ноги. Любил Лит на деревьях побаловаться, «комедиантов представить» как покойный дед говаривал. И сейчас получилось, белкой подлетел на сук, только в последний миг что-то по ноге ударило, сбило с движения. За ветвь кое-как ухватился, но топор уронил. Внизу взревели. Лит немедля метнулся ближе к стволу, нащупал сук повыше. Ветвь под ногами заскрипела, прогибаясь, — вег-дич без труда допрыгнул, повис. Ветка затрещала под тяжестью, но Лит взлетел выше, а внизу, вот чудо-чудное, хрястнула ветвь и обломилась. Зло рявкнул упавший вег-дич, кратким рычанием ответила ему подруга.

Лит лез и лез вверх. Нельзя сказать, чтобы сосна была высокой, — смотрел пару раз, приценивался, но рубить не стал. Отблагодарила, колючая. Теперь век расти, никто не тронет.

Сердце колотилось, чуть через ворот рубахи не выскакивало. Лит на миг прижался лбом к смолистой коре. Выше лезть незачем. Вег-дичи, хоть и хитрее росомахи, хоть и бегают резвее косуль, но с деревами не очень дружат. Влезть наверх им слабо. Вон как самец раздраженно порыкивает под сосной.

Лит, крепко держась за сук, свесился, постарался рассмотреть. Во тьме разобрать было трудно, вег-дич вроде бы рылся в хвое. Ага, это он, гад, топор подальше отгребает. Говаривали, дикие дарки с железом не уживаются, лапы оно им прожигает. Как же, вон как яро загребает. В лапу взять не может, попробуй с такими когтищами ухвати, но боязни к железу и рядом нет.

Лит пощупал собственную щиколотку, ладонь стала липкой. Приласкала тварь коготками, — судя по боли, может и до кости зацепило. Был бы в сапогах, — испортил бы обувку, душегуб. Придется хвои нажевать и приложить.

Боль в разодранной щиколотке, залепленной кашицей хвои, потихоньку успокаивалась. Внизу было тихо. Ночной холодок давно забрался под старую рубаху, Лит ежился, обнимая ветвь.

Поганка-дело. Топор не достать. Зубастые сторожат. Не ушли, затаились. Вроде хитрые, но не хитрее человека. Возились бы вы с топором, как же. Умники безмозглые.

Лит знал, что до утра продержится. Кровь из ноги остановилась, не так уж и холодно. Хотя в дедовом жилете было бы в самый раз. Ничего, до утра просидим. Вот только что потом? Вег-дичи, хоть и считаются ночными дарками, днем никуда не деваются. Сказки все это. Может, тролли на солнце каменеют, а навы утром в огромных жаб превращаются, но вег-дичи остаются вег-дичами. Пустым сказкам пусть те верят, кто в лесу не бывает. Выходит, останутся твари ждать добычи. Лит собой гордился в меру, но если рассматривать с точки зрения любителей мяса, то даже костлявый углежог, ничуть не хуже косули или годовалого кабанчика. Подождут. Значит, терпеть пока руки-ноги сведет и им в лапы валиться? Или попытаться спрыгнуть и убежать? То есть, опять же прямиком им в лапы свалиться? На помощь рассчитывать глупо. В деревне найдется два с половиной хвастуна, что охотниками себя величают, так они, если про вег-дича услышат, до зимы просидят запершись. Говаривают, когда вег-дичи совсем допекают, наместник на облаву войско присылает. Ну, к этому времени от углежога и косточек не останется. Откуда вег-дичи вообще взялись? Ведь редкостные твари. Самому Литу лишь раз шкуру такого дарка довелось видеть.

Угу, зато сейчас насмотришься. Если успеешь. Интересно, они сперва за требуху принимаются, или с мозга начнут?

Поганка-дело. Ничего ты здесь не высидишь. Эх, топор бы…

Единственное, что могло бы сойти за оружие — это нож. Лит пощупал самодельные ножны. Нож, конечно, инструмент надежный и испытанный. Только лезвие длиной с половину ладони страху на вег-дичей едва ли нагонит. Нет, свежевать им вполне можно, вот только как уговорить вег-дича посидеть спокойненько, пока с него шкуру драть будут? Эх, нужно было новый нож купить. Все на топор копил. Так теперь спрятанные у хижины «щитки» и пропадут.

Что-то нужно делать. Если день здесь просидишь, послезавтра дядька Жор за товаром приедет. Сожрут и его, и меринов, тогда кому товар будет нужен? Без бобов и масла зимовать будет совсем худо.

Лит вытащил нож. Острый, утром точил. Это хорошо. Делом нужно заниматься.

Углежог лазил по ветвям, не особенно скрываясь. Тряс и ломал ветви, сыпал вниз иглы и кору. Вег-дичи, если и следили, то ничем свое присутствие не выдавали.

Лит, отдуваясь, уселся на ветвь. Нога снова кровоточила, пришлось вновь нажевать горькой хвои и залепить раны. Было холодно, сквозь ветви ярко сияли звезды. Углежог, вздрагивая от холода, уложил сучек на колени. Долго поглаживал мозолистыми пальцами, пытаясь разгадать кусок дерева, найти правильное место, потом принялся за дело. Короткий клинок ножа ощупью снимал с сучка лишнее.

— Сможешь?

— А чего делать?

— Может и получится, если их разведешь.

— Ха, поганка-дело, это и так понятно.

— Ладно, только не спеши.

— Куда уж спешить. Не окоченеть бы.

Пока Лит особо не мерз. Даже вроде теплей стало, работа помогала, да и беседа с самим собой развлекла. Чего не поговорить с мозговитым парнем?

— До хижины доберусь, сразу котел на огонь.

— Угу, и можно зайчатины всухую поживать.

— Ха, умник, а зимой как?

— Зимой силки пустыми не останутся. Только доживи до снега.

— Уговорил. Полоску маленькую сжуешь. Потом варево.

— Точно. И спать. Девица приснится.

— Да нужна она как…

Девицы снились. Поскольку Лит знаком с ними был, мягко говоря, не близко, то и снились как-то так — вообще. Расплывчато. Но снились. Особенно под утро. Впрочем, с вечера тоже, бывало, приставали.

— Угу, прямо проходу не дают.

— Ничего. Как-нибудь. Скопишь денег. Углежог — мужчина с руками. Не прохвост какой-нибудь. Найдется умная.

Лит знал, что не найдется. И денег на свадьбу скопить не получится. Как-то пробовал посчитать, сколько собрать нужно, но в цифрах запутался. Уже не углежоговы цифры пошли, в голове не удержишь. Да и не в десятке «корон» дело. Брезгуют Диким Вонючкой. В Дубовке невест раз два и обчелся. Нечего и мечтать. Пришлую взять бы. Когда в городе был в последний раз (первый раз не в счет, тогда еще десятилетним с дедом ездил), на девиц смотрел. И они посматривали. Хоть и ободран углежог, но видом не пугает. Посматривали. Пока не унюхивали. Некоторые мигом нос затыкали, да подальше, подальше от повозки. Другие просто морщились. Обидно, но что поделаешь. Ладно, еще выдастся случай.

— В лесу какая дева заплутает. Спасешь. Благодарность заслужишь.

— Да иди ты! Некогда с глупостями. Где ты дев в лесу видел?

Лит на миг закрыл глаза, и принялся осторожно стягивать с себя рубаху. Ком получился слишком легковесным. Пришлось снимать и штаны. Нож, веревка-подпояска, несколько веточек с хвоей. Больше набивать опасно. Догадаются. Они и так догадаются, хитрющие твари. Но может хоть мгновение удастся выиграть. Держа ком, Лит выпрямился вдоль ствола. Мышцы порядком одеревенели.

— Ну, помоги тебе боги.

— Сам не оплошай. Кстати, если та косматая — самка, то чем не дева? Уж точно, крепенькая.

— Тьфу! Гадость какая.

Жаром стыда обдало крепко. Лит прошел по ветви, нарочно хрустнул сучком, и, хекнув, швырнул сверток подальше, в низкорослый ельник. Балансируя, пробежал к стволу, скользнул вниз. Смотреть, купился кто на приманку или нет, было некогда. Лит, уже свесил ноги с нижней ветви, соскользнул сам, повис на руках. Видят боги, голый мосластый парень красавцем не был, — ребра торчали, мяса, считай, и нету, вместо мышц сплошь жилы сухие, но все одно, — клюнули.

Шорох внизу, Лит резко подтянулся, почти ощутив скользнувшие вдоль бедра когти. Вег-дич раздраженно рявкнул, — добыча снова ускользнула. Но сейчас добыча удирать куда подальше и не думала. Едва оказавшись на ветви, Лит выхватил из развилки оружие и рухнул вниз, прямо на плечи хищника. Сук, заточенный до остроты иглы, заменить рогатину все-таки никак не мог, — шкуру на толстом загривке не пробил, скользнул вбок, едва не вырываясь из рук парня. Лит в отчаяньи пытался обхватить коленями шерстистые бока противника, насел, — короткий кол вонзился под углом. Обрадоваться углежог не успел, — вег-дич мощно рванулся, и Лит отлетел, покатился по хвойному ковру. Все к лучшему, — до полузакопанного в хвое топора оставалось рукой подать. Вот рукоять, отполированная углежоговыми ладонями. Лит вскочил, занося оружие.

Вег-дич топтался под сосной, скреб по себе лапами. Сук, вроде бы и встрявший неглубоко, наконец, вылетел. Из раны на шее толчком плеснула черная кровь. Вег-дич жалобно зарычал, и пошел к человеку. Лит приготовился, — разок рубануть успеем. Но тварь вдруг опустилась на четыре лапы. Лит подумал, что так оно даже опаснее, — огромный руколапый волк. Но вег-дич ворчал, вертел головой, то ли пытаясь прижать башку к плечу, то ли рассмотреть рану. От резкого движения кровь брызнула длинной струей. В этот миг Лит увидел самку, — стояла под сосной, смотрела на мучающегося супруга. Стояла как-то неловко, припав на левую лапу. Ранена?

Самец вдруг повалился на бок, заскреб задними лапами, плотно обхватывая башку передними.

Возликовать Лит не успел. Самка взревела, — показалось, с деревьев посыпалась хвоя и листья. Вой, жуткий, вибрирующий, взлетел над лесом, рассыпался на робкий лунный свет и дрожащую тысячу звезд.

Лит не кинулся бежать только потому, что не успел. Самка, подраненная или нет, летела на него длинными прыжками. Четырехногая, она была ниже человека, но казалась просто огромной, — сплошь темный сгусток силы и ненависти. Лит успел выдохнуть и ударить топором.

* * *

Очнулся Лит, должно быть, не скоро. Голова была чужая. Ноги и спина, впрочем, тоже. Углежог попытался сесть, башка чуть не лопнула от боли. Мыча, Лит сжал руками череп. Ох! Ноги оказались придавлены, — на них вытянулось что-то вонючее и тяжелое. Ребра слева при каждом вдохе отдавали резкой болью.

Лит освободился от липкой тяжести, ощупал собственные конечности. Руки-ноги, остальное, — все цело, не переломано. И не оторвано. Чудно. Топор лежал рядом. Ну, слава богам. Надо бы одеться.

Лит окинул взглядом поверженных противников. У самки оказался начисто снесен верх черепа, таким ударом можно гордиться. Самец, скрутившийся в угловатый комок, закостенел в луже крови.

— Подвиг. Сроду не слыхал, чтобы кто-нибудь двух вег-дичей валил.

Лит спохватился, не хватало еще в ночном лесу вслух болтать. Совсем уж ненормально.

— Можешь и болтать сколько влезет. Крутой ты парень.

— Скорее, везунчик. Боги помогли. Чего теперь делать-то?

— Так одеться и домой. К вег-дичам из зверья никто не подойдет. Остается дух перевести, вернуться, разделать тварей и все обмозговать.

— Да уж, обмозгуешь тут.

Лит подержался за раскалывающуюся голову и поплелся разыскивать одежду. Проклятая самка узел разодрала, штаны порядком пострадали. Сплошной убыток. Да еще, кажется, ребра слева все-таки треснули.

Ковыляя к хижине, Лит придерживал бок, морщился от головной боли, но уже и улыбался как дурак. Желчь и нутряной жир вег-дича, говорят, чуть ли не по серебряной «короне» за мерку идут. Редкость. А еще клыки, шкура. Ха, богатство само в руки привалило. Правда, чуть не сожрало. Главное, теперь чтобы торгаши не облапошили. Такой шанс упускать нельзя.


Когда управился, совсем рассвело. Пришлось долго отмываться в ручье. Потом Лит клацал зубами, грелся у костерка. Купался углежог, конечно, круглый год. Но одно дело, просто помыться, а другое отмыться. Грязная работенка. Противная. Ладно, освежевал, все припрятал. Шкуры потом выделать можно. Желчи и жира прилично получилось. Только кому такая гадость нужна? Блевать пришлось три раза. Забыть бы эту работенку побыстрее.


Сидел в хижине у очага, в горшке соблазнительно булькало. Но устал так, что ужинать-завтракать почти не хотелось. Ну и ночка. Боги помогли.

Наевшись, Лит выглянул наружу. Лес стоял притихший, спокойный. Мягко светило неяркое осеннее солнце. Лит закрыл дверь, повалился на лежак. Сегодня работу отменяем. Меру нужно знать, как дед говорил.

* * *

Проснулся Лит под вечер. Бок еще болел, зато голова прояснилась. Вот нога беспокоила. Лит прочистил и промыл раны, перевязал полоской ткани, не забыв проложить кусочек мха-засушника. Сунул за пояс топор, и вышел на воздух. Работать не работаем, но за доходящим костром проследить нужно. С углем разобрался быстро, на обратном пути завернул на холм над ручьем.

Могилы стояли в порядке, только дедушкину в изобилии застлали красные кленовые листья. Лит прибрал, сел на чурбак.

— Вот так-то, получилось. Дарки, они, оказывается, не шибко умные.

Разговаривать с могилами было можно. Это же не сам с собой. Под самым оплывшим холмиком лежала мама. Ее Лит не помнил, — умерла, едва родив. В серединке лежал Грыз. Хороший был пес, помер от старости. Вместе с дедом хоронили. Ну, под третьим холмиком сам дед лежал. Его Лит два года назад схоронил. Сам могилу копал, сам и уложил. Дядька Жор тогда только через три дня наведался, только лысой башкой покачал.

Лит трогал пальцем припухшую свежую царапину надо лбом и раздумывал над тем, что в лесу жить не так уж и плохо. И дед, и Грыз от старости померли, что не так часто и бывает. Мама — иное дело. Женщины — существа сложные, хрупкие. Вот рожать детей — как это вообще бывает? Непонятно. Дед толком не рассказывал. Он вообще много чего не успел рассказать. Или сам не все знал? Ладно, в лесу жить спокойно. Это в городах да деревнях с ума сходят. А здесь живешь спокойно, умираешь спокойно. Вот только кто тебя самого хоронить будет? Или без хлопот сожрут и всё?

Лит вспомнил отца. Его помнил хорошо. Крепкий мужчина, всегда выбритый до синевы. Восемь лет назад сгинул. Был заказ в городе, вроде на самого наместника работали. Отец хорошим углежогом был. Три печи, здесь над ручьем стояло. Деготь гнать собирался. Деготь — это ж иное дело. Это серьезно. Эх…

Что ж с отцом-то случилось? Уехал, где-то неподалеку от Кэкстона работал. Два раза деньги прислал, потом, как в воду канул. Дед в город ездил, все расспрашивал да разузнавал. Никто ничего толком не знал, но намекнули, что с такими глупыми расспросами дед и сам исчезнуть может. Может, ограбили отца и убили? Он тогда серебро прислал, видно, хорошо дела шли. Да, город — дело темное.

Лит вернулся в хижину, не торопясь, принялся готовить ужин. По пути набрал грибов, осень выдалась обильной. Вдобавок две картофелины испек. Оно, конечно, роскошество, но день такой. Без фасоли да картофеля в жизни радости маловато. Ну, на сладкое отвар, — сегодня земляничный. Ягод заготовлено вдоволь, можно не экономить.

После ужина пришло время науки. Лит, тщательно отмерив масла, зажег светильник. Вынул из тайного ящичка Книгу. Развернул истертую кожу, открылись желтоватые древние листы. Ровно тридцать один! Каждый исписан и пронумерован с обеих сторон. Правда, нет начала и конца, но это не имеет значения. Великая, мудрая история. Ровненькие и мелкие (как такие можно вывести пером?) буквы. Два рисунка. Лит бережно перевернул две первые страницы.

По этой книге учился читать. Собственно и цифры учил по ней. Попробуйте-ка догадаться, как надлежит считать от одиннадцати до сорока двух? Дед-то только до десяти и умел. Великая книга. Лит много размышлял о написаном. Когда дед был жив, вместе рассуждали о древней истории. Конечно, о многих словах было уже не догадаться, но главное-то как не понять?

Лит медленно провел пальцем сверху вниз, не касаясь древней бумаги:

«Вздыхая, он окунул кисть в ведро и провел ею по верхней доске забора, повторил эту операцию, проделал ее снова, сравнил ничтожную выбеленную полоску с необозримым материком некрашеного забора и уселся на загородку под дерево в полном унынии. Из калитки вприпрыжку выбежал Джим с жестяным ведром в руке, напевая „Девушки из Буффало“».

Как замысловато, как изящно. И сколько загадок. Что такое материк? Что за город «Буффало»? Должно быть, девушки там необыкновенно прекрасны. Именно «девушки», не девки, не девицы, а де-вуш-ки. Так и подобает выражаться сдержанному мужчине.

Вообще-то, Книга повествовала о юных годах некоего героя. Кем он стал — великим воином или могущественным магом, так и осталось неизвестным для читателя. Большая часть Книги (несомненно, самая поучительная и увлекательная) была непоправимо утеряна. Книгу дед получил от своего отца, а тот нашел на поле боя у какого-то древнего города. По крайней мере, так свидетельствовало семейное предание.

Раздумывая о том, что древний герой происходил из семьи, несомненно, благородной и состоятельной (даже в самом Кэкстоне заборы сейчас никто красить не додумался), Лит улегся на лежак. Боги помогут, так и у одного углежога когда-нибудь будет стоять настоящий забор вокруг дома. А в доме будет кому готовить обед.

* * *

Дядька Жор заявился спозаранку. Лит сидел у хижины, разглядывал сапоги, — подметки совсем истончились, сейчас наденешь, — зиму могут и не пережить. Вот и выбирай. Ступня-то побаливала, одна из борозд, проделанных когтями вег-дича, все-таки воспалилась. Да и задетую кость саднило.

Когда воз, влекомый дряхлыми лошадьми, приблизился, Лит поставил на чурбан сапоги, и, не торопясь, встал.

— Здоров будь, Вонючка, — пробормотал дядька Жор. — Товар наготовил, или пробездельничал?

Лит лишь кивнул головой в сторону навеса.

Углежог поднимал корзины на воз, мерины сонно взмахивали хвостами. Дядька Жор почесывал кнутом спину под латаным жилетом.

— С ногой-то что?

— Зацепил, — кратко объяснил Лит, ставя последнюю корзину с углем.

— Ты, того, осторожнее. Случись что, сгинешь в одиночку. Лес, однако. Вон, у Озерной облава давеча случилась. Живоглоты с месяц назад объявились, так из Кэкстона помощь прислали. Два десятка солдат, да еще слуги Светлого, что за храмом присматривают. Покололи вег-дичей, да прямо в озере утопили. Соображаешь?

Лит кивнул.

Дядька Жор глянул с жалостью, покачал головой:

— Ничего-то ты парень не соображаешь. Сказывают, один живоглот ушел, хоть и шибко пораненный. А у нас два дня тому как Рыжий Хофт из города не вернулся. Загулял, понятно, но слухи нехорошие уже пошли.

— Ясно.

— Да что ты меня всё обрываешь? — рассердился Жор. — Старших слушать да почитать нужно. Я уж не говорю, что без меня вовсе с голоду сдохнешь. Кому ты еще такой задичавший нужен? И нечего мне рот затыкать. Ишь, всезнайка выискался.

— Молчу.

— Вот и молчи, — дядька Жор сердито подергал корявыми пальцами хвост кнута. — Я, может, тебе одолжение хотел сделать. Завтра мне на рынок ехать. Поможешь? С меня половина «щитка» и харч. Ну и на город полюбуешься.

Лит глянул вопросительно.

Жор замялся, потом объяснил:

— Торек со мной ехать не может. Прихворнул. А Рыжий Хофт всё шляется где-то. Одному мне несподручно. Съездишь? Тебе, все одно делать нечего.

Лит кивнул.

— Ну и хорошо. Вдвоем веселее. И время-то такое…

— Топор возьму.

— Вот-вот, — Жор взялся за вожжи. — Утречком, как забрезжит, к дороге выходи. И помойся ради такого случая. Люди ведь смотреть будут.


Воз скрылся за деревьями, а Лит все стоял, ухмылялся. Удачно все складывается, прямо удивительно. Все раздумывал, как в город выбраться, а тут само собой сложилось. Там на рынке еще бы подходящих людей найти. Глупить нельзя, мигом облапошат. Нутряной жир вег-дича — это не уголь. Тут десять раз подумать нужно.

* * *

До Кэкстона добрались без приключений. Солнце только выползало из-за леса. По сути, не так уж далеко ехать, за день туда-обратно и пешим ходом управишься. Только в одиночку мало кто рискует ходить. Здесь, к востоку от Кэкстона, всего две деревни, да четыре хутора. Дорога одна — та, что в Сон-озеро упирается. Дальше ни людей, ни мирных дарков — леса дремучие, горы мертвые, медвежье да волчье королевство. Вот на юг да на юго-запад — иное дело. Там и столица, и земли населенные. Говаривают, даже до моря теплого можно добраться.

— С чего взяли что оно теплое? Вранье.

— Знающие люди говорят. Теплое и льда не бывает.

Веришь? Те люди говорят, что и зимы там нету.

А что? Там же магов полно. Греют колдовством себя, вот и…

— Ну, простофиля. Любой дури готов поверить.

— Почему дури? Вот в Книге тоже ни слова о зиме нет.

— Книга неполная. И о древних временах она.

— Все равно. Без зимы интереснее жизнь представлять.

Дядька Жор обернулся, потянул носом воздух, скривился страшно:

— Да что ж тебя в детстве не удавили-то, а? Говорил же — помойся. Видят боги, будто полный воз тухлятины везу. Вспотел от безделья? Куда тебя такого? Позор один. Мыться лень, а?

Лит мылся. Так мылся, что растертые ручейным песком бока до сих пор горели. Вот же незадача.

— Сейчас окунусь, — Лит спрыгнул с воза, бросился к камышам, что виднелись справа от дороги. Ледяная вода слегка попахивала тиной, но парень торопливо поплескался, и, на ходу натягивая рубаху, кинулся догонять воз.

Дядька Жор придирчиво потянул носом:

— Ну вот. Ну что ты за дурень — студеной воды не боишься, а мыться ленишься? Эх, вот отец твой на голову силен был. И дед разумный. Баловал он тебя, сироту. Ладно, сиди спокойно. Взмокнешь — господа стражники в город не пустят. Чистое наказание, воняешь хуже боуги, пусть они передохнут до последнего. Да лохмы-то пригладь, ворона встрепанная.


На Лита стражники внимания не обратили. Взяли с воза два положенных «щитка» пошлины и пропустили. Воз въехал в ворота внешней стены, колеса принялись постукивать по вымощенной камнем древней мостовой. У Лита глаза разбегались. Высоченная стена, лестницы из тщательно обструганных, гладеньких досок, оконные переплеты с настоящими (размером локоть на локоть!) оконными стеклами. А сколько железа: шлемы и алебарды стражников, решетка ворот, цепи, котел с треногой. Лит успел рассмотреть боевой арбалет, — великолепное устройство с хитро выгнутым ложем и металлическими дугами лука. О таком, конечно, нечего и мечтать. На хороший лук бы накопить. Из самоделки разве что зайцев сподручно бить. В прошлом-то году с волками столкнулся, худо пришлось…

Чем дальше от ворот, тем теснее наваливался город, грозил раздавить. Стук колес и цокот копыт, звон и грохот, гвалт десятков глоток. По улице торопились разносчики товара, селяне с ближайших хуторов, бежали мальчишки, мелькнули две или три женщины. Угольный воз двигался медленно, с трудом пробиваясь по узкой улице. Приходилось останавливаться, пропуская встречные повозки и верховых. Взрыкивал на чернь телохранитель, пробивал дорогу. Юный лорд ехал неторопливо, — подбородок высокомерно задран, плащ заколот огромной серебряной пряжкой. На легконогом жеребце красуется ярко-синий чепрак с немыслимым шитьем. Прогарцевали всадники мимо, но перед группкой пилигримов Светлого сами лошадей попридержали, — пропустили фигуры в бедных холщовых плащах с вышитыми на плече крестами-решетками.

Дядька Жор тоже проводил светло-серых людей взглядом, на всякий случай поклонился вслед.

— Вишь, Вонючка, сколько паломников? Новый бог ныне в почете, десятками к нему так и прут. Тебе-то и невдомек, что в нашем Кэкстоне когда-то самолично Посланник Светлого правил. Я когда-то его даже видел. Издали, правда. Были времена, тогда порядок крепкий наводили. Всех дарков — в петлю или в воду. И правильно, нечего добрым людям жить мешать. С воровством опять же…

Лит промолчал. Воровать в лесу все равно некому, а мирных дарков в Кэкстоне давным-давно извели. Говорят, в городах, что к югу стоят, дарки свободно по улицам расхаживают. Ну, там чудес много. А в Кэкстоне только люди живут, и пусть какой-нибудь пикси или клуракан-пьянчуга сюда только сунется. В лесу другое дело. Изредка натыкался Лит на чужих. Ну, об этом лучше помалкивать. У тех свои дела, у углежога свои, и мешать друг другу незачем.

— Славное место наш Кэкстон, — продолжал дядька Жор, задумчиво пришлепывая губами. — Вот Посланник жил, властвовал. Храм громадный возвели. Оно, конечно, странно — почему Светлый один-одинешенек должен быть? Ну, ладно, они только в Светлого верят, а мы по старинке, со своими старыми богами советуемся. Но порядок при Посланнике был. Я помню. Вот потом война случилась. С чего? Зачем? Нас, слава богам, стороной обошла. А у столицы битва произошла. Тыщи погибли. Тыщи! Э, тебе разве понять. Уж восемь лет как минуло. Да какое там, почти девять. Король-Ворон тогда сильно изволил гневаться. А наш Посланник погиб геройски. Один с сотней схватился, вот как. Там и скоге были, и колдуны, и мертвецы-оборотни. Одолели толпой Посланника. Да, вера в Светлого тогда сильно пошатнулась. Сейчас-то опять поднялись. У Старой дороги какой храм возвели. Я специально заезжал глянуть. Ох, сила! Выше здешнего замка башню сложили. Хоть и недостроенная, а уж этажей семь. И строят, и строят. Паломники вокруг живут, целыми днями строят и молятся, строят и молятся…

Лит опять промолчал. Что за дело простому углежогу до чужого бога? У Лита свой имеется. За Черничным ручьем живет, у сосны кедровой, что молнией тронута. Видеть его впрямую Лит не видел, но советовался частенько. Сосновый бог дурных советов не давал, помогал в меру сил, правда, частенько и сам не знал, как лучше поступить. Но храм в семь этажей, это конечно…

Лит задрал голову, оценивая огромный дом. Два таких этажа, да плюс еще пять? Привирает Жор. Этот-то, двухэтажный какой огромный. Пришлось склонить голову к плечу, читая вывеску, — что за обычай их боком вешать? Намалевано — харчевня «Удачливый возчик». Странные все-таки буквы в городе принято вырисовывать.

— Чего башкой вертишь? Сиди смирно. И так на тебя, на чучело, люди оглядываются, — сердито пробурчал дядька Жор.

Лит замер. Привлекать к себе внимания не хотелось. Вид у углежога совсем лесной — штаны короткие, на коленях уже зашиты-перешиты, места живого нет. Рубашка опять же…

Тут Лит забыл о недостатках своего костюма. Со двора харчевни вышла девушка. Да какая! Из-под платка светлые завитки выбились, щеки румяные. Идет, что плывет, пальчики подол юбки придерживают, от грязной мостовой оберегают. Корзина на локотке висит, плечи покатые, и пониже…

— Они всегда такие округлые?

— Не, только в городе, наверное. Это от чистоты.

— Ага, из зажиточных она. Вон, колечко на пальце.

— Да что кольцо. Ох, раскачивает-то как! Уж не от ветра.

— Точно. Виляет телом. Вот возьмет она тебя пальчиками в кольцах, да этак благородно…

Лит почувствовал, как жар приливает к щекам и ушам. Мгновенно стало жарко. Взгляд от нежной белой шеи незнакомки оторвать было трудно. Вот она, благородная красота…

Жор шумно втянул носом воздух:

— Ах, так твою растак! Ты ж мылся?! Ох, опозоришь! Пошел вон с воза!

Лит соскользнул с корзин, пошел за задком воза, пытаясь ссутулиться, поменьше ростом быть.

— Понаехали деревенские, дышать от них нечем! — немедленно сказал идущий вдоль дома помощник пекаря, и принялся прикрывать тряпицей поднос с пирогами. — Ну и смрад! Эй, дед, валил бы из Кэкстона, и всех своих вонючек с собой забирал. Что босых, что копытастых.

Дядька Жор не ответил, только втянул голову в плечи. Лит, проклиная свою тяжкую судьбу, тащился следом, суетливо поправляя топор за поясом.

— Да успокойся. Сейчас рынок, корзины покидаешь и на волю.

— А покупателя искать? Клык вег-дича, вот он, в тряпице за пазухой. Хоть его сбыть.

— Потом как-нибудь. Побьют ведь.

До рынка оставалось всего ничего. Вон уже проезд на площадь, толчется народ, рыночная стража прогуливается, за порядком надзирает. Дядьке Жору сворачивать левее, там верный человек весь уголь оптом заберет.

— Эй, бродяга! Дохлятину везешь? — бросил коренастый купец, возмущенно зажимая нос.

И дядька Жор, и Лит, сделали вид, что обращаются не к ним.


Но оказалось, неприятности только начинались. На повороте к возу шагнул паломник, требовательно зыркнул из-под капюшона, тряхнул глиняной кружкой:

— На храм, селяне. «Щиток» — на храм.

— С радостью, достойный, — дядька Жор искательно улыбнулся. — Щас расторгуемся, пожертвуем.

— С хорошей сделки еще «щиток» причитается, — нагло заметил паломник.

— Так это… в убыток будет… — жалобно сказал Жор.

— В убыток будет Светлого по совести не почтить, — паломник нюхнул и отшатнулся. — Э, да вы что за отраву в город везете?

— Так это… уголь. Каждый рыночный день приезжаем… — забормотал несчастный дядька Жор.

Как назло рядом возникла пара стражников:

— Чего встали? Не загораживать.

— Так поворачиваем, господин десятник, — Жор суетливо задергал вожжи.

— Пошевеливайтесь!

— Вы, воины, гляньте попристальнее, — негромко сказал паломник. — Тут нежитью несет.

— Как? — стражник потянул носом, замотал головой. — Эй, дед, что в корзинах?

— Так уголь. На каждый рынок…

— Дарковы прихвостни. Магию таят, — убежденно заявил паломник. — Вот этот босяк не человеком пахнет.


Лит и сообразить ничего не успел. Били его не сильно, должно быть брезговали. Дядьке Жору тоже врезали пару раз, чтоб не возражал. Потом воз и рассыпанные корзины остались позади. Лита куда-то вели, подбадривая тычками. От ударов копейных древков сильно заболело поврежденное ребро. Отупел, — не мог поверить, что это его, честного углежога, гонят по улице, подбадривая тычками и пинками сапог. Вокруг орали.

— Дарка поймали! — запомнился восторженный мальчишечий визг.

* * *

Опомнился Лит в каком-то сарае. Из-под двери дуло. Сидеть на тонкой и загаженной соломенной подстилке было неудобно. Сосед, старик, заросший бородой, боязливо отодвинулся в угол. Лит совершенно не обиделся — старикан выглядел бродяга бродягой, все время чесался. Видно, блохи заедали.

Что теперь будет? Лит попытался приладить на место оторванный клок штанов, — продралась одежка совсем неладно, — чуть ли не половина задницы наружу сияла. Что будет-то?!

Ни напугаться до конца, ни обдумать не успел. Криво сбитая дверь распахнулась, вошли стражники. Первым делом, пинками вышвырнули старого бродягу. Было слышно, как старик причитает во дворе. Вошел богато одетый господин с мечом у пояса.

— Этот, что ли? Эй, болван, живо скинул рубаху и сапоги. Ну?

Лит немедля стянул рубаху и разулся.

Господин кинул беглый взгляд:

— Если этот сопляк — дарк, то я — сиятельная ланон-ши. И не так уж сильно воняет. Гоните его взашей.

Старший охранник что-то зашептал на ухо благородному господину. Тот скривился:

— Так углежог или бродяга? Эй, к тебе, оборванец, обращаюсь.

— Углежог, ваша милость, — пробормотал Лит.

Господин пожал плечами:

— Тогда сиди. Хотя цена такому сопляку…

Он вышел. Брякнул засов. Лит ошеломленно уставился на дверь. Машинально шагнул к бочке, зачерпнул ладонью воды, хлебнул, но тут же выплюнул, — ощутимо несло мочой.

Впрочем, свежей водой юного углежога угостили почти тут же. Лит, фыркая, топтался в грязи у колодца, — двое стражников, ругаясь, с силой обдавали из ведра, третий доставал из колодца ведро за ведром ледяную воду.

Вымытого, мокрого до нитки Лита втолкнули в крошечную коморку:

— Жди, вонючка.

Углежог постоял у двери, — у ног натекла целая лужа. Впрочем, попортить в коморке было нечего. Стоял узкий стол, табурет, да грубоватый стул. В углу валялась куча тряпья. Поразмыслив, Лит осторожно примостился на табурете, и принялся оценивать урон, нанесенный штанам. Видят боги, починить одежду будет непросто.

Дверь резко распахнулась. Вошел человек, одетый неброско, но добротно.

— Эй, парень, да я вижу, искупали тебя на совесть, — человек покачал головой, шагнул к куче тряпья. Порывшись, выбрал измятый плащ. — Накинь. Кто бы ты ни был, мерзнуть не годится.

— Благодарствую, милорд, — Лит осторожно завернулся в плащ. Холодно и так не было, но отказываться от нежданной милости не стоило.

— Ну, рассказывай, кто такой, откуда взялся, отчего с дарками дружбу водишь?

— Милорд, да я с дарками сроду не дружил. Нету их у нас.

— Рассказывай, рассказывай. Только лгать не нужно.


Человек расспрашивал, улыбался доброжелательно. Литу особо скрывать было нечего, — рассказывал. Собеседник попался любознательный, — и все-то его интересовало. Лит рассказал и про трубовые костры, и про стоячие. Про работу с печью, и про то, чем уголь еловый от благородного дубового отличается. Человек про ремесло углежога знал мало, но слушал внимательно, — вроде как проверял. Наконец, вздохнул добродушно:

— Добрый ты малый, Лит, да только одичал совсем. Видишь, даже горожане тебя побить норовят. Ну, ничего, мы ошибку исправим. Меня, кстати, господином Ирнимом зовут. Я за законностью городской присматриваю. Совет Закона при его милости, лорде наместнике. Слыхал? Обидели тебя, конечно, зря. Помяли, порвали всего. Возместить бы надо, да пуста казна городская. Всё в столицу уходит, к королю. Ну да ладно, выход найдем. Поработаешь на город? Оплата щедрая. Тут недалеко. Три «короны» в месяц, да полная кормежка. Одежду получишь, инструмент.

Лит сообразил, что его и вправду за дикого лесного дурака принимают. Три «короны», да на всем готовом, — как же, кто поверит? Дядька Жор, хоть жалуется и врет не в меру, всего две-три «короны» за месяц и выручает. Это с возом-то собственным, да со старыми связями. Если расходы на лошадей вычесть, да на починку воза…

Врет господин Ирним. Но отказа, похоже, не примет. Сидит вон как, — только мигни, — под дых мигом заедет и не задумается. И чего ему скажешь-то?

— Милорд, — неуверенно забормотал Лит. — Я работы не боюсь. Три «короны» — это щедро. Да еще с харчами. Только, вы уж не обессудьте, вы человек, сразу видно, благородный, но там-то, на месте, небось, по-иному со мной обойдутся… По-разному ведь бывает, долго ли неграмотного парня обмануть…

Господин Ирним торжественно распахнул ворот дублета, извлек крупный медальон. Напоказ тряхнул серебряным крестом-решеткой:

— Глянь, парень. Светлым клянусь — получишь свои деньги, когда заказ закончишь. Работы много, скрывать не буду. Заказ важный. Но богоугоден сей труд. На пользу миру, на пользу всяк в нем живущему. Ибо сказано — труд за Свет чистый отданный, обернется стократ…

Лит перестал улавливать смысл. В городе и так изъяснялись чересчур сложно, а этот вообще… Тым-тым-тым, тым-тым-тым. Сорока бахнутая. Ага, вот…

— Подождешь обоза. Заодно, уж не сочти за труд. Здесь один скользкий тип сидит, подозреваем — с дарками вроде бы шушукается. Ты сам-то как к этим зловредным тварям относишься?

Лит вспомнил вег-дичей и без особых раздумий пробормотал:

— Давить их. И шкуру сдирать.

— Вот! Слова настоящего мужчины. А этот чужак, он другой. И не подцепишь его так сразу. Ты уж послушай что болтает. А завтра поедешь делом заниматься. Да покормят тебя, естественно, попоят…


Накормили Лита здесь же. Хлебал густую похлебку, не торопился. Время подумать выгадывал. Получалось, совсем поганка-дело. В темницу сунут. В натуральную. Как злодея какого или изменника. Да еще шпионить придется. Шпионы, как известно, долго не живут. Ну, до завтра, положим, дотянуть удастся. Может, и выпустят. А потом? Работать незнамо где? «Заказ важный». Нашли дурака лесного. Отец вот так же шею в силок-то и сунул. Даже могилы не осталось. Нет уж, нужно притвориться, что согласен, потом деру дать. Пусть в лесу за углежогом погоняются.

В кружке оказалось пиво. Лит осторожно попробовал. Ничего особенного, — вода да чуть-чуть хмеля чувствуется. Может разбавленное? Все равно рисковать нечего, — пиво, говорят, легко в голову бьет. Не пробовал, и пробовать незачем.

— А если этот Ирним насчет работы не врет? Выгодное ведь дело.

— Ага, обманут, как пить дать. И не думай соваться.

— Так работа ведь. Что с бедного углежога еще взять?

— Ты жить хочешь или нет? Загубят и не объяснят за что. Они же городские.

В коморку заглянул стражник:

— Нажрался, углежог? Тьфу, демоны тебя задери. Тебя мыли или нет? Воняешь свиньей дохлой.

* * *

Лит шел и ругал себя. Нужно было отказываться. Пусть бы отлупили, может и не убили бы. Ребра срастутся, а в темницу идти страшно. Стражники шагали сзади, вполголоса ругались, хотя Лит уже и не сильно-то вонял. По крайней мере, прохожие не шибко принюхивались. Поглядывали только с презрением. Понятно — со связанными руками да под конвоем приличные люди не ходят. Позора Лит пережил за сегодня столько, что дальше переживать уже сил не было. Зато вспомнил, что не попросил хитроумного господина Ирнима топор вернуть, и совсем пал духом. Без своего топора никак нельзя. Этак ни работать, ни подохнуть не получится.

Вышли к огромному, — три воза в ряд проедут, — мосту. За ним возвышались стены замка. Лит глянул на высоченные стены, квадратные башни, и на ногах едва устоял. Там же такие подземелья, — сунут во тьму и забудут. Сто лет гнить будешь.

К счастью, туда не пошли. Свернули вдоль реки. Стражник стукнул древком в глухие ворота. Угрюмый тип переговорил о чем-то со стражниками, дернул Лита за ветхий ворот. Ступеньки вниз, низкая дверь. Коридор, показавшийся бесконечным. Зарешеченные темные каморки, слабый дневной свет падал сквозь узкие щели-бойницы под потолком.

— Сиди, вонючка.

Лязгнул ключ в замке. Бухнула в отдалении дверь. Лит растерянно огляделся. Вонючее ведро в углу. Соломенная подстилка. Всё.

— Да ты садись. Тут торопиться некуда, — доброжелательно посоветовали из-за стены.

Лит вздрогнул, подошел к двери, ухватился. Дверь была деревянная, но доски толстенные, да еще металлическими полосами окованы.

Ох! Заперли. Совсем заперли. Камень кругом. Сверху, снизу. Камень и металл. Раздавит. В лепешку раздавит. Лит застонал, вцепился в полосу металлическую.

— Эй-эй! Ты на свет смотри. И дыши глубоко, — посоветовали из соседней камеры.

Лит вцепился в дверь так, что та заскрипела. Закрыл глаза. Успокоиться. Нужно успокоиться. Эти камни сто лет стоят. И еще простоят.

— Считай медленно, — подсказал неугомонный сосед. — Умеешь считать?

Лит досчитал до семидесяти восьми, потом сбился. Частенько в восьмом десятке запутывался. Попробуй догадайся, как цифры идут, если в Книге их вообще нету.

Лит глубоко вздохнул, отпустил дверь и отошел к соломе.

— Силен парень, — одобрил сосед. — Справился мигом. Из лесовиков будешь, а? Камень не любишь?

Юный углежог не ответил. Распутал веревку на руках, — связали для виду, что б выглядел настоящим разбойником. Расстелил плащ, лег.

— Не в настроении? — спросил сосед. — Ну, отдыхай.


Спать не получалось. Лит старался не ворочаться. От соломы несло плесенью, плащ тоже дурно попахивал. Вот сам вонючка вонючкой, а чужие запахи мешают. Плащ-то, с мертвяка, наверное. Лит осторожно поскреб заскорузлое на ткани пятно, — неохотно сыпалось под ногтем. Вот и дыра рядом. Пропороли ножом, а может и мечом. Ладно, отстирается. Сам плащ ничего, шерстяной. Хоть какой-то прибыток. Эх, топор жалко.

Дневной свет уходил. Тени по углам камеры густели. Лит сидел, обхватив себя за плечи. Ходить здесь некуда: четыре шага вдоль, два поперек. Верхняя часть боковых стен-перегородок обветшала, — из дыр торчали доски. Сквозные дыры, — оттого и соседа так хорошо слышно. Темница. Никогда в такой тесноте не бывал. И ведь не придет никто, не выпустит, даже воды не даст. Вообще забудут. Лит крепче обхватил колени, скрипнул зубами.

— Эй, проснулся, что ли? — окликнул неугомонный сосед. — Ты откуда будешь?

— Из леса, — буркнул Лит.

— Я и сообразил — не по сердцу тебе нормальные тепло да уют, — сосед неожиданно бухнул в стену ногой разок, другой, — отвалился ком, появилась щель.

— Ты что делаешь?! — перепугался Лит.

— Так бойницу создаю. Поздороваться, перемигнуться. Как требует вежливость.

— Так ребра переломают.

— Нам не привыкать, — в щели смутно мелькнула жизнерадостная физиономия. — Ты на неженку не сильно похож. Откуда, говоришь, родом?

— Из леса.

— Исчерпывающе. А я из Тинтаджа. Слышал о таком городке?

Лит хмыкнул. Даже ребенку ведомо, что Тинтадж — великий город. Столица королевства Ворона, и вообще самый огромный город в мире.

— Слышал, значит? Приехал я по торговым делам, да вот подзадержался. Убытки терплю, — пожаловался сосед. — А все из-за человечьей подозрительности и злобы.

Лит снова хмыкнул и поинтересовался:

— Мне-то что?

— Тебе-то? Тебе, могу спорить, интересно. Ты не стесняйся, спрашивай. Все равно делать нечего.

— Дурь. Не нужно мне лишнего.

— Да? А я жуть как любознательный. Про себя хоть расскажи. За что сунули?

Лит поразмыслил и сказал:

— За вонь и бродяжничество.

— Ну, аванк их сожри, совсем озверели. И кто ж их тебя нюхать заставлял? Или даме какой не угодил, а, лесовик? Придирчивая попалась?

— Заткнись! — обозлился Лит.

— Понял, на больное наступил, — сосед вроде бы беззлобно хихикнул. — Да ты не обижайся, лесной человек. Я сам не красавец, вполне понимаю. Тебя как зовут-то?

— Дело тебе? Я, может, сюда подслушивать посажен, — злобно сказал юный углежог.

— Не исключено, — все так же весело согласился сосед. — Я бы, конечно, никогда не поверил, по голосу ты приличный парень. Ну, а если и «наседка» — имя то должно быть?

— Лит — меня кличут. Отстань.

— Как скажешь, лесной Лит.


Было слышно, как сосед прохаживается по камере. Лит поразмыслил и сам спросил:

— Здесь жрать-то дают?

— А как же, — охотно сказал сосед. — Скоро пожалуют с ужином. На многое не рассчитывай, но с голоду точно не сдохнешь. Хозяева гостеприимны. Ума не приложу — и чем я им так понравился?

— Ты разговорчивый, — пробурчал Лит.

— Да ладно. Это у вас все такие молчуны, лишнего не ляпнете. Нет, я одобряю. Как говорится — семь раз подумай, один раз сболтни. Эх, не дошла еще до столицы такая благость.

— А у вас в каких богов верят? — не удержался Лит.

— Так у каждого собственные имеются. Беспорядок. Кто в свое родовое божество верит, кто с покойными родственниками советуется. Примитивно так, без размаха.

— А сам-то?

— Так у нас в роду свой советчик был. Водный-подводный. Вспоминаю его порой. Но больше как-то так, самостоятельно выкручиваться привык.

— Вообще не веришь, выходит? — удивился Лит.

— Почему? В жену верю. В друзей верю. Ну, в себя чуть-чуть. Дети подрастут, — если воспитаю толком, тоже в них верить буду. Но пока они мелкие.

Лит поскреб в затылке. Почему-то стало завидно. Чему завидовать? Не топор, не сапоги. Подумаешь жена, дети. Сплошь и рядом бывает. Правда, не похоже чтобы дядька Жор сильно своей старухе верил. Вечно жалуется на старую ведьму. А у этого, у соседа, жена может еще корявее.


Сидели под стеной, разговаривали. Вернее, сосед всякие разности рассказывал, а Лит удивлялся да изредка вопросы вставлял. Ничего тайного и злодейского сосед не выдал. Просто интересно болтал. Про Тинтадж, да про дорожные приключения. Дорога до столицы длинна, мало кто по ней хаживал, а сосед по ней, видимо, не один раз прошел. С таким интересным человеком Литу еще разговаривать не приходилось. Так и болтали, в желудке посасывало от голода, но Лит не обращал внимания, все думал чего бы еще спросить-узнать, раз такая возможность выпала.

Как-то получилось, что наоборот — начал о себе рассказывать. О лесе, о непомерно дешевом угле, о мыслишках насчет добычи дегтя. Сосед слушал вроде бы с интересом, про деготь сказал, что дело абсолютно выгодное, а вот на уголь стоит сбытчика нового поискать. И вообще с людьми лучше быть поосмотрительнее. Разные людишки попадаются. Лит хмыкнул и сказал, что в нынешнем положении ему терять нечего. Сосед засмеялся — раз шкура пока цела, остальное приложится да заработается.

Охранник зажег светильник в коридоре, осведомился, не сдохли ли еще, и подсунул под дверь миску с кашей. Лит с наслаждением проглотил, масло в каше явно чувствовалось. Сосед ел не торопясь, видно не оголодал. Лит задумался — а вообще-то, какого демона разумному углежогу вздумалось первому попавшемуся незнакомцу все про себя выкладывать? Вдруг сосед сам дегтярное дело откроет? Он не простак, выгоду носом чует.

— Будет он мелочами заниматься.

— Да, видно, что образованный. Может и жулик.

— Ха, но уж точно не по дегтю промышляет. Но проныра.

— Точно. Кто кого выспрашивать должен был? Ты его или он тебя?

Так ты ж простак. Он и слова лишнего не ляпнет.

Сосед встревожено завозился за стеной:

— Эй, что за смрад? Откуда? Словно йиена обделался. Ах, стурворм меня затопчи, ну и запашок.

— Я воняю, — буркнул Лит.

Кажется, сосед-всезнайка слегка растерялся. Поразмыслив, пробормотал из-за стены:

— Ну, углежог, ты уж как-то себя в руках держи. А то я и не доел еще.

— Болячка такая, — угрюмо сказал Лит. — Или проклятье.

— Странно. Слушай, ты сядь чуть подальше. Я в дырку гляну. Я в болячках кое-что понимаю. И в проклятьях чуть-чуть смыслю. Сталкивался когда-то.

Лит пожал плечами, но сел перед дыркой. Неизвестно что мог рассмотреть сосед при слабом свете светильника, но глазел долго. Литу уже хотелось швырнуть в стену миской.

— Странно. Надо бы тебе хорошему колдуну показаться. А еще лекарю. Только настоящему. Судя по всему, ты не дарк.

— Вот спасибо. А то я не знал.

— Вообще-то, люди так не воняют. Можешь поверить, я много бродяг и больных повидал. И гниющих заживо видывал, там запашок другой.

— Я не гнию. Просто воняю. Меня и кличут Дикой Вонючкой.

— Хм, неоднозначное прозвище. Дикий — это, пожалуй, хорошо. Дикие парни частенько дамам нравятся. Вонючка — это лишнее. Неизящно.

— Правда? Я-то думал… — Лит в сердцах плюнул в угол.

— Надо тебе жизнь менять. Сдерживаться. Себя контролировать.

— Как?

— Сам соображай. Я из-за стенки хорошего рецепта в два счета не выдам. Но сдается мне, твое проклятье на мое похоже. Я тоже вроде такой вонючки по молодости бегал.

— Ну? Колдуны помогли?

— Колдуны тоже советы давали. И лекари. Но я вроде как сам выпутался. Полегоньку так. Друзья помогли.

Лит промолчал. Друзей у него не было.

Сосед тоже помолчал, потом сказал:

— Ты главное головой работай. Получится. Ты парень неглупый.

Лит хотел сказать, что одной продымленной башки в таком деле маловато будет, но тут бухнула дверь, в коридоре затопали шаги.

— Вот бездельники! Удави вас столетняя нава. Засмердели, дышать нечем. Ты, лесовик, ну-ка бери ведро поганое, да выноси. Задохнетесь, отвечай потом за вас.


Лита подпихивали в спину так, что он ведро чуть о стену не расколотил. На дворе уже было темно, у ворот маялись двое часовых.

— Ведро, дурень, поставь.

Лита впихнули в какую-то дверь. За столом сидели двое. Лит узнал господина Ирнима, рядом с ним восседал толстопузый благородный человек, чавкал чем-то вкусным. «Ветчина» — сообразил углежог, втягивая носом аппетитные запахи.

— Ну как, Лит? Не холодно отдыхать? — приветливо спросил господин Ирним.

— Нет. Покормили, солома лежит. Премного благодарен, — пробормотал Лит.

— Что сосед?

— Разговариваем. Он из Тинтаджа. Вроде как по торговой части.

— Это мы знаем, — громыхнул толстяк. — Дело говори.

— Какое дело?

Толстяк поднял косматую бровь, глянул на господина Ирнима:

— Ты кого подсадил? Он полудурок или совсем тварь безмозглая?

— Лесовик. Соображает небыстро, — объяснил господин Ирним.

— Да мне плевать! — рявкнул толстяк. — К утру должен знать, сколько у гостя столичного волос на заднице. Откуда он, как в действительности зовут, зачем он к нам лез так настойчиво. Понял, чучело блохастое?

— Понял. Но волосы в темнотище посчитать трудно.

— Шутишь, свинья?

Лита увесисто стукнуло по лбу. Парень зажмурился. Плохо обглоданную свиную ножку в морду ему еще никто не швырял. Почему-то именно это показалось совсем оскорбительным. Вот гад жирный.

— Кривишься? — толстяк выбрался из-за стола. — Или разговоришь гостя, или завтра с тебя самого шкуру сдерут.

Лита ухватили за ворот, тряхнули. Шею крепко сдавило, но потом рубашка лопнула.

— Осторожнее, милорд, — предупредил Ирним. — Придушите. Я его на Лампу отправлю, у Стеклодува людей не хватает, а этот углежог в чаще ковырялся.

— Червь он, а не углежог! — милорд отшвырнул Лита к двери, на лету умело поддел сапогом под ребра. — До утра чтоб все вызнал, шелудень одичалая. Шкуру сдеру.

Литу хотелось вскочить, врезать кулаком в жирную морду. Кулак не то чтобы велик, но мозолист. Зубы бы точно покрошил, да и из трех подбородков полтора бы осталось.

Сапог еще раз двинул по ребрам. Лит сжался. Эта боль ничего, но вот костью в лицо швырять… Хуже, чем с крысой.

Господин Ирним успокаивал милорда:

— Людей не хватает, ваша светлость. Кости поломаете — куда его? В реку? И пользы-то?

— Да мне что за дело?! — громыхал благородный кабан. — Знать мы должны. Завтра лорд Эйди вместе с Многоликим здесь будут. Опять упрекнут, что мы во славу Светлого лишь пить и жрать умеем.

— Милорд, вы лишнее говорите, — вдруг совершенно иным тоном оборвал господин Ирним.

Милорд в замешательстве громко рыгнул, прорычал вдвое тише:

— Что такое? Во славу Светлого я ночи недосыпаю. Что ты на оборванца киваешь? Он, и как собственного отца зовут, не помнит. Пошел вон, недоносок!

Лит схлопотал еще один пинок и, согнувшись, поплелся к двери.

Господин Ирним выскользнул следом:

— Крут нравом милорд. Но отходчив. Узнаешь полезное — за наградой дело не станет. «Корону», а то и две, обещаю. Поболтай с соседом. А завтра на заработки поедешь. Отдохнешь в повозке, покормят до отвала — благородная жизнь.

Лит глянул на улыбающегося господина Ирнима, и отчетливо понял, что если и отправят куда завтра, то на дно реки. Угораздило лишнее услыхать.

Но пока господин Ирним потрепал по плечу и заботливо спросил:

— Есть-пить хочешь?

— Благодарствую, — Лит потрогал ушибленный бок. — Милорд, нельзя ли мне на работу свой топор взять? Инструментом привычным рубить сподручнее…

— Топор? Конечно, топор, — господин Ирним улыбнулся. — Будет топор. Ты же наш человек. Работник. Тут, кстати, твой дядька вертелся. Заботливый у тебя родственничек. Надо бы вам повидаться. Я как раз об этом думал. Ты иди, иди. Придет дядька, и об инструменте позаботимся. А ты поболтай с соседом — дело важное.

— Я что…, я во славу Светлого.

— Именно, во славу защитника нашего, — господин Ирним снова дружески похлопал по плечу.


В свою камеру Лит вернулся не без облегчения. Ребра слева тупо ныли, не везло им — то вег-дич стукнет, то древком пощупают. Теперь вот и обувкой благородной попробовали. Думать особенно было не о чем, и Лит осторожно присел под стеной:

— Сосед, не спишь?

— Рановато еще. Погулял?

— Угу. Удавят меня завтра.

— Что так? Дерзил начальству?

— Вроде того. Тебя вот не разговорил. Меня для того и подсадили, чтобы вызнал твои хитрости.

— Да ну?! Надо же! А я думал для компании рядом сунули. Тестнотища же в этом крысятнике.

— Сразу догадался? — мрачно спросил Лит.

— Я?! Да не в жизни. Так, мелькнула мыслишка и пропала. Хотя вообще-то, я видывал тюремщиков и поумнее.

— Часто сидишь?

— Бывает. Торговая жизнь ох и беспокойная. Ты если хочешь поболтать, поближе садись. А то орем, можем господ охранников побеспокоить.

Лит заглянул в дыру. Сосед улыбался, — зубы у него были ровные, белые, даже в полумраке сияли. Веселый парень, — ишь, подмигивает.

— Ты, лесовик, не нервничай, — прошептал сосед. — Тут кормят и не дует. Привыкнешь.

— Вряд ли. Совсем поганка-дело, — Лит запнулся. Оказывается, сосед не подмигивает — левого глаза у него не было. Лишь темная, страшноватая впадина. Зато правое око смотрело с явным любопытством.

— Ты, пахучий лесовик, видно, одноглазых уродцев ранее не видал, — ухмыльнулся сосед. — Не обращай внимания. Что там стряслось?


Лит шепотом рассказал все. И про жирного милорда с крепкими сапогами, и про ласкового господина Ирнима. Про заказ на хороший уголь, про заработок обещанный. Про таинственное местечко под названием Лампа вспомнил. Должно быть хутор какой-то. Про угрозы утром шкуру содрать, и про каких-то Эйди с Многоликим, что должны пожаловать.

Сосед слушал вроде бы рассеянно, пару вопросов задал. Больше всего его заинтересовало, что дядька Жор прийти должен. Похвалил — не у каждого такие родственники заботливые. Лит хотел сказать, что дядька не родной, да смолчал.

— Ты раньше времени не пугайся, — сказал сосед. — Для того и сунули сидеть-посиживать, чтобы напугались. Погрозят-погрозят, пинка дадут — глядишь и на свободе. Мы же ничего серьезного не сотворили. Отпустят.

— Ну. Камень на шею, да в воду.

— Пессимист ты, — мудрено обозвал сосед. — Не боись. Завтра видно будет. Слушай, а если твой дядька придет, можно через него весточку передать? Да не преступную. У меня на постоялом дворе и вещи, и деньги остались. Попросить бы, чтобы хозяин пиво прислал. Ведь разрешается, за дополнительную плату. Дерут, конечно, ну так мне здесь еще долго сидеть. Ты сам ему скажи, а то заподозрят меня в умыслах немыслимых. Пусть дядька заглянет на постоялый двор «Гнедой скакун». Там поймут. А дядька половину «короны» заработает.

Сквозь дыру Лит видел, как сосед скинул сапог, извлек откуда-то серебряную монету.

— Держи.

Лит повертел «корону». В последний раз держал полновесное серебро года четыре назад, еще при жизни деда. Надо же, видно, сосед действительно по торговой части шустрит.


Дядька Жор пришел вскоре. Видно выдернули из гостиницы. Встрепанный, напуганный. Охранник вывел Лита во двор, но сам торчал в двух шагах, говорить было неудобно.

— Ты это… — дядька Жор пожевал губами, — не думай, я сказал, что ты с дарками сроду дела не имел. Если нужно староста бумагу выправит.

— Да не нужно, — небрежно сказал Лит. — Разъяснилось. Извинились, работу дали. Завтра начну. Хорошо подрядили, выгодно.

Дядька Жор смотрел недоверчиво.

— Все к лучшему, — Лит нагло похлопал возчика по плечу. — Слава Светлому, даже плащ мне дали. И аванс. Вот, зайди в «Гнедого скакуна», за мой счет пива выпей.

Дядька Жор почти с ужасом глянул на монету:

— Ты что, Вонючка?! Куда я пойду? Темно уже, мне к коням нужно. Убытки несу…

— Кружечку пропустишь, остальное твое, — великодушно разрешил Лит. — Возместишь ночевку. Только в «Гнедого скакуна» загляни. Расскажешь, какая со мной ошибка вышла. Вот смеху-то. У меня там подружка работает, пусть ей передадут, что скоро наведаюсь.

Дядька Жор рот раззявил, — видать, не знал, что и сказать.

— Ладно, ввернусь — всем пива поставлю, — поспешно сказал Лит. — Иди, пей. А мне спать пора. Завтра работы полно.

Охранник покосился насмешливо. Потрясенный дядька Жор зашаркал к воротам.


В камере Лит подождал, когда охранник запрет дверь коридора и подполз к дыре:

— В «Гнедого» дядька зайдет. Про тебя говорить не будет, при охраннике я сильно плести не стал. Но про меня, дурака, расскажет. Догадаются твои?

— Догадаются. А ты умный парень, Пахучий Лит, — сосед тихо рассмеялся.

Довольный углежог вытянулся на плаще. Хитро провернул. Сам бы не поверил, что на такое способен. В Книге похожие штуки описаны. Вот только если охранники догадаются? Могут до «Гнедого скакуна» дойти?

Испугавшись, Лит сунулся к дыре.

— Не дергайся, — успокоил сосед. — Тут до таверны два шага. И никого из «моих» там нету. Только уши. С ушей какой спрос? Принесут пиво или нет — это другой вопрос. Ну, обойдусь как-нибудь.

Лит лежал, думал. Ведь хитро как все запутанно. Лесовику не понять. Людей нет, одни уши. Жуть. Удрать бы отсюда. Ребра болят. Завтра еще хуже будет. То ли прибьют честного углежога, то ли денег отсыплют. Не понять. Но вот костью в морду, это…

Тоска навалилась. Хижина, очаг, лежак любимый. Сейчас бы налить в кружку взвару, открыть заветный ящичек. А здесь стены давят, давят…


Ночь шла. Сосед примолк, видимо, устал. Лит задремал ненадолго и проснулся. Дышать среди камней было тяжело. Шума леса не хватало. Из узкой щели окна другие звуки слышались. Ночью тихо, каждый шорох как треск дерева валящегося. Вот процокали подковы припозднившегося всадника, — может, к самому Наместнику гонец спешит? Плеснуло на близкой реке, — рыба или труп в воду спихнули? На улицах сейчас пусто. Научены горожане в сумерках двери запирать. Со старины так повелось, раньше дарков боялись, теперь воров да грабителей. Впрочем, диких дарков и сейчас хватает. Вег-дичи и снежные волки к городу не суются, но от крыланов-кровососов и упырей, лишь осторожность да патрули и спасут. И сейчас слышно как во дворе стражи прохаживаются, изредка негромко переговариваясь. Хоть какая польза от тюремщиков, — кроме крыс никто в подвал не проберется. Пищат грызуны, возятся в старых стенах. Или то не крысы? Ох, помоги боги, дурное место город. Все сюда сползаются: люди дурные, твари коварные, вроде утбуртов. Уж лучше с вег-дичами силой меряться.

Лит пощупал под рубахой узелок с клыком. Вот история — сам чуть жив, а трофей уцелел. Может, удастся еще продать или на что дельное выменять?

Кто-то пискнул за стеной погромче, — на крыс тоже своя погибель нашлась. Снова плеснуло в реке. Кратко взвыла собака. Блоха должно быть ей особо злобная попалась. Раньше Лит думал, в городе псы ухоженные, холеные. Ведь ценность какая — щенка меньше чем за восемь «щитков» не купишь. Тоже думал все накопить. В лесу с собакой совсем иная жизнь. Назвал бы Грызом. Эх, теперь бы собственную шкуру уберечь.

Снова кратко взвыл пес. Экий мерзкий голос. С притявкиванием. Нет, за такого и восемь «щитков» много. Не пес, лисица бродячая.

Лит с удивлением услышал, как шевелится сосед. Тихо возится. Видно, дурная собака разбудила.

— Не спишь?

В дыру было видно, как сосед присел на корточки, — был он почему-то разутый. Поношенный, но крепкий сапог держал в руке. Рисковый. Лит разуваться поостерегся, — крысы, того и гляди, пальцы на зуб попробуют.

— Пахучий, ты бы спал себе, — шепотом сказал одноглазый. — Утро скоро, не выспишься.

— Да выспался я уже.

— Тогда помалкивай, — с какими-то новыми нотками в голосе посоветовал сосед.

Лит хмыкнул, от дыры отодвинулся, но не слишком далеко. Подглядывал, — сосед зачем-то портил сапог, — уверенно отдирал кант голенища. Подцепил ногтем, потянул… На дыру в стене одноглазый не смотрел, просто сказал:

— Тявкнуть не вздумай, не то…

Голос вроде, как и раньше дружелюбный, только… Лит попятился от дыры, успев заметить, как в руках соседа появилась тонкая проволочка.

Затаив дыхание, Лит прислушивался. Едва слышно звякнул металл. Углежог не выдержал, глянул. Видна была лишь спина соседа, тот присел у двери. Возится… вот отстранился, проволочку подгибает.

— Слушай, — зашептал Лит, облизнув пересохшие губы. — Меня тоже… открой, а?

— Не дури, — сосед не обернулся. — Тебе зачем? Завтра выпустят. А так напорешься, как гусь на вертел.

— Завтра меня того… — с тоской прошептал Лит. — Догадаются. Лишнее я слышал. Тебя упустил.

— Так я еще не ушел, — возразил сосед. — Спи. Обойдется.

Едва слышно заскрежетал металл.

— Одноглазый, выпусти, — в отчаянии зашептал Лит. — Так по-честному будет.

— О! — удивился сосед. — По-честному? Давно такую смешную штуку не слыхал.

— Что же вы в городе за твари такие?! — скрипнул зубами Лит.

Сосед не ответил, — исчез, лишь дверь опустевшей камеры бесшумно прикрыл.

Ушел. А, сволочи они все. Хуже любого вег-дича. Вот заорать бы сейчас погромче. Тогда не дадут ему ускользнуть. Впрочем, все равно не дадут. Во дворе два охранника с клинками. Не спят же они. Заорать? Может снисхождение будет. Нет, эти благородные со своими тайнами еще похуже одноглазого.

Лит вздрогнул. Дверь камеры медленно открывалась. На пороге стоял одноглазый. Улыбался белозубо:

— Орать придумал?

Одноглазый оказался ростом невысок. Поджарый, в плечах узкий. Только ухватки волчьи. В руках проволочка о-остренькая. А улыбочка еще опаснее.

Лит попятился, выставляя кулаки.

Одноглазый почесал щеку:

— Брось. Не тявкнул — молодец. Хочешь рискнуть — пошли. А то и правда, удавят как кутенка. За мной вроде как должок. Только тихо.

Лит подхватил плащ. Одноглазый насмешливо качнул головой, исчез. Углежог, втягивая голову в плечи, выглянул в коридор. Сосед уже возился у входной двери. Лит подошел сзади, шепнул:

— Куда? Там стража.

— Вот ты умник. Что ж ты раньше не спросил? — одноглазый на миг оглянулся, оскалился.

Лит разглядел, что щека соседа под пустой глазницей покрыта сетью тончайших шрамов. Почти не разглядишь, но понятно, в крутых переделках побывал ловкач.

Засов лязгнул, дверь дрогнула. Одноглазый, не торопясь, согнул отмычку, теперь из кулака выглядывало лишь тончайшее жало. Мягко толкнул дверь.

— Куда?! — шепотом завопил Лит. — Заметят!

Одноглазый отрицательно мотнул головой, выскользнул в холодную темноту. Ни криков, ни стука. Лит осторожно высунул голову, — понятно, не заметят. Две тени лежали посреди двора, — бесформенные в плащах, лишь из спины одного торчало оперение стрелы. Откуда их подстрелили-то?

Одноглазый ткнул пальцем в узкое оконце знакомого Литу строения, резко показал на ворота. Ага, в доме, стало быть, еще стража имеется. Нужно быстрее удирать. Лит, комкая под мышкой плащ, выскочил во двор. Тут, словно нарочно, заскрипели в доме старые половицы, распахнулась дверь. Лит, дурак дураком, застыл посреди двора. На ступеньках показалась фигура в одной рубахе, кашлянула, окинула взглядом двор…

Беззвучно взметнулась на ступеньки невысокая фигура. Сонный стражник и отшатнуться не успел. Одноглазый, даром что ниже был на голову, цепко обхватил, ткнул врага за подбородок. Стражник захрипел, рванулся, сбрасывая убийцу, но одноглазый держался цепко. Мягко опустил вздрагивающее тело на ступени, — стражник слабо водил руками, слабенько топнул ногой в мягком башмаке. Из дома что-то властно спросили, — одноглазый, не раздумывая, скользнул внутрь. Через мгновение раздался изумленный возглас, что-то треснуло…

Лит рванулся к воротам. Перепрыгнул через мертвое тело, затоптался на месте. В доме дрались, раздался яростный рык. Лит застонал и бросился к дверям. Перескочил через полуголое тело на ступеньках, — стражник смотрел в небо, в зрачках отражались звезды. Из крошечной дырочки на шее капал темный ручеек. Лит заставил себя двинуться дальше, в темной комнате споткнулся о руку, остального тела под опрокинутым столом видно не было. Дальше было светлей, металось пламя свечи, прыгали по стене страшные тени. Здесь были живые, — хрипели, дрались, выкручивая друг другу руки с оружием.

— Вот аванкова задница! Отожрались здесь, — прошипела одна из теней голосом одноглазого.

Лит в замешательстве сделал шаг, другой. Под ногой скрипнули черепки разбитой тарелки. Рычащая пара обернулась, — Лит увидел незнакомое лицо, темное от прилившей крови, и изо всей силы двинул его кулаком. Человек качнулся, выронил оружие. В следующий миг одноглазый ткнул его в бок длинным кинжалом, сделал вращательное движение. Стражник, все с тем же выражением изумления, повалился на табурет. Одноглазый придержал его за одежду:

— Тихо-тихо. Порядок. Сваливаем.

Лит тряс ушибленным кулаком.

— Не стой столбом, — одноглазый дернул соучастника за рукав. Метнулся к двери, попутно успев прихватить со стола кожаный кошель и ломоть хлеба с ветчиной. Двигался одноглазый удивительно быстро. Лит пытался не отстать, снова споткнулся о мягкое. Выскочили во двор.

— Стой! Я первый. Иначе подстрелят, — властно шепнул одноглазый.

С запором ворот он разобрался, словно сто раз их открывал. Проскользнул в щель, замер на миг, повернувшись лицом к соседнему двухэтажному дому и широко раскинув руки.

— Не топчись! — одноглазый выдернул Лита на улицу, окончательно отодрав рукав рубахи. — Туда…


Бежали вдоль стен домов, справа журчала дурно пахнущая река. Впереди замаячил мост, уже мерещилась утренняя серость.

— Сюда, лесовик!

Соскользнули в кусты, к самой реке. Одноглазый сел в бурьян:

— Всё, отдышись.

Лит комкал плащ, никак не удавалось свернуть его нормально. Одноглазый вытер кинжал, сунул за голенище, бережно спрятал отмычку. Отсмотрел бутерброд с ветчиной:

— Вроде свежий. Ну, не могу я жрать их пайки мерзкие. Хочешь половину?

Лит отчаянно замотал головой.

— Не любишь свинину? — удивился одноглазый.

— Вчера накормили, — буркнул Лит.

Одноглазый извлек кинжал, отрезал от ломтя кусочек, принялся с наслаждением жевать.

— А ты ничего. Не сплоховал. Только чего ты кулаком? Там же клинков полно валялось, — одноглазый ткнул бутербродом за спину.

— Не обучен, — сказал Лит, отворачиваясь от проклятой свинины.

— Тоже верно, — одноглазый отрезал следующий миниатюрный ломтик, сунул в рот. — Ты подучись. Здорово ты вляпался.

— Ты их всех порезал?

— Так не проснулись бы они, живы бы были. Война, брат. Или ты, или тебя.

— Какая война? Нет никакой войны.

— Есть. Только не все об этом еще знают. Держись-ка ты подальше от Кэкстона. Целее будешь. И «крестовым» на глаза не суйся. Они, ох, злопамятные.

— А вы?

— Мы законно защищаемся. Видишь ли… — закончить одноглазый не успел.

Что-то жутко стремительное перелетело через Лита, и рухнуло на одноглазого, вжав того в траву. Лит подпрыгнул, хватаясь за плащ. Но одноглазый лежал расслабленно, лишь на лице у него появилось виноватое выражение.

Оседлавшее его существо вдруг склонилось, быстро и яростно поцеловало одноглазого в губы.

— Прости, — пробормотал одноглазый.

— Гад, — хрипловато заявило существо. — Гадская погода, гадская река, гадский город. И муж у меня гад. И жрет гадскую свинину. У, жирная морда.

— Прости, детка, — покаянно пробормотал одноглазый. — С тюрягой получилась импровизация. Пришлось решать на ходу. Записку передал, но это меня не оправдывает.

— Гад, — суровое существо тряхнуло одноглазого убийцу за ворот, и они снова поцеловались.

Литу, так близко поцелуев вообще не видевшему, стало совсем стыдно. Отвернулся к реке. Существо на одноглазом, было бесспорно женского рода. Девушка. Красивая. Лит ни за что на свете не стал бы ее разглядывать, но, понятно что красивая. Легкая, стройная, темные волосы повязаны черной косынкой. И лук у нее ничего, — длинный, нездешний, — таких Лит еще не видел. Значит, это она с крыши стреляла. Хороша семейка. Не пора ли тебе, углежог, в родной лес убираться? Пока цел.

— Полумордый, если ты еще раз такой фокус выкинешь, я тебя ждать не буду, — голос у красавицы был хрипловатый и очень рассерженный. — Уеду к детям и скажу, что у них отца никогда и не было. Самому в тюрьму лезть — дурь невиданная.

— Согласен. Я раскаялся. Прости. Зато все узнал. Нужно убираться побыстрее. Утром меня ловить начнут. Лодка на месте?

— Нет, я ее пропила с горя, — молодая женщина резко поправила колчан, набитый стрелами, и соизволила глянуть на Лита. — Что за мальчик? Я его чуть не подстрелила.

— Нехорошо бы получилось, — одноглазый сел. — Это Лит Пахучка. Хороший парень. Попутчик. Удар с правой у него о-го-го. Немножко хворает. Проблемы у него с потоотделением.

— У него? — женщина с сомнением глянула на Лита, углежог мгновенно покраснел. — Ничего я не чувствую, — красотка дернула узким, чуть вздернутым носиком. — Нормальный симпатичный парень.

— Да? — одноглазый глянул на жену с интересом. — А я и сейчас немножко чую. Ладно, Лит, ты парень что надо, но сейчас нам нужно срочно разбегаться. Если плавать умеешь, уходи по реке. Если нет, выскакивай утром за ворота, только подожди когда народ гуще пойдет. У «крестовых» люди не на всех воротах, проскочишь. И советую изменить место жительства, в Кэкстоне тебя любить не будут. Да, вот тебе пригодится, — одноглазый вытряхнул из кошеля деньги, сам кожаный мешочек сунул под куст. — Бери.

— Нет, — Лит отодвинулся.

— Это честные трофеи.

— Нет. Я не по этой части.

Одноглазый кивнул, и глянул на жену. Та дернула носом, но сняла с пояса один из трех метательных ножей.

— Прими клиночек. Пригодится.

— Не нужно, — угрюмо пробормотал Лит.

— Это подарок, а не плата. И в Кэкстоне никого этим ножом не резали. По крайней мере, в последнее время.

— Мне отдарить нечем, — Лит спохватился, полез за пазуху…

Одноглазый оценил клык:

— Нормальный зверек. Спасибо. Только мы не возьмем. У нас порядок такой — кто лично зверушку завалил, тот украшением и хвастает. Мне вег-дич не попадался. Вот детка моя подстрелила, но клык носить стесняется.

— Я благородное ношу, — высокомерно заявила молодая женщина и улыбнулась. На пальцах и в ушах у нее действительно красовалось богатое серебро, но глаза были куда ярче — плавали в них дивные янтарные блестки.

Лит засмотрелся.

— Эй-эй, парень, — одноглазый ухмыльнулся. — Веди себя прилично. И вообще, помни, что лучше держать себя в руках. Не хмурься. Еще вспомнишь меня, поблагодаришь за дельный совет. Поразмысли, что с тобой такое. Ну, счастливо. Будешь в Тинтадже — если прижмет, сошлись на Полумордого. Помогут.

Супруга одноглазого доброжелательно улыбнулась, и они исчезли в зарослях. Лит только и услышал хрипловатое:

— Ненавижу эти гадские лодки…

Глава вторая

29-й день месяца Листа.
Река Синелила

Попался Лит глупо. Нужно было еще в темноте по реке из города выбираться. Совет Полумордого был правильный, только одного одноглазый шпион не понимал — возвращаться в лес без топора, все равно, что руки в городе забыть. За своим старым проверенным инструментом Лит, понятно, соваться не рискнул. Как народ проснулся, пошел на рынок. Денег не было, но можно было обменять дареный нож на нормальный топор. Жалко, конечно. Нож был красивый, с узкой ручкой, обмотанной ярким двухцветным ремешком. Лезвие расширяющееся, глянцевое, отполированное. Хоть как в зеркало в него смотри, когда бреешься. Бриться Лит еще не начал, но расставаться с подарком страшно не хотелось. Нож притаился за голенищем, а Лит ходил по рыночным рядам, примеривался, кому благородную вещицу предложить. На оборванного парня поглядывали настороженно, но не гнали. Оборванцев на рынке хватало, а вонять углежог, по студеному утреннему времени, вовсе и не вонял. Рискнул Лит предложить нож торговцу скобяным товаром — прогнали. Торговец еще и вслед во всеуслышание заявил, что ворованное не скупает. Лит потоптался возле оружейной лавки, сунулся внутрь, там двое купцов арбалет выбирали, пришлось выйти. Тут загремел барабан, народ потянулся ближе к воротам. Должно быть, указ наместника объявлять собрались. Что-то орал глашатай, Лит не прислушивался. В то, что розыск беглого углежога объявят, не верилось. Много чести. Это ж Полумордый им насолил, пусть за ним и гоняются. В животе сосало от голода. Лит вежливо обратился к благообразному плотнику — не знает ли тот, где недорогой топор выменять можно? Плотник только рукой махнул — отстань, не видишь, казнь представляют. На узком помосте возились, там кто-то тонко заверещал. Лит глянул, рот открыл, — трое здоровых стражников подвязывали к столбам мелкое существо, одетое лишь в ветхие широкие штанишки. Существо выкручивалось, вырывалось, рот ему заткнули, но из-под тряпки слышался вырывался глухой визг. Тварюшка была ростом с ребенка, отчаянно брыкалась ногами, поросшими густой серой, похожей на заячью шерсткой. В толпе спорили — банника поймали или ниссе? Стражники, наконец, справились с увертливым дарком, потянули веревки, подвешивая тварюшку вверх ногами. В толпе захохотали, одобряя. Старик у помоста заорал — «Так его, воришку!». Старший стражник рванул с дарка тряпье, — тот заскулил, забился, растянутый как для свежевания. Когда пара стражников начала попеременно молотить дарка палками, Лит понял, что смотреть на казнь совершенно не хочет. Протиснулся между людьми, выбрался на улочку. За спиной слышался равномерный стук палок, хруст костей да глухой вой. Народ присмирел, глядел, тихо перешептываясь. Лит уже квартал прошагал, а все слышал скулеж живучего дарка. Дурное место — город. Ладно бы придушили, а то вот так, промеж ног палками забивать.

Нож Лит решил в Дубовке обменять. К однорукому Будеку обратиться, он в оружии понимает. Войдет в положение.

Лит пошел решительно к воротам, пристроился за телегой с фермером. Народу у ворот было немного, да и стражники бездельничали. Лит ссутулился, лицо на всякий случай спрятал, скромно плелся за медлительной телегой. Вот они, ворота. Уже тиной из обмелевшего рва пахнуло. Не тут-то было, — ткнули древком между лопаток, приказали стоять. Толстый стражник спросил у фермера, — с ним ли парень идет? Фермер испуганно головой замотал. Стражник довольно мирно осведомился у Лита — откуда тот будет? Лит соврал, что из Озерного. Мелькнула мысль проскочить мимо телеги, да деру дать. Вдоль рва кусты растут, нырнуть в них, если и стрельнут вслед, то вряд ли попадут. Но было уже поздно, подошли еще двое стражей, спросили, что в Кэкстоне делал? Лит сказал, что нанимали рыбу разгружать, и тут же сообразил, что глупость сболтнул — рыбаки с Озерного наверняка еще до города дотащиться не успели. Толстяк оглядел парня, и сказал, что в Озерном, видать, совсем обнищали. Пусть оборванец своих подождет. Лит пытался было что-то сказать, но мрачный стражник неторопливо опустил свою короткую алебарду, почти уткнул наконечник в запавший живот парня.

В сарае сидело еще двое. Лит, проклиная собственную нерешительность, присел на корточки у двери. Помятый черноволосый мужчина ухмыльнулся щербатым ртом:

— Лоханулся, соплячок? Теперь на каменоломни отправят. Ныне строго.

Второй лишь поднял голову, мутно взглянул на Лита. Глаза у мужчины были красные, слезящиеся, будто сутки напролет у печи работал. И пахло от него сладковато, видно, пил что-то особенное.

Ждать долго не пришлось. К воротам подкатил фургон, сарай отперли.

— Руки сюда положили! Ты, ворюга, первый, — рявкнул десятник в кольчуге.

Черноволосый мужчина пробормотал ругательство, но взялся за перекладину, приколоченную к двери. В тот же момент на его запястьях звякнуло железо.

— Следующий! Эй ты, пьянь.

Красноглазый поднял голову, но не встал. Десятник повторять не стал, ударил ногой в бок, свалив на землю. Наступил на грудь, прижимая к земле. Второй стражник ловко нацепил мудреную железку на руки красноглазому, тот, впрочем, не сопротивлялся.

— Эй, сосунок!

Лит уперся руками в перекладину. Ребра заныли от нехорошего предчувствия. Но бить не стали, только на руках лязгнуло железо.

Троих задержанных мигом запихали в фургон. Лит подумал, что сейчас вернется к господину Ирниму. Ох, интересные вопросы задавать начнут. Но фургон выкатился за городские стены. У Лита даже на сердце полегчало. Хотя радоваться было нечему — запястья сковывала двойная металлическая колодка, оснащенная хитроумной защелкой. Не то чтобы металл был шибко тяжелым, но царапал руки немилосердно. Приходилось держать колодку на коленях и лишний раз не ерзать.

Фургон трясся на ухабах, катился исправно. Лит гадал — куда везут? Одно понятно, не по знакомой дороге к Сон-Озеру катят. Стражники и возница обсуждали стройку, что в замке наместника начали. Галереи там ремонтировать вздумали. Видать, какие-то деньги из собранных налогов король городу все-таки оставил.

Фургон пересчитал колесами бревна моста, — внизу река медленно несла палые листья. «Синелила» — догадался Лит. Стало быть, к юго-востоку везут. Довелось напоследок новые места посмотреть.

За мостом стояла повозка, возились двое вооруженных мужчин.

— Эй, чего так долго? — крикнул один, подходя к дороге.

— Служба, — кратко объяснил старший стражник. — Возьмете троих?

— Смотря кого привез.

— В самый раз. Сильные, много не жрут, помалкивают.

Скованную троицу вытолкнули из фургона. Красноглазый упал на колени, вставать не стал. Так и сидел, бессмысленно глядя на реку. Из угла рта тянулась клейкая слюна.

— Совсем сдурели? — возмутился плохо выбритый мужчина с топором у пояса. — Этот же на нутте сидит.

— Так я нюхал его, что ли? — старший стражник почесал лысину. — Чего дали, то и привез. Может, возьмешь? Он высокий, протянет месячишко.

— Так с него одно дерьмо и никакого толку. Даром не нужен.

Старший стражник пожал плечами, вытащил меч и схватил красноглазого за нечесаные волосы. Блеснула сталь, стражник привычно отшатнулся, чтобы не забрызгаться.

Лит смотрел, не веря своим глазам.

Хрип умирающего быстро стих, лишь река журчала. Старший стражник перевернул тело, ловко снял колодки-наручники. Кивнул напарнику:

— Берись.

Они потащили труп к реке. Щетинистый на них не смотрел, шагнул к черноволосому пленнику:

— Ну, Чернушка, а ты?

— Здоров, ваша милость, — поспешно заверил черноволосый. — Я крепкий. Могу что угодно делать.

Щетинистый ухмыльнулся:

— Что угодно не нужно. Рожей ты не вышел. Грести умеешь?

Черноволосый побледнел:

— Ваша милость, меня выкупить могут. У меня друзья…

— Пусть серебро копят. Весной вернешься, вот радости-то будет, — щетинистый, оценивая, пощупал мускулы скованного человека, ткнул кулаком в бедро.

— Пойдешь. В самый раз.

— Ваша милость…

Щетинистый коротко ударил пленника в бок:

— Пасть заткни. У нас болтать не принято. Споймал?

Согнувшийся пленник смог только кивнуть.

Щетинистый шагнул к Литу:

— Ну, а ты, малый? Чего от мамки удрал?

Лит сообразил, что отвечать не нужно. Его больно ухватили выше локтя, пощупали.

— Сопляк, а жилистый, — удивился мужчина. — Возьму, но со скидкой.

— Чего это? Бери как взрослого, — возмутился, вытирая меч, старший стражник. — Он же ростом с тебя.

Щетинистый скривился:

— Рост есть, а в силу не вошел. Половину «короны» дам. Не хочешь — вези обратно или прирежь.

Лит слушал их препирательства и думал, каково кролику, угодившему в петлю не глупой головой, а лапой. Вроде и жив, и силы еще есть, а конец. Вот он, охотник, уже пришел.


Пленники плелись за груженой повозкой. Железные колодки-наручники стражники сняли. Но щетинистый так связал руки за спиной, что веревка казалась хуже железа. Накинутую на шею петлю зацепил за крюк на повозке, хочешь отстать — твое дело. Удавит мигом. Повозка катилась вдоль реки, по едва заметной дороге. Щетинистый разговаривал с возчиком. Лит не вслушивался, старался короткую веревку не натягивать. Ох, зря про кроликов и силки вспоминал.

— Пропали мы, — прошептал черноволосый. — Уж лучше бы на рудники. Ты своим успел скиву кинуть?

— Нет, — на всякий случай пробормотал Лит, не уловивший смысла.

— А, все одно не сыщут. Жмуры мы.

— Курлычете? — щетинистый спрыгнул с повозки. — Неймется скорее за работу ухватиться? Повезло, сегодня и пойдем. А вот скулить без спросу не дело.

Бил он коротко, почти неуловимо глазу. Лит только и заметил, как черноволосый дернулся, перекосившись, едва устоял на ногах.

— Болтать у меня не принято, — улыбаясь, пояснил щетинистый. — У меня парни хорошие, работящие. Меня, кстати, господин Хабор зовут. Для вас — лорд, король, папочка любимый. Будете молиться на меня истовее, чем на Светлого — тогда еще поживете. Споймал, Малек?

Он сгреб юного пленника за волосы на затылке. Лит приготовился к боли, но его лишь сильно тряхнули.

— Не бойся, Малек, — Хабор дыхнул чесноком и перегаром. — Умных бьют редко. Хотя был бы ты умный, сюда бы не попал. Ишь, морда какая чистая, без прыщей. За дом нужно было держаться, Малек. Ничего, пообвыкнешь.

Лит дернулся, — шутник Хабор ущипнул сквозь прореху штанов. Пальцы у него были хуже клещей. Бедро так и ожгло.

— Ничего, я тебя подкормлю, — непонятно к чему пообещал Хабор. — У нас один мальчонка пристроился, только тот на башку тронутый, бешенный. Ты-то, поумнее будешь?

Лит с ужасом догадался, что чего-то не понимает. Странно глянул на него этот дурак, королем и богом вознамерившийся быть. Сам он бешенный, что ли?

Но Хабор уже глянул на черноволосого:

— Чего косишься, умник?

Два удара сбили пленника с ног. Веревка немедленно натянулась, поволокла, удушая. Человек, преодолевая боль, пополз на коленях за повозкой. С трудом поднялся на ноги. Кашлял, хрипел.

Хабор шагал рядом, наблюдал с улыбкой.

— Соображай, а то еще споймаешь. Хозяина понимать не глядя нужно. Усек, Чернушка? А ты, Малек, запомни — у меня любимчиков мало.

Хабор, поправляя за поясом топор, зашагал вперед.

Черноволосый, все еще задыхаясь, с ненавистью и отчаянием глянул вслед.


Потянуло дымком. Повозка выкатилась на открытый берег. На воде у песчаного берега стояли три барки. Вокруг сновал народ, что-то грузили. Властно орал какой-то человек. Спешно сворачивали большую палатку из синей ткани. Хабор направился к молодому господину в благородной одежде, что-то принялся говорить, показывая на повозку и двоих пленников. Молодой лорд равнодушно махнул рукой в сторону барок, плотнее укутался в плащ с огромным вышитым крестом-решеткой, и принялся рассматривать реку.

Вода была холодной, хлынула в дыры сапог. Веревка на горле нетерпеливо дергалась, — Лит постарался скорее взобраться на борт барки. Двинули между лопаток, заставляя опуститься на скамью. Лит с изумлением смотрел, как стучит молот, сыплет редкие искры, заклепывая металлическое кольцо. Короткая цепь соединила ногу с брусом, проходящим под скамьей. Кузнец распрямился, харкнул за борт:

— Готово.

* * *

Грести оказалось не так уж и трудно. Весло, конечно, тяжеленное, но по сравнению с целым днем работы топором и перетаскиванием бревен, работа средненькая. Вот только отдыхать дозволялось только когда прикажут. Да и рукоять у весла… совсем не тесали ее, что ли?

Возможно, и не тесали. Барки построили прямо на берегу Синелилы. Плохо построили, — Лит, хоть и привык к дереву подходить с другой стороны, но изумился. Дощатые борта подогнаны кое-как, только что законопачены туго, потому воду пока держат. Мачта, — смех, — сосна едва от коры очищенная. Лавки для гребцов и те горбатые, занозистые. Весла, эх… Материал сырой, сушить-то и не думали. Руководил постройкой один типчик, — говорили, он далеко на юге речником к самому морю хаживал. Может и так, но ныне пил речник крепко, трезвым не бывал. Но других знатоков не было, рубили барки люди случайные: частью паломники с топором кое-как знакомые, частью люди подневольные. Имелось два плотника опытных, но один, то ли нарочно, то ли случайно себя по пальцам топориком тяпнул. Говорили, беспалого домой отпустили. Лит, конечно, верил, как не верить. Наверняка, всплыл где-нибудь ниже по течению бедняга. Второй плотник был жив-здоров, отстроил настоящую каюту лорду Рибеке. С окошком застекленным, с кроватью, покрытой резными завитушками, и печечкой малой. Благородный лорд Рибеке и командовал барочным караваном. Отряд назывался — эк-спе-ди-цией. Поручено отряду было, ни много, ни мало, отыскать проход к морю. Вроде бы еще сам святой господин Посланник, будучи живым, собирался к морю по реке выйти, тамошние товары во славу Светлого, сюда, на север, возить. На вырученное серебро предполагалось храмы украшать, провизию для паломников и материалы для построек закупать. Ага, считай — оружие для стражи да побрякушки храмовым шлюхам на шею вешать.

За пять дней, что по реке шли, Лит по морде и по загривку не раз получал, сам морды бил, заодно о человеческом бытие много чего нового узнал и последние иллюзии растерял. Красивое, кстати, слово — ил-лю-зия. Тоже из новых. На «Второй» много чего узнаешь. Господин Хабор во время работы позволял гребцам тихонько разговаривать. Добрый он был, господин Хабор. С-сука.

«Вторая» — это имя барки. Назвали суда по-простому: «Первая», «Вторая», «Третья». Лорд Рибеке, естественно, командовал «Первой». На «Второй» заправлял Хабор, на «Третьей» командовал Кильд, — его Лит видел только издали. Каждая барка была рассчитана на тридцать четыре гребца, да на четырнадцать человек вольных. Солдат было мало, только у лорда Рибеке имелось четверо бойцов из сотни, что Кэкстонский замок охраняла. Лорд Рибеке был человеком непростым, самого наместника родственник. Но, видимо, захудалый родственничек, раз его на верную смерть спровадили. Остальные охранники были набраны из паломников, что на голову поглупее, но силой не обделены. Вооружены разномастно — что Совет Закона и храмовые слуги из оружия наскрести сумели, то в дело и пошло. То же самое и с провизией — что похуже, да подешевле, то на суда и загрузили. Все одно, сдохнете.

Что караван, что эк-спе-ди-ция — как ни называй, все равно обреченные. Лит удивлялся, — даже ему, пусть и не видавшему больших рек, ясно — в такой путь осенью отправляться, все равно, что с разбегу в стаю нав-душительниц бултыхнуться. До моря, если не врут, чуть ли не полгода пути. Это если посуху, — через все королевство, потом через горы с горцами-людоедами, потом вовсе непонятными местами. А здесь водой, да еще путем нехоженым. Водой, может и быстрей, — вон как прытко Синелила барки несет. Только неплохо было бы и путь знать. Синелила вроде бы в Тюр впадает, а тот прямо на юг бежит. Но кто этот Тюр видел?

Лит ворочал весло, и думал, что наплевать. Есть на свете этот Тюр, нет его — все едино. Бежать нужно. Барка — могила, только еще не прикопанная. В смысле, ко дну не пошедшая. Бежать обязательно нужно. В этой дурацкой экспедиции точно сдохнешь. А на «Второй» околеешь даже раньше, чем ко дну пойдешь.

Господин Хабор был человеком опытным. Почти и не командовал. Плеть за него командовала. Что именно в хвосты плети вплетено, — гребцы все еще спорили. Но ожоги от семихвостки болели бесконечно. Лит отхватил свою порцию на второй день, так до сих пор не мог плеча коснуться. Кулаками Хабор тоже работал, упаси боги пробовать. Но кулаки у хозяина были для удовольствия, а плеть — для дела. Может, потому что хозяин поровну сочетал дело и удовольствие, «Вторая» шла ходко. Временами приходилось сдерживать барку, дабы от остальных не отрываться.

Ветер попутный помогал, — квадратный парус над головой, пусть невеликий размером, все время гудел, напрягаясь. Мачта опасно поскрипывала, Лит гадал, когда же она на голову грохнется? Гребцы побаивались, а господин Хабор поглядывал вверх довольный. Лит над той загадкой раздумывал, — совсем и не из благородных Хабор, — солдатом был, потом на руднике за рабочими присматривал, пока по пьянке не порезал своего товарища. Хитрый он, и чуткий как старая крыса. И все? Ну, еще у него плеть и кулаки имеются. Да, про топор забывать нельзя. Хотя хозяин им пока и не пользуется, топор — это довод. Значит, власть — кулак и плеть? Достаточно, чтобы взрослые мужчины под себя мочились, стоило зоркому глазу хозяина на них остановиться. Да, о подобном в Книге ни слова не упоминалось. Может быть, дальше, в отсутствующих страницах?

«Хозяином» Хабора даже его дружки-охранники именовали. Вроде в шутку, но на самом деле тоже побаивались. Только старичок, что на кормовом весле сидел, да колдун на хозяина внимание мало обращали. Колдун совсем чудной был. Целыми днями, кутаясь в грязный плащ паломника, на носу сидел, сгорбившись, листал лохматую книгу, нашептывал, скляночки с порошками перебирал. По вечерам начинал колдовать, бубнить что-то, в небо голову задирая. Руками в цыпках пыль цветную подбрасывал, да дул на нее, так что от натуги сопли летели. На «Второй», и так не шумной, народ замирал. Вроде и нелепо колдун колдовал, а ветер-то каждый день попутный.

Плаванье вроде как упорядочилось. Это вначале весла путались, то стучали, то хлюпали. Старик с кормы визгливо орал, Хабор плетью работал. На других барках еще хуже было, — того и гляди, весла переломают. Сейчас уже привычка пошла, — с утра с якоря снялись, до завтрака руки и спину от весла во всю ломит. Днем не кормили — хозяин любил повторять, что от еды человек тяжелеет. Воды хоть от пуза пей, за бортом ее сколько угодно. Развлечений мало — болтовня тихая, да изредка что-то интересное на лесистом берегу мелькнет. Деревня за четыре дня единственная попалась, да и ту в полной тишине прошли — поход-то тайный. Оленя видели, уток несметно. Пара мелких лесных волков на берегу сидела, на барки удивлялась. Больше ничего — лес, вода, плеск весел. А значит работай, в силу наваливайся на корявую рукоять.

— Я ей говорю — да тут рядом у меня товар, за огородом воз стоит, — тихо рассказывал гребец, рослый детина, с глубоким шрамом на подбородке, сидящий впереди Лита. — Она, дуреха, пошла. Прямо передо мной тыквами этак вертит. Ну, я рот ей зажал, в свекольную ботву рылом сунул, да приплющил. Смех — рядом в мастерской муж стучит по деревяшкам, старается денежку сшибить, а я за забором его баруху пошворю. Она уж и не барахтается, присмирела.

— Да что ты все про баб, — пробормотал рыхлый гребец, сидящий через проход — бывший пекарь, попавший на цепь за долги. — К демонам их толстозадых. Тут бы пожрать, да поспать.

— Бабы слаще жратвы, — убежденно возразил Шрам. — Эх, много я их попортил. Небось, помнят меня. Меня разве забудешь? Эй, Бешенный, ты вот сколько девок подпортил?

Бешенный, невысокий парень, лишь поморщился. Светлые, непомерно отросшие волосы все время падали ему на лицо, мешали смотреть. Словно воронье гнездо на башке. Чучело чучелом. Но нравом лют, и на боль ему наплевать, — хотя Хабор мимо не пройдет, чтобы плетью не вытянуть. Только Лит, привыкший учитывать каждое движение топором, приметил, что Бешенного хозяин лупит неловко. Не потому что жалеет, а потому что близко шагнуть остерегается. Цепь, она хоть и короткая, но кое-какую свободу дает. А Бешенный — бешенный и есть. Кинется, собственную башку не пожалеет.

— Чего молчишь? — продолжал подначивать Шрам. — Ты ж молодой, белесый, небось, девицы так и липли?

Бешенный лишь сплюнул за борт. Пара передних зубов у него была выбита, оттого и плевался ловко.

— Что, недотрога, не по той породе промышляешь? — продолжал нарываться Шрам.

Бешенный не ответил, продолжал ворочать весло, только под драной меховой безрукавкой напрягались мускулы.

Он прав — все равно дотянуться до обидчика трудно. Разок уже сцепились, обоим древками копий изрядно досталось, ну и Хабор потом плетью приласкал. Если сейчас весла бросят — вдвойне отгребут. Охранники, и с носа и с кормы уже посматривают. Да и куда им еще смотреть, на «Второй» только и развлечение — гребцы-комедианты по скамьям прикованные.

Цепь. Вот проклятая штука. Звенья с палец толщиной, — не такая уж и хитрая выдумка. А, поди, справься. Лит напряг ногу, — голенище сапога здорово протерлось, — скоро железо голую щиколотку будет резать. Преет ступня, пальцы, небось, уже в плесени. Сгниет нога, раньше, чем сам сдохнешь. Обрезать бы голенище, да тогда сапог испортишь.

Мысль о побеге сидела в голове прочно. Даже не о побеге — о цепи этой проклятой, да о брусе, к которому она крепится. Железо, понятно, не перекусить. Но ведь дерево же. Лит урывками, тщательно выбирая моменты, изучил брус. Лиственница — хороший материал, долговечный. Нашли гады, куда пристроить. Борта набрали из сосны простой, а здесь… Свой брус Лит уже знал на ощупь, — все жилки и сучки. Чувствовал дерево бывший углежог, и точно знал — не поддастся брус. Хоть зубами грызи, хоть дергай изо всей силы — скорее ногу оторвешь. Ножом справиться можно, но для такой работы время нужно. А тут все на головах друг у друга сидят, мигом заметят. Вот сдохли бы они все скопом.

Нога продолжала напрягаться, пробуя крепость железа и дерева, надеясь невесть на что. Лит приказал глупой конечности утихомириться. Гребцы снова болтали про баб и жратву. Никчемные разговоры. Лит все уже знал, и про кобыл ненасытных, и про скромниц лживых, и про то, как и тех и других использовать надлежит. Гадкие выдумки. А про развлечения между мужчинами — вообще гнусь невозможная. И всё никак не наговорятся, кобели гниломозглые. Уж лучше бы про жратву болтали.

Со жратвой было так себе. Кормили обильно, но больше кашей просяной или чечевицей пополам с сорной пылью. Кусок лепешки казался лакомством. Готовили здесь же, на барке, — на корме стоял металлический ящик, над ним котел вешали, да тщательно следили, чтобы искры ничего не подожгли. Сначала гребцы дым нюхали и слюни глотали, косясь на кулеш или похлебку, что свободным людям готовят. Потом собственного варева дожидались. Всё на ходу, всё от весел не отрываясь. Остановки делали раз в день, чтобы лорд Рибеке мог ноги размять, а команды успели дров нарубить. Выбирали места открытые, надежные. Леса дикого и молодой лорд, и охрана, побаивались. За свежей дичиной сходить, грибов набрать не решались. Скорее снова на барки, да орать гребцам, чтобы за весла брались. Торопилась экспедиция.

Лит тоскливо глянул за борт, — судя по близким деревьям, мимо мыса проходили. Из-за борта видно плохо, а привстанешь — живо по хребту схлопочешь. Эх, прыгнуть бы. Нырнуть, плыть в холодной свободе, пока в глазах не потемнеет. Хоть и не видел раньше Лит таких вод широченных, но реки не боялся. Про нав и прочих речных чудищ, врут. Ни разу никаких дарков с барок не заметили. Разве что те навы щуками огромными, да сомами оборачивались. Рыбы в водах Синелилы хватало. Охранники болтали о рыбной ловле, да всерьез за лесы и крючки браться не торопились.

Из-за борта пахнуло осенним лесом, палой листвой, свободой. Лит вдыхал, убеждал себя — выберется, обязательно выберется. Рядом ведь лес.

Удовольствие испортил Шрам, — оставил весло, поднялся. Спустил добротные, но донельзя грязные штаны, и, гремя цепью, взгромоздился на борт. С носа сказали что-то про ленивых засранцев, но бить не стали. Хоть и свешивает задницу за борт, то один, то другой гребец, а как запретишь? Желудки, что у цепных оборванцев, что у самой охраны, бурлили частенько. А в загаженной барке кому путешествовать охота? Вот если зря слазил, — тогда споймаешь-отгребешь.

Шрам кряхтел, наслаждаясь речным видом, да ветерком.

— Слышь, Бешенючка, ни единой речной девы в округе. Знать, опять тебе не посчастливится. Или ты сам собачьей фигурой согнуться мечтаешь?

Бешенный не ответил, лишь ниже нагнул голову. Зато сзади сказал Конюх:

— Ты, Шрам, сиди, да помалкивай. Тут греби за тебя, да еще на мохнатую задницу любуйся. Роскошь — не сглотнуть.

— Так жди когда Бешеннючка или Малек на борт сядут. Они гладенькие, чистенькие.

Свистнула плеть. Скрипнул зубами ожженный по спине Конюх. Шрам, поспешно натянув штаны, спрыгнул на скамью, но это его не спасло. Плеть метко, самым кончиком, приласкала шею гребца. Шрам охнул, с рвением навалился на весло.

Хабор, помахивая плетью, постоял над согнувшимися гребцами. Глянул на Лита, — дернул щетинистым подбородком, намериваясь, то ли ухмыльнуться, то ли что-то сказать. Прошел дальше, к корме, мимоходом вытянув плетью Бешенного по рукам. Уже с кормы сказал:

— Веселее, господа рванина. К двенадцатому дню пути праздник обещаю. День отдыха лорд Рибеке дарует. Лохмотья простирнете, сами помоетесь. Все по благородному. А то задохнешься от вашей вони. Помоетесь с песочком. Эх, и что для вас, красавцев, не сделаешь. Кто постарательнее, так и с цепи на денек слезет, на берегу поработает. Хороша награда, а?

Гребцы молчали. Только когда господин Хабор уселся с охранниками, на веслах зашушукались. Целый день отдыха, неужто вправду? Может и к жратве чего добавят?

— Как же мыться-то? — пробормотал тощий гребец за спиной Лита. — В холод-то такой. Мигом лихоманку схватишь.

— Ведро дадут, потихоньку лей, помоешься, — пробурчал Лит.

— Тебе легко говорить. Небось, на берегу, у костра, погреешься.

Лит стиснул зубы. Кто намекает, а кто прямо говорит. Разве Лит виноват, что они с Бешенным самые молодые на судне? Все ведь в дерьме. Это господин Хабор дразнит. Эх, удавить бы его той плетью.

Лит знал, что убьет хозяина не задумываясь. Мечта такая есть. Взять за горло, вбить зубы в рот, щетиной заросший. Ух, сладкая мечта. Лучше этого только свобода. Значит, сдержись. Терпи.

Терпение здесь, на «Второй», главным оказалось. Дрогнешь, волю себе дашь — пропал. Вчера гребец, что в синей куртке щеголял, не выдержал, рискнул у соседа кусок лепешки выхватить. Сначала палками избили, господин Хабор лишь похохатывал. А ночью на гребца-крысятника соседи навалились. Он после палок и отбиваться-то не мог. Куртку содрали, потроха вовсе отбили. Сейчас не гребет, лишь за весло держится. Господин Хабор его плетью подбадривал, да не особо действовало.

Терпение. Плеть, господина Хабора, охранников да соседей глупых — все перетерпи. Ножичек в голенище томится. Удобный ножичек, плоский, незаметный. И очень даже можно его в брюхо господина Хабора воткнуть. Да, очень просто, — схватить за ногу, дернуть, — он от неожиданности обязательно на колени плюхнется. И под пупок гладкое лезвие…

Вот что потом будет? Терпи.

Под пупок и вверх взрезать. Требуха мигом полезет.

Лит даже зажмурился от предвкушения.

Нет, нельзя. Вот если на берегу… Если с цепи снимут.

Не получится. Лит знал, что на берегу уж точно не получится. Настороже все будут. Охрана, и сам господин Хабор. Он-то слабины не даст. Умный. Присмотрят, руки или в колодки запрут, или свяжут надежно. Нет, другой выход должен найтись.

Гребцы всё шептались, наваливались на весла. Литу тоже пришлось поднапрячься. Ох, тупицы. Праздник у них в уме. Дурачье городское. Побездельничают денек и довольны будут. А если молодых гребцов господин Хабор с собой на берег прихватит, так еще и будет о чем поболтать дурачью.

Лита передернуло. Причудилось что-то неопределенное, но такое отвратительное, что пустой желудок болезненно сократился. Ведь выберет господин Хабор, нарочно выберет. Может, избитым Бешенным и побрезгует…

Лит невольно взглянул на Бешенного. Парень, глядя себе под ноги, наваливался на весло. Спокоен. Как со Шрамом сцепился, так рычал как пес взбесившийся. А сейчас спокоен. Сколько ему лет? Ростом невысок, на взгляд около семнадцати. Может, чуть старше. Лит в таких вещах плохо разбирался. Да и лицо товарища по несчастью плохо видел, — вон какие светлые лохмы рожу заслоняют. Свои волосищи Лит дома хоть и на ощупь, но регулярно ножом подравнивал. А этот… сразу видно — отчаянный. Молчит. Только ногой в мягком истрепанном башмаке чуть заметно притоптывает. Может, напевает про себя что-нибудь? «Девушки из Буффало»? Бешенный, болтали, из-за гор, с заокрайнего севера, где и людей-то не бывает. То-то у него речь такая невнятная, со словами путанными. Может, в том далеке и вправду знают про волшебное Буффало? Эх, на свободу бы, да туда.

Тут Лита осенило. Ха, какие уж танцы у Бешенного. Брус он на крепость пробует. Давно уж, — обруч на его ноге повыше башмака закреплен, видно, что нога уж посинела. Вот дурачок, разве ж брус так поддастся? Парень, конечно, понезаметнее раскачать пытается. Совсем дурачок, даже пальцами, вылезшими из протертого башмака, напрягается, за доску цепляется. Нет, совсем глупый.


Лит принялся обдумывать, как со своим собственным брусом справиться. У каждого бревна, доски, даже палки или сука обломанного свой характер. Здесь обрубишь, там подрежешь, — вот тебе вещь полезная — подпорка, крючок или мешалка для котла. Не угадал — только в огонь годится. Что дерево валить, что ложку вырезать — сначала нужно понять, что само дерево хочет. В одну сторону согнется с готовностью, а в другую лопнет, да щепкой глаз вышибет. В дереве характера побольше, чем в человеке. И глупых деревьев не бывает. Брус под ногами не глупый. Упрямый. Настолько упрямый, что как ни думай, как себя не обманывай — не поддастся. Да, жаль что у человека на цепи сидящего, обычно топора под рукой не оказывается.

Лит бросил напрасно голову ломать. С брусом все ясно. Придется случая ждать. А Бешеный, упрямец, все подергивает ногой. Ох, и болеть она у него должна. Дурачок, что с него взять.

Лит смотрел под ноги парню, и досада брала. Не везет. Вот белобрысый дурак дураком, а если бы Лита на его место приковали, уже бы знал углежог как удрать. Что стоило господину Хабору на место Бешенного его, спокойного Малька сунуть? Лит бы тогда даже и не обиделся на оскорбительную кличку. Может, подсуетиться тогда нужно было? Нет, не скажешь же — «Я вот на том местечке куда лучше грести буду». Мигом, неладное заподозрят. Значит, судьба.

Лит глянул еще раз и чуть не застонал. Плохой брус под ногами Бешенного. Такое дерево на ответственное место ставить нельзя. Сук вроде лишь край бруса захватывает, а дает слабость внутрь дерева. И толщина ту болячку лишь прикрывает. Вон они, кружочки сучка, — вытянутые, нездоровые, подошвами уже слегка затертые. Плохое дерево. А если сидишь на нем на цепи, то очень даже хорошее. Ой, не понимает Бешенный, какое счастье у него под ногами. Дергает глупо, раскачивает, да всё не в ту сторону. Так можно на весле сто лет гнить. А ты в другую сторону качни, да не вверх, а вниз. Между обшивкой и брусом слабина имеется. Если ударить сильно, резко, да двумя ногами. Треснет, трещина вот туда побежит, прямо к крюку с кольцом. Он-то, крюк, слабину и прибавит. Вот тогда-то и рвануть его вместе с цепью.

Видно, слишком пристально смотрел Лит. Обернулся Бешенный, взглянул сквозь лохмы. Ожидал насмешки, да встретившись взглядом, удивился.

Какой демон дернул моргнуть и взглядом под ноги указать, Лит и сам не мог бы сказать.

Бешенный резко отвернулся.

Лит мгновенно пожалел о своей несдержанности. Но ничего не произошло. Ну и хорошо.

Бешенный обернулся и глянул вопросительно, уже перед ужином, когда все вытягивали шеи, ловили запах из котла. Лит, застигнутый врасплох, успел лишь шаркнуть сапогом. Бешенный тут же отвернулся, потому что Шрам забурчал, что готово варево, пора разливать.

Это походило на игру. Довольно опасную. Лит хлебал из миски (ложек гребцам не полагалось) и ждал когда Бешенный повернется. Тот пользовался любым громким словом за спиной, чтобы обернуться, бросить короткий взгляд. Лит успевал состроить выразительную гримасу или сделать короткий жест. Приходилось следить за охраной и гребцами, потому и объяснения выходили малопонятными. Да что тут понимать?! Вниз ударил — балка лопнула — рви цепь с кольцом со всей дури. Только момент выбери. Не понимает, дурила. Наверняка, городской. Или из деревни овцеводов-лопухов. Ну и сиди тогда.

* * *

«Вторая» покачивалась на якоре. Еще перекликались часовые с разных барок. Раскачивались грубые светильники — по два на корме, и один на носу. По старинному обычаю место ночевки пытались оградить треугольником костров. Считалось верным средством от дарков. Предрассудок. Лит в него с детства не верил, хотя дед иногда и раскладывал волшебный угол, когда в лесу ночевали. Ох, давно это было.

Вспоминать счастливые дни было незачем. Лит плотнее свернулся под плащом. Вокруг похрапывали и посапывали уставшие гребцы. Некоторые под плащами, те, кому не посчастливилось, под куртками или иным тряпьем. Вытянуться на узкой скамье было невозможно, пытались втиснуться между лавками. От днища шла сырость, под помостом похлюпывала вода. Подтекает барка. Скоро вычерпывать заставят. Только это не поможет. Лит лодок сроду не строил, но твердо знал — «Вторая» долго не продержится. Злоумышленник или больной на голову эти барки сколачивал. Нагели вкривь и вкось вбивали, щелей не счесть. Гибельное это дело — эк-спе-ди-ция.

Бежать нужно, бежать. Только бы понять как. Вот Бешеный, простак, не понимает, и ты…

— Сказать ему нужно. Пусть хоть этот дурень выскочит.

— Да? А ты, выходит, загибайся?

— Ну, чего считать. Польза тебе какая, если и парень с тобой подохнет?

— Да пусть хоть сегодня бежит. Не жалко. Только он, ворона недогадливая, так и будет сидеть, башкой вертеть.

— Так трудно же ему сообразить. Может, у них на севере и брусьев-то нет.

— Точно. Сплошь богачи. В каменных домах живут. Тьфу!

— Надо бы сказать. Парень ждет.

— Ждет он, как же. Небось, сопит без задних ног.


— Эй, часовой, что там за бортом? Смердит невыносимо, — спросили с кормы.

— Не видно ничего, темень, — откликнулся охранник, вертя головой.

— Так факел возьми, разиня.

Заворочались гребцы.

— Сдох кто, что ли?

— Так ты же и сдох. Да еще и обделался.

— Вот амару вашу в ноздри оттарабань. Задохнемся.

Лит решился. Видно все равно побьют, так хоть с пользой. Вскинулся, словно спросонья, махнул плащом, громко забормотал (голос тоненький, самому противно):

— Ой, маменька, пирог оставь! Я на сучочек встану, подпрыгну. Корзинка треснет. Мой пирожок! И побегу, побегу!

Вокруг заржали:

— Малому мамка приснилась!

— Га, знаю я его сучок!

Лит сел, растерянно закрутил головой:

— Что такое?

— Во сне пироги ел, чудило!

— А ну пасти захлопнули! — по помосту шел господин Хабор.

Голоса мгновенно утихли. Хабор приподнял над Литом фонарь:

— Не спится мальчонке? Сладенького захотелось?

— Сон мне такой… — заикнулся Лит.

Плеть ожгла грудь. Лит скорчился на скамье.

— Спи, скудоумный. И вы, боровы вонючие, что б ни звука мне!

Господин Хабор вернулся на корму. Лит старался не корчиться — плеть, показалось, кожу до ребер сняла. Лохмотья рубашки — какая защита? Ох, сука заросшая, ну погоди. Лит нащупал плащ, кое-как натянул на себя.

— Ох, счастливчик ты, Малек, — чуть слышно прохрипел Шрам. — Любит тебя хозяин. Горазд он до косточек молоденьких.

Лит ухмыльнулся в вонючую шерсть плаща. Болтай, мордатый, болтай. Ты на цепи, я на цепи — разница малая. Вот если кто сорвется с привязи, порадуемся. Должен же парень догадаться? Или совсем чурбак городской?

Поскрипывали доски помоста под сапогами часового. Осенняя тьма плотно легла на реку. Лит закрыл глаза. Отдохнуть бы, завтра снова ладони до крови стирать.

* * *

Утро, как обычно, с ругани и пинков началось. Лит продрал глаза, — умываться по утрам на «Второй» заведено не было. Первым делом взглянул вперед, — Бешенный сидел на месте, расчесывал пятерней свои белобрысые лохмы. Лит испытал некоторое разочарование — не догадался, остолоп. Хотя ночью парню шуметь, да дергаться все равно несподручно было.

Бешенный обернулся и кратко, зато обоими глазами, моргнул — мол, все понял.

Лит не выдержал, расплылся в улыбке.

— Чего лыбишься? — проворчал сосед, только что помочившийся в воду. — На весла не терпится?

— Так ведь и жратва будет.

— И то верно.


Порцию каши Лит проглотил как-то между делом. Все пытался догадаться, что Бешенный задумал? Тот три раза ловил момент, делал таинственные знаки. Путанно как-то. Лит уловить не мог — то ли насчет бруса чего-то не понимает, то ли спрашивает, почему Лит сам деру не дал? Неужто не ясно, что не всем так с червоточиной на брусе повезло? Лит бы и рад за борт, да… Так чего в несчастливого углежога вопросительно пальцем тыкать?

Около полудня пошел дождь и, видно, мозги освежил. Дошло, — Бешенный, оказывается, спрашивает, чем ему, Литу, помочь. Эх, спасибо, конечно. Да только чем здесь поможешь? Лит улучил момент, скривил безнадежную рожу, да один палец показал. Сам драпай, мы уж как-нибудь потом.

Бешенный не отвечал долго, — то рядом охранник торчал, то господин Хабор прохаживался. Наконец, разошлись, — Бешенный обернулся, скорчил свирепую рожу, локтем дернул. Понятно, рвать — так вместе, только придумай как.

Думай, не думай, чего придумаешь? Свой брус ломать — совсем безнадега. Лит изловчился ответить, когда уже ужин господский готовили. Показал глазами на спину господина Хабора, локтем по бедру себя даванул, по тому месту, где у шкипера топор красовался. Без топора никак не дернуть, понял? Бешенный, вроде, сообразил, уже отвернувшись, согласно кивнул. Теперь будет ждать момента. Ну, боги ему в помощь.


Перед сном Лит обмотал левую ладонь тряпицей, там кожа лопнула. Смочил повязку, да не водицей. Многие так делали. За ночь подживет хоть немного. Запашок конечно, да здесь все не жимолостью пахнут. Скоро Вонючка среди своих окажется.

Снова снился лес, родная хижина, лежак уютный. Коротко снилось, ночь в миг пролетела.

* * *

Бескурточный ночью околел. Лит не сильно удивился — избили вора крепко, уже вчера доходил, на весле тряпкой висел. Господин Хабор пару раз взбадривал, да видно понял, что бесполезно. Теперь Бескурточный уже окоченел — когда соседи подняли на скамью, так и скорячился, подогнув колени и локти. Моросил дождь, заливал впадины мертвых закрытых глаз.

— Чего уставились? — господин Хабор пнул мертвеца сапогом в спину. — Толку от дармоеда не было. Тряпье можете снять. Потом за борт, пусть навы молодца к его крысиным предкам проводят. Да хвалу Светлому не забудьте вознести. Вы-то еще дышите, а он подох. Радуйтесь, господа.

— Я молитву прочту, — с носа спешил низкорослый колдун со своей книгой.

Мертвеца мигом раздели и положили, вернее, пристроили-повесили, на борт. Соседи придерживали негнущееся, тощее тело в синяках и рубцах, ждали сигнала. Остальные гребцы встали на скамьи, чтобы лучше видеть. Господин Хабор хмурился, но запрещать не стал. Барка, что «Третьей» наименовалась, подошла ближе, оттуда тоже гребцы смотрели. Лишь судно под командой благородного лорда Рибеке, не интересующегося пустяковинами, вышло на течение.

Колдун, наконец, нашел в своей замусоленной книге нужное место.

— Нет печали в конце пути земного. Ибо сказано Светлым — не убоится тот, кто смиренно и в трудах бытие свое измышлял. Ждет Светлый в чертогах высоких, что среди нив и рощ возвышаются…

— Я бы лучше к предкам пошел, — пробормотал Конюх. — Там свои…

— Пасть захлопни! — рыкнул господин Хабор.

Литу хотелось сесть. Светлого бывший углежог в последнее время не слишком-то возлюбил, а стоять под дождем было зябко. Надолго зарядил, сейчас только на веслах и согреешься. А мертвяк пусть быстрее на дно отправляется. Там ему уютнее будет.

Но гребцы и охранники смотрели с интересом. Длинные молитвы, что во славу Светлого читают, были внове. Вроде саг, что бродячие комедианты рассказывают, только вот эти истории непонятно о чем. Бешенный тоже слушал, стоял на лавке, слегка головой покачивая, словно удивляясь. Провел пальцами по веревке, что безрукавку подпоясывала, словно складки оправлял.

У Лита сердце дрогнуло. Выходит — прямо сейчас?!

Сомнений у Бешенного, видать, не было. Спрыгнул под скамью двумя ногами, всем весом. Хрустнуло негромко, должно быть, не все и услышали. Зато когда рванулся с цепи, не заметить было невозможно — казалось, вся барка качнулась. Рывок, другой…

Еще звучал голос колдунишки:

— …Придет он, и расцветут цветы лазоревые на ложах лугов изумрудных…

— Лохмач моченый! — вырывая плеть из-за пояса, расталкивая гребцов, к Бешенному рванулся Хабор.

Но уже и сам Бешеный метнулся навстречу — комком поджарым, свирепым, тушканом разъяренным, только цепь вырванная хвостом бренчит.

Взревел Хабор, еще не понимая, что не бежать, а драться мальчишка спешит. От толчка хозяин устоял, Бешенный обхватил его за шею, из рук вертко выскользнул, повис за спиной. Хозяин рукоятью плети под ребра мальчишку встретил, но тот вроде и не уклонялся. Отскочил комком легким к борту, прямо по спине гребца, от страха согнувшегося. В руке топор, — оказалось, успел выдернуть из-за пояса хозяйского. Завопил непонятно:

— Даешь барку!


Орали охранники на корме и носу, расхватывали оружие. Взвыл колдун. И парень взбунтовавшийся вопил:

— К ногтю их! Эй, держи!

Топор взлетел над гребцами. Мутно блеснул в дождевых каплях, — кувыркалась узкая выгнутая рукоять. Гребцы, кто к днищу попадал, кто руками головы прикрыл. Лит, еще не веря, потянулся к падающему с неба спасению. В последний миг в спину толкнули, помешали. Рухнул на спину углежогу Шрам, сбил, да тут же вскочил на одной ноге, — вторая цепью оттянута. А в руках топор вожделенный. Урча счастливо, рубанул по цепи натянутой.

Перехватил. Сволочь здоровая. И запортит ведь лезвие!

Шрам взмахивал мощно, звенела цепь. Лопнуло звено. Свободен!

— Дай топор! — застонал Лит.

— Сиди, сопляк! — Шрам уже вспрыгнул на борт.

Лит в ярости ухватил гада за штаны, сдернул обратно, одновременно врезал головой в подбородок. Выдрал из пальцев топорище…

…У кормы дрались. Там Бешенный прямо с борта метнулся на хозяина, — не ударил, а лишь за руку ухватил. Хабор успел кинжал выхватить, да с этим кинжалом и полетел с помоста. Хитро его Бешенный швырнул, — за руку и как-то через бедро. Грохнулся хозяин на гребцов, и не все руки там гостеприимными оказались. А Бешенный уже самого шустрого охранника встречал, — торопился тот, уже занес меч короткий. Так парень сам на встречу скользнул, — ногами вперед, на спину опрокидываясь. Ухватил охранника за куртку, — ногу в живот упер, — и взлетел страж, словно сноп невесомый. Только ноги растопырились, — грохнулся у мачты, меч выронив.

— Даешь барку! — звонко завопил бунтарь белобрысый…

…два косых по брусу, потом обухом по крюку. Хоть и неловкий обух, шишкой острой выкованный, а поддался крюк, никуда не делся. Лит аккуратно выдернул крюк заодно с квадратной пластиной. Краем уха слышал всплеск, — сиганул таки за борт Шрам-счастливец. А мы погодим немного. Лит заправил крюк с тяжелой пластиной за веревку-пояс. Цепь держалась вдоль ноги, теперь мешать не будет. С носа спешили охранники, били гребцов, больше древками, но один долговязый страж с перепугу на острие коренастого гребца насадил, теперь силился копье выдернуть. Видать, не слишком-то они бойцы опытные.

Лит вышел на помост, перехватил топор двумя руками. Топорище ловкое, гладкое — мастер точил. Хотя изгиб непривычный. Охранники глядели, орали. С оружием бунтарь — его в первую очередь. Только не торопились — помост узкий, того и гляди, оступишься. Весла мешают, шевелятся, гребцы волками смотрят. Ор стоит, будто демоны барку наполнили.

Лит молчал. На сердце спокойно было. Вот она — свобода. Пошел навстречу.

Первый, дурачина, мечом махал. Что ножик, пусть и длинный, против топора? Лезвие топора, хоть и зазубренное, с протягом развалило стражника от плеча до бляхи пояса. Лит немало кабанчиков и косуль разделал, здесь даже проще — хранить мясцо не придется, кромсай, как под руку подвернется.

Похвастал. Успел срубить второго, — напрочь отлетела рука с обломком древка, запрокинулось вопящее лицо. Дальше хуже, ощетинились копьями, не сунешься. Трое стоят, еще двое арбалеты спешно заряжают…

…У кормы хозяина уже разодрали, даже кожаного дублета не пожалели. Растрепалась между скамьями кровавая масса. Воздевал обезумевший гребец руки, с которых кишки свисали, хохотал, себя не слыша. Уже сломал Конюх кинжал, пытаясь проклятый крюк с цепью вырвать. Отбивался Бешенный обломком багра, помогали ему трое храбрецов, били в щиты охранников неповоротливыми веслами. Только маловато этого было. Большинство гребцов пытались под скамьи втиснуться, плащами закрыться…

…Помогло Литу весло, догадливым гребцом сунутое. Сломала длинная тяжесть одно копье как соломинку, остальные отбросила. Вошел Лит в проход. Одному хребет разрубил, другому бедро, — кость хрустнула послушно. Хороший топор. И шишка на обухе пригодилась, — смяла висок лысому стражнику. Свистнувшего арбалетного «болта» Лит не слышал. Короткая стрела пробила живот перепуганного гребца, пригвоздила к днищу. Углежог махнул не думая, — топор развалил лицо стрелка, брызнули осколки белых костей. Второй и стрелять не стал, бросил арбалет, да вереща, за борт кувыркнулся…

…Старичок-кормчий посмелее оказался. Орал, понукал, — взялись растерянные воители за арбалеты. Летели «болты», косили гребцов из-за скамей поднимавшихся. У Конюха прямо изо лба белый венчик оперения торчал. С пяти шагов промахнуться трудно. Бешенный пока оставался цел, — охранники со щитами сами невольно прикрывали бесноватого. Чувствуя, что близок конец Бешенный прыгал себя не жалея, бил погнутым наконечником багра, стараясь зацепить, выдернуть противника из короткого строя…

…Лит спрыгнул вниз, ударил обухом по крюку ближайшего гребца. Несподручно. Пришлось рубить цепь лезвием. Сердце аж сжималось, — ох, совсем запортится топор. Освобожденный гребец с воем метнулся к борту, только обмотанные тряпьем ноги мелькнули. Лит перебил цепь следующему, — гребец, заросший седеющей бородой, привстал, да тут же осел обратно, — под глазом торчал «болт». Стреляли не с кормы, — к носу подходила «Третья», орали с неё охранники. Лит с опозданием присел, — свистнуло у плеча. Из-под лавки умоляюще смотрел гребец, стискивал в руках цепь…

…Остаток древка багра окончательно расщепился. Бешенный швырнул наконечник за спины щитоносцев, метя в арбалетчиков. Метнулся назад, — оружие, хоть какое-нибудь! Охранники уже топали следом, торжествующе кричали, кололи гребцов всех подряд. Вопли пронзаемых заглушили ругань и проклятия охранников. Когда Бешенный оттолкнулся от мачты и кинулся в атаку, щитоносцы попятились. Парень нырнул под копье, врезался сразу в два щита. Ухватил за руку ближайшего, как-то странно, — мелкий крупного, — швырнул с разворотом. Тут же сам, сбитый щитом, свалился с помоста на скамью. Взлетело над ним копье, — крутанулся, откатываясь, да проклятая цепь зацепилась за весло. Но копье бессильно ткнулось в борт, охранник отлетел в другую сторону, — вместо башки на плечах какой-то кусман волосатый остался.

…Лит скакал по телам и скамьям, пригибаясь, тщетно пытаясь прикрыться бортом. Густо летели «болты» с приблизившейся «Третьей». Барка надвигалась скоро. Гребцы, подгоняемые безжалостными ударами, работали изо всех сил. Сейчас подстрелят, на куски порежут. А Бешенный, дубина, все бьется. Ох, шкуру живьем сдерут.

Лит рубанул с ходу зазевавшегося охранника. Двое других шарахнулись от топора. Зато «болт» пущенный с кормы, рванул бок под левой рукой. Углежог прыгнул к белобрысому парню, барахтающемуся среди весел и безжизненных тел.

— В воду!

Бешенный тянулся к копью охранника, скалил еще не выбитые зубы:

— Я их, фашистов!

Лит чудного северного проклятия не понял, просто ухватил сумасшедшего за веревочный пояс и с натугой вышвырнул за борт. Летящая за ногой дурня цепь больно ударила по руке. Лит вспрыгнул на скамью, но тут что-то так кольнуло в задницу, что углежог взвыл и неуклюже плюхнулся за борт.

Вода показалась теплой. Уж и забыл, какая она бывает. Загребая руками и ногами, Лит уходил в глубину. Мутно здесь было, того и гляди, что-то потянется со дна, схватит скользкой лапой. Или рукой. Синелила — это не ручей родной. Там нырял, за корни на дне держался, проверял, сколько можно не дышать. Хорошо там было. Особенно летом.

О том, что грудь рвется, Лит специально не задумывался. Плыть мешал топор, да и задница при каждом движении здорово болела. Но Лит знал, что и потонув, на дне, топор не выпустит. А задница… Что задница? Потерпит. Ничего, вот вернемся домой…

Еще гребок, еще поглубже. Только вынырни — подстрелят. Можешь не дышать, еще можешь. «Держи себя в руках» — говорил одноглазый, он же Полумордый. Верные слова. Он бы, Полумордый, этих гадов до последнего вырезал. Да он бы и на цепь не попал. Ловок. И жена у него…

Вынырнул Лит, когда в глазах совсем потемнело. Глоток воздуха — ух, счастье какое! Теперь пусть убивают. Но «болт» затылок не тюкнул, и вообще рядом всплесков не слышалось. В отдалении вопли, скрип да треск. Разворачивается барка вслед плыть, что ли?

Разбираться не стал, так, с темнотой в глазах и нырнул. Цепь и сапоги отяжелевшие сами ко дну тянули. Река темная в ушах бормотала, дышала.


Выбрался Лит на берег в зарослях сухого рогоза. Специально взял левее, — может, не заметят с барки? Стебли и листья шуршали оглушительно, едва слышал крики на реке. Гонятся? Нет?

Оскальзываясь и оступаясь на раскисшем берегу, Лит нырнул в кусты. Упал, задыхаясь. Бежать бы в чащу, да сил нет. Обнял руками землю, пальцы в опавшую листву зарылись. Вот он, лес!

Шуршал по деревьям и листве дождь, пахло близкой рекой и грибами. Красота! По дождю следов не будет, сейчас дальше в лес, и не найдут. Никогда не найдут.

Шуршание дождя и подвело. Шаги услышал в последний момент. Перевернулся, в шаге стоял Шрам с толстым суком в руке.

— Ух, ловкий ты мальчонка. А все молчком сидел, берегся, — Шрам улыбнулся. — Герой, однако. Верно говорят — на дураках мир держится.

Лит выбросил руку за топором, но босая ножища Шрама наступила на оружие чуть раньше.

— Брось, тебе железка ни к чему, — Шрам хохотнул. — Все одно, кровью изойдешь.

Лит с трудом сел. Был бы отдохнувший, посмотрели бы. А после реки откуда-то слабость навалилась.

— Ты, шнурок, не бычься, — снисходительно сказал Шрам. — Сам понимаешь, до людей далеко. Как я без железа пойду? Я на тебя зла не держу, хотя ты мне чуть зубы не выбил. Вон как шатаются. Не боись, не трону. Отползай вон к кустам, может и отлежишься. Только сапоги скинь. Я свои потопил.

— Сука ты, — безнадежно сказал Лит и взялся за сапог.

— Не бубни. Скидывай, а то лапы мерзнут.

Шанс был. Ножичек из голенища в ладонь сам скользнул. Была бы сила — снизу под пупок. Господина Хабора угостить хотел, но и этот боров сойдет. Только руки ватные. Тут быстро надо. Шрам своей дубиной вмиг мозги вышибет.

— Эй, хамло, пошел отсюда! — из кустов, придерживая цепь у бедра, выбрался Бешенный.

— Да вы, малышня, видать совсем не тонете, — удивился Шрам. — Чего кричишь? Услышат. Я же не стражник. Хочешь, пойдем вместе. В лесу компания не помешает.

— Угу, — Бешенный медлить не стал, пошел прямо на здоровенного мужчину.

К удару дубины, белобрысый парень был, видимо, готов. Увернулся, ухватив за руку, поднырнул и неожиданно поднял Шрама на себе. Здоровенный гребец, смешно махнул босыми ногами, пытаясь дотянуться до земли.

— Пусти, сосунок!

Бешенный пустил. Видимо хотел бросить с маху, чтоб дух выбить, да тяжеловат был Шрам. Упасть упал, да успел с собой повалить.

— Ах, тля! — Шрам навалился, в землю вжимая. Бешенный успел противнику в зубы сунуть, но тот только кровью плюнул, плотнее сомкнул пальцы на горле парнишки. И мигом сомлел, лег на противника.

Лит выдернул из-под лопатки врага нож и сел на землю. Стоять сил совсем не осталось.

Бешенный, барахтаясь, выбрался из-под тела.

— Лихо. Видать, не в первый раз кабанов режешь?

— Именно, что кабанов, — пробормотал Лит. — Не велика хитрость, если в ловушке сидит. Оленя жальче.

— Натурально, — Бешенный, пошатываясь, встал, вытер лицо, забрызганное слюной и кровью. — Значит, выбрались мы?

Лит пополз к топору.

— Да не трону, — мрачно сказал Бешенный. — Мне чужого не нужно.

— Я не того, — пробурчал Лит. — В лес уходить нужно. Сейчас доплывут.

— Они-то? — удивился белобрысый. — Ты, что, не видел? Не до нас им. Сами тонут.

— Чего тонут?

— Так вмазалась «Третья» в наше корыто. Со всей дури въехала. Видать форштевень тронулся, а за ним и киль. Обшивка разошлась. Много ли этой лохани нужно?

Что такое «форштевень» Лит не знал, но, похоже, белобрысый не врал. С реки опять доносились отдаленные крики.

— Да ты сам посмотри. Только зад тебе перевязать нужно. У тебя там щель, как будто кусок выкусили. Кровь бы остановить.

Лит с трудом поднялся, — левая ягодица была липкой от крови, — пальцы нащупали рану. Углежог стиснул зубы, подхватил топор и заковылял к берегу.

— Ну, не веришь, что ли? — слегка оскорбился Бешенный.

На барки Лит глянул мимоходом. Вообще-то, в дождливой пелене торчало единственное судно. От второго на поверхности осталась лишь корма. Суетились люди на борту, что-то вылавливали, течение медленно уносило обломки и тряпье.

— Все-таки мы его утопили, — с гордостью сказал Бешенный.

— Вместе с людьми прикованными, — пробормотал Лит, копаясь в грязи у кромки воды.

— Кто хотел свободы, тот дрался и погиб, — строго сказал Бешенный. — За трусов мы не отвечаем. У каждого выбор имелся.

Лит спорить не стал. Корень белокожки углежог нашел, осталось его очистить и намять сочную сердцевину.

— Кровеостанавливающее? — догадался Бешенный. — Вещь. Давай помогу.

— Себе вырой, — буркнул Лит.

У белобрысого кровил бок и нога. Его тоже прилично зацепили.


Кровь остановилась. Лит лежал под деревом, на относительно сухой листве. Прихромал бодрый белобрысый. Видать, успел обчистить Шрама — штаны держал под мышкой, широкую рубаху драл на полоски-бинты.

— Зря одежду портишь, — прошептал Лит.

— Я рукава отрываю. Майка останется, — непонятно успокоил Бешенный. — Нужно замотаться. На реке пополнение прибыло — «Первая» вернулась. Видать сообразил аристократ, белая кость, что дело неладно.

Лит помнил, как уходили вглубь леса. Бешенный нес топор, поддерживал товарища за плечи. Лит беспокоиться уже перестал, захочет оружие забрать — заберет. Углежогу сейчас много не надо, толкни в кусты и обирай до нитки. Совсем сил не было.

Потом Лит лежал под низкой елью. Дремал, или вовсе память уходила? Бешенный возился с костром, бурчал-ругался непонятно. Потянуло дымком, — видно не совсем безруким был. Лапника нарубил, — Лит переполз на мягкое, попил воды, принесенной в неуклюже свернутом берестяном коробе. У огня стало легче.

— Кровишь слегка, — сказал Бешенный, пересыпая из куртки собранные грибы.

— Нужно еще белокожки положить.

— Зашить тебе жопу нужно. Кровь, может и остановится, но шрамище здоровенный будет. Тебе, считай, треть мякоти «болтом» оторвало. Некрасивая задница у тебя будет, Малек.

— Еще раз Мальком назовешь — последних зубов лишишься, — злобно прошептал Лит.

— Ого! Понял. А как именовать прикажите?

— Лит меня зовут. Углежог.

— Понял. Из пролетариата, значит? Так что, Лит, будем седалище зашивать? У меня и нитка с иголкой припасена. Продезинфицировать бы…


Лит зубами скрипел, но молчал. Вообще, лежать, подставляя задницу чужим рукам, было оскорбительно. Хорошо еще слабость наваливалась, в дрему опускала. Бешенный все возился, сопел, временами заверял, что шовчик на загляденье выходит.


Очнулся Лит глубокой ночью. Лежал укрытый чужой курткой, над лицом нависал лапник кривобокого шалаша. Бешенный спал по другую сторону костерка, рядом лежала куча собранных сучьев. Топор был под боком у белобрысого.

«Уйдет утром» — с тоской понял Лит. «Хорошо, если по затылку не рубанет. Самому бы мне уйти, пока спит. Нет, сил не хватит. Совсем я на чечевице ослаб».

— Может и не рубанет. И была ему охота твою задницу шить?

— Задница одно, а тряпье и топор другое. За топор в лесу и девку свою продашь.

— Ты не девка. Он храбрый, да без башки на плечах.

— Угу, ты еще скажи — великодушный. Встречал таких?

— Ну, редкость большая. Все равно бывают. Вот в Книге например…

— Давай сказки вспоминать. Ты сегодня людей рубил, а на сказки пальцем тычешь.

— Книга — не сказка. А люди сейчас — вовсе не люди.

— Точно, ты это тем скажи, кого из-за нас цепи на дно утащили.

— Драться им нужно было. Взялись бы все за весла…


Бешенный шевельнулся, потянул носом, и мигом вскочил на колени:

— Слышь, Лит, ты не спишь? Умертвие где-то рядом. Вот тварь, неслышно подобралась.

— Не умертвие, — прохрипел Лит. — Это я воняю.

— Ты?! Быть не может. Так быстро не гниют.

— Я не гнию. Болезнь у меня такая. Старая. От заклятия. Задница тут ни при чем.

— Точно? — белобрысый потянул носом и сморщился. — Ну, ты даешь. Уникум. Мог бы и предупредить. До утра будешь благоухать?

— Нет. Скоро пройдет

— Ну, хрен с ним. Я тогда на ветерок лягу, — Бешенный принялся сдвигать лапник. — Ты, если воды или что — буди. Умаялся я, что-то.

Через мгновение он сопел, свернувшись калачиком, и сжимая топор. На дырявые башмаки капали дождевые капли, но парня не будили.

Лит осторожно шевельнулся, укладываясь поудобнее. Задница болела, но в меру. Чудной парень. С носом у него, наверное, что-то не так. Или если человек так устал, то ему любая вонь не помешает? Всегда бы так.

— Смешно. Мечтаешь, чтобы каждый день тебя убивали?

— Нет. Сегодня повезло, другой раз не выжить. Жуткое дело.

— Но не сплоховал?

— Вроде нет. В Дубовке рассказать — не поверят.

— Э, о таком не расскажешь. Это тебе не вег-дичей свежевать. О барке накрепко забыть нужно.

— Попробуй, забудь. Сейчас перед глазами люди встают, черепами разбитыми качать начинают.

— Не думай. Они сами напросились. О хорошем нужно думать.

— А что хорошее у тебя впереди?


Долго Лит сам с собой беседовал. Успокаивало это, согревало. Замерший Бешенный ерзал, носом крутил, но не просыпался. Лит кое-как приподнялся, укрыл его курткой.

* * *

— Эй, жрать будешь?

В ноздри лез запах жареных грибов.

Лит резко сел, охнул.

— Ну, углежог, все мое шитье испортишь, — возмутился Бешенный.

— Ничего, прижилось.

— Что там прижиться за ночь могло? Лежи, тебе постельный режим нужен. На, пожуй.

Лит принял прутик с нанизанными грибами. Принялся жевать.

— Зря ты гадюшку взял. Горчит.

— Да хрен с ней. Я их ел, нормально.

— Вымачивать надо.

— Что я, кулинар?

— Чего?

— Да ладно, это я так. Просто разговор гоню.

— Северные словечки? — догадался Лит.

— Угу. Ты, это, как себя ощущаешь? Мне всю ночь чудилось, что помер. Запашок еще твой… Сейчас рассосалось.

— Я не специально.

— Да понятно. Ну и болячка у тебя. Слушай, я к реке схожу. Барки ушли. Может, выужу чего полезного.

Лит, жуя подгоревший гриб, заозирался.

— Да не ерзай, вон твой топор. Я дровишек подрубил в запас.

— Я не того. Вместе к берегу пойдем.

— Ты на ноги-то встанешь? Вчера совсем готовый был.

— Встану, — заверил Лит.


Действительно встал, только голова кружилась. По сравнению с ночью, так почти здоровый. Повозились, цепи сбивая. Лит чуть не плакал — на топоре еще выщерблин прибавилось. Белобрысому силы хватало, но как держать топор, чтобы ущербу было поменьше, соображал плохо. Пришлось отобрать. Сам справился, хотя и с передыхом.


Ковыляли к берегу — Лит припадал на сторону подранной ягодицы, Бешенный хромал на подбитую ногу.

— А ты двужильный, — с некоторой завистью заметил белобрысый. — Что топором махать, что выздоравливать. Вчера еще кровью исходил.

— Некогда валяться, — буркнул Лит. — Ты тоже не промах. Ловко на гадов прыгал. Сразу видно — Бешенный.

Белобрысый помолчал и глухо поинтересовался:

— Что, с первого взгляда заметно, что не в своем уме?

— Н-нет, — слегка растерянно сказал Лит. — Вот когда с голыми руками на копья прыгал, тогда конечно. И вообще, тебя все так кличут.

— Я тебя по прозвищу дергать перестал?

— Хм, ну да. Так ты скажи, как тебя правильно зовут, я запомню. Я же не со зла.

— Ёха — меня зовут, — неразборчиво буркнул куда-то в сторону белобрысый.

— Ёха, так Ёха. Редкое имя.

Белобрысый мрачно кивнул.


Пока спускались по течению, полезного отыскалось мало. Пустой мешок, несколько яблок, да обломок доски с парой длинных гвоздей. Устали, повернули назад. Когда проходили мимо одинокого островка рогоза, Ёха радостно сказал:

— Ого! Утопленничек.

Влез в воду, за ногу подтащил к берегу тело в бесформенной одежде. Оказалось — колдун. Ёха принялся раздевать утопленника.

— Слушай, брось его, — нерешительно сказал Лит. — Он потом за тобой пойдет. Он же кудом станет или ларвом. От них так просто не отделаешься.

— Мне пофигу. Я — атеист. Отобьюсь как-нибудь. А ряса в самый раз. У, и сума у него осталась.

— Брось! — всерьез заволновался Лит. — Колдун ведь. Проклятье прицепится. И Светлый за своего вступится.

— Светлому, если нагрянет, я все доходчиво объясню. А проклятья нам уже и так цеплять некуда. Не так, что ли? — насмешливо сказал Ёха, раскрывая холщевую сумку, снятую с мертвеца.

Содержимое порядком разочаровало белобрысого. Несколько склянок с порошками, магическая книжка, бритва, да теплая рубашка.

— Рубаха — нужная вещь, — Ёха повертел мокрую одежду. — Жаль, узковат в плечах был служитель культа. Бритва — тоже хорошо. Хотя такой паршивкой хрен кому горло перережешь. А божественная книга нам ни к чему. Порошки шарлатанские, тем более.

— Не бросай! Вдруг…

— Не будет никаких «вдруг». Хозяин утоп, и магия ему не помогла. Склянки, разве что, к делу пристроить? Вдруг у него соль найдется? Кстати, в книге карта может быть. Прихватим.

Лит посмотрел на голое тщедушное тело колдуна, морщась, потащил от воды.

— Ты что? — удивился Ёха. — В воду его, и делов-то.

— Человек должен в сухом лежать.

— Это ты им скажи, — белобрысый кивнул на реку. — Их-то как? Я этому дьячку яму копать все равно не собираюсь. Да и нечем.

Тело колдуна прикрыли ветками и тростником. Лит решил, что это все равно лучше, чем покойнику вечной забавой навам-мучительницам служить. Ёха ворчал, но с ветками помог.


Пообедали грибами и печеными яблоками. Литу очень понравилось, — яблок, кроме дички, считай, пробовать и не приходилось. Ёха проглотил равнодушно, — видимо, привык к лакомствам.

— Ну, чего тут у нас? — белобрысый раскрыл разбухшую книгу. — Каракули, еще каракули. Списочек. Фигушки, нету здесь карты.

— А что за записи?

— Да, ерунда божественная, — Ёха небрежно захлопнул книгу.

— Неграмотный? — догадался Лит.

— Почему неграмотный? Кое-что понимаю. Названия городов, к примеру, или когда цену карябают. Да здесь и расплылось все, — Ёха раздраженно отбросил с лица слипшиеся пряди.

Моложе он был, чем казался с первого взгляда. Лицо скуластое, злое. Как волосы откинул, стали видны шрамы на лбу и у угла губ. Надорванное ухо когда-то не слишком ровно приросло, оттого казалось, что слегка лопоух белобрысый. Боец. Лет шестнадцать, не больше.

Лит вздохнул:

— Дай гляну. Я тоже не слишком грамотный, но, может, что полезное разгляжу.

— Смотри. Не жалко, — Ёха сунул книгу.

Лит раскрыл как положено — горизонтально. Чернила сильно расплылись, — бумага дешевая, пористая. Первую страницу можно пропустить, и так понятно, — имя колдуна выведено. А здесь интереснее.

— Надобен ветер южный. Взять две части красные, часть угля, да неба полчасти, — мозолистый палец углежога скользил сверху вниз. — Выходит, он и впрямь ветер нам делал?

— Может и делал, — озадаченно сказал Ёха. — Что, колдовские книги всегда так читают?

— А как нужно?

Белобрысый развернул книгу боком, корешком влево:

— Вот так вроде? Нет?

— Гонишь? — насмешливо хмыкнул Лит. — С чего ты взял, что лист нужно набок класть?

— Слушай, углежог, я здешние буквы плохо знаю. Но у всех книг строчки слева направо идут. Вот, юго-запад здесь написано.

Лит глянул, — правильно, юго-запад. Только где это видано — вбок читать? В настоящей Книге по-иному учили. Там и обе картинки правильно стоят, горизонтально. И та, где забор красят, и вторая про храмовую школу.

— Я боком не умею, — сердито сказал Лит. — Здесь кто грамотный — ты или я?

Ёха примирительно поднял ладони:

— Я не возражаю. Меня вообще здешним буквам не учили.

— Что значит, «здешним»? Разве еще какие бывают?

— Ну, иногда.

— А, тайные, что ли?

— Ну, не то чтобы очень тайные. Ты читай, читай. Может, что полезное вычитаешь.

Ничего полезного в книге не было. Рецепты как ветры вызывать. Заклятие от слабости кишечника, да десяток пространных молитв во славу Светлого. Разочарованный Ёха ушел собирать грибы, а Лит еще полистал книгу, поразглядывал крест-решетку на последней странице. Тоже, вроде, боком изображен, да еще кривовато. Странные людишки эти колдуны Светлого. Извести столько страниц, и ничего интересного не поведать? Хорошо, два десятка листов пустыми оставили. Лит давно мечтал на настоящей бумаге попробовать писать. Осталось перо найти и чернильницу.

Читать молитвы оказалось не очень интересно. Лит рассмотрел пузырьки. Открыл тот, что с черным порошком, осторожно понюхал. Пахло сложно, даже приятно, но уж точно не углем.

* * *

Поужинали обильно. Ёха сбил сойку, довольно жирную по осеннему времени. По крыше шалаша шуршал дождь.

— Ну, товарищ углежог, какие планы? — Ёха укорачивал, подгонял на себя колдовскую хламиду. Иголкой работал шустро, хотя стежки и жутко криво ложились. На заднице, небось, еще хуже получилось.

— Так, вообще-то, я домой думаю двигаться. У меня работа стоит, — сказал Лит, искоса поглядывая на парня. — Я человек одинокий, мне многого не нужно. Пойду себе потихоньку.

— Правильно. Ты не бойся, я компанию навязывать не буду. Я сам одиночка.

— Так я не боюсь, — скованно сказал Лит. — Тебе вообще-то трудно без топора придется.

— Не в первый раз. Цепь есть, вместо кистеня сойдет. Завтра пращу сделаю. Я привычный.

— Можем пока вместе пройти. Тебе куда?

Ёха почесал в своем «гнезде» на голове:

— Вообще-то, мне нужно в горы. В одно симпатичное местечко на притоке Тюра. Дойду до слияния, потом вверх по течению.

— Не знаю где это, но пока дойдешь, в горах снег ляжет.

— Ничего, я туда второй год иду.

— Хм, найдешь ли?

— Найду. Я то местечко очень хорошо помню.

— Так ты уже был там?

— Ну. Только дорогу паршиво помню. Унесло. Потом еще люди добрые помогли, совсем запутали.

— Понятно. Так ты прямиком туда?

— Нет. В город придется зайти. Здесь есть такой городишко — Фурка называется. Одежду теплую раздобыть, железки кое-какие. У меня в горах дело серьезное, — Ёха улыбнулся.

Лит живо вспомнил, как парень скалился на барке, когда господина Хабора валил. Тьфу, не господина, а просто дохляка Хабора, пусть рыбы его кишки вечно по речному дну растаскивают.

— А ты сам как пойдешь? — спросил белобрысый, перекусывая нитку.

— Так вверх и пойду. Тут не заблудишься.

— Не советую. Барки, скорее всего, обратно повернули. Предупредят посты у перевоза, да и у Кэкстона про тебя будут знать. Нарвешься. Лучше спускайся по реке, да поворачивай к Тинтаджу. Выйдешь на Старую дорогу, там само пойдет. Вроде крюк немалый, а спокойнее. А здесь лес сплошной — идти трудно, да и прицепится кто. Хищный, я имею ввиду. Нет, через Тинтадж быстрее выйдет.

Лит посмотрел с уважением. Леса он не боялся, но о географии земель Ворона имел самое смутное представление. По реке сплавляться — одно дело, ногами топать по берегу — другое. Берега — они только с барки безжизненные. Да и пару дней с Ёхой пройти нетрудно.

* * *

Прожили в шалаше еще три дня. Травмы заживляли, немного грибов на дорогу подсушили. Ёха с пращей промышлял, глаз у него был меткий, — птицы и белки исправно в жаркое превращались. Тронулись в путь утром, денек выдался солнечным, хотя похолодало. Задница у Лита затянулась, главное было не плюхаться на левую половинку. Ёха тоже был в порядке, углежог его постриг-обкорнал ножом. Получился ёж белобрысый, но, по крайней мере, волосы глаза не закрывали. Ёха остался очень доволен, собрался даже побрить башку, но сообща рассудили, что перед холодами лысеть не стоит. Вооружил Лит случайного попутчика надежной дубиной-палицей. Вытесал и обработал тщательно, да еще два гвоздя в конец вбил, почти воинское вооружение получилось. Изготовили и пару цепных кистеней, но эти получились неудобные, разве что страх нагонять.

Шли вдоль реки. Продираться было трудновато. То кустарник непролазный, то болота. Иногда выручали звериные тропы. К слиянию Синелилы и Тюра вышли на шестой день.

— Ну, вот, — сказал Ёха, разглядывая широкий плес, — давай пообедаем, да рванем делом заниматься. Тебе вниз по Тюру, мне вверх. Времечко поджимает.

Хоть время и поджимало, пообедали не торопясь. Наконец, Ёха встал, подхватил свой мешок, и протянул руку:

— Счастливо, углежог. Хотя, помяни мое слово — сменишь ты занятие. Кто головы рубил, тому к дровам возвращаться интереса нет. Время сейчас не такое. Хватит холопствовать. Биться за всеобщую свободу и равноправие пора.

Лит биться за какую-то всеобщую свободу совсем не рвался, но руку осторожно пожал. В Кэкстоне ручкаться обычая не было, но обижать северянина не хотелось.

— Значит, успеха, Лит, — белобрысый закинул веревочную лямку мешка за плечо. — Может, свидимся. Здесь народу мало, дорог еще меньше. Ты уж поглядывай, кого рубишь. А то когда взъяришься, так ой-ой-ой! Ну, бывай.

Ёха решительно зашагал к ельнику.

— Эй, — окликнул Лит. Ни с того, ни с сего, захотелось сделать глупость. С ножом расставаться страсть как жаль было. Но вынул из-за голенища, протянул узкой рукоятью вперед. — Бери. А то совсем без инструмента гулять собрался.

— А ты?

— Ха, мне за глаза топора хватит.

— Это да, ты им разве что не бреешься. Только нож-то тебе тоже нужен.

— Бери. Не ломайся, небось не девка.

Ёха взял нож-рыбку, полюбовался.

— Спасибо. Вот отдарить нечем. Даже медяшки нет.

— Так это подарок. Чего за него платить?

— Обычай такой есть. Насчет оружия. Ну да ладно, вот в следующий раз встретимся, тогда отдарю.

— Брось. Просто подарок.

— Хороший подарок. Вещь. Вроде как ко дню рождения.

— Ты свой день рождения знаешь? — удивился Лит.

— Угу. Вроде как прошел уже. 14 сентября. Это месяц такой.

— Гонишь?

— Точно. Нездешний это месяц. Короткий и теплый. Ну, бывай.


Лит еще посидел у угасающего костра, глядя на ельник. Смешной, все-таки, парень Бешенный. Ну, не бешенный, а просто с придурью. Месяц сен-тябррь? Надо же такое выдумать.

Глава третья

10-й день месяца Старухи.
Тинтаджский замок

Король раздраженно заглянул в бокал. Слишком серьезный разговор. Никто не пьет. Зря добрый напиток выдыхается.

— Подведем итог. В Кэкстоне у нас шесть надежных агентов. Так, мой добрый лорд Маэл?

— Их пятеро, мой король, — сконфуженно сказал глава тайной службы.

Король посмотрел на него печально. Не на своем месте Маэл. Совершенно не годится на роль паука, способного сотни нитей дергать. Права была Гиата. Но другого человека, достойного такого доверия, в королевстве попросту нет. По крайней мере, человека, не только способного разобраться в интригах и происках как врагов, так и союзников, но еще и согласного посвятить подобному мерзкому занятию всю свою жизнь. Два года назад Маэлу пришлось чуть ли не тюрьмой грозить. Все честные, все жаждут с мечом в руках, лицом к лицу с врагом встречаться. Другие со своей жадностью совладать не в силах. За горсть серебра сочтут своим долгом любой секрет продать. Третьи за столом или в объятьях любовницы язык придержать не могут. Глупость везде, покрой их лишай козлиный. Ну и королевство.

— Значит, пятеро. И все в один голос доносят о злоупотреблениях при ремонте замка? Что бы это значило, господа?

— Врут. Их купили или держат за глотку, — пробурчал лорд Фиш.

Лорд Камбр согласно кивнул.

Оба старика, официально отойдя от дел, сочли, что прежнее соперничество уже не столь увлекательно. Теперь поют хором. Смотреть противно.

— С нетерпением жду ваших предложений, — сказал король.

— Об этой пятерке осведомителей придется забыть, — лорд Фиш с сочувствием покосился на Маэла. — Продолжать им платить, просматривать донесения, и складывать в дальнюю папку.

— Чудесно. Они у нас все платные, Маэл?

— Четверо из пяти.

— Еще лучше. Помнится, совсем недавно люди работали из преданности к Короне.

— Мой король, я не могу ни испугать, ни поймать на горячем. Ниточек в Кэкстон практически не осталось, — признал Маэл. — За последние месяцы туда было послано четверо. Ни один до города не добрался. Или добрался, но не прислал ни строчки.

— Мы уже поняли. Значит, все-таки заговор? Кто именно? Этот дубовый Эйди — понятно. Он всегда в гуще. Господа, мы гоняемся за стариком почти десять лет. Полагаете, стоит отметить юбилей?

— Он осторожен, — проворчал лорд Фиш. — К тому же, шесть лет из десяти мы о нем ничего не слышали.

— И сейчас не услышали бы, если бы не наш Одноглазый лорд. Ква, что нам грозит?

Одноглазый, (он же Ква, Квазимодо, Полумордый) сейчас не выглядел одноглазым. Фарфоровый глаз, занявший место в пустой глазнице, смотрел весьма жизнерадостно. Да и сам шпион, в добротном купеческом наряде и мягких сапогах, производил самое достойное впечатление. Хоть на пост Главы Торговой гильдии назначай. Нет, для этого все-таки чересчур молод. Торговцы не поймут.

— Мой король, там нехорошо. Совсем нехорошо. Они самоуверенны. Тот хорек из Совета Закона держался так, будто «крестовые» в городе полные хозяева. Не в старом дристуне Эйди дело, есть за ними еще сила…

Тон у Квазимодо спокойный, но слов не выбирает. Не сглаживает. Возможно, это после добровольного заключения и долгой дороги. Но скорее чувствует, пройдоха, опасность. Не обстановка в Кэкстоне его беспокоит, и вряд ли спокойствие столицы. По сути, и на королевство одноглазому наплевать. О своих заботится. Впрочем, когда-то одноглазому хватило наглости прямо о своих приоритетах заявить. Честный жулик и вор. Полезный. И, чтоб ему его родственнички-стурвормы в нахальный глаз плюнули, симпатичный ворюга. Если он обеспокоен за своих, значит что-то вот-вот случится.

— …паломники гуляют чуть ли отформированными десятками и полусотнями, — продолжал перечислять одноглазый шпион. — Храм достраивают — крепенький такой замок, хотя и глупой конфигурации. И у них есть еще что-то. Главное. Возможно, магическое. Или магическое и техническое одновременно. Подбирают народ профессиональный. Со мной парнишка сидел. Углежог. Для чего-то его загребли, хотя сопляк сопляком. С купцами болтал — на пряности и на хорошую сталь цены вдвое взлетели. На кузнечные заказы расценки растут. Трое недурных мастеров по железу из города исчезло. С одним лоханулись — шумновато человек пропал. Списали на дарков зловредных. Был чудной колдун, снадобьями лихими и редкими промышлял. Два раза ему ребра ломали — чуть квартал не сжег. Тоже внезапно к родственникам уехал. Сюда, кстати, в Тинтадж.

— Не появлялся, — пробормотал лорд Маэл. — Проверили.

— Значит, сталь, уголь и колдуны, — сказал король и взглянул на стариков. — Кажется, это называется химией и нам слегка знакомо. Так, мои всезнающие друзья?

— Не обязательно, — лорд Камбр почесал бороду. — Пряности тут к делу не пристроишь. Возможно, просто совпадение.

Квазимодо смотрел на главу секретной службы. Незрячим глазом и очень внимательно. Морда непроницаемая, лишь сеть шрамов чуть покраснела. Эти двое уже все обсудили и сделали выводы. Вернее, все четверо уже говорили о заговоре. Теперь ждут, когда тупица-король догадается.

Король хмыкнул:

— Слушай, Полумордый, ты ведь про ту маленькую стычку на мосту откуда-то знаешь?

— Не уверен, что понимаю, о чем говорит мой король. Про стычку я не знаю. Но если король намекает на некое оружие…

— Король намекает. Вижу, твоя Леди иной раз не прочь вспомнить прошлое?

— У Леди полно забот. Не помню, чтобы она упоминала о каких-либо случаях на мосту.

Король разозлился:

— А кто, скажи на милость, если не Катрин, разболтал? Лорд Фиш? Наш гений слежки Маэл? Или некая молчаливая желтоглазая красавица?

— Мой король, никто мне не болтал, — жалобно сказал Квазимодо. — Клянусь! Я сам догадался. Вернее, знаю о тайном оружии оттуда же, откуда и Леди. Только она мне не говорила. В дальних землях это оружие не такое уж тайное.

Король поморщился:

— Ква, стоит ли вилять? Твоя Леди должна признать, что я держу слово и не вмешиваюсь в дела Медвежьей долины.

— Вне всяких сомнений, мой король, — одноглазый мигом соскользнул с кресла, приклонил колено и склонил недавно постриженную голову.

— Да сядь ты. Не время для болтовни. Как будто я не понимаю, что у вас там имеется лишь одна хозяйка. Впрочем, понимаю — приятнее подчиняться крепкой руке и изумрудным глазам, чем такому мягкосердечному растяпе как я.

— Ваше величество! — хором взмолились одноглазый хитрец и лорд Маэл.

— Ладно-ладно, — король усмехнулся. — Садитесь. С Кэкстоном придется разбираться нам с вами. Рассмотрим самый очевидный вариант. Собираем восемь-десять сотен и выступаем. До того как ляжет снег, мы вполне успеем наведаться в Кэкстон. Что мы получим? Продемонстрируем силу короны. Паломники разбегутся, старая крыса Эйди наверняка улизнет в какую-то щель.

— А мы будем тащиться от деревни к деревне, от городка к городку, морозить задницы и пытаться вычистить «крестовых», — без энтузиазма продолжил лорд Фиш. — Утомительно. Долго. И, скорее всего, безрезультатно. Эту проклятые штуковины, которые там, очевидно, пытаются возродить, мы вряд ли отыщем. Разве что начать пытать всех подряд.

— Нет, мой добрый друг. В подобных слабостях необходимо себя ограничивать. Кстати, сколько паломников уходит в месяц из столицы?

— Три, четыре десятка, — с готовностью ответил лорд Маэл. — Примерно столько же и возвращается. Естественно, мы считали только мужчин.

— Многовато. Не уверен, что нам стоит радоваться тому, что они возвращаются.

— Мой король, осмелюсь предложить подождать, пока прояснится обстановка, — сказал Квазимодо.

— Она сама прояснится?

— Полагаю, как выражается наша Леди, необходимо доразведать.

— Ты сам пойдешь? — король поднял бровь, не скрывая удивления.

— Если позволите, ваше величество. Десяток человек подберет лорд Маэл. Еще два-три человечка подойдут из «Двух лап». В сам Кэкстон мы не полезем, погуляем вокруг.

— Хм, десятка будет мало. Твоя милая супруга, кажется, покинула столицу?

— Увы, мой король. Дети требуют внимания. Да и не дело женщине полгода не появляться дома.

— Я к тому, что твоя драгоценная Теа могла бы заглянуть попрощаться, — проворчал король.

— Прошу простить. Она очень торопилась. Письмо вчера привезли. Горло у сопляков прихватило. У всех четверых, — с отчаянием пробормотал Квазимодо.

— Что-то не верится, что ваши отпрыски могли простудиться. По прошлой встрече они показались мне весьма крепкими детишками.

— Сперли из ледника бочонок с ширитти. Показалось горько, смешали с молоком и льдом. Теперь и горло, и желудки… Сплошной скулеж.

— Понимаю.

Старики умиленно улыбались. Начальник тайной службы осторожно хихикнул.

* * *

Король слегка успокоился. Время разгадать смысл заговора еще есть. В конце концов, пока замок Кэкстона остается в надежных руках. Как выразился Ква — «наместник недальновиден, но исключительно честен». Да, четвертый год за городом надзирает человек бесконечно преданный короне, но, увы, не слишком умный.

Король распахнул дверь в соседнюю комнату. Королева писала, сосредоточенно склонившись над столом. Тоненькая талия, хрупкие плечи, — со спины Гиата так и осталась девчонкой. Конечно, все слышала. Недаром существуют полезные отдушины в стенах. Впрочем, достойные господа шпионы, наверняка, догадываются. Королева столь же надежная опора трона, как и они.

Король осторожно погладил черный локон, падающий на точеную шею.

— Сейчас закончу, дорогой, — Гиата отложила перо.

Король был женат почти восемь лет и с каждым годом все глубже убеждался в правильности сделанного выбора. А ведь было время, когда юную запуганную леди подсунули королю едва ли не случайно.

— Ты доволен? — королева сжала крепкую ладонь супруга.

— Насколько может быть доволен король, который убедился в очередном заговоре любящих подданных. Порой мне хочется оставить от Кэкстона один большой пустырь. Весьма беспокойный город, моя дорогая.

— Они платят налоги.

— Которые мы тратим, дабы убедить сей дивный город платить Короне и впредь. Впрочем, сейчас мы будем готовы. Вижу две проблемы. Во-первых, здесь в замке мы усилим стражу.

— Естественно, мой король. Что еще? — королева щурилась, упираясь лбом в шею супруга.

— Если дело касается огнестрела, — король перешел на шепот и ущипнул губами мочку маленького уха, отягощенного крупным рубином, — я бы предпочел, чтобы Катрин была где-то рядом. Возможности этой мерзостной дряни она понимает как никто другой. Где носит нашу независимую подданную? По моим сведеньям, она не появлялась в Медвежьей долине всё лето.

— О, боги! По твоим сведеньям!? Теа и не скрывает, что Леди в отъезде. Не знаю, что тебе говорил Ква…

— Говорил, что богоподобная Леди путешествует по делам. Возмутительно! Нужно же когда-то ей и в замке сидеть…

Тоненькая королева оказалась запрокинутой на столе, и супруг целовал ее в шею. Обычно, безупречно воспитанная Гиата не находила в себе сил прервать столь неуместные днем нежности. Маленькие безумства нравились обоим. Но сейчас королевской чете пришлось довольно резко разорвать объятия.

В комнату с топотом влетели двое мальчишек. Один из них являлся наследником трона Ворона. Второй, чуть постарше, был его верным другом и телохранителем.

— Отец! — черноволосый мальчишка был настроен крайне воинственно. — Нам когда-нибудь починят ворота или нет?

Король вздохнул. И кто придумал этот футбол? Площадка у конюшен стала самым людным местом в замке. Если судить по звукам, там днями напролет сражалось племя гоблинов. Совершенно неуместное развлечение. Еще хуже, что и взрослые втягиваются.

— Увы, мои юные лорды. С воротами придется подождать до весны. Прошу не хмуриться, сейчас поясню, почему вы посвятите осень и зиму исключительно скучным наукам и напряженным занятиям с оружием…

Глава четвертая

19-й день месяца Старухи.
У слияния рек Тюр и Синелила

Грудь у нее была небольшая, чуть вздернутая, с зеленоватыми маленькими сосками. Казалось, холодная вода её сделала твердой как камень, но этот камень упруго вздрагивал от движений, и эта упругость почему-то волновала так, что жаром в голову ударяло. Лит, затаился, стараясь даже не дышать.

Нава лежала на воде, раскинув руки и подставляя солнцу узкое личико. Жмурилась неярким лучам. На коже, покрытой едва заметными узорами-чешуйками, играли солнечные блики. Вдруг искусительница дрогнула, нырнула, в очередной раз явив тайному наблюдателю хвост. Здесь речная душительница походила на стройного окуня. Лит не был уверен, бывают ли стройные окуни, раньше как-то не присматривался. Очень хотелось, чтобы нава еще разок вынырнула. Уж очень красива она была, зараза.

Плеснуло. Вынырнула, взмахнула головкой, с волос сверкая полетели брызги. Пока в воде — девушка. Личико немного странное, кожа зеленью отливает. Узоров, если не присматриваться, так и вообще не видно. До чего ж все-таки красивая. Высунулась повыше, словно нарочно грудь показывая. Снова нырнула, балуясь, подбросила из-под воды щуренка. Перепуганный рыбеныш плюхнулся в воду, тут же за ним прокатился короткий водяной вал, в котором мелькнул зеленоватый хвост охотницы.

Лит заставил себя дышать и попятился. И так невесть сколько простоял, подглядывая. Пора и честь знать. Нава играться сколько угодно может, она дома. А углежогу еще идти и идти. Лит выбрался из кустов, неслышно зашагал сквозь влажную траву.

За спиной снова плеснуло. Лит оглянулся. Нава вынырнула куда ближе к прибрежным кустам. Закинула локоток, поправляя темные пряди, и вдруг показала язык.

Лит от неожиданности присел. Язык у навы был не очень-то страшный, узенький и темно-розовый. Только с чего ей вздумалось ракитнику язык показывать? Ведь не могла она наблюдателя заметить.

Разогнулся Лит только под деревьями. Слабый ветерок неторопливо снимал с кленов листву, широкие листья кружились, легко ложась на желто-красный ковер. День выдался мягким, праздничным. На небе ни облачка, на полянках ощутимо пригревало солнце. Лит шагал между стволами и улыбался. Вот хитрющая эта нава. Жуть какой страшный дарк. Нет, может где-то и есть злобные кровожадные тетки с рыбьими хвостами, но вот эту погубительницу Лит и сам бы без труда скрутил, что в воде, что на берегу. Только душить ее не хотелось. Врали про них, наверное. Может, кто к ним по своей воле и уходил, но вот чтобы девчонки с хвостами на берегу мужчин зазевавшихся хватали, да в воду силой утягивали — что-то не верится. Впрочем, проверять не стоило.

За двенадцать дней, одинокого путешествия, Лит много о чем успел поразмыслить. И о том, что на барке приключилось, и вообще о жизни. И о Ёхе думал. Оказалось, вовсе не успел расспросить северянина о его краях. Вроде неудобно было. Теперь вот и не узнаешь, как там живут.

Идти было несложно. Побитый и подраненный организм с болячками справился, только вот садиться на левую часть было все еще больновато. Впрочем, большую часть дня Лит все равно двигался. На ходу собирал ягоды и грибы, привалы делал короткие, благо особо и уставать то было не с чего. Бывали дни дождливые, когда идти было тяжело. Зато потом углежог больше солнцу радовался. Через широкий Тюр переправился без труда — свалить сухую сосну да сделать короткий плотик заняло полдня. Скреплять жердями, вбивая в пазы «волчьим зубом», было даже в удовольствие. Топор Хабора, пусть раки тухлым «хозяином» сто лет плюются, оказался годен не только черепа сносить. Плотик получился на загляденье. Лит не торопясь вырубил шест и отчалил. Снесло, конечно, изрядно, но юный речник не огорчился. Помнится, в Книге тоже про плоты писали. Не та, конечно, река, никаких чудесных «пароходов» здесь не было, но все равно интересно.

Не торопился бывший углежог. Оказалось, без ежедневной рубки да закладывания новых костров, вполне можно жить. Еще бы котелок хоть какой-нибудь, немножко фасоли, да пшена пару горсточек. Тогда, ого-го — до конца мира можно прошагать. Конечно, скоро снег ляжет, тогда особо не расшагаешься. Топор Литу хороший достался, но с инструментом охотиться не будешь. За эти дни только дурной заяц в силок, на ночь поставленный, попался, да удалось случайную тетерку подбить. Было вкусно, хотя и маловато. Но если всерьез силками заняться — толк будет.

На самого Лита никто пока охотиться не собирался. Раза три ночами углежог слышал далекий вой. Серьезная тварь, хорошо, что где-то в отдалении бродила. Лесных волков за врагов пока считать не приходилось, — сыты, своими делами заняты. Горные зверюги раньше первого снега с гор не спустятся. Ледяная кошка еще позже придет. Вот с медведем можно столкнуться. С обычным — еще ничего. Вот если с рыжим бальдром-людоедом…

— А топор тебе на что?

— Топор топором, а бальдр-людоед вообще не медведь. Тут-то обычного медведя неясно как брать…

— Бальдр-людоед не умнее трех человек. Ты скольких на барке срубил?

— Не помнится. И вспоминать не хочется. Лучше как-нибудь без рубки обойтись.

— Само собой. Но если придется — сможешь. Главное — с умом.


Лит вздохнул. Придет же такое в голову — «рубить с умом»?

Разговаривал сам с собой Лит часто. Стесняться в безлюдье было некого. На вонь, — а углежог не сомневался, что она бывала, — зверье не сбегалось, обмершие птицы с веток не сыпались. Лесной человек — углежог.

Беседовал сам с собой Лит беззвучно, лишь иногда губами шевелил. Сам себя понимал неплохо, только иногда вопросы вопросами и оставались. Голова-то одна, и много мыслей в нее не втиснешь. Вот у Ёха в голове просто лавка сумасшедших идей. И про равноправную жизнь всех людей скопом, и про нечестность оплаты за поденную работу. И всех лордов подчистую нужно изничтожить, а все деньги необходимо через выбранный народом совет поровну распределять. Эх, нормальный вроде парень, а мысли как блохи. Бешенный, что с него возьмешь? Придумывает, вроде заманчиво, а если вдумаешься…

Вот давно в Кэкстоне существует Совет Закона. Городские дела решает, сам наместник их советников принимает. А польза? Лит не слыхал, чтобы Совет хоть один «щиток» кому-нибудь в Дубовке просто так дал. Да и к чему ихние деньги? Небось, не нищие, сами зарабатываем.

Поровну. С одной стороны, соблазнительно. Вот поделится какой-нибудь купец или лорд серебром, можно хижину отремонтировать, печь новую сложить. А то и всерьез о торговле дегтем задуматься. С другой стороны, как-то скучно получается. Сам-то, значит, сиди и жди денег? Топор есть, руки есть, на гвозди денег скопить — хижину и самому можно отстроить. Зато ждать не придется, когда купец проторгуется и придет — мол, давай ты теперь делись.

Эх, не договорили с Ёхой. А интересно было. Парню бы объяснить, что жизнь, она из разных кусочков складывается. Силой честности не добьешься. Да он и сам понимает, только иногда горячится. Ничего, повзрослеет. Он, вообще-то, не тупой. Даже странно — читать толком не умеет, а столько знает.

Размышлять помогала колдовская книга. Понятно, не молитвами. Лит в очередной раз просматривал страницы, и гадал — отчего столько людей к Светлому тянется? Ведь помощи новый бог даже не обещает. И советов не дает. Один от него совет — трудись, терпи, потом отдыхать и бездельничать будешь. Не очень-то заманчиво. Лит твердо знал — обязательно придет время перейти в Верхний мир. Встретить отца и деда, маму наяву увидеть. И Грыз там ждет, будет прыгать, хвостом по ногам колотить. Работа, понятно, и там есть, повозиться придется, жизнь налаживать. Небось, там и трудностей хватает. Зато рядом со своими окажешься.

Пока Лит умирать не собирался. Шагал, спал в наскоро построенных шалашах, ел то, что посылали снисходительные местные боги. Лес был добр. Как-то одинокий путник вспугнул сокола-чеглока, только начавшего ощипывать добычу. Куличок с расклеванной головой был крошечным, но таким вкусным, что Лит дважды поблагодарил обиженного сокола. На склоне лесистого холма удалось набрать лесных орехов. На углежога цокали сердитые белки, а возмущенный дятел-пеструн громко выстукивал на дубе по-соседству.

По подсчетам Лита идти оставалось дня три-четыре. Где-то неподалеку должна была быть дорога на северо-восток, ведущая от столицы к Фурке, и еще дальше, в глухомань — к Дубнику. Дед когда-то смеялся — мол, своя Дубовка рядом, да дубов в ней нет, а у дикого Дубника древних дубрав не сосчитать, только попробуй, дотянись до них. Да, вот в какую даль река да ноги занесли углежога. До Дубника таинственного отсюда почти столько же, как и до дома. Жуть. Вот в чем Ёха прав, так в том, что без карты ходить трудно. Вот так промахнешься мимо дороги к столице, и шагай тогда до края земли. Море со змеями-драконами, что стурвормами зовутся (про них на барке много болтали), а дальше всё — пропасть бездонная и тьма. Ёха как-то сказал, что земля вообще круглая. И как он себе это воображает? Северный сказочник.

* * *

Первый шквал пришел еще вечером. Лит рубил лапник на шалаш, а тут налетело, захрустело-застонало в кронах. Посыпались сухие ветви, закрутил ветер листву и сухую траву меж стволов. Лит даже на корточки присел, спиной к стволу прижался. Сосна содрогалась, за шиворот посыпалась кора. Взвыло вверху вовсе неистово, парень испугался, что дерево может сломать, но тут все мигом утихло. Еще крутились в сумраке между стволов водовороты желтой листвы, переговаривались, скрипели ошарашенные деревья, но все уже кончилось, будто и не было натиска северного ветра. Костер разметало, Лит поспешно собирал разбросанные головни и ругался шепотом.

Днем все повторилось. Лит шел вдоль берега, место было довольно открытое, росли лишь старые коренастые сосны. Вдруг в ушах насмешливо засвистело, потом свист превратился в угрожающий вой. Лит едва успел спрыгнуть под склон, втиснулся в щель-нишу, промытую водой в песчаном откосе. Корень уперся в спину, но парень изо всех сил пытался втиснуться поглубже. Наверху выло, словно громадное стадо взбешенных вег-дичей неслось вдоль реки. Скорчившийся Лит видел, как на противоположном берегу гнутся и ломаются верхушки деревьев. Рухнула в воду ива, летели беззвучно огромные ветви с сосен и кленов. В ушах стоял сплошной гул, на голову катились струйки песка с содрогающегося склона.

И исчез шквал, словно кто-то невидимый рукой махнул. Выбираясь по склону, Лит подумал: «Уж не колдуны ли Светлого за беглым гребцом охотятся, сдуть со свету хотят?» По правде говоря, не верилось. Не велика птица голожопый углежог. Поймают, шкуру, конечно, сдерут. Или палками прилюдно забьют. Нынче это модно. Но магию насылать — это вряд ли.

Но ветер был странный. Вроде бы вдоль речной долины буйствовал. Лес, что на холмах рос, почти и не затронул. Может, местные боги меж собой разбираются? Тогда нормальному углежогу о таких вещах думать не подобает. Убраться бы быстрее из мест таких нехороших.

Ночь прошла спокойно, а днем опять началось. Лит собирал грибы, — уже набрал в подол рубахи десяток крепких беловиков, как снова загудело, посыпались сучья. В чаще было не так жутко. Лит поспешно сел под мощный дуб. Здесь ветви вряд ли вертикально рухнут, да и сам старик последним повалится. Вихрь оказался несолидным, — пролетел, — градом посыпались желуди и мелкие ветви. Стихло наверху. Лишь желуди все сыпались. Парочка щелкнула особенно звонко. Вот еще один, словно в котелок угодил. Удивленный Лит отряхнул макушку от насыпавшейся трухи и пошел смотреть.

В слегка пожухлой листве обнаружился металл. Плоская, неправильной прямоугольной формы штуковина. Лит повозился, выдергивая ее из земли. Видно, давно лежала. Темно-зеленая краска местами облезла, из-под нее виднелся потускневший, но не тронутый ржой металл. Штуковина оказалась сосудом небывалым, с крепкой тройной ручкой, с торчащей горловиной, закрытой угловатой сложной крышкой. Внутри бултыхалась жидкость. Не меньше трети.

Джин! Что еще в таком редкостном сосуде может быть? Крепкий и дорогой напиток Литу пробовать не приходилось. Джин голову пьянчугам мигом сносит. Литу, он, конечно, без надобности. Но можно продать. В таком сосуде не иначе как знаменитый королевский джин, что в Тинтадже делают. Три «короны». Или четыре. Да еще сама металлическая штука хорошо потянет. И приодеться можно будет, и харчей в дорогу купить. И котелок, само собой.

Может там и не джин?

Лит повозился с крышкой. Она не снималась, — хитроумно, с поворотом, откидывалась вбок. Лит справился с тугими рогами-защелками, осторожно нюхнул…

Нужно было еще осторожнее.

Лит сидел на траве, чихал и отплевывался. Глаза слезились. Нифига себе, как любил повторять Ёха. Это не джин. Тот запахом хоть слегка должен пиво напоминать. А от этого снадобья сдохнешь в два счета. Должно быть, сам Лит и то приятнее воняет, когда заклятье наваливается.

Магическое снадобье. И что вся эта дрянь в последнее время сама в руке лезет. Лит тщательно запер отраву хитрой крышкой. Тщательно осмотрел окрестности дуба. Может, лес еще какие подарки припас? За деревом обнаружилась след вытянутой ямы, давно уже заросшей травой и молодыми дубками. Видно был клад колдовской. Выкопали, забрали нужное, а отраву бросили за ненадобностью? Лит посмотрел на дуб. Со стороны ямы ветви когда-то опалило. Костер жгли? Сапог наступил на что-то острое. Лит выдернул из земли лоскут металла. Именно лоскут, — края рваные погнутые. Металл небывало легенький, таких и не бывает. Литу стало не по себе. Дурное место, лучше бы уйти отсюда.

Шагал Лит ускорено и на душе легче становилось. Лес как лес, сойки переговариваются, ветви поскрипывают. Может, нужно было и сосуд бросить? Жадность не позволила, — уж очень ценная штука. Такому сосуду сносу нет. Сколько лежал, а как новый. Еще бы некрасивую краску ободрать. Вонючую жидкость вылить можно, прополоскать как следует.

Лит остановился, присел на находку. Не сказать, что сильно тяжелая, но вес имеет. Отвык от работы углежог. А если начнешь выливать снадобье, а оно тебя удушит? Нет, это вряд ли. А вот цену эта дрянь может иметь. Если знающего человека найти, возможно, и задорого купит. Запах, конечно, ужасный. Но на яд не похоже. Может масло для благородного светильника? По запаху что-то общее есть. В Кэкстоне, у господина Ирнима (да подавится он плесневелой коркой), светильник стоял. Запах похожий был. Точно, светильное масло.

На ночлег Лит остановился рановато. Во-первых, сосуд порядком оттянул руки. Во-вторых, от него ощутимо попахивало, — видимо, ядовитое масло порядком растрясло. Лит развел костер, приготовил шалаш. Любопытство мучило, — осторожно налил на кусок коры масла. Резкий запах так и лез в ноздри, приходилось морщиться и отворачиваться. Это и спасло. Когда сунул уголек, проклятое масло так полыхнуло, что волосы опалило. Лит, ахнув, отшатнулся.

Масло сгорело, лес не подожгло. Лишь в воздухе стоял едкий запах колдовской гари. Лит опасливо закрыл сосуд и решительно потащил к реке. Топить не стал, закопал под приметной сосной со сломанной верхушкой. Пропади оно пропадом, это снадобье со своим хитроумным вместилищем. Такое продашь — потом всем миром за тобой охотиться будут.


Ужинать еще было рано, Лит решил прогуляться вокруг лагеря, — глянуть, что еще к надоевшим грибам можно добавить. Не зря пошел, прямо день чудес какой-то. На этот раз — приятных. Набрел углежог на рощу каких-то неведомых деревьев. На склоне росли, поодаль от реки. Крепкие деревья, с широкими листьями. От северного ветра рощу склон холма прикрывает, место солнечное, тихое, вот и вымахали деревья могучими. И что интересно — орехи на них были. Лит сроду подобных орехов не видел. Едва ли мельче куриного яйца, под верхней, мягкой зеленой шкуркой еще и крепкая имеется. Обухом пришлось стукнуть. Ядро из двух половинок. Вкусное. Лит подождал, — в животе было нормально, хотелось еще. Углежог съел с десяток, — ни опьянения, ни тошноты. Вкуснотища. Принялся собирать, изредка не выдерживая, и раздавливая орешек-другой. Забавные плоды, — морщинистые, все в извилинах.

Набрал Лит прилично, — приходилось шарить в траве на ощупь, — темнело быстро. В кустах что-то зашуршало, — Лит опустил на землю рубаху с завязанными рукавами, в которую собирал нежданную добычу, потянул из-за пояса топор.

— Вор, — хрипловато и убежденно сказали из кустов. — Конец тебе.

Голос был неубедительный. Несмотря на хрипотцу, тонкий какой-то. Хилый кто-то в кустах прятался.

— Чего это я вор? — в меру возмутился Лит. — Купленные орехи, что ли? Что-то я здесь забора не вижу. Да и полно здесь орехов. Всем хватит.

— Вор, — с некоторым торжеством повторил хрипатый. — Вор и шпион.

— Еще и шпион? — удивился Лит. — Это еще почему?

Не ответили, зато что-то кольнуло в лоб. Лит почесался и обнаружил, что там торчит колючка — не очень-то большая, но острая.

— Чего кидаетесь? А если в глаз?

Ответом его не удостоили.

— Здесь он, — сказал хрипатый неизвестно кому. — Я его выследил. Не отрицает, что крал. Вон — целый мешок нагреб.

— Смерть ворам! — сурово прохрипатили из соседнего куста. — Забьем шпиона!

Лит разглядел две красные точки. По соседству светились еще пара глаз. Левее — еще одна.

— Это не тот. Этот здоровый. А тот, что удрал, нормального роста.

— Их шайка! — с торжеством догадался самый сообразительный из сидящих в кустах.

— Послушайте, какая шайка? — с легкой оторопью возмутился Лит. — Я просто мимо шел и…

Кольнуло в руку. Лит успел заметить невысокую фигуру, на миг поднявшуюся из-за куста.

— Да я вас, коротышки! — рявкнул углежог, выдергивая из ладони миниатюрную стрелку.

В кустах поспешно зашуршали, отползая.

Тут где-то у реки послышались вопли и шум. Казалось, сквозь прибрежные заросли ломится добрая сотня охотников.

— Наши! — возликовали в кустах. — Окружаем! Забиваем!

Лит сомневался, что коротышки со своими детскими стрелками могут забить бывалого вооруженного углежога, но проверять не собирался. Развернулся, подхватил набитую рубаху, и, соблюдая достоинство, зарысил к лесной опушке.

— Не уйдешь! Слева заходи! — засуетились в кустах.

Лит уже догадался, что о спокойной ночевке можно забыть. В лесу, конечно, от мелких безумцев улизнуть удастся, но нужно еще в лагерь заскочить, забрать сумку да куртку теплую. Но прямо к шалашу вести этих непонятных красноглазых незачем. Крюк придется сделать.

Выбранное направление оказалось неудачным. Шум от реки резко приблизился. Там выли и визжали десятки хрипатых голосов. Лит повернул прямо к опушке. За спиной перекликались, подбадривая друг друга загонщики. Мелькали красные глаза.

— Мешок, ворюга, не бросает!

— Ничего, сейчас окружим.

Лит забеспокоился. Красноглазые не отставали. Справа приближались вопли. Да еще лоб начал странно неметь.

Углежог влетел в темноту под деревьями, поднажал. Вилял между стволов, перепрыгивал через валежник. Красноглазые оказались цепкими, не отставали. Во тьме их глаза горели ярче, — словно россыпь угольков меж деревьев скакала. Шум справа еще приблизился, как ни старался Лит уйти от него подальше. Визгливо перекликались:

— Держи! По ногам, по ногам!

— К реке не давайте! Нырнет!

— Не уйдет ворюга!

Лита кольнуло в голую спину. Зарычав, выдернул стрелку, швырнул в темноту. Тут прямо под ноги выпрыгнула мелкая фигура, охнула перепугано. Лит бить топором не стал, — снес коленом. Коротышка с визгом отлетел, пробил кусты. Лит приободрился, — с виду человечек, только ростом по пояс углежогу. Да кто ж они такие? Неужто дарки дикие?

За спиной вовсю улюлюкали:

— Шире бери! Отжимай!

Перед Литом оказалась согнутая, улепетывающая со всех ног фигура. Углежог примерился наподдать ногой. Человечек обернулся, мелькнуло темное пятно лица:

— Не трожь, здоровый! Я не они!

Окончательно обалдевший Лит только выругался. Что значит «не они»? А кто?

Существо впереди скакало как заяц. Как порядком уставший заяц, — сипело и задыхалось.

— Слушай, ты что… — начал Лит, но тут впереди открылась поляна. Здесь росли две сосны, еще одна лежала, вывернув корни из земли.

— Держать! Здесь забьем! — завопили впереди на разные голоса. — Бей их!

Лит взвыл, — укол в ухо был на редкость болезненным.

— Сдавайся! — обрадовались сзади. Что-то попыталось схватить за штанину. Лит лягнулся, — легковесный красноглазый кубарем улетел в заросли. Но впереди вопили, — красные огоньки наступали с опушки. Не меньше полусотни пар.

Существо, драпающее впереди, пискнуло и с разбегу взлетело на сосну. Лит подумал что идея не такая дурная, подбежал к дереву. Навстречу, из кустов, с устрашающим гамом кинулись мелкие загонщики. Лит и сам заорал, широко взмахнул топором, — красноглазые немедленно шарахнулись, — до рукопашной они были не очень охочи.

Лит бросил мешок, сунул топор за пояс, подпрыгнул, подтянулся, и быстро полез наверх.

— Хорошо лазишь, — мрачно заметил мелкий беглец, устроившийся на верхних ветвях.

— Угу, — согласился Лит, выбирая сук потолще. — А ты неплохо прыгаешь.

Сосед фыркнул:

— Что тут такого? Эта ель почти как лестница.

Голос у мелкого существа был тоже тонкий, как у красноглазых, но без всякой хрипоты. Лит сообразил, что здесь коротышки разных пород собрались. Очень интересно.

— Эй, там, сдавайтесь, — завопили снизу. — Все равно не уйдете. Мы будем судить честно. Может быть даже не казним.

— Лезьте и обсудим, кто кого казнить будет, — заорал Лит, пытаясь рассмотреть, что происходит внизу. Рубашку было жалко.

Внизу возмущенно загомонили.

— Они не полезут, — пояснил сосед. — Корреды по деревьям не лазят.

— Это хорошо. А что они еще не делают? И что делают?

— Человек, ты совсем тупой? Не видишь? Это корреды.

Лит глянул наверх, — босые широкие ступни знатока корредов крепко обхватывали ствол над головой углежога.

— Слушай, умник, я всего лишь случайный путник из мест, где корреды не водятся. Стыдно признаться, но я необразованный и в темноте плохо вижу. Увалень деревенский, что с меня возьмешь? Ты держись крепче, заерзаю, стряхну ненароком.

— Понял, — поспешно сказал коротышка. — Я запыхался, не сообразил сразу. Вы же люди, вы днем живете. Извиняюсь. Внизу корреды, довольно мерзкие существа. Умеют пророчить, знают все про клады. По орехам с ума сходят. Обжоры.

— Нас-то они забить чего собрались? Мясо с орехами любят?

— Раньше вроде не любили, — коротышка заскребся, неуклюже заползая повыше. — Берегись, плюются!

Внизу десятка два корредов выстроились под сосной. Задрали головы и, что-то держа у рта, издавали странные звуки. По стволу и ветвям что-то едва слышно постукивало.

— Ну и порядки, иглами плеваться, — заворчал Лит, на всякий случай, забираясь повыше. — Срамной лес. И шутки здесь срамные и дурацкие.

— Какие шутки, — пробормотал сосед. — У меня лапы немеют. Холод смертный к нутру идет.

Лит пощупал руку, неприятно, но вроде теплеет. Спина тоже ничего, неловко только двигаться. Хуже уху, словно отморозил.

— Слушай, до нутра яд, наверное, не дойдет, — успокоил Лит соседа. — Поверхностный яд. У меня уже проходит.

— Ты же здоровый, — простонал коротышка. — А я лап уже не чувствую. Ой, упаду сейчас.

— Не торопись, — Лит взобрался выше, снял веревку с пояса и привязал мелкого незнакомца к стволу. — Вниз башкой не перекинешься?

— Левая нижняя еще чувствуется, — выдавил коротышка.

На первый взгляд незнакомец имел нормальные руки-ноги. Четырехпалые, естественно, как у всех дарков, но явно не звериные. Ни когтей, ни копыт. Ступни, правда, мозолистые, но попробуй тут по лесу осенью босиком бегать.

— А ты вообще-то кто такой? — на всякий случай спросил Лит.

Вряд ли коротышка признается, что он брэг или еще какой-нибудь оборотень, но спросить вежливость обязывает.

— Бубах я, — довольно сухо ответил дарк. — По-моему, это очевидно.

Выглядеть невеждой Литу не хотелось, поэтому он доброжелательно сказал:

— Я, собственно, хотел имя узнать.

— А, имя, — дарк в замешательстве потерся сплюснутым, видимо когда-то сломанным носом о собственное плечо. — Бух — меня зовут.

— Бубах Бух?!

— Именно. Если желаешь полностью — Бобухан Бухтиис, домоуправитель-козловод.

Лит кивнул:

— Споймал. А я — Лит Ароматор, углежог-лесовал.

Дарк хихикнул:

— Титулы пока оставим?

— Придется. Что будем делать?

— Так что здесь сделаешь? Доплюнуть они до нас не могут. Спускаться к ним не интересно. Придется ждать, пока им нас надоест сторожить и они разойдутся.

— Они нетерпеливые? Или забывчивые?

— Вряд ли так можно сказать, — с сожалением признался Бух. — Зловредные они. Хуже людей, прошу прощения. Да и непонятно откуда их взялось столько. Я больше одного никогда не встречал.

— А я и одного не встречал. И вообще бы обошелся без таких знакомств. У тебя как тело? Проходит зараза?

— Медленно. Без веревки брякнусь. Кстати, спасибо.

— Кстати, на здоровье, — Лит глянул вниз. Корреды там кишмя кишели, шушукались, пихались, не забывая поглядывать на дерево. Похоже, собирались делить собранные Литом орехи. Помешать этому было трудно. Придется ждать, когда рассветет.

Бух рассказывал про корредов. Лит пытался слушать. Было холодно. Луна выглянула из-за туч, Темная Сестра висела за ее спиной. Прозрачный свет залил поляну, сделал траву почти белой. Будто изморозь. Литу стало еще холодней.

— Слушай, Бух, пожалуй, я до утра не высижу. Без всякого яда одеревенею и свалюсь.

Дарк пожал плечами:

— Не удивлюсь. Вы, люди, чувствительные существа, а ты полуголый. Странно, что еще не замерз. Когда упадешь, попробуй придавить парочку красноглазых. Мне будет приятно.

Лит только кивнул.

Бух поерзал и сказал:

— Если серьезно — я не знаю что делать. Они крайне упрямые существа даже в одиночку. А если такой толпой… Будут нас стеречь, жадюги проклятые.

— Тогда нужно самим спускаться.

— Ты крупный и с топором. Но всех и тебе не победить. Они увертливые. Будут бегать и оплевывать. Когда свалишься — удушат.

— Ну, всех я побеждать и не собираюсь, — пробормотал Лит. — Вообще-то, они кривоногие.

— Спорить не буду. Видел я дарков и постройнее, — согласился Бух.

— Кривоногие и тонконогие.

— Не понял. Ты их жрать собираешься?

— По обстоятельствам. Ты шевелиться уже можешь?


Прыгнул Лит рискованно. Ноги вполне мог переломать. Но свалился относительно мягко, — прямо на кучку корредов. Несколько дарков повалились как подкошенные, остальные с визгами и проклятьями бросились врассыпную. Ждать пока они опомнятся, Лит не стал, — схватил одного оглушенного. Второго пришлось утихомиривать пинком колена. Приготовленная петля захлестнула по ноге у обоих. Лит грузно подпрыгнул, дотянулся до ветки. Лезть было тяжело: пленники, вися вверх ногами, выли и брыкались, спину Лита осыпали стрелки корредов. Хорошо, Бух спустился пониже и постарался помочь. Толку от него было мало, разве что отравленные стрелки из спины живо повыдергивал.

Лит, отдуваясь, перекинул веревку с пленниками через ветвь.

— Здорово получилось, — без особого восторга сказал Бух. — Ты быстр, как молния. Что дальше?

Спину Лита начало морозить, и явно не только от холодного воздуха. Углежог поспешно принялся сдирать одежду с пленников.

— Грабеж! — решился прошептать тот корред, что был потяжелее.

— Вор и грабитель, — подержал его товарищ по несчастью.

Лит слегка качнул веревку, — корреды, висящие вниз головой, придушенно застонали.

— Сблюют, — предупредил Бух.

— Ой, какой ты добрый! — буркнул Лит, пытаясь натянуть куцую дарковскую курточку. Одежка на корредах была не первой свежести, но добротная. Только втиснуться в нее удалось бы разве что ребенку.

— Свяжи рукавами, — посоветовал Бух.

Одна куртка на одном плече, другая на другом, — Лит чувствовал себя глупо, но стало чуть теплей. Под деревом бегало и возмущалось воинство дарков. Пора было начинать переговоры.

— Эй, уважаемые!

Оба корреда бесчувственно покачивались, — выбившиеся из штанов рубашки накрыли головы, руки бессильно повисли. Литу стало не по себе, — ткнул пальцем в брюшко Тяжеленькому. Тот вздрогнул и простонал:

— Я сейчас скончаюсь.

— Не обязательно. Можем поговорить. Здесь сидеть и висеть довольно скучно.

— Нам не о чем говорить с ворами и похитителями, — буркнул Легонький из-под завесы рубашки.

— Уверен? — мозолистый палец углежога подцепил несчастного за пояс с серебряной пряжкой.

— Разумные должны говорить друг с другом, — мужественно признал корред.

Проявив миролюбие, Лит поднял обоих на ветвь. Судя по тому, как пленные вцепились в ветвь, попытки бегства ожидать не приходилось. Высота не являлась стихией корредов.

Переговоры оказались делом непростым. Бух был прав — созданий, более склочных, чем красноглазые дарки, нужно было еще поискать. Пришлось выдержать целую бурю негодования и выслушать сотни обвинений.

— Послушайте, откуда нам было знать, что эта роща священная? — защищался Бух.

— Ты должен был знать! — вопил обнаглевший Легонький. — Человек, ладно. Они глупы и высокомерны, это все знают. Но бубахи раньше считались приличным племенем.

— Да никто никогда не слышал о вашей роще!

— А! Так мы должны были болтать о наших орехах на всех углах?! Оставьте ваши шпионские уловки.

— Мы здесь случайно.

— Они случайно! — завопили из собравшейся у сосны толпы. — Они случайно свернули с тракта, они случайно вынюхали нашу волшебную рощу. Вруны!

— Заткнитесь! — заорал Лит, не выдерживая бессмысленного шума и гама. — Курью ногу вам в…, хвосты подорванные, чтоб вам…

Толпа внизу примолкла. Бух и тот с опаской отодвинулся. На барках Лит научился изъясняться немного витиевато, но доходчиво.

— Я с тракта никуда не сворачивал, — объяснил Лит. — Я по реке шел. И с уважаемым бубахом познакомился только во время вашей глупой беготни.

— Лжешь! — осмелился возразить Легонький. — Вдоль реки люди не ходят. Неоткуда им ходить.

— Барки по реке ходят. Для их удобства поселки будут строить. Я место выбираю.

Внизу ахнули. Тяжеленький горестно пробормотал:

— Конец роще. Отпустить вас — вы других воров приведете. Не отпустить — поселок построят.

— Все можно решить, — многозначительно сказал Лит. — Думать нужно.


Думали в относительной тишине. Внизу бурно шушукались, временами переходя на взаимные оскорбления и тычки. Единства в рядах корредов не было.

Легонький и Тяжеленький, лишенные возможности обмениваться мнениями и пихаться, ерзали на ветви. Бух наблюдал за происходящим скептически.

Лит пересчитывал ногтем выщерблины на лезвии топора.

«— Ты собираешься их нагло обмануть.

— Почему нагло? Пусть убедятся сами. Строить деревню или водить сюда любителей редкостных лакомств я не собираюсь.

— Но ты ведь и не можешь построить деревню?

— Понятно, не могу. Это военная хитрость. Показать, что ты можешь многое, но не делаешь это по доброй воле. Герой в Книге так частенько поступал.

— Ты становишься наглым, углежог.»


Все трое дарков уставились на Лита. Бух неуверенно спросил:

— Ты колдовать собираешься?

Лит поморщился. Отвлекаться не хотелось. Топор, лежащий на коленях, и беседа с самим собой здорово успокаивали. Может, поэтому и голова стала ясной и умной.

— Вот что, сначала мы должны убедиться в искренности наших намерений. Собственно, таким мудрым существам как корреды особые доказательства не нужны. Вы ведь обладаете даром предвиденья?

— Бесспорно, господин… э-э, путешественник, — Тяжеленький приосанился. — Лучшего провидца, чем я не найти в лесах к западу от Тинтаджа.

— Это ты-то лучший?! — изумился Легонький. — Да тебе и в весну не заглянуть.

* * *

На рассвете Лит и Бух ускоренно шагали вдоль реки. Плечо углежога оттягивала сумка, набитая орехами. Половину добычи пришлось отдать мелочным корредам, — четверо добровольцев пересчитали орехи поштучно. Впрочем, Лит остался вполне доволен. Больше все равно не утащить, — ночью пожадничал, за что и был наказан.

— Не пойму, — задумчиво сказал Бух. — Для человеческого колдуна ты действовал удивительно примитивно. Поэтому они и попались. Корреды терпеть не могут чего-то сложного. Они же самые умные, и не стоит доказывать обратное. В общем, ты метко сработал. Что это было за заклинание?

— Я не колдовал. Не умею.

— Скромность делает тебе честь.

— Я не колдовал.

— Ты почти не колдовал, — уточнил бубах. — Там, на дереве, я все-таки уловил кое-что. Внизу, когда они начали спорить, было все чисто. А ты не промах, Лит. Так обмануть толпу корредов не каждый сможет.

— Я не обманывал. Все было честно. Каждый из них заглянул в будущее и убедился, что поселка здесь не будет.

— Несомненно. Самое замечательное, что они забыли, какого демона речь вообще зашла о поселке

— Они увлеклись.

— О, да! Такого шума и визга, должно быть и на рынке в Тинтадже не бывает. Теперь я точно знаю, как называется самое глупое племя королевства Ворона.

— Ты несправедлив. Мы должны признать, что они самые неутомимые прорицатели в королевстве.

— Еще бы! Главное, они сами в это свято верят.

* * *

К дороге вышли уже в сумерках. Пустынный лесной тракт тянулся на северо-запад. С неба снова моросил холодный дождь. Кленовые листья печально мокли в неглубоких лужах.

— Мне нужно торопиться, — озабоченно сказал Бух. — Постараюсь добраться до Фурки за два дня. Хорошо бы службу до холодов сыскать.

— Ты в Фурке был? Хороший город?

— Деревня, — раздраженно буркнул бубах. — Большая, правда, деревня. Я там восемь лет прожил, пока меня хозяин не попросил убраться. Не имею ни малейшего желания возвращаться.

— Что-то я не понял.

— Что тут понимать?! Мне нужно сказать пару слов одному дальнему родственничку. Он, видишь ли, был мне кое-что должен. Когда я собрался уходить из Фурки, этот крысоед мне тайну открыл. Оказывается вот здесь, почти рядом с дорогой, живет один корред.

— Один?!

— Так он сказал, — сумрачно подтвердил бубах. — Кто ж знал, что осенью они здесь целыми стадами собираются? Видишь ли, считается, что встретить одного корреда — это к удаче. В одиночку они трусоваты. Если изловчиться и поймать, можно попросить о небольшом одолжении. Показать ближайший клад, или еще что-то в таком роде.

— Я думал, ты за орехами ходил.

— Орехи? Вкусные, конечно, но мне не до орехов. Без службы плохо. Не знаю, как зиму протяну. Бродить по снегам — это не для бубаха. Нужно быстрее в Тинтадж перебираться.

— А чем Фурка плоха? В столице беспокойно.

Бубах фыркнул:

— Ты из какой глухомани вылез-то? В Тинтадже король порядок и закон еще соблюдает. А здесь совсем житья не стало. С хозяином-то мы неплохо ладили. Он без дела не сидел, я тем более. В хлев приятно войти, крыша свежая, весной переложили. Погреб… Ну, что там говорить. Хозяин со слезами просил — уходи пока не поздно. Обоих подвесят и дом сожгут. Понаехали с Кэкстона мудрецы безмозглые. Всё учат, на путь истинный наставляют. Кого сталью острой, кого железом каленым, кого петлей пеньковой. Трудолюбивые… — Бух сморщился. — У вас-то получше? Или тоже «крестовые» набежали?

— Я родом из Дубовки, — с некоторой неловкостью признался Лит. — Это полдня от Кэкстона.

— Болтаешь?! — бубах непроизвольно попятился.

— Да я сам «крестовых» не люблю, — буркнул Лит. — Они у меня инструмент отобрали и вообще…

— В бегах значит? — догадался Бух. — Видно, и вас, колдунов, с места Светлый стронул.

— Да не колдун я.

Бубах кивнул:

— Не волнуйся, я язык за зубами держать умею. Ты, конечно, совершенно случайно в одиночку лесом шел. И живым случайно остался. А на сосне той глупой мы отсиделись благодаря счастливому стечению обстоятельств.

— Нет, с сосной — это опыт, — объяснил Лит. — Я ж лесовик немытый, у нас в обычае на деревьях сидеть и с дарками разговоры разговаривать.

Бух ухмыльнулся:

— Тогда ясно. Спасибо, что меня вниз не спихнул. Ну, мне поспешить нужно. Ты, кстати, имей в виду — у моста застава стоит. Королевские стражники, в общем-то, нормальные вояки, но вопросы задают.

— Я с королем не сорился, — не очень уверенно пробормотал Лит.

Бух кивнул и резво зашагал по дороге. Маленький, бездомный, в продранных штанах и испачканной вылинявшей красной куртке. Лит подумал, что у него самого штаны еще хуже, а до дома как до луны. Зато есть топор. Нет, даркам еще хуже живется.

* * *

Реку Лит переплыл утром. На всякий случай спустился гораздо ниже моста. Стражники, что местные, что королевские, особого доверия не вызывали. Плыл Лит на двух кое-как связанных стволах. Вода была такой студеной и прозрачной, что были видны камни глубоко на дне. Лит стискивал зубы, греб, смотрел в глубину. Неплохо было бы глянуть в дохлые глаза господина Хабора. Небось, успокоился шутник. Впрочем, вряд ли течение аж сюда дотащило падаль утопшую. Да и нет теперь глаз у всесильного хозяина, еще на барке вышибли. Дерьмо был, не человек. Как бы он навам жизнь не испортил. К речным девам-душительницам Лит в последнее время начал отчего-то относиться гораздо снисходительнее.

Нет, пора к людям возвращаться. Лит, клацая зубами, скакал, разводил костер. Трава ломко хрустела под босыми пятками. Выглянувшее, было, с утра солнце затянули облака. Огонь, наконец, затрещал. Лит скорчился, растер ноги, осторожно натянул истрепанные сапоги. Нужно что-то решать. Через два-три дня выпадет снег, и углежог-недоумок рискует бессмысленно замерзнуть. Хочешь не хочешь — нужно к людям выходить.


К людям Лит вышел на следующий день. Вернее, сначала к следам вышел, а потом догнал небольшой обоз. Подходить сразу не стал, присмотрелся издали. Две повозки, несколько верховых, с десяток пеших двигались вдоль опушки. Видимо, давно шли. Даже издали видно, что устали, плетутся с трудом, верховые часто сползают с седел, давая лошадям отдохнуть.

Лит двигался в отдалении, раздумывал-прикидывал. Сразу видно, что не разбойники — ухватки не те. Но идут не дорогой, украдкой идут. Видимо, есть что скрывать. Это ничего, Лит и сам такой повадкой пробирается. Может, товар у них запрещенный? Тот же орех нутт, к примеру? Или беженцы? Время сейчас беспокойное. Но идут к тракту. Видимо, или на Тинтадж метят, или к Фурке поворачивать и дальше к Дубнику. Двигаются с юга. Что там за города, Лит толком и не знал. Вроде до моря сказочного только несколько хуторов и застав. Может, по хуторам и торговали, а потом дорогу срезать решили? Глупо. По тракту с лошадьми куда удобнее двигаться. Если, конечно, скрывать путникам нечего.

Рискнуть?

Обуревали сомнения углежога. Лучше бы к обозу вообще не подходить. Но без теплой одежды и обустроенного ночлега долго не протянешь. Что, собственно, терять нищему и раздетому? Топор отберут? Это вряд ли. За топор Лит и сам согреется, и кого угодно согреет.

Вполне может быть, что люди с руками им нужны. Пробивать дорогу для повозок занятие утомительное, тут и топором намашешся и вообще. Нужно рискнуть.


Обгоняя отряд лесом, Лит вспугнул сороку. Растрещалась проклятая. Углежог погрозил птице кулаком, побежал дальше. Эх, сам в чистого разбойника превратился. Подойти бы честно, попросить работу. Только подозрительного бродягу в лесу кто примет? Хитрее нужно быть. Как в Книге писалось «если ты захочешь, я покажу тебе мой волдырь на ноге».

Звонко стучал топор. Лит подрубал молодой дубок, работал с удовольствием. От спины шел пар, топор исправно вгрызался в дерево. К новому инструменту Лит успел приноровиться. Хорошая вещь — топорище ловко выгнуто, к любой работе сподручно. И сталь хороша. Еще бы выщерблины на лезвии окончательно зашлифовать. На коленке, камнем, не исправишь. В кузню идти нужно. А так топор хоть куда. Вот острая «шишка» на обухе в работе ни к чему. Но, опять же, время нынче не простое. Кто знает, в какую сторону топориком махать придется?

Подойдут или нет?

— Эй, парень!

Лит вздрогнул, обернулся и попятился. Очень натурально получилось.

— Прошу прощенья, милорд, — топор покрепче в руках сжать. Лес, дело известное.

Всадник тронул коня, выезжая на поляну. Глупый углежог не зря незнакомца титулом наградил, — явно из благородных гость. Дорогой плащ за спину откинут, бархатный дублет, под ним кольчуга тускло блестит. Круглая шапочка мехом оторочена. Лицо гладковыбритое, властное. Правда, одежда не новая, поношенная. Плащ прожжен. Лес, дело известное.

— Подойди сюда, лесоруб.

Лит тупо посмотрел на благородную руку в перчатке, — манит пальчиком, словно дурачка деревенского, — и попятился глубже в кусты:

— Ох, милорд, не извольте гневаться…

— Да не бойся, подойди сюда. Стой, говорю!

Второй всадник показался, — крепкий мужчина, смуглый. Поперек седла лук со стрелой на тетиве. Наконечник шевельнулся с намеком. Лит застыл, — была бы нужда, нырнул бы за ствол, — разбрасывайте потом свои стрелы сколько влезет. Но сейчас здесь лесоруб глуповатый, ему-то зачем по лесу бегать?

— Сюда подойди. Мы не разбойники, — устало сказал молодой лорд.

Лит бочком приблизился. С искренним уважением глянул на коня, — хоть и исхудал скакун, но даже поблагородней хозяина выглядит.

— Лес рубишь, парень?

— Точно, ваша милость. Ищу дуб на красивые подкладенцы. Заказ, значит, на них есть. С работой сейчас того, значит. Слабо с работой. Вот и приходится в чаще рыскать, значит. По «щитку» за подкладенец обещали, значит.

Милорд раздраженно дернул углом рта. До забот оборванцев благородному человеку дела нет. И это очень хорошо, потому что толком объяснить, за каким демоном одинокий человек в чащу залез и что за таинственные подкладенцы по «щитку» за штуку идут, будет трудновато.

— До Тинтаджа далеко, лесоруб?

— Ох, далеко, милорд. Месяц туда иду. Подрабатывать на харчи приходится. Но тракт тут рядышком.

— Это хорошо, — рассеянно сказал лорд. — А ты ведь малый здоровый. Заработать пару «корон» не откажешься? Мне знающий человек нужен.

* * *

Полумордый говорил — «держи себя в руках, и все получится». Ох, верная мысль. Хвалить себя Лит не стал даже мысленно. Шагал рядом с конем и рассказывал про дорогу на столицу. Врал ровно половину, о дороге кое-что знал от Ёхи и опытного Буха.

Обоз стоял, ждали предводителя. Усталые люди сидели под деревьями и прямо у колес. Двое возчиков осматривали копыто мерина. Все настороженно уставились на ободранного лесоруба. Лит неловко поклонился сразу всем. От смущения загорелись уши, — среди путешественников были и женщины. Кажется, молодые.

— Вперед шагай, парень, — сказал лорд. — Повозкам путь поможешь расчищать.

Лит закивал, пошел к переднему фургону. Благородный лорд послал коня ко второму фургону, осторожно постучал в борт. Лит не выдержал, обернулся и обомлел: из фургона выглянула юная прекрасная королева.


Лит шагал рядом с пожилым мужчиной, по очереди работая топорами, расчищая путь. Особо не напрягались, головные всадники вели отряд толково, выбирая путь поудобнее. Слева тянулась пустошь, спускающаяся к реке. Там, у низкого берега, заросли выглядели совсем уж непролазными. Напарника звали Олав. Топором он работал умело, разговорчивостью не отличался, но кое-что из его коротких фраз Лит понял. Олава с его упряжкой наняли в Ивовой долине, — забытое богами местечко на самой границе королевства Ворона. Туда Олав возил припасы на королевскую заставу, а обратно еще подработать взялся, — как раз остатки неудачливого каравана с гор спустились. Растрепали караван случайные разбойники, и большей части лошадей лишили, и почти всего груза. Отчего пострадавшим людям не помочь? Тем более, что заплатить обещали неплохо.

Большего за полдня Лит так и не узнал. Собственно, и не спрашивал. Отчего новый хозяин решил не дорогой идти, а глухолесьем пробиваться, отчего столько женщин в караване — не наше дело. На обед останавливались, — накормили нового работника просто дивно. Каша хоть и холодная, утренняя, но сладкая, и с маслом. В каше попадались кусочки сушеных фруктов, а в придачу дали половину большой, пусть и сухой лепешки. Это вам не грибы. Ныне устроился углежог недурно.

После краткого отдыха тронулись дальше. Видимо, были причины торопиться. В пару Литу встал молодой длиннорукий парень, который с утра первым фургоном правил. Пыхтел парнишка, топором махал чрезмерно, оттого и на каждый ствол, что с пути убрать требовалось, уходило втрое больше сил, чем нужно. Болтать у парня не было ни сил, ни желания. Оно и к лучшему, Литу требовалось подумать. Работа топором думать не мешала, с болтовней было бы хуже.

Случилось с углежогом то, что истинным приключением называется. Вон он, второй фургон за спиной поскрипывает, везет тайну прекрасную.

Не думал Лит, что наяву столь красивую особу доведется увидеть. В грезах, оно само собой. Мимолетен был тот взгляд, а описать теперь красавицу Лит в мельчайших подробностях взялся бы. Капюшон, светло-коричневым мехом опушенный, под капюшоном еще что-то, — легкое, в складках невесомых, шафрановых и бирюзовых. И в этой нежности разноцветной лицо прелестное светится. Губки сочно-розовые, носик тонкий, глаза… Нет, подобные глаза Литу и в грезах не являлись. Большие, чистые, лучистые, лучащиеся, лучезарные, лучеподобные…. У, словами не скажешь. Словно в небо заглянул, что на грани зимы и весны бывает. Безоблачное, с первым намеком на солнце. Вот-вот расцветет, ослепит, и глаза зажмуришь от красоты да чистоты беспредельной.

Как всё это успел рассмотреть за миг кротчайший, Лит объяснить не мог. Собственно, и не пытался. Королева юная. Откуда возникла уверенность в титуле, понять было трудно. Но королева, иначе и быть не может. Изгнанница, наверное. В Тинтадже убежище ищет. Или Король-Ворон решил заново жениться? Может, колдуны что-то такое наколдовали…

Думать и гадать, что теперь дальше делать, вовсе не хотелось. Лит поднатужился и заставил себя признать, что ошеломлен. Кто бы поверил, что углежог-вонючка так на женскую красоту падок? Зачаровала, что ли? Ведь взглянула всего разок, да и то бегло.

Держи себя в руках. Ух, как прав Полумордый. Нужно изо всех сил держать. Обеими руками.

* * *

На ночлег остановились с первыми сумерками. Усталые люди разбивали небольшой шатер и две палатки. Литу возиться с выцветшей тканью не доверили, приказали дровами заняться. Парень рубил сушняк, таскал охапками в лагерь. Потом ходил к ручью за водой. Воды требовалось много, и для лошадей, и для ужина, и для иных, недоступных глупому углежогу, надобностей. Когда Лит, отдуваясь, присел у костра, лагерь уже приобрел обжитой вид. Стояли на поляне палатки и шатер, висели над кострами котлы, — пахло аппетитно. Повозки сдвинули вплотную, рядом стоял часовой с копьем, второй страж брел между опушкой и лошадьми, привязанными под старой березой. Охранные костры разложили треугольником, в отряде старинные традиции соблюдали.

В сторону господской повозки Лит старательно не смотрел. Изволит выйти королева или с дороги предпочтет отдыхать — не дело лесовика интересоваться. Командира, его лордом Остедом подчиненные величали, тоже не было видно. Поднимался из трубы над добротной крышей фургона дымок — видимо, господа в уюте и благородной компании ужина дожидались.

— Эй, лесовик, отчего ведра пустые?

Лит бодро поднялся. И вправду, заняться нечем раз думать взялся?

Принес воды, подрубил еще дров. От костра окликнул Олав:

— Иди, поешь, лесоруб.

Миску дали не то чтобы очень большую, но наполненную доверху. К каше полагался солидный ломоть солонины и хлеб. Не жадничают — уже хорошо.

— Что, и ложки нет? — проворчал Олав.

— Я так привык, — Лит загребал кашу коркой хлеба.

— Одичал совсем.

— Есть немного. Переправлялся через реку, часть вещей потопил.

Олав кивнул, показывая, что расспрашивать не будет. Тоже хорошо, — возчик из местных, начнет разговор, — мигом собьешься и запутаешься.

— Тебе велено у костра ложиться, — буркнул Олав. — В палатках места нет.

— Хорошо. Я привычный. Не замерзну.

— Ха, какой жаркий. Оттого и плащ не носишь? — у костра стояла пухлая женщина.

— Утопил добро, — смущенно признался Лит.

— Вот, пользуйся, — женщина небрежно кинула углежогу свернутый плащ.

— Леди очень добра.

— А ты думал. Мы, благородные дамы, всегда к благодеяниям склонны, — женщина присела у огня, налила в кружку травяного чая. — Меня, кстати, Фредке кличут. А ты, дикарь, кем будешь?

— Что ты, баба, к человеку пристала? — пробурчал Олав. — Парень весь день топором махал.

— Ничего, он молодой, отдохнуть успеет. А ты, старый пень, не завидуй.


Олав уже ушел спать. Лагерь быстро затихал. Еще переговаривались в палатке, там раскачивался, подсвечивая парусину, фонарь. Дремали под попонами уставшие лошади. Раскачивалось на ветру тряпье, которое успели выстирать и развесить у фургона. Ночь пришла холодная, звездная.

Лит сидел плечом к плечу с Фредке. Под двумя плащами было тепло, да и бок пухлой молодой женщины грел лучше костра. Лит старался не коситься на её курносый профиль. Держал себя в руках изо всех сил, даже заставлял язык слова правильные выговаривать. Впрочем, Фредке выспрашивала мало, разве что интересовалась, далеко ли до Тинтаджа осталось? Сама рассказывала про долгую страшную дорогу через дикие горы, потом через леса безлюдные. Лит слушал с интересом, даже дыхание от близости живой женщины перестало спирать.

Вдруг Фредке подняла голову:

— Доброй ночи, моя леди.

Лит вздрогнул, — у костра стояла благородная красавица. Теплый капюшон плаща откинут, лишь легкая блестящая ткань накрывала белокурые волосы. Огромные глаза пристально изучали лицо углежога.

Лит попытался вскочить, — ноги корнями трухлявого ствола в землю вросли. Королева вскользь улыбнулась, качнула узкой ладонью в перчатке, — сиди, человечек. Лит замер, а красавица вдруг протянула яблоко.

Лит, не веря, осторожно взял яблоко с кожаной ладони. Язык к гортани прилип, — поблагодарить мог только кивком. Королева тоже кивнула, — дивно ласково, и неспешно пошла к фургону, где ждал молчаливый лорд Остед. Благородный господин помог фее подняться по складным ступенькам. Качнулись тени от фонаря.

Лит оторопело сжимал яблоко. Фредке вздохнула:

— Как же она вас околдовывает. И никакой магии не нужно.

Углежог судорожно сглотнул. Ерунду Фредке болтает. В том взгляде серых, даже ночью прозрачных глаз, магии таилось столько, что хоть всю жизнь по колдунам ходи, и десятой части не наберешь. Только об этом молчать лучше. В руках себя держи, лесовик.

— Нож у тебя есть? Поделюсь яблочком, — голос углежога хоть и хрипел, но звучал спокойно. Впору очередным подвигом гордиться.

— Нет уж. Сам слопаешь. Или сгноишь на память? — в голосе Фредке мелькнула вялая злость. — Ну, что, спать будешь, дикарь?

— Так посидим еще, если не торопишься, — пробормотал Лит и взболтнул котелок с мутной бурдой. — Вот, чай еще остался.

— Ладно, если не брезгуешь, — Фредке смотрела в костер. — Давай-ка я тебя кое-чем лучшим угощу, чем настой прогорклый. Только смотри, чтобы те не заметили…

Лит, отвернувшись от часовых, машинально глотнул из глиняной баклажки. Уфф, — рот наполнился можжевеловой горечью, клубок крутого кипятка прокатился по горлу, скользнул в живот. Лит замер, ожидая, когда огонь проест брюхо изнутри и вытечет под рубаху.

— Крепкий, а? — довольно прошептала Фредке, прикладываясь к глиняному горлышку. — Ох, как проняло. Еще в Ивовой долине пойло купили. Господа брезгуют, а я ничего, пробую потихоньку.

— Ловко, — пробормотал Лит, обращаясь больше не к молодой женщине, а к собственному брюху. Огненный клубок там никуда не делся, но вел себя довольно мирно, лишь кишки ощутимо прогревал.

— Да, с джином веселей, — согласилась Фредке. — Хорошо, меня пока хоть в фургон пускают. Снисходят к бездельнице. Я ж теперь груз бесполезный, только место занимаю.

— В раньше что делала?

— Кормила. Пока было чем, — неохотно сказала Фредке. — Еще глотнешь?

— Нет. Развезет еще.

— Давно не пил? — догадалась женщина. — Ну, с отвычки мигом обмякнешь. Ты молоденький, тебе отрава не в прок. Девчонка у тебя есть?

Лит отрицательно помотал головой. Изнутри пригревал джин, но что-то всего углежога в жар бросило. Похоже, Фредке никуда не торопится. Совсем никуда. Здесь, у костра и останется. А спать под разными плащами глупо.

Ой, только в руках себя держи.

Нужно было срочно подумать, посоветоваться с собой.

— Ты чего? Надоела, что ли? — прошептала Фредке.

— Нет. Пройтись мне нужно, — пробормотал Лит.

Женщина понимающе кивнула.


Лит прошел мимо часового, спустился к ручью. Вода тихо звенела, скользили искры-отражения, светила сверху Луна, насмешливо выглядывала из-за ее желтого плеча Темная Сестра.

— Она хочет с тобой спать.

— Здесь?! Под плащами?

— А ты думал в господский фургон пригласит? Или в палатку на тюфяки? Или влюбится, и в твою несчастную промерзлую хижину следом потащится? Она ведь очень даже ничего.

— Симпатичная. Мягкая. Только как же так вдруг?

— А ты как хотел? Пользуйся случаем. Такого везения больше не будет.

— Ой, помоги тебе боги!


Жарко стало, хоть рубаху выжимай. Лит скинул одежду, ломая прибрежный ледок, вошел по колено в воду. Умылся торопливо. Неужели она и вправду ждет?

Поднимался из пологой ложбины ручья, как впереди возникли две фигуры.

— Куда ходил? — негромко поинтересовался смуглый боец, держа руку на рукояти меча.

— Так… известное дело, — Лит покосился на часового с копьем наперевес. — Прошу прощения, милорд. Каша жирная была.

— У огня сиди. И до утра терпи. А то, не ровен час, спутаем с кем, — процедил мечник. — Иди с бабой грейся, раз подпустила.

Лит поспешно пошел к огню.

— Эй, еще вздумаешь у воды гадить — зубы пересчитаю, — сказал в спину смуглый. — Понял, сопляк лесной?

Лит кивнул, не оборачиваясь. Ясное дело, раз меч на боку — так и милорд величайший. Только лесной сопляк сам топор у пояса имеет. Хватит, натерпелся. Так что зубы считать или плетью охаживать будете, когда всмерть зарубите. Если получится. Хотя честно сказать, поперся углежог к ручью опрометчиво. Человек в обозе новый, как бы за шпиона не приняли. А то еще и дарком каким-нибудь вообразят.

— Чего они пристали? — озабоченно спросила Фредке.

— Приказали от костра не отходить.

— И то правда. У нас третьего дня вот так часового утащили. Всего пару шагов от костра и сделал. Только вскрикнуть успел. Даже с факелами ни следов, ни его самого не нашли.

— Меня с факелами искать не нужно, — пробормотал Лит. — Я местный. Свободный. Сам кого угодно найду.

— Ишь, храбрец, — тихо засмеялась молодая женщина, накрывая плечи парня плащом. — Ты на них не злись. У Абеля под командой дюжина охранников была. Сейчас четверо осталось. Злятся они, конечно.

— Чего им злиться?

— Да не на тебя, глупый. У нас тут один повод для расстройства — леди Мариэлла. Если взглядом забыла одарить, слово доброго не сказала — темный день. Без нее жизнь — тоска сплошная.

— Чары какие, что ли? — неуверенно прошептал Лит.

— Вот, скажешь тоже! Она когда к тебе подошла, колдовала разве? А ты теперь ей служить будешь с радостью. Светлый человек наша леди. Любят ее все. Со страстью искренней. Она ведь меня с собою в Новом Конгере забрала. А кое-кто за ней еще из-за моря пошел. С самого-то края мира.

— Надо же.

— Да не понял ты еще! Любят ее, правда. Она, хоть и человек, но с дарковой кровью. Мать у нее из паирик. Слышал про таких? Они только на юге жили, да все вымерли. Леди Мариэлла одна такая осталась. Потому одни служат ей преданно, а другие со свету сжить хотят. Много злодеев. Они и сейчас за нами идут. Оттого и тайно к королю пробираемся.

— Ты мне лишнее не болтай, — слабо воспротивился Лит.

Фредке держала за руку, шептала в самое ухо. Теплая, мягкая.

— Я тебе лишнего и не говорю, — пробормотала женщина, касаясь губами отросших волос парня. — Ты теперь наш. Разве я не видела, как ты на нее смотрел? Надейся. Ты молоденький, тебе повезет. Я же понимаю. Теперь никуда от нашей леди не денешься. Без всякого колдовства попался. Только не торопись. Пусть и мне малость перепадет. Не пожалеешь…

Лит уже лежал. Спереди пригревали угли костра, сзади обнимала Фредке. Под плащами было диво как тепло. Фредке украдкой ласкала замершего углежога. Все шептала, неразборчиво и вкрадчиво. Лит только рот безмолвно открывал, — приятно было так, что криком на весь лес кричи. Молчал из последних сил, лишь задом плотнее к женщине прижимался. Потом она заставила повернуться…


Опомнился Лит, когда собственный придушенный хрип еще в ушах звучал. Закусил складку плаща, — сердце барабаном колотилось.

— Да не бойся, — шептала Фредке. — Спят все. А не спят, так какое им дело? Ни от кого не убудет.

Лит попытался на ощупь завязать штаны.

— Не спеши, — Фредке гладила по щеке вздрагивающей рукой. — Поспишь, может, под утро еще обо мне вспомнишь.

— Слушай, у меня в первый раз, — ляпнул углежог.

— Я поняла. Ты славный парень. Сильный, горячий. Вон как меня помял.

— Извини.

— Вот глупый. Сладко ведь. Ты верно госпоже понравишься.

— Да ты что такое говоришь?!

— Я же не осуждаю. Наоборот. Ты ведь про неё думал. Это хорошо, что ты неопытный. Сразу правильному научишься.


Она шептала, трогала так умело, что Лит снова онемел. Не слушал, — волны, что от бедер блаженство гнали, из головы все до одной мысли вымыли. Снова край плаща закусил, — издыхал парень, но жаловаться и не думал. Потом Фредке чуть подвинулась, не то, предлагая, не то, заставляя нежданного ученика работой заняться. Грязная та работа была, влажная, и до того жгуче-приятная, что нестерпимо умереть хотелось.

* * *

Проснулся Лит от холода. Жаркой Фредке рядом не было. Мир едва начал светлеть. Женщины уже встали, начали возиться у костров. Над людьми кружились белые мухи. У, вот и первый снег. Лит плотнее закутался в плащ.

— Эй, кобель! За водой вали, да поживее.

Лит вздохнул и сел. Работа есть работа, кончилась жизнь, в которой сам себе хозяин.


К ручью Лит сходил раз десять. Лагерь ожил. От котлов над кострами несло чем-то сладким и вкусным. Лошадей уже запрягали. Из господского фургона на промерзшую землю спрыгнул лорд Остед, поправил пояс, перетягивающий расшитый нарядный дублет:

— Ешьте поживее. Выступаем сразу. Эй, лесовик, воды в рукомойник принеси.

Лит в очередной раз рысцой отправился к ручью. Этак до дна вычерпаешь. Ручей и так мелкий, а теперь еще и ледок пробивать приходится.

Черпал потихоньку, стараясь листвы и прочего мусора не начерпать. Для господского мытья вода. Раскричатся, если что не так. Вот оно как обернулось — прислуживаешь бегом, весь при деле. И днем, и ночью. Даже поразмыслить некогда. Странно. Нет, Фредке — женщина добрая и приятная, как ни посмотри. Но в голове у нее, как в гнезде разоренном — не поймешь, где правда, а что ветром случайно нанесло. То, что про леди Мариэллу рассказывает — сказки несусветные. Хотя фургоны, вот они, за взгорком стоят. Очень хочется на благородную леди еще раз взглянуть. Если Фредке хоть десятую часть правды сказала, то… Нет, благородная леди потому и благородная, что двусмысленностей не допускает. А тут не двусмысленности, а трехсмысленности и даже четырехсмысленности, вразуми нас боги…

Лит подхватил ведра, полез наверх. Тропинка стала скользкой, сапоги разъезжались…

Наверху закричали, тут же раздался устрашающий рев десяток глоток. Из-за склона Лит ничего не видел. Поскользнулся, с трудом удержался на ногах. Поставив ведра и, уцепившись за траву, вылез.


В лагере во всю резались. Десятка два чужих схватились с охраной и возчиками, от опушки на помощь нападавшим бежали еще фигуры. Свистели стрелы, мелькали копья и тесаки, визжали женщины. Лорд Остед, видимо раненый в первое же мгновение, успел обломить древко стрелы, засевшей в плече, и командовал, взмахивая длинным мечом. Сунувшийся с разбегу разбойник, свалился с рассеченным лицом. Ловко, — вот оно, благородное уменье.

Лит отпустил траву и благополучно съехал к ручью. Они ловкие, а мы еще ловчее. Только мы не благородные, посему под копья соваться, ни за пару «корон», ни даже за десяток, желания не имеем.

Лит перемахнул через ручей. Порядком замочил левую ногу, но сейчас было не до мелочей. Поработал, как говорится. Сумку жалко, орехи в ней остались и книга колдовская. Нет, деру давать нужно. Пусть орехи победители грызут. Разбойники — народ мерзкий, да и странные путники по трезвому размышлению не слишком-то Литу понравились.

Углежог мигом достиг деревьев. За взгорком орали от боли и ярости. Истошно завизжала, потом зашлась криком женщина. Лит чуть с размаху в ствол сосны не врезался. А Фредке? Она же нормальная, добрая. Пусть чуть сумасшедшая. Бросать нехорошо. Мало ли как разбойники с ней сгоряча обойдутся?

Лит завертелся на месте, держась за топор на поясе. Ох, демоны их возьми! Ну не лезть же в битву?! Углежогу надлежит своим делом заниматься. Небось, не воин и не охранник. За свою жизнь постоять — это одно, благородные деяния изображать — роскошь не по чину. Ничего разбойнички Фредке не сделают. Она там не одна симпатичная. Переживут, небось, не девицы.

Обратно за ручей Лит перескочил еще быстрее. Ох, и глупость делал. Но Герой в Книге еще в детские годы сражения за честь прекрасных дам изображал. Значит и углежогу-вонючке позволительно бескорыстно башку под меч сунуть.

Шум в лагере вроде бы потише стал. Отбились? Или наоборот? Лит выполз ближе к терновым кустам. Благородная глупость — это само собой, а держать себя в руках нужно. Полумордый никогда бы сгоряча на копья не бросился.

Битва в лагере действительно близилась к концу. Разбойники брали верх. Только до грабежа и пленных дело еще не дошло.

Лит машинально сунул в рот пару ягод терна (синий, морщинистый, — уже сладкий). Жевал и пытался сообразить, что там произошло. Дрались у самых фургонов, — шестеро разбойников окружили двоих из обоза, тыкали короткими копьями. Уцелевший охранник ловко отмахивался тесаком. Его товарищ отбивался охотничьим копьем. Больше, собственно в лагере никого не было. Только тела.

Они, что, побили всех? Смысл-то бить какой?

Лит, не веря, смотрел на валяющиеся у костров фигуры. Котел опрокинулся, почти залил огонь, — сильно воняло подгоревшим. Еще мясом жаренным пахло, — кто-то лежал ногами в костре, дымились штаны и меховая безрукавка.

Порезали всех. Может, это не разбойники, а дарки?

Лит сунул за щеку еще ягоду, вынул из петли топор и поднялся. Обогнул кусты, шагая быстро, но без спешки. Уже на ходу разглядел еще двоих бандитов. Один возился возле верховых лошадей, другой хромал у крайнего костра, злобно колол копьем в спину пытающегося отползти к лесу человека.

Ну, начнем, с помощью богов.

Разбойник обернулся к целеустремленно шагающему парню:

— Вот упырь — кишки уж растерял, а меня ножом изловчился…

Лит, глядя в давно небритую рожу бандита, кивнул:

— Ты бы ногу замотал. Истечешь.

Копейщик машинально глянул на свою ногу, на серой штанине расплывалось пятно крови, потом изумился:

— Эй, а ты кто?

Отвечать Лит не стал, — еще один длинный шаг, одновременно взлетел топор. Острие копья лишь успело начать движение в сторону парня, — и копейщик повалился. От щетинистой морды осталось чуть больше половины.

Лит осуждающе качнул головой, — убить медленно соображающего человека куда проще, чем дерево свалить.

За спиной заорали. Кто-то из сражающихся у фургонов заметил смерть товарища. Лит не оборачиваясь, подобрал копье и неловко затрусил к лесу. Притворяться не умел — глупо припадал то на одну, то на другую ногу. Хромая утка всегда заманчивее.

Снова заорали, витиевато ругаясь, — кто-то бежал вслед. Лит вроде как прибавил ходу, захромал нагляднее. Тут у бедра что-то свистнуло — стрела с пестрым оперением, оказалась торчащей в бурой траве шагах в четырех по ходу. Лучник, демон его задери! Проглядел, глупый углежог.

Лит сиганул под защиту деревьев, вокруг стояли березы вперемешку с худосочными сосенками. С треском и хрустом, как заблудившаяся перепуганная корова, побежал напролом дальше от лагеря. За спиной тоже хрустели и ругались. Значит, двое. Лит предпочел бы одного. Но двое, опять же, не трое. Управимся как-нибудь.

Изображать дурного зверя Лит прекратил шагов через сто. Скользнул в сторону, прижался к толстому стволу.

— Где он? Смотри, потеряем.

— Куда ему от нас слюздить? У него ластвы траченные.

— Смотри, сам не напорись.

За сосенками мелькнули две фигуры — одна здоровенная, в мешающем бегу плаще, другая попронырливей, в добротном жилете и хорошей, явно чужой шапке. Лит глянул на них вскользь, — добычу вспугнуть пристальным взглядом дело нехитрое. Когда проскочили мимо, двинулся следом. Деревья прикрывали, позволили догнать в несколько шагов. Хрипели разбойнички громко, видимо, порядком умаялись, лагерь вырезая.

— Да где он, ноги ему скоге загни?

— Послушать нужно… — здоровяк все-таки учуял Лита за спиной, начал оборачиваться…

Лит ударил копьем, — не слишком удачно, — зацепил лишь руку. И кто эти палки-копья только придумал?

Здоровяк ахнул, отшатнулся, толкнув товарища.

— Ах, ты…

Лит кинул в мелкого копье, — тот вертко отскочил, взмахнул короткой глефой, которую так любят охотники и проводники.

— Оскоплю, лещок сопливый!

Лит в разговоры вступать не думал — от копья отделался, пора и делом заняться. Прыгнул прямо к врагам, почти напарываясь на тесак здоровяка, но концом топорища лезвие пониже отклонил. Коротко ткнул-ударил вверх, боевая «шишка» обуха топора смяла врагу кадык. Детина мигом тесак выронил, глаза расширились, руки к горлу потянулись. Сотоварищ его не понял, взвизгнул:

— Дай я полосну!

Здоровяк продолжал торчать столбом, колени только дрогнули.

— Да отойди! — взвыл мелкий, не понимая медлительности товарища. Здоровяк начал садиться…

Литу показалось, что он прыгает прямо на острие. В последний момент успел зацепить длинное лезвие глефы «бородой» топора. Лязгнул металл. Разбойник, взвизгнув, отскочил. Наткнулся спиной на сосну, будто и не помнил, что дерево здесь растет. Острие глефы задралось…

Лит рубанул вмах, во всю силу. Удар, второй, третий… Разбойник отлетел в сторону, от разрубленной головы разлетелись кроваво-серые комья. Рухнул, широко раскинув руки…

Лит остановился. Хватит с него. Покойник. А второй что?

Здоровяк безмолвно корчился на хвое. Двумя руками сжимал смятое горло, точно сам от обиды удушиться хотел. Лит коротко тюкнул его в затылок.

Пока топор о ствол испуганной сосны вытирал, да потом хвоей обтирал, руки дрожали. Нет, углежогам иная работа богами назначена. Чистая да приятная.

Мертвяки лежали как положено — тихонечко. Мелкий, оставшийся без башки, и на человека-то походил лишь отдаленно.

— Что-то звереешь ты, углежог, словно душегуб последний.

— С испугу. Привычки нет.

— Мог бы в мокроту его и не плющить. Вон — шапку испортил.

— Да пусть подавится он своей шапкой! Чуть под ребра не поддел, попрыгун тощий. Что дальше-то делать?

— Взялся, так доделывай. Там дружки этих толкутся, твоего топора ждут.

— Неужели всех путников в лагере порезали? Как думаешь?

— Хочешь, не хочешь, а придется посмотреть.


Лит сделал крюк и вышел к лагерной поляне поближе к фургонам. Здесь изменений было мало. Раздавались голоса, — трое склонились у самых колес, возились, то ли раздевая, то ли обирая тело. На них поглядывал лучник с оббитой парусиной крыши господского фургона. Еще двое стояли у костра, — невысокий разбойник в огромной меховой шапке суетливо заматывал тряпкой плечо коренастому мужчине. Тот от боли или нетерпения яростно пинал труп, лежащий под ногами. Трупов на поляне имелось предостаточно. Лит, выглядывая из-под прикрытия еловых лап, начал было считать, да в ужасе сбился. Может, хоть кого-то в плен взяли? Знакомый плащ Фредке пока рассмотреть не удавалось.

— Убей их всех!

— Это ты правильно придумал. Только они тоже стоять не будут.

— Боишься?! Тут мертвецов хватает. И ты ляжешь, жалеть-то тебя всё равно некому.

— Держи себя в руках. Лечь каждый может. Чего торопиться?

Взмокшая спина медленно остывала, сквозь прорехи рубахи поглаживал ледяной ветер. Но Лит не мерз. В голове, как всегда после разговора с самим собой, прояснилось. Лит перекатывая за щекой косточку терна, напряженно думал. Как к ним подобраться? Лучник проклятый следит, да и вообще их многовато. Не дубы же они ждать, когда поочередно положат? Нахрапом тут не кинешься. Пойти следом и поочередно подстеречь? Они лошадей заберут, уже выпрягли из фургонов. Добычей навьючат, зашагают. Небось, на хуторе каком-нибудь заброшенном логово имеется. Большая шайка.

Коренастый мужчина отпихнул незадачливого лекаря. С трудом натянул на замотанное плечо куртку, пошел к фургону:

— Ну, живой?!

— Нет, ваша милость, кровцой изошел, — сказал один из склонившихся над телом.

— Будь проклят тот день, когда я вас нанял! Я же велел одного из троих живым оставить. Одного! Трудно было запомнить?

— Вас, ваша милость, не поймешь, — нагло заметил разбойник в рваном алом дублете. — То режь всех подряд, то вам живые понадобились. Мы же даже ни единой бабы для согреву не оставили. Все как вы велели.

— В бабах зараза, я же объяснял! — рявкнул коренастый. — А для вопросов эти трое были нужны.

— Мы люди темные, — скорбно сказал Алый. — Вы, если кто для вопросов нужен, забирайте. У вас на юге очень даже просто с мертвяками разговаривают. Сплошь некроманты заумные.

— Ты мне языком поболтай, — зловеще посулил коренастый, кладя руку на рукоять меча.

— А что будет? — угрюмо поинтересовался Алый. — Я здесь две трети людей положил. Мы так не договаривались. Вы-то про баб да серебро болтали.

— Последний раз говорю — пасть заткни. Серебра и тряпья здесь столько, что не увезете. А вот свидетеля вы мне не оставили.

— Так резались они до последнего. Ваша милость сами видели, — пробормотал Алый, и неожиданно покаянно добавил: — Вы уж извините, что пленного взять не словчились. Виноваты.

Коренастый презрительно сплюнул:

— Фургон мой. Остальное барахло забирайте и проваливайте. Мне делом заниматься нужно.

— Будет сделано, ваша милость.

Коренастый внимания на главаря шайки больше не обращал. Поднял голову, — на поляну опускались редкие пушистые снежинки.

— Эй, плащ мой кто-нибудь принесите, — властно приказал коренастый.

— Ну-ка, за плащом его милости сбегайте, — подхватил Алый, и украдкой кивнул лучнику на крыше фургона.

Лит, затаив дыхание, следил. Кто-то из бандитов рысцой отправился куда-то в кусты, остальные, тихо переговариваясь, разбрелись. Один нагнулся, принялся стаскивать с трупа сапоги. Остальные разглядывали тела на поляне, словно не решаясь начать грабеж. Показался разбойник, несущий сумку и скатанный плащ.

— Сейчас, ваша милость, согреетесь, — пробормотал Алый. — У нас не юг, у нас погоды не те.

Коренастый южанин бросил на него короткий взгляд, протянул руку за плащом. В этот миг лучник в него выстрелил.

Каким чудом стрела, выпущенная с десяти шагов, не свалила странного южанина, Лит так и не понял. Взмахнул полураскрытым крылом плащ, — южанин рявкнул от боли, — пробившая плотную ткань стрела засела в левой руке. В следующее мгновение, южанин резко взмахнул здоровой рукой. Коротко свистнуло, — лучник схватился за лицо, сел на крышу фургона.

— Режь! — в ярости взревел Алый.

Звякнула сталь, тут же кто-то завопил от боли. Разбойники били копьями и топорами, дважды раненый южанин вертелся среди них. Его странный, слегка изогнутый меч, не подпускал противников, обрубая наконечники копий и отводя удары легких топоров. Разбойники лезли отчаянно, но один из них уже лежал на траве, второй, раненый в бок, побрел к фургону…

Этого Лит уже не видел, — он сам бежал к фургону. Неслышно вспрыгнул на колесо, подтянулся, — крыша у фургона оказалась добротной, под тканью прощупывались плотно сбитые доски. Лучник лежал, подогнув ноги. На искаженное лицо опускались медлительные снежинки, в левом глазе покойника торчала красивая звездочка из полированной стали. Разглядеть чудную штуку Лит не успел, — ухватил лук, потянул из колчана, придавленного мертвецом, стрелу…

Четверо против одного. Лит глазам своим не поверил, — за какие-то мгновения южанин успел свалить еще троих. Правда и самого зацепили, — с трудом ступал на левую ногу. Но почти все удары разбойников приходились в обмотанную плащом руку. Лит сроду не думал, что от плаща в бою бывает хоть какая польза. Южанин коротко рычал, отбивал удары, умело отступал, бил сам. И главное, не слабел…

«Колдун!» — понял Лит, накладывая стрелу на тетиву. Лук был добротный, но самый обычный, охотничий. Лит несколько раз из похожего стрелял, все мечтал денег подкопить да себе купить. Только вот руки как-то вмиг стали чужими. Не взять ведь колдуна простым железом.

Видимо, разбойники тоже так решили.

— Бежим! — завопил Алый, смахивая со лба кровь.

Четверо оставшихся на ногах кинулись к лесу. Колдун-южанин опустил меч, провел рукой у пояса. Короткий взмах, — разглядеть, что полетело вслед разбойникам, Лит не смог, но бегущий Алый вдруг пошатнулся, замедлил шаг. Колени его подогнулись, и разбойник, так и не издав ни звука, ткнулся лицом в траву.

Если Лит и не скулил от страха, то исключительно потому что горло перехватило. Лук уже был натянут, — колдун начал поворачиваться к фургону, — Лит, сам не веря, что решается стрелять в колдуна, пустил стрелу…

Был колдуном южанин или не был, стрелы останавливать он не умел. Широкий охотничий наконечник пронзив шею, вышел сквозь воротник куртки. Человек запрокинулся, сел на труп, лежащий лицом вниз.

Обрадоваться Лит не успел. Проклятый южанин умирать явно не собирался. Оперся мечом, с трудом, но встал. Взгляд его уже нашел человека на крыше фургона. Колдун медленно двинулся вперед, на ходу обломил древко стрелы. Лит, дурея от страха, тщился вытянуть из колчана следующую стрелу. Наконец она легла на тетиву, Лит спешно прицелился.

Поляна с мертвыми телами. Серый лес. Снежинки, кружащиеся и тающие в дыму угасающих костров. Темная фигура, неотвратимо ковыляющая к фургону.

Лит выстрелил навскидку. С такого расстояния и ребенок не промахнется.

Не промахнулся. Только колдун, словно знал, махнул комом плаща, стрела увязла в складках. Может и зацепила, только колдун даже не поморщился. Его темные волосы прилипли к запавшим щекам, взгляд намертво вцепился в парня на фургоне.

Намертво. Именно что намертво. «Мертвяк», — осенило Лита. «Конец. Теперь не отцепится».

Ладно. Углежоги, как известно, вечно не живут. Пришло твое время, Дикий Вонючка.

Лит выпрямился, не торопясь потянул из петли топор. Южанин улыбнулся, показав месиво крови и осколков зубов, и, приглашая, махнул плащом.

— Нет уж, тебе надо, ты и лезь, — сказал Лит.

Слова повисли в неспешном кружении снега. Молчал лес, молчала мертвая поляна, даже лошади, привязанные под низкорослым кленом, замерли неподвижно.

Колдунский мертвяк глянул с ненавистью. Лезть на высокий фургон ему было трудно. Вблизи стало заметно, что он и дышит с трудом. Хотя зачем мертвецу вообще дышать?

— Не тяни, — пробормотал Лит. — Срублю тебе башку, да и дело с концом.

Южанин хотел что-то ответить, не смог, — на сизый подбородок сползал густой комок слюны и крови. Обломок стрелы, пробившей горло и ключицу, вздрагивал от судорожного дыхания. Наконец, мертвяк коротко двинул мечом, показывая, как вспорет брюхо парню.

— Да пошел ты, дохляк несчастный. Хуже меня воняешь, — буркнул Лит и сплюнул надоевшую терновую косточку на голову колдуну.

Вот теперь во взгляде южанина мелькнуло бешенство и изумление.

— Точно, заплюю тебя! — грубо захохотал Лит и нагнулся, с всхлипом собирая слюну. Одновременно подцепил за пояс мертвого лучника.

Швырнули одновременно, — колдун миниатюрную, драгоценно сияющую штучку, а Лит свалил на противника тело оказавшегося непомерно тяжелым лучника. Щеку углежогу ожгло болью, он пошатнулся, теряя равновесие. Внизу тоже малость пострадали: упавшее тело лучника сбило неустойчивого колдуна, — теперь сидел черной вороной, спихивал с себя мертвеца. Лит изловчился не упасть, а прыгнуть. Метил прямо на южанина, да тот хоть и был придавлен, умудрился увернуться. Лит все-таки задел врага каблуком в правое плечо. Сам на ногах не удержался, — окровавленная рука колдуна мигом ухватила за сапог, свалила. Колдун поволок к себе, в его левой руке, обмотанной плащом, возник узкий клинок. Лит, взвизгнув, лягнулся-отпихнулся обеими ногами. Узкий клинок как тряпку пронзил истертое голенище, кольнул в икру, но углежог уже вырвался. Откатился, вскакивая на колени…

Топор — вещь изначальная. Тесать, ровнять, плахи и лучину колоть. Ну и рубить, понятное дело.

Рубил Лит, рыча барочные ругательства. Раз — рука вражеская, что к топору тянулась, — напрочь. Два — лоб раскололся прямо промеж страшных глаз. Три — башка в траву слетела.

Лег безголовый мертвяк, успокоился. Лит еще прошелся, покружился, сжимая топорище двумя руками. Очень хотелось еще разок рубануть. Только это уже лишнее. Если и трехчастевый колдун начнет шевелиться, тогда остается только бежать без оглядки. Может, без башки не найдет в лесу.


Колдун лежал мирно. Лит, отдуваясь, посмотрел на отсеченную голову. Это уже и головой не назовешь. Много ли костяной коробке нужно? Небось, не дубовая.

— Брат, помоги…

Лит вздрогнул. Стон раздался от второго фургона. Лит вытер топор о траву, уже припорошенную снегом и, взяв оружие наизготовку, пошел на живой голос.

Разбойник лежал, двумя руками стягивая полы овчинной куртки на животе. На штанах и под задницей чернела лужа.

— Брат, лихо ты его, — простонал разбойник. — Храбрец редкостный. Помоги мне, а? Тряпье бы, замотаться. Брюхо он мне пропорол, и хребет попортил. Кишки наружу лезут.

— Сам заматывайся. Я не лекарь.

— Так подай тряпку брат, а?! Богами молю, спаси. Я ж ног не чую. Живой буду — верным рабом стану. До конца жизни, ослепнуть мне на месте.

— Нужен ты мне, что зрячий, что слепой, — Лит подобрал припорошенную снегом тряпку, кинул раненому. Близко на всякий случай не приближался, — разбойничкам только поверь.

Раненый поспешно запихал скомканную рубаху в липкое месиво под курткой.

— Ох, добрый ты парень. Дай еще, а? И глоток бы джина, кишки прижечь.

— Найду, дам, — буркнул Лит. — Вы откуда взялись, и что это за волк бешенный был? — углежог махнул топором в сторону южанина.

— Истинно волк, — простонал раненый. — Неужто мы бы пошли, если б не гад этот? Соблазнил, собрал ватагу. Мы из Тинтаджа, да еще человек шесть местных, хуторских. Платил щедро. Говорил, что обоз тайно идет, с контрабандой. Никто и не хватится. Добыча богатая. Вот она, добыча. Кто ж думал…

Что такое кон-тра-банда, Лит не знал. Собственно, не так уж и важно.

Лит подобрал платок, лежащий рядом с женщиной, заслоняющей затылок руками, — вроде бы одна из служанок милостивой леди. Снежинки на измазанных кровью ладонях уже не таяли. Не нужен уже платок-то.

— Держи, безбрюхий. У тебя дружки-то остались?

Разбойник потянул платок под куртку, но глянул исподлобья:

— Ты что, парень? Кончились все, ты же видел.

— Видел, — согласился Лит. — И сейчас вижу. Мучаешься ты. Может того? Помочь? Предки тебя примут.

— Ты что?! Я ж сейчас только кровь уйму. Из наших только трое утекли. Да еще двое коноводов. Остальные лежат.

— Не путаешь с перепугу?

— Да что б мне на ноги никогда не встать! Мы ж здесь почти одиннадцать дней мерзнем. От реки до самого Ласточкиного хутора дозоры выставили. Я каждого из ватаги как облупленного…

— А этот-то кто?

— Так мы разве знаем? Южанин. Как зовут, не ведаю. Просто лорд с юга. Серебро у него имелось, а настоящее имя нам ни к чему. У него двое слуг было…

— Куда делись? — обеспокоился Лит.

— Так их здесь у фургона и срубили. Лорд с обоза, ох и лихим рубакой оказался. Слушай, найди джину? Невмоготу мне. Залить рану нужно. Я тебе потом помогу…

Лит кивнул и пошел к костру.

Охранник, — шлем кожаный слетел, в спине стрела, кровь подмерзает. Вот один из возчиков, — топор так и не выпустил. Истыкали всего, вместо глаза дыра кровавая. А это, видно, из разбойников, одежда незнакомая, да и не было в обозе бородатых. Снова женщина… Нет, эта худенькая.

Совсем плохо стало Литу. Жутко ходить между трупов припорошенных, словно уже месяца здесь лежавших. Ведь утром были живы. Много их как…

Фредке нашел у крайнего костра. Бежать, видно, пыталась, — рубанули по затылку. Это хорошо, — сразу умерла, не мучилась. Других вон как корежило. А Фредке уже снежок тонким пухом укрыл, — остыла сразу.

Лит дошел до последнего тела, — парень, что пытался в лес уползти. Недавно кончился, — рука в мерзлую траву вцепившаяся, еще чуть теплая на ощупь.

Тишина. Лит стоял, обеими руками сжимая топор. Жуть наваливалась со всех сторон. Лес небывало тихий, небо вовсе на деревья легло, — темное, тяжелое. Только снег светит, все гуще кружится. Мертвые молчат.

Фыркнула лошадь. Лит вздрогнул, но обрадовался. Не весь же мир помер? Так не бывает. Оживет мир. Вот разбойники уцелевшие где-то здесь бродят. Не ровен час…

Лит быстрым шагом пошел к фургонам. По пути быстро сунул сучьев в костер. Если кто с опушки следит, пусть призадумается. А углежогу нужно харчей побыстрее собрать, да и сматываться. Да, плащ, нож какой-нибудь подходящий. Ага, и лошадь можно взять. Верхом гарцевать, это, конечно, не для углежога. Но навьючить вполне получится.

К раненому в брюхо Лит возвращаться не собирался, но тот что-то примолк. Пришлось подойти, — разбойник сидел, открыв рот, в дыру с гнилыми зубами залетали неспешные снежинки. Глаза, выпученные, изумленные, вглядывались во что-то невидимое.

Кончился. Ладно, без него скучать не будем.

Плащ нужно выбрать. Тут их полно, только как-то…

Тело южанина Лит на всякий случай обошел. С другой стороны фургона мертвецов лежало гуще. В основном, разбойники. Лихо здесь рубились. Лит с трудом распознал лорда Остеда — этот рукой в кольчужной перчатке сжимал горло долговязого бандита. Тела здесь валялись одно на другом. Обломки копий, тесаки и хищные топоры-чеканы едва угадывались под снежком. Лит осторожно перешагнул через ноги Абеля. Старший охранник, даже мертвый, застыл напряженным комком. Благородный меч из руки не выпустил, между лопаток снег еще алел. Живучий был воин. Кстати, сапоги неплохие.

Вот так они, значит, до конца за свою леди прекрасную резались.

Лит вздохнул, и глянул на приоткрытую дверь фургона. Из нее свешивались ноги в странных мягких сапогах с мудреным шитьем. Ноги явно мужские, но в фургоне тишина стоит. Только над трубой теплый воздух едва заметно колышется. Значит, несравненная Мариэлла, тоже… к своим сиятельным предкам ушла. Наверное, не так королевы свой путь заканчивать должны? Впрочем, кто сказал, что она королева?

— Ты и навыдумывал, углежог-сказочник.

— Ну, похожа она на королеву. Спорить не будешь?

— Что тут спорить? Лезь, полюбуйся в последний раз. Пусть и не королева, а все равно жалко.

— Угу. А что такое кон-траб-анда? Тоже колдовское ремесло?

— Вряд ли. Бандит без особого страха кон-траб-анду помянул. Вообще-то, не дело углежога о таких вещах думать. Ты же здесь задерживаться не будешь?

— Еще чего не хватало! И в фургон бы ты не лез. Но вроде как подряжался работать. Придется по-честному.


Лит потянул за штаны мертвеца, и тело послушно сползло из двери. Тоже оказался смуглый, сильно загорелый. Видно, один из слуг колдуна. Кто-то ему метко ножичком в горло засадил. Лит на всякий случай перевернул труп лицом вниз, взгляд прищуренных глаз южанина уж очень нехорошим показался. Кто их знает, этих прихвостней колдовских.

Короткая куртка с бронзовыми нашитыми бляхами задралась вместе с желтой рубахой, и на спине мертвеца Лит увидел чудную татуировку: корабль с парусом, к кораблю неведомое чудище тянется пастью разинутой. Само чудище скрывалось где-то в штанах, видимо, восседало прямо на заднице мертвеца. Жуть! Ну и дикари там на юге.

Лит перехватил топор повыше, чтобы в случае чего, было удобнее работать в тесноте, и полез внутрь. Две удобные ступеньки, полумрак. Тепло еще не выветрилось. Под ногами мягко, — ковер. Пахнет кровью и еще чем-то сладким, благоуханным. Да, мертвецов и здесь хватало. Лежали двое, обнявшись. Внизу женщина, — Лит разглядел изящную ступню в мягком белом носочке. Пришлось стащить мертвеца, — ага, еще один южанин. Понаехали тут. Девушка лежала, запрокинув голову. Губы разбиты, на щеке кровавые ручейки, набежавшие из сломанного носа. Красивая девушка. Но явно не королева. Темноволоса и явно помоложе будет. Наверное, не старше углежога глупого.

Лит растерянно присел, осторожно взял девушку за тонкие запястья и попробовал посадить. Нехорошо, что она так валяется. От движения звякнули украшения, — наряжена красавица была богато, — одних браслетов не меньше трех десятков. Тело, хоть и тронутое неживой тяжестью, оказалось послушным. Лит усадил мертвую спиной к чему-то мягкому, — вроде бы лежанка узкая, вся подушками заваленная. Одну из подушек Лит сунул под затылок девчонке. Длинные шелковистые волосы закрыли окровавленное личико. Нарядное платье под левой грудью блестело мокрым, — туда ее сталью били, и не один раз. В руке девушка сжимала широкий короткий кинжал. Значит, тоже дралась. Эх, и что же боги такую миловидную не пожалели?

За спиной раздался стон. Лит дернулся, стукнулся макушкой обо что-то висящее, звонко зазвеневшее. Рванулся назад, распахнул дверь. Серый снежный свет неохотно вполз в тесноту фургона. Лит рассмотрел еще одну фигуру, скорчившуюся под пристроенным к борту фургона разбитым столиком. Королева смотрела сквозь упавшую на лоб светлую челку. Бледные губы разлепились:

— Привет, лесовик. Знала, что придешь…

Глава пятая

23-е число месяца Старухи.
Медвежья долина, замок «Две лапы»

— Куда ломитесь, оголтелые? — закричал стражник, но трое псов уже вырвались на свободу. Цуцик, удачно наступив на спину Шурфу, протиснулся первым. Вслед заорали:

— Дарки блохастые!

В другое время Цуцик доходчиво объяснил бы, что боевые псы блох не носят, но сейчас не до того было. Псы пролетели по мосту, скатились вниз по узкой тропинке, — ближайшие заросли были у реки.

С облегчением отойдя от любимого вяза, Цуцик понюхал воду. Рыбкой пахнет и льдом близким. Да, Хозяйка в эту пору любила за рыбой поохотиться. Самый жор у подводных. Цуцик и сам рыбку любил. Впрочем, нормальный боевой пес должен все подряд жрать.

Цуцик происходил из самых чистокровнейших хаски. Кто будет спорить, что нет более славного племени в собачьей природе? Цуцик по праву считал себя не последним представителем рода. Крупный, кажущийся еще представительнее из-за пышной шерсти, дымчато-серый, с воинственной черной «маской» и роскошным хвостом, пес знал себе цену. И всеми силами пытался увеличить популяцию чистопородных хаски в Долине. Впрочем, в связи с малочисленностью местного собачьего племени, да и просто по широте души, Цуцик считал неучтивым отказывать во внимании представительницам иных пород. В общем-то, они все симпатичные.

Цуцик был высокоинтеллектуальным и здравомыслящим кобелем.

Из зарослей выкатился взъерошенный Шурф, за ним юный рыже-белый Цукат. Командир отдал приказание коротким рычанием, и псы помчались по приречной тропинке.

Утренние и вечерние пробежки — это святое. В свое время Цуцик приложил немало труда, выпрашивая у Хозяйки эту привилегию. Веселее, конечно, гулять с самой Хозяйкой, или с кем-нибудь из Своих. Но люди вечно заняты, а псам необходимо пробежаться. Через Понимающую удалось доказать обоснованность ежедневных тренировок. Хозяйка сказала что «на хвостатого возлагаются функции патруля ближнего действия». Цуцик знал, что, несмотря на шутливость формулировки, на него надеются всерьез. С тех пор «начальник ближнего патруля» получил под свое начало двух новобранцев, — вернее, родственничек Цукат родился здесь, в Долине, а черного, как сажа Шурфа еще щенком подобрали в одной спаленной деревеньке, очень далеко от Долины. Работать командой было, понятно, веселее. Имелись на счету «ближнего патруля» и подвиги, но лишний раз вспоминать их Цуцику мешала врожденная скромность.

Псы выскочили от реки к Хуторской дороге. Бежалось замечательно, — земля подмерзла, когти уже совершенно не скользили. Шурф не отставал, хотя порядком устал. Что делат, — не всем повезло родиться хаски.

Проскочили рощу. Следы… мыши, кролик, серая куропатка, снова мыши, хорек (тьфу на него!). Косуля, — это старый след, о нем уже докладывали.

Цуцик любил Долину. В памяти еще оставалось старое, щенячье: хижина, с цветным, вечно бубнящим ящиком, хозяин, под ноги которому лучше не соваться. И первая встреча с Хозяйкой помнилась, — тогда Цуцик еще не был Цуциком. И первый бой вспоминался. Чужие осторожные мужчины с оружием. Ог-не-стрель-ным! Ого! Были времена. Слава собачьим богам, что прошли.

По былому Цуцик не скучал. Одного жаль было — больше не проехаться на мягком заднем сидении, не посмотреть, как мелькают за стеклом деревья и кусты. Славная у Хозяйки штука была — джип-п!

Потянуло дымком, — хутор Знающей-Понимающей был рядом. Псы проскочили мимо сосновой рощи, и попали в засаду. Дийка прыгнула из-за куста боярышника с устрашающим рычанием. Но патруль был начеку, — общей кучей, с рычанием и лязганьем клыков покатились по земле. Ловкая Дийка отскочила, её голубые глаза лукаво сверкали. Очень она нравилась Цуцику — вся такая черненькая с замечательной белой «маской». Ну, придет время.

Вчетвером добежали до ворот. Шурф осторожно гавкнул, — надеялся. Остальные возились и пихались, пока ворота не скрипнули. Выглянула Знающая. Для человека, она была невысока ростом, может, поэтому всегда смотрела грозно.

— Носитесь, оболтусы? Все нормально?

Вопрос был риторическим. Понятно, случись что — известили бы. Да и так бы поняла: зверей, дарков, да и детей мелких, что еще языком болтать не научились, Знающая без всяких слов понимает. Потому и Знающая. Ценный дар. Цуцик в молодости и не думал, что так бывает. Хозяйка тоже без слов все понимала, да иной раз какую-нибудь тонкость не улавливала. А спорить с ней бесполезно. А Знающая, хоть и непомерную строгость на себя напускает, но все до капельки понимает. Потому и уважают ее все: и собаки, и домашние свиньи с глупыми коровами, и даже дикие дарки.

— Ну, проветривайтесь. Шурф пусть отдохнет. А ты, генерал, смотри мне, — Знающая погрозила пальцем.

Цуцик ответил предельно честным взглядом.

— Ладно, бегите, — проворчала маленькая женщина, почесывая запыхавшегося Шурфа за лохматым ухом. — Диана, не задерживайся!

Дийка кратко гавкнула и метнулась вперед. Пролетели мимо частокола, за которым похрюкивали свиньи. Ферма была знаменита на всю округу — племенных свиней даже в Дубник за большие деньги отправляли. Если честно, Цуцик кабанов Знающей даже побаивался. Несколько раз заглядывал в свинарник. Тамошний Васаз Гасанович — просто жуть. Уж лучше с шестью вег-дичами в лесу встретиться.

Патруль скатился к ручью, срезав путь. Развилка дорог осталась по правую лапу, — хутор Дока проверять было незачем, — если у Знающей все в порядке, значит и у ее родителей все спокойно. Теперь к Лисе…


На Лисьем хуторе тоже был порядок. Патруль подвергся атаке мелких Рыжих. Детишки с завыванием вырвались из дома. Цукат, делая вид, что ему жутко страшно, метался вдоль частокола. Его сообща ловили. Цуцик позволил Рыжей девчонке проехаться на себе верхом. Вообще-то Цуцик человеческих детей любил, особенно Своих. Рыжие тоже были ничего, — все-таки немножко хвостатые.

Свалку прекратила вышедшая из дома Лиса. Погнала детей завтракать и дружелюбно налила псам свежей воды. Патруль лакал, Цуцик переглядывался с хозяйкой. Когда-то Лиса терпеть не могла псиное племя. Оно и понятно — не за что оборотню любить собак. Цуцик и сам-то не жаждал дружить с Лисой. Но Хозяйка сказала, что Лиса из Своих. А Свои — это Свои.

— Ну что, от Леди вестей нет? — хрипловато спросила Лиса.

Цуцик сокрушенно вздохнул. Жизнь шла своим чередом, скучно не было, но без Хозяйки все-таки нехорошо так долго оставаться.

— Видно, дела у неё, — пробормотала Лиса. — Мой-то хозяин тоже запропастился. И с чем он там, морда полумордая, только возится?

Цуцик подождал пока Дийка спрыгнет с бруса на недостроенной половине дома, — черненькая любила обозреть окрестности с высоты. Пора было продолжать патрулирование.

— Завтра Знающей скажи, что мы про пироги не забыли, — сказала Лиса, закрывая ворота. — Обязательно всей бандой нагрянем.

Цуцик гавкнул, заверяя, что передаст непременно.


Бежалось хорошо. По пути сцапали полевку, дали сглотнуть Цукату, пусть молодые силы поддержит. У дороги на Старую Деревню ждал Шурф. Морда слегка сконфуженная, Знающая опять ему фрукт сушеный дала. Вот чудной пес — разве сладкое вкусно?

Прощаться с Дийкой не хотелось. Но у каждого свой долг. Дийка взвыла на прощание, рванулась домой. Патруль в прежнем составе продолжил путь. Отдохнувший Шурф не отставал.

Вот и замок показался. На прибрежном холме высятся темно-серые стены. Колышется флаг на башне. И пахнет чудесно, — дым из кухонной и каминной труб ни с чем не спутаешь.

Пробегая по мосту, Цуцик всем желудком чувствовал, — не опоздали. Покушать, передохнуть, и полный день забот впереди. Со Второй Хозяйкой погулять, — сегодня она обязательно детей к реке поведет. Еще Белесую подразнить, — кобыла на конюшне скучает. А завтра в лес, — кабаны близко ходят, самое время выйти. Цуката натаскивать пора. Всё тянут егеря с охотой, тянут… Эх, быстрей бы Хозяйка возвращалась.

Глава шестая

24-е число месяца Старухи.
Река Тюр

Одна из ламп опрокинулась и разбилась, — Лит порезал палец осколком тонкого стекла. Вторую найти не смог. В фургоне все было перевернуто, — серебряная посуда, меха, шелковое и бархатное тряпье, шкатулки и корзинки, уйма больших и малых подушек, — всё смешались в одну кучу. Лит мельком подумал, что такого количества подушек, наверное, и во всем Кэкстоне не наберешь. В фургоне было жутко тесно: основное пространство занимали два ложа, — широкое и поуже. Торцевую стену загромождали сундуки и лари.

Леди Мариэлла следила за возней парня. Лежала молодая женщина боком, неудобно прижимая к правой части спины кое-как свернутый плащ. Судя по всему, — леди порядком досталось.

Разыскивать лампы Лит бросил, сунул в печурку несколько сухих полешек, и пошире распахнул дверцу. Леди Мариэлла удовлетворенно кивнула:

— Ты толковый парень, лесовик. Я сразу поняла.

— Леди, вас бы перевязать нужно. Кровь, она ведь если вытечет… — нерешительно пробормотал Лит. — Ваша милость, позвольте…

— Ты любезен. Но не стоит беспокоиться, — леди подняла окровавленные пальцы, отвела с лица светлые пряди.

Это движение, такое бессильное, преисполнило сердце Лита щемящей болью.

— Ваша милость, перевязать нужно.

— Незачем время терять. У меня печень задета. Странно, что еще языком шевелю, — прошептала леди. — Как вы любите говорить — предки меня ждут. Воняю я уже.

— Наверное, это я воняю. Болячка у меня такая, — буркнул Лит.

— У каждого свои недостатки. Мужчина должен быть вонюч, волосат и предан. А все болезни когда-нибудь проходят.

— Ваша милость…

— Не спорь. Мужчины и женщины, — леди Мариэлла бросила взгляд на мертвую девушку, и лицо ее чуть дрогнуло, — обычно мне верят. И ты лесовик поверь. Я жива, потому что хочу попросить тебя кое о чем.

— Так я…

— Конечно, ты справишься, — согласилась леди Мариэлла, хотя парень хотел сказать нечто иное. — Ты крепкий и красивый парень. И ты никогда не откажешь в последней просьбе умирающей женщине. Я не потребую ничего сверхъестественного. Всего лишь извести моих родственников о происшедшем, и передай им кое-что.

— Ваша милость, вообще-то я человек дикий…

— Справишься, — мягко и решительно сказала красавица. — Собственно, ни у тебя, ни у меня нет выбора.

Лит взглянул на ее лицо, и снова подумал, что она, вне всяких сомнений, королева.

Леди Мариэлла, словно понимая, о чем он думает, смотрела из-под ресниц. Ее лицо стало походить цветом на старую кость, но все равно — она была прекрасна.

— Ваша милость, — решительно сказал Лит. — Давайте мы вас перевяжем. Здесь наверняка найдутся снадобья. Вы выздоровеете и…

— Упрямый, — прошептала леди Мариэлла. — Это хорошо.

— Ну, — обрадовался Лит. — Вот увидите — отлежитесь за пару дней. Я пока хозяйством займусь. Нечего о смерти думать.

— Я пока не думаю. С наслаждением пожила бы еще лет тридцать-сорок. Возможно, так и будет. Но пока ты выслушаешь, что нужно сделать, если получится иначе. Успокой меня, а?

Лит кивнул. Возражать, когда женщина так смотрит, попросту невозможно.

— Прекрасно, мой друг, — похоже, говорить леди Мариэлле стало труднее, хотя она пыталась улыбаться. — Не так уж далеко отсюда стоит городок, Дубник. Слышал про такой?

— Слыхал, — пробормотал Лит.

— Замечательно. Рядом с Дубником живет моя сестра. Местечко называется — Медвежья долина. В Дубнике без труда найдешь проводников. За пару «корон» тебя охотно проводят. Мою сестричку зовут Аша. Или Даша, кто как называет. Она серьезная молодая женщина. Все поймет. Да, ты письмо ей передашь.

— Уверен, вы с ней сами скоро повидаетесь.

— Надеюсь. Но ты ведь запомнишь?

Лит пожал плечами:

— Дубник. Медвежья долина. Аша. Она же Даша.

— Замечательно. Только не забудь, нужно и еще кое-что передать, кроме письма.

— Понимаю. Оставляете ей на память.

— Именно. На память. Тебе не очень просто будет груз донести. Но ты постараешься. Для меня, да?

— Постараюсь, — пробормотал Лит.

— Хорошо, что ты пообещал, — с облегчением выдохнула леди Мариэлла. — Взгляни, это вот там. В темном сундуке.

Лит в сомнениях перешагнул через труп и полез в свалку роскоши. Сундук оказался приличных размеров. Что за штуковину можно хранить в таком массивном ящике? Еще не хватало тащить через лес какую-нибудь тяжесть. Дубник вообще никоим образом в планах углежога не значился. Городишко-то в самой глуши.

— Миледи, я не уверен, что могу дотащить вещь в таком футляре, — пробормотал Лит, снимая с сундука криво стоящий кожаный короб.

— Футляр не нужен, — слабо сказала леди Мариэлла. — Только это не вещь. Лесовик, ты не пугайся…

Лит все-таки чуть не выронил короб. В сундуке что-то завозилось. Собаку в дурацкий Дубник тащить?! Или кошку — новомодного зверька, о котором все болтают и никто не видел? С когтистым зверьком еще, поди, справься.

— Лесовик, я тебя умоляю, — леди Мариэлла тянулась, пытаясь выглянуть из-за крышки столика.

Лит с опаской откинул крышку сундука и онемел. Нет, зловредной кошки там не имелось. И собаки, в компании с которой Лит охотно бы смирился, тоже не было.

Младенец. Лежал в меховом гнездышке. Двигал руками и ногами и довольно испуганно пялился на незнакомца.

— Он очень хороший, — прошептала леди Мариэлла. — Спокойный. Крепенький. Только не бери его сейчас, не нужно ему видеть маму такой…

Лит вообще не собирался брать подобное существо на руки. Лучше уж кошку с острыми когтями.

Углежог аккуратно прикрыл крышку сундука. Младенец не протестовал. Лит на цыпочках перешагнул груду тряпок и шепотом сказал:

— Леди, тут я вам не помощник. Выздоровеете, сами к родственникам отправитесь. А с младенцем я никаким манером не справлюсь. Не умею.

— Он не младенец, — прошептала леди Мариэлла. — Он кушает сам. С тех пор как Фредке… Ты же подружился с кормилицей?

— Э… все равно. Я просто не умею. Вы как хотите…

— Если бросишь, он здесь умрет. Один. Маленький. С мертвецами, — по желтым щекам леди Мариэллы потянулись узкие дорожки слез. — Он же не виноват, что мамочка его дура. Блин, что же я натворила, идиотка трахнутая.

Вот, демоны ее забери, тоже на тайном языке заговорила. Совсем как Ёха. И что в мире делается?!

— Лесовик, не оставь его! Там в стене деньги. И еще поищи, кошели на полке лежали. Все забирай. Только не бросай его! В Медвежьей тебе еще больше серебра дадут. Там в сундуке письмо. Ну, пожалуйста! Твою мать, морда лесная, не смей мальчика бросать!

Леди Мариэлла, плачущая, путающая нормальный и тайный языки, все тянулась к углежогу рукой, пальцы словно темной перчаткой обтянуты. Лит в отчаянии взял скользкую ладонь:

— Да я же вам так помогу. Вместе поедем…

Лели Мариэтта вдруг застонала, повалилась на бок. Светлые густые волосы совсем закрыли лицо:

— Не оставь маленького. Его Саня, Александр зовут. Не оставь! Иначе я тебя с того света достану, мудак дремучий! Ой, больно как!

Королева заскрипела зубами.

Перепуганный Лит торопливо забормотал:

— Да я помогу. Помогу. Сейчас печку…

На улице заржали лошади. Обрадованный Лит выдернул ладонь из ослабевшей женской руки:

— Сейчас только на лошадей гляну…


Лошадей под березой не было. Угнали. Ветер подхватывал снег, крутил легкие вихри. Белая пелена на глазах заметала следы. Еще можно разобрать, — подошли двое, второпях обрезали веревки. Увели всех, разбойные морды. Еще чувствовался запах навоза, снег таял на свежих «яблоках» навоза. Не догнать. Следы заметет, воры торопятся. Боятся, гады. Остальное добро бросили. Крысы трусливые.


Лит забрался в тепло фургона.

— Лошадей своровали. Ну ничего, теперь не вернутся. А то жди со спины…

Леди Мариэлла не отвечала. Лит обжигаясь, вытащил из печки короткую головню, раздул. Женщина лежала на боку. Углежог осторожно сдвинул душистые пряди с лица королевы. Длинные, блестящие, словно из вороненой стали сделанные ресницы красавицы были опущены. Дорожка слез еще блестела на щеке. Лит опустился на колени, — левая рука оказалось в скользком, — ковер насквозь промок от крови.

— Леди Мариэлла? Леди?

Дыхания не слышно.

— Леди?

Лит застонал. Мертва.

Стоять в теплой темноте, над трупами почему-то оказалось особенно жутко. Лит судорожно вытер липкие руки о мягкое. Тишина. Углежог глянул в конец фургона. Там тоже тишина. Пусть так и остается.

Лит спрыгнул на снег. Подхватил, что под руку попалось, — ближайший плащ, копье, тесак из ножен на поясе покойника. Быстро пошел через поляну. Мертвые тела превратились в холмики с едва угадывающимися руками и ногами. Костер чуть дымил, Лит на ходу подхватил опрокинутый котелок, — на дне еще оставалась подгоревшая каша. Холодная, но жрать можно. Ничего, в лесу, небось, не в городе. Прокормимся.

Как ни старался, все же в сторону Фредке глянул. Ну, уже не Фредке там лежала — еще одна кукла белая. Хорошая девушка была, милая и добрая. Лит ускорил шаг. Давясь кашей с застывшим салом, почти побежал. Вот он ручей, — журчит, как ни в чем не бывало, только берега белыми стали.

Лит застонал, выплюнул кашу, и со всей силы зашвырнул добротный котел в ручейное журчание.

Нельзя так! Мертвых нельзя оставлять. А живых тем более.

* * *

Отправились в путь только после полудня. За ночь Лит здорово вымотался. Долбил уже подмерзшую под снегом землю, таскал окоченевшие упрямые трупы, собирал вещи, а главное, мучился сомнениями.

Закопал троих: леди Мариэллу, Фредке и неизвестную девушку из фургона. Теперь благородная леди лежала над ручьем под приметной пихтой, обе девушки покоились рядом с ней. Лит подозревал, что когда-нибудь бывшую королеву захотят похоронить в более подобающем месте, потому постарался устроить тело подобающим образом. Копал поглубже, плащей натащил, да еще прикрыл досками. Девушек, последовавших за хозяйкой, пришлось устроить попроще. На старого Олава сил уже не осталось, пришлось оставить с остальными.

Забравшись в опустевший фургон, — дохлых южан выкинул первым делом, — Лит с опаской подошел к сундуку. До сих пор младенец вел себя тихо. Несколько раз шебуршился, но без визга. Лит поднял крышку сундука, поднес ближе свечу. Младенец сидел, обеими ручонками вцепившись в мягкую подстилку, боязливо щурился на яркий огонек. Рожица у малыша была мокрая, — видать, все время плакал.

— Ну? — сурово спросил Лит.

Мальчишка крепче вцепился в подстилку, и с ужасом пролепетал:

— Са-Са?

— Ты это перестань, — решительно приказал Лит. — Некогда мне с тобой сюсюкать. Сидишь здесь как мышь, по делу сказать ничего не можешь.

Малый прижал кулачки к груди, пустил из носа длинную соплю и неслышно заревел.

— Ну, ты совсем желудь, — пробурчал Лит, неловко сгребая младенца. Рука немедленно оказалась в чем-то липком. — Тьфу!

Маленьких детей Лит, конечно, видел и раньше. В деревне по улице младенцы ковыляли, держась за мамины юбки и вопя противными голосами. Шуму от них было больше чем от склоки соек-длиннохвосток. Лит предполагал, что бывают детеныши еще меньше, совсем неподросшие. Вот такой и попался. Ходить явно не умеет, только гадить горазд, да сопли пускать.

— Эй, тебя как зовут? Александерс? Алексинр? — морщась, пробормотал Лит.

Сложное имя, что назвала покойная мать младенца, из памяти углежога мигом выскочило. Не до того тогда было.

— Са-Са, — пробормотал малый.

— И все что ты сказать можешь? — горько спросил Лит. — Ну и помалкивай тогда. Я тебя Малым называть буду. И не визжи, сейчас чистить буду.

Вода в ведре, что осталась у погасшего костра, подернулась тонкой корочкой льда, но Лит корку разбил, и лед выкинул. Вода была вполне нормальной, но Малый всё равно судорожно дрыгал ногами. Правда, молчал. Только сопли пускал.

— Терпи, — строго сказал Лит. — У тетки баловаться будешь.

Углежог вытер своей новой обузе задницу и рожу, посадил на подушки лежанки. Оставалось самое трудное — накормить Малого. Были подозрения, что простая солонина и лепешка для такого дела не подойдут. У Малого и зубов то было — штук шесть, не больше.

Лит натужно соображал. Таких малых детей нужно кормить молоком, это помнилось точно. Но где в лесу молоко найдешь? Даже если бы в обозе корова уцелела — доить скотину Лит не умел. Собственно, и самому-то молоко пробовать доводилось всего несколько раз. Покойный дед рассказывал, что когда-то в хижине козу держали, но сам Лит тех времен и не помнил. Придется подбирать харчи для Малого наугад.

В грузовом фургоне Лит рылся долго. Припасов здесь хватало. Бочонки, лари и мешки плотно стояли на своих местах. Углежог нашел разные крупы, дивную мелкую муку, непонятные маринованные овощи и великолепное копченое мясо. Даже тонкие колбасы и соленый сыр, похожий на клубок белых червячков, в запасах имелись. Эх, и такое богатство бросать придется?

Когда углежог вернулся, Малый ползал по ковру и разбросанным вещам на полу фургона.

— Тебе что не сидится? — возмутился Лит. — Скачешь как бельчонок.

Малому снова пришлось вытирать руки, — измазался в полузасохшей крови. Лит оттирал ему ладошки, а младенец беззвучно плакал. Эх, будто понимал что.

— Не реви, — приказал Лит. — Сейчас я тебе похлебки намешаю.

Варево из муки и масла Малому понравилось. Кормить пришлось с пальца, — держать миску самостоятельно младенец явно не умел. Но ссасывал кашу с жадностью. Наевшись, уселся на лежаке, и принялся перебирать-считать пальцы на ногах. Щеки лоснились от масла, куцая рубашонка задралась, но взгляд был задумчивый. Лит доедал варево и разглядывал мальчишку. Может и ничего. По крайней мере, Малый тихий. А то куда в лесу с орущим детенышем денешься?

Бормоча ругательства, Лит копался в грудах вещей. Тряпья в фургоне было невыносимо много, — как здесь отберешь нужное в дорогу? И серебра полным-полно. Только к чему оно сейчас? Не унесешь. Вот во что они детеныша одевали? Разве поймешь? На ребенка Лит тоже не забывал поглядывать, — совсем ведь глупый, и к печке может полезть. Пока правда не лезет, размышляет.

Взгляд у Малого стал еще задумчивее, младенец замер, потом с некоторым недоумением пробормотал:

— Са-Са?

Лит потянул носом и отложил великолепный плащ:

— Ты что? Сигнал нужно давать.

Малый беспомощно хлопал глазами. Обделался он жидко и обильно, вконец испоганив богатое покрывало. Пришлось выкинуть мягкий ковер за дверь.

Приводя в порядок подопечного, Лит категорически заявил:

— Думай, что делаешь. Нянек нет. В следующий раз так в дерьме и оставлю.

Малый возражать не возражал, но отчаянно сучил ногами, — к холодной водичке он явно не привык. Имелось подозрение, что и к вареву, обильно сдобренному маслом, он тоже не привык. А может, ломтик солонины, что получил после варева, был лишним? Ну и нечего тогда было мясо жевать.

— Сам думать должен. Понял?

Малый безмолвно скривился, из глаз потекли слезы.

— Перестань! — грозно сказал Лит. — Вот, смотри что я нашел, в следующий раз как взрослый лорд хлебать будешь.

Серебряную ложечку, на которую Лит наткнулся во время розысков, младенец сжал в кулаке, но плакать не перестал. Понимает. Как лисенок малый — не башкой, а чувством природным. Лит вздохнул — маму тебе все равно не воскресим, потому делом нужно заниматься.

Пока Лит собирался, пока вокруг фургонов ходил, высчитывая, что можно унести, а что прятать, Малый заснул, так и сжимая в руке красивую ложечку. Под утро Лит не выдержал и сам подремал в непривычном тепле.

* * *

Понял Лит, что дураком был, уже днем. Пошел в лес, туда, где двоих разбойничков сбил. Решил глефу в дорогу взять. Оружия было полно, да только брать у мертвых было неприятно. Другое дело у тех, кого сам честно кончил. Как сказал бы Ёха — законный трофей.

Утро выдалось ясным, светило солнце. Свежий снег начал проседать. Разбойники лежали мирно, в ларвов превращаться и не думали. Снег уже стаял с лица здоровяка, торчал восковой заострившийся нос.

Лит подобрал глефу. Не ошибся, в самый раз оружие для похода. Добротная штука и в глаза не бросается. Снял вместе с кошелем и ножнами пояс со второго разбойника и пошел к лагерю.

Следы были свежими. Кто-то прошел вдоль опушки, и повернул вглубь леса. Судя по всему — этот человек на рассвете следил за лагерем. Лит аж зажмурился от собственной глупости. Ах дурень, ночью возился, ни о чем дурном не думал. Разве что общество мертвецов беспокоило. А ведь подкрались бы, посадили на нож как куренка. Или стрелой издали сняли бы.

Понятно, что никого кроме уцелевших разбойничков здесь быть не могло. До ближайшего хутора не меньше дня пути. Значит, не испугались, не побежали без оглядки. Если один здесь разнюхивал, значит, и остальные где-то недалеко затаились. Переночевали у костра, да решили прощупать, чем еще поживиться можно. Понятно — обидно им лошадей пустыми уводить.

Окончательно собирался Лит в большой спешке. Так и слышал, как подкрадываются, как шевелят лапы ельника на опушке. Метался Лит между фургонами, тела таскал, оружие, что похуже, внутрь забрасывал. Хорошо, что всё поценнее еще вечером закопал. Небось, не найдут.

Короб тоже приготовил с вечера. Малый был сонный, только глазами хлопал. Лит посадил обузу на мягкое, вытащил на свежий воздух.

— Сиди смирно.

Малый из-под крышки короба не ответил, только засопел чуть слышно.

Первым Лит подпалил грузовой фургон. Из-под парусины торчали негнущиеся руки и ноги, но занялось неплохо — два бочонка масла для светильников свое дело сделали. Лит заскочил в господский фургон, пинком перевернул печку, бросил факел на груду шелка и мехов. Жалко было — словами не передать. Подобной роскоши в жизни больше не увидишь.

Короб на спину, мешок с припасами, сумку, оружие… Лит пробежал через истоптанную поляну. Опираться на глефу было удобно, но вообще-то шагать столь нагруженному оказалось тяжеловато. Лит скатился к ручью, стараясь не слишком трясти короб, — Малый внутри шепотом ухал, — должно быть удивлялся непонятному развлечению.

Вода в ручье была студеной. Лит быстро шел по песчаному дну, изредка спотыкался об обманчивые камни. Сверху пригревало солнце, под его лучами и тяжестью груза углежог быстро вспотел. Зато от холода ног до колен уже не чувствовал. Вот всегда так в жизни, — нет равновесия.

Выбрался из воды Лит, когда уж совсем невмоготу стало. Прошел по большому камню, неуклюже прыгнул на полосу влажной хвои. Снег таял на глазах. Хорошо, сейчас следы совсем запутаем.

Лит петлял, забирался в гущу ельника, еще раз прошелся по ручью. Наконец, отдуваясь, сел на полянке, стянул мокрые дырявые сапоги:

— Эй, Малый, дышишь?

Лит открыл короб. Малый сидел, сжимая ложку. Шапка, красиво расшитая кусочками меха, с длинными забавными ушами-завязками, свалилась с головы. Короткие волосики стояли дыбом. При свете солнца они оказались не просто светлыми, а вроде чудной живой соломы. Наверное, когда сопляк вырастет, не слишком-то на маму-красавицу будет походить. Ну и ладно, зачем парню миловидность?

— Сидишь, значит? Молодец. Сейчас переоденемся и дальше двинем.

— Са-Са, — согласился младенец.

Лит переобулся в новые сапоги. С добротной шерстяной подмоткой сидели хорошо, крепкие, жиром смазанные. Хозяйственный разбойник в них щеголял. Ну, пусть их всех предки с радостью примут.

Лит попрыгал, подтянул новые штаны, — неплохо. Что ни говори, а оборванцем ходить неловко. Углежог повертел старую обувку. Выбрасывать рука не поднималась — последнее, что из дома осталось. Только всякое старье теперь не с руки таскать, и так тяжеловато, — припасы, да еще эта обуза, жалобно посапывающая. Лит вздохнул и прикопал сапоги под молодой сосенкой.

Малый стоял в коробе, — уцепился за края, и чуть раскачиваясь, с интересом вертел белобрысой башкой, разглядывал лес. С носика опять свисала прозрачная сопелька.

— Ну, пошли что ли? Лишнего у нас больше нет. Разве что тебя, сопливого, какой-нибудь лесной козе отдать.

Малый посмотрел с опаской и крепче ухватился за края короба.

Лит взял его за нос двумя мозолистыми пальцами:

— Давай, дуй.

Не получилось. Лит со вздохом вытер пальцы о хвою. Подсунули мыша белобрысого, даже сморкнуться не умеет.

— Поехали, милорд-из-короба.

* * *

Лит решил держать путь обратно к реке. Если прямо к дороге на Тинтадж сунуться — свободно могут перехватить. Разбойники из местных людишек, дорогу знают. Сейчас, наверное, сообразили, что зря драпанули. Прикинули, сколько серебра в обозе осталось. Значит, по следу постараются пойти. Настоящих лесовиков просто так не запутаешь. Небось, думают, что беглец под грузом денежек едва бредет. Да еще злы, что добро спалил. Своих мертвецов, конечно, оберут, да чем там разживешься? Значит, искать обязательно будут. Серебро, закопанное недалеко от могил, вряд ли найдут. Вот оружие, что второпях прятал, вполне могут и отыскать. Ну да ладно. Лит и так подозревал, что пожадничал. Без харчей идти глупо, но вот второй топор, нож и запасные плащи зря прихватил. Да и меч южанина, что теперь к коробу привешен, напрасно взял. Он, конечно, денег немалых стоит. Только и полусотни «корон», что пояс оттягивают, вполне достаточно. Но меч закапывать было жалко. Когда еще к кладу вернуться доведется? Работал южанин этим мечом удивительно. Кто ж он такой был? Действительно колдун, или боец редкостный?

Остановиться пришлось прежде, чем рассчитывал Лит. Солнце еще только садилось, а Малый принялся возиться и попискивать. Оказалось, и надул, и кучку наложил, да еще перемешал все.

— Мы не в замке, — сурово напомнил Лит. — Стирать некогда. И вообще, Вонючка здесь я, а не ты.

Малый ерзал по плащу, смотрел жалобно, — должно быть не привык, чтобы вытирали талым снегом. Но реветь не ревел, только махал ложкой. Лит намек вполне понимал, — у самого живот сводило. Только готовить варево было некогда, — до вечера нужно было уйти как можно дальше. Пришлось попоить Малого водицей из кожаной баклаги, да сунуть полоску сыра. К счастью, дите протестовать не думало, — мигом принялось сосать подсоленного сырного «червяка».


Остановились на ночлег в темноте. Лит нарубил лапника на шалаш, развел костер. Уставший Малый, спал в коробе, но стоило вынуть, завозился, пополз с плаща к огню.

— Куда, голозадый? — грозно спросил Лит.

Завернутый в плащ Малый смирно лежал клубочком, глазел, как закипает котелок. Лит, закончив с обустройством, сел рядом.

— Жаль, штанов подходящих я для тебя так и не отыскал. Знать бы как они выглядят. Ладно, ты все равно бездельничаешь.

Малый повертел головой, — в шапочке с завязанными ушами он походил то ли на забавного бельчонка, то ли на изумленного суслика. Но серые глаза серьезные. Вроде как все понимает.

Лит поскреб затылок. Может, действительно все понимает? Кто их знает, — кровь-то благородная.

Сварил Лит какой-то белой мелкой крупы, да еще бросил туда полгорсти сушеных яблок. Малому сладкое должно понравиться. Действительно, получилось вкусно. Дите налопалось кашицы, потом долго жевало яблоко, но так и не справилось, — зубов было маловато. Ничего, явно наелся подкидыш. Лит вытер ему измазанную рожицу, взял двумя пальцами за нос:

— Ну-ка…

Опять не вышло. Пришлось вытереть дитю нос тряпкой и укутать плащом.

— Са-Са? — озабоченно сказал Малый и заерзал.

— Стой! — забеспокоился Лит, но было уже поздно. Плащ пришлось оттирать снегом и подсушивать у костра. Лит бурчал, объясняя, что так делать глупо, даже мыши в своей норке не гадят, но Малый уже засопел, свернувшись на сухом плаще.


Ночью Лит спал плохо, — все прислушивался к лесу. Огонь, знающему человеку найти несложно. Всё казалось, что подкрадываются из темноты. Но, похоже, разбойники тоже предпочитали у огня отдыхать. А может, и вовсе след потеряли. Но на такую удачу надеяться было глупо. Лит слушал, придерживал посапывающего Малого, — тот спал беспокойно, все норовил из плаща выпутаться.

* * *

Три дня шли на юг. Было тяжеловато. Лит привык рассчитывать на себя, а с Малым приходилось думать и еще об уйме лишних вещей. То водички дитю хотелось, то наоборот. Видимо, раньше кормили подкидыша как-то иначе, поскольку брюшко Малого бунтовало. Впрочем, Лит приноровился подстилать в короб мох-засушник — тряпки стирать не нужно, а мха вокруг сколько угодно. Малый тоже не возражал — сидеть на мягком и сухом всем нравится. Сам Малый со своим недостатком тоже боролся — нагадив явно огорчался. Лит объяснял подкидышу, что нужно сигналы давать и вообще держать себя в руках. Малый вроде бы соглашался, но видно не очень получалось.

На третий день перебрались через большое болото. Снег окончательно сошел. Днем пригревало солнце, ночью подмораживало. Болото порядком вымотало обоих — Лит напрыгался, шагая по кочкам, и нащупывая шестом путь, Малого совсем растрясло в коробе. После ужина сидели поодаль от костра. Лит держал подкидыша между колен, смотрел на звезды. Малый ежился от холода и кряхтел.

— Ага, видишь, получается, — одобрил Лит.

— Са-Са, — согласился Малый, пыхтя.

Лит выдал ему в награду полоску сыра. Малый так и заснул, посасывая лакомство, а опекун обошел вокруг лагеря. От болота несло ледяной тиной, где-то ухал филин. За эти дни Лит не заметил и намека на присутствие разбойников, но следовало оставаться настороже. Лит понимал — с таким довеском на кого ни наткнись, неприятностей обязательно отгребешь. Тьфу, словно опять на цепь посадили.


Утром Лит спешить не стал. Не торопясь сварил кашу. Солнце уже встало, лучи пронзали остатки листвы на осинах. Малый, укутанный двумя плащами, еще спал. Он вообще любил поспать.

Лит стоял, нагнувшись над котелком. И что за крупа такая? Пахнет, как лакомство. Ее, наверное, как-то по-другому варить нужно. Ну, ладно.

Тут порыв ветра так наподдал в спину задумавшемуся углежогу, что Лит едва не свалился в костер. Вихрь налетел столь неожиданно, что даже треск деревьев раздался с опозданием. Угли мгновенно сдуло, разметало по всей поляне. Спасая котелок, Лит присел на корточки. Летели на землю сучья и сломанные ветки, в просветах между деревьев потемнело, — желтая и бурая листва вихрилась между стволов. Шалаш повалился. Лит, не слыша ничего, кроме свиста и треска, откинул лапник, нащупал под тканью Малого. Судя по дрожи, дите плакало. Литу и самому было жутко. Такого вихря ему видеть еще не приходилось. Невдалеке рухнуло дерево. У болота стоял сплошной треск, — там осины ложились сплошняком.

«Совсем боги озверели», — опасливо подумал Лит, сгибаясь над котелком и Малым.

Вихрь утих мгновенно. Где-то еще трещало, медленно оседая на землю сломанное дерево, кружились в воздухе листья. Лит вытряхнул из-за шиворота хвою, принялся вычищать котелок. В плащах завозился Малый, пискнул.

— Вылазь. Сегодня каша совсем лесная, — ухмыльнулся Лит.

* * *

На пятый день болото осталось позади. После вихря разбойников можно было не опасаться. Если не шли вплотную, следов в перевернутом вверх тормашками лесу точно не отыщут. Вообще-то внезапные вихри наводили ужас. Ни о чем подобном Лит раньше и не слышал. Наверняка боги на кого-то сердятся. Малый, с которым опекун поделился своими соображениями, тоже очень удивлялся. Забавный он был, лорд-сирота.

Пора было строить плот. План у Лита был простой, но надежный. Переправиться через Тюр и идти прямиком к Фурке. Так и разбойничьи засидки наверняка удастся обойти, и ближе к захолустному Дубнику оказаться. Чуял Лит, что теперь из-за мелкого засранца в родную хижину раньше весны не попасть. Ох, провалится зимой крыша. Ее от снега регулярно нужно чистить, она и так просевшая.

Лит выбрал сухое дерево, но пришлось отвлечься. Малый сидеть у костра не желал, все пытался подползти поближе. В последнее время холодная земля его не пугала, — шустрым жуком сползал с плаща и шебуршал по палой листве. Лит взял его подмышку, вместе набрали клюквы. Потом мальчонка сидел, клевал из миски ягоды, а Лит очень аккуратно свалил сухую сосну, попутно объясняя, что и зачем делает. Научиться правильно держать топор — и самому гордому лорду не помешает. Только вряд ли Малый блестящим богачом станет. Доля сиротская, она известная.

Показывать дитю как пазы рубят было нелепо, Лит вполне это осознавал. Но вроде и не объяснить тоже неправильно. Что-то в маленькой башке задержится. Малый вовсе не глупый, хоть и двух слов связать не умеет.

— Ты с мышью болтаешь. Он же ни слова не понимает.

— Все он понимает. Хотя с земли мало что видит. Не придирайся.

— Какие уж придирки. Он ростом пониже топора и на ногах не стоит. Ученик, что и говорить.

— Если двое вместе идут, они должны разговаривать. Иначе в чем смысл?

— Пусть так. Только отлетит сук, по макушке ему врежет. Много ли мышонку нужно?

— А ты осторожнее. Торопиться некуда.

— Это уж точно. Подожди, пока река станет, тогда по льду перейдете. Если до тех пор харчей хватит. Посади его в короб и руби спокойно.

— Нет, ему в коробе сидеть, что тебе на цепи. Он тоже человек…


Мелкий человек изумленно чихнул. Посмотрел на опекуна, раззявив измазанный клюквенным соком рот. Лит сообразил, что должно быть, сильно воняет. Тьфу, задумался.

Пришлось сбрасывать одежду и лезть в воду, благо река была в двух шагах. Обожгло, взбодрило. Наскоро потершись песком, Лит пробкой выскочил на берег, поскакал к костру. Малый смущенно замер на краю плаща. Ноги растопырены, — понятно, тоже задумался.

— Эх, я тебе говорил — держи себя в руках? Двух вонючек люди точно к себе не подпустят.

Вымытый Малый пыхтел, жался ближе к костру. Лит, застирав край плаща, присел на корточках рядом:

— Что, прохладно? Я и говорю — за собой следить нужно.

— Са-Са, — согласился Малый и ткнул пальчиком прямо в дым.

Лит вздрогнул. Поодаль от костра, за кустом ракитника стояла худая женщина. Лохмотья серого плаща, спутанные длинные волосы, уродливое лицо… Глубоко запавшие глаза пристально следили за сидящими у костра.

У Лита даже сердце остановилось. Это ж не человек. А глупый Малый продолжал тыкать пальцем.

Лит осторожного отвел руку подкидыша:

— Так невежливо. Не нужно туда смотреть.

— Са-Са?! — изумился Малый.

— Не смотри, говорю.

Женщина у ракитника, сейчас она показалась дряхлой старухой, повернулась и так же безмолвно шагнула в заросли. Мелькнула дырявая корзина в уныло опущенной руке. Ни треска веток, ни шороха сухого тростника.

Лит осторожно вздохнул. Малый смотрел вопросительно.

— Ты о ней не думай, — прошептал Лит. — Нам плот строить нужно.

Плот очень хотелось быстрее достроить, но еще какое-то время Лит не решался стучать топором. Чудом беда миновала. Это ж бенни была. Кое-кто ее сестрой баньши называет. Другие именуют Маленькой-Прачкой-Что-У-Ручья. Как называть — не важно. Главное, не завыла, и вопроса не задала. Даже стирать тряпье, что никогда от крови не отстирывается, не начала. Повезло. Значит, суждено углежогу и маленькому дурачку еще на свете пожить.


Переправились благополучно. Лит на всякий случай засадил Малого в короб. Греб осторожно, стараясь не раскачиваться. Опрокинешься — выплыть, может, и выплывешь, но часть имущества точно утопишь. Да и Малый холодную водичку не очень любит, сопли у него частенько капают. Все-таки из благородных, нежнокожий.

Перенеся короб, оружие и припасы на берег, Лит поспешно вытолкнул плот на течение. Никогда не слыхал, чтобы бенни на плотах путешествовали, но лучше не рисковать. Ведь казалось, лес здесь хороший, пустой — ни дарков, ни людей, одно зверье. А вот столкнулись с тоскливой старухой, и чуть в штаны не наделали. Малый, правда, заранее с этим делом управился. Нет, нужно осторожнее быть.

* * *

Ломкая трава хрустела под подошвами сапог. С утра было холодно, пар вырывался изо рта. Лит шагал и раздумывал, как бы прийти в Фурку незамеченным. Городок незнакомый, да, собственно, Лит в любом населенном месте себя чувствовал неуютно. Да еще насчет Малого вопросы задавать начнут, нужно вранье подостовернее приготовить.

Малый покачивался в коробе, изредка шепотом что-то бормотал и тихонько звякал. Лит подвесил к крышке короба красивый медальон, пусть дите играется. Медальон был снят с шеи леди Мариэллы. В земле он ей явно не понадобится, а сыну память останется. Подрастет, если нужда будет — продаст. Или тетка продаст, кормить незваного племянника нужно, а Малый на отсутствие аппетита не жаловался. Судя по странному имени, тетка в благородные леди не выбилась. Небось, вредная карга, раз выдали замуж в захолустье. Может, и завидует сестре-красавице. Впрочем, чему теперь завидовать? И кто же она все-таки была, прекрасная леди Мариэлла?

Привычные размышления прервал чуждый лесу звук. Железо о железо грюкнуло. Где-то в отдалении, но Лит мигом насторожился. Разбойники? Да не могли они выследить. Другая шайка? Что ей в чаще делать? До тракта на Тинтадж не меньше двух дней пути. Что людям в пустом лесу бродить? Вот беспокойная жизнь пошла.

Придется на разведку налегке сбегать. Лит снял поклажу, приоткрыл короб:

— Сидишь?

Малый моргал, сжимая любимую ложку.

— Вот и сиди. Только примолкни. Оружие я тебе оставлю, а цацку сниму. А то начнешь звонить, — Лит убрал цепочку с медальоном. — Тихонько, понял?

— Са-Са, — понимающе прошептал Малый.

Лит забрался на сосну, повесил короб на высоте в два человеческих роста. Следов ушастой кошки в округе нет, медведь тоже вряд ли забредет, но лучше поберечься. Лит долго гулять не собирался. Устроил мешок с провизией на ветке пониже, и отправился налегке разведывать.

Металлический звук, между тем, повторился еще несколько раз, потом долетел человеческий голос. У самой реки орали.

Лит осторожно крался между деревьев. Шумно сроду не ходил, но сейчас на хвое валялась уйма сухих веток, — вчерашний вихрь щедро проредил кроны. Надоели эти вихри, чуть ли не каждый день безобразничают. Вчерашний переждали под откосом берега, в относительной безопасности. Лит обхватывал короб, Малый высунул нос в щель под крышкой, удивлялся вою ветра и рушащемуся на противоположном берегу сухостою. Зрелище действительно было жутковатое.

Лит подобрался к откосу и порядком удивился, — на мысу торчал небывалый корабль. Явно не барка, по-другому устроен — два узких корпуса, соединенных посредине надстройкой, высокая тонкая мачта. Кораблик был серого смутного цвета — должно быть, издали и не заметишь. Но сейчас еще как выделялся, застряв на узкой полоске песка. Один из корпусов задрал в небо острый красивый нос, второй корпус почти погрузился в воду. На борту возилось два человека. Еще кто-то ковырялся ближе к берегу, но его заслоняла заросшая тростником отмель.

Чудно, о подобных кораблях Лит и не слыхал. Неужели под одним парусом ходит? Весел не видно, да и некуда их ставить. Хороший корабль, на таком людей на цепи держать нет смысла. Но не повезло кораблику, вылетел на отмель, да так, что почти целиком оказался по другую сторону песочной косы. Попробуй теперь выведи на чистую воду.

Никакой угрозы команда кораблика не представляла. Дел им самим хватало. Провозятся, пока лед не станет, а потом посуху уйдут. Небось, убытков будет не счесть. Да и сам редкостный кораблик жалко.

Тут Лита осенило — это ж кораблик, что пароходом именуется. В Книге о нем упоминается. Там еще колесо должно быть, что корабль вперед несет. И никаких весел. Сколько Книгу читал, все гадал, какой же он — пароход? По древней Миссисипи такие ходили. Думалось — он огромный, оказалось — не то чтобы очень.

На команду парохода, несомненно, требовалось взглянуть поближе. Лит осторожно двинулся вдоль откоса. Разглядеть, и сразу возвращаться к Малому. Ему тоже будет интересно послушать о редкостях, что на Тюре встречаются.

Открылась мелководная бухта и Лит сообразил, что команда странного судна дожидаться ледостава не собирается. Трое работали прямо в воде, сооружали какую-то штуку из бревен. Поверх их голов к берегу тянулся канат, закрепленный за толстую прибрежную иву. Понятно, — зацепились, и тянуть хотят, — корабль выпрямлять. Судно разгрузили, — на мысике высилась груда мешков, корзин и бочонков. Только что толку? Корабль же еще и сдвинуть нужно. Бревна, что в бухте плавают, хотят вместо опоры использовать? Обшивка разойдется. Или выдержит? Корпус у корабля какой-то странный, словно вытачивали из сплошного ствола. Только таких деревьев и в сказках не бывает. Может, не дерево?

На отмели, возле самой воды, горел костер. Один из речников, высокий, широкоплечий, выскочил из воды, подпрыгивая от холода, согнулся у костра. Его товарищ, помельче ростом, что-то сказал из воды, и снова поднырнул под бревна. Широкоплечий отрицательно помотал головой, подхватил топорик и полез обратно в ледяную воду.

Лит одобрительно кивнул. Крепкий народ. Работают, водицы не боятся. Только зря они в рубашках и коротких штанах плавают. Тепла-то от тряпок чуть-чуть, а одежда треплется.

Ох, увлекся! По берегу кто-то осторожно шел. Лит подхватил глефу и скользнул к кусту можжевельника, но было уже поздно — на углежога смотрел парень с арбалетом в руках. Наконечник «болта» направлен не то чтобы прямо в лицо Лита, но понятно — на промах рассчитывать не приходится.

Плохо. Парень мудреное оружие явно не первый раз в руках держит. Лит был уверен, что срубить незнакомца вполне сможет. Только и самому придется «болт» схлопотать. И что раненому делать? Тогда и Малый пропасть может.

Лит прислонил глефу к плечу и показал пустые ладони:

— Углежог я. С заработков иду, да вот на шум завернул. Извиняюсь, что побеспокоил. Думал, может работа какая есть?

— Один? — арбалетчик кинул цепкий взгляд на ладони Лита с навсегда въевшейся угольной чернотой.

— Один, — подтвердил Лит. — Хозяйство у меня здесь в двух шагах. В смысле, провизия и прочие вещички.

— А чего в такую глушь занесло? — удивился арбалетчик, прислушиваясь к лесным шорохам. Явно опасался, что у незнакомца сообщники имеются.

— Шел в Фурку. С дороги разбойники согнали. Совсем озверели, проходу не дают. Пришлось поплутать, — охотно объяснил Лит.

— Не похож ты на путаника, — пробормотал арбалетчик. — Знаешь, ты к нам заверни ненадолго. Тебе же торопиться некуда, а?

Лит, проклиная собственное любопытство, шагал впереди. Отбирать оружие арбалетчик не стал, просто попросил идти спокойно. Получалось с трудом. Спина так и чесалась, предчувствуя, как четырехгранный наконечник вопьется между лопаток. И крутануться не получится. Арбалетчик — парень ловкий, по всему видно — лесовик.

Вышли к просвету над заводью, арбалетчик коротко свистнул. Речники задрали головы и задвигались. Через мгновение трое ныряльщиков расхватали лежащее у костра оружие, в руках у светловолосого парня, стоящего на кособоком борту судна, тоже появился арбалет. Лишь лысый мужчина у надстройки принялся оглядываться, — видимо, по должности был наблюдателем.

Все это Литу совершенно не понравилось, — никаких метаний и галдежа не произошло. Похоже, крепко сколоченная шайка. Бывают речные разбойники? Лит о таких не слышал, а выходит, нужно было лучше слушать.

— Спускайся, — негромко то ли сказал, то ли приказал арбалетчик, оставшийся за спиной. — Если врать не будешь, ничего с тобой не сделается.

Угу, обещайте, обещайте. Самые большие неприятности с углежогом приключались тогда, когда он не то чтобы соврать, вообще рта не успевал открыть.

Лит, неуклюже опираясь о глефу, сползал по рыхлому песчаному откосу. Увалень, что с такого возьмешь? Мимоходом поправил мешающий топор. На него теперь вся надежда. Если вплотную сойтись, то арбалетчики стрелять не станут, чтобы своих не задеть. А с троими копейщиками углежог может и управится. Вот потом… Нужно же и самому уцелеть. Или Малый совсем заскучает…

— Привет, — сказал высокий парень с копьем в руках. — Откуда будешь?

— Углежог. С заработков в Фурку иду. Один я… — пробормотал Лит и осекся.

Невысокий темноволосый ныряльщик оказался девчушкой. Очень миленькой. Мокрая рубашка-безрукавка обрисовывала юную грудь, короткие штанишки плотно облепили бедра. И вообще…

— Эй, ты что, женщин никогда не видел? — сердито поинтересовался третий ныряльщик — невысокий парень с острогой в руках. Мокрые волосы его торчали белобрысым ежиком.

— Извиняюсь. Давно не видел, — глупо пролепетал Лит. Изумленный взгляд девчонки смущал больше её полуобнаженности. Вылупилась, будто сама сроду лесовиков не видела. Лит понимал, что не красавец, но, в конце концов, куртка приличная, штаны без дыр. Сапоги — вообще шикарные. Оброс, конечно, так ведь не город вокруг.

— Рата, ты что? — высокого, видимо, тоже обеспокоило поведение девицы. Не спуская настороженного взгляда с Лита, шагнул к темноволосой.

— Постойте, а где же второй? — ошеломленно пробормотала девушка.

Тут Лита повело. Голова закружилась, попытался опереться о глефу…


Очнулся сидя. Видимо, ненадолго в темноту угодил, — теперь парни изумленно пялились на него, а девчонка метнулась к костру.

Лит помотал головой, пошлепал губами. Голова еще кружилась, и было ощущение — что-то говорил, но вот что — вспомнить не по силам. И слабость, будто целый день бревна ворочал. Возьмут теперь голыми руками.

— Вот, попей! — девчонка протягивала кружку.

Лит принялся отползать, упираясь тяжеленными каблуками сапог. Хотелось лечь, и пусть делают что хотят. Нельзя. Лит ухватился за рукоять топора.

— Да не нужно! — девчонка бесстрашно присела рядом, настойчиво протягивала кружку. — Выпей, легче станет. Я не нарочно. Сейчас пройдет.

— Я пить не хочу, — с трудом прохрипел Лит.

— Рата, иди сюда, — высокий обхватил девчонку за плечи. Она ему что-то яростно шептала. Старший замотал коротко стриженой головой, принялся натягивать на плечи девушки теплую куртку. Белобрысый шагнул ближе к ним, продолжая многозначительно наставлять зазубренный наконечник остроги на Лита.

У Лита оставалось сил лишь сидеть прямо. С тоской догадался — заколдовали. Теперь зарежут как крольчонка.

Трое совещались бурным шепотом. Вернее, говорила в основном девчонка. Выглядела она уверенной, и даже властной. Явно сердилась на непонятливость товарищей. Те только переглядывались, даже куртки натягивали машинально, хотя холод пробирал. Наконец, высокий глянул на Лита и пожал плечами:

— Давай к огню, углежог. Чего зря на холодном песке сидеть?

Лит собственно, был и рад не сидеть, но встать сил не было.

Девчонка сердито протянула высокому кружку. Лит никак не мог понять, кто из них главнее. Вроде бы высокий, но девчонка смотрит на него, будто на рынке купила, да переплатила прилично. Подружка?

Высокий глотнул из кружки и пошел к Литу:

— Давай, выпей. Горячее и силы восстанавливает. И не отравлено, честное слово. Рата у нас немного лекарь. До сих пор никого отравить не пыталась.

— Хочешь, я сама выпью? — спросила девчонка, прыгая на одной ноге, и натягивая сапог.

— Не нужно, — мрачно прохрипел Лит, понимая, что сейчас никто на бродячего углежога яд изводить не станет. Уж куда проще ткнуть острогой.

В чашке был отвар. Горячий, горьковатый, но, в общем-то, вкусный.

— Пошли к костру, — сказал высокий. — Меня господин Жозеф зовут.

— Я — Лит. Углежог.

— Мы поняли. Помочь встать?

Лит собрался с силами и встал самостоятельно. Качнуло, но на ногах удержался. Прошел десяток бесконечных шагов, плюхнулся на бревнышко у костра.

— Ты еще хлебни, — посоветовала девчонка, устроившаяся напротив. Высокий, что назвался господином Жозефом, заботливо накинул ей на плечи плащ. Белобрысый, зачерпнул кружкой из котелка, протянул Литу. Острогу свою белобрысый пристроил под рукой, но пока пырять незваного гостя в живот не собирался.

Лит вздохнул и взял кружку.

— Значит углежог? — господин Жозеф, неторопливо завернулся в плащ. — Валить деревья можешь?

— Хоть весь лес, — пробормотал Лит.

— А копать?

— Была бы лопата.

— Инструмент у нас есть. Людей маловато, — признался господин Жозеф. — Поработаешь?

— Если наймете, — Лит удивлялся непонятной перемене. Только что на прицеле держали, а теперь вроде и доверяют. Не поймешь этих городских.

Тут, видимо потеряв терпение, с корабля закричали:

— Ратка, что там у вас?

Кричала, несомненно, женщина. Лит решил, что удивляться не будет. На всё подряд удивления не напасешься.

Черноволосая Рата поднялась и крикнула в ответ:

— Сюда давайте. Перерыв сделаем. Только второй трос прихватите заодно.

Господин Жозеф, не обращая внимания на переговоры, объяснял Литу:

— Судно наше нужно побыстрее на воду поставить. Погода, видишь, какая?

— Вихрь вчерашний? — догадливо кивнул Лит.

— Он самый. Нам так быстро маневрировать трудно. Прошляпили и засели.

— Я сверху видел. Как выпрямлять будете, понял. А как потом на воду выводить? Руками вашу барку не сдвинуть.

— Есть способ. Увидишь. На воде мы сами справимся. Нам бы бревен для настила, да потом с рытьем перешейка помочь. Мы на рубку леса много времени тратим.

— Сделаю.

— Только быстро. Десять «корон» если за два дня управимся.

— С бревнами задержки не будет, — заверил Лит, оборачиваясь на плеск весел.

Приближалась небольшая лодка. На веслах сидела красивая белокурая девушка, с любопытством посматривающая на гостя. Сзади устроился человек с темной лысой головой. Лит присмотрелся и невольно привстал.

— Спокойнее, — сказал господин Жозеф. — Это наш друг — Сиге. Он селк. В смысле — морской дарк. Очень мирный.

— Мир-ныыый и ууу-мны-ыый, — непомерно растягивая слова, поправило сидящее в лодке чудище.

Череп у умного дарка селка был вытянутый и приплюснутый. Большие глаза, покатый лоб, крошечные дырочки ушей. Темная, в слабых разводах кожа. И взгляд осмысленный, насмешливый.

— Я спокойно, — пробормотал Лит. — Непривычно слегка.

— Да мы тут все непривычные, — ядовито заметил белобрысый ныряльщик. — Чуть что, по нам топором нужно бить.

Упрека Лит не понял. С виду белобрысый был самым нормальным парнем, разве что чуточку невыдался ростом. Чего взъелся? На всякий случай, Лит сказал:

— У меня знакомый дарк есть. Бубах. Мы с ним всегда по орехи ходим.

— Бубахи пронырливые, — согласился белобрысый. — С ними хозяйством хорошо заниматься.

Судя по всему, белобрысый был не слишком злопамятным.

Тут в воде плеснуло, все обернулись. Бревна, связанные веревкой, раскачивались.

— Эй, Авель, вылезай, — скомандовала Рата. — Перерыв. Давай, косточки суши.

Над водой показалась костяная голова. Лит взвыл и перепрыгнул через костер.

Ныряльщики и даже темнокожий селк засмеялись. Лит пятился от берега, не мог остановиться, — из воды поднимался натуральный скелет. Рука углежога сама собой легла на рукоять топора.

— Эй, порубать не надо, — сказала белокурая красавица. — Авель — у нас самая трудолюбивость.

— Костлявый у нас самый трудолюбивый, — пояснил господин Жозеф. — И самый мирный. Так что успокойся, углежог.

— По-послушайте, я, конечно, ничего не хочу сказать… — пробормотал Лит, не спуская глаз со скелета. Голый костяк остановился по колено в воде, вроде как смотрел и слушал. Но и то и другое ему делать было попросту нечем — из пустого черепа выливались струйки воды.

— Понятно, ты такого не видывал, — заметил белобрысый ныряльщик. — Авель — парень хороший, хотя хиловатый. Привыкнешь. Рата у нас — немножко некромант. Ей мертвецкий помощник полагается.

— Ныр, ты язык бескостистый, — укоризненно сказала красавица.

— А что такого? — пожал плечами белобрысый. — Лит уже и сам сообразил. Да Рата говорит, что он не из болтливых. Так, Лит?

— Ага, — пробормотал потрясенный углежог, наблюдая как скелет, присев на сырой песок, стягивает старые сапоги и выливает из них воду.

— Ну-ууу, если раааа-зоооо-брались, тогда ра-аботаем? — усмехаясь, спросил жутковатый селк.

Уйму мелких треугольных зубов в пасти дарка Лит решил не замечать.

— Дай людям погреваться, — возмутилась светловолосая красавица. Слова она составляла не слишком правильно, да еще произносила странно. Лит вспомнил Ёху, тот тоже нелепо разговаривал. Наверное, эта белокурая дева тоже с севера.

— До темноты нужно бы выровнять, — озабоченно сказал господин Жозеф, глядя на кособоко замершее судно.

Лит опомнился. Работа дело хорошее, только дела поважнее есть. Доверять этой шайке? Сказать, что они странные — это очень слабо сказать. Хотя, на разбойников не похожи. Лишние руки им и вправду нужны. Да и выбора особого нет. От погони бегать с Малым за спиной — занятие опасное. Нет, если по-честному, не должны они ребенка тронуть.

— Господин Жозеф, я к работе готов, только мне бы за имуществом сбегать, — поспешно сказал Лит.

Хозяин судна глянул непроницаемо:

— В лесу твой багаж вряд ли кто тронет. Сходишь перед ужином.

— У меня имущество такое — присмотра требует, — со страхом пробормотал Лит. — Я бегом, не задержу вашу милость. Здесь рядышком.

— Пусть сходит, — мягко сказала Рата.

Черноволосый предводитель мельком глянул на нее:

— Ладно, сходи, углежог. Тебя проводят.

Белобрысый, что откликался на незамысловатую кличку Ныр, с готовностью поднялся:

— Я прогуляюсь. Вы грейтесь пока.


Господин Жозеф кивнул и коротко свистнул, — на склоне мелькнул арбалетчик, махнул рукой. Понятно, — заверил, что в округе никого, стало быть, нет у углежога тайных соучастников.

Вместе с белобрысым взобрались на склон. Глефу Лит брать не стал, показывая, что вполне доверяет новым знакомым. Но мысль свалить белобрысого и дать деру так и сидела в голове. Оно, может быть, и лучше подальше от странного корабля оказаться. Ныр спокойно шагал чуть сзади, за правым плечом углежога. Вдруг сказал задумчиво:

— Знаешь, у меня знакомых углежогов еще не было. Редкое у вас ремесло.

— Ну, уж редкое, — пробормотал Лит.

— Точно говорю. У вас жизнь опасная. Встреть в лесу не того, сбрехни по глупости, дернись не туда — и все. Отчаянные вы люди.

— Я понял, — буркнул Лит. — Я по-честному, если со мной по-честному.

— Насчет этого можешь не сомневаться, — заверил словоохотливый Ныр. — Мы самые доброжелательные путешественники на всей реке. Хочешь так поверь, хочешь — проверяй. Это если нас не трогать, конечно. Бывает, обидимся. А так нас опасаться нечего.

— Я так и подумал. Леди Рата — весьма добрая леди.

— Рата? Это конечно, — белобрысый усмехнулся. — Если ты на мертвяка намекаешь, так его не со зла на работу посылают. Он сам к нашим леди прилип. Очень привязчивый. Его гнали-гнали, потом пожалели. В общем, нормальный у нас скелет, жаль неразговорчивый. Ну, на новых людей он сильно действует. А чего его боятся? Он сам незнакомых боится.

— Понятно, — Лит вздохнул. — А зачем он сапоги носит? У него ж, небось, от сырой земли насморка не бывает.

Ныр хихикнул:

— Да уж, какой у мертвяка насморк? Другое дело — он частенько пальцы теряет, зацепится ногой и готово. Приставляй потом костяшки, или похожие подбирай. Хлопотно. А сапоги — защита хорошая.

— Надо же, я сразу не догадался.

— С мертвецами по-особенному рассуждать нужно. Ты лучше скажи, чего ты один в глуши ходишь?

— На разбойников наткнулся. Пришлось крюк делать. А до этого, если честно, заставу у моста обходил. Не хотелось на глаза страже попадаться.

— Неприятности?

— Да не то чтобы. Королевская стража меня не ищет. Но боюсь, моим знакомым сболтнут. Тогда неприятности будут.

— Ничего. Без неприятностей жизнь скучная, — утешил Ныр. — За неприятностями обычно чего-нибудь хорошее приходит.

Лит возражать не стал. Хотя, если вдуматься, ничего шибко хорошего в жизни углежога давненько не случалось, а неприятностей даже не пересчитать. Хотя были ведь вечера с Книгой. И Фредке была.

Стало грустно, но тут вышли к приметной сосне, и Лит поспешно полез за имуществом. Ныр внизу поймал сумку и мешок с припасами.

— Короб тоже бросай!

— Нет, он хрупкий, — пробормотал Лит, осторожно спуская короб за лямки-веревки. Сквозь плетенку было слышно, как посапывает обеспокоенный Малый.

— Экий у тебя багаж солидный, — заметил Ныр. — Запасся на славу.

— Хм, что есть, то есть, — пробормотал Лит, развязывая крышку.

Малый заморгал на свет, выставил ложку, напоминая, что можно и покушать.

— Ой! — завопил белобрысый. — Да ты, углежог, детей по деревьям развешиваешь?!

Малый заплакал, испугавшись чужака с громким голосом. Лит достал его из корзины, погладил по спине в измятой рубашонке и сердито зашипел на крикуна:

— Чего орешь? Это мой родственник. Осиротел, я его к тетке несу. Чего здесь удивительного?

— Да собственно, ничего, — виноватым шепотом сказал Ныр. — Я от неожиданности. Смотрю, а он на меня смотрит. Офигеть! Странное у тебя имущество. И хранишь ты его странно.

— А как мне его иначе носить?

— Нет, наверное, правильно носишь, — Ныр снял со своей куртки завязку, украшенную яркой сине-розовой ракушкой, и сунул всхлипывающему Малому. Дите ошеломленно уставилось на великолепную игрушку.

Лит пощупал сухой мох в коробе, — Малый был молодцом, держал себя в руках.

— Сажай пассажира, и пойдем? — Ныр уже вскинул на неширокое плечо мешок с припасами.

— Слушай, — нервно сказал Лит. — У меня немного серебра есть и крупа хорошая. Если я их лишусь — переживу. Но если с Малым что случится…

Речник почесал подсохшие белобрысые «иглы» на макушке, глянул серьезно:

— Я твои нервы понимаю. Но в следующий раз ты в морду получишь. Мы детей не трогаем. Так и заруби на своем углежогском носу. У меня у самого двое детей. Соображать нужно, что болтаешь.

— На тебе про твоих детей не написано, — неловко сказал Лит.

— Грамотный, что ли? Это хорошо. У меня старший тоже уже выучился…

Шагали по лесу, словоохотливый Ныр рассказывал о своем семействе. По всему видно — здорово соскучился. Старший сын у белобрысого оказался приемным, но, похоже, Ныр гордился им не меньше чем собственным.

Вышли к заводи, остальные речники возились у костра. Скатываясь по откосу, Ныр провозгласил:

— Эй, знаете, что у нас за багаж?

— Да уж давайте, показывайте человечка, — серьезно сказала Рата.

Остальные с интересом ждали.

Лит изумился — неужели знали, что дите есть? Неуверенно достал Малого. Светловолосая красавица охнула. Ныр и господин Жозеф широко заулыбались. Даже зубастый селк скалился. Лишь Рата застыла в неподвижности — глаза прикрыты, губы болезненно поджаты.

Малый крутил головой, удивляясь количеству незнакомых лиц. Может, и забыл, что людей больше двух бывает?

— Потеплистее нужно, — забеспокоилась красавица. Дите мигом оказалось закутано в мягкий плащ и устроено у костра, над которым уже висел котелок. Малый неуверенно улыбался, трогал протянутые руки незнакомцев. У Лита сердце остановилось, когда селк протянул к ребенку свою лапу — четырехпалую, с мягкими и широкими, словно раздавленными пальцами. Но Малый только зубы свои малочисленные пошире показал и с интересом подергал небывалый палец.

— Меее-лкииий кааа-кой, — протянул, забавляясь, дарк.

Лит со смесью облегчения и беспокойства оглянулся на леди Рату. Та уже вроде оттаяла, улыбнулась углежогу. Лита словно обухом промеж глаз стукнули. Помоги боги, совсем не ту деву за красавицу принимал. Как же не разглядел?! Миловидной девушка казалась, а улыбнулась — хоть помирай от красоты такой.

Спас Лита белобрысый ныряльщик, ткнул локтем в бок:

— Картошку чистить умеешь? Давай, время не ждет.


Картошки навалили полкотла, — Лит такое количество на месяц бы растянул. А копченой свинины бухнули вообще непомерно. Лит подправил поленья, — сварилось мигом. Все торопились, на Малого уже не отвлекались, — дите сидело между Литом и белокурой, которую, как оказалось, звали Лот-Той. Обсуждали план работы, — Лит лишь удивлялся смелым расчетам речников. Задача-то была не из простых.

Потом господин Жозеф пошел сменить арбалетчика. Стрелок скатился к костру, принялся быстро жевать. Удивленно разглядывал Малого. Костлявый Авель, обошедшийся без обеда, уже напяливал сапоги, собираясь лезть в воду. К Литу подошла Рата:

— Мы маленького на корабль отправим. Там тепло и тихо. Согласен?

Лит кивнул. Если доверяешь, так доверяй. Кроме того, отказать девушке вообще невозможно, пока ее волшебная улыбка перед глазами так и стоит. Истинно колдунья. Кто бы мог подумать, что некромантки такими красивыми бывают?

К лодке Малого понесла белокурая Лот-Та. В тяжелых работах она участия не принимала и Лит догадался почему, когда увидел, как некромантка мимоходом погладила подругу по животу. В тяжести красавица. Видать, к мужу везут. Малый на руках у молодой женщины неожиданно завопил, испуганно потянул лапку к Литу.

— Малость без меня поспишь, — строго сказал Лит. — Держи себя в руках. Не позорься.

Девушки удивленно смотрели. Малый насупился, но вопить перестал. Лит шагнул в воду, поставил в лодку короб:

— Он в нем хорошо спит. Суньте, если что.

— Без волнований, — заверила белокурая.

* * *

Наработался Лит вволю. Казалось, речники возиться будут, так наоборот, — пришлось углежогу-вальщику поднапрячься, чтобы заминки не было. Трое ныряльщиков и костяк Авель в ледяной воде работали споро, вроде и без слов понимая как бревна сбивать и крепить. Дружно выпрыгивали к костру, грелись, лезли снова в воду. С корабля им помогали баграми Лот-Та и селк. Вроде и холодно никому не было.

Самому Литу уж точно было жарко. Валил сосны, спешно чистил от ветвей. Скатывать к воде помогал арбалетчик. Его звали Лелг. Оказался толковым парнем — и охрану нес, и вовремя рядом оказывался, когда нужно было к косогору стволы откатить. Разговаривать было некогда, да и не нужно, — стрелок явно не первый раз за бревно брался. Подкатывали ствол к спуску, — Лелг кивал, ставил шест, и исчезал в лесу. Понятно, первым делом безопасность. Впрочем, на откосе Лит и сам управлялся. Бревно, разбрасывая песок, катилось вниз. Там его принимали ныряльщики, тянули в воду. Магичка и сам господин Жозеф работали наравне с говорливым Ныром. Пустоголовый Авель, тот вообще не показывался, — вязал под водой бревна. Но самым странным было то, что командовала возведением мудреного помоста светловолосая Лот-Та. Углежогу сроду не доводилось слышать, чтобы женщины такими сложными делами заправляли. Впрочем, задумываться времени не было.

Треск падающих стволов, запах хвои и шишек, четкий стук хорошего топора, — на ноющую спину Лит привычно не обращал внимания. Последняя ветка… рядом появился Лелг.

— Поехали?

— А то.

Бревно послушно разворачивается, — вроде само идет, шесты лишь подправляют. Цокает с ели сердитая белка.

— Боится, лес напрочь сведем.

— Запросто.

Прыгает бревно с истоптанного склона…


В сумерках снизу заорали:

— Хорош! Сейчас зацепимся.

Лит, отдуваясь, сунул топор в петлю. Внизу речники вылезли из воды, тянули заведенный лодкой канат.

— Управились? — рядом с Литом возник арбалетчик.

— Наверное, — пробормотал Лит. Смысла сооружения настила он по-прежнему не улавливал. Не поедет же по бревнам корабль сам собою? А сдвинуть его канатом даже десятку человек не по силам.

Лит помог затащить канат на косогор. Речники принялись крепить за старую коренастую сосну. Магичка ловко вскарабкалась на ветви, набросила витки на ствол и толстенный сук. Канат был странный — очень светлый, из непонятной плотной пеньки.

— Выдержит?

— Если что — повторим, — прохрипел господин Жозеф. Обнаженные безрукавкой руки у него были крепкие, с мускулами витыми и твердыми, словно тоже всю жизнь топором махал.

Магичка Рата перышком спорхнула на землю.

— Ну, да помогут нам боги.

Ныр подтолкнул углежога:

— Берись, пока не замерз.

Лит послушно взялся за канат. Глупо как-то — ясно же, такую махину руками не сдвинуть.

— Авель, в хвост становись! И не пахни, — скомандовала Рата.

Скелет послушно зашлепал к самому стволу. От костяка действительно шел слабый запашок старых мокрых костей. Лит ощутил к мертвяку нечто вроде сочувствия.

Речники взялись за канат. Лот-Та решительно встала рядом с подругой.

— Детка, тебе вроде бы не положено, — неуверенно сказал господин Жозеф.

— Я уполовинисто, — пообещала молодая женщина.

Предводитель покачал головой и крикнул:

— Сиге, включай!

Долетел неразборчивый ответный возглас, и канат вдруг дернулся и начал натягиваться.

— Навались! — скомандовал Жозеф.

Все дружно навалились, Лит старался не отставать.

Корабль вроде бы дрогнул, но остался на месте. Натянутый канат дрожал струной, мужчины скрипели зубами, но дело не шло. Нет, корабль вновь вздрогнул, двинулся, снова замер.

— Лотта, прошу… — прорычал господин Жозеф.

— Я слегка, — процедила молодая женщина, её длинные ноги все глубже зарывались в песок.

— По уму! — взвыла Рата. — Дитя, ослабь хватку. А ты, лесовик, давай, не стесняйся! Ну, осьминог дичалый, нажми, что б тебя задницей насадило…

В проклятиях маленькая девушка разбиралась. Арбалетчик сквозь зубы засмеялся. Остальным было не до смеха. Ругань всех подстегнула.

— Да тебе, лесоруб, говорю, — рявкнула девушка. — Помогай! Хватит сдерживать. Нашел время, за ногу тебя на мачту, рожей об….

Лит не на шутку испугался. Сейчас в магичке ничего очаровательного не было. Даже на мертвяков так не орут. И требует невесть что. Он же старается, спина аж трещит. Разве она может знать…

— Она знает о тебе. Не придуривайся.

— Откуда она знать может? Ты сказал?!

— Разница какая? От нее же не скроешь.

— Демон тебя задери, язык без костей. Опозоришь! Вонять будем…

Было уже поздно, по коже плыло знакомое тепло. Речники ругались разноголосо, но тянули, канат и сосна скрипели. Может, именно от ругани канат пошел чуть живее, в речном сумраке громко всплеснуло, корабль сполз в воду правым килем, и через мгновение уже полностью закачался на мелководье.

— Готово! — взвыла Рата.

Цепочка рассыпалась, — люди, чихая и кашляя, отскочили подальше от Лита. Белокурая Лот-Та согнулась, и ее вытошнило. Подружка бросилась к ней, господин Жозеф подхватил красотку под локти. Арбалетчик удрал в кусты, едва не забыв свое оружие. Слышно было, как кашлял в тесноте. Рядом с Литом остались ничему не удивляющийся Авель и Ныр.

— Да, видно силен ты пахнуть, — с уважением сказал речник.

— А ты чего ж нюхаешь? — угрюмо спросил Лит.

— Так я же не чую, — кажется, с некоторым сожалением пояснил белобрысый. — Нас, дарков, вечно обделяют.

Лит пожал плечами, не очень поняв намек, и пробормотал:

— Пойду, помоюсь.

— Точно, — согласился Ныр. — Я тоже, пожалуй, ополоснусь. Работка была, — о-го-го!

Поодаль от почти затухшего костра Лит стащил сапоги и одежду, вошел в воду. Тело медленно остывало, и ледяная вода казалась приятной. Быстрый Ныр уже плеснул где-то на полпути к кораблю — ловок белобрысый нырять.

Лит драил себя песком, и думал, что пора убираться. Малого вот только забрать. А вдруг вздумают не отдавать такому вонючке? Дитё речникам явно приглянулось.

Ныр выскочил на берег, запрыгал, натягивая штаны:

— Нет, не та вода. До костей пробирает. На море всё получше. Да ты чего такой мрачный? Обиделся? Что ж им, носы позасмолить? Никто не виноват, что наважденье от тебя такое сильное.

— От меня наважденье?! — изумился Лит.

— Ну, я не знаю, может как-то и по-иному именуется, — пожал узкими плечами Ныр. — Мне колдовству некогда учиться было.

— А ты, правда, дарк? — неуверенно спросил Лит.

— Я-то? Я самый настоящий. Ты на Сиге не смотри, у него одна морда да слова тягучие. И вообще, оборотни — не настоящие дарки. «Ни два, ни полтора», — как Леди говаривает. А я натуральный фуа, — Ныр растопырил перед лицом углежога ладонь, демонстрируя перепонки между пальцами. — Мы, между прочим, самый знаменитый на юге народ.

— Понял. Фуа, значит, — в смятении пробормотал Лит, — он в первый раз встречал дарка, столь кичащегося своим происхождением.

— Если понял, держи язык за зубами. Мы секретный народ, — со значением сказал Ныр и тут же ухмыльнулся. — Шучу, можешь болтать, все равно никто не поверит.

С откоса донесся оклик Раты:

— Лягушка, ужин будет или нет?

— Лягушка — это тоже я. Рыбный суп сварить обещал. Он у нас ухой именуется, — озабоченно пояснил Ныр. — Ты дровишек подбрось, а я сразу делом займусь.

Лит полез наверх и на спуске натолкнулся на светлое пятно, — это Лот-Та спускалась в своих странных, сшитых вместе штанах-рубахе. Лит посторонился, но молодая женщина заступила дорогу.

— Постой, углежог. Я объяснить хочу.

— Не извольте беспокоиться, леди.

— Я не беспокоюсь. Я — объясняюсь, — Лот-Та оглянулась на разговаривающих наверху друзей. — Я не всегда леди была. Оттого сказываю прямо — я не от тебя сблевывала. Запахи меня достают. Разные. Твой тоже не слабый. Токсикозом мое болезненное время проименовывается.

— Состояние леди весьма чувствительное, — пробормотал Лит. — Извиняюсь за свою неприятность.

— Я сейчас чувствительность наичувствительная, — согласилась красавица. — Но ты уже не попахиваешь. Потому не будь дурнем. Такой поддержанный парень. В смысле, сдержанный. И симпатичность вызывающий, — Лот-Та неожиданно поправила мокрые пряди, падающие на глаза углежога. — Ужин-то нам готовится?

Она пошла вниз, а Лит выбрался на откос. Навстречу шли господин Жозеф и Рата с охапками сучьев.

— О, уже умытый, — сказал Жозеф. — Здорово. Ты извини, что мы так шарахнулись. Резковатый эффект.

— Это я должен извиниться.

— Бросьте вы фигней заниматься, — легко сказала Рата. — Извинения какие-то благородные. Я, вот, не собираюсь за ругань извиняться. Главное — дело сделали. Ты набери дров побольше, да пошли ужинать. Жрать хочется — сейчас околею.

— Рата… — укоризненно сказал господин Жозеф.

— Невоспитанная я, — согласилась юная магичка. — Это от голода. Иначе скажу:

Пусть злобы ветров и студёности вод,

Уступят героям упорным.

Ведь пламя костра и Лягушечий суп,

Спасут от усталости глада.

— Уже лучше, но «Усталость глада» — не звучит, — заметил Жозеф.

— Голодный экспромт, — оправдалась девушка и кивнула Литу: — Давай к костру, углежог. Ныр у нас быстро куховарит.

* * *

Лит сидел рядом с диковинным селком, хлебал вторую миску рыбной похлебки. Варево было вкуснющее: густое, с рассыпчатой рыбьей мякотью, четвертушками лука и неведомыми травами. И главное — его было вдоволь. Котел у речников оказался вполне приличных размеров.

Малый бессовестно дрых в коробе. Селк сказал, что дите не просыпалось и когда корабль на воду стаскивали. До этого Малый сжевал ломоть дыни и, видать, утомился. Что такое «дыня» Лит не знал, но явно не отрава, раз подкидыш сопит так умиротворенно.

За ужином разговор зашел о предательских вихрях. Спускаясь по Тюру, корабль уже уберегся от одного. Думали, что случайность, но на следующий день попались, — мгновенное дуновение выбросило на мысок, да так крепко посадило, — слов нет. «Идиотские шутки природы», как выразился господин Жозеф. Лит уже понял, что молодой господин в команде речников самый образованный. Вообще-то, они все жутко умные оказались. Разве что пустоголовый Авель по уму в товарищи простому углежогу подходил. Скелет отдыхал-подсыхал лежа поодаль от ужинавших.

Лит помалкивал, но чувствовал себя довольно неплохо. Вроде не брезговал никто присутствием лесовика. Когда о планах на утро говорили, Рата мельком упомянула об удушливых обстоятельствах спуска корабля. Ныр хихикнул, показывая как все в стороны ломанулись. Вовсе необидно получилось. И всё, перешли на другие темы. Что-то речники о случайном знакомом знали, потому особенно и не удивлялись.

А вот Лит понять речников не мог, хотя любопытство мучило. Откуда они такие? По реке спускались недолго, иначе о вихрях знали бы. Или ветер безобразничает лишь ниже слияния с Синелилой, а в верховьях Тюра тихо? Значит, из Тинтаджа идут? Но о таком невиданном корабле слухи бы пошли. Из столицы до Кэкстона новости, хоть и с опозданием, но исправно доходят. Сказок о двойном кораблике наплели бы точно. Может, углежог не слышал новостей? Не мудрено, при такой лесной жизни.

Вообще-то, речники явно из зажиточных купцов были. Одежда хорошая, прямо сказать — господская, хоть и работают в ней. Только у белокурой Лот-Ты наряд странный, — где это видано, рубаху со штанами намертво сшивать? Может, поверье какое, для затяжелевших? Хотя, работать в такой одежке, наверное, удобно. Кто ж они такие? Тут даже не разберешь, кто командует. Вроде господин Жозеф старший, но все слушают страхолюдного селка, когда тот план по выводу корабля на чистую воду составляет. Насчет ужина белобрысый Ныр распоряжается, будто лорд наследный. «Луковицу еще, огня живей поубавь», — господин Жозеф и не подумал по уху наглому дарку заехать. Рата-очаровательница, — не поймешь вправду магичка она или нет, но ругаться и командовать тоже может. Сначала казалось, что она подружка господская. Этак они переглядывались. Но вроде, Лот-Та от господина в тяжести. Тоже женщина не из простых, то-то ее все опекают.

Жуть до чего сложно люди живут. Лит знал, что в подобных отношениях не разберется, да в лесу они без надобности. Собственно, о такой запутанности даже в Книге мало чего можно вычитать.

В коробе завозились, — крышка приподнялась, и осторожно выглянул заспанный Малый.

— О, явление! — усмехнулся господин Жозеф. — Ну, доставайте главного помощника. Наверняка не прочь перекусить.

— Са-Са! — шепотом объяснил Малый и весьма печально взглянул на опекуна.

— Сейчас мы, — спохватился Лит, подхватил дитя и короб, и поспешил в темноту берега.


— Са, ух! — оправдывался Малый, взбрыкивая ногами и дергаясь от холодной воды.

— Да понятно, — бурчал Лит. — Ничего, я мха припас.

От костра неслышно подошла Рата. Неуверенно спросила:

— Слушай, а ты его не подморозишь?

— Он привычный, — неловко сказал Лит. — Такой вечный пачкун. Но учится.

— Наверное, теплой водой мыть нужно.

— Где ж ее в лесу каждый раз взять? Мы вытремся, и сразу на сухое, — непонятно отчего оправдываясь, сказал Лит.

— Са! — с воодушевлением подтвердил Малый, возвращаясь в уютный короб.

— Вообще-то, он у тебя крепенький, — пробормотала Рата.

Лит удивился, — завидует, что ли? Вот тебе и магичка.


Малый похлебал наваристой жижи, потом ему подсунули кружку с чем-то белым. Лит обеспокоился, — мало ли как брюшко примет?

— Ты тоже попробуй, — поняла Лот-Та, протягивая другую кружку углежогу. — Безопасное. Мальчику мы пожиже развели.

Жидкость в кружке была сладкая, густоватая и неимоверно вкусная.

— Сгущенное молоко, — пояснил Ныр, блаженно потягивая из своей чашки. — Небось, не пробовал?

— Не приходилось, — пробормотал Лит, соображая, сколько же такое лакомство может стоить?

* * *

Спал этой ночью Лит как убитый. Охранять смысла не было — всю ночь на откосе бодрствовал Лелг-арбалетчик. Даже сучья подкладывать в костер почти не приходилось, вставали все поочередно, так что углежогу пришлось всего-то пару раз пошевелиться. Господин Жозеф спал в обнимку с обеими красавицами, но Лит слишком устал, чтобы размышлять на эту увлекательную тему.

Разбудил всех Ныр:

— Ого! Ледок у берега.

Все зашевелились, — работа предстояла большая.


Этот день напряженной работы запомнился Литу навсегда. Требовалось углубить дно у узкого основания мысика, прокопать короткий канал и протолкнуть корабль на открытую воду. Задача, по мнению Лита, немыслимая. Но сделали. Вода была такая холоднющая, что сам углежог мог выдержать в ней недолго. Приходилось выпрыгивать на берег и греться у костра. Господин Жозеф действовал примерно в том же ритме. Девушек в воду, очень правильно не пустили, хотя своевольная Рата все равно несколько раз ныряла. Оставался Ныр, уверявший, что холода вообще не чувствует, и селк. Вот селк Сиге и оказался главной рабочей силой. Собственно, не сам Сиге, а зверь, в которого он превратился. Превращения Лит не видел, — наверное, пугать не хотели. Просто у лодки вынырнул чудной зверь, — чуть длиннее взрослого человека, отдаленно похожий на выдру, только вместо лап, мясистые плавники имелись. Звали зверя-оборотня — тюлень. В общем-то, совсем не страшный зверь, — сразу видно, что разумный.

Лит в основном работал на плоту, — узкую полосу бревен, тянущуюся к берегу, все время требовалось передвигать. Мешки с поднятым песком волокли ближе к берегу, опорожняли, снова подавали в воду. Ныр и тюлень-Сиге наполняли их песком, и все повторялось. Тюлень неразборчиво клокотал-руководил, Ныр переводил указания на человеческий язык. Работа кипела. Лит даже удивился, когда белокурая Лот-Та притащила к костру приготовленный обед.

После обеда занялись уничтожением мысика. Лит копал. Лопата была великолепна, — немедленно возмечталось скопить денег на такую же. От смены углежог отказался, — лопат было всего две, и Лит знал, что уж копать-то он может не хуже речников. Хоть чем-то можно погордиться. У Ныра с этим оружием не слишком-то получалось, хорошенькая магичка тоже была легковата. Сиге, как оказалось, обратно в человекообразное состояние мог превратиться только через несколько дней. А ластами, понятно, не слишком-то за черенок лопаты ухватишься. Вот господин Жозеф, тот давал жару, — почти не отставал. Лит проникся глубочайшим уважением, — сроду не подозревал, что благородный человек может так лопатой орудовать.

Корабль в канал протиснулся с трудом. Плыл он каким-то чудным образом, — магическим двигателем толкался. Лит понять и не пытался, — вместе со всеми наваливался на борт, увязал ногами в рыхлом донном песке. Рядом сопел Лелг, — как и вчера, на короткое время речники рискнули остаться без охраны. Наконец, двойной корпус миновал прорытые «ворота» и свободно закачался на воде. Его быстро загрузили мешками и корзинами с провизией, что дожидались на мысике, ныне превратившемся в островок. Господин Жозеф, Ныр и тюлень немедленно отправились устанавливать какие-то «кили-шверты».

Лит, внезапно оставшийся без работы, отправился к костру сушиться. Лелг уже сидел здесь, — спешно выжимал штаны. Тут же натянул, поднялся:

— Пойду, осмотрюсь.

— Давай, — одобрила Лот-Та, возящаяся с мисками. — Сегодня проспишься.

— В смысле, высплюсь? — усмехнулся Лелг.

— Разницу имеешь? — вскинула брови белокурая красавица.

Они засмеялись, и стрелок пошел на откос.

Лит уже догадывался, что молодая женщина все слова прекрасно знает, но любит притвориться чужеземкой. Хотя окончания слов она все-таки странно произносит.

— Штаны скидывай без стеснительности, — мимоходом сказала Лот-Та. — Углежог в плаще меня не смутит.

Лит сидел, укутавшись в плащ, и размышлял, — еще недавно смотреть на девушку не мог, так в жар бросало. А теперь красивая благородная женщина рядом возится, и вроде так и надо. Вот жизнь странно поворачивается.

Малый, укутанный в плащ так, что только рожица торчала, сидел рядом и смотрел в огонь костра. Видно, тоже о чем-то серьезном думал. Ну, о бабах ему думать рано.

Малый тоже решил, что думать хватит, — выпростал из-под плаща лапку, взмахнул неизменной ложкой. Лот-Та немедленно присела рядом, сунула что-то вкусное.

— Леди, вы его забалуете, — осторожно сказал Лит.

— Недолго нам забалывать. Так хороший мальчишка, — улыбнулась молодая женщина.

— Сегодня отплывете?

— Попитаемся и вперед. Река знакомая.

— Это хорошо, — пробормотал Лит, глядя как Малый мнет деснами полоску какого-то сушеного фрукта и от удовольствия слюни пускает.

— Мы вас провезем, — неожиданно сказала Лот-Та. — Вы же в Фурку направляетесь?

— Ну что вы, леди, — изумился Лит. — Мы и сами дойдем. Зачем вам затрудняться.

— Без затруднений. До самой Фурки не получится. Высадим близко, за полдня дойдете.

— Леди, мы вас задерживать никак не можем. И что господин Жозеф скажет? Нет, мы лучше сами.

— Офигительно нужное препирательство, — Лот-Та фыркнула. — Наши уже решили. Снег день на день ляжет. Будете брести как паломники? Зачем? Нам день ничего не решит. И потом вы нам очень помогали. Особенно этот мелкий обжоркин, — молодая женщина погладила Малого по голове.

Лит счел, что спорить неудобно. Еще неизвестно как господин Жозеф решит.


Старший речников ничего решать не стал. Только удивился:

— Тебе разве Лот-Та не сказала? Подбросим вас мигом. Время у нас есть, мы и ближе к верховьям Тюра ходили. Только ты не обижайся — придется в лодке прокатиться. На борту тесновато, сам понимаешь.

Лит не обиделся, — намекнули вежливо. Понятно, на таком кораблике много чего странного можно углядеть. А зачем? Как однажды точно сказал Полумордый: «Меньше знаешь, лучше спишь».

* * *

Следующий день Лит провел недурно. Сидел-лежал в лодке, плащей хватало, было тепло и мягко. Лодка скользила за кораблем на коротком буксире. С кормы корабль был низко вырезан, даже лесенка виднелась, — может, для тюленя придумали? Сам Сиге пока плыл на свободе, — кружил вокруг корабля, то забавляясь ловлей рыбы, то, подшучивая над Литом, шлепал ластом по лодке и заглядывал внутрь. Не давали скучать и речники, — или Ныр усаживался на корме перекинуться парой слов, или девушки приносили короб с Малым и принимались расспрашивать о житье в Кэкстоне, — никто из команды корабля в тех краях не бывал. Лит рассказывал охотно, — когда еще удастся с двумя столь хорошенькими леди поболтать? Сам старался не спрашивать. Понимал, — секретов у речников хватает. Решился спросить, что значит «офигительно» или «офигеть»? Девушки захихикали, — оказалось слово не очень приличное, и вообще глуповатое. Но отчего-то им одним все сразу объяснить можно. Модное слово, в общем.

Малый сидел на коленях у Раты, помахивал ложкой и удивлялся ширине реки. Чувствовал он себя великолепно, держал себя в руках. Намекал, когда что нужно. Юные дамы старались, — видно готовились к тому моменту, когда собственный пачкун появится. А пока и Малый обеим очень нравился.

— Глаза у него очень редкие, — сказала Рата. — Знаешь, на кого похож?

— На свинопаску нашу прекрасную, — мигом ответила Лот-Та. — И на одинца их.

— На их первенца, а не одинца! — возмутилась Рата.

Они смеялись, словно сами девчонками были. Лит все пытался понять, сколько же им лет, и как обычно не мог высчитать.

* * *

На рассвете корабль бросил якорь напротив полого прибрежного холма. Лодку подтянули к корме, начали грузиться.

— Мы тебе продуктов не много сунули, — сказал Ныр. — Что б тяжело не было. Но с Малым пожуете, нас вспомните.

Лит вытащил из своей сумки надоевшую колдовскую книгу, пузырьки с порошком:

— Вот, у одного утопленника подобрал. Может вам пригодится. Там все написано. Только я в деле не пробовал.

— Это по Белкиной части, — господин Жозеф передал книгу девушкам. — Почитаем, спасибо. Здесь со свежей прессой так себе дела обстоят.

Сонный Малый тоже всем поулыбался, пока его в коробе передавали опекуну. На весла неожиданно села Рата.

— Леди, давайте я погребу, — смутился Лит.

— Нет уж, у тебя топором лучше получается, — проворчала девушка.

С кормы махали речники.

— Поосторожнее, углежоги.

— Са-Са! — пообещал Малый, хватаясь за края короба.

Рата ловко гребла. На поясе у девушки, кроме обычного рабочего ножа, висел длинный узкий кинжал, в ногах лежало копье. Возможно от этого юная магичка выглядела суровой.

Нос лодки зашуршал, раздвигая прибрежный камыш. Лит, спрыгнув в воду, придержал лодку:

— Спасибо, леди Рата. Не знаю как вас и благодарить.

— Подожди благодарить. Я не тороплюсь. И мне кое-что тебе сказать нужно, — девушка перепрыгнула на берег, прихватив мешок с провизией.

Лит забрал оружие и короб.

Рата показала на холм:

— Прямо за ним дорога. Налево возьмешь — еще до полудня в Фурке будете. Места относительно обжитые. Но, можно столкнуться и с лихими людишками.

— Понимаем. Мы осторожно.

— Да, — девушка поправила шелковую, туго повязанную косынку. — Теперь, по поводу твоего недуга. Ты не обижайся, но болячкой это вряд ли назовешь.

— Значит, не вылечить мою вонь? — мрачно спросил Лит.

— Вот этого не знаю, — Рата смотрела в глаза, и Лит неожиданно понял, что человека жестче этой миленькой девушки найти трудно. — Если настоящего колдуна отыщешь, может и справится. Только я не знаю, стоит ли самый мерзкий запах братоубийства.

— Как? — Лит ничего не понял.

Девушка вздохнула:

— Твоя мать была тяжела двойней. Родился ты один. Плохо роды пошли. Вы же на отшибе жили. Повитуха или не пришла, или косорукая была. Сложно сказать, что случилось. Возможно, прокляла мать вас в беспамятстве. А может, случайно так вышло. Свидетелей, как я понимаю, не осталось?

— Нет, — в ужасе пробормотал Лит.

— Ты не пугайся, — девушка неожиданно взяла углежога за руку. — Так бывает. Хотя и редко. Я никогда не встречала, но в книгах упоминается. Часть брата в тебе осталась, но это не так уж и страшно.

— Так значит, мама нас так? — пролепетал Лит. — Зачем же?!

— Кто знает. Может от боли непомерной. А может, что иное случилось. Ты об этом не думай. Теперь уж не узнать.

— А как же он так? — Лит невольно пощупал свою грудь.

— Да что ты как маленький? — сердито сказала Рата. — Ничего в тебе лишнего и чуждого нет. Просто часть души братовой.

— А вонь? — простонал Лит.

— Что вонь? Призрачный запах. Поэтому его только люди чувствуют. Подсознательно. Дарки и животные мыслят чуть иначе, оттого и к присутствию подобных призраков равнодушны.

— Призраков?! Нет, не верю! Выдумала ты все!

— Сейчас не веришь, потом поверишь, — спокойно сказала девушка. — А не поверишь, тоже ничего странного. Живи как жил. Только он всегда с тобой будет.

— Послушай, ты же некромантка. Мертвяком командуешь. Сделай что-нибудь.

— Не сделаю. Во-первых, я не смогу. Мертвец с плотью или с костями, такому могу приказать или попросить. Призрака тоже могу уговорить. Твой брат не то и не другое. Он — часть тебя. А во-вторых, несправедливо его мучить. Он по-своему тебя любит. И, кстати, считает, что он настоящий.

— Он меня любит?!

— Ты его тоже любишь, — пробормотала магичка. — Только теперь ты знаешь, что с вами случилось, а он нет. Он все-таки призрак, потому слабее.

— О, боги, и как жить теперь?

— Да как жил, так и живи. Разве что изменилось? Видно в семье у вас склонность такая — мертвецы от живых далеко не отходят. Ну и ничего — вы симпатичные, благоразумные. Научитесь мириться. У каждого в крови что-то намешено.

— Да я с ума сойду.

— Не сойдешь. Вон, Малый — живет, растет понемножку.

— При чем здесь Малый?

— У младшего твоего тоже призрак есть. Только он другой. В жизнь не лезет. Просто рядом стоит.

— Да ты что несешь?! — заорал Лит. — Нету у него никакого призрака. И вообще Малый не брат мне!

— Ты не кричи, — негромко сказала девушка. — Я ваших тайн не выпытываю. Хочешь скрывать, скрывай. Но я вашу кровь чувствую. А орать на меня незачем.

— Да как же ты чувствовать можешь?! Клянусь, не родственник он мне.

— Родственник, не родственник… — магичка длинно сплюнула в камыши. — Чувствую я мертвое. Дар похуже твоей вони. Между прочим, я о некромантии богов вовсе не просила. Охотно бы с тобой болячками поменялась. А правды не хочешь — забудь, что я сказала, да и дело с концом.

— Подожди, значит, я Малого заразил? — Лит застонал.

— Углежог, ты умом ослаб? — магичка ощутимо стукнула парня по лбу костяшками пальцев. — Как призраком можно заразить? Сам подумай. Смешно ведь. У тебя одно, у него другое. Его призрак рядом, но не здесь. Может, охраняет, может, помочь старается. Я не разберу. Сложное дело. Ну что ты орешь, переживаешь? Крепкий ведь парень, не медуза кисельная. Брат тебе помогает, как может, не надоедает. Малому тоже жизнь никто не портит. Живите спокойно.

— А вонь? Малый тоже пахнуть будет?

— Вряд ли. У него иное. Может, никак и не вмешается. Ты сам братишку младшего бережешь. Чего еще желать? А с собственной вонью ты уже научился справляться.

— Да, нужно себя в руках держать.

— Именно, — девушка улыбнулась. — Я когда поняла, что ко мне мертвяки как мухи липнут, чуть не спятила. Они же не по одному, а прямо косяками шли. Вот, за ноги их раздери, было дело. Так что тебе еще повезло.

— Понятно, — уныло пробормотал Лит.

Рата присела перед коробом, чмокнула Малого в щеку.

— Счастливо, герой. Лит, ты учти — для мальчика сгущенку нужно пожиже разбавлять. Иначе живот схватит. Ну, может, еще увидимся, бойцы.

Лит машинально помог девушке сесть в лодку. Спохватился:

— Постойте, леди! — полез в сумку, высыпал на сиденье лодки две горсти орехов. — Погрызете с господами речниками. И спасибо что про брата сказали. Лучше уж так, чем ничего не знать.

Рата приподнялась, неожиданно поцеловала парня в щеку:

— Справишься. Даже и не сомневайся.


Плеск весел скрылся в дымке. День, похоже, обещал быть теплым, но ненастным, — уже срывался мокрый снег.

Лит решил, что ни о чем думать не будет. Будет еще время помучиться.

Малый стоял в коробе, насуплено смотрел в сторону реки. На носу висела сопелька.

— Ну-ка… — Лит сжал пальцами маленький нос.

Малый усердно фыркнул, лишняя влага улетела в траву.

— Ловко, — одобрил Лит. — Ну, пойдем, что ли, родственничек.

Глава седьмая

32-й день месяца Старухи.
Хутор у Фурки

Тяжести Дженни не чувствовала. Сверху ерзало большое и темное тело. Умом Дженни понимала, что ей тяжело, больно, что расстегнутая пряжка снова в кровь раздирает живот, — но ничего этого не чувствовала. Только загнанное мужское дыхание с перегаром крепкого «кузнечного» пива слабо тревожило ноздри. От запаха сжимался желудок. Голод — вот что умирает последним.

Столяр зарычал от наслаждения, закинул лысеющую голову. Еще пара мощных толчков, — вытянулся, переводя дух.

В комнате было полутемно. Узкое окошко забито доской, лишь на подоконнике теплится огонек дешевой коптящей свечи.

В тишине слышалось поскрипывание нещадно расшатанного стола и частое хриплое дыхание. Дженни казалось, что Столяр дышит ей в висок уже пятые сутки. Такого никак не могло быть, — уходил жрать и спать, уступал тело девушки дружкам, — вначале они еще спорили из-за очереди. Но Дженни казалось, что он никогда не слазил со стола. С неё не слазил.

Дженни размышляла о том, что этого тоже никак не может быть. Он всего лишь человек. Они должны уставать. Он простой человек. На окраине Кэкстона держит маленькую мастерскую. Жена и двое детей — мальчик и девочка. Он не демон. Просто очень сильный и очень похотливый мужчина.

Медленно подыхающему существу, намертво привязанному к столу, с заткнутым ртом и раздробленными пальцами, остается только размышлять.

Дженни вспоминала тот день, когда впервые поняла, что нравится мужчинам. Еще дома, на дедовом хуторе. Возчики тогда приехали за воском. Один, пожилой, мельком глянул на девчушку и улыбнулся.

В мире полным полно демонов и богов. Первым редко есть до тебя дело, вторые высокомерны и бессильны. И те, и другие далеко. А мужчины всегда рядом. Хотят. Всегда хотят. Ущипнуть, потискать, глянуть на грудь. Завалить на сено, на топчан, ковер, на сырую землю. Нагнуть или поставить на колени. Мужчин слишком много, чтобы уберечься от них…


…-Продолжим, моя красавица? — прохрипел Столяр, целуя-кусая в шею и ухо. Разодранные мочки, серьги из ушей пленницы выдрали первым делом, уже не реагировали на грубые ласки. По сути, Дженни уже умерла.

Столяр сплюнул комочек запекшейся крови и со сладким стоном вжался бедрами. Стол заскрипел громче…


Дженни отдали наставнику, когда девочке исполнилось четырнадцать. На хуторе у молчаливой сироты будущего вовсе не было. Бабушка болела, с пчелами дед без труда управлялся и сам. Трясясь на повозке, увозящей по бесконечному тракту к Тинтаджу, девушка-подросток знала, что в столице придется тяжко. Украдкой сосала соты с родной пасеки, и смотрела в спину будущему наставнику. Дед дал пожилому колдуну четыре «короны» и шесть бочонков меда. Просил учить без снисхождения. Колдун обещал. Он был солидный, степенный, с белой бородой, заплетенной в короткую косу. Дженни знала, что будет с ним спать.


…Столяр снова вошел в раж, — хрипел громче, мозолистые руки вцепились в покрытые кровоподтеками груди девушки. Кто-то в соседней комнате сонно выругался. Столяр лишь крепче стиснул жертву. Свисающий с шеи массивный медный крест-решетка бил Дженни по лицу, — девушке хватило сил прикрыть глаза…


Тогда в Тинтадже, пошло не так уж плохо. Учитель оказался достаточно снисходителен. Его толстуха-служанка зла на Дженни не таила, была даже рада уступить место в хозяйской постели пришлой полунемой девчонке. Старый колдун особого удовольствия опытной женщине принести не мог. Впрочем, и слишком гадко с наставником не было. Дженни делала то, что ему хотелось, потихоньку набиралась опыта и в постели, и в ремесле. Особых успехов девчонке из глуши было не добиться. Способности к магии у Дженни были средние. Правда, у наставника они оказались еще скромнее, — девушка теперь могла сравнивать, — все-таки в Ведовском Тупике жила. Но старику и двух десятков заклятий хватало, чтобы хорошо кушать, новые плащи носить, да иной раз в бордель захаживать. Даром что половина его колдовского умения в пустых фокусах заключалась…


— Красивая ты… медовая, — прохрипел Столяр. — У, тварь глазастая! Выродка дарковская. Давай еще, давай! — лапы упирались в колени девушки, силились развести их пошире. Запамятовал самец, как сам за щиколотки к ножкам стола прикручивал.


Бывали в Ведовском Тупике у Дженни и свои клиенты-заказчики. Девчушки, что к старику стеснялись ходить, да и взрослые женщины захаживали. Оказалось, что и вынужденная немота Дженни ощутимую пользу может приносить. Чаще ходили за приворотами и прочими глупостями. Ну и бабьему здоровью молодая ведунья помогала. В любовных делах, да и в телесных, магии лишь капля требовалась. За сложные проблемы Дженни не бралась, потому заработала репутацию ведуньи честной, хотя и не великого ума. Да что такое честность в Ведовском Тупике?

Жил тот уголок Тинтаджа своей жизнью. Чужие заглядывали лишь по делу. Разбои, грабежи и прочая политика стороной Тупик обходили. Плати налог, зарабатывай, и не высовывайся.

Так и жили. Наставник поднапрягся, дом возле Воинских ворот купил. Сдавал под постой, благо двор просторный и место проходное. Воспитаннице не докучал, изредка по старой памяти постель делили, — здоровье у мага уже не то стало. Дженни между тем восемнадцать исполнилось, пора было о будущем задуматься. Только не бывает у лесных ублюдков никакого будущего. Знала об этом Дженни, на замужество не рассчитывала. Не трогают, и хорошо. Нравы в столице свободные, спасибо королю.

Собой Дженни была недурна. Стройная, с хорошей фигурой, карими, отливающими зеленью глазами. И волосы хороши — густые, иссиня-черные. Тут чуть-чуть магия помогла. Знала ведунья к кому по знакомству обратиться, серебра в меру взяли. Будь проклят тот день, когда красивой возомнилось быть…


Столяр сполз, отдуваясь, сел на краю стола. Еще не все, — жадно водил широкой ладонью по влажному истерзанному телу. Глотнул пива, — Дженни знала, что мучитель в пойло настой сории добавляет, оттого и не падает отросток вонючий.

— Кто ж тебя, такую тварь гладкую, зачал? — пробормотал мужчина, утирая пот. — Кто нам на искушение вас, скоге проклятых, подсовывает? Молчишь, ведьма? Что ж мне с тобой еще учудить? Ну-ка, скажи?

Сказать Дженни ничего не могла. Да и нужды не было. Клясться, что не скоге — глупо. А что в конце сделают — понятно. Случайную попутчицу давно уже за дом к ручью сволокли. Повезло ей, тощенькая — пропустили по разу да и удавили. Скоро черед Дженни придет. Через два дня смена у «крестовых». То-то Столяр насытиться спешит.


Несчастлив был тот день, когда Дженни решила родной хутор проведать. Уже год усадьба пустой стояла, не пережил дед с новой работницей долгую зиму. Соседи считали — горные волки за частокол пробились. Да кто ж его знает, на хутор только весной глянуть решились. Двинулась Дженни с обозом, — без погребенья единственных родственников нехорошо оставлять. Только оказалось, что у самой Фурки новая застава стоит, да по новым законам судит. Глупо жизнь кончилась, — просто стащили с повозки да увели. Никто за двух случайных попутчиц не вступился, а сама Дженни на людях отбиваться магией не решилась.

Никем родилась, никем и сдохнешь…

— Давай-ка в пасть, — нашептывал Столяр, поглаживал по волосам. — Сладко мне тебя, гнилозубую, иметь. Ох, сладко, — сжал волосы, на кулак намотал. Волнистая густота была грязной, загаженной, но все равно упырю нравилось. Склонился, принюхиваясь, — Дженни смотрела из-под ресниц. — Согласна, а? В ротик? Тебе ж только дай. Обольстительницы вы, скоге. Искусительницы проклятые. Давай удила вставлю. Потом водички хлебнешь.

Дженни знала, что не обманет. Вольет после забавы ковшик, чтобы не сдохла раньше времени. Это попутчицу удавили милосердно, а скоге сесть на кол предстоит.

Столяр побряцал, забавляясь, «удилами». Выточил сам, искусник, из куска томленого дуба, да еще костяшками снабдил. Не разгрызть игрушку. Первые дни Дженни рот не поганили, зубов опасались. Потом придумал, мастер. Захлебывалась, задыхалась пленница мужской мерзостью. Все «крестовые» попробовали, похохотали, а этот никак не наиграется.

— Нравится, а? — постукивал-ласкал темными деревяшками, — по лицу, по веревкам кляпа. Льнул как к любовнице, грудью наваливался, лапы по полумертвому телу скользили. — Ты глянь, скоге, глянь. Ты такое любишь, я знаю. За все расплатишься, отродье лесное…

Дженни не смотрела. И так знала, и игрушку, и то, что ума лишился адепт Светлого. Теперь уж никакими снадобьями и ворожбой его не отрезвишь. Скоро дружки опомнятся, сами безумца прирежут. Только не увидеть этого.

Умереть бы прямо сейчас.

— Тварь, тварь, — шепчет сладострастник, трется, в шею лижет. Вздрагивает нетерпеливо большое тело. Дженни тоже вздрогнула, — тяжелый крест-решетка по руке, к крышке стола привязанной, стукнул, прямо по раздробленным пальцам. Боль.

— А, не терпится тебе?! — навалился сильнее. — Сейчас…

Левую ладонь терзала тупая боль. Сильно зацепил знак нового бога, — дернул как крюком, — даром что разбитая ладонь сплошь бечевкой опутана.

Упырь-человек возился, готовя «удила». Помнил — рот пленнице свободным ни на миг нельзя оставлять. Дженни следила, кося глазами.

— Не хочешь? Упрямая, — Столяр захихикал. Сумасшедший великовозрастный мальчишка-шалун с торчащим из развязанных штанов членом.

Дженни умоляюще замычала, попыталась двинуть головой, — что-то получилось. Он нагнулся:

— Ерзаешь? Хорошо живучей скоге быть? Нравится под мужчинами валяться?

Дженни пыталась заплакать, — нравятся упырю-человеку слезы. Еще бы мгновение выиграть.

Ведь мелькнула надежда. Показалось, ослабла бечева на левой руке. Может такое быть? За четыре дня от былой ведуньи одни кости остались, да грязное мочало на голове. Воители с дарками ей пальцы дробили тщательно, да и когда кисти стягивали, бечевы не жалели. Но тонкая она, бечева, тонкая! Шевелились пальцы бескостные, ослабляли потихоньку путы.

Учуял волненье, нагнулся еще ниже, жадно в лицо вгляделся:

— Подыхать никак собралась? Обожди, обожди!

Взгромоздился верхом, придерживая одной рукой кляп, другой приготовил «удила»:

— Ну-ка…

Дженни, не надеясь, скрестила то, что раньше пальцами было.

«Слабость тебе»!

Кляп изо рта пленницы Столяр уже потянул, да неловко. Отяжелевшая рука выронила «удила».

Еще не поняв, потянулся за игрушкой:

— Вот, демон тебя возьми…

Дженни вытолкнула распухшим языком кляп, изо всех сил сложила пальцы в знак:

— Спи!

Видно, ничего в теле не осталось, кроме родной Силы Леса, что четыре дня в заточении мучилась, выхода найти не могла. Сильна в этот миг Дженни стала.

Закрылись изумленные глаза Столяра, повалился на пленницу, словно в очередной раз облизать хотел.

Дженни лежала под ним, слушала похрапывание. Спит. Как такому поверить? Язык ведьмы в рот возвращаться не желал, — торчал между губ лопнувших, толстый, бесчувственный. И как заклятье выговорить смогла? Силы чудом хватило, — это потому что Лес рядом. Ведь одним себя утешить могла — когда все кончится, под деревьями в покое лежать останешься.

Нет! Сейчас и думать не смей.

Такой осторожной Дженни еще никогда не была. Виток за витком пальцы освобождались от бечевы. С веревкой, что руку к столу притягивала, справилась легче. Расходовала Силу по капельке, наставник и тот серебро щедрее тратил. После веревки сплоховала, — рук и ног попросту не было, — тяжесть их, и та не чувствовалась. От неловкого движения, подправленного Силой, упырь-человек соскользнул со стола с грохотом и стуком. Сам похрапывать не перестал, но из соседней комнаты со злобой сказали:

— Да хватит уже! До крови сотрешься.

Дженни вытянула руку в темноту, — можно ли заклинать култышкой?

«Спите! Спите! Спите!»

Шептала или лишь язык вздрагивал?

Тишина.

Столяр свалился хорошо, грудью на лавку. Ножны, висящие на боку, сами подставились. Дотянулась, даже тратить Силу не пришлось. Воинственные они, «крестовые», даже на бабу с двумя клинками залазят.

Дженни срезала веревку с правой руки и успела освободить одну ногу, когда вернулась боль…


Резала «крестовых» и слезы капали. Боль в бедрах и между ними еще можно было перетерпеть, но руки терзало так, что отрубить впору. Сейчас Силу тратить было неразумно. Дженни приставляла двумя ладонями кинжал к горлу спящего, — не за рукоять, лишь за плоское лезвие удержать могла, — наваливалась на рукоять животом. Хлюпало, — хрипел спящий, и переставал спящим быть. От всех четверых одинаково пахло — потом, пивом и едой обильной. Дженни сама начала хрипеть от нетерпения. Проснулся лишь один, глаза успел раскрыть, и «Скоге!» выдохнуть. Подавился хлынувшей кровью.

— Я не скоге! — пробормотала Дженни, скаля черные зубы. Оставив кинжал в горле издохшего, поползла обратно к столу, к Столяру.

Спал.

Дженни, ковыляя, отыскала четыре подходящих клинка, — нашептала, вкладывая Силу в сталь щедро, уже не экономя. Осторожно перевернула упыря, прибила клинками рукава и штанины к дощатому полу. Теперь свечи. Пришлось отыскивать еще одну. Подстегнутые Силой свечи горели ярко, — воск капал в раскрытый рот мужчины, — Столяр морщился, но проснуться уже был не в силах.

Девушка добрела до дверей. Дом стоял в отдалении от Фурки, — только дорогу и видно. Серел рассвет. Было холодно, — ковыляя по изморози, Дженни порадовалась, что еще может испытывать что-то кроме боли. Раскачивались близкие лапы елей. Ведьма с трудом избежала искушения немедля проклясть город и людей. Позже. Пока нужна Сила — глаза прохожим отвести. Дженни обошла ограду, дом вместе с конюшней, — лошади зафыркали, — и вернулась в тепло.

Столяр тяжело дышал, над его ртом вырос белесый нарост воска. Дженни сняла свечи. Пробормотала заклятье. Все, дальше можно и без Силы справиться. Выбрала нож. Штаны упыря уже развязанными были, оставался пустяк.

Кровь едва сочилась, — это хорошо, — протянет долго. Дженни бросила нож и разбудила упыря.

Он бился почти беззвучно, — лишь каблуки сапог колотили о пол. Замирал безмолвный, растянутый, но все понимающий. Смотрел. Снова бился. Иногда из вскрытого паха брызгала тонкая струйка крови.

Дженни потратила остатки Силы на себя. Боль в правой ладони чуть притупилась. Ведьма долго пила из ведра, потом упала за стол, опустила лицо в миску, набила рот холодными жирными бобами. С трудом жуя, пододвинула локтями кувшин с остатками пива и краюху хлеба. У бобов и пива вкуса не было, хлеба вообще откусить не удалось. Дженни заставила себя еще глотнуть пива.

У Столяра глаза вылезали из орбит, — сознания он не потеряет до самого конца.

— Я не скоге, — объяснила Дженни упырю-человеку, пытаясь жевать бобы. — Это мой отец был из скоге. А мать — Дженни Зеленые Зубы. Тебе это интересно, а, Столяр?

Глава восьмая

33-й день месяца Старухи.
Город Фурка

В Фурке пришлось застрять. Лит снял угол у старика-кожевенника, — за стеной была мастерская, попахивало в доме ощутимо, зато было спокойно и от постоялого двора недалеко. Малый с изумлением принюхивался к незнакомым ароматам дубленых кож, слегка почихал, но быстро освоился. От большой комнаты закуток отделял дымоход, да ветхая занавеска, — Малый мог спокойно ползать по плащу. Делать, по большому счету, было нечего, — Лит рассказывал обузе истории про Героя, учил держать себя в руках, и сплетничал о речниках. Разговаривать с Малым было одно удовольствие, — слушал тот с интересом, перебивал редко. Дожидались обоза на Дубник. Двинуться в неблизкий путь самостоятельно Лит не решился. То есть, как раз самостоятельно и пошел бы без особых раздумий, но с Малым — иное дело. Рисковать обузой совсем нехорошо. Лучше подождать солидных попутчиков.

Выяснилось, что ждать придется непонятно сколько. Обозы на северо-запад двигались редко — первый снег лег обильно, зимней ярмарки еще ждать и ждать, потому в дорогу никого и не тянуло. За четыре прошедших дня на Дубник только королевский гонец с охраной и проскакал. Проситься к служивым господам в попутчики Литу, понятно, и в голову не пришло. Лошадь купить вполне можно, да какой всадник из углежога? Впрочем, за гонцом увязаться все равно не получилось бы, у королевских с этим строго. Ничего, подождать можно.

Жили скромно. Лит опасался показывать денежки, — городским жуликам только поверь. Впрочем, Фурка оказалась городком тесным. Единственный постоялый двор, две таверны, да небольшой рынок. Кормились горожане в основном с приезжих. По теплому времени обозы шли густо: и из Дубника, и из столицы, к Ивовой Долине и дальше к горам, на дальний юг. Ну и из хуторов провизию часто возили. Сейчас, в конце осени, самое глухое время настало.


Лит возвращался с рынка. День выдался ясным, но сырым, — снег так и лип к подошвам. Лепешки, упрятанные в сумку, приятно похлопывали по боку, в руках углежог нес кувшин с молоком. Молоко Малый любил, — и с кашей мог покушать, и без каши похлебать. Еще сильнее дите любило сгущенную сладость, но лакомство следовало экономить, — содержимое бутыли, полученной от речников, в дальней дороге наверняка пригодится.

Шагал Лит резво, — Малый он, конечно, сообразительный, — сказали в коробе подремать, будет дремать. Кожевенник к постояльцам с разговорами не лез, — Лит рассказал, что идет с малым братцем к родственникам в Дубник. Отец год назад сгинул, мама от горячки умерла, пришлось хутор бросить, да к людям идти. Кожевенник только головой покачал, — понимал, — сам на старости лет один остался. Дочь замуж за возчика вышла, в Дубнике теперь жила. А овдовел старик уж давно. Посоветовал для братишки все-таки портки сшить, — зима, поддувает. Лит и сам об этом думал, пачкаться Малый уже перестал. Если что нужно — ухает шепотом и глаза округляет. Раз повзрослел, пора мужскую одежду носить. Купить отрез простой ткани да скроить портки, труда не составило. Кожевенник советом помог. Штаны получились грубоватые, но крепкие. Малому очень понравились. Особенно лямка через плечо с костяной пуговицей. Лит строго наказал пуговицу в рот не тянуть, но сам остался слепленной одежкой втайне доволен. Лямку почти что сам придумал, — на второй картинке в Книге очень похожие портки были нарисованы.

Лит переложил кувшин в другую руку, — пальцы замерзли. Надо бы рукавицы купить или сшить. Деньги из наследства Малого на себя тратить вроде бы не пристало. Но остаются еще «короны», полученные от речников за работу. Солидная сумма, да только жаль ее на пустяшные рукавицы тратить. В родной хижине шкурки для этой цели давно приготовлены. Только, когда до хижины доберешься? Нет, все-таки потратиться придется.

Лит вышел к забору постоялого двора. Сейчас за угол, потом еще раз за угол, и дома будешь. В смысле, у кожевника. Малый, небось, уже заждался.

Из проулка послышалась возня. Кто-то охнул, придушенно выругался. Дерутся? Лит поморщился. Что это они с утра? Обходи теперь лишние дома.

— Ах, тварь бродячая. Под дых ему, кочерыжнику!

— Попробуй! Криминальность дранная. Иди сюда, я тебя на британский флаг…

Лит покачал головой и поставил кувшин под стену. Знакомый голос, и северные тайные навороты знакомые. Так и думалось, что в каком-нибудь мордобое доведется встретиться.

Неугомонный северянин дрался с тремя местными здоровяками. Одного из местных Лит даже знал, на рынке парень вертится — подручным у мясника. Правда, вертеться ему за тесным прилавком трудновато, своими широченными плечами едва столбы не сносит. Запоминающийся ученик у мясника.

Гиганта Ёха как раз свалил, — детина сидел на снегу, глазами хлопал, — соображал, что за сила его на задницу опустила? Зато двое других наседали, — эти были половчее, кулаками махали резво, — Ёха уже схлопотал в глаз, но, по своему обыкновению, драпать и не думал, все норовил парней на свои хитрые приёмчики купить. Трудновато приходилось, подобные фокусы легче с неповоротливыми здоровяками проскакивали. Но северянин словчился, за кисть ухватил, дернул-подвернул, противник только охнуть успел, взлетел так, что сапоги о середину забора ухнули. Зато второй горожанин успел из-за голенища нож выдернуть. Умело так держал, явно не впервой было требуху выпускать. А Ёха, дурень, еще вздумал здоровяка, принявшегося подниматься, обратно на снег осаживать. Паренек с ножом вроде как пятился, да только клинок ловко бедром прикрывал.

— Эй, ты давай по-честному, — посоветовал сзади Лит.

Парень зыркнул через плечо:

— Не лезь не в свое дело, лесоруб.

— Я не лезу, — буркнул Лит. — Мне пройти нужно.

Судя по взгляду, парень понимать тонкие намеки не желал. Пришлось его задеть концом топорища по запястью. Кажется, Лит по своей лесной неуклюжести переборщил, отчетливо хрустнула кость. Парень взвыл, нож упал в снег. Лит хотел посоветовать местным драчунам убираться, пока отпускают, но те и сами сообразили. Проскочили в дыру в заборе, последним протиснулся здоровяк. Лит на всякий случай глянул, — парни уже забрались на крышу покосившегося хлева, прыгали в соседний проулок. Державшийся за сломанную руку, оглянулся, крикнул что-то обидное. Ну городские, что с них взять?

— О, ножичек! — сказал Ёха, поднимая из снега оружие с клинком, больше похожим на шило.

— Дрянь, а не ножичек. Баловство бандитское, — пробормотал Лит. — Зуб-то тебе не вышибли?

— Нет, вроде, — Ёха потрогал пальцем во рту, сплюнул розовым.

— Странно как ты умудряешься хоть какие зубы сохранять.

— Что зубы? Было бы что жевать. Пошли, пивом угощу. Я при деньгах, — с достоинством пригласил северянин. — И спасибо, что помог. За этими «перьями» поди уследи.

— Надо же, и с зубами, и с деньгами, — Лит покачал головой. — Никак мир перевернулся? Лордовые деньги в Фурке успели поровну переделить?

— Нефиг ржать. До настоящей революционности ситуация еще не созрела. Деньги я честно заработал. Вообще-то я рад тебя видеть. Только что ты здесь делаешь? Ты же домой собирался?

— Не туда свернул, — буркнул Лит, пожимая крепкую ладонь старого знакомого. Выполнять чужой северный ритуал оказалось почему-то приятно.

— Ха, а я вот свернул правильно, да все равно застрял. В кабак идем?

— Не могу. Дело у меня.

Ёха увидел кувшин с молоком и удивился:

— Болеешь, что ли?

— Я-то? — Лит замялся. — Слушай, а ты чем сейчас промышляешь, не считая мордобоя?

— Играю я, — охотно объяснил северянин. — Шахматы — слыхал про такой спорт? Режусь на интерес. По вечерам народ на постоялом дворе собирается.

— Вроде костей забава, что ли?

— Поинтереснее. От удачи мало зависит. Все своей головой придумываешь. Я так-то средний игрок, но на быстроту могу сразиться. Ты сам видел — иной раз такой обидчивый партнер попадется, просто удивительно. Даже парнишек подсылает, чтобы соображалку отбили, — Ёха стукнул себя по загривку и сплюнул: — О, десна уже не кровит.

— Интересно, бывает ли денек, когда тебе никто в морду не норовит сунуть?

— А то! Вот шагал лесом, отдыхал. Только разок тварь какая-то прицепилась, вроде пса бесхвостого. Я зайца вознамерился отобрать, а псина мстительной оказалась…

За разговором дошли до дома кожевенника. Лит осторожно сказал:

— Мне тут работка подвернулась. Сижу, как привязанный.

— По углю подрядился?

— Нет, — Лит вздохнул. — До настоящего дела руки никак не дойдут.


Малый сидел на коленях у опекуна, сосал из кружки молоко и настороженно поглядывал на расхаживающего по комнатушке гостя. Ёха возмущался:

— Вот вы всё на королей и богов надеетесь. А если глянуть правде в глаза — кругом расцвет бандитизма и преступности, проституции и беспризорности. Сироты — если девчонки, так по постелям купцов и прочих мироедов ублажают, пацаны — за ножи и на улице промышляют. Кто помладше — вот, вообще по коробам сидит. Неужели не ясно к чему загнивающее самодержавие ведет? Здорово вам король жить помогает, да?

— Не гони, — миролюбиво сказал Лит. — Король к каждому дому стражников приставить не может. Сами справимся как-нибудь. А если будешь громко орать — «крестовые» тебя к себе вербовать начнут. Они ведь тоже против королевской власти.

Ёха поморщился:

— Да, эти фанатики здесь частенько мелькают. Того и гляди, на знакомую рожу наткнешься. Ладно, классовая сознательность у тебя еще не дозрела. Подождем! Ты, как потомственный пролетарий, нужные выводы обязательно сделаешь. Слушай, а ты уверен, что полезно Малого холодным молоком поить? Вроде как подогреть молоко полагается.

— Зачем? — удивился Лит. — Оно и холодное вкусное. Видишь, как хлебает.

— Нет, кажется, обязательно положено греть. Мне вроде как грели. И даже кипятили. От ангины там, простуд и прочих соплей.

— Про ангины не гони, мы таких не знаем. Простуд у нас нет. Сопли — не отрицаем. Но мы с ними справляемся, — Лит взял воспитанника за носик. Малый с превеликим удовольствием сморкнулся, содержимое ноздрей шикарно улетело под лавку.

— Лихо, — одобрил Ёха. — Барышни из института благородных девиц визг бы подняли, но для нашей глухомани в самый раз. Уважать будут. Слушай, педагог-опекун, а что ты дальше делать собираешься? С обозами глухо, я узнавал. Может вас проводить, а? Нет, ты так не смотри. Я, в основном, тихий и спокойный. Тем более, если дело ответственное. Подберем лошадок, провизии закупим, и вперед. Обозников до весны дожидаться можно. Я вот тоже застрял. Все в один голос орут — закрыт перевал к Туманной, и все тут. Сижу как дурак, бездельем маюсь. Трусливые они здесь, вот что скажу.

— Ты-то смельчак известный, — пробурчал Лит.

— Бывает, в дурь пру, — согласился Ёха. — Но раз дитё нужно доставить — о каких драках речь? Ну, лошадок подбираем?

Лит попытался объяснить — во-первых, с лошадьми обращаться нужно уметь, во-вторых, денег в обрез. Можно взять из серебра, что мать Малому оставила, но вроде как неудобно. Что потом родственники скажут?

— Что тут неудобного? — удивился Ёха. — Ты мальца обещал доставить? Значит и транспорт необходимо обеспечить. Не рассчитывала же покойница, что ты его на горбу всю дорогу тащить будешь? А в наследство лошадь получить даже лучше. Она, в смысле, лошадь, сама идти может. И идти, и доход приносить. А серебро — всего лишь металл. Что родственники, в рост деньги давать будут? Тетка Малого где-то под Дубником обитает. Неужели им в глуши «короны» нужнее хорошей лошади? В конце концов, коня всегда с наваром перепродать можно.

— А со сбруей и всем остальным как управляться?

— Я рядом с конюшнями рос, — сдержанно объяснил Ёха. — Разберусь.

* * *

В лошадях северянин действительно разбирался. Вот только с выбором в Фурке было худо. Подыскали спокойного крепкого меринка, но пары ему не находилось. Ёха считал, что для зимнего пути обязательно нужна парная упряжка. Тем более, добротные сани весьма недорого отдавал хозяин постоялого двора.

— Говорят, на Выселках лошадок продают, — озабоченно сказал Ёха. — Там приезжие из Кэкстона обосновались. Отдают недорого. Надо бы посмотреть.

— А если это «крестовые»?

— Ну, на лбу у нас не написано, что мы на цепи когда-то сидели. Ты прилично выглядишь, — Ёха с одобрением глянул на товарища. — Я тоже цивильно приоделся.

— Пятна на штанах застирай, и клинок подвесь, — мрачно посоветовал Лит.


Пошли утром. Лит попросил посидеть с Малым соседскую бабку. Торг за лошадей вполне мог затянуться, да и идти требовалось за городской частокол, по хуторской дороге.

Ёха, нахлобучивший купленную по случаю шапку с подпаленной хорьковой опушкой, ворчал:

— Вчера нужно было идти. Погода-то мерзкая.

Ночью подвалило еще снега. Шагать приходилось по нетронутой поверхности. Крепким, хорошо смазанным сапогам Лита все было нипочем, а Ёха в своих видавших виды башмаках уже ноги подмочил.

— А ты собирался вдаль переться в такой обувке, — заметил Лит. — Сгинешь зимой в два дня. Что там такого важного на Туманной?

— Должны мне там, — угрюмо сказал северянин. — Так много должны, что прямо невтерпеж мне рассчитаться. Ну, теперь уж до весны не сунусь. Вдоль реки, говорят, точно не пробиться.

Лит кивнул. Городской частокол уже давно скрылся за спиной. Шагали по заснеженной дороге резво, но даже намека на Выселки пока не было. А говорили — рукой подать. Дорогу всё плотнее обступал заснеженный ельник.


— Слушай, а мы туда маршируем? — озабоченно спросил Ёха. — Тут и не ходит никто. Вон, трое конных с утра проехало и все. Глухая дорога.

— Мы не на рынок собрались. Ты спрашивал, я спрашивал — на одну дорогу и указывали. Где-то здесь эти Выселки.

— Понятное дело. Только пока мы в лес входим.

— Ну, лес. Что, мы леса не видели? — Лит глянул в бело-зеленую стену ельника. Вообще-то лес здесь какой-то неприятный. Или непонятный. Чужой. Отвык углежог что ли? Ведь еще и от города не отошли толком.

— Мрачный день какой-то, — пробормотал Ёха.

Лит хотел согласиться, но тут впереди открылся просвет. Наверняка те дурные Выселки. Вон и крыша торчит.

— Пришли вроде. И народ здесь водится.

Навстречу ковыляла бабка, укутанная в старый плащ. Лит мимолетно удивился, — странная какая-то, но ноги несли вперед. Ельник раздвинулся, слева от дороги открылся хутор. Явно заброшенный — крыша провалилась, от ограды осталось несколько столбов, — разобрал кто-то хозяйственный.

— Если это не Выселки, то я монах-затворник, — изумленно пробормотал Ёха. — Здесь лет двадцать никто не живет.

— Да, заброшено все, — Лит разглядывал поляну, на краю которой торчали развалины. Дальше замерли заснеженные ели, угадывался откос оврага — наверняка по дну ручей течет. — Может быть, еще какие Выселки есть? Нужно было у бабки спросить.

— У какой еще бабки?

— Ну, у той, что навстречу шкандыбала.

Ёха глянул с подозрением:

— Перегрелся, углежог? Бабки в лесу мерещатся.

— Как мерещатся? Только что нам встретилась. Ты же на нее сам посмотрел, удивился.

— Я удивился?! Я на тебя удивляюсь. Пустынная же дорога. Ни единой живой души. Ладно, волчара бы попался, лиса или заяц. Бабка, надо же! И что за ведьма, по-твоему, была?

— Почему ведьма? Обычная старуха, — Лит замолчал в затруднении, — описать бабку почему-то не удавалось. Было в ней что-то странное, но что…

— Возвращаемся или дальше пойдем? — Ёха, похоже, о фантазиях товарища уже забыл.

— Постой. Вот же следы.

— Чьи?

— Бабки.

— Какой бабки?

— Глаза разуй! — заорал Лит. — Мы о бабке говорили, вот она здесь по обочине проковыляла. Видишь?

Ёха уставился на дорогу:

— Углежог, ты заболел? С каких это пор бабки на копытах бегать начали? Трое всадников. Незадолго до нас проскакали. Там, впереди, приостановились. Вон навоз лошадиный. Можешь пощупать. Точно лошадиный. От бабок другой бывает, насколько я знаю.

— Вот. Смотри. С краю. След. Ноги, — Лит яростно тыкал пальцем в обочину.

— Ты меня еще топором приложи для доходчивости, — Ёха всмотрелся в снег. — Это, что ли?

— Это, это.

— Так это старый. Вот от копыт, те свежие. Хорошие скакуны, сразу видно, — северянин глуповато любовался отпечатками подков.

— Ёха, ты следы видишь? — Лит ухватил товарища за ворот. — Человек здесь был или нет?

— Да был, наверное, — почему-то жалобно признал Ёха. — Зачем нам человек? Нам же лошади нужны.

— Это бабка. По обочине шла.

— Да хоть и бабка. Можешь сказать, зачем нам бабка? Мы же Выселки ищем. И лошадей.

Лит понял, что толку от северянина не будет. Придерживая за шиворот, повел по дороге, — Ёха упорно не желал отвлекаться, любовался следами подков и бубнил про лошадей. Лит и сам едва не утерял человеческие следы. Они, вроде бы и четкие, хотя и неглубокие, всё время норовили уплыть из поля зрения. Смотришь, вроде бы вот они, — а взгляд уже зацепился за заснеженный стебель репейника, а следы расплылись. Да вот же следы, — бабка шагала довольно широко. Странная она была… Странная…

Следы пропали. Нет, свернули. Здесь бабка вышла с поляны.

— Ты куда? — запротестовал Ёха. — Там снегу по колено. Чего зря мокнуть?

— Пройдем, — пробормотал Лит, изо всех сил стараясь не упустить следы.

Ёха неуверенно лепетал, словно совсем в мальчишку-несмышленыша превратился. Лит тянул, крепко удерживая друга за куртку. Ноги в снег проваливались неглубоко, — видимо, под свежим покровом пряталась утоптанная тропинка. Лит споткнулся, под снегом оказалось полено. Углежог ругнулся и замер — впереди были ворота.

— Ой! — Ёха тоже замер. — Это чего?!

Ворота, понято, не в одиночестве торчали, с обеих сторон их подпирал вполне добротный частокол. За оградой виднелись крыши построек, над трубой подрагивал теплый воздух, топилась печь.

— Морок, — упавшим голосом пробормотал Лит. — Бабка нам глаза отвела.

— Так ведь… — Ёха запнулся.

— Что? Хочешь сказать, морока не бывает?

— Может, и бывает. Вообще-то, конечно не бывает, но у вас может быть. У вас все не как у людей, — яростно прошептал ставший самим собой Ёха. — Я хотел сказать, бабка — наверное, не бабка.

— Чего?

— Ведьма она. Я подсознательно чувствовал. Помнишь, я прямо сказал — ведьма.

— Ты мне много чего налепетал. Подсознательно.

— Я человек прямой, — возмутился северянин. — Меня такими иллюзионистскими штуками шиш купишь. Я же материалист.

— Не гони. Заходить будем? Или сразу драпаем?

— То есть как драпаем? — возмутился Ёха и решительно шагнул к воротам. — Если эта колдовская муть рассеялась, мы просто обязаны провести разведку.

Во дворе было тихо. Только цепочки узких следов тянулись от двери дома к хлеву и обратно. Друзья приготовили оружие и осторожно двинулись к дому. Из приоткрытой двери долетел тошнотворный сладковатый запах.

— Э, я, пожалуй, знаю, что там за жильцы, — пробормотал Ёха.

— Так иди к хлеву, а я здесь проверю.

— Угу, добрый какой. Мертвецы в подобном гнезде суеверий на ноги подскочить могут. Очень даже запросто. Одному можно и не отмахаться. Пошли вместе. Только рукавом нос прикрой. Хотя тебе-то…

— Что? Я похоже воняю? — ужаснулся Лит.

— Нет, от тебя дух пободрее, что ли. Но определенное сходство имеется. Да ты не огорчайся, в Фурке ничего подобного я не чуял. Выздоравливаешь ты.

— Я держу себя в руках, — стиснув зубы, сказал Лит. — Пошли.


Долго в доме разведчики не выдержали, кашляя и отплевываясь, вывалились на свежий воздух.

— Вот так бабка, — вытирая слезящиеся глаза, прохрипел Ёха. — Четверых уделала. Такой старушке только попадись под руку.

Лит промолчал, умываясь снегом.

— Значит, она их порешила, а потом сидела над мертвецами, любовалась, — азартно соображал северянин. — Вот это нервы. Выпытывала из мертвецов что-то? Некромантия, а, брат?

— Некроманты не такие, — пробурчал Лит. — У одного мертвяка, ты видел, рот наглухо воском залит. Уж какие тут допросы? Скорее наоборот.

— Жуть, — Ёха покосился на дверь. — Так чего она от них хотела?

— Ты стол с веревками видел? Думаешь, она хозяев приматывала?

— Да тут и без дедуктивного метода ясно — сперва наоборот. Сперва покуражились над теткой. Вот выродки. «Крестовые» — чего от них еще ждать? Ну, она в долгу не осталась. У вас что за подобный самосуд положено?

— Не знаю. Пошли в хлев заглянем.


Ёха гладил вороную кобылу по шее. Остальные три лошади, застоявшиеся и истосковавшиеся по человеческой ласке, тоже тянулись.

— Выходит, лошадей баба-яга жалела? И поила и овса подсыпала, — огорчено сказал северянин. — И что делается? Люди к людям хуже волков относятся, а скотину берегут.

— Скотина тебя на столе растягивать не будет. Собственно, и волки попросту сожрут, без изысков. Не люблю я людей, — признался Лит.

— Люди разные бывают. Нравы здесь средневековые. Образования и классовой сознательности катастрофически не хватает. И пролетарская прослойка тонковата.

— Да не гони ты с этой прослойкой. Лошадей будем брать или нет?

— А как же?! Что ж им пропадать здесь, в мракобесном колдовстве? Вообще-то, я бы и сапоги подобрал…

— И не думай! В жизни не отмоешь. Хватит моего запашка.

— Тоже, гордый какой, — проворчал Ёха, но упорствовать не стал, — видно, и ему не хотелось возвращаться в страшный дом.


С лошадьми северянин сдружился мигом, лишь крупный саврасый мерин нервничал и рыл копытами грязную солому. Лит поглядывал на зверя с недоверием, послушно вытаскивал на воздух сбрую и мешки с овсом. Ёха суетился вокруг саней — доверия старенький экипаж не вызывал. Воз, оставшийся в сарае, выглядел куда как солиднее, но на нем, понятно, по снегу не сунешься.

— Доедем, — заверил Ёха. — Посыплются сани — подремонтируем. Руки у меня есть, да и ты топор не только для вырубки пустых голов носишь. Доедем, точно говорю.

Запряженные кобылки, вороная и каурая, нетерпеливо переминались. Нервного мерина и его спокойного собрата Ёха привязал сзади. На санях громоздились мешки и седла, — бросать что-то из сбруи северянин категорически отказался, — сказал, что и так сбруя жидкая, дикарская, и вообще ее натуральные троглодиты делали.

— Мы на грабителей похожи, — неуверенно сказал Лит. — На грабителей и конокрадов.

— Никаких не грабителей, — возмутился Ёха. — Я лошадок новому хозяину перегоняю, а ты попутчик. За компанию тебя взял, по дружбе.

— Благодарствую. А если знакомцы настоящих хозяев встретятся?

— Вряд ли. Ну, а если встретятся, придется их к хозяевам отправить. Пусть вместе воняют.

— Все-то у тебя продумано, — с горечью заметил Лит.

— Не трясись. Смелость города берет. А нам ничего брать не нужно. Просто сиди себе, да по сторонам глазей. Мигом докатим.


Сидеть, облокотившись о мешок, было удобно. Лит смотрел на отдаляющиеся ворота, вроде на миг отвел взгляд — всё, никакого хутора, лишь ели над оврагом торчат.

Ёха тоже обернулся:

— Действует? Цены такой маскировке нету. Только с ведьмами связываться — себе вредить. Встречал я парочку девиц, хоть и помоложе этой карги, но тоже…

— Что тоже?

— Вырваться тоже нелегко, — туманно пояснил северянин и подбодрил лошадок.

Проехали уже полдороги до города. Прав Ёха — на санях катить, это не пешком ходить. Знающий он парень. Нужно тоже подучиться. Боги позволят, свою упряжку можно завести. Совсем иная работа пойдет. И ничего такого невозможного в подобной задумке нет.

Лит краем глаза успел заметить что-то промелькнувшее у обочины.

— Стой!

— Что такое? — Ёха придержал лошадей.

Лит скатился с саней, пробежал по истоптанной копытами дороге. На обочине лежал тощий заплечный мешок. Лит стряхнул с находки снег, — и кому это пришло в голову добром разбрасываться?

— Что там? — крикнул Ёха.

Лит показал мешок.

— А внутри что? — поинтересовался нетерпеливый северянин.

Внутри оказалась краюха черствого хлеба, неровно то ли отрезанный, то ли отгрызенный кусок окорока, светлые полосы драного тряпья и вполне хороший, чуть изогнутый нож.

Литу мгновенно стало жутко:

— Ведьмин мешок!

— С чего ты взял? — удивился Ёха. — Тут еще кто-то после нас проезжал, видишь следы копыт? Верховые, наверное, и потеряли.

— Ты на те следы посмотри, — Лит ткнул за дорогу.

— Теперь вижу, — пробормотал Ёха. — Только что их не было, а? Опять морок?

Лит кивнул, опять ведьма глаза отводила. Только теперь слабенько. Силу теряет? Вон там, у обочины, вроде как на снег повалилась. Потом ушла в лес. Вышла уже дальше, — следы неровные, — шатало ее, что ли? За мешком не вернулась. Путников опасается?

— Слушай, она где-то здесь, — дрогнувшим голосом прошептал Ёха. — Поехали, а? Да ты брось мешок, нужен он нам, что ли?

— Поехали. Мешок возьмем. Она его сама оставила. В обиде не будет.

Ёха поспешно ухватил вожжи.

— Да ты не дергайся. Не будет она за нами гоняться, — пробормотал Лит. — И вообще, что ж ты, боец бесстрашный, какой-то старухи боишься?

— Я не боюсь того, с чем схватиться можно, — оправдался Ёха. — А тут как воевать, если не видишь? Мне, знаешь ли, слепота не в радость.

— Тогда вперед смотри, и не озирайся, — посоветовал Лит. — Видишь, несет кого-то.

— Лишь бы не еще одну бабу-ягу, — пробормотал северянин.


На ведьм всадники похожи не были. Трое мужчин, один в плаще паломника с видимым даже издали крестом-решеткой.

— Вот не было печали, — процедил Ёха, усаживаясь поудобнее, и подвигая локтем рукоять меча.

— Эй, стой, селяне! — издали заорал крестоносный.

— Ёха, лучше я буду разговаривать, — шепотом предупредил Лит, и во весь голос ответил: — Стоим ваша милость! Не чаяли в глуши слуг Светлого встретить!

— Во славу Светлого! — рявкнул всадник. — Кто такие будете?

— Из Фурки, ваша милость. В кожевенной лавке трудимся. Вот, лошадей послали забрать. Хозяин осенью давал родственникам. Теперь взад забрали, стало быть. Кожи возить надобно.

— Благостен труд смиренный, — пробурчал всадник, пристально разглядывая сидящих в санях.

— Ибо сказано Светлым: «Не убоится тот, кто смиренно и в трудах бытие свое измышлял. Ждет Светлый в чертогах высоких…» — с глупой улыбкой ответил Лит.

— Знаешь закон, Светлый доволен будет, — одобрил всадник. — Раз местный, скажи, как нам к Выселкам выехать? Эта дорога или другая?

— А как же, эта и есть. Вон туда, подальше проехать, и на месте будете.

— Ездили мы дальше, — злобно сказал второй всадник, заросший рыжей короткой бородой. — Там кроме развалюхи ничего и нет. Нам хутор нужен. Там нас знакомые ждут.

— Так вам Новые Выселки нужны! — обрадовался Лит. — То по дороге на Тинтадж. За город выедете, там пряменько поворот налево, потом еще налево. Поворот неприметный, а так все прямо, только чуть левее нужно брать. Рукой подать. А здесь Старые Выселки. Есть еще Луговые Выселки, так те по дороге на Дубник…

— Демоны вас здесь раздери, — крестоносный выругался, разворачивая коня. — Сплошь Выселки. Придумать ничего получше не могли? Еще городом назвались.

— Со старины так повелось, — сочувственно сказал Лит. — Сами путаемся.

— Поехали, — приказал крестоносный спутникам. Узконосый всадник, почему-то особенно пристально разглядывающий Лита, хотел что-то сказать, но предводитель уже ударил каблуками коня.


— Здоров ты врать, — сказал Ёха, глядя вслед верховым. — Наплел мигом.

— Чего я врал? — Лит пожал плечами. — Луговые Выселки действительно имеются. Отчего не быть Старым и Новым? Фурка, все-таки не деревня какая-то.

— Ну да, — Ёха хихикнул. — «Всё прямо и прямо, только левее держать нужно». Ух и разозлятся, когда допрут. Я бы их порубил, да и дело с концом.

— Еще не поздно, — пробормотал Лит. — Возвращаются. Что-то быстро доперли.


Всадники возвращались рысью.

— Эй, длинный, — еще издали крикнул крестоносный. — А ты сам-то откуда будешь? Что-то ты нам знакомым кажешься.

— Я кожевеннику помогаю, — сказал Лит. — А раньше в лесу работал. С вашими, что Светлому верят, не раз встречался. Интересные люди, это да.

— Ты нам зубы не заговаривай, — резко сказал узконосый. — Топор где взял? У моего дружка такой был. Очень он им гордился.

— Я своим тоже горжусь, — с достоинством сказал Лит. — Мне топорик наставник подарил. Добрейший человек. Ума небывалого. Тут его знак стоит, взгляните, коли не верите.

Лит неторопливо протянул топор рукоятью вперед.

— Ну, нашего Хабора умом-то небывалым Светлый вряд ли наделил, — ухмыльнулся рыжебородый.

— Может, я и обознался… — начал узконосый, беря оружие, но тут Лит ткнул рукоятью топора, метя ему прямо в зубы. Не слишком удачно, всадник дернулся, ему лишь рассадило щеку. Лит молча прыгнул на противника, — оба цеплялись за топор, лошадь испуганно затопталась — углежог повис на всаднике сзади, силясь свалить с седла.

— Коли его! — взревел предводитель, выхватывая меч.

Рыжебородый взмахнул коротким копьем, метя в спину Литу. Но тут уже Ёха, ловкий как голодный горностай, рубанул мечом по древку.

— Церковных — к ногтю!

Лит слышал за спиной лязг стали. Оглядываться было некогда, — противник с седла почти сполз, — нога застряла в стремени, — но все рвался из рук углежога. Испуганный конь поволок обоих по дороге. Лит скользил на коленях, обеими руками тянул к себе топорище, давя на горло врага. Узконосый захрипел в жестких тисках, глаза выкатились от ужаса. Лит рванул топорище вбок, ломая шею…

Драться мечом Ёха не слишком-то умел, но и противники не были мастерами клинкового боя. Рыжебородый норовил не столько рубануть своим коротким тесаком, как огреть наглого северянина обрубком копейного древка. Предводитель рубился ловчее, Ёха с трудом парировал удар, тут же заработал по плечу дубинкой-обрубком.

— Ах ты, сука святошная!

Клинок нового меча, Ёха еще к нему и приноровиться не успел, распорол рукав стеганой куртки рыжебородого. Судя по тому, как противник покачнулся в седле, руке тоже досталось. Порадоваться Ёха не успел, — главный крестовый дотянулся своим прямым мечом, — бок северянина обожгло.

— Ну, епископ, твою… — Ёха врезал рукоятью меча по конской морде.

Конь всхрапнул. Ему ответило конское ржание, все лошади внезапно придя в общую панику рванулись прочь. Ёха на дернувшихся санях полетел вверх тормашками, только ноги в башмаках мелькнули. Сани развернуло, захрустело дерево — кобылы рвались вперед, привязанные к задку кони лягались и ржали. Лопнула жердь задка саней…

Раненый рыжебородый в седле не удержался, — с воплем шлепнулся на дорогу. Главный «крестовый» натягивал поводья, но его конь, судорожно взбрыкивая, понес по дороге.

…Враг, несмотря на свернутую шею, вроде бы еще подергивался, когда его вырвало из рук Лита. Кобыла, волоча за собой тело, с истошным ржанием рванулась прочь по дороге. Лит и сам не понял, каким чудом не угодил под копыта. Едва успел подняться на колени, как мимо пронесся всадник. «Крестовый», ругаясь, пытался усидеть в седле. Лит, скорее машинально, метнул вслед топор. Лезвие с хрустом вонзилось между лопаток седока.

— Ай, топор-то! — с опозданием взвыл углежог, вскакивая на ноги.

Лошадь, обезумев, прыгала-брыкалась по дороге, всадник, враз сломавшись в перебитом хребте, запрокинулся на круп. Последний сумасшедший скачок, — лошадь, наконец, избавилась от седока, напоследок лягнув безвольное тело, понеслась по дороге. Лит добежал до топора, с облегчением подхватил инструмент из снега. Крестовый лежал неподвижно, — сбившийся плащ опутал плечи и голову. Готов. Лит обернулся, — рыжебородый, надо думать, тоже готов, — раскинулся на обочине, — над ним топтался Ёха. Лит заторопился к нелепо развернувшимся саням.

— К лошадям не подходи — взбесились! — предупредил Ёха.

Кобылки действительно пятились, панически косясь на людей.

— Сейчас успокоятся, — пробормотал Лит.

— Угу, я сейчас вот тоже успокоюсь, и надаю им по нервным жопам, — грозно посулил северянин, поглядывая на упряжку. — Психанутые все. Один мечом норовит, другая копытом…

— Ну ты, это… снисходительнее, — пробурчал Лит, озираясь.

— Я и так снисходительно, — заверил Ёха, разглядывая труп. — Чего вот он на меня лез? Ведь не милорд какой-нибудь с титулом. Никакой классовой солидарности. И деремся мы как обезьяны. Пещерные люди.

— Не гони. Как умеем, так и деремся.

— Это конечно. Я к тому, что подучиться не мешало бы. Фехтованию, и этой, стрельбе из луков. Меня ведь такому клинку сроду не учили, — северянин взвесил в руке меч.

— Чего это? — обиделся Лит. — Хорошая ведь железка.

— Я ж не спорю. Сегодня вот жизнь спасла. Но мне бы что-нибудь полегче. Шашку там, или саблю.

— Сроду о таком оружии не слышал.

— Услышишь еще. Ладно, вроде успокаиваются наши лошадки. Поехали, что ли?

— Постой, — Лит оглянулся на близкие заросли. — Дело еще есть.

— Какое дело? Смотри, застукают нас здесь при покойниках, объясняйся потом.

— Ёха, тут ведь помочь нужно, — нерешительно сказал Лит. — Она где-то здесь. Померзнет ведь.

— Кому помогать? Ведьме?! Да пропади она пропадом. Из-за нее в драку ввязались.

— Ты ж за просто так «крестовых» рубить был готов?

— Само собой. Но мы же сегодня по другому делу направлялись. Нельзя же этак разбрасываться.

— Она, наверное, тоже по другому делу шла. Помогла же нам.

— Кто помог?!

— Ну, та тетка. Думаешь, лошади сами собой взбесились? Да так вовремя?

— Где вовремя?! Мы же запасных лошадей потеряли.

— Ну и ладно. Зато головы целы.

— Слушай, ну ее к черту ведьму эту. Она сама выпутается. Сильная же.

— По-моему, она уже не очень сильная, — удивляясь самому себе, сказал Лит. — Она где-то здесь сидит. Ей худо.

— Да откуда ты знаешь?

— По кустам вижу, — огрызнулся Лит. — Не дури. Лошадей успокаивай. Я быстро. Заодно мертвяков уберу.


Ворчащий Ёха остался у саней. Лит, предварительно освободив «крестового» от всего полезного, сволок труп в кусты. Присыпал снегом розовое пятно посреди дороги. Потом занялся рыжебородым. Ёха привалился к боку успокоившейся кобылы, мрачно наблюдая за возней товарища.

— Смотри — сапоги, две пары, — Лит швырнул добычу на мешки. — Сможешь выбрать.

— Чего выбирать, у меня нога небольшая, влезу, — пробормотал северянин.

— Я быстро, — пообещал Лит и сошел с дороги.


Следы найти оказалось трудно. Всё равно что-то упорно глаза отводило. Лит с трудом разглядел за кустами неровную цепочку. Пошел по следам… и обнаружил, что сворачивает обратно к дороге. Почему-то возомнилось, что у рыжебородого второй кошель на поясе висел. Как же, забыл снять, ага. Нет, не обманешь. Лит упорно лез в молоденький ельник. Вот они — следы. Тьфу, опять пропали. Зачем-то о лошадях задумался, вновь к дороге повернул. Нет, шалишь.

Ведьма скорчилась под маленькой елочкой. Лит чуть не наступил на спину в черном плаще.

— Уважаемая, — Лит кашлянул. — Я вреда не причиню. Мы поможем. До города довезем.

Молчит. Спина узкая, неподвижная. Может, уже закоченела?

Лит, по колено утопая в снегу, обогнул елочку. Присел на корточки:

— Уважаемая, жива, а?

С опаской тронул капюшон. Сползла шерстяная ткань, открыла черные волосы и бледную, бледнее снега, щеку. Подмерзшие дорожки от слез.

Лит сидел, приоткрыв рот. Чего это? Молодая она, что ли?

— Эй, уважаемая, замерзла, а?

Подбородок был чуть теплый, голова откинулась безвольно.

— Что с вами?

Открыла глаза, — в первый миг показалось, что они хвоей запорошены — тот же темно-зеленый, зимний цвет.

Шевельнулись узкие бледные губы, — выдохнула, не размыкая губ:

— Уйди.

Шепот жутковатый, но скорее девчонки простуженной, чем столетней ведьмы. Лит приободрился:

— Мы помочь хотим. До города довезем.

— Нельзя мне в город. Уйди.

— Я уйду, а ты померзнешь.

— Пошел вон, — выдохнула презрительно, но к Литу, бывало, и похуже обращались.

— Да не ругайся, — Лит легко подхватил, положил болезную на плечо. Весу в ведьме было не больше чем в зайце. Вроде один плащ и сгреб.

Проломившись напрямик через елочки, Лит выбрался на дорогу. Ёха возился со сломанным задком саней.

— Так, — северянин глянул на уложенную на мешки невесомую фигурку в плаще. — Кажется она не очень древняя ведьма? — Ёха, кряхтя, отвернул капюшон плаща. — Ну, ясно, молодая. Брюнетка. И как ты распознал? Ведь старушенцией казалась.

— Ничего я не распознавал. Если она в возрасте, так и не помогать, выходит?

— Помогать вроде как всем положено. Только бабкам почему-то натужнее помогается, — морщась, объяснил северянин.

— До города довезем. Возраст нам без разницы. Ты чего кривишься?

— Так задел меня тот офицерик. Такой, беляцкая морда, пронырливый.

— Чего молчишь?! — всполошился Лит. — Где ранило?

— Да сбоку задел. А молчу я, чтобы не мешать тебе по бабам бегать.

— Дурень ты северный. Скидай куртку.

Ёха, кряхтя, возился с одеждой. Лит, отирая руки чистым снегом, мельком взглянул на ведьму. Лежала, как положили, — скорчившись, руки сцеплены под грудью. Лицо безжизненное, видать, истощена до края. Того и гляди, кончится.

Ёха неудобно присел на сани.

— Пырнул он тебя узко, да крепко, — с тревогой сказал Лит, оглядывая сочащуюся кровью рану. — У тебя весь бок в крови.

— Залепи чем-нибудь. Зарастет. И хуже бывало.

Лит обернулся, словно толкнули. Ведьма смотрела пристально, взгляд еловых глаз в окровавленный бок северянина уперся. Завозилась, освобождая руку. Лит онемел. Два пальца ведьмы, большой и указательный, казались пальцами как пальцами, разве что чуть розовее ладони. Но три остальных… бесформенные, буро-синие, с торчащими чешуйками ногтей. Пальцы, и тоненькие девичьи, и жуткие уродцы, сложились в непонятный знак.

— Ты чего это? Холодно. Снегом, что ли? — заерзал Ёха.

— Не снегом, — пробормотал Лит.

Струйка крови иссякла, на спине, чуть ниже торчащих ребер, осталась лишь запекшаяся корка.

— Чего там, а? — обеспокоился Ёха.

— Нормально, — Лит принялся заматывать рану чистой тряпицей из ведьминого мешка. Сама ведьма лежала неподвижно, темные длинные пряди выползли из-под капюшона, глаза закрыты. Углежог подумал, что и закрытые они остаются еловыми, вон, ресницы у ведьмы тоже колючие, точно хвоя молодая.


Ёха непременно хотел за вожжи взяться.

— Лежи, — строго сказал Лит. — Сам справлюсь. Ты как баран — то тебе в зубы, то по зубам. То по хребту, то пониже. И как еще ходишь по миру?

— Я живучий, — обиженно сказал Ёха. — А с лошадьми ты не справишься.

Лит справился — взял вороную под уздцы, да повел. Лошади шли охотно. Неожиданно послушался стук копыт, — сани догнал саврасый.

— Вот умница, — обрадовался Ёха. — Допер, что лучше с нами, чем волкам в зубы.

Лит привязывал мерина к остаткам задка, когда северянин тревожно зашептал:

— Ты посмотри, жуть какая!

Капюшон соскользнул с лица ведьмы. Видно, она совсем обеспамятела — лицо разгладилось, помолодело. Но в приоткрытом рту виднелись зубы: все как один темные, страшные, цветом схожие с бурым болотным илом.

— Вот девке не повезло, — пробормотал Ёха. — Надо же.

— Ты смотри с саней не свались, — Лит прикрыл лицо ведьмы. — Зубы и зубы. У тебя у самого трети зубов нет, да в боку дырка. А я воняю. У каждого свои болячки.

— Я молчу. Только жутко, — северянина передернуло.


Ёха молчал-терпел, только вожжи придерживал. Только когда потянуло дымом, сказал:

— Слышь, Лит, а в город-то нам соваться нельзя. Мигом вычислят. У Светлых здесь людей хватает.

— Я уже сообразил, — буркнул Лит. — Сам схожу, имущество захвачу. Подождешь за воротами.

— Так нам сейчас и на Дубник идти резона нет. Мы же растрезвонили повсюду куда собираемся. Догонят.

— Понятное дело. К Тинтаджу двинуть придется. Там и людей на тракте побольше. Затеряемся.

— А ведьма? — в ужасе спросил Ёха. — Ее с собой потащим?

— На ближайшем хуторе оставим. Серебра дадим, пусть выхаживают. Не пропадать же человеку.

— Да какой она человек? Ты глянь — ведьма стопроцентная, пробы ставить некуда.

— Знаешь, ты ее ведьмой лучше не называй.

— Ни хрена себе! А как ее именовать? Барышней гнилозубой?

— Насчет зубов — невежливо. И не ведьма она, скорее всего. Ведьмы — человеческие женщины. А она, по-моему, иная. Из скоге, или из боуги. Дарк — одним словом.

Ёха помолчал, потом буркнул:

— Знаешь, ты в городе не сильно-то задерживайся.


Вернулся Лит быстро. В коробе за спиной посапывал Малый, очевидно, довольный, что в путь тронулись. Лит тоже посапывал-покряхтывал, — кроме живой обузы, волок пожитки, да еще провизию, всё, что успели в путь заготовить.

Ёха кособоко топтался у лошадей:

— Ага, из харча ты, вроде, ничего не забыл. Тронулись, что ли?

Заскрипели по снегу полозья. Ёха украдкой глянул на завернутую в плащ ведьму и шепнул:

— Даже не ворочалась. Сдается, нам ее еще и хоронить придется. Ты знаешь ритуал какой-нибудь? А то и мерзлая за нами следом потащится.

— Не гони. На ферме добрые люди ее выходят. За денежку и такого оборванца как ты вполне можно пристроить.

* * *

Трактир подвернулся вовремя. Второй день холод наваливался так, что путники всерьез волновались за лошадей. Когда выехали к Околесью, выбора не оставалось. Деревня оказалась небольшой, с единственным трактиром, — опять же, выбирать не из чего.

Лит свалил у очага вещи и замер, кожа отказывалась воспринимать окружающее тепло. Малый урчал в коробе, стукался макушкой о крышку, просясь на волю.

Ввалился Ёха, скинул рукавицы и сунулся к огню:

— Ух, благодать! Конюшня у них тоже ничего, теплая.

— Еще бы, за такие деньги.

— Да, дерут три шкуры. Натуральное кулачье, — согласился северянин. — В другой раз поговорил бы с ними по душам. Ты чего пионерию не выпускаешь?

Лит извлек из короба Малого, развернул меховое одеяло. Дитё ухнуло и радостно поползло к очагу. Опекун ухватил пятку в теплом бесформенном чулке:

— Стой. Дай шапку развяжу…


За спиной двенадцать дней пути. За это время лишь трижды, если не считать заставы у реки, встречали людей. Обогнали два обоза, что шли к Тинтаджу, да навстречу прошел благородный лорд с охраной. Погода, за исключением последних дней, путешествию благоприятствовала. Особых неприятностей не случалось — лесные волки повертелись вокруг, да сами ушли. Одинокого горного волка-переярка пришлось зарубить, — вознамерился ночью мерина зарезать. Дурной зверь привязался, в заднюю лапу подраненный. Видать, со стаей запоздал соединиться, или даже этих горных хищников кто-то сумел потрепать. Слава богам, что один пришел. Шкура теперь на санях ехала — мягкая, с проседью благородной, хотя до взрослой особо ценной белизны переярок так и не дожил. Но успел Ёху за ляжку цапнуть. С северянином вечно так — сам не свой будет, если целым останется. Благо, горный зверь ногу заодно с ножнами меча прихватил. Кость уцелела, а лопнувшие ножны и починить можно.

— Денек нужно передохнуть, — Ёха, прихрамывая, прошел к очагу, подхватил Малого. Посадил рядом на низкую лавку: — Точно говорю, а, боец?

— Са-Са! — с готовностью согласился Малый.

Лит насуплено смотрел на мудрых спутников, — оба хихикали, разве что слюни не пускали. Малый сражался с рукой Ёхи, гнул вечно поцарапанные и обожженные пальцы северянина. Даром что малолетний, надувается вояка так, что кажется, ладонь напополам раздерет. Дурацкая забава. Порой и не разберешь, кто из этих двоих старше.

Отдохнуть было бы неплохо. Такой серьезный мороз — для конца осени редкость. Только в трактире серебром придется расплачиваться. Имеет ли смысл, когда до Тинтаджа каких-то пять дней пути осталось? Хотя с морозом не пошутишь. Но здесь, в трактире, еще и с расспросами пристанут. Любому интересно, с чего это дурные селяне втроем в такую даль двинулись, да еще дитё потащили? Местные разве что на соседний хутор или в деревню рискуют отправиться, да с тем расчетом, чтобы в светлое время дня уложиться. Правильно, конечно. Врать трактирщику придется. Собственно, Лит уже наврал. Привык как-то незаметно чистые выдумки прямо в глаза людям говорить. Даже гладко получается.

— Ёха, ты опять моим братом именуешься. Этот балбес слюнявый — понятно кто. Не сболтни лишнего.

— Мы сболтнем? Да не в жизнь. Мы конспирацию очень даже понимаем, — пробормотал северянин, не отвлекаясь от борьбы. — Болтунов у нас нету.

— Са! — заверил Малый, сражаясь с заусенистой «козой» старшего дружка.

— Болтуны у нас есть, — проворчал Лит. — Не вздумай про короля чего-нибудь ляпнуть. И про доходы не спрашивай. С обозниками опять лишнюю болтовню развел.

— Подумаешь, уже и условиями труда поинтересоваться нельзя. Сходи лучше свою проведай. А то она учудит чего…

Лит свирепо глянул в затылок другу. Уж кто не учудит, так это «она». И нечего глупые шутки шутить. «Твоя», понимаешь. Нелепый намек.

Попутчица затихла в соседней коморке. Спит, наверное. Она целыми днями спит, — в санях, и на ночевках в шалашах из лапника. Должно быть, с болезни такая сонливая. А может быть, от рождения. Спит — молчит. Ест — молчит. Просыпается — тоже молчит. Ёха уверен, что ведьма немая. Лит помнил, что говорить девка вроде бы умеет. Вот только, не совсем ли она спятила?

Черноволосую было жалко. Тощая как палка, изнуренная. Даже не тень, половинка тени. И Малый спутницу тоже жалел. Когда она в первый раз смогла сесть у костра, и из-под капюшона высыпались длинные черные волосы, Малый озадаченно повернулся к опекуну и неуверенно поинтересовался:

— Ма-Ма?

Лит слегка удивился тому, что дитё еще одно слово знает, и отрицательно покачал головой. Малый и сам видел, — чернявая, в снегу случайно подобранная, никак не может мамой быть. Возможно, дитё и забыло какой чудесной и утонченной внешности покойная родительница была, но уж в этой вороне лесной от женщины только длинные волосы оставались. Да еще и запах… чуждый. Благовониями в санях никто не пах. Нормально пахли — дымом, конским потом и шкурами. Только черноволосая еще и смертью чуть-чуть попахивала. Не тленом, а свежей такой смертью.

Ёха ее побаивался. Не смерти, понятно, а девки, то ли живой, то ли мертвой. Жалел, как больную жалеют, но больше боялся. Из-за непонятности.

В тот вечер, когда Малый попытался разобраться, что за спутница появилась, и предположение насчет мамы высказал, черноволосая только ниже над миской склонилась. Кушала она всегда отвернувшись, рук искалеченных стеснялась. Миску ей выделили, вот и хлебала потихоньку. Мужчины ели из одной, подшучивали над Малым, который порой свою любимую ложечку по самым разным назначениям использовал. На отсутствие аппетита дитё не жаловалось, Лит уже вырезал ему рабочую ложку из липового сука. Чернявой ложку тоже вырезал, да чуть не пожалел — глянула, как будто копьем пырнула. Если и оставалась сила в девке, так это только в глазах диких-хвойных.

Вообще-то, чернявой вроде как и не существовало. На санях плащ бесплотный ехал, и у огня плащ сидел. На лапнике в шалаше лежало нечто бесчувственное, то ли дышащее, то ли нет. В первые дни, когда Лит ее на руках туда-сюда таскал, чернявая вроде как без памяти оставалась. Когда сама начала ползать-ходить, прикосновений явно избегала. Да и кому они нужны были, те прикосновения?

Лит старался не думать о том, что с чернявой на Выселках сотворили. Да и что она потом сама сделала, вспоминать не хотелось. Ёха нехорошую тему тоже тщательно обходил. Даже о том, что лучше бы от ведьмы побыстрее избавиться, больше не заговаривал.

Избавиться никак не получалось. Собственно, единственная возможность представилась, когда проезжали большой хутор, стоящий у мелководной речушки. Высокий частокол, дозорная башенка, крыши построек, крытые новым тесом — все внушало уважение. Даже собака была, — загавкала, учуяв чужаков. Лит постучал в ворота, окованные металлическими полосами. Тишина. Пришлось колотить снова. Когда Лит погрохал сапогом в третий раз, стало вовсе неуютно. Пустота наваливалась со всех сторон. Заснеженные ивы у реки застыли чересчур неподвижно. Дымом почему-то не пахло, хотя над крышей поднимался явственный дымок, — Лит по цвету дыма готов был поспорить, что топят сосновыми поленьями. Закралась мысль, что тот, кто топит, выходить не станет. И, наверное, вовсе не потому, что гостей не любит. Не осталось здесь людей. Собака лаяла тоскливо и безнадежно.

— Слушай, поехали, а? В другом месте где-нибудь… — Ёха, сидел боком, зажав вожжи между колен, и ковырялся с затвердевшим от холода ремешком на ножнах меча. Чернявая голову не подняла, только вроде бы плотнее свернулась под плащом и попоной.

Лит хотел сказать, что нечего трусить — что такого страшного на хуторе могло произойти? Да и неизвестно, сколько до следующего жилья ехать. Но тут неожиданно захныкал Малый. Плаксивость он проявлял исключительно редко, видать, хутор ему тоже сильно не понравился.

Лит молча взял под уздцы, развернул упряжку. Мерин фыркнул, кажется, одобрительно. Кобылки тоже не возражали, хотя еще недавно подумывали об отдыхе.

Уже подъезжали к опушке, — впереди дорогу вновь обступала заснеженная чаща, — Ёха горестно пробормотал:

— Суеверные мы стали. Просто позор какой-то.

Лит только плечами пожал, — имеются в лесу поляны и заросли, которые лучше стороной обходить. А там, где люди живут, таких мест даже больше. Вообще-то, людей всегда лучше подальше обойти.


В общем, по всему получалось — придется тащить чернявую ведьму до столицы. В трактире бродяжку оставить вряд ли удастся, — народ в Околесьи зажиточный, ухаживать за больной не согласится. Может, это и к лучшему. Лит со своими бойцами-мужчинами к безмолвному присутствию «тени» уже привык, — ходит чернявая сама, вреда не причиняет. Кушает, конечно…, как здоровая. Ну да ладно, до Тинтаджа фасоли и жира должно хватить.

Лит аккуратно развесил плащ у камина.

— Иди-иди, — сказал Ёха, не отрываясь от развлечения. Любили они с Малым играться и рожи друг другу корчить. — Ты ж у нас старшина, обязан проверить личный состав.

— Что такое «старшина»?

— Военно-хозяйственный лорд с широкими полномочьями. Вроде десятника в небольшом подразделении.

— Хм. А ты не хочешь сам хозяйственным десятником стать? Я тебе должность охотно уступлю.

— Мне нельзя, — поспешно сказал Ёха. — Я — боевое подразделение. Вот когда в атаку нужно, тогда меня в авангард.

— Когда в атаку — у тебя уже нога покусана, или в спине дырка, — пробурчал Лит. — Очень быстрый ты, летун.

— Принимаю первый удар на себя. И нечего волка поминать — он не на меня, а на коня нацелился. Что ж мне, смотреть оставалось?

— Так ты бы хоть головню схватил. А то с мечом… Это ж тварь горная, а не благородный лорд-поединщик. Хотя лорда тоже сподручнее головней. Мечом он и сам умеет.

— Поспешил я, — миролюбиво согласился Ёха. — В следующий раз учту. Но по хозчасти все равно лучше ты справишься. У тебя все-таки собственный дом имеется, опыт и все такое.

— А у тебя что, сроду дома не было?

— Можно и так сказать, — Ёха отвернулся и легонько щелкнул по лбу замечтавшегося Малого. Дитё яростно засопело и принялось ловить наглую пятерню северянина.

— Очень мне нужно у тебя выпытывать, — буркнул Лит. — Пойду, гляну. А вы, смотрите, глаза друг другу не повытыкивайте.

— Мы легонько. Я, между прочим, и комиссарские обязанности выполняю. Готовлю молодое, идейно и физически подкованное пополнение.

— Вот всегда ты непонятное гонишь, — вздохнул Лит и вышел в темный коридор. Снизу, из кухни, несло жареной бараниной. Сразу в желудке заурчало.


Лит громче, чем нужно топнул сапогом и толкнул соседнюю дверь. Светильник был погашен, лишь из крошечного окошечка падал лунный свет. Чернявая ссутулившись сидела на краю постели. Больше ничего Лит рассмотреть не успел, — сам себя стукнул дверью по носу. Было больно. Углежог ухватился за лицо, сморгнул выступившие на глазах слезы. Фигня какая-то, как любит говорить Ёха, — с чего бы это сразу обратно к коридору поворачиваться, да еще со всей мочи себя дверью прихлопывать? Лит попытался вернуться в комнатку, и чуть не врезался лбом в торец двери.

— Эй, прекрати! Дурацкие шутки.

С дверью Лит справился, но тут его неудержимо понесло на низкую скамью. Пришлось ее быстренько оседлать, пока вовсе не опрокинуло.

— Хватит, ведьмачить!

Чернявая подняла лицо, на углежога уставились два темных провала глаз.

— Я не ведьма.

— Ну и хорошо, — Лит ухватился за скамью — показалось, что она скользит куда-то. — Перестань мне глаза отводить! Чего взъелась?

— Стучать нужно.

— Стучать? В комнату, которую я снял?

Чернявая поморщилась:

— Дикарь ты, углежог. О вежливости слышал что-нибудь?

— Слышал. Но без особых подробностей. Какого демона я должен колотить в собственную дверь? Трактирщик подумает, что я спятил — к жене стучаться.

— Я тебе не жена!

— Ясное дело. Раз ты вдруг в разговоры пустилась, может сходишь и объяснишь хозяину, кто у нас кто. Мне самому интересно будет послушать.

— Я с ним говорить не буду.

— Ну и сиди тогда. Я вообще-то про жратву хотел спросить. Там баранину жарят…

Чернявая довольно явственно сглотнула.

— Углежог, я благодарна, что меня кормите. В Тинтадже рассчитаюсь. У меня дома серебро спрятано. Честно расплачусь. Об ином и не мечтай.

— Ага, об ином значит?

— В постель с тобой не лягу!

— В постель? В эту, что ли? — Лит ткнул пальцем. — С чего бы это? В шалаше рядом лежишь, на санях рядом спишь, а в постели никак нельзя?

— Не дам, углежог.

— Понял, — Литу стало почти смешно. — Надо понимать, ты выздоровела? Отлежалась, то есть?

— Силы есть, — девушка вытащила из под плаща правую руку, сжала-разжала тонкие и белые в полутьме пальцы. — Лучше не лезь. Я очень худо могу сделать.

— Спасибо, что предупредила. Не трону я тебя. Видят боги, даже пальцем не трону. Одного не пойму — с чего ты взяла, что я хочу чего-то? Я, конечно, человек темный. Неграмотный. Но ты не единственная девка, что мне в жизни попадалась. Были, знаешь, и поприятнее — и в теле, и не злые.

— Я не девка, — прошипела чернявая.

— Да мне без разницы, кто ты такая. Демоны тебя разберут. И не девка, и не ведьма, и имени у тебя нет, и разговаривать ты брезгуешь.

— Не могла разговаривать. Слаба была.

— Зато сейчас сил — два мешка, да три корзины. Выдумываешь разное про постели.

— Это ты выдумываешь!

— Я?! Да на что ты мне сдалась, елка пожухшая?!

— В глаза врешь! Хочешь, я чувствую!

— Да не в жизни! Не позарюсь я на такое пугало облезлое.

— Углежог, ты кому врешь? Я же чувствую все, — с угрозой прошипела чернявая.

— Ну и чувствуй, — Лит поднялся. — Спи здесь, я и нос не суну. А завтра иди куда хочешь, если выздоровела. Нам ты точно не нужна. Ветка пересохшая.

— Чурбан лживый!

Пол разом повело из-под ног, — Литу показалось, что он марширует прямехонько к окну. Усилием удержав себя на месте, — потолок неохотно вернулся туда, где ему и положено быть, — углежог рявкнул:

— Не трожь меня! В мешок посажу. Выспишься в одиночестве, а утром пусть с тобой трактирщик разбирается.

— Убью, увалень, — свистящим шепотом предупредила дева.

— Да пошла ты…. — Лит в сердцах вывалил несколько пожеланий, усвоенных на барке и слегка дополненных выражениями речников и Ёхи.

— Кобель… — взвизгнула чернявая.

С дверью Лит справился, но в темном коридоре пришлось худо, — стукался то об одну, то о другую стену, лестница на первый этаж вовсе сгинула, комната с Ёхой и Малым оказывалась то в одном, то в другом конце коридорчика. Пришлось напрячься изо всех сил…

Когда Лит ввалился в комнату, приятели по-прежнему сидели у камина, Ёха показывал ребенку танцующих в огне ящерок. Сала-мандр. Литу было не до сказочных зверьков. Пришлось схватить тряпку и прижать к носу.

— Ты чего, пива успел хватануть? — удивился Ёха.

— Нет, только приценился, — прогнусавил Лит.

Ёха усадил Малого на лавку, подошел.

— Это кто такой резвый? Сейчас мы его…

— Не гони, — с досадой сказал Лит. — Драться еще не хватало.

— Ведьма, — догадался северянин. — А я как видел — вреднющая девка, с полувзгляда ясно. Значит, оклемалась? И какие претензии? Баранину долго жарят?

— Да подавитесь вы со своей бараниной! Она же мной все углы пересчитала. Или наоборот — углами меня. Злая, как крыса городская.

— С чего бы это? — удивился Ёха. — Ты ей сболтнул что-нибудь?

— Я?! И слова не сказал. Ведьма она, скоге тупая.

— Это конечно. Но ехала, спала мирно. Плохо ей, что ли? Мы везем, подкармливаем. Ей, я так понимаю, в Тинтадж и нужно. И вдруг взбеленилась.

— Возомнила, что я ее поиметь хочу.

— Да ну?! Так ты бы как-то осторожнее. Женщины, они подход любят…

— Ёха, я тебе сейчас промеж глаз врежу, — скрипнул зубами Лит. — Я ее не трогал. Вообще. И в мыслях не имел. В смысле, не желал.

— Ну, значит, в счет будущего вломила.

— Да ты в своем уме?! Я даже близко не думал. Не нужна она мне. Я ее, конечно, жалел немножко.

— Да понятно, полудохлая она была. Ты ее жалел, и нравилась она тебе немножко…

— Твою… веслом… врастопырку… о дно рылом… — Лит взял себя в руки. — Она мне ни капли не нравилась. Понял?

— Понял. Ты только руками не маши. Я помню, как ты ее из кустов выволок. Лицо у тебя этакое было…

— Какое?!

— Кинематографическое, — загнул Ёха и задумчиво добавил, — Я точно помню, хотя мне спину так и жгло.

— Тьфу! Значит и в дырке твоей я виноват?

— При чем здесь дырка? Дырку я сам схлопотал. Нужно быть осмотрительнее. И с девками, и вообще…

Лит хотел выругаться, но тут его ухватили за штанину, — Малый добрался до опекуна, и теперь, крепко держась, выпрямлялся на задних лапках. Ткнул пальчиком в направлении камина:

— Са-Са!

— Ладно, — хмуро согласился Лит. — Пошли твоих сала-мандеров смотреть…

* * *

В зал чернявая спуститься все же осмелилась. Видимо, перед запахом баранины устоять не смогла.

Сидели за столом в углу. Хозяин негромко разговаривал с тремя местными мужчинами, — те потягивали пиво, на чужаков поглядывали в меру. Чернявая притаилась в тени, спрятавшись за Ёхой. Ела быстро, отрывая от жаркого маленькие ломтики. Рот едва открывала, — видно, за зубы свои стеснялась. Малый сидел на коленях у Лита, с воодушевлением хлебал простоквашу с накрошенным в нее черствым печеньем. Оказалось, что дитю такое месиво очень даже по вкусу. Ёха обгрызал бараньи ребрышки, прерываясь лишь для того, чтобы одобрить яство. С вареной картошкой нежное мясо действительно казалось сущим лакомством.

Лит старался есть аккуратно и на затылок Малому жиром не капать. На чернявую изо всех сил не смотрел, мрачно раздумывал о несправедливости мира. Вот так вытащишь кого-нибудь из кустов, потом тебя же и корят. И главное, в чем?! Просто смешно. Зариться на это полудохлое создание? Да там только на волосы и глянуть можно. Чучело. Лит был совершенно уверен, что никогда не думал о чернявой, как о бабе. Ну, может быть в первый момент, — надо же было выяснить, кто в снегу лежит? Потом о другом думал. Точно, только о другом. Дорога, снег, шалаши, волк бестолковый. Да и в начале, когда ее на руках носил, никаких мыслей не было. Никаких! Разве о том какая она легкая. Жалко ее было. Стерву глупую.

Малый слегка разбушевался. Лит придержал вертлявую обузу, вытер измазанную рожицу:

— Доедай, и спать пойдем.

Спать сегодня дитю будет привольно. В комнате тепло, раскинется на своей меховой подстилке, и засопит. Одного плаща на одеяло хватит. Роскошная жизнь. И эта… девушка, пусть хоть голяком спит. Неужто не поймет, что не нужна никому? Ну, думал, чтобы выздоравливала быстрей. Жалко же было. Бледную, с руками чудовищными. Околевала она совсем. Теперь, ишь, ручку залечила. Совсем господская ладонь. Тьфу!

Смотрел Лит только искоса. Вообще-то, она слегка поправилась. Внешне. «Веткой облезлой» несправедливо обозвал. Нет, растолстеть, еще не растолстела. Про это Ёха напрасно плел, — кушает чернявая исправно, но долго ее с собой никто таскать не собирается. Не успеет разжиреть на дармовых харчах. А так уже ничего, с личика кости вглубь упрятались. Миленькая. Встретить бы такую нормальную… Локон красивый из-под капюшона выглядывает. Редкостные волосы. Хоть и не мытые, а красивые. Вообще-то, можно было сегодня и помыться. Там, на кроватях подушки почти господские…

Лит сообразил, что Ёха и Малый смотрят куда-то в угол. И местные с трактирщиком туда же уставились. И что там интересного?

Лит встретился взглядом с чернявой. Никакая она не бледная сейчас была, да и не особенно чернявая. Розовая, почти красная. От ярости.

— Ты хуже волка, — процедила сквозь зубы. — Тот сначала о жратве думает, потом о похоти. А ты сразу обо всем. Тварь ты, углежог.

— Какой есть, — пробормотал Лит. — Не нравится — проваливай. Кто держит? А думать я буду то, что мне думается.

— Не будешь! Так обо мне никто больше думать не будет!

— Иди-ка ты в прорубь голову сунь. Впрочем, можешь и с ногами занырнуть.

— Может, и нырну. Но сначала ты сдохнешь!

— Что-то сурова ты, — насмешливо скривился Лит. — Я ж двумя пальцами шейку твою хилую…

Смотрела, скалилась. Видно, от избытка злобы слов не хватало. Зубы блестели, уже не бурые, а не поймешь какого цвета. И глаза колючие, хвоя заледеневшая. Так и пробрало холодом.

Литу захотелось ссадить Малого с колен, — зацепит ведьма ненароком.

Но стерва колючая лишь тряхнула головой, опуская капюшон ниже:

— Здесь не место, углежог. Позже встретимся.

— Как скажешь. У конюшни амбар. Пустой вроде.

— Свидание назначаешь, башмак фуфульный?

— Вон там меня ругать и будешь, лесная девушка, — спокойно кивнул Лит.


Все смеялись, — местные за своим столом, Ёха, и даже Малый на коленях радостно ерзал.

— Видел, что эта синица вытворяла?! И как она в трактир залетела-то? — Ёха стукнул бараньим ребром о край тарелки. — Прямо цирк птичий.

Лит синицу не видел. Была ли она вообще-то? Умеет чернявая глаза отводить. Этого не отнять. Вот жизнь — все хохочут, а ты стервозе в глаза смотри.

* * *

К ночи мороз совсем озверел. Лит мигом пожалел, что шапку не надел. Пар вырывался изо рта белым облаком, снег под сапогами звонко скрипел. Лит рысцой преодолел два десятка шагов до амбара. Половинка ворот была приоткрыта. Хорошо. Углежог юркнул под крышу, — показалось, что теплее. Только ветер скулил-посвистывал под стрехой.

Глупо. Чего пришел? Разбираться с двинутой ведьмой? И оно нужно?

Тусклый полукруг света, — фонарь стоял на старом ларе. Здесь, выходит, она.

— Пришел, углежог? Смелый. И глупый, — шепот свистящий, как тот ветер ледяной. И вроде как изо всех углов амбара разом шепчет.

Лит пожал плечами:

— Насчет ума спорить не буду. Где настоящего ума в лесу возьмешь? Ты же сама лесная, понимаешь.

— Наглый ты. Дикарь-дровосек, моховик безмозглый, — насмехался вездесущий шепот. — Что, не видишь меня? Зачем тогда пришел, безглазый?

— А зачем звала?

— Глупостью твоей развлечься. Да не слишком забавно. Извинись, да иди спать, увалень.

— Мне извиняться? — удивился Лит. — Чего вдруг?

— За похоть неуместную. Никто меня больше не подомнёт. Понял, утбурт-переросток?

— Понял. Только я тебя не подминал. Ни словом, ни делом болезную не обидел. Сама извиняйся.

— Молчи, крысун мохнатый! В моей власти тебя под стропила за ноги подвесить. Заморожу, звенеть под утро будешь, похабник тощий.

— Да пошла ты в задницу! — негромко, но с чувством сказал Лит.

На углежога резко опрокинулась старая лестница, до сих пор мирно стоявшая у стены. Лит к чему-то подобному был готов, — выставил руки. Дряхлые жерди неожиданно легко разлетелись, а вот стена амбара оказалась куда тверже. Лит успел сообразить, — не лестница на него упала, — сам на стену налетел, попутно невинную лестницу разнес. Но тут углежога крепко приложило по макушке старое ведро. То ли само с костыля, вбитого в стену, соскочило, то ли ведьма подправила. Лит крякнул:

— Слабовата, ты, девка. Хоть все подряд вали. Я и под деревья попадал, с вег-дичем обнимался…

Ведьма не ответила, — занята была. На Лита градом сыпалась старая рухлядь, загромождавшая амбар. Углежог заслонил голову локтями, но помогло слабо, — черенки лопат пересчитали ребра, что-то металлическое рассекло лоб. Сундук так двинул под дых, что Лит задохнулся. Ноги сами собой спешили-перебирали, несли тело куда-то. Лит хотел остановиться, но земляной пол окончательно перекосило, — терял равновесие, бил плечами в налетавшие то сверху, то сбоку, бревенчатые стены. Корявый кол угодил под куртку, продрал рубаху.

«Забьет», — ужаснулся Лит. «Забьет девка проклятая, как муху играясь задавит».

Нужно было стоять на месте. Чернявая ничего не швыряла, — Лит сам рухлядь телом собирал, — вроде слепоты напасть навалилась. Держаться, замереть нужно. Только не получалось. Как устоишь, когда пол танцует, а углы вертятся так, что и уследить невозможно?

Лит приложился затылком о бревно, в глазах потемнело. Убьет, стерва. Ухватить бы ее…

Лит ахнул, — лопата-то деревянная, треснутая, но черенок на диво добротно вытесан. И прямо промеж ног… Ослаб углежог, поплыл, на пол оседая.

— Додавит она тебя.

— И тебя тоже.

— Не дело. Девка ведь. Ты ж ее не боишься.

— Так больно-то всерьез! Вот тварь, шею бы ей свернуть.

— Она рядом. Глаза только прикрыть и вдоль стены идти. Нащупаешь.

— А, демоны ее раздери! Попробуй!

Лит заставил себя выпрямиться. Рыча, — лавка, вставшая на дыбы, чуть руку не сломала, — пополз, застрял в груде кольев. Раз ползешь, значит не по стене? Встал, отбросил летящую в лицо лопату. Вот стена, — на ощупь бревна, сучки, все надежное, настоящее. Стало жарко, кожу точно кипятком окатили. Воняет, небось, не продохнуть. Ну, пусть ей хуже будет. Нащупаем, будь она проклята, сейчас нащупаем…

Бормоча проклятия, Лит брел вдоль стены. Под сапогами хрустели обломки, но бревна под рукой оставались надежными, приятно холодными. Мелькнули приоткрытые ворота, но удирать углежог теперь уж точно не хотел. То в бок, то по ногам било твердым. Ничего, переживем. Слабеет она, видать. Точно слабеет.

Прямо перед носом Лит увидел висящий на стене старый серп, связку кованых скоб. Этим, да по башке или в брюхо?! Нет, обошлось. Видно, кончались силы у ведьмы.

Нащупал девку у столба, что меж ларей подпирал крышу. Должно быть, все время здесь и стояла, водила по кругу как барана на веревке. Плащ под руку попался, плечо узкое. Сдавили мозолистые пальцы горло противницы, только затрепыхалась ведьма слабо. Удара по лицу Лит почти и не ощутил. И стены амбара тошнотворно прыгать перестали. Оказалось, оседает девка на пол, Лит держал ее надежно, — дергалось горло в крепкой лапе углежога. Запрокинулась девка, хрипит, упирается в грудь душителя двумя руками. Левая ладонь нечистой тряпицей замотана.

— Слушай, ты чего делаешь?

— Пусти, придушишь ведь!

— Ох! Только бы опять не начала.

Лит поспешно отпустил, сполз с девчонки. Вытер взмокшие ладони о куртку, осторожно посадил недодушенную жертву, прислонил спиной к сорванной крышке ларя. Девка с всхрипом дышала, смотрела, но как-то полудохло.

Лит, пошатываясь, вышел за ворота, сгреб с покатой крыши ком снега, умыл пылающее лицо и шею. Взял еще снега, вернулся. Когда вытирал ведьме лицо, вздрагивала, жмурилась. Потом ухватила комок снега губами.

— Дышать-то можешь? — неуклюже спросил Лит. — Может, водицы?

Помотала головой, слабо отпихнула мужскую руку. И прохрипела:

— Додави. Потом пользуйся. Еще теплая буду.

— Ну ты дурища! — изумился Лит. — Не буду я пользоваться. Ни теплой, ни закоченевшей.

— Тогда просто додави, — упрямо прохрипела ведьма.

— Нет уж. Не вижу смысла. Пусть кто-то другой тебя душит. И пользуется пусть другой. Дура ты.

— Сам тупица. Начал, так не тяни, — девка пыталась ощупать свою шею.

— Твое горло просто под руку подвернулось. Я тебя удавливать не хотел, — объяснил Лит.

— У меня сил нет. Доделай, — тоскливо прошептала ведьма.

— Очухаешься. Вторую руку залечишь, тогда вволю отыграешься. Не на мне, так кто-нибудь другой подвернется, — мрачно пробурчал Лит.

— Я тебя убивать не хотела, — прошептала девка.

— Ты меня не убивала, я тебя не душил. Выходит, пошутили. Все ведьмы так развлекаются?

— Я не ведьма.

— Угу, ты дарк.

— Если так, удавишь? — девку начала колотить дрожь.

— Вряд ли, — Лит вздохнул. — Мне в последнее время дарки даже как-то больше нравятся. Особенно их чутье.

— Извращенец. Чего смотришь? Залазь, пока во мне силы нет.

— Вот заладила. И не уговаривай. Не то у меня настроение, чтобы девчонок по холодной земле валять.

— И что пялишься тогда?

— Как сказать-то… Вообще на тебя посмотреть приятно.

— Да? И что во мне сейчас приятного? — чернявую колотило все сильнее.

— Ну… волосы, и вообще.

— Падаль я. Падаль тухлая. Добил бы кто… — девка тряслась, прижимая к груди замотанную руку.

— Не вой, — жестко сказал Лит. — Небось, понимаю, как несладко тебе на Выселках пришлось. Пережила? Так чего сейчас завывать?

— Что ты понимать можешь? — девушка, прикусила губу, попыталась спрятать лицо в складках капюшона.

— Я сам на цепи сидел, — пробормотал Лит. — Оно, может, и по-другому, но тоже…

— Тебя же не брали по четыре человека разом.

— Это да. Мне один все сулил… забаву. Но сорвались мы с привязи вовремя. Можешь у Ёхи спросить. У него от цепи тоже памятка осталась.

— Завидую. Я вовремя не успела.

— Лучше позже, чем никогда. Ты ж неплохо расплатилась. Мы видели.

Кажется, ведьма пыталась улыбнуться:

— За похоть всегда платить нужно.

— У меня похоти нет, — сердито сказал Лит.

— Не ври.

— Чего врать? — Лит хлопнул себя между ног и охнул. — Вот, похоть она здесь сидит. А я на тебя глазами смотрю. Ты на елку колючую похожа. Иногда глянуть приятно.

— Ох, и тупица, — едва слышно прошептала девчонка. Глаза ее закрывались.

— А ты очень вежливая. В двери, небось, всегда стучишься. Звать-то тебя как?

— Дженни, — пролепетала, закатывая глаза. — Не смотри на меня, дикарь.

Ослабла как-то сразу, сползла по ларю. Рот безвольно открылся.

— Это ваше колдовство — дерьмо сплошное, — пробормотал Лит. — Опять, значит, ее на себе неси. Интересно, где она фонарь стащила?

Кряхтя, поднял. Показалось — порядком потяжелела. Фонарь не забыть бы…

Лицо ведьмы Дженни, которая не была ведьмой, не была человеком, а была вовсе невесть кто, углежогу все равно нравилось. Дурь, конечно. Некрасивая она, — узколицая, с запавшими щеками. Зубы глянцевые, цветом чуть светлей плаща. Ресницы разве что, да локоны чуть изящны. Щетка…

* * *

Проснулся Лит оттого, что Малый принялся хныкать-фыркать. Понятно, — из-под плаща выкрутился, попка замерзла. Привык в тесном уюте дрыхнуть. Лит укрыл дитё. В комнату вошел зевающий во всю щербатую пасть Ёха:

— Ну, подъем объявляем? Завтрак уже готовят. Хозяин ругается — ночью какой-то мелкий дарк в амбар забрался, все подряд перевернул да изгрыз. Э, а что у тебя со лбом?

— Не привык мягко спать, с кровати свалился, — пробурчал Лит. — Ты что, не слышал что ли?

— Да я спал как убитый. А ты с какой кровати свалился — с этой или соседней? — Ёха мотнул головой в сторону стены.

— Попутчицу нашу зовут Дженни. И ни о каких кроватях в ее присутствии даже не упоминай, — сухо сказал Лит.

— Да я эти темы и так обхожу, — Ёха еще раз оглядел царапины и синяки на физиономии друга. — Значит, вы ночью беседовали? Я думал, она вообще немая.

— Наполовину так и есть, — объяснил Лит и принялся щупать висящую у камина, сырую после стирки рубаху.

* * *

Мороз, к счастью, ослаб. Сани тащились по отсыревшему снегу, Лит держал вожжи. Главный конокрад, кучер, знаток скакунов и иноходцев, гарцевал верхом. В конях Ёха, конечно, разбирался, но вовсе незачем было принимать такой молодцеватый вид. Прямо лорд благородный. Малый, по теплому времени сидящий в открытом коробе, глазел на всадника с восхищением. Дженни, понятно, никуда не смотрела, свернувшись на полупустом мешке с остатками фасоли, спала, зарывшись под плащ и попоны. Может и не спала, просто силы копила. Колдовство, оказывается, уйму сил отнимает. Нет уж, лучше нормально бревна ворочать — поспал ночь, и опять бодрый. А бедняжке приходится целыми днями отлеживаться. Еще и рука у нее не долеченная.

Впрочем, к неподвижности и немоте пассажирки все давно привыкли. За четыре дня, что после Околесья миновали, и Ёха уже перестал опасаться неожиданностей, болтал, щедро вставляя свои северные словечки, не забывал поносить почем зря короля, слуг Светлых, и всех прочих людишек, кто чином или титулом чуть выше десятника поднялся. Но больше о дороге разговаривали.

— Нет, хорошего мы коня отвоевали, — сказал Ёха, откидываясь в седле, и похлопывая мерина по крупу. — Настоящий, кавалерийский. Практически, буденовская порода.

— Не гони, — безнадежно напомнил Лит.

— В смысле, предки у коника хорошие, — пояснил северянин. — Ты-то чего в седло не сядешь?

— Я уже сидел утром, — пробурчал Лит.

— Так тренироваться нужно. Мало ли как жизнь обернется. Потом можем и Анарху оседлать. Она тоже ничего.

Вороная кобылка, непонятно отчего прозванная северянином Анархой, тряхнула гривой. Особого желания идти под седло кобылка не проявляла. Лит взгромождаться верхом тоже не жаждал. По-правде говоря, кое-что, ушибленное в амбаре, еще напоминало о том никчемном колдовстве. Но в седло Лит садиться уже научился. В случае чего, можно и проехаться. Но только на смирной лошади и недалеко. Верховая езда углежога не слишком-то восхитила.

— Ну не хочешь, как хочешь, — сказал Ёха. — Я вперед проедусь, разведаю.

— Угу, только если волки, так аккуратнее. Шкуры не попорть.

Ёха многозначительно похлопал по треснутым ножнам меча и послал мерина рысью. Лит вздохнул. Волки здесь вряд ли будут подстерегать, — места обжитые. С утра два хутора проехали, да и путников на дороге хватает. Чувствуется близость города. Но у северянина хватит дури и за лисой какой-нибудь погнаться.

— Мальчик он. Совсем глупый.

Лит вздрогнул. Малый тоже с удивлением высунулся из короба. Ого, немая заговорила.

Плащ чуть шевельнулся, но голову ведьма не высунула. Глухо сказала из-под ткани:

— Скажи ему, чтобы в городе язык за зубами держал. В Тинтадже уши у стен есть. И короля у нас любят.

— Ёха помалкивать будет. Он уже ученый.

— Ему когда-нибудь язык вырвут. Сам голову в петлю сует. Мальчишка.

— Вообще-то, он парень самостоятельный. За себя постоять может.

— Лет-то твоему парню сколько?

— Не знаю. Но я его в деле видел.

— К шлюхам вместе ходили?

— Чего сразу к шлюхам? В драке бывали.

— В драке я его сама видела. Смелый. Только в шестнадцать лет — что смелость, что дурость — не различишь.

Лит хотел возразить, сказать, что не в годах дело, но промолчал. Кое в чем права ведьма. Северянин лихость от храбрости отделять не привык. Научится, конечно. Если живой будет.

— Углежог, ты на меня зла не держи, — тихо сказал плащ. — Я от страха. И с вами за еду и добро сполна расплачусь.

— Ладно. Не начинай. Вместе мы с «крестовыми» сцепились. У нас к ним счеты, и у тебя тоже. Чего считаться-то?

— Будь проклят день, когда я считать научилась, — прошипела ведьма из-под плаща.

Малый смотрел на нее с опаской.

Помолчали, потом Дженни сказала:

— Мы к вечеру у Тинтаджа будем. Вы чужие. На каурой кобыле тавро нехорошее. На воротах вопросы могут задавать. Я глаза отведу, только вы помалкивайте. На вопросы стражников коротко отвечайте и все.

— А ты? — осторожно спросил Лит. — Если дарка в тебе разглядят?

— В Тинтадже с этим просто. На воротах пропустят. А в нашем углу знают кто я. У нас в чужие дела нос совать не принято. Где поставить лошадей покажу. А вы у меня поживете. Место есть. Так дешевле будет.

Лит переглянулся с Малым.

— Са, ух! — шепотом высказал свое мнение детеныш.

— Чего он там? — сердито поинтересовалась Дженни.

— Интерес проявляет, когда останавливаться будем. Любит он на чистый снежок посмотреть.

— Фасоль — не пища для ребенка. И как у него желудок вашу кормежку вообще выдерживает?

— У нас еще яблоки остались и молоко, — обиделся Лит.

— Про густое молоко не знаю. В первый раз такое вижу. Но все равно так ребенка не кормят. Он же совсем маленький мальчик.

Маленький мальчик на всякий случай присел, спрятавшись в коробе. Должно быть, испугался, что теперь ведьма его самолично кормить возьмется.

* * *

Утром, вместе с толпой торговцев и фермеров, друзья въехали в Тинтадж.

— Вот оно, гнездо самодержавия, — шепотом возвестил Ёха, вдоволь намолчавшийся в очереди у ворот.

Глава девятая

34 день месяца Старухи.
У гряды Хрейда (Лысые горы)

Троллей застали врасплох. Чудовища не ждали гостей в тихий теплый день. Двое самцов сунулись на стук брошенного камня и были расстреляны у входа в пещеру, самку добили уже внутри. Хотя сунулись туда опрометчиво, — чудище успело свернуть шею копейщику и сломать ребра еще двоим. Теперь тварь валялась у очага, — непристойно крупная, с отвратительно крепкими мускулистыми руками и ногами. Пародия на человеческую женщину, ростом с самого высокого воина отряда. На окровавленную одежду троллихи никто не польстился, но украшения уже содрали.

Лорд Эйди толкнул голову чудовища носком сапога. Воочию знаменитых дарков ему приходилось видеть в первый раз. Череп самке разрубили, но лицо уцелело. Черты лица правильные, пожалуй, даже обманчиво приятные. Но серая кожа, хоть и гладкая, всецело выдает порченую породу нелюдей. Следует возблагодарить Светлого, отведшего от людей искушение.

— Ох, милорд, только по росту их и распознаешь, — почтительно заметил десятник копейщиков.

— Уберите, — кратко приказал лорд-претор.

— Милорд, шкуру прикажите содрать?

— Те, кто останется пещеры охранять, пусть займутся, — брезгливо бросил лорд Эйди.

Самку ухватили за ноги, дружно поволокли наружу. Лорд Эйди шагнул вглубь пещеры. На вырубленных в скале полках красовался жалкий скарб, — из самого большого горшка уже успели вытряхнуть связки сушеных грибов, — кто-то надеялся с ходу отыскать знаменитые драгоценные камни троллей. Следует наказать мародера. Но это позже. Гораздо важнее серебра и нарушителей дисциплины это место. Пещеры. Недурной подарок троллей. Если пещер действительно четыре, и все они настолько просторны… Отличное место для временного лагеря. Полторы сотни воинов поулучат надежный кров. Легион сможет отдыхать посменно. Впрочем, надолго здесь задерживаться все равно не придется…

Лорд-претор поморщился. Снаружи чей-то наглый визгливый голос с хохотком растолковывал товарищам, что троллихи не слишком-то от нормальных баб отличаются. Нужно только живьем брать. Укоротить, к примеру, до колен, а потом…

Лорд Эйди глянул на десятника, тот метнулся наружу, послышались звуки пинков. С дисциплиной нужно что-то делать. Воины позволяют себе забывать о Великой Цели. Если учесть, что настоящих бойцов среди них единицы, дальше будет только хуже. Впрочем, первый же серьезный бой расставит все по местам. Длань Светлого едва ли прикроет головы мародеров и насильников.

Лорд Эйди машинально обошел лужу крови и двинулся глубже в полутьму. Действительно просторно. Дарки даже что-то вроде окон тщились соорудить — сейчас проемы закрыты неуклюжими щитами-ставнями. Здесь нужно оставить десяток воинов. Пусть присмотрят за пещерами и заготовят дров. Остальные разведчики послужат проводниками. Оба легиона придется разделить и вести разными путями. Чуть меньше пятисот мечей. Ничтожно мало. Когда-то под знамя Светлого собралось почти шесть легионов. Армия, многочисленней любой, собранной когда-либо нечестивым королем Вороном. Правда, опыта походов и боев у королевских сотен куда больше. Что ж, восемь лет назад Светлому не хватило истинно преданных людей. Сейчас будет иная война. И здесь, вдали от людей, возникнет тайная цитадель армии Светлого. Пришло время выступать в поход…

Снаружи раздался отчаянный вопль. Лорд-претор кинулся к входу. Оба телохранителя опережая господина, выскочили с обнаженными мечами.

У ручья, что ниспадал коротким водопадом справа от пещер, тролль убивал воинов. Двое, сраженные сучковатой дубиной, уже валялись бездыханными. Колдун-погодник выл, пытаясь выбраться из ручья — сломанные ноги бессильно крошили ледяную кромку. Тролль, поджарый, не такой широкоплечий, как его убитые сородичи — очевидно, молодой — сшиб дубиной пятившегося копейщика. Еще четверо бойцов нерешительно выставляли копья. Один не выдержал, бросив оружие, побежал к пещере.

«Труса здесь же и повесим», — решил лорд Эйди, внимательно наблюдая за сражением.

Свистнула первая стрела — лучник, завербованный из «серых» проводников, стрелял от входа во вторую пещеру. Выбегали копейщики и мечники…

— В шеренгу! Щиты взяли! — одновременно орали оба десятника, сбивая воинов в боевой строй рядом с уступами, где валялись трупы троллей.

Тролль отшвырнул замешкавшегося бойца — дубина с треском разнесла щит. Дарк наступал на неровную шеренгу, он был всего лишь на голову выше рослого десятника стрелков, но казался просто огромным. Морда его, поразительно похожая на человеческое лицо, разве что нос чересчур широковат, выражала свирепое спокойствие.

— Не высовываться! — рявкнул десятник.

Свистнули над головами разрозненные стрелы.

Тролль лез прямо на копейные жала. Неуловимый взмах дубины — два копья лишились наконечников. Воины с ужасом смотрели на раздробленные древки.

— Плотнее! Готовься! — проорал десятник.

Похоже, тролль намеревался попросту проломиться сквозь строй. Вполне возможно, ему бы и удалось, но тут в него, наконец, попал «серый». Тролль мгновенно обломил стрелу, вонзившуюся чуть ниже ключицы. На каменно-спокойном лице не дрогнул и мускул. Качнулась дубина…

Арбалетчиков в разведывательном отряде было всего двое. Дорогое привозное оружие — мощные арбалеты со стальными «плечами», изготавливали лишь далеко на юге. Но своих денег оружие стоило. Первые же выпущенные «болты» остановили чудовище. Один порвал плечо троллю, другой практически навылет пронзил мускулистую грудь, едва прикрытую курткой из дурно выделанной шкуры. Дарк покачнулся.

«Нужно было нанять еще арбалетчиков», — подумал лорд-претор. «Даже если придется скупать их поштучно, Светлый одобрит. Это не кэкстонские лучники, дюжина стрел и все мимо».

— Коли разом! — скомандовал десятник.

Строй воодушевленно шагнул вперед. Но тролль не стал ждать, лицо его исказилось, и он почти без замаха метнул дубину. Десятника, не успевшего поднять щит, отбросило на несколько шагов. Тело еще катилось по камням, — голова в смятом шлеме превратилась в нелепую лепешку, — когда тролль ринулся к скалам у ручья.

— Копья! — не выдержал лорд Эйди.

Двое бойцов успели метнуть копья, естественно, не попав в быстрого дарка. Лучники оказались ловчее, одна из стрел впилась в бедро серокожей твари. Уже вспрыгнувший на гребень скалы тролль, мигом вырвал стрелу. Зажимая лапой рану, брызнувшую кровью, обернулся и что-то проревел. Лорду Эйди показалось, что он расслышал грубое простонародное ругательство.

Тролль исчез, словно его поглотила скальная твердь. Арбалетчики, зарядившие наконец-то свое оружие, целились неизвестно куда. Копейщики столпились вокруг десятника, тот еще сучил ногами…

Глава десятая

35-й день месяца Старухи.
Медвежья долина. Замок «Две лапы»

Снежинки крупные, мохнатые, медленно кружились, оседая на крышу галереи и зубцы Речной башни. Зимний снег. Трудно сказать почему, но абсолютно понятно, что осень окончательно умерла.

Женщина средних лет, не отрывая взгляда от окна, поправила узел изящно повязанной шали. Что за унылые мысли? Никто не умер, в тесной спальне вполне тепло и уютно. Танцуют язычки пламени в камине, а сквозняков в башне давно уже нет. Все хорошо.

Женщину звали Флоранс. В последнее время она считалась главой замка «Две лапы», следовательно, и всей просторной Медвежьей долины. Но леди Флоранс являлась временной хозяйкой.

Да, та, другая, истинная хозяйка «Двух лап» воистину обожала огонь в камине и снег за окном. Та молодая леди всегда была склонна к этим двум вещам: экстравагантности и уюту. Возможно, из-за того, что первое всегда имела в избытке, а второго в обрез. Неудивительно, при такой привычке шляться черт знает где.

Флоранс фыркнула, подавляя приступ раздражения. На пропавшую подругу злиться было бессмысленно. Быстрее из-за этого она не вернется. Что ж, вероятно имеются веские основания задержаться. В другой мир едва ли будут выдергивать по пустякам.

Вот дерьмовая затея! Кэт давным-давно заплатила по всем долгам. С лихвой заплатила. Могли бы и в покое навсегда оставить.

Женщина обогнула огромную кровать, занимающую две трети комнаты, и приложила руку к стеклу окна. Совершенно не дует. Откуда же противное ощущение сквозняка?

Стекла новые, вставленные только летом. Облагороженные окна все равно оставались бойницами, — рамы, удерживаемые четырьмя задвижками, могли мгновенно выниматься. Под комодом даже имелось специально отведенное место для рам, — даже в боевой горячке желательно не портить дорогие вещи. Стекла заказывали в Тинтадже. Недешевое удовольствие, но дело того стоило. Отличные стекла, — действительно прозрачные, — равнина скованной льдом реки и опушка бесконечного заречного леса видны как на ладони.

Когда-то женщина не имела привычки смотреть в окна. Панорамы, открывающиеся с этажей бизнес центров и окон просторных квартир, казались скучными. Возможно, так оно и было. По крайней мере, тосковать по вечерним огням Елисейских Полей, по видам на канал Ньюхаун, или по классицизму Пале оп де Дамне в голову не приходило. Медвежья долина давно стала домом. Пусть и найденым с некоторым опозданием.

…Снег все падал. Прошлая зима была снежной. Какой станет наступающая, не знал и древний Фир Болг. Но сейчас избыток снега пугает. Можно увязнуть и замерзнуть в сотне шагов от замка.

Ерунда. Уж кто-кто, а Кэт не замерзнет. Она родилась в столь же белой и холодной стране. Хотя там сейчас, кажется, весна…

Вспоминать о циклических сдвигах и парадоксах эфемероидной синхронизации не хотелось. Кое-кто уже никогда не покинет Медвежью долину. Пускай непоседливые девицы отправляются помогать старым друзьям. У кое-кого и друзья, и заботы сосредоточены исключительно здесь.

Женщина чуть заметно поморщилась. Незачем кривить душой. И тебе есть о ком побеспокоиться за пределами Медвежьей. Подруга и родственники в Глоре. Друзья в Новом Конгере. В Тинтадже, в Ивовой долине. И главное, этот мальчишка, вечно болтающийся со своими драгоценными женушками непонятно где. На побережье есть кому за ними присмотреть и помочь в случае необходимости. Но ведь они носятся на этом проклятом катамаране по морям и островам, словно нельзя хоть сейчас спокойно провести зиму.

Женщина села и со вздохом покосилась на зеркало. Вполне еще ничего. С бальзамом торопиться нет оснований. Вполне приличное лицо, истинного возраста не угадаешь. Но бабушкой становиться почему-то абсолютно не хочется.

Флоранс была красива. Пусть и не так ярко и дерзко как обе ближайшие подруги. Просто очаровательная, женственная и весьма ухоженная дама. Нержавеющая сталь в бархатной упаковке.

Фу! Упакованная сталь — ерунда какая. Просто миловидная дама, отягощенная уймой детей, развивающимся бизнесом и сложным хозяйством. Как принято называть в Долине — Вторая Хозяйка. Что ж, титул вполне достойный.

Впрочем, как любит побурчать сама Кэт — «тут вам не на плацу, на первый-второй рассчитываться глупо». Совершенно верно, только где ты, Первая Половина?

…Снегопад за окном подернулся угрюмой серостью. Бесконечный зимний вечер уже заглянул за стены замка.

Вверх по лестнице застучала двойная дробь мелких поспешных шагов, — драгоценные наследнички покончили с занятиями и рвались на свободу. Что-то сердито сказала вслед Мышка, только что пытавшаяся вложить в бестолковые шестилетние головы основы классической биологии.

Через минуту детишки скатились вниз, — надо думать, уже одетые. Скрипнула тяжелая дверь на галерею. Раздалось короткое истошное завывание, — Вторая хозяйка покачала головой, — спутать с чем-то иным боевой клич дочери было сложно. Странно, индейское воспитание целиком досталось на долю Жозефа, но именно Дики точно воспроизводит торжествующий зов хаяда. А ведь близнецы помнить индейцев никак не могут. Инстинкт, как уверяет Кэт.

Нужно заняться делом. Флоранс накинула теплый плащ. Чуть позже придется напомнить детям, что от чистописания они отнюдь не отделались. У Рича просто ужасный почерк, Дики пишет легко, но вечно поддается искушению копировать напыщенные виньетки королевских писарей. Рибальта обязан быть с ними строже. Удивительно талантливый художник, но на диво бездарный учитель. Впрочем, детям пока важнее именно творческое начало.

…Зайти в лабораторию. «Осенний поцелуй» готов, дело только за флаконами. В Тинтадже недурные стеклодувы, но примитивные граверы. Вот в Глоре прекрасно улавливают идею заказчика, но получать партии флаконов лишь два раза в год попросту немыслимо.

Еще кухня. Там все в порядке, но традицию необходимо соблюсти — Хозяйка обязательно должна наведаться. Еще нужно поговорить с Энгусом о поездке в Дубник. Староста приходил днем, список, наконец, согласовали. С амбарными воротами закончат возиться завтра. Юная Сароя из Новой Деревни, вероятно, родит ночью или утром. Обе повитухи уже там, Док обещал подъехать заранее. Утром нужно будет зайти, поздравить лично. Да и платья. Блоод жаждет консультации, у неё очередные дизайнерские разногласия с портнихами. Кстати, Мина нужно пораньше выставить домой, — совершенно незачем даже самому бесстрашному дарку в темноте шнырять по снегам. Аша будет волноваться. Не забыть, передать ей ванили и еще…

…Вторая Хозяйка вышла во двор. Поправляя капюшон плаща, глянула вверх. Снег все кружился, с площадки галереи раздавались детские голоса. Там спорили о воздушных шарах. Близнецам оппонировала практичная и благоразумная Кэтти.

Часовой с наблюдательной башни кратко отсалютовал алебардой. Вторая Хозяйка или истинная Хозяйка — обычай неизменен. Стража не дремлет, все видит, все замечает.

Это хорошо. Организация охраны ужасно сложная вещь. В замке хватает опытных и бывалых бойцов. И все же…

…В полной безопасности Вторая Хозяйка чувствовала себя лишь рядом с Кэт.

Нет, всё спокойно. Жизнь замка, да и всей Медвежьей долины, размеренна и упорядочена. Фермы, обе деревни, мельница, блокгаузы — всё под надежным присмотром. Как всегда. Нечего опасаться.

…Вторая Хозяйка взялась за кованую дверную ручку, но не спешила открывать дверь лаборатории. Холод медленно проникал сквозь тонкую перчатку.

Это не тревога. Не предчувствие. Это грех уныния.

Кэт слишком долго нет.

…Вторая Хозяйка, прикрыв глаза, слушала замок. Пищали дети на галерее. Оттуда вылетел снежок, плюхнулся на пока нетронутую белизну снега у колодца. В кузне звучали голоса, звякало железо. На конюшне конюх беседовал с Белесой, остальные лошади уважительно внимали старшим. Из-за башни выбежал озабоченный Цуцик, движением хвоста показал, что Вторую хозяйку видит, но очень-очень занят, подойдет попозже. Исчез за донжоном. Вот деловой кобелина.

Всё как всегда. Почему же на душе так паршиво?

Открылась дверь кузни. Вышел Зеро с пустой корзиной, — за дровами. Затылком почувствовал взгляд. Обернулся. На безупречном оливковом лице промелькнула мольба, тут же исчезла. Покорно опущенная голова, снег тает на мускулистых, обнаженных безрукавкой, плечах.

Взять его вечером? Страстная покорная услужливость позволит уснуть не хуже снотворного. Хорошее оправдание для плотского развлечения. Нужно успокоиться, хорошо выспаться. Нужно.

…Что-то будет. Не стоит обманывать себя. Что-то будет. Что-то дурное. И нужно не откладывая поговорить об этом. Прямо завтра. Эле, Док, Блоод, Аша и Энгус. Нужно сказать вслух. Предчувствие это или мнительность средь бесконечного снега, но лучше сказать о них вслух…

Черт, и нужно хорошо трахнуться вечером. Кэт совершенно справедливо считает секс наилучшим седативным средством.

О, боги, да когда же ты вернешься, Леди?

Глава одиннадцатая

3-й день месяца Барана.
Тинтадж

— Кроки какие-то крохотные, а не карта, — презрительно заметил Ёха.

— Не гони. Тут всё, что нужно изображено, — пробормотал Лит, любуясь замечательным рисунком.

Карту купили в специальной лавке на рынке. Понятно, взяли что подешевле. Чего зря тратиться, — и так все понятно, — вот Тинтадж, вот Кэкстон, вот тракт на Дубник, по которому, считай, уже половину довелось пройти. Реки изображены, некоторые даже подписаны буковками с замысловатыми завитушками. Стрелка, указывающая начало Южного пути, имеется. И рисунки замечательные: на юге страхолюдный горец, на севере неведомый дарк, которого Ёха обозвал «коньком-горбунком».

— Ладно, изыщем как-нибудь этот самый Дубник, — смилостивился северянин. — Когда отправляемся?

Вот этого никак решить не могли. Понятно, нужно выждать, пока в Фурке шум уляжется. Возможно, там и не хватятся убитых, «крестовые» все-таки тоже чужаки. Но рисковать не стоит. Месяц, а то и больше, придется в Тинтадже куковать. Потом подходящий обоз выбирать. Торговцы, хоть и не часто, но в Дубник отправлялись, — Лит уже вызнал на постоялом дворе. Но получается, в дорогу придется выходить в самый разгар зимы, не лучшее время для путешествия с ребенком.

В общем, так или иначе, ждать придется. Лит, в глубине души был не против задержаться. Тинтадж оказался городом огромным и не шибко вредным. Обнаружилось, что когда человек прилично одет, когда держит себя в руках, то на него и особого внимания не обращают. Даже в баню с Ёхой успели сходить, — оказывается, мыться у горожан принято горячей водой, почти кипятком. Очень странное ощущение.

Малому и Ёхе в столице тоже понравилось. Старшему купили сапоги — из толстой бычьей кожи, совсем чуть-чуть поношенные. Малый баловался в тепле и сухости, лакомился медовым пирогом и пряниками. Лит давал понемножку, резал тонкими ломтиками, чтобы слаще казалось. Ёха на собственные деньги купил дитю странную забаву — кубики, напиленные из темного и светлого дуба. Теперь вечерами оба младенца развлекались, возводя то дома, то немыслимо шаткие башенки.

Беспокоило Лита — как с работой в Тинтадже обстоит? Не бездельничать же целый месяц? Ну, и еще смущало, что Дженни не показывалась. Как привела четыре дня назад в дом, показала комнату, так и исчезла.

Дом оказался просторный — комнаты четыре, если не все пять. Да еще дворик глухой. Дженни как-то обмолвилась, что не она хозяйка. Но больше здесь никто не жил. Комнатка у мужчин была отдельная, с собственным очагом, и одним единственным широким топчаном. Малый владел лежбищем, старшие привычно устроились на полу. Вглубь дома, понятно, не совались, благо и выход имелся отдельный. Лит прислушивался, — иногда доносились шорохи и звяканье, — видимо, ведьма была жива. Пару раз друзья замечали каких-то теток, проскальзывавших в дом через боковую дверь. Как-то пришедшая толстуха-служанка принялась подметать двор, — кивнула на приветствие, покосилась с любопытством на парней. Лит непонятно почему огорчился, — выходит, Дженни не из простых ведьм, раз прислугу нанимает.

Нехорошо как-то было, неспокойно. Может, она злится на что? Не скажет ведь в открытую. Может, нужно за постой вперед заплатить? За лошадей, оставленных на постоялом дворе, драли прилично. Тинтадж — город не из дешевых.

— Ни масштаба, ни обозначений нормальных, — Ёха все еще вертел карту. — Первобытная картография.

— Да отстань ты от бумаги. Помнешь только. Не найдем мы Дубник, что ли?

— Нам бы компас заиметь для порядка, — пробормотал северянин.

— Вот еще! Ты видел, сколько эта штука стоит? Ходили без этих новых игрушек и ничего.

— Это, если ходить. А если делом заниматься…

Загремело, — Малый, сваливший меч с топчана, пополз на всякий случай прятаться под плащ.

— Ёха, ты зачем где попало оружие бросаешь? — рассердился Лит. — Порежется балбесник, ума-то у вас обоих и на медяк не хватит.

— Я только подсушить клей положил, — оправдался северянин.

Починили ножны меча предыдущим вечером. Получилось неплохо. Литу вообще требовалось руки занять. В доме много чего нужно бы сделать, подправить-подвесить. Но хозяйка вряд ли одобрит. Ведьма почему-то мастеровитых мужчин недолюбливала.

Во внутреннюю дверь уверенно, хотя и негромко, постучали. Знакомый глуховатый голос поинтересовался:

— Господа гости, вы что там рушите?

Парни переглянулись в некоторой панике. Ёха — понятно, он ведьму все-таки побаивался, но отчего у самого Лита сердце дрогнуло — не понять. Выручил Малый, высунул голову из-под плаща и доброжелательно воззвал:

— Са, а?

— Вы что там, раздетые? — неуверенно спросила Дженни.

Лит догадался, что нужно открыть дверь. Из полутьмы пахнуло травами, еще чем-то горьковатым, смолистым. Смутная фигура ведьмы показалась неожиданно высокой, взрослой. Лит все не мог отделаться от дурацкой мысли, что хозяйка вроде ребенка, — легенькая и невесомая, если на руки поднять.

— Лит, вы обедать будете? — отчего-то сердито спросила ведьма. — Бараньи ребрышки с картошкой. Не побрезгуете?

— Ага, — глупо сказал Лит.

— Не, мы не побрезгуем, — поспешно сообщил Ёха. — Баранина — это же деликатес. Главное — с пряностями не перебрать. А то иной раз так остро выходит…

— Что иной раз бывает — не твое дело, — отрезала Дженни.

— Ой! — Ёху вдруг качнуло в сторону, и он с размаху плюхнулся на топчан. Малый изумленно глядел на старшего друга.

— Дженни, он просто так сболтнул, — сказал Лит, на всякий случай поустойчивее расставляя ноги. — Ты же знаешь — у Ёхи язык без костей.

— Пусть свои намеки при себе держит, — глухо сказала ведьма.

— Я просто пошутить хотел, — пробормотал северянин. — А вообще я за искренность и прямоту, без всяких двусмысленностей.

— Тогда бери Малого, и идите кушать, пока не остыло.

Дитё Лит взял сам. Шел за девушкой темным коридорчиком и гадал, что такое Дженни задумала. Не слишком похоже на нее просто так гостей угощать.

— Балка низкая, — не оглядываясь, предупредила ведьма.

Лит покорно нагнулся, Малый крепче обхватил шею опекуна.

В небольшой комнате горел камин, стоял стол, уставленный яствами и кувшинами. Светили два ярких светильника. Богатый стол. Лит глянул на ведьму и замер.

— Ничего себе! — пробормотал Ёха.

Благоухала баранина, уютно потрескивал камин, но парни пялились на хозяйку.

Изменилась ведьма. Щеки появились, носик потерял птичью заостренность. Темное платье, перетянутое узким пояском, выглядело отталкивающе чистым. Но главное, — остриглась ведьма. На голове вместо длинных локонов, короткие прядки, почти «ежик», — будто не девушка, а стражник, которому надоело под шлемом потную башку чесать.

— Всё? — сурово осведомилась Дженни.

— Нет, не всё, — ляпнул Ёха. — Там на макушке еще кое-что осталось.

— Ёха, ты не баран. Ты — козел, — сказала ведьма без особого возмущения.

— Об стену меня не надо, — поспешно предупредил северянин. — Мне прическа нравится. Честное слово. По-нашему смотришься, по-комсомольски.

— Не гони, — ведьма скривилась.

Малый, очевидно догадавшись, что знает тетеньку, что на тетеньку совсем не похожа, обрадованно потянул себя за светлые, закурчавившиеся волосенки:

— Са-Са!

— Вот именно, — пробурчала хозяйка. — Могли бы ребенка постричь, пока он блох не нахватался. Да и сами-то…

— Мы пострижемся, — охотно пообещал Ёха.

— Садитесь кушать, — приказала хозяйка и первой села на стул с резной спинкой.

Парни неуверенно расселись. Малый и тот не решался потянуться к интересной двузубой вилке.

— Что молчите? — угрюмо спросила Дженни.

— Думаем, — пробормотал Лит. — Вообще-то, блох у тебя вроде не было.

Стол опасно качнулся, из кувшина плеснула пена.

— Ты все равно красивая, — упрямо сказал Лит.

Стул начал опрокидываться, углежог крепче обхватил Малого, собираясь уберечь от удара…

— Товарищи! — призвал Ёха. — Мы, как попутчики, дни и ночи пробивавшиеся сквозь озверевшие холода и оголодавшее зверье, обязаны вести себя по-человечески. Личные отношения можно выяснить и попозже. Здесь молодежь, можно сказать, даже дети. Жратва стынет. И вообще, как-то невоспитанно столь эгоистично замыкаться на личных разборках.

Лит подумал, что хозяйка северянина непременно мордой в кувшин сунет, но Дженни неожиданно улыбнулась:

— Извини. Очень мудро для лохматого мальчика сказал. Когда-нибудь объяснишь, почему ты не всегда головой пользуешься.

— Мне б самому кто-нибудь объяснил. Можно мне в тарелку чего-нибудь положить? — жалобно спросил Ёха.

Дженни разложила рагу, пахло яство головокружительно, но Лит неуверенно вертел диковинную вилку. Как здесь есть-то положено? Рядом ложка лежит, но ею вроде несподручно. Нож из-за голенища вытаскивать? Малый уже принялся черпать личным оружием светлую кашку, которая, видать, специально для него была приготовлена.

Дженни придвинула странный ножичек:

— Для мяса.

— Спасибо, — убито пробормотал Лит.

— Не за что. Сама только в городе научилась. Вам не знать простительно.

— Он-то знает, — Лит кивнул на жующего северянина.

Ёха смутился:

— Мне как-то показывали.

— Перестаньте, — строго сказала Дженни. — Хоть руками ешьте. Я поговорить с вами хотела.

— Хорошая мысль, — одобрил Ёха. — Ты вообще-то, где пропадала? Мы уж обеспокоились. Может, нужно чего по дому сделать? А то сидим нахлебниками.

— Я лечилась, — объяснила хозяйка. — Отвары готовила, мази смешивала. Еще клиенты пошли. Деньги мне нельзя терять. Впрочем, это вам не интересно, — девушка глянула в лицо Ёхе, потом подняла взгляд на Лита: — Меня зовут — Дженни. И моя мать была — Дженни, полукровка из боуги. Отец — из скоге. Впрочем, мать я едва помню, а папочку и сама моя мамаша единственный раз видела. Сколько во мне от дарков, а сколько от людей — даже дед с бабкой сказать не могли. С хутора нашего меня в ученье отдали, сюда, в Тинтадж. Так и живу. Наставник на покой ушел, я за него работаю. Я не ведьма. Людям болячки заговариваю, в семейных делах помогаю. Ворожея и знахарка. Но не ведьма! Разница есть, хоть вы и не понимаете. Клиенты меня за немую считают. Я не разуверяю. И мне, и им так спокойнее. С наставником я спала, пока в учении у него ходила. Сейчас треть с дохода ему отдаю — за дом, и за выучку. Еще двадцать процентов — налог городской. Остальная прибыль моя.

— Профессионально, значит, знахарством занимаешься? — озадаченно спросил Ёха.

— Да. А что, позорно? Даркам-полукровкам только за городской стеной место?

— Это ты брось, — северянин отложил обглоданную кость. — Я в ворожбе абсолютно не разбираюсь, но строго за равноправие стою. Я вообще интернационалист.

— Опять ты гонишь, — Дженни глянула на Лита. — А ты, углежог, что скажешь?

— Ничего, — Лит вытер рот Малому. — Ты нам объяснять не обязана. Мало ли что, да как в жизни было. Лично мне без разницы.

— Точно, — согласился Ёха. — Мы тут все вышли не из аристократии холеной.

Лит смотрел в лесные глаза Дженни, и та неожиданно начала розоветь:

— Перестань, скотина, так думать!

— Да ты сама перестань! — внезапно рявкнул Ёха.

Дженни от неожиданности заморгала. Северянин с обвиняющим видом ткнул в нее пальцем:

— Ты. Ему. Литу. Нравишься. Что неестественного? Обычное дело. Исторический материализм человеческие чувства не отменял. И перестань вести себя как ведьма, если ты не ведьма. Заглядывается на тебя человек — что ж ему, глаза повыкалывать? Нет, ты, наверное, сможешь и выколоть. И меня мордой об пол и камин приложить. Но смысл? Ты же ему ничего не обязана. Можете сохранить добрые товарищеские отношения. А Лит свои личные чувства сдержит. Он вообще сдержанный.

— Ёха, ты совсем сумасшедший? — пробормотала Дженни.

— Нет. Просто у меня непредвзятый взгляд, — с достоинством объяснил светловолосый умник.

Дженни явно не знала что сказать. Лит тоже порядком испугался. Вот дурень Ёха, взять так все прямиком и ляпнуть?

— Са! — Малый подвинул тарелку, показывая, что можно бы и добавку получить.

— Сейчас положу, — упавшим голосом пообещала хозяйка.

В глубине дома кратко звякнуло.

— Принесло кого-то, — пробормотала Дженни, плюхая в тарелку щедрую порцию каши, Малому хватило бы до вечера хлебать.

Снова звякнул колокольчик.

— Пойду, гляну, — сердито сказала хозяйка. — Здешние знают, что я сегодня не принимаю. Вы пиво пейте, зря я что ли покупала?


Ёха налил себе в кружку:

— Глоточек не помешает.

— Слушай, ты еще что-нибудь этакое сказанешь, я тебе по носу заеду.

— Вам на пользу, — хладнокровно заметил северянин. — Отношения нужно заводить изначально честные. Даже с ведьмами.

— Она не ведьма!

— По-моему, самая натуральная. Если не по профессии, то по призванию. Но это ничего, мелкие детали. Стриженая, она меня почему-то совсем перестала пугать.

— Это потому, что у тебя башка, только чтобы длинный язык к чему-то был пристегнут, — с горечью объяснил Лит.

— Ну и найдите себе советчика поумнее. А то смотреть на вас противно, — Ёха глянул на дверь. — Что-то застряла хозяйка.

— Я гляну, — Лит поспешно передал детеныша.

Шел на сквозняк. В полутьме коридорчика так ярко пахло травами и воском, что холод улицы с трудом находил себе дорогу.

Дженни стояла в дверях, заслоняя проход невысокому господину, нагло удерживающему дверь.

— Так вы, значит, не госпожа Дженни? — интересовался гость. — Надо же, а мне её точь-в-точь такой и описывали. Сестра, наверное? И тоже немая? Вот мужья-то ваши будущие удивительно счастливыми людьми станут.

Ведьма-ворожея что-то замычала, уже откровенно дергая дверь на себя.

— Ой, ногу, ногу! — запричитал нахальный посетитель и тут же перешел на серьезный тон: — Да полно вам, Дженни. Говорю же — серьезное дело имею. Взаимовыгодное и срочное. Понимаю, что незваным явился, но выслушать-то посетителя можно? И не крутите меня, уже подташнивает, честное слово.

Лит сунул руку за голенище, и, прикрывая вынутый нож боком, убедительно сказал:

— Милорд, вы бы шли себе. Хозяйки нет, а девушка и так сегодня очень занята по хозяйству. Да вы её еще застудите в дверях.

— А, кто-то разговаривающий есть? — посетитель вглядывался в полутьму дверного прохода. — Уважаемый, передайте, пожалуйста, хозяйке, что человек по важному делу пришел. А то она с близи вовсе не слышит. Надо же, и немота, и глухота странная. Что за напасти на такую симпатичную девушку?

— Идите отсюда, — мягко посоветовал Лит, и, встав сзади Дженни, взялся за кованую ручку двери.

— Ого! Точно ногу отдавите, — посетитель закряхтел. — Да стойте вы, стурворм вас загрызи! Во-первых, свой же интерес теряете. Во-вторых, нож так умные люди не держат. В-третьих, ну и здорово ты отожрался, пахучий углежог.

— А?! Полумордый? — Лит чуть дверь не выпустил.

— Не забыл еще? Ой, ногу отдайте!

Дверь захлопнулась, и Дженни мигом задвинула засов. Выразительно глянула на Лита.

— Я с ним из Кэкстона удирал, — прошептал Лит. — Из тюрьмы. Достойный человек. Но я его сюда не звал. Я его с тех пор и не видел-то.

— А как он про тебя пронюхал? — подозрительно спросила Дженни.

— Не знаю. Может случайно.

— Я ему глаза отвести не могу. Видно, амулет у него сильный.

— Лучше я выйду, поговорю.

Дженни глянула коротко и дернула засов:

— Иди.

Чувствуя себя почему-то виноватым, Лит вышел на холод. Гость, Лит так и не уверился — Полумордый это или нет, стоял на одной ноге и растирал другую.

— Разобрались? Ногу чуть не покалечили.

— Извиняемся. Мало ли кто лезть может, — Лит смотрел на старого знакомого и не верил своим глазам.

Полумордый ухмыльнулся:

— Ну, отрастил я себе глаз. Чего за хорошие деньги сейчас не сделаешь?

— Надо же, — Лит поверить не мог — на роже шпиона имелись два вполне нормальных глаза. — Хм, и дорого стоит отрастить?

— Если по знакомству, то солидную корпаративную скидку дают. Ты око про запас хочешь приобрести или кому в подарок? Ладно, шутки в сторону. Значит, это ты с молодой леди из Фурки прибыл?

— Откуда я прибыл? — удивился Лит.

— Ага, поумнел, — Полумордый довольно кивнул. — Это хорошо. Но сейчас время поджимает. Передай хозяйке, что я был в их гильдии и разговаривал с господином Урхом. О Фурке я тоже кое-что знаю, так что лучше нам мирно побеседовать. Бояться вам нечего, в конце концов, всегда сможете меня дверью насмерть прищемить.

Дверь распахнулась, Дженни отступила вглубь.

— А, слух все-таки хороший? Я рад, — Полумордый живенько вошел. Лит поплелся следом.

— Запах чудесный. Я еще на улице слюни глотал, — бодро объявил гость.

Лит глянул на хозяйку. Дженни с мученическим выражением кивнула.

— Прошу отведать рагу, — неуклюже пригласил Лит. — Только как бы вас нашей хозяйке представить…

— Да, кличка у меня грубоватая, — согласился шпион. — Здесь, в Кэкстоне, меня обычно Квазимодо именуют.

Дженни едва слышно фыркнула.

— Что такое? — удивился шпион. — Редкое героическое имя. Жене моей нравится.

Вошли в комнату, и шпион приветливо кивнул, поздоровавшись с Ёхой и Малым:

— Так, вот и третий преступник. А малыш откуда?

— Мой, — кратко сказал Лит.

— Надо же! Поздравляю. И когда успеваешь? — шпион с чудным именем Квазимодо восхищенно покачал головой. — Обзавелся, значит, хозяйством?

На Дженни гость при этих словах тактично не глянул, иначе точно бы схлопотал стулом. Свои магические способности хозяйка применить не пыталась, но за предмет мебели ухватилась решительно. Ёха тоже пялился на пришельца с неприкрытым подозрением. Даже Малый покрепче сжал свою ложку.

— Томить вас не буду, — гость уселся на свободный стул. — В Фурке вы шуму наделали. Советую в ближайшие годы туда не соваться, в городке убийц-злодеев запомнили.

— Это кто убийцы? — удивился Лит.

— Ты, углежог, пока помолчи. Не на допросе, — Квазимодо снял шапку и потер шею. — Вы сейчас вне закона. По крайней мере, в Фурке. Нечего так смотреть, я «крестовых» не больше вашего люблю. Но закон в мирное время имеется один для всех. Впрочем, я не судья. Шел я сюда, к госпоже Дженни, за помощью. Кстати, хозяйке не обязательно отмалчиваться. Про ее «немоту» мне в гильдии подробно объяснили.

— Что вам нужно? — пробормотала девушка.

— Помощь. В Фурке вам дивно удалось уйме народа глаза отвести. Редкая способность. Выражаю восхищение и убедительно прошу поработать на нас.

— На кого именно? — Дженни яростно сдернула с головы платок.

Квазимодо удивленно моргнул, взглянув на общипанную голову девушки, и мягко сказал:

— Поработайте на Корону. Смею заверить — король в долгу не останется.


…Лит слушал и ушам своим не верил. Полумордый говорил вежливо, негромко и очень убедительно. Почти ласково говорил. Вербовал девчонку. Ехать куда-то, делать что-то. Для короля. То ли законное, то ли полузаконное, но явно опасное. И по всему выходило, что отказываться Дженни никак нельзя. Не угрожал, не заставлял одноглазый. Просто оказалось, что иного выхода нет. Если сидеть Дженни в Тинтадже — рано или поздно пронюхают «крестовые», заявятся в гости. В бега пускаться — где девушке спрятаться? Ведь приметная она. Разве что в лес уйти?

— Задачка у нас простая. Дней тридцать займет, не больше, — пояснял шпион, приятно улыбаясь. — Потом вернется молодая леди в Тинтадж, под защиту Короны. Здесь своих прикрыть сумеют.

— А пока я чужачка? — прошептала бледная Дженни.

— Могу заверить в справедливом королевском разбирательстве. Пришлют свидетелей из Фурки, или вас саму туда отправят. Разберутся честно. Семеро мертвецов это не шутки.

— Ты нас вязать прямо здесь будешь? — сжимая кулак, спросил Лит.

— Я вас вязать вообще не буду. Не моя работа. Так что не нужно меня бить миской по голове, — Квазимодо смотрел серьезно. — Я про вас говорить вообще не буду. Мне своих забот хватает. Вас другие найдут. И прикрыть вас будет некому.

— Вот справедливость королевская, — Ёха злобно улыбнулся. — Своим убивать можно, чужим — нельзя. А если мы оборонялись?

— Есть у меня мыслишка, что так все и было. Но я не суд. Убивать никому нельзя. В мирное время, по крайней мере.

— Здорово, — Ёха встал. — Значит, если Дженни на вас станет работать, ей все спишется?

— Многое спишется. Будет считаться, что она уже была на службе.

— Ну и что, что та служба? Вседозволенность у вас, да? — Ёха выругался.

— Как может быть вседозволенность?! У нас закон и порядок. Просто мы войну с «крестовыми» уже ведем, и это нужно учитывать, — объяснил Квазимодо, с интересом глядя на парня. — А ты, наверное, издалека?

— Ну и что? В тюрьму сунете? — с вызовом спросил Ёха.

— Зачем в тюрьму? Пока поработаешь в замке. Под присмотром. Без обид. Нехорошо, если ты сейчас без дела болтаться будешь, разговоры разговаривать. Закончим работу — гуляй по своим делам. Жалование, естественно, получишь. В замке вообще неплохо платят.

— Мне в замке прислуживать?! — Ёха был потрясен.

— Подожди, — Лит кашлянул. — А я?

— Ты с нами прокатишься, — весело объяснил шпион. — Ты же домой, наверное, собираешься? Нам лесной человек не помешает. Работка, в общем-то, несложная.

— Так я не могу ехать. Никак не могу, — с ужасом сказал Лит. — У меня ж Малый.

— Что, правда, твой карапуз? — удивился Квазимодо.

— Сейчас мой.

— Придумаем что-нибудь. Придется поскучать малышу. Хорошую няньку наймем. Я понимаю, вам подумать нужно. Но леди Дженни нам бы очень пригодилась, — шпион посмотрел на девушку. — «Корона» в день, плюс одежда и питание. Я, конечно, человек сомнительный и случайный, без рекомендаций, так что контракт за подписью лорда Фиша вам предлагается. Углежог, тебе «корона» в три дня. Извини, ты не специалист. Но кормить будут хорошо. Ладно, думайте. Только недолго. Я пойду, прогуляюсь.

* * *

— Вот сволочи, руки как нагло выкручивают, — Ёха ходил у камина, размахивая кулаками. — Чистая контрразведка. Беляки поганые, погонов только не хватает.

— Не гони. Что будем делать? — Лит смотрел на поникшую ведьму.

— Надо соглашаться, — прошептала девушка. — Если он от лорда Фиша — они меня не отпустят.

— Что за лорд такой? — злобно осведомился Ёха.

— Бывший советник короля. Шпионил по всему королевству, — пробормотала Дженни, и принялась наливать взвара, — руки заметно вздрагивали.

— Ну, если тот лорд уже бывший, а эта покорябанная шпионская морда в одиночку шляется, может его того…? — зловеще прошептал Ёха.

— Скорее он нас — «того», — возразил Лит. — Я его в деле видел. Он всю Фурку в одиночку вырежет и не вспотеет.

— Не надо, — с дрожью сказала Дженни. — Лорд Фиш, говорят, снова к королю вхож. А этот, Квазимодо ваш — жуткий человек.

— Давайте в лес уйдем, — предложил Лит. — Нам только бы из города вырваться. Отсидимся.

— Лучше без глупостей, — неожиданно твердо сказала ведьма. — Он за мной пришел. Если я действительно нужна — заплатят. Может, это и выгодное предложение.

— Спятила?! Это ж шпионы! — вскинулся Ёха.

— Ну и что? Серебро у них настоящее. Если как сейчас зарабатывать — я дом еще сто лет не выкуплю.

— Не в серебре дело, — проворчал Лит. — Деваться некуда. Похоже, война с «крестовыми» готовится. И лучше пусть король их победит. Если наоборот — нам с Ёхой уж точно барку припомнят, и всем нам вместе — Выселки.

— Хм, война? С этой стороны я как-то не посмотрел, — задумался Ёха. — Если война, то лучше быть мобилизованными в самом начале, по крайней мере, хорошее снаряжение выдадут.

— Что ты бормочешь? О деле думай!

— Я думаю, — возмутился северянин. — Я с вами пойду. Не хватало еще мне на королевской кухне помои таскать.


Звякнул колокольчик. Господин Квазимодо прошел в комнату:

— Ну как, сговорились? Я малышу тянучек айвовых принес. Говорят, для роста зубов очень полезно.

— Вы нас не подкупайте, — не сдержался Ёха.

— Ну, малыша я нанимать на службу не собираюсь. Но зубы — важнейший орган в человеческом организме.

— Кому как не вам знать, — буркнула Дженни.

— Зоркий глаз у молодой леди, — ухмыльнулся шпион. — Что по делу скажите?

— Поработаем, раз деваться некуда, — сказал Лит. — Только Ёха с нами поедет. Он у нас лошадьми заправляет.

— Лошади, я извиняюсь, королевскими будут, — шпион разглядывал-приценивался к северянину.

— Все равно я поеду, — заявил Ёха. — Мы в команде работаем.

— Хм, а в Кэкстоне ты раньше бывал? — поинтересовался Квазимодо.

— Нет, не дошел чуть-чуть.

— Леди доверяет молодому человеку? — шпион глянул на Дженни.

Ведьма не очень уверенно кивнула.

— Хорошо. Работа парню найдется. Мы без свиты двинемся, так что на особые удобства не рассчитывайте, — шпион положил на стол приятно звякнувший кошель. — Это на подготовку. Полдня у вас еще есть, с толком пройдитесь по лавкам.

— Утром со скидкой можно скупиться, — заметила Дженни.

— Мы на рассвете отчаливаем, — объяснил шпион. — Сейчас время подороже серебра обходится. Я за вами затемно заеду.

— Господин Квазимодо, но если дитё не устроим… — обеспокоено напомнил Лит.

— Устроим, — заверил шпион. — На няньках Корона экономить не будет. Значит, дамы и господа, увидимся завтра утречком…


Малый жевал упругие ломтики диковинного фрукта, старшие молчали и думали. Не верилось, что вмиг все с ног на голову перевернулось.

— Обманет, — тоскливо прошептала Дженни. — И что нам делать?

— Если война, то делать нечего, — бодро заметил Ёха. — Лучше самим идти, чем потом палками на бойню погонят. Империалисты, они всегда…

— Хватит выдумывать, — буркнул Лит. — У нас только солдат на убой гонят. Народ или отсиживается, или по своей неудачливости под нож суется. Но дело не в этом…

— А в чем?! — возмутился северянин. — Рабочий народ страдать будет, а ты…

— Я сам рабочий народ, — заметил углежог. — Только я верю шпиону. Он меня в Кэкстоне запросто бросить мог, но помог честно.

— Честно? — Дженни горько засмеялась. — Честный шпион? С мордой изрезанной, зубами-глазами фальшивыми?

— Правда, глаза фальшивые? — оживился Ёха. — Я смотрю, как-то он косит левым оком. А как же он видит?

— У него один глаз ненастоящий, — объяснил Лит. — Стеклянный, наверное. Слушай, Дженни, я ему все-таки верю.

— Веришь? Хороша рекомендация. Ты и сам-то, увалень лесной, понял, кого встретил? Он же магии не поддается, убийца отчаянный и ворюга — я же чувствую, — ведьма в отчаянии попыталась ухватить себя за короткие прядки на висках.

— Сами-то мы кто? — хмуро поинтересовался Лит. — Из одной корзинки с ним. Но ты не бойся, нас все-таки трое.

— Ох, успокоил. Он же не поддается, я ему глаза отвести никак не могу. И не понимаю, что за оберег у него такой странный.

— Может и не оберег, — предположил Лит. — Привык он просто. Жена у него из дарков.

— Не болтай! — с неожиданной яростью вскинулась Дженни. — Не бывает такого!

— Может и не бывает, но я сам ее видел, — спокойно сказал Лит.

— Ха, тебя обмануть — что ребенка. Кто она такая была? Коротышка из брауни? Или из костистых груагахов? Или сказочная ланон-ши?

— Уточнять было неудобно. Но она с меня ростом и довольно привлекательная. Красивая, можно сказать. И точно из дарков.

— Да с чего ты взял?

— Она меня не чуяла, — мрачно объяснил Лит.

— В каком смысле? Ты надушенный был, что ли?

— Лит у нас порой попахивает, — вмешался Ёха. — Резковато так. Меня, если честно, в первый раз чуть не вывернуло. Болезнь такая. Впрочем, Лит уже выздоравливает.

Дженни изумленно уставилась на углежога.

— Да ничего страшного, — успокоил её северянин. — Не заразно. Дженни, а ты бы не могла объяснить, дарки — они какие? Физиологически, я имею ввиду. Как люди устроены? Ну, там, в смысле биологии, размножения…

— Да вы совсем сдурели! — ведьма подскочила так стремительно, что Малый уронил свою фруктину.

Хлопнула за ведьмой дверь.

— Ты зачем это ляпнул? — Лит сердито повернулся к другу.

— Что такого? Нормальный вопрос. Совершенно не оскорбительный. Должны же мы знать? Тебя в первую очередь такие детали должны интересовать. Ты же к ней серьезно относишься.

Лит попытался ухватить северянина за шиворот, тот перехватил руку. Малый встревожено пискнул. Лит опомнился:

— Да ну тебя к демонам! Я бы такой вопрос сроду не задал.

— Ну и странно. На прямой вопрос всегда можно получить прямой ответ. И никаких тебе недомолвок. Если у нашей подруги какие-то особенности, так мы это спокойно должны перенести.

— Ты что несешь? Какие особенности?

— Я про дарков внимательно слушаю. Народ говорит, у скоге спина полая и хвосты вроде коровьих. Боуги — вообще коротышки шерстистые.

— Ты сейчас сам шерстистым станешь, — зарычал Лит.

— Ну, некоторые предрассудки в народе бытуют. Полые спины и шерсть — глупости. Но хвост… Вполне возможный атавизм…

— Забудь, — кратко посоветовал Лит.

В дверь стукнули, и яростный голос Дженни поинтересовался:

— Вы долго сидеть собираетесь? По лавкам идти пора.

— Идем, — Лит подхватил Малого, силящегося дотянуться до упавшего лакомства, и шепотом сказал северянину: — Еще про хвост услышу — ищи себе другого друга…

* * *

Вновь снег скрипел под полозьями саней. Лит никогда не думал, что придется столько путешествовать. А ведь еще в Тинтадж возвращаться, потом в Дубник. Быстрей бы. Как-то нехорошо, что Малого непонятно кому оставили. Нет, нянька на первый взгляд показалось женщиной достойной — пухлой и улыбчивой, сразу видно — добрая. Сунула дитю пестрого тряпичного коника, — Малый только рот открыл, — не видел подобного чуда. Нет, все хорошо будет. Квазимодо торжественно обещал, что детеныша будут холить и беречь.

Эх, слишком много одноглазый шпион обещал. Например, сказал, что в Дубник за счет Короны можно будет съездить. Порядком удивился шпион, узнав, что у Малого именно там родня живет. Ну ладно, пока одноглазый в точноости выполнял все что наобещал.

Катили с ветерком. Два больших фургона, как у торговцев, только на зиму на полозья переставленные. С деревянными, обшитыми парусиной будками-домиками. Печка, провизии с избытком. Прямо безделье, а не путешествие. Четверка лошадей запряженных цугом, — резвые, сытые. Пятеро верховых, с виду охранники купеческие. Только двигался малочисленный обоз куда быстрее любых купцов. Сбавляли ход, если на тракте кто встречный-поперечный появлялся. Квазимодо ругался, задерживаться не хотел.

Всё чересчур быстро неслось. Лит спешки не любил. В лесу торопиться незачем. Раз начал дело, значит должен и представлять, когда его окончишь. Это у городских все быстрей-быстрей. Гонки на санях устраивают. Покойный дед рассказывал — еще недавно зимой из города в город никто не ездил. Не принято такое было, да и опасались. Не было никаких саней-домиков. Летом по тракту несколько торговых караванов пройдут и все. И куда мир торопится? Не к добру такая спешка.

Впрочем, эти пять дней пути сам Лит никуда не торопился. Натурально бездельничал. И друзья бездельничали. Дженни больше молчала, растирала руки мазями — долечивалась. Ёха или играл с одноглазым в заумную игру — шах-маты, или разговоры разговаривал. Любил северянин потрепаться. Квазимодо охотно разговор поддерживал, — сам болтун порядочный. Правда, в отличие от Ёхи, шпион хитроумно языком болтал. О чем не хотел сказать — не говорил, да так ловко темы менял, что Лит только на третий день такие хитрости и заметил. Но байки у одноглазого были интересные, этого не отнять. То про войны прошлые, то про дарков хищных-редкостных, а то и вовсе про далекие южные моря. Увлекательно.

Лит слушал, пытался научиться в шах-маты играть, следил, чтобы Дженни удобно было. И еще учился ремеслу. Ехали впятером, — компанию дополнял мужчина, по прозвищу Щет. Простой такой, невзрачный, одет тепло, незамысловато. Помалкивать предпочитал. Но руки у него были знающие. Лит быстро перенял, как нож по-новому точить, ремешки хитрыми узлами вязать, сапоги смесью бобрового жира и специального масла смазывать. Совсем перестали скрипеть сапоги, — на охоте большое дело. Много нового довелось узнать. Например, показывал Щет как из короткого колышка надежную ловушку сделать. Ох, и убийственная штучка, — Лит подозревал, что не на оленя такие ловушки ставят. Да, много чего молчаливый мужчина умел.

Лит учился, Ёха тоже присматривался. И Дженни смотрела, хотя и рта не раскрывала. Иной раз сам господин Квазимодо кое-что показывал. Видно, не всю жизнь в господах-шпионах ходил, — руки толковые.

Вообще, Лит бывшего Полумордого уважать больше прежнего стал. Шпион хоть и старшим в отряде был, — охранники, возницы, да и Щет, повиновались ему беспрекословно, но держался со всеми ровно, без крика. Топчанчик за занавеской уступил Дженни. Должно быть, и своим людям что-то шепнул, — на ведьму все смотрели спокойно, приставать никому и в голову не приходило. Еще одноглазый был умным. Может, даже чересчур. Лит поневоле начал себя вовсе уж дремучим неучем чувствовать. Ёха о своей необразованности и вслух не постеснялся заявить. Похоже, и Дженни шпиона по-настоящему зауважала. Хотя по-прежнему опасалась. Впрочем, ведьма всех опасалась. Такой уж характер осторожный.

— Морские змеи умные, — рассказывал Квазимодо. — Как люди. Ну, может чуть поглупее, но только оттого, что все время в воде живут. Но уж охотиться стурвормы умеют. Раньше паре ящеров взять драккар с сорока гребцами — было что чихнуть. Переворачивали корабль и кушали не торопясь. Люди для стурвормов — деликатесная редкость. Змеи смакуют-чавкают, а те из команды, кто еще жив, плыть среди обломков пытаются, да тонут от ужаса.

— Ты это сам видел? — недоверчиво спросил Ёха.

— Да где мне? Люди рассказывают, — шпион улыбнулся. — Может, и привирают. Я только пересказываю. Это там, на самом далеком океане такое творится. Кто ж там был, проверял?

— Хм, я в ящеров верю, ты не думай, — напирал упрямый Ёха. — Но, по-моему, они уже вымерли.

— Может, и вымерли. Может, кто и остался. Сейчас стурвормы людей сторонятся.

— Что так? Объелись? — ехидно поинтересовался северянин.

— Бьют их. Арбалеты сильные появились, эвфитоны. Это такие штуки, вроде большого арбалета.

— Ого! Ты их видел? — заинтересовался Ёха. — На колесах?

— Да больше на треногах или станках этаких, — сказал Квазимодо. — Я как-то картинку видел. Сложная штука эти стрелялки.

Судя по улыбке, врал одноглазый. Наверняка сам видел хитрое оружие. Ёха тоже сообразил, но не обиделся.

— Ладно, мы военные тайны не выпытываем. Что там с ящерами-то?

— А что с ящерами? Бьют их. Мясо не слишком вкусное, но шкура дорогая, — Квазимодо задрал ногу, демонстрируя сапог. — Вот, подметку гляньте. Переплатил, но они того стоят.

Все принялись щупать подметку, даже Дженни не удержалась. Толстая эластичная кожа странного темного цвета. Лит поскреб ногтем и убедился — видел такие сапоги. На Лягушке, что из знаменитого рода фуа, такая обувка была. Да и старший из речников, господин Жозеф, очень похожие сапоги носил. Так и чесался язык про диковинную встречу на реке рассказать, но Лит сдержался. Каждому доверию границы должны иметься. Господин Квазимодо сам тому пример показывает.

— Много чудес на свете, — вздохнул одноглазый. — В наших лесах их полно, а на морях еще больше.

— Далеко до моря? — немедленно заинтересовался Ёха.

— Если с караваном — за полгода запросто дойдешь.

— Сходить, что ли? — мечтательно прикрыл глаза северянин. — Люблю я покупаться, на теплом песочке поваляться.

Все засмеялись. Одноглазый пересел к Дженни. Они частенько негромко разговаривали, — похоже, по делу. Лит уже понял, что ведьму наняли следы прятать. Понятное дело — снег кругом, любой след глаз режет. Шпионское дело сложное. Но за Дженни беспокоиться пока нечего. Вот когда они делом займутся…

— Щет, покажи-ка ту штуку с ножом, — попросил Лит.

Мужчина охотно извлек из ножен узкий прямой нож.

— Следи…

Виртуозное движение пальцев — нож исчез в рукаве. Раз — он снова в ладони. Два — опять исчез, на этот раз рукоятью вперед. И так к делу клинок может быть готов, и этак, — обратным хватом держать можно. Фокус. Очень дельный фокус.

Лит с Ёхой принялись повторять. Второй день мучились без особого успеха. Щет говорил, что к весне станет получаться. Литу, правда, еще и клинок нужно будет сменить — тяжеловат нынешний.

— Щет, а ты с мечом что-то можешь показать? — спросил северянин, играя ножом. — А то я им как дубинкой размахиваю.

— Извини, меч не по моей части, — сказал Щет, легко перебрасывая свой простенький нож из руки в руку. — Возможно, господин Квазимодо согласится…

— Э, что вы язык ломаете? — одноглазый повернулся к мужчинам. — Пока едем, попросту меня Ква называйте. Вернемся в столицу, там титулы вспомним. А насчет меча — могу показать, что умею. Приходилось пару раз воина в деле изображать. Только я чем попроще размахивал. У тебя меч благородный, тут особая наука нужна.

— По случаю клинок ко мне попал, — объяснил Ёха. — Вроде как к тебе сапоги. С «переплатой».

Квазимодо хмыкнул:

— Интересный случай. Оружие недешевое. Похоже, с юга. Редкость. Может, продашь его знающему человеку? А то попадешь на глаза ценителям — могут и следом пойти. Случайную вещь лучше вовремя сбросить. Бывает, начинают спрашивать, откуда взял.

— Это я меч нашел, — сказал Лит. — В лесу. Странно так вышло.

— Что, прямо в лесу? — одноглазый смотрел цепко.

— Ага, в лесу у реки. История такая длинная…

— Ладненько, потом расскажешь как-нибудь, — понимающе кивнул шпион. — Ну, будут нас выпускать или нет?

Остановки были редки, пассажиры ждали их с нетерпением. Можно было размяться на снегу. Ёха щедро демонстрировал свои приемчики, Щет показывал уловки попроще, — такие в тесноте кабака, или на ночной улице, в самый раз. Лит пытался научиться, — вываливался в снегу по уши. Уставшие возницы и охранники подбадривали поединщиков. Лит немного стеснялся, — Дженни наверняка за дурачка неуклюжего принимает. Но возня увлекала, — стоило усвоить один захват, и сам северянин летел в снег, — силы у углежога хватало, похуже было с ловкостью. Господин Квазимодо драчливых развлечений не чуждался, но был поосторожнее, очень глаз свой стеклянный берег. К тому же он как-то мягко сказал Ёхе, что те броски и захваты — не настоящее дело. Всерьез нужно один раз бить, и лучше не пустой рукой. Через бедро бросить или перекувырнуть противника — драчка кабацкая, а не бой. Ёха обиделся:

— Самая боевая борьба. Самооборона без оружия. Допустим, если клинок выбили, или стрелы кончились.

— Лучше в запасе что-нибудь иметь, — шпион похлопал себя по поясу с кинжалом и дагой. — На железках при нашей жизни экономить не стоит. Как говорит одна моя знакомая леди — «голяком ходить неприлично».

— Это леди говорит? — изумился Ёха. — Про железки?

— Я с той леди немного знаком, — подтвердил Щет. — Можешь быть уверен, она нас с тобой в бараний рог свернет без всякого железа. Она и тому морскому змею пасть порвет голыми руками.

Ёха покрутил головой и засмеялся.

— Щет не шутит, — заметил Квазимодо. — Нашей Леди под горячую руку лучше не попадаться.

* * *

Спать было тепло, даже жарко. Слышно было, как поскрипывает снег под шагами часовых. Рядом неровно посапывал Ёха, была у северянина привычка — ни с того, ни с сего дергаться во сне. Видно, сны дурные приходили.

Лит смотрел в потолок, по которому прыгали алые отсветы огня печурки. Выспался углежог. Вроде мечта, а не жизнь — везут, кормят, работать не нужно. «Потом вволю повозимся», — повторяет одноглазый. Когда? Где? Ёха приставал, господин шпион только отшучивался. Дженни, конечно, больше знает. С ней одноглазый частенько секретничал.

Поговорить бы с ней. Понятно, нелегко девушке. Теснота, кругом мужчины болтливые. Умываться только снегом приходится. И так девять дней подряд.

Нехорошо. Что-то с братом захотелось поговорить. Тоже соскучился. Лит грустно ухмыльнулся, сейчас брата позвать — живо фургон очистится. Пока кашлять и плеваться на свежем воздухе будут, можно с Дженни словом перемолвиться. Она на брата не обидится, дарки к мертвым проще относятся. Только нужно себя в руках держать. Эх, как там Малый? Не позорится?

* * *

— Ну, разомнем наконец ноги, — жизнерадостно провозгласил Квазимодо. Драгоценный искусственный глаз он спрятал, теперь глазницу закрывала темная повязка.

Сумерки сгущались на глазах. Обоз вышел к месту, как и планировали — в самом конце короткого дня. Дорога уже давно опустела, можно было действовать без помех.

Цепочка людей быстро переносила груз через лощинку. Старались ступать след в след. На дне ложбины снегу было по пояс, Лит поднимал оружие и дорожные мешки повыше. Впереди шепотом ругался тяжело навьюченный Ёха. Пробились вглубь рощи.

— Всё, дальше мы сами, — оповестил Квазимодо. — Лит, лапник срежь! Только незаметно.

Ёха остался у горки пожитков. Остальные бегом вернулись к дороге. Лит волок две пышных еловых ветви.

— Езжайте, — сказал Квазимодо. — Все как условились. Ждем десять дней, потом связного пришлем.

— Всё раньше сделаем, милорд, — заверил Щет.

— Езжайте, езжайте, а то всю деревню перепугаете, — махнул рукой одноглазый.

Сани тронулись, верховые устремились следом. На дороге осталась только Дженни.

— Ну, уважаемая, сейчас мы метелками помашем, и ты за дело принимайся.

Пятились, по очереди заметая лапником протоптанную в снегу дорожку. Перешли ложбину.

— Хватит, — кратко сказала Дженни.

Одноглазый, отдуваясь, остановился:

— Нам-то что прикажешь делать?

— Отойдите и не смотрите. Поболтайте о чем-нибудь.


Дженни осталась в густеющей темноте. Мужчины прошли сотню шагов, до рощи оставалось столько же. Лит с тревогой оглянулся.

— Не смотри, — сказал Квазимодо. — Она справится. Что не спрашиваешь, почему я вас в снег выгнал?

— Думаю, так и нужно. Обоз наш до Пескариной Горы дойдет, там и заночует. Утром уже в Кэкстоне будет. А нас вроде, как и не было.

— Соображаешь. В селе лишних глаз полно. По дороге патруль «крестовых» два раза в день ездит. Еще этот снег дурацкий. Вот и приходится всякие магические штуки выделывать. Эх, не люблю я зиму. И магию не люблю. Непредсказуемая наука.

— Ну и обошлись бы, — угрюмо сказал Лит.

— Без милой Дженни? Нет, никак не получалось.

— Отчего же? В Тинтадже магов штук тридцать. И посильней её есть.

— Да я понимаю, что ты за девочку беспокоишься. Что делать, может, ей здесь и безопаснее отсидеться. А колдунов в нашей столице действительно, что черноперки в море. Только не все они для дела подходят. Большинство просто жулики, а из дельных — кто глаза отводить не умеет, а кто леса пугается. Полагаешь, удобнее здесь на морозце, какого-нибудь старикашку в чувство приводить? Твоя-то красавица леса не боится.

— Она не моя.

— Так я не в том смысле. Просто ты с ней раньше познакомился. Вообще-то, разумная девушка.

Лит уныло подумал, что намек прозрачен — куда уж углежогу разумную ведьму-магичку «своей» называть? Надо от этой опасной темы подальше держаться.

— Господин Квазимодо, вы вроде и титул имеете?

— Э, болтливый язык у некоторых. Я такой лорд — скороспелый. Титулом меня король одарил, я себя пощупал-пощупал — ничего не изменилось. Даже глаз не вырос. И денег немногим больше стало. Я вообще домой хочу. Мне достраивать хозяйство нужно. К жене хочу, к малышне своей, — тон шпиона стал неожиданно жалобным.

— Повидаетесь, — неуклюже утешил Лит. — Должность у вас сложная.

— Должность у меня нормальная, — пробурчал одноглазый. — Торговец я. Головой работаю. А вся эта беготня — сугубо временное занятие. Договор у меня с королем. Когда нужно — он зовет. Сейчас и вправду нужно, если «крестовых» вовремя не придавить — всему королевству мало не покажется. Поможем чем можем. Договор нужно выполнять, а, углежог?

— Само собой.

— Вот и я так думаю. Ага, идет наша ворожея.

Дженни молча указала за спину. Цепочка следов обрывалась посреди заснеженной поляны, словно прошедшие передумали и дружно отступили.

— Замечательно, — шпион в восхищении покрутил головой. — Можно считать нас здесь и не было. Давайте продолжим.


Дошли до замерзшего у поклажи Ёхи.

— Тут недалеко. Скоро согреемся, отдохнем, — уверенно пообещал Квазимодо.

Лит вопросы задавать не решился. Не хотелось выглядеть туповатым. Но где здесь отдохнешь? Место открытое, узкие перелески и ясени-одиночки не в счет. Лагерь разбивать в прозрачной рощице? Зачем тогда прятались?

В небе повисла смутная луна. Темная Сестрица утонула в дымке облаков. Начало холодать.

— Что-то я не допру, — пробормотал Ёха, увязая в снегу выше колен — двигаться с двумя мешками на плечах было тяжело. — Нас, случаем, не на убой ведут?

— Не зуди, — предупредил Лит, опираясь о глефу. Огромная холщовая сумка упорно сползала с плеча. И что туда напихали? Не иначе железки кузнечные.

— Здесь дом есть, — сказала Дженни. Она шла последней, относительно налегке — только сумка со снадобьями, да кожаный мешочек с чем-то ценным.

— Веселей, парни, — откликнулся Квазимодо, прокладывающий путь. — Шагов с сотню осталось. Или чуть побольше. Отогреемся.

— Да мне и так уже тепло, — прокряхтел Ёха.

Лит пытался подсчитать, — сколько же ходок придется сделать? Провизии запасли уйму, месяца на два, не меньше. Мука, мясо копченое, мед. Таскать, не перетаскать.

— Ага, пришли, — шпион, и сам взмокший, плюхнул в снег бочонок и мешок.

Впереди темнела ложбина с поросшими кустарником склонами. За ней начиналась очередная прозрачная рощица. Над склоном стоял дом. Явно брошенный, — редкими зубами торчали остатки частокола. Длинное строение утопало в снегу, крыша просела, единственное оконце, забитое досками, подслеповато щурилось на ночных гостей.

— Ни хрена себе! — ляпнул Ёха. — Здесь, что ли? Померзнем как котята.

— Какая никакая крыша, — ухмыляясь, заметил господин Квазимодо. — Устроимся.

— Ну, так пошли, — Ёха сплюнул. — Лучше-то все равно ничего не найдем.

— Сдается мне, нужно поближе к зарослям держать, — шпион продолжал ухмыляться.

В ложбине оказалось по пояс снега. Лит старался шагать нешироко, — иначе идущая следом ведьма совсем увязнет. Взбирались вдоль кромки терновника.

— Стоп, дальше не ломитесь, — предупредил Квазимодо. — Здесь где-то…

Лит удивился, разглядев вход в узкую нору. Вокруг виднелся пятачок смутных, запорошенных следов. И с пяти шагов не догадаешься, что здесь кто-то живой был.

— Волчье логово, что ли? — принялся гадать Ёха, разглядывая отверстие, и стоящую над склоном руину дома.

— И волчье, и лисиное. Да и мыши не брезгуют. Гостеприимная развалюха, — пояснил шпион. — Давайте я первым протиснусь.

— Если волки, то первым я лезу, — заявил северянин. — У меня опыт дрессировки.

— Ну, лезь, — покладисто согласился Квазимодо. — Мы с госпожой магичкой пока насчет следов поразмыслим.

Лит полз за товарищем. Проклятая сумка застревала в узости норы. Стены были обледеневшими, плотными. Ёха пропыхтел:

— Я вот когда-то подумывал метростроевским первопроходцем стать… А это еще что?

Мешок в руках северянина пробил мягкую преграду тряпья, и Ёха соскользнул в короткий колодец. Вокруг была мерзлая земля. Сверху тянуло теплом, тусклый свет играл холодным блеском на отполированных краях колодца. Сверху смотрело непонятное существо в белом балахоне. Ёха вжался в стену, ухватился за рукоять меча:

— Лит, здесь твари!

Существо повыше подняло свечу и сказало:

— Поздно прыгать. Считай, голову тебе откусили. Давай мешок, и лезь в тепло. Квазимодо в норе застрял, что ли? Растолстел, небось, хитрец одноглазый.

* * *

Сидели в немыслимой тесноте, пили чай. Вернее, новоприбывшие грелись горячим, а хозяева ужинали. Продукты в убежище закончились два дня назад, потому оба егеря отвлекаться на разговоры никак не могли.

На душе у Лита стало повеселее, — живут же здесь люди. Тепло, светло, печечка крошечная, провизии уйму натащили. Нормально. Вот и Дженни опирается спиной о плечо углежога, — значит, и ведьме не так уж страшно.

— Мы тебя третьего дня ждали, — сказал егерь, обтирая жирные пальцы.

— Виноват, в пути задержались, — объяснил Квазимодо. — Снегу навалило, путь не наезженный.

— Понятно. Кстати, к западу от города снег еще не ложился, — пробормотал второй егерь, макая лепешку в густой мед. — Да и у Кэкстона едва припорошило.

— Значит, так оно и идет? — шпион глубокомысленно погладил щеку, густо разрисованную нитями шрамов.


Высокого егеря звали Крысом. Его подвижный напарник отзывался на чудную кличку Бемби. Работали они возле Кэкстона уже месяц. Шпионили в окрестных лесах, шныряли возле Храма и дорог. Ходили и дальше, на север и северо-запад.

Лит сообразил, что впервые видит натуральных лесных шпионов. Как-то и в голову не приходило, что такие вообще существуют. Лихие парни. Одни бесформенные балахоны из белой, обшитой лентами и лоскутами ткани, чего стоят. Такого охотника в сумерках увидишь, непременно в штаны наложишь. И кто такой наряд выдумал? Ведь с виду — дарки непонятные, но явно немирные. И оружие у них диковинное. Кому может прийти фантазия копья и луки черной и белой краской испятнать?

Егеря разговаривали с Квазимодо. И Дженни с ними сидела. Допущена, значит. Обидно немного. Лита и северянина попросили с поклажей разобраться, под холодной стеной продукты припрятать.

— Натуральные диверсанты эти егеря, — с завистью бубнил Ёха, укладывая мешки под провисшие под грузом снега балки. — Король-то не дурак, оказывается. Экую разведку завел.

— Не наше дело, — пробормотал Лит. — Аккуратнее клади. Досками прикроем. Сунется кто случайный, не разглядит.

— Да, засидка здесь серьезная, — согласился северянин.

Егеря успели устроить в развалинах хитроумное шпионское гнездо. Выход под землей тайный, и еще один, запасной, через крышу. Чтобы тепло сохранять внутри слишком большого дома, возвели завал из досок и бревен — с виду груда неопределенная, а на самом деле — шалашик-сарайчик, в котором хоть и не разогнешься, зато уютно. Обустроились егеря, словно век здесь жить собрались, хотя заходили изредка — отдохнуть и поспать спокойно. Лесные люди. Лит и сам себя лесовиком считал, но сутками в снегах таиться поостерегся бы. Враги поймать-то вряд ли поймают, но вот холод и зверьё никаким балахоном не обманешь.

— Тесновато нам будет, — вслух размышлял Ёха. — Великоват гарнизон для такого блиндажа. Ведьмочка наша опять в казарме оказалась.

— Не гони, говорю! — обозлился Лит. — Не наше дело. Мы нанялись, так что работай и помалкивай. На хрена ты сюда всю колбасу приволок? Промерзнет ведь.

* * *

Егеря ушли на рассвете. Выползли вместе с Квазимодо небывалыми снежными ящерицами. Лит проснулся и успел заметить, как они исчезают. Ёха и Дженни спали, девушка уткнулась в плечо северянина, оба дышали согласно и размеренно. Лит смотрел с тоской. Пламя свечи чуть покачивалось, бросало тени на спящих людей и распиханное по углам оружие. Вскоре вернулся шпион:

— Не спишь?

— Да сколько можно? Выспался в фургоне.

— Это хорошо. Рассветет, по очереди будем за округой приглядывать. В той части дома под крышей насест сделан. Соломы чуть-чуть наскребли, пара плащей имеется. Лучше нам видеть, что на белом свете творится…


На белом свете было скучно. Снег, безлюдье, лишь ворона иногда пролетит. Ёхе повезло — видел зайцев. Господин Квазимодо скучной работы не чуждался, регулярно сидел на досках у вскрытой соломенной крыши, смотрел на рощи и пустошь. Может и не до конца доверял парням. Лит его вполне понимал — непроверенные они с Ёхой. В свободное от поста время сидели в теплой тесноте, опять разговоры разговаривали. Квазимодо всякие смешные случаи рассказывал, о лесе расспрашивал, — хотя и сам он по чащам явно хаживал, но Лита слушал с интересом. И о ремесле углежога, и о зверьках и богах здешних мест. Дженни тоже слушала, но сама опять молчала. Иногда они с одноглазым подолгу шептались о чем-то секретном. Лит упорно не подавал виду, что обидно. Тайны углежога не манили, просто охота была голос ведьмы услышать. Может, что-то не так сделал, раз злится? Но она, вроде и не злилась, просто разговаривать не хотела. И то правда — зачем углежог нужен, если в собеседниках умный, пусть и одноглазый, лорд. Лит иллюзий не питал, просто не мог отказать себе в удовольствии на ведьму лишний раз глянуть. Понятно, тайком смотрел. Интересная она была в мужском наряде. Штаны теплые уже во время дороги подогнала-ушила. Теперь мешком одежда не висела, теплая куртка с капюшоном и штаны девушку в молодого парнишку почти окончательно превратили. Но Лит к колдовству слегка привык. Может, потому и казалось что короткая стрижка ведьме подходит. И сапоги, серым волчьим мехом опушенные, тоже очень ладными казались. Как ни крути, а красива ведьма-дарк.

Лит сидел на подостланной соломе, укутавшись в плащ. Ёха, свесив ноги, устроился на другой доске. Он свою смену уже отдежурил, пошел, попил отвара, и вернулся, — дышать свежим воздухом. Видно, тоже не шибко нравилось северянину, когда при нем секретничают. С другой стороны, разогнуться и кости размять только в холодной части дома и можно. Наружу свое воинство Квазимодо только в темноте выпускал — нагрести в котелки снега, умыться, ну еще что. Для дневных нужд вторая часть дома имеется. Не сильно-то разгуляешься.

— Просторная здесь земля, — задумчиво пробубнил Ёха, озирая белую пустошь. — Людей почти нет, а всё кто-то козни строит, всё кого-то подмять под себя норовит. Ладно бы тесно жили.

— Тесно и живут. В городах землю под дом купить — всю жизнь серебро копить нужно.

— Бесправие полное, — живо согласился Ёха. — Все ваш хваленый король. Нет бы разнарядку дать: на одного лорда-бездельника, чтобы приходилось десять ткачей, пять кузнецов, шесть плотников…

— Светлая мысль. Ты всех просчитай, запиши, и в королевский замок прошение передай, — посоветовал Лит. — Только воров, нищих и сборщиков налогов не забывай, не обездоливай. Да, и шлюх прибавь. Без них город все равно не проживет.

— С проституцией нужно бороться, — убежденно сказал Ёха.

— А кто мне про веселую рыженькую рассказывал?

— Частный случай. Перевоспитывать нужно. Ворюг — к ногтю. Нищих — на работу. Всё уже придумано и обосновано. Воплотить нужно. Короля за границу выставить…

— Угу. Думаешь, новый король лучше будет? Или на «крестовых» надеешься?

— Святош к ногтю в первую очередь, — сурово отрезал северянин. — Короля судить народным трибуналом. Если есть смягчающие обстоятельства, пусть сдаст награбленные у народа ценности и проваливает в эмиграцию, или искупает вину честным трудом.

— Ох и гонишь. Выдерут тебе когда-нибудь язык. Хорошо если башку на плечах оставят. Ты же у короля сейчас на жаловании. Честно получается?

— Я пока от Короны ни единой монеты не получил, — резонно возразил северянин. — Кормежка не в счет, я ее отрабатываю. А тебя понять не могу. Чего ты за этого самодержца с вороной на гербе так заступаешься? Классовую близорукость проявляешь. Он же за счет такого трудового народа и благоденствует. Жандармерию содержит, надзирателей и шпионов. Думаешь, Квазимодо свой парень? Пока мы нужны — друзьями будем. А потом первый нас и заложит. А может и похуже. Думаешь, не придет ему мысль на нас королевское серебришко сэкономить?

— На тебе точно экономить не буду, — негромко сказали снизу.

Лит придержал едва не свалившегося с доски Ёху. Господин Квазимодо подошел неслышно и теперь хмуро, снизу вверх, разглядывал приятелей единственным глазом.

— Подкрался, а? — растерянно пробормотал Ёха. — Ну, подслушал, дальше что?

— Я всегда тихо хожу, — сказал одноглазый. — Вот в замке каблуками топаю, там тоже пугаются как бабы беременные. Делать с тобой я ничего не буду, сначала задание завершим. Потом серебра получишь, сколько причитается. И лично от меня премию — десяток «корон» и пинок под задницу. Чтобы звенел подальше от земель Ворона.

— Не нужно мне твое серебро кровавое, — с яростью сказал Ёха. — Я не зарабатывать шел. А насчет пинка, еще посмотрим, кто кому отвесит.

Одноглазый неожиданно ухмыльнулся. Довольно пренебрежительно, что привело Ёху в ярость. Ухватившись за балку, парень спрыгнул вниз. Встал перед шпионом, расправив плечи.

— Я пинать себя не позволю и за все сраное серебро вашего королевства.

Квазимодо позы не изменил, лишь вздохнул:

— Смелый ты, только думать не умеешь. У меня дети поразумнее будут. По молодости да убогости тебя и не трогают. За твоей сопливостью и Пришлого человека не сразу разглядишь.

— А если и Пришлый, так что?! — с вызовом спросил Ёха. — К ногтю? Расисты вы. Пришлые вам не нравятся, дарки не нравятся. Зато королю и богам своим выдуманным задницу так лижите.

— Иные дарки мне нравятся. И многих Пришлых я уважаю, — Квазимодо продолжал улыбаться. Сейчас стало очевидно, что верхняя губа его когда-то была сильно искалечена. — Ты, паренек, пасть свою глупую захлопни. И молчи, пока под моим началом ходишь.

Лита эта кривая улыбка жутко напугала. С такой людей режут. Нарвется Ёха…

— Король — вор, и ты — вор, — ляпнул северянин. — На народном горбу едете, интриги плетете.

— Вором я действительно был, — холодно согласился Квазимодо. — Отрицать не буду. Давно это было, завязал я. Только иной раз кому-то нужно и ручки испачкать. Иначе, ослы вроде тебя и вовсе в мире выведутся. Скучно без дураков станет…

— Лизоблюд! — Ёха ухватил шпиона за ворот, тут же схлопотал хитрый удар локтем, охнул, но все же кинул противника через бедро. Квазимодо в долгу не остался. Оба рухнули на обледеневшее гнильё. Сквозь прорехи крыши посыпался снег. В белом тумане мигом вскочили, полезли друг на друга… Лит свалился на обоих сверху, снова сшиб с ног:

— Одурели?! Хватит…

Кто двинул его под ребра, Лит так и не понял. Наверное, Квазимодо, — боль сдавила как-то редкостно. Мыча, Лит драчунов все-таки не выпустил, втроем свалились на скользкие бревна. Драться было жутко неудобно. Ёха взвыл от боли в захваченной руке, в ответ боднул шпиона лбом в лоб, разнесся явственный стук. Самого Лита крайне болезненно лягнули в голень.

— Ах, весло вам в гузку! — Лит еще удерживал за куртки, но оба рвались как бешенные. Что делать?!

— В снег их окуни! Помочь должно!

— Да как ты их окунешь?! Вон, какие прыткие.

— Промеж них лезь, пока за ножи не взялись.

Лезть промеж не понадобилось. Драчуны, кашляя и задыхаясь, рванулись к норе, попрыгали вниз ошалевшими кроликами. Было слышно, как скребутся, торопясь на свободу.

— Ой, сдохну! — простонал Ёха.

— Да ползи быстрей! Задохнемся! — захлебывался шпион.

Лит, держась за ногу, сел. Сцепятся снаружи? Вряд ли. Пока еще отплюются.

Из-за заснеженных бревен высунулась испуганная Дженни:

— Вы, что, с ума сошли?!

— Поспорили малость. Я их пугнул, — пробормотал Лит.

— Дрались? Ты их обоих?!

— Да воняю я просто, — с тоской сказал Лит. — Как с братом поговорю, так и… Мертвый у меня братишка.

— Это как? Ты разве некромант? — глаза ведьмы округлились.

В другое время Лит порадовался бы девичьему удивлению, но уж очень голень болела.

— Не некромант я. Просто воняю. Слушай, ты бы глянула, что у них. Вспылили они шибко.

Дженни нырнула в нору. Резво задвигались ноги в красивых сапогах. Лит полюбовался, и принялся ощупывать собственную ногу. Видят боги, как копытом приложили. Снегом надо бы охладить.


Дженни вернулась в самый неподходящий момент, — углежог сидел в одном сапоге, шипя, морозил снегом ногу.

— Дай-ка, — девушка сложила пальцы щепотью, вывела над мокрой ногой короткий знак. Боль тут же уменьшилась.

— Спасибо, — прошептал Лит, стыдливо хватаясь за сапог.

— Снег еще подержи. Болит ведь.

— Ничего. Потерплю. Грязный я.

— А я?! — сердито поинтересовалась ведьма. — Мне легко замурзанной сидеть?

— Чего ты? — испугался Лит. — Ты аккуратная, я просто беспокоить не хочу.

— Тьфу! — Дженни сплюнула совсем как невоспитанный северянин. — Прекрати, углежог. Ничего ты в жизни не понимаешь. Хватит, говорю!

Лит сдернул сапог, зачерпнул снега:

— Держу. Не кричи.

— Да я не про ногу. Хватит на меня вообще смотреть. Вовсе я не картинка. Не цветок весенний, не бабочка.

— Я же не смотрю, — прошептал Лит.

— Ну, да. В спину не считается. И когда я сплю, не считается. Ты гадина вертлявая, углежог. Я тебе не пряник. Уставишься как дитя. Я глупею под твоим взглядом.

— Ничего ты не глупеешь, — сумрачно сказал Лит. — Я как могу, стараюсь. А разонравиться ты мне, все равно не разонравилась. И не время об этом говорить. Что они там делают?

— Сидят на снегу, плюются, — Дженни покачала головой. — И почему боги мужчин такими дурнями делают?

— Богам виднее. Слушай, они драться там не будут?

— Они и так все в соплях. Даже плачут. Ты правда так… пахнешь?

— Нет, они шутят. Знаешь, как в деревне меня звали? Диким Вонючкой. От народа, как вечно бубнит Ёха, правды не скроешь. Уродом я родился.

— А меня родной дед «сосновой ублюдкой» называл, — бесстрастно сообщила Дженни.

— Глуповатый у тебя дедок был, — Лит поднялся. — Помыться бы мне.

* * *

Неловко день кончился. Поужинали в тишине, каша с ломтиками копченого мяса вдруг невкусной оказалась. И лечь норовили смешно — вроде как п