Русская Доктрина [Максим Калашников] (fb2) читать онлайн

- Русская Доктрина 6.19 Мб, 1270с.  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) (скачать исправленную) - Максим Калашников - Андрей Борисович Кобяков - Владимир Александрович Кучеренко - Виталий Владимирович Аверьянов

Настройки текста:



Русская Доктрина

Русская Доктрина

 Андрей Кобяков, Виталий Аверьянов, Владимир Кучеренко (Максим Калашников)



АВТОРСКИЙ КОЛЛЕКТИВ

Русская доктрина – труд коллектива авторов и экспертов, созданный по инициативе Фонда “Русский предприниматель” под эгидой Центра динамического консерватизма

Доктрина вышла под общей редакцией А.Б. Кобякова и В.В. Аверьянова


Основные лица проекта:

Андрей Кобяков

Виталий Аверьянов

Владимир Кучеренко (Максим Калашников)


Авторы и члены редколлегии

Эксперты

Консультанты


© Авторский коллектив Русской доктрины, 2005

© Центр динамического консерватизма, 2005

© Фонд “Русский предприниматель”, 2005


Кобяков Андрей Борисович (р. 1961) – основной разработчик, соредактор и составитель Русской доктрины, соучредитель Центра динамического консерватизма. Главный редактор аналитического журнала “Русский предприниматель”. Кандидат экономических наук, доцент МГУ им. М.В. Ломоносова, в 2002-2003 гг. профессор Высшей школы экономики. С 1996 года профессионально занимается журналистикой, работая в качестве обозревателя в ряде деловых изданий (“Эксперт”, “Финансовая Россия”). Автор около 700 публикаций, в том числе книги “Закат империи доллара и конец Pax Americana” (в соавторстве с М.Л. Хазиным).

 С 2006 года руководитель интернет-проекта RPMonitor .

Аверьянов Виталий Владимирович (р. 1973) – основной разработчик, соредактор и составитель Русской доктрины, соучредитель Центра динамического консерватизма. Кандидат философских наук, научный сотрудник Института философии РАН. В 1998-1999 гг. главный редактор “Православного книжного обозрения”. В 2002-2005 гг. издатель и автор целого ряда информационных проектов. Автор книг “Священное предание и секулярная традиция”, “Природа русской экспансии”, многих публикаций в области идеологии, философии, политологии. Персональный сайт

Кучеренко Владимир Александрович (р. 1966) – известный писатель (псевдоним Максим Калашников), публицист, аналитик. Соавтор и член редколлегии Русской доктрины, соучредитель Центра динамического консерватизма. Журналистикой занимается с 1989 года, работал в газетах "Вечерняя Москва", "Мегаполис-Экспресс", "Российская газета", "Стрингер", журнале “Русский предприниматель”. Автор книг "Московский спрут" (1993), "Москва - империя тьмы" (1995), "Сломанный меч Империи" (1998), "Битва за небеса" (2000), “Гнев орка” (2003), “Оседлай молнию” (2003) (последние две в соавторстве с Ю. Крупновым), “Вперед, в СССР-2” (2003), цикла книг “Третий проект” (2006, совместно с С.Кугушевым), “Война с Големом” (2006), “Сверхчеловек говорит по-русски” (2006, совместно с Р. Русовым) и др.

Авторы и члены редколлегии Русской доктрины:

В.В. Аверьянов, А.Н. Анисимов, И.Л. Бражников, Я.А. Бутаков, П.В. Калитин, А.Б. Кобяков, В.А. Кучеренко, Е.С. Холмогоров, К.А. Черемных.

Эксперты Русской доктрины:

Р.В. Багдасаров (части 1, 2), В.А. Башлачев (часть 5), Н.Н. Бойко (часть 5), А.Ю. Бородай (части 3, 5), С.И. Гавриленков (часть 4), Ю.Ф. Годин (часть 4), И.А. Гундаров (части 5, 6), С.А. Егишянц (часть 4), М.Ю. Егоров (часть 2), М.С. Ермолаев (введение, часть 2), С.Ю. Ильин (часть 4), В.И. Карпец (части 2, 3, 6), К.А. Крылов (части 3, 6), Н.Я. Лактионова (часть 3), М.В. Леонтьев (часть 4), С.П. Макаров (часть 4), А.М. Малер (части 2, 3), В.Л. Махнач (части 1, 2, 6), И.Я. Медведева (части 5, 6), Д.В. Окунев (части 3, 6), А.Ф. Плугарь (часть 2), С.П. Пыхтин (введение, части 2, 3, 5, 6), М.В. Ремизов (введение, часть 6), А.Б. Рудаков (введение, части 1, 2), А.Н. Савельев (введение, части 2, 3, 5, 6), А.Ф. Самохвалов (часть 4), Р.А. Силантьев (часть 2), Ю.М. Солозобов (часть 6), К.А. Фролов (часть 2), М.Л. Хазин (введение, части 3, 4), В.Г. Харитонов (часть 2), В.Е. Хомяков (части 2, 4), Т.Л. Шишова (части 5, 6), Г.Ю. Юнин (части 3, 5).

Консультанты Русской доктрины, оказавшие неоценимую помощь в работе над Доктриной: А.Р. Алиев, Ш.Г. Алиев, Б.В. Ананьев, О.Н. Аннушкина, В.А. Бадов, М.В. Голованов, В.В. Голышев, священник Владимир Гуркало, А.П. Девятов, В.А. Евдокимов, К.А. Кокшенева, Ю.В. Крупнов, Н.Е. Маркова, С.З. Павленко, В.Д. Попов, И.Л. Самохвалов, Д.Л. Сапрыкин, П.В. Святенков, священник Владимир Соколов, Л.А. Сычева, А. Чичкин.

ВВЕДЕНИЕ

Стоять вместе против общих врагов и против русских воров, которые новую кровь в государстве всчинают.

Князь Дмитрий Пожарский

ЗАЧЕМ МЫ СОЗДАЕМ ДОКТРИНУ

Русская доктрина – новое “оружие сознания”

Почему мы пишем национальную доктрину?

Потому что пробил час решительных действий. Потому что решается судьба России. Потому что проект, начатый в 1991 году, доказал свою нежизнеспособность.

В сегодняшнем мире страна под названием “Российская Федерация” обречена. В мировом разделении труда ей отведена самая позорная роль – поставщика сырья для развитых стран Запада, для Китая, Индии и стран Азиатско-Тихоокеанского региона. Все остальные ниши заняты, будь то высокие технологии или массовое производство потребительских товаров. Место, которое занимал СССР, – место куратора мирового баланса и источника инноваций – стремительно заполнили, с одной стороны, США, с другой – динамично развивающиеся “новые индустриальные” страны. А участь сырьевой страны печальна: в этом случае РФ не сможет прокормить больше 50 миллионов человек и удержать свою обширную землю, в недрах которой хранится ресурс выживания всего человечества.

Вместе с тем мудрые люди во всех концах земли понимают, что, если Россия как держава выпадет из напряженной архитектуры мира, вся эта архитектура начнет расползаться, лишенная скрепляющей опоры. Более того, первые последствия ослабления нашей страны уже всем видны. Россия – это система стропил, поддерживающих свод над всеми народами мира, дарующая мировому целому равновесие и стабильность. Россия, даже когда она не претендует на то, чтобы быть центром мира, во всяком случае, остается центром равновесия (центром тяжести). Поэтому, когда в голосе нашего государства вновь послышатся узнаваемые ноты тысячелетней России – Запад и Восток не удивятся, более того, они вздохнут с облегчением.

Россия – это система стропил, поддерживающих свод над всеми народами мира, дарующая мировому целому равновесие и стабильность. Когда в голосе нашего государства послышатся узнаваемые ноты тысячелетней России – Запад и Восток не удивятся, более того, они вздохнут с облегчением.

Сегодня признано официально, что распад СССР стал глубочайшей геополитической катастрофой. Однако какие выводы делаются из этого признания?

Наиболее зоркие сделали вывод, что СССР распался не столько из-за собственных слабостей, но потому в первую очередь, что был смертельно поражен менталитет правящей верхушки. Впоследствии для объяснения подобных загадочных болезней теоретики стали применять термин “консциентальное оружие”[1]. Да, действительно, с середины 1980-х годов – необходимо признать это – против нашей державы, провозглашенной “империей зла”, применяется такое оружие. С тех пор мы вынуждены были проглотить такое количество помойных слов, стерпеть такое количество неприличных жестов в свой адрес, что ни один другой народ не пришел бы в себя — пал бы замертво от горечи или бросился бы в смертоносной и самоубийственной ярости на обидчика. На тот момент у нашего народа и здоровых государственных сил не оказалось адекватного оружия противодействия.

За истекшие полтора десятилетия многие отечественные ученые, мыслители не за страх, а за совесть собирали свои духовные и интеллектуальные силы, чтобы создать новые виды оружия и защиты против такого рода “невидимой агрессии”. Русская доктрина становится одной из первых коллективных работ, призванных дать нам как нации собственное “оружие сознания”, дать такие инструменты, которые не позволят разрушать наш национальный менталитет.

В ЧЕМ НАШ ШАНС?

Приближается момент великого перелома

Наша работа может быть лишь первой ласточкой, знаком того, что от бесконечных и ни к чему не обязывающих словопрений о “национальной идее” нация переходит на более жизненный уровень – к “русской доктрине”, к ее выстраданным смыслам, ее практической реализации.

Весь нынешний политический хлам должен просто “не доезжать до станции”, а настоящая борьба должна идти между десятью, двадцатью и более программами Реставрации Будущего России, пусть выполненными с разных точек зрения и исходя из различных ценностных систем.

Задавшись целью создания системного стратегического проекта консервативных преобразований, авторы Русской доктрины вместе с тем стремятся подвигнуть общественное мнение к осознанию необходимости решительного учреждения программы национального развития, а также побудить многочисленных неравнодушных экспертов и общественных деятелей к совместной разработке конкретных, точных и связанных между собой параметров этой программы и “рабочих чертежей” для ее реализации. Мы твердо уверены в том, что упорные соединенные усилия непременно увенчаются успехом.

На первый взгляд положение РФ безнадежно. Страна исчерпана демографически, изношена физически, пропустила технологический рывок 1990-х годов, у нее нет полутора триллионов долларов на обновление инфраструктуры и промышленного оборудования. Но это – на первый взгляд. Сегодня у России появляется необыкновенная возможность взять исторический реванш и стать передовой державой. И мы попытались набросать доктрину такого прорыва.

В чем же наш шанс?

В том, что нынешний миропорядок стал стремительно разрушаться. В том, что человечество входит в полосу долгого и тотального кризиса. Он вызван завершением индустриальной фазы современной цивилизации. Эпоха господства индустриализма уходит так же, как до нее уходили античный строй и Средневековье. В такие переходные моменты наступают затяжные периоды “темных времен”.

На смену индустриализму идет новый строй – когнитивная эпоха, или Нейромир. Что это такое? Это устройство жизни, где ведущую роль играет не земледелие (как в древние и Средние века) и не машиностроение (как в индустриальном обществе), а “человекостроение”. Главным будет способность людей развивать заложенные в них Богом огромные возможности, становясь учеными, духовидцами, предпринимателями, управленцами. В общем, творцами. Цивилизация, которая сумеет сконцентрировать такой человеческий капитал, сможет все: создать саморазвивающуюся инновационную экономику, организовать сложнейшие корпорации и кооперационные схемы производства, заработать значительные средства и одержать неслыханные военные победы. Резко вырастает роль мировоззрения, воображения, способности придумывать и воплощать новое. Та цивилизация, которая разовьет этот высший, творчески человеческий ярус экономики, будет доминировать над промышленными, сырьевыми и аграрными странами. Как? С помощью организационных технологий, синтеза традиционных иерархических и новых сетевых принципов организации взаимодействия и мощи интеллекта. Но всему этому потенциалу должна быть создана надежная основа, все это должно получить достойный базис и стартовую площадку в виде обновленной государственности, собирающей силы нации в кулак.

***

Почему переход от индустриализма к новому миру дает России уникальный шанс? Тому есть две причины.

По историческому опыту известно, что между эпохами ложится время смуты, полоса межвременья – как правило, кровавого и болезненного. Здесь “последние становятся первыми”, случаются “сумерки богов”, крушение казавшихся незыблемыми империй.

Историческая миссия России-СССР – миссия удерживающего мировое равновесие. Разрушив Советский Союз, Запад выпустил на волю демонов нестабильности.

Разрушив Советский Союз, Запад выпустил на волю демонов нестабильности. Россия как будто растерялась. Однако мы страна затягиваний (“долго запрягаем”) и следующих за ними быстрых решительных перемен.

В 1991 году американский идеологический гуру, высокопоставленный сотрудник госдепартамента США Фрэнсис Фукуяма выдвинул тезис о “конце истории”. Основная мысль его опуса, переведенного, наверно, на большинство языков мира, проста и изящна: с крахом коммунистической идеологии и “самороспуском” ее главного носителя – СССР – История как борьба мировоззрений и геополитических проектов окончательно уходит в прошлое и наступает Новая Эра – эра глобального торжества либерального миропорядка.

Лишь немногие тогда решились усомниться в истинности этих утверждений, предвидя трагические катаклизмы. Для большинства магия слов об “однополярном мире”, о единственной сверхдержаве затмила способность к критическому анализу, а инерция мышления стала препятствием к тому, чтобы просчитать ситуацию хотя бы на шаг вперед.

Но после 11 сентября 2001 года, после “победы” в Ираке, обернувшейся “новым Вьетнамом”, после того как “старая Европа” дерзко отказалась принять участие в иракской авантюре, впервые поставив под сомнение трансатлантическое союзничество и все увереннее заявляя о своей самостоятельности, в условиях нарастающего грохота шагов “разворачивающегося в марше” Китая, чья реальная экономика уже является крупнейшей в мире, а геополитические претензии растут не по дням, а по часам, – при ярких вспышках всех этих знаков времени становится абсолютно очевидным, что История не только не закончилась, но, напротив, вступила в острую фазу своего развития – в фазу перелома.

Суть и содержание этой фазы лаконично выразил живой классик социологии, почетный доктор более пятидесяти университетов мира, исследователь экономик и цивилизаций Иммануил Валлерстайн, выступивший 31 мая 2005 года в Москве: нынешний этап геополитических сдвигов, начавшийся с 2001 года, характеризуется окончательным преодолением мировой гегемонии США и вытеснением их с геополитической арены.

На чем базируется гегемония США и всего англосаксонского проекта? Главный механизм доминирования связан с системой мировых финансов.

Отвязав деньги от золота, да и вообще лишив их какого-либо твердого содержания и монополизировав глобальный печатный станок (эмиссию мировой валюты – доллара), финансовая элита в последней трети XX века нашла способ, который тщетно пытались отыскать средневековые алхимики, – делать деньги из воздуха. Потребляя 40% мировых ресурсов, Америка расплачивается за них… ничем не обеспеченными долговыми расписками. Все благополучие США последних десятилетий базируется на экспоненциальном росте американских долговых обязательств, которые весь остальной мир – в отсутствии твердой меры стоимости – почитает за самый надежный вид инвестиций.

Но для поддержания системы в состоянии квазистабильности (а точнее, ложной стабильности) и этого оказалось мало: в условиях стремительно падающей нормы прибыли на капитал мировая финансовая олигархия, обогащающаяся на спекулятивных операциях, с каждым годом вводит в оборот все новые и новые производные финансовые инструменты – фьючерсы, опционы, варранты, свопы и пр. и пр. Суммарный нарост этой “пустоты над пустотой”, “пустоты в квадрате” уже исчисляется сотнями триллионов долларов, то есть на порядок больше всего мирового производства товаров и услуг.

Система мировых финансов в буквальном смысле слова стала виртуальной и эфемерной.

Однако американцам в скором времени придется спуститься с небес на землю и столкнуться с жесткой реальностью. “Правда бывает горька, но она правда”. Эта растущая в геометрической прогрессии перевернутая пирамида виртуальных финансов, так же как и вызываемые ее ростом глобальные экономические диспропорции, уже достигли таких масштабов, что вся система готова рухнуть в любую минуту. Крах англосаксонского либерального глобального проекта, который проводит в жизнь мировая финансовая олигархия, неминуем и очень близок.

Еще недавно казалось, что история усмирена, введена в культурное, облицованное гранитом русло, зарегулированое всякими блоками НАТО, международными фондами и центрами, договорами и союзами. А тут – такая неожиданность. Это в стабильную эпоху невозможно свернуть события с накатанной колеи. А в зыбкости Эпохи Перемен достаточно даже легкого толчка в нужной точке, чтобы рушились целые царства. Наступает время равноденственных бурь, зарождается мировой тайфун. Старый мир умирает. В крови и муках нарождается новый миропорядок.

К этому же выводу пришел и И. Валлерстайн в своей московской лекции: в условиях кризиса даже слабые воздействия “второстепенных” стран могут оказать сильный эффект, вплоть до критического, решающего воздействия. Поэтому, считает выдающийся социолог, в ближайшие два десятилетия самый большой успех будет сопутствовать тем странам, чья политика отличается наибольшей твердостью, жесткостью, упорством и последовательностью.

Мы убеждены: это рецепт нашего успеха.

Русские вступили в эпоху крушения модерна первыми, приобретя за ХХ век колоссальный опыт выживания и даже развития в ситуациях жесточайшего форс-мажора. Мы в отличие от прочего человечества умеем жить и работать в немыслимых условиях. Такова первая предпосылка нашего возможного рывка вперед.

Русские вступили в эпоху крушения модерна первыми, приобретя за ХХ век колоссальный опыт выживания и даже развития в ситуациях жесточайшего форс-мажора. Мы в отличие от прочего человечества способны жить и работать в немыслимых условиях.

Вторая предпосылка – в национальном русском характере. Об этом тоже идет речь в нашей Доктрине. В отличие от “добропорядочных наций” русские православные люди, к коим относятся даже внешние атеисты, наделены недюжинной и нетривиальной смекалкой (наследие жизни в сложнейших условиях), не боятся ставить предельные вопросы и охватывать умом необъятное. Алексей Толстой, описав в романе “Аэлита” инженера Лося, собирающего в полуголодном Петрограде аппарат для перелета на Марс, очень точно уловил русский тип. Мы – страна затягиваний (“долго запрягаем”) и следующих за ними быстрых решительных перемен.

Кажущаяся хаотичность мышления, его космичность и религиозность, способность к дерзким изобретениям становятся из факторов, не очень удобных для жизни в индустриализме, факторами победы в грядущем мире.

По мнению экспертов Русской доктрины, нынешний мировой кризис сродни тому, что разразился в XVI веке, с переходом от средневекового социально-экономического устройства к рыночному, капиталистическому, денежному. Тогда начала формироваться основа современного мира: экономика, базирующаяся на ссудном проценте (банковское дело). Создав денежный строй, Запад смог стать мировым лидером и наладить систему внедрения передовых технологий. Однако в начале XXI века экономика денег и ссудного процента исчерпала возможности дальнейшего развития. Капитализм, расширясь, дошел до пределов планеты. Денежные вложения становятся все менее прибыльными, население Запада стареет и вымирает, а научно-техническое развитие явно замедлилось. Кризис денежного строя неминуемо завершится разрушением нынешней системы мировой валюты – доллара. Это лишь вопрос времени.

Источник развития глохнет. Ни мусульманская, ни китайская, ни индийская цивилизации пока не сумели доказать, что способны заменить собой умирающий “фонтан” западных технологических новинок. Они умеют отлично работать и тиражировать созданные на Западе технологические чудеса, но при этом весьма слабы в их изобретении. И есть только одна цивилизация, сумевшая создать свой технологический мир без ссудного процента, – Русская цивилизация в ХХ веке. СССР смог самостоятельно, не используя “рыночных” механизмов, создать автаркичную промышленность, завоевать небо и космос, океанические глубины и полюса Земли.

В нынешних условиях уникальный опыт русских позволяет им сменить Запад в качестве технологичного авангарда человечества. Для этого необходимо выдвинуть глобальный проект (по принципу “Спасая Россию, мы спасаем весь мир”), став лидером здоровых сил человечества, совместив в новом проекте наши православные устои и лучшие достижения советского строя.

ОБРЕСТИ СЕБЯ

Духовная суверенность условие развития и экспансии

Наряду с самобытным идейным творчеством в России всегда параллельно существовала еще одна тенденция – тенденция самоуничижения и слепого влюбленного копирования чужих идей.

Как это ни печально, но эта тенденция весьма часто в русской истории становилась преобладающей в элитарных русских слоях. “Европоцентризм”, западничество и нынешняя американофилия – традиционные заболевания нашей элиты. И в периоды усиления указанной тенденции философская, политическая и экономическая системы мышления становились в России заемными, вторичными.

Здесь проявляется своего рода комплекс неполноценности. И в нем – корень нынешней утраты смысловой суверенности государственной политики, ее ущербности и тупиковости. Ведь многое в нашей современной политике последних двух десятилетий, начиная с горбачевской перестройки, идет от этого навязчивого желания, чтобы нас похвалили, а еще лучше – чтобы нас признали за своих.

Можно ли угодить Западу? Мы из кожи вон лезем, чтобы нас согласились считать своими, поставили на один уровень с собой. А нам все говорят: вы недоразвиты, вы дики, вы не преодолели сталинизм, Путин – это новый Муссолини, вы нецивилизованны, у вас нет демократии, у вас душат свободу слова и т.д.

Можно ли угодить? Можно ли добиться того, чтобы нас признали ровней?

А так ли уж мы плохи? И так ли уж они сами безгрешны?

На сегодняшний день только полные идиоты, которым легко внушить комплекс вины и неполноценности, или тотальные ненавистники своей страны (которых в России всегда хватало) могут не понимать, что на Западе существуют “двойные стандарты”. И дело тут не в том, что они хороши, а мы плохи. Во всех случаях, когда мы будем вести себя как они, мы лишь вызовем у них там всеобщее возмущение: да как они смеют? Что они себе воображают? Кто им дал право?!

А мы смиренно ждем, когда нам позволят быть как они. Когда нас допустят в элитный клуб равных.

Ответ: никогда.

Самое страшное заключается в том, что эта ситуация все время повторяется в российской истории.

В Европе нас не хотели считать своими ни в Средние века, ни во времена Петра Великого (который тоже все старался сделать Россию доступной пониманию европейцев), ни тогда, когда мы спасали Европу от “призраков” всевозможных революций, ни тогда, когда мы избавляли ее от “коричневой чумы” и от диктаторов с претензией на вселенское господство. Какие бы подвиги мы ни совершали во имя того, чтобы нас признали европейцами, цивилизованным на западный манер народом, – нас отвергают, нас презирают, нас ненавидят, нас боятся, нас считают недостойными.

Высококультурные европейцы (не говоря даже о самовлюбленных и невежественных американцах) рисуют нас в своих книгах, в своих фильмах, в своих учебниках истории грубым, неотесанным народом. Они не только не пытаются узнать и понять нас – они сознательно сводят все знание о нас к набору абсолютно деструктивных клише: “русская мафия”, “русские проститутки”, “русские давят свободолюбивый народ Чечни”, “рабская психология народа”, “варварские обычаи”, “грязные улицы”, “отсутствие свободы”, “медведи бродят по Красной площади”…

Кто-то называет это отголосками (пережитками) “холодной войны”.

Но правда в том, что так было всегда. И так будет всегда. По-другому не будет никогда.

Если это признать, многое изменится. И у нас внутри страны, и в нашей внешней политике, и в мировой геополитической структуре.

Пора расстаться с вредными иллюзиями о том, что вот-вот, еще чуть-чуть, еще немного усилий, еще слегка “подреформируем” себя – и мы будем как они. И они это признают и примут нас в свои объятия.

Пора, наконец, понять, что это маниловщина.

Дело вовсе не в нас. Дело не в том, что мы плохие. Нас не примут за своих никогда просто потому, что мы в корне иные, у нас иная природа.

Беда, однако, в том, что мы никак не хотим расстаться не только со своими иллюзиями, но и с самим неизъяснимым желанием признания кем-то нашей полноценности.

В психологии есть понятие “самость”. Я сам. Я не хороший, не плохой – я такой, какой есть. И именно в силу того, что Я есть, Я сам и только в силу этого Я уже самодостаточен. Да, возможно, следует работать над тем, чтобы стать лучше. Но прежде, чем начать заниматься самосовершенствованием, надо признать свою самость. Надо понять, что для самооправдания своего существования не следует искать одобрения со стороны. Личность возможна только там, где Я сам признаю свою самость. И уже на основе ее вырастает полноценное самосознание.

Мы как общество не пытаемся стать самими собой. Мы коверкаем себя. Мы пытаемся стать как кто-то еще. Мы пытаемся отвергнуть свою природу. Мы пытаемся создать здание без фундамента, “воздушный замок”.

Но все эти попытки отрицать себя, попытки играть чужую роль, бесконечное желание получить одобрение со стороны как некое дарованное право на существование могут привести только к глубокому неврозу и даже психозу.

Возрождение и новое восхождение Русской цивилизации не начнется без “возвращения к себе”. Необходимо искать свое, органичное. Надо идти от своей самости. И только тогда нас (Россию) признают в качестве полноценного игрока, когда мы прекратим центрироваться на этой мысли о необходимости признания. Более того, именно в нашей инаковости, непохожести на других, то есть в нашей цивилизационной самостоятельности, – залог наших возможных приобретений и успеха на путях Истории.

Если бы глобальному торжеству либеральной парадигмы и либерального миропорядка суждено было стать реальностью, если бы миф о “конце истории” сбылся, то это обернулось бы буквальным Концом Истории, ибо означало бы качественную деградацию человечества. В разнообразии цивилизационных кодов, в их конкуренции и – одновременно – творческом взаимодействии заключается истинный механизм Истории, механизм развития.

Нынешняя серьезная переконфигурация мира в геополитическом и геоэкономическом плане в обязательном порядке означает также совершенно новую идейную конфигурацию мира. И в этой новой идейной конфигурации для России как цивилизации открывается новый шанс.

На поверхности геополитических реалий конкуренция цивилизаций выступает как борьба глобальных проектов. Таких проектов (равно как и мощных самобытных и самодостаточных цивилизаций, способных претендовать на широкую мировую экспансию прежде всего своих смыслов и ценностей, своего типа нравственности и только затем уже интересов и сил) не может быть много. Претендентов, реальных и потенциальных, на роль таких игроков в мире – пять-шесть. И в число этих немногих полноправно входит Россия.

Осознав свою духовную суверенность, на базе традиции и с учетом вызовов времени творчески переосмыслив свою цивилизационную программу, мы можем (и перед лицом Истории – обязаны) сформулировать свой Русский глобальный проект.

 ЛОЖНАЯ СТАБИЛЬНОСТЬ

В России под маской стабильности сохраняется социальный “хаос”

Отсутствие в современной России официальной идеологии – следствие эклектичности верховной власти. Власть не является единой и двигается под воздействием нескольких противоположных сил и групп, заложницей которых она оказалась.

Первые шаги по упорядочиванию государственной системы были сделаны в 2000–2004 гг. Однако достигнутая стабильность оказалась ложной. Для консервации очень зыбкого компромисса власти приходится пользоваться слабой и неубедительной риторикой, выдвигая в качестве двух главных идолов, которым сегодня служит государство, – “экономическую эффективность” и “рост благосостояния граждан”. В этом, кстати, нет ничего оригинального, поскольку точно такие же лозунги выдвигало и советское руководство сорок и пятьдесят лет назад.

Смысл государства при таком порядке разжижается до предела. Сегодня провозглашаемая “экономическая эффективность” оказывается тождественной прибылям крупнейших компаний, а рост благосостояния оборачивается сверхобогащением тоненького паразитического слоя, не имеющего внутри России долгосрочных интересов.

Цель некоррумпированного государства и национальной власти состояла бы не в обеспечении гражданам успеха и “благосостояния”, а в сохранении суверенитета, самостоятельности, народной свободы, на основе которых только и может быть осуществлен личный успех отдельного человека или сообщества людей. Между ростом ВВП и ростом доходов всего населения, конечно же, нет прямой связи. Так же как нет ее между частными интересами и благом нации. Например, расходы на оборону могут повышаться во имя блага всей нации, поскольку иначе эту нацию могут просто истребить. Но при этом те же расходы могут больно бить по карману каждого отдельного гражданина. И тут нельзя порой доказать необходимость таких расходов усыпляющей софистикой “благо всех есть благо каждого”. Каждому по отдельности может быть лучше совсем иное – попасть в подданство какой-нибудь богатой страны или туда переехать. И лишь когда у людей есть общая цель, общая ценность, Отечество, в котором они намерены жить и ради которого они готовы умирать, их личное “благосостояние” начинает перерастать в мощь всего государства, их жертвы, если они необходимы, становятся ресурсом национального развития.

***

Сегодня государство – заложник “оффшорной элиты”. Мы наблюдаем критическое снижение экономической самодостаточности России, небывалую диспропорциональность регионального и отраслевого развития, связанную со сломом прежней структуры национальной экономики, перемещением львиной доли оборота финансовых ресурсов в мегаполисы, перераспределением возрастающей доли регионального дохода в теневой оборот, формированием “вампирических” слоев, непомерно раздутые индивидуальные потребности которых обслуживает вся общественная система, обескровливанием и социально-кадровой деградацией регионов Сибири и Дальнего Востока, а также ряда регионов Центральной России и Северного Кавказа в связи с вынужденной миграцией трудоспособного населения в мегаполисы. Произошел распад ключевых для национальной экономики производственно-инфраструктурных циклов, высокотехнологичных отраслей, составлявших основу мощи Советского Союза. Производственная сфера попала в вассальную зависимость от паразитических структур, диктующих условия сбыта, доставки и реализации продукции, при этом контроль производственного директората над имущественной сферой, включая основные производственные фонды, практически утрачен. Основные средства массовой информации внушают аудитории убежденность в непреодолимой культурной неполноценности, беспомощности перед катастрофическими событиями, культивируют социальную безответственность и нравственную распущенность.

Таким образом, достигнутая “стабильность” не является и не может быть смыслом государственной политики. Страна вновь попала в “ловушку бессмыслицы”, заданную чисто рамочными, лишенными внутреннего созидательного содержания принципами “свободного движения по стране товаров, капитала, рабочей силы”, “обеспечения равных условий конкуренции”, “интеграции в мировое хозяйство”.

Во всем этом поле не может быть задан смысл национального развития. Так же как рост ВВП и даже рост доходов каких-то “граждан” – это тоже не смысл жизни нации. Бессмыслица и идеологическая невнятица в нынешней РФ – это управляемый хаос, ситуация “мутных вод”. Нынешней хаосократии необходимо противопоставить смыслократию.

СТЯГИВАНИЕ СМЫСЛОКРАТИИ

Прорыв к традиционному русскому государству

Для нас Россия Отечество – вне зависимости от политического режима. Поэтому критика существующего положения вещей не самоцель и даже не цель Русской доктрины. Если мы затрагиваем нынешнюю власть и так называемую “элиту”, так это попутно, ради более полного раскрытия основных тем Русской доктрины.

Не страшно, что сейчас нам так плохо. По выражению отечественного мыслителя, неблагополучие бывает нужно человеческой душе. У нас есть еще возможность на месте разрушенной старой системы воздвигнуть гармоничный порядок. И в этом сверкающем будущем мы узнаем свою тысячелетнюю Родину – Россию, увидим, как в этом грядущем обществе проявляются ее родовые черты.

Не случайно мы употребили термин “великий перелом”, который обычно ассоциируют с 1929 годом, годом, когда Сталин решительно обозначил свой политический вектор – разрыв с революционной “эпохой перемен”, эпохой брожения и неясности перспектив.

Парадокс “великого перелома” – движение на опережение, стремление отвечать на еще не состоявшиеся удары противника упреждающими ударами сочетается с возвратом к традиции, к наследию древних строителей государства. Парадокс этот объясняется тем, что в прошлом наши предки уже неоднократно стояли перед вызовами истории и были вынуждены делать над собой невероятные усилия, чтобы изменяться, не изменяя себе, менять свою жизнь, не подменяя свою личность какой-то другой, чужой личностью. Только так, в борьбе с вызовами и смертельными угрозами, а не через самоповтор, живет настоящая традиция.

В прошлом наши предки уже неоднократно стояли перед вызовами истории и были вынуждены делать над собой невероятные усилия, чтобы изменяться, не изменяя себе. Только так, в борьбе с вызовами и смертельными угрозами, а не через самоповтор, живет настоящая традиция.

Поэтому мы ставили перед собой задачу не изобрести Русскую доктрину, а совершить над собой усилие, чтобы пробиться к себе, своей собственной сущности, своему Я. Нам требуется не учреждение нового государства, а прорыв к традиционному русскому государству. Мощь национально-государственной традиции никуда не исчезла, она дремлет в народе и ждет своего часа – часа пробуждения. И по-настоящему восстановление нашей традиции возможно только в формах новейшего, технологически совершенного и разумного творчества, зорко распознающего самые грозные и острые вызовы новой эпохи и четко отвечающего на них.

Отличительной особенностью Русской доктрины от других программ, создававшихся в обозримом прошлом и создаваемых в настоящее время, является следование своеобразной и, осмелимся сказать, передовой идейной платформе – платформе динамического консерватизма. Суть такого консерватизма, его отличие от классического – стремление к активному формированию самих условий политического и духовного существования нации, общества и человека, к политике, не отвечающей, а задающей ритм истории. Отличие от либерального консерватизма – принципиально иной взгляд на стратегию государства и нации: не “компромиссы” между преемством и новацией, не “притормаживающее развитие”, но осознанное овладение новыми средствами ради защиты святынь и раскрытия традиции; не “взаимные уступки” друг другу современных и старых идеалов, не служение двум “богам”, но прямое осуществление воли наших предков, ушедших поколений, которые, будь они сейчас рядом, встали бы с нами в единый строй и поддержали бы нас. Наконец, отличие от революционного консерватизма – отказ от иллюзий, что можно переучредить государство, натужным усилием создав заново разрушенные радикалами традиционные институты. Динамический консерватизм нацеливает не на мщение силам революции и Смуты, а на упреждение их будущих поползновений, не на снос нынешнего государства, а на строительство вокруг него прочных, продуманных конструкций, смыслократической “новой России” – и только после завершения такого строительства можно будет уже убрать ветхое и дискредитировавшее себя политическое устройство хаосократов, которое и само будет вынуждено признать свою несостоятельность, отомрет за очевидной ненужностью. Мы убеждены, что динамический консерватизм как идейная платформа самообновляющейся Традиции как нельзя лучше отвечает духу русской цивилизации и данному моменту – дозревания нашего исторического мира до самобытной нравственности, до формулирования этики воинствующей справедливости.

Мы вступаем в век русского самосознания, век, когда Россия укажет всему миру на объективные корни мирового зла и подскажет, как сообща можно ему противостоять. Россия была призвана и до сих пор остается призванной к нравственной гегемонии, мы верим, что она займет в будущем место мирового лидера, станет авторитетом для других цивилизаций. Наступление русского “века философов”, “века ученых” могло бы произойти и раньше, если бы не то опустошение, которое произвело оружие поражения сознания, примененное врагами нашего государства. Ключевые идеи русской “смыслократии” будут связаны прежде всего с овладением будущим — его предсказанием, корректированием и проектированием. Именно эта футуристическая установка позволит России перейти от “догоняющей модернизации” к сверхмодернизации.

Оклеветанная и расхищенная Советская Цивилизация продолжает и теперь, спустя полтора десятилетия, питать нас своими соками. Пока еще живы люди, встроенные в структуру советской цивилизации, пока они не утратили своих знаний и опыта, возможно и возобновление и развитие цивилизационной традиции, которую попытались насильственно прервать. Однако советский опыт должен быть доведен до своего высшего воплощения. СССР создал технократию, но не успел завершить формирование смыслократии. Он дал сотни тысяч прекрасных инженеров, однако на ролях “инженеров человеческих душ” подвизались, зачастую, убожества, если не прямо вредители. Советская цивилизация предполагала наличие тех, кто способен создавать интенсивные смысловые поля и “словом разрушать города”; одни представляли это как формирование “ноосферы”, другие грезили о переходе человека в новое “сверхчеловеческое”, в интеллектуальном смысле, качество. Однако немногих ярких провозвестников грядущей смыслократии масса диссидентствующей или просто шкурничающей интеллигенции пыталась затоптать ногами.

Сила смыслократии, как любого ведущего слоя общества, – не только в таланте и открытиях, с которыми она идет в мир, но и в способности к “стягиванию” в центры и узлы зарождающегося нового уклада. Смыслократы должны стянуться в сети, завязать в них новые узлы, сшить разорванные куски русского духовного и смыслового пространства – смыслократия может полноценно действовать только как организованная сила, имеющая свою инфраструктуру и возможность передавать свой опыт молодым.

Сегодняшнее состояние нации точнее всего можно охарактеризовать как ситуацию “украденного будущего”, большинство из тех, кто живет сейчас в России, ощущают себя людьми с “подмененной судьбой”, и это их осознание может стать огромной творческой силой на пути к реставрации будущего России. Это залог, что они создадут лучшее будущее. Громадный потенциал, который был накоплен на закате советской эры, делает вероятным Интеллектуальный Ренессанс России.

Попавшая в раковину моллюска песчинка разрывает его живое тело, он стремится локализовать источник раздражения, нейтрализовать угрозу, обволакивая песчинку плотным защитным слоем. И, отвердевая, этот защитный слой создает жемчужину, одно из прекраснейших и парадоксальнейших произведений природы. Сегодня ткань истории русской нации разорвана, порой кажется, что остаются только слезы, только усилия самозащиты. Однако в процессе этой самозащиты Россия может создать – обязательно создаст – свою жемчужину, которая единственная представляет ценность для небесного Купца.

НЕ ДАТЬ “ЗАКРЫТЬ ЛАВОЧКУ”

Три сценария будущего внутри России

Смысл, которого так не хватает сейчас нашей нации, тесно связан с другой ценностью – ценностью чести. Однако это не означает, что способность интенсивно и глубоко мыслить потеряна, а честь – утрачена. Более того, русский человек не способен на сверхмобилизацию ради обогащения, низменных материальных целей, но совершает чудеса героизма при защите Родины и священных для него ценностей либо при выполнении великой исторической миссии.

В годы перестройки нашему народу долго и упорно внушали максиму о том, что “политика грязное дело”. Эта мысль заключала в себе клевету на многих русских святых и на само Русское государство. Те, кто внушал толпе этот коварный лозунг, хотели бы, чтобы наша политика уже никогда не “отмылась”, чтобы смысл в нее уже не вернулся. Между тем разрешение неурядиц нашей национальной жизни заключается в прямо противоположной максиме: политика должна стать духовной и светоносной.

Чем доктрина отличается от множества составляемых сегодня программ национального спасения?

Тем, что мы не делаем упор на одно лишь государство. Программы по типу “Государство должно сделать то-то и то-то” сегодня малореалистичны. Ибо государство больно. В настоящий момент для осуществления амбициозных проектов у него пока не достает ни воли, ни кадров. Государство слишком зависимо от Запада и вообще внешних сил. Мы верим в традицию нашей государственности, но это не одно и то же, что наивно уповать на нынешнюю политическую систему.

Программы по типу “Государство должно сделать то-то и то-то” сегодня малореалистичны. Ибо государство больно. В настоящий момент для осуществления амбициозных проектов у него пока не достает ни воли, ни кадров. Государство слишком зависимо от Запада и вообще внешних сил. Поэтому мы исходим из трех разных сценариев нашего будущего.

Создавая Доктрину, мы исходили из трех сценариев нашего будущего:

развал России, распад ее на части, провозглашение местных суверенитетов;

стагнация на условиях, близких нынешним, сохранение неустойчивого равновесия;

переход власти путем скачка (возможно, в результате какого-нибудь катаклизма) к идеологии, отвечающей традиционным, проверенным веками принципам русской цивилизации.

Мы утверждаем, что в каждом из трех перечисленных сценариев у нашей нации есть шанс на выживание и победу. Во всяком случае, от нас требуется историческое творчество – ориентация на целенаправленный прорыв.

В первом, пессимистическом, варианте негативные тенденции нарастают вплоть до коллапса, в результате которого утрачивается суверенитет. Суверенитет уже сейчас частично утрачен. У России нет, например, подлинного хозяйственного суверенитета (продовольственная безопасность в случае смены политической парадигмы немедленно окажется под угрозой), административный саботаж грозит парализовать многие структуры государственной машины, если власть резко сменит курс.

В случае развития по пессимистическому сценарию Доктрина способна стать знаменем для людей, жаждущих для России иного будущего – не признающих распад суверенитета и целостности нашей страны, а также любые власти, которые смирятся с этим распадом. Доктрина в полном соответствии даже с нынешней Конституцией считает в условиях развития такого сценария единственно правильным решением для граждан, преданных исторической России, объявление режима национального самовосстановления, вплоть до партизанской войны, отвоевывающей Россию слой за слоем, участок за участком. Провозглашение такого режима – долг патриотов в случае реальной утраты суверенитета (например, в случае мирной оккупации страны той или иной международной коалицией или в случае самороспуска РФ). По словам одного из авторов Русской доктрины, “партизанское право” есть не просто одна из возможных сторон чрезвычайной ситуации, но неотъемлемая составная часть учредительного статуса самого Российского государства, которое в 1612 году было восстановлено именно вооруженным земским обществом: “Россия не может быть “распущена по свистку”.

В случае начинающегося распада страны или перехватывания власти по “оранжевому” сценарию как кремлевские, так и местные власти могут призвать нас смириться с происходящим, чтобы избежать кровопролития. В нашу задачу будет тогда входить недопущение передачи бюрократией власти в руки революционеров и сепаратистов. Образно говоря, мы должны суметь схватить за руки. Здесь мы должны четко сказать: мы не допустим перехода власти к разрушителям государства никогда. В случае же, если бюрократия блокируется с этими разрушителями, мы выступим и против бюрократии. И именно для этого нам нужно разворачивать структуры народной демократии снизу.

Если государство не хочет уходить, то оно должно иметь мужество быть сувереном, иметь мужество принять на себя ответственность и найти “кровавую собаку”, которая подавила бы бунт. Поскольку поле битвы, на котором нет “кровавых собак”, принадлежит мародерам. Именно мародерам и выгодно ослабление России. В этой связи уместно вновь вспомнить слова князя Пожарского: “Ныне ни царя Василья, ни вора, ни королевича не слушать, а стоять всем за державу”.

Ни в коем случае нельзя дать “закрыть лавочку”, одновременно с этим “закрыв” и Россию. Это могут попытаться сделать очень могущественные силы, которые крепко держат свои позиции во власти и для которых Россия, к сожалению, “лавочка”, и не более того.

Во втором сценарии, инерционном, здоровые национально мыслящие граждане и группы организуются снизу, укрепляют базу своего единства, создают новую реальность помимо государства – и затем заменяют собой обветшавший и разрушающийся проект “РФ 1991 года”. В случае искусственно продлеваемой “стагнации” становится возможным выстраивание параллельного нынешнему государству сетевого сообщества (в каком-то смысле этот процесс уже можно наблюдать). Данное сетевое сообщество постепенно приобретет иерархические черты, становясь протогосударством, со своей идеологией национального возрождения, своими системами жизнеобеспечения, своим бизнесом, технологическими производствами и внедренческими организациями, со своими людьми, “завербованными” на разных уровнях официальной системы, наконец, со своими партийными и общественными филиалами. Наше национальное протогосударство, опираясь на единомышленников во всех слоях общества, врастет в нынешнюю систему и постепенно сменит ее как более пригодное для России, более совершенное и содержательное, наполненное смыслом и ведущее, в конце концов, к смыслократическому прорыву. В этом сценарии Русская доктрина предлагает делать ставку на негосударственные, общественные и деловые объединения сетевого типа, способные использовать возможности нынешних информационных и финансовых технологий, развивая в разных областях передовые разработки русских и иностранных ученых (так называемые “закрывающие технологии”, позволяющие добиться максимума эффекта при минимуме затрат).

В третьем, оптимистическом, сценарии курс власти начинают осуществлять силы, близкие Русской доктрине или как минимум разделяющие значительную часть ее идей. В таком случае Русская доктрина становится в каком-то смысле официальной. При развитии такого сценария власть должна бросить клич социальной правды, обратиться к этому вековому чувству. Власть должна призвать активное здоровое население, во-первых, в элиту (“делайте карьеру!”), во-вторых, в реальный сектор экономики через учреждение масштабных проектов. Это должна быть идеология не “потребительского общества”, не “свободного рынка”, который сам за нас все вспашет и засеет, но идеология национального развития, волевого проекта, опирающегося на сознательно выстраиваемый “образ будущего”. Мечта русского гражданина не должна описываться схемами телевизионной рекламы, нереалистическими потребительскими ожиданиями, надеждой на выигрыш, свалившийся с неба, – мечта должна быть связанной с созидательными проектами, в которых у него есть возможность участвовать.

СЕТЕВАЯ СВЯТАЯ РУСЬ

“Игумен Земли Русской” дал канон России будущего

Если для других наций крах государства – это еще не полная катастрофа (например, поляки полтора века жили без своего государства – и ничего, сохранились как нация), то мы, потеряв государство, потеряем все.

Но даже если исходить из худших сценариев, у нас все равно есть поучительные и вдохновляющие исторические примеры. Это святой Александр Невский и Преподобный Сергий Радонежский, именем которого назван наш проект. В эпоху “погибели Русской земли” святой Александр не утратил веры в будущее, не растерялся, а сумел мобилизовать народ на сохранение веры, на сбережение национальных святынь. Веком позже, в самый разгар татарского ига Преподобный Сергий Радонежский показал Руси, зачем жить. Значение Преподобного для Русского государства было огромно, практически сразу после своей кончины “игумен Земли Русской” начал почитаться как его духовный со-основатель и покровитель. Преподобному Сергию молились всенародно в дни бедствий, на его раку клали после крещения великокняжеских детей, чьим покровителем он считался с момента их рождения, богомолье к святому Сергию было важнейшей частью духовно-политического ритуала в Московскую и даже в первый период Петербургской эпохи.

В самый разгар татарского ига Преподобный Сергий Радонежский показал Руси, зачем жить. Значение Преподобного для Русского государства было огромно, практически сразу после своей кончины “игумен Земли Русской” начал почитаться как его духовный со-основатель и покровитель.

Структура “Сергиевского” общежительного монастыря и выработанная Преподобным практика управления им, включая своевременные “почкования” от основного монастыря новых обителей, оказалась оптимальной – сетевой, говоря современным языком, – формой для осуществления нового проекта Руси. Этот сетевой проект Святой Руси стал общенациональным. Суть его заключалась в следующем: наиболее активные социальные люди, прослышав про небывалые чудеса и великую духовную силу старца и его учеников, уходили в монастыри, и после первоначального искуса в общежитии лучшие, наиболее твердые и энергичные из них шли еще дальше в леса. Там они основывали новые и новые монастыри, протянувшиеся до полярной границы, до пределов, где основателю было сколько-нибудь реально выжить одному в первоначальный период основания пустыни[2].

В социально-экономической жизни это была эпоха заселения и освоения Русского Севера. Время первого шага того неудержимого русского колонизационного порыва, который придал маленькому Московскому княжеству заслоняющие все остальное, сразу узнаваемые, контуры на мировых картах. На фоне последующих достижений — освоения Великой Степи, Урала и Сибири, выхода на Кавказ и в Среднюю Азию, и даже на Американский континент – первые шаги этой колонизации кажутся довольно скромными и ничем не выделяющимися. Однако именно освоение Северной Фиваиды стало тем решающим достижением, после которого русских было уже не остановить.

Это было зерно, из которого выросла Великая Россия.

Суть Русской доктрины – создание иерархически-сетевой социальной ткани, сетевой империи на месте разрушенного “советского мира”, на основе лучших традиций Святой Руси, старой Российской империи, на основе достижений “советского народа”, то есть той же, что и раньше, что и всегда, сверхнациональной русской нации.

Русская доктрина призвана помочь становлению самосознания единой нации – это путь не к разобщению народов и вер, культурных и жизненных укладов, наоборот, путь к их сближению, к большему их взаимопониманию. Реализация национальной стратегии ни в коем случае не ведет к национальной розни или ущемлению других народов. Как раз наоборот. Мондиалистская идея предполагает стирание всех и всяческих “Я” на уровне этносов и культур, подгонку их под общее обезличивание. В результате перевеса этих вредных идей для России сложилась такая ситуация, что русские в сознании других народов “исторического пространства России” и всего мира часто существуют как некая аморфная масса, облик которой додумывается произвольно. Сосуществовать при таком отношении очень трудно – а ничего другого мы на нашем историческом отрезке пока не предложили. Из аморфного состояния через сетевое стягивание нам предстоит вновь, как и в былые времена, сосредоточиться вокруг своих святынь и традиций, вновь выявить вечный лик России. Если “решительное меньшинство” нации начнет лучше понимать себя, свои истоки и свои перспективы, его начнут понимать и все остальные, станут понимать и те, кто с нами сосуществует. Именно непонимание ведет к вражде и отчуждению. А неуверенность в себе выталкивает наружу ненависть и насилие.

Мы призываем всех участвовать в дальнейшем создании и воплощении идеи России Будущего. Мы уверены, что те, кто не захочет приложить усилий в этом направлении, дуют против ветра истории. Эпоха безвременья заканчивается – от каждого из нас требуется сознательное участие в восстановлении традиций и в творчестве “Руси новой по старому образцу”. 

ЧАСТЬ I. ДУХОВНО-ПОЛИТИЧЕСКАЯ НАЦИЯ

Глава 1. ЗРЕЛОСТЬ РУССКОЙ ЦИВИЛИЗАЦИИ

Русская доктрина по существу мировая, но обращена в первую очередь к самой России

Народ живет из корней духовных и физических, как и дерево растет из корней, то есть из жизни традиции. Без традиции нет истории, нет жизни народа, но традиция эта динамична, она устремлена вперед и уходит вглубь.

Н.С. Арсеньев

Наша эпоха – эпоха межвременья. На смену советскому цивилизационному проекту другой проект в России пока еще не пришел. Но мы являемся представителями многовековой русской цивилизации, и мы исходим из того, что советский проект был в этой цивилизации не последним.

Всякая фундаментальная постановка вопросов, в конечном счете, делает их значимыми для любого человека на земле. В этом смысле Русская доктрина может восприниматься как мировая, хотя и направлена она на русский мир. Мы полагаем, что наша Доктрина может быть понята и услышана представителями разных традиций и народов, но в первую очередь она обращена к самой России, предназначена для русской нации.

Русская культура – это высочайшая культура усвоения социальных ценностей. Русские, усваивая культурные богатства различных традиций, предпочитают ни от чего не отказываться, ни от чего не отрекаться. Благодаря этому качеству нашей культуры в России может ужиться все ценное, что выработало человечество. По мысли В.С. Поликарпова, наша цивилизация включает в себя множество архетипов иных культур, причем каждый из этих архетипов “содержит в себе в снятом виде концентрат идей других, предшествующих и окружающих культур… Именно это многообразие архетипов, паттернов, моделей различных цивилизаций обусловливает необычайный запас цивильной прочности России”.

Однако многосоставность, сложность и комплексность нашей цивилизации не только не отменяют, но делают особенно важной и необходимой потребность в стержневой традиции, в неустранимом начале, в константах, на основе которых можно удержать разнообразные ценности. Многие мыслители пытались отыскать такую основу. Возможным решением этого вопроса является признание в качестве первичной реальности цивилизации и культуры “национального начала”, “нации”.

Русские, несомненно, представляют собой древнюю и почтенную историческую нацию, весьма успешно действующую в мировом конфликте культурных типов. Столь же несомненно русские представляли собой (и представляют до сих пор, несмотря на распад СССР и развитие внутри самой Российской Федерации сепаратизма) иерархический союз народностей, вдохновленный идеей строительства единой и великой державы.

Почему мы начинаем разговор о нашем будущем с разговора о нации?

Выскажем мысль, против которой вряд ли станут возражать. Человек может быть рассмотрен как единство трех составляющих: наследственности (то есть заложенных в нем природных черт), воспитания (сформированных навыков и обыкновений) и социальной ситуации (суммы всевозможных воздействующих факторов внешней человеческой среды). Нам представляется, что человек может достигнуть высокой степени самосознания только при условии постижения всех трех компонент, из которых складывается его внутренний мир. Трем указанным началам соответствуют национальное самосознание, общественное (родовое) самосознание и, наконец, индивидуальное самосознание (постижение уникальности и своеобразия той жизненной ситуации, в которой человек оказался). Таким образом, высшая ступень личного самосознания включает в себя помимо индивидуального и два других самосознания: национальное и родовое.

Зрелость русской цивилизации – это зрелость самосознания русского человека. Это его способность проникать глубоко в смысл и предназначение России, сплетающихся в ней многообразных традиций и укладов, своей семьи и предков внутри России и самого себя внутри более обширных единств.

В идеале человек осознает себя как органическую часть социального окружения (соседей, сослуживцев), рода (семьи) и нации (государства, больших общественных институтов), происходит взаимное питание, взаимная поддержка человека и общества. В случае кризиса в жизни человека на помощь ему приходят и родственники, и соседи, и нация в лице тех или иных институтов. Но и они имеют основания рассчитывать на его поддержку: окружающие люди, соседи, члены семьи, даже сама нация – в случае войны или необходимости участия данного человека в больших проектах. Распад звеньев этой естественной солидарности означает не только распад общества, но и разложение самого человека, оторванность от трех компонент, необходимых для его личности, чтобы полноценно сознавать себя и свое место в мире. Через посредство трех компонент (нации, рода, другого индивида) человек воспринимает и природу, и космос, и духовную реальность. Даже самый сокровенный личный опыт всегда соотносится с опытом людского окружения, с национальной и религиозной традицией и семейно-родовым разумом, усвоенным в детстве, впитанным “с молоком матери”.

А как же “человечество”? – могут спросить нас. “Человечество”, ответим мы, выступает как единство настолько обширное, что коррелятом (то есть посредником, способным выявить его значение) между ним и отдельным человеком может выступать только человек опять же единичный, индивид. Чтобы осмыслить человечество как целое, нужно взойти по генеалогической лестнице к самому истоку, к Адаму, к единичному человеку. “Человечество” в целом и “отдельный человек” парадоксально смыкаются, оказываются двумя сторонами одного и того же уровня самосознания.

Эту истину важно удерживать в поле зрения, когда ведут разговоры о “свободе” человека от обязательств перед обществом, государством, своими близкими. Свобода предполагает не оторванность от всего и вся, а, напротив, нагруженность всех социальных и личных связей человека содержанием и смыслом. Чем больше нагрузка смысла, тем выше степень самосознания самого человека, тем он свободнее и независимее от внешней точки зрения, внешних влияний, от попыток сбить его с толку, тем он духовно аристократичнее. Человек не мертвое физическое тело, свобода которого может означать лишь “свободное падение”. Человек – существо самостояния, его свобода гораздо более сложная ценность, чем защищенность от среды и внешних воздействий. Свободный человек – это не беспризорник, не передвигающийся ползком бомж, а тот, у кого есть дом и родина, кто на коне и во всеоружии. Такая свобода духовной личности достигается постоянным усилием и поддержанием сложнейшей содержательной внутренней жизни.

Зрелость русской цивилизации – это зрелость и разработанность внутрисоциальных отношений, их глубокое проникновение и запечатление в дух нации, в “подкорку” каждого ее представителя. Социальные константы, вековые принципы, традиции, которые доказали свою ценность, даже в условиях темных Смутных времен, даже после искоренения этих традиций, должны у носителей зрелой цивилизации легко и естественно регенерировать, восстанавливаться. Зрелая цивилизация даже после пережитого разгрома должна быстро отрастить свои органы, восстановить живую ткань.

Мы предлагаем первые итоги наших раздумий о силе и прочности русской цивилизации, о тех залогах нашей общей мощи, которые мы должны удержать любой ценой. Во имя наших предков и, что особенно важно, во имя наших детей.

Социальные константы, вековые принципы, традиции, которые доказали свою ценность, должны у носителей зрелой цивилизации легко и естественно восстанавливаться. Зрелая цивилизация даже после пережитого разгрома должна быстро отрастить свои органы, восстановить живую ткань.

Глава 2. ЖИВОЙ ОРГАНИЗМ ИЛИ МЕРТВЫЙ ИДОЛ?

О нации и уловке “национального государства”

Из мысли о народе выработали идол и не хотят понять даже той очевидности, что для столь огромного идола недостанет никаких жертв.

Свт. Филарет Московский

К теме национального суверенитета русское сознание очень чувствительно. В России чужеземная власть была один раз – с 1610 по 1612 гг., – в течение всего этого периода народ вел систематическую войну против нее как против власти оккупационной. А сам факт такой власти воспринимался как национальный позор. Все остальное время в России верховную власть осуществляли династии и правители, которые воспринимались народом как русские, и, более того, “восстановление русскости” неоднократно ставили себе в заслугу и оправдание государи, пришедшие к власти не вполне легитимным путем, – Елизавета Петровна, Екатерина II, Николай I. Именно национализация власти была самой эффективной технологией укрепления ее легитимности.

Что мы понимаем под нацией?

Нация представляет собой силовое поле истории, которое удерживает в себе различные этнические и социальные группы, сообщая им единство и не позволяя рассыпаться. Это силовое поле, подобно полю магнита, невозможно увидеть глазами, поэтому оно кажется таинственным, многие видят в нем мистическое начало, а некоторые умудряются даже сомневаться в его наличии (хотя объективность существования наций как исторических комплексов, казалось бы, в здравом уме и не оспоришь).

В социальных науках вокруг проблемы нации сломано уже столько копий, что мы не ставим себе задачей угодить всем специалистам и неспециалистам. Мы просто изложим свой подход, понравится он кому-то или нет.

Нация – первоначально, в момент зарождения, – племя, наделенное свойствами и качествами, позволяющими сплачивать другие племена и группы, образуя на основе этого сплочения иерархические структуры, исторически устойчивую государственность; затем, на следующем этапе своего становления, нация, уже обладающая своим государством, предстает как ядро расширяющейся культуры и государственности, развивающийся круг сплоченности, в который включаются все новые и новые части, ранее к данной общности не относившиеся. Таким образом, нация предстает как самовозрастающий, способный к сверхплеменной солидарности социальный организм.

Нацию можно назвать сверхплеменем, сверхнародом, поскольку в чувстве нации преодолеваются другие социальные чувства. Так, чувство своей стаи, своей народности, своей социальной группы растворяется в чувстве того эпицентра истории и культуры, которым является нация. Хотя и бывают нации одного племени, однако рано или поздно они включают в себя какие-то “иноэтнические группы” и вынуждены выстраивать с ними отношения более тесные, чем отношения добрых соседей. В идеале нация стремится к тому, чтобы иноплеменники, ставшие подданными ее государства, принимали и разделяли бы общенациональные интересы. В противном случае внутри нации будет находиться “троянский конь” иноземной диаспоры – крайне ненадежное и опасное вкрапление в национальный организм.

Нация и великая культура формируются всегда на основе какого-то сильного племени, сильной группы или коалиции. Не все народы дотягивают до уровня нации. Сила жизни, энергия кипит и переполняет чашу племенной общности, стремится вырваться наружу, в большой внешний простор. Если этой силы недостаточно, племя не превращается в сверхплемя. Однако оно может включиться в нацию, формируемую на основе другого племени.

Нации чрезвычайно разнообразны, и нет смысла даже проводить их классификацию, поскольку каждая нация находит в истории свой особенный путь, свой способ, с помощью которого она завоевывает пространство и время. “Сила” нации в каждом случае разная. Сила древних греков как союза племен породила культуру Эллады, завоевавшую тогдашний мир. Однако уже сила народа македонцев была такова, что в определенный момент им удалось скрепить политической дисциплиной огромное пространство Восточного Средиземноморья и Персии и тем самым послужить распространению культурного влияния эллинизма. Македонская “нация” как сверхнациональный проект проблеснула в истории и исчезла, подобно комете, а ее царство распалось на несколько других царств. В отличие от македонцев сила римлян была более постоянной в своем могуществе, хотя и не столь стремительной, – им удалось в течение ряда столетий сформировать в масштабах всего Средиземноморья прочное и долговечное политическое образование – империю, которая разнесла римско-эллинистическую культуру по всему свету, а затем способствовала и проникновению повсюду элементов иных периферийных культур тогдашней ойкумены (из них постепенно выделилось и начало доминировать христианство). Как видим, не всякая энергия способна, выплеснувшись в мир, породить долговечные коалиции. Сама по себе экспансия сильного племени еще не делает его сверхплеменем. Македонцам не удалось стать стержнем стабильной империи, тогда как римлянам это удалось.

Хотя латинский термин “natio” исходно означал то же самое, что греческий термин “этнос” или русский термин “народ” (русское слово “народ” выглядит калькой латинского слова “natio”), однако в связи с войнами и столкновениями последних веков ему пытаются привить гораздо более узкое, весьма сложное значение. Проявляется это в стремлении многих ученых Западной Европы навязать свои западноевропейские “культурные трафареты” в понимании национальной жизни. Так, например, они предлагают примеривать на все общества свою, исторически преходящую модель “национального государства” (“nation state”). Очевидно, что европейская национальная модель, возникшая в XVII веке, вряд ли будет работать в Азии или в применении к древней истории. Однако на основании того, что построенная ими же модель неэффективна, западные ученые отказывают другим обществам в праве называться “нациями”.

Мы уже отметили, что история сверхплемен чрезвычайно разнообразна и что нет никакой вероятности, чтобы модель европейского “национального государства” стала бы доминирующей, стала бы результатом неумолимой логики истории. Она может какое-то время доминировать в Африке или Латинской Америке по банальной причине: в результате распада колониальных империй в бывших колониях местная элита создает свои политические институты по образу и подобию институтов в бывшей метрополии. Но это не более чем исторический казус.

Европейская национальная модель, возникшая в XVII веке, вряд ли будет работать в Азии или в применении к древней истории. Однако на основании того, что построенная ими же модель не эффективна, западные ученые отказывают другим обществам в праве называться “нациями”.

Концепция “национального государства” получила всеобъемлющий политический смысл в связи с формированием системы международного права. Для европейской периферии идея “национального государства” слилась с идеей “политической свободы”, “равенства наций” и в качестве локомотива нового, прогрессивного, “цивилизованного” миропорядка, постреволюционного миропорядка XIX века, двинулась на завоевание неевропейских культур.

По этому поводу К.Н. Леонтьев писал: “Равенство лиц, равенство сословий, равенство (т.е. однообразие) провинций, равенство наций – это все один и тот же процесс; в сущности, все то же всеобщее равенство, всеобщая свобода, всеобщая приятная польза, всеобщее благо, всеобщая анархия либо всеобщая мирная скука”. При этом парадокс новейшего “национализма” заключался в том, что от политической свободы и национального самоопределения повсюду гибло культурное своеобразие. Национализм становился инструментом денационализации, превращения представителей разных местностей и этнических групп в похожее друг на друга серое, буржуазное месиво, состоящее из носителей стандартов одной и той же цивилизации.

Как такое возможно?

Если бы мы захотели поставить себя на место недругов традиционной государственности, национально-государственной традиции, то какие меры мы предложили бы для подрыва этой государственности? Вероятно, нужно столкнуть между собой классы этого общества, третье сословие с первыми, пролетариат с капиталом. В эпоху же “парада национальных революций” у подрывных сил нет лучшего средства для разрушения старых государств, чем отыскать в их составе некие национальные меньшинства или национальные союзы, где можно попытаться перессорить между собой представителей различных этносов (“национальных начал”). При этом “меньшинствам” следует внушать, что их угнетает большинство и что они имеют “право на отделение”, право жить особым домом. Носителей же коренной “национальности”, которые являются “солью” данного государства, нужно убеждать, что они и их национальная идентичность выиграют от своего “очищения” – хотя, по сути, отделение и очищение будут происходить не от меньшинств, а от своего исторического наследства, в конечном счете, от своей традиции. Соединив эту “националистическую” риторику с риторикой “классовой”, можно в каждой точке ненавистного старого порядка найти какую-то возможность для его расшатывания. Расшатывать вообще много легче, чем строить.

Таким образом, идея “нации” в Европе XIX века оказывалась не выражением национальной традиции, а ее противоположностью. Казалось бы, для подлинного националиста должна была быть ценной не “нация” сама по себе, а национальная традиция в ней. Националист должен позаботиться, чтобы нация не изменяла самой себе, чтобы она оставалась собой – той же самой нацией. Однако хитрость новейшего “национализма” в том, что он только говорит о “нации”, тогда как думает и мечтает совсем о другом. “Нация” оказывается идолом, в жертву которому приносится и национальное начало, и национальное наследство. Такой национализм является не более чем инструментом интернационализации и денационализации. Идея такой “нации” – это коварная уловка, смысл которой – подвигнуть новоявленных идолопоклонников на свержение власти. Впрочем, увлекшись идеей “освобождения”, идолопоклонники сами рады обмануться в погоне за новыми правами и цивилизационными стандартами.

Удивительно, что эта нехитрая технология разрушения старой формации “наций” исправно работала не только в XIX, но и в течение XX века, и теперь уже работает в XXI (новейшие “оранжевые” революции). 

Глава 3. СИМВОЛЫ СОБИРАНИЯ НАЦИИ

Как служение, так и сыновство – ценны и важны для нации

Крючьями чум после пожара буду выбирать бревна и сваи народов

Для нового сруба новой избы.

Тонкой пилою чахотки

Буду вытачивать новое здание, выпилю новый народ

Грубой пилой сыпняка.

Выдерну гвозди из стен, чтобы рассыпалось Я, великое Я…

В. Хлебников

 Однако анализ технологий “подрывного национализма” не должен пугать нас настолько, чтобы мы и вовсе забыли про “национальное начало”, про идею нации – не как революционной уловки, а как живого исторического организма. А.Н. Кольев в своей книге “Нация и государство” пишет по этому поводу: “Существуют два подхода, которые по-разному оценивают взаимоотношения нации и государства. (…) Для западных ученых нация исторична и в значительной мере сконструирована властью, для восточных – искусственность может относиться к государству, которое именно в силу несовпадения с нацией может оказаться химерным, антинациональным. Разумеется, применение западных подходов и попытка забыть предысторию государствообразования вредно отзываются на здоровье восточноевропейских наций. Им начинают приписывать модель государства западного образца, а значит, модель разделения и ассимиляции. Живущие чересполосно народы оказываются в условиях, когда они будто бы обязаны раздробиться как можно мельче, чтобы образовать национальные государства западного типа. Между тем остановить этот процесс может только национальное ядро, собравшее вокруг себя другие народы и образовавшее национальную иерархию в рамках империи”[3].

По сравнению с европейским модерном еще дальше в разложении идеи “органической нации” продвинулись постмодернисты, которые вообще считают нацию “культурной фикцией”, “идеологическим миражом”. Корни такого понимания – в целенаправленном сужении перспективы: если мы предлагали рассматривать человека как единство наследственности, воспитания и ситуации, то модернисты вольно или невольно игнорируют наследственность, а постмодернисты сужают восприятие социальных феноменов до “ситуации”, “социализации”, отбрасывая не только “генетический” элемент личности, но и его “воспитание”. Постмодернисты, таким образом, воспроизводят схему “атомизированного” общества, общества отчужденных друг от друга рассыпавшихся индивидов, которые появляются как будто ниоткуда уже совершеннолетними и завершенными в себе “персонами”.

Для марксистов в пору их революционной пропаганды, как и для постмодернистов теперь, обращение человека к старым ценностям нации и традиционного государства представляет собой “дурной вкус”. Носителем “хорошего вкуса”, модным автором считается тот, кто говорит о крахе идеи нации и о падении национального государства как “фундаментальной части капиталистической парадигмы”. Современное, информационное общество, утверждают некоторые из постмодернистов, строится на субкультурах и племенной солидарности, разговоры же о нации следует, дескать, отмести как негодное старье. Едва ли не последней формой буржуазной общности они называют “телевизионные нации”, то есть такие общности, которых объединяет лишь национальная телепрограмма, задающая параметры информационного поля того или иного государства.

Как марксистский, так и постмодернистский подходы к идее “нации” глубоко ошибочны, поскольку культура и цивилизация являются продуктами жизни нации, а не обусловливающими ее причинами. Культура, даже постмодернистская, даже высокотехнологичная (“информационное”, “постиндустриальное” общество) не годится на роль условия нациеобразования. Нация лежит в подкладке любой культуры и служит осью, на которую накручиваются любые технологии. Выражаясь по-марксистски, нация представляет собой исторически сложившийся базис всякой культуры.

В основе политического единства нации у разных народов лежат разные материнские символы. Во-первых, это может быть полис, город, в символическом прочтении которого можно усмотреть образ дома (город как большой дом, укрытие от опасности за городской стеной). Это предметная идея нации. Во-вторых, символами нации могут быть племя, род, община, за которыми стоит образ семьи, человеческого тепла, солидарности родственников, земляков. Наконец, в-третьих, символом нации может быть государь, харизматическая личность властителя, которая опознается как образ родоначальника, то есть строителя дома и основателя семьи. Последняя идея может быть названа персоналистической.

Предметная идея понятнее и ближе подданным и усыновленным – для них смысл общности состоит не столько в родстве, сколько в крове, возможности иметь свой угол. Идея семьи и родоначальника имеет своим корнем другое, а именно: сознание личного родства с властью, пусть даже это родство носит чисто символический характер. В этих двух образах заключены разные “логосы” цивилизации и культуры: служение и сыновство, каждый из которых для нации ценен и важен.

Народы, из которых сверхнарод творит свою имперскую судьбу, могут восприниматься как строительный материал нации (“бревна и сваи народов”), особенно это характерно для разрушителей национальных государств – они как раз стремятся внушить “угнетенным”, что между частями нации нет никакой связи, кроме внешней, принудительной, механической. Однако консерваторы видят в частях нации членов семьи – если это не родные дети, не свое племя, то государство выступает как сиротский приют, усыновляющий племена. Иногда государствообразующий народ усыновляет иноплеменников в буквальном смысле, как, например, огромное число “сирот казанских” было взято русскими в свои семьи после разрушения Казани Иоанном Грозным.

Государство-нация выступает не как отдельное племя, а как сиротский приют, усыновляющий племена. Иногда государствообразующий народ усыновляет иноплеменников в буквальном смысле, как, например, огромное число “сирот казанских” было взято русскими в свои семьи после разрушения Казани Иоанном Грозным.

В персоналистической трактовке граждане воспринимают свою общность как органическую – они суть члены тела, его органы. Эта символика восходит к церковному пониманию “народа Божия”, как причастного к Телу Христову, входящего в него наподобие клеток и членов. В таком понимании взаимоотношения с иноплеменниками выстраиваются на почве религиозной ассимиляции – обращения в свою веру. При этом, как станет понятно из следующих глав Доктрины, это может быть обращение не только в религиозную, но и в “светскую веру”, принятие светского, имперского “символа веры”. Таким образом, империя раскрывает объятия не только для иноплеменников, но и для иноверцев.

Русским всегда была свойственна не агрессивно-прямолинейная, а косвенно-вязкая форма экспансии и ассимиляции других народностей. Русская экспансия проявлялась скорее как защита от набегов и мирная колонизация через сотрудничество с племенами “ясашными” (платящими “ясак”). Тем не менее исторически этот вид экспансии оказывается очень прочным и цепким. Несомненно, он не всегда выражается в продуманной искусственной политике, государственных инструкциях, но чаще воплощается в самом народном инстинкте, который уже впоследствии фиксируется в тех или иных юридических формах.

Многие иноплеменники по мере осознания ими своего подданства Русскому государству стали называть себя “русскими”. Происходило это по той простой причине, что они ассоциировали себя с русским царем как своим “большим отцом”, верховным покровителем, который усыновил их. Двойственность определения “русский” в этом случае знаменательна: царь всегда знал, что он в первую очередь государь именно русского народа – миллионов крестьян на пашне или вот этих солдат-“русачков”, “русской кости”. Он был царем русских в узком смысле слова не потому, что как-либо игнорировал остальных, а потому, что “русачки” составляли оплот державы, ее хребет. Усыновленные народы требовали к себе и больше внимания, и дарования всевозможных льгот, и большего, чем за своими, настороженного надзора. Но факт остается фактом: со временем они готовы были называть себя “русскими”, удерживая при этом и сознание принадлежности к своей народности, своему роду-племени.

Граница русской нации проходила тогда, проходит и сейчас между теми народностями, которые претендуют на полезное участие в жизни России как целостного политического организма, и теми, чьи интересы лежат исключительно в политической организации своих этносов на их территориях. Иными словами, если кто желает быть своим в доме русской нации, то он приглашается стать родственником – говорить на одном языке, смеяться и плакать над одним и тем же, считать тех, кто здесь – своими, родными. Родоначальник и основатель дома, а также его нынешний глава признается таковым и для вновь пришедшего “родственника”. Если же кто считает себя тут только гостем, то ему следует вести себя соответственно, с уважением, и не рассчитывать на особые льготы и привилегии.

Важно различать также еще одну тонкость данного вопроса: если какой-либо представитель “национальных меньшинств” горячо поддерживает идею “национальной независимости” или “отделения от России” – мы можем с большой долей уверенности, исходя из многовекового опыта и традиции, утверждать, что этот человек – отщепенец своего этноса. Ведь его узко-этническое самосознание пробудилось вдруг, так же как ощущение сыновства у “большой России” как бы невзначай затмилось. Может быть, таковых пламенных “сепаратистов” и “националистов” нужно просто остудить, дать им возможность успокоиться, осмотреться и одуматься.

 Глава 4. СОЕДИНЕНИЕ ДУХОВНОГО И ПОЛИТИЧЕСКОГО

Христианам завещан образ власти “по чину Мелхиседека”

Кто Богу не грешен, Царю не виноват!

Народная пословица

Соединение духовности и власти дано нам в самом представлении о Боге (“Дух” – и в то же время высшая “Власть” в мироздании). Главным мотивом в жизни и духовном учении великого русского святого преп. Серафима Саровского было “стяжание Духа Святаго”, которое он истолковывал как предуготовление в нашей душе и плоти престола для Бога. Здесь мы можем наглядно видеть, как духовно-политический синтез укоренен в личной природе человека и, по сути, не зависит от внешних перемен и собственно политических смут. Главный “престол” обретается не в государстве, а в сердце человека – оттуда уже он может проецироваться на государство.

В этом смысле и хозяйственная жизнь (сегодняшняя экономическая глобализация), и жизнь душ в их общении между собой (глобализация коммуникаций) должны идти не самотеком, а преображаться. Регулирование общественной жизни через духовные установки означает, что и человек, и гражданин, и общество не хотят опускаться на четвереньки. Политическое становится, таким образом, необходимым условием для духовной жизни, духовного роста нации и каждого из ее членов.

Соединение духовного и политического начал является древнейшей истиной, дошедшей до нас через самые почтенные религиозные традиции. В этом соединении духовного авторитета и политического творчества формировался дух каждой нации, каждого государства. Н.Н. Алексеев, воспроизводя представления А.С. Хомякова об “иранстве” и “кушитстве” как двух главных духовных потоках в истории мира, также указывал на две исторические линии: одну – представленную семитами и Западной Европой, другую – наиболее полно проявившуюся в Индии, Китае, Иране. Первые, по мысли Алексеева, видят в государстве стремление к “царству вечной и блаженной жизни”, поэтому они сориентировали свой духовно-политический идеал на долгую земную жизнь, “благоденствие”, земной рай. Индусы, иранцы и туранцы, напротив, строили свои царства, сообщая им духовную сверхзадачу, идеал “царства блаженных”: “Задачей истинного царя является достижение состояния духовного просветления, которое он обязан передать и подданным”, “воспитание подданных в правде”.

Любопытно, что с точки зрения западноевропейских ценностей идеал “царства блаженных” предстает как своего рода “утилитаризм”: люди жертвуют благами сей жизни ради блаженства на том свете. Однако это именно внешняя точка зрения, и она далека от истины. Сознание правды и веры не может носить утилитарного характера, и смысл усилий человека, стоящего на пути к “царству блаженных”, заключается не в награде и не в воздаянии, которое ждет его после смерти. Награда для него, если тут можно говорить о награде, состоит в том, что он здесь и сейчас приобщается к вечности, вера истинная и правда божеская прекрасны сами по себе, безотносительно загробных воздаяний. Правда и вера прекрасны потому, что вечны. В этом заключается сам смысл понятия “блаженный” – такой просветленный праведный человек несет свою “награду” в самом себе, и страдания, лишения этой жизни не способны отнять у него “блаженства”.

Эта установка в политической области имеет далеко идущие последствия. Нации и государства, которые строятся на духовном авторитете “царства блаженных”, уже не уповают на идеал водворения “Царства Божия на земле”. Скорее они полагаются на помощь Бога в устроении здесь, на земле, исторической крепости, “цитадели блаженных”, временность которой, однако, не означает, что данные нации не озабочены долгосрочными земными делами и не осуществляют экспансию. Напротив, эти нации построили могущественные империи и рассматривали свою веру как основание для миссии среди других народов. Для этих наций характерно понимание относительности той “правды”, которая воплощена в земных политических институтах. Однако примесь “неправды” не значит для них, что нет нужды в государстве, в государе, в нации как общем доме-крепости. Скорее эта примесь – неизбежные издержки зла, которое обязательно просачивается в “цитадель блаженных” и напоминает о бренности земного бытия.

Лучшее из возможных государств, которое они способны себе вообразить, – это “подобие Царствия небесного” на земле, государство-храм, страна как собор, в котором идет богослужение. Несомненно, в этом духовно-политическом идеале есть своего рода “сведение небес на землю”, но не в буквальном, а в символическом смысле. “Нации блаженных” стремятся к преображению мира, построению образа Божия в культуре, в ландшафте родной земли, в самом народе. “Не сообразуйтеся веку сему, но преобразуйтеся!” (Рим. 12:2) – вот девиз, которым в христианскую эру они стремятся пронизать всю свою жизнь.

Но “образ Божий”, “подобие рая” – это еще не сам рай. Поэтому можно говорить о реализме такого духовного воззрения на природу государства, как “человеческого удела”. В этом мироощущении история также может трактоваться как “священная”, поскольку она связана с храмостроительством, с богослужением, с миссией Церкви, с воплощением “правды”, наконец, с “таинством”, которое осуществляется в Церкви. Идеал “блаженства” не влечет за собой чувства богооставленности в земном существовании, напротив, он подчеркивает насыщенность этой жизни мистическими веяниями.

“Нации блаженных” стремятся к преображению мира, построению образа Божия в культуре, в ландшафте родной земли, в самом народе. “Не сообразуйтеся веку сему, но преобразуйтеся!” (Рим. 12: 2) – вот девиз, которым они стремятся пронизать свою жизнь.

При столкновении “кушитства” и “иранства”, семитско-европейского и восточного, индо-иранского видения политики, при их смешении и затемнении их различий, возникает перспектива “перевернутой теургии”. Политическая “революция” есть не что иное, как торжество этого “перевернутого действа”, исторической “черной мессы”.

Исцелением от революционного слома традиции могло бы быть ясное осознание духовно-политического единства этой традиции.

Для православных духовно-политический архетип восходит непосредственно ко Христу, соединившему в себе чины священника и царя. Здесь очень важно отметить, что в земном пути Христа, в его образе отразился перелом духовного зрения от “Царства Божия на земле” к “царству блаженных”, от ветхозаветной мечты о царстве Мошиаха к христианской Церкви – историчной и страждущей на земле. Духовно-политический образ, завещанный Христом, парадоксален. С одной стороны, Церковь называет Его “священником по чину Мелхиседека”, таинственного царя-священника, которому поклонился Авраам. С другой стороны, Христос, наглядно проявивший свое “священство”, основавший Церковь, отодвинул в отдаленную перспективу свое “царство”, земную политическую проекцию “Мелхиседекова чина”.

Этим для нас вновь подчеркивается значение земной относительности политической составляющей внутри духовно-политического идеала, ее историчности, даже как будто зыбкости. Но в то же время, несмотря на зыбкость, эта политическая составляющая никуда не испаряется, она присутствует в Священной истории и действует даже вопреки конкретным государственным и национальным формам. В данном случае речь шла о Римском государстве, которое три столетия после Вознесения Христа и рождения Церкви оставалось еще языческим. Христос протянул нить духовно-политического синтеза через три века, когда в 330 году н. э. император Константин перенес столицу державы в Константинополь, Второй Рим, город первого христианского государя и государства. “Чин Мелхиседека” в этот момент получил свое полное осуществление в Священной истории, вновь соединив в одно целое прообразы “священника” и “царя”. Не случайно трон императора Восточного Рима состоял из двух частей – на левой сидел государь, а на правой лежал крест, означающий, что здесь должен сидеть Иисус Христос – подлинный Царь Мира.

С этого момента Империя переменилась. На Империю надвинулось что-то бесконечно величественное, какая-то огромная и вечная сень осенила ее. 

Глава 5. МАКРОС ГОСУДАРСТВЕННОСТИ[4]

Высшие силы избирают народы для их миссий

О, недостойная избранья, ты избрана!

А.С. Хомяков

“Народ встретит атеиста и поборет его… – пророчествовал Достоевский устами старца Зосимы. – Берегите же народ и оберегайте сердце его. В тишине воспитайте его. Вот ваш иноческий подвиг, ибо сей народ богоносец”. Очевидно, что ни тогда, когда писались эти строки, ни тем более сейчас эта “богоносность” в большинстве своих носителей не есть реальное “богообщение”, прямое “соприкосновение с Богом”. “Богоносность” наша есть “миродержавие”, наличие твердого, темного, неведомого миру сему ядра в нас, ядра, которое ему не по зубам. В этом именно смысле Россия – не от мира сего.

В Книге пророка Даниила были изображены четыре подобных, но не одинаковых зверя – символы мировых царств или переходящие друг в друга части исполина – олицетворение верховной власти. Уже преп. Ефрем Сирин писал язычнику Порфирию о том, что царства пророка Даниила после воплощения Христа заменяются неразрушимым Вечным Царством. Вечное Царство, конечно же, нельзя понимать в привязке к территории. После гибели двух первых Римов сомнений уже не могло оставаться: Вечное Царство, если оно действительно существует, “странствует”, “передается” от одной нации другой. Царство вечно, тогда как нации смертны, и в этом царстве есть нации-родители и нации-наследники. Примериваясь-перенимаясь другими христианскими державами, в России оно приобрело наиболее емкое выражение в концепции “Третьего Рима”, сформулированной иноком Филофеем Псковским в 1523 г.

Правда, если историкам искусства очевидна культурная эстафета Второго Рима в европейской архитектуре, живописи, музыке (более того, и в исламе: в его строительстве, прикладном искусстве, философии), то политические историки далеко не всегда признают преемство общественных институтов Ромейского царства. Конец Западной Римской империи до сих пор рассматривается как пролог к “темным векам”. Однако можно ли назвать “темной” эпоху, когда возводилась Айя-София и составлялся кодекс Юстиниана, действовал Магнаврийский университет, а правительство Царьграда по всей стране открывало бесплатные лечебницы? Если ничего подобного тогда не происходило на Западе, “родине прогресса”, то в том не вина его, а беда… Факт, что именно Восточный Рим на протяжении тысячелетнего периода осуществлял миссию global state (мирового государства), до сих пор неоправданно замалчивается. Причины разные: прежде всего, разумеется, неизжитый европейским сознанием комплекс ущербности перед метрополией, вина за участие в ее ослаблении (крестоносцы первыми взяли и разграбили Константинополь), а также за декларированное, но нереализованное освобождение ее от турок. Наконец, сыграла свою роль ревность папского престола, способствовавшего распространению легенды о Византии как распущенной и коварной восточной деспотии (само имя “Византия” неотрывно от этой западноевропейской легенды и западнической историософии)[5].

Факт, что именно Восточный Рим на протяжении тысячелетнего периода осуществляла миссию global state (мирового государства), до сих пор неоправданно замалчивается. Причины разные: неизжитый европейским сознанием комплекс ущербности перед метрополией, вина за участие в ее ослаблении, наконец, ревность папского престола, способствовавшего распространению легенды о Византии как распущенной и коварной восточной деспотии.

Между тем цивилизационная функция Царьграда далеко не исчерпана, хотя бы потому, что именно ее наличие служит фундаментом универсальности современного мира, ойкумены, если выражаться языком греков. Этот фундамент получил в средневековой мысли наименование Катехона[6], “удерживающего”, и для того, чтобы интерпретировать его сегодня, следует адекватно перевести теологические формулировки средневековья в социально-политические термины.

Если обратиться к историософии, начиная с Оригена и заканчивая отцом Сергием Булгаковым, мы обнаружим разные попытки обозначить одну и ту же функцию Римского государства, которое получило новое качество, став христианским в эпоху Константина.

Кто-то понимает сейчас под Катехоном исключительно православное царство. Однако на тот момент, когда апостол Павел впервые употребил этот термин, Рим не был не только православным, но даже христианским. “Ибо тайна беззакония уже в действии, только не свершится до тех пор, пока не будет взят от среды удерживающий теперь (ο̉ κατέχων). И тогда откроется беззаконник (ο̉ ά̉νομος)…” (2 Фес. 2, 7-8). Если отбросить позднейшие наслоения, то станет очевидно, что Катехон Павла – чисто духовная конструкция, величина, не имеющая постоянной привязки в пространстве-времени. Ее главное назначение – служить барьером для беззакония. Именно так понял Павла Иоанн Златоуст: “…до тех пор, пока будут бояться этого государства, никто скоро не подчинится антихристу; но после того, как оно будет разрушено, водворится безначалие…”

Однако прочтем ап. Павла далее: “Откроется человек греха, сын погибели, противящийся и превозносящийся выше всего, называемого Богом или святынею, так что в храме Божием сядет он, как Бог, выдавая себя за Бога”. Именно из этих слов понятно, что собственно сдерживает Удерживающий. Когда не будет Удерживающего, некому будет воспрепятствовать тому, кто придет и сядет в храме, попирая всюду и у всех, по всей земле, их святыни.

Эта черта “сына погибели” ставит его в один ряд с варварами, делает его последним Варваром человеческой истории. Разрушение Римского государства автоматически ведет к тотальной анархии, т.е. варварству, “мерзости опустошения”. Не случайно поэтому, зачисляя варварство первым в список ересей, Иоанн Дамаскин выделяет безначалие, как его отличительную черту: “…чтó каждый устанавливал себе в предпочтении собственной воли, то и становилось для него законом”. Защита цивилизации от варварства, его ассимиляция – вот первая функция Катехона, которая не обязательно предполагает наличие христианской государственности, однако она и только она способна создать благоприятную среду для существования христианства.

Только во втором своем значении Катехон – царство истинных христиан. Если главным свойством Катехона как многоконфессионального государства является защита цивилизации от варварства и анархии, то Катехон как православное царство ограждает христиан от сил, враждебных спасению души.

Имя “ромеев” во Втором Риме отождествляли с именем христиан. “Римская империя будет стоять до тех пор, пока стоит мир”, – учил Тертуллиан в III веке. Спустя тысячелетие Третий Рим, преемник функции Катехона, унаследовал служение гаранта мира. В этом плане борьба Константинополя с варварами была продиктована религиозной аналогией победы над антихристом силой Христа, Которому принадлежала слава победы. Олицетворением этой миссии служит конный император, попирающий символы хаоса: древнего змия или варвара[7].

Глава 6. “ИМПЕРИЯ НЕ УМИРАЕТ. ОНА ПЕРЕДАЕТСЯ”

Катехон начал переходить к Москве задолго до падения Царьграда

Россия никогда ничего не имела общего с остальною Европою… история ее требует другой мысли, другой формулы.

А.С. Пушкин

Две функции Катехона отражены через фигуры Октавиана Августа и Константина Великого. Харизму последнего киевляне опознали еще в великом князе Владимире, его апостольской миссии. В то время как забота о Церкви была свойственна русским правителям, начиная с княгини Ольги, цивилизаторская миссия Катехона не стала очевидной для них даже к концу XIV века. Константинопольскому патриарху Антонию IV приходилось доказывать Василию I органическое единство Империи и Церкви. В дипломатической переписке Московской Руси император Август начинает упоминаться лишь со 2-й половины XVI века.

Сколько убийственного сарказма досталось от историков первому царю Руси Иоанну Грозному за то, что тот посмел зачислить в свой род римского кесаря Октавиана! Но смешного тут не больше, чем в обращении христиан к Аврааму, Исааку и Иакову как к собственным праотцам, которое пронизывает многие церковные молитвы. Включение Августа в Государев родословец обозначает новую эру в самосознании России. К тому моменту страна приобрела абсолютно новую конфигурацию.

“Империя не умирает. Она передается”, – записал некогда Федор Тютчев. Такой взгляд позволяет рассматривать государства – носители имперской парадигмы как этапы развития единой линии. События за 3–4 столетия до гибели Восточного Рима напоминают запуск программного трансфера. Ухудшение политического положения Царства Ромеев в конце XI–XII вв. происходило параллельно с расширением влияния православной греческой культуры далеко за рубеж. Балканы, Болгария, Русь… Беспрецедентный посев Благой Вести особенно поражает сравнительно с X веком, когда Империя достигла пика могущества, но ничего похожего не наблюдалось.

Перенос оборонительной функции Катехона на Русь имеет точку отсчета в 1164 году. Вектор истории проявил себя через синхронность двух побед: императора Мануила Комнина над сарацинами и великого князя Андрея Боголюбского над волжскими булгарами. Обе победы буквально озарялись вспышками света, исходившими от чудотворных икон, взятых в поход русскими и греками. По обоюдному согласию Ромейская Империя и Владимирское Великое княжество установили тогда праздник 1 августа (14-го по новому стилю), известный в народе как Первый Спас. С этим же днем в церковной традиции принято связывать событие Крещения Руси в 988 году.

В отличие от Сербии и Болгарии Русь никогда не рассматривалась как потенциальная часть Второго Рима. Тем более удивительны серьезные усилия, прилагавшиеся митрополитами-греками к укреплению Киевского, а затем Московского государства. Москва находилась на особом счету у Константинополя уже с середины XIV века, когда ее преимущество перед Тверью или Рязанью не слишком бросалось в глаза. А накануне катастрофы 1453-го[8] греческие император и патриарх подолгу утрясали проблемы, связанные с последствиями унии и будущим русской митрополии… В 1497 г. на печати Иоанна III впервые возникает символ двуединой духовной власти Ромейского царства – двуглавый орел. Вне сомнения, он связывал Великого князя с константинопольским патриархом (до сих пор владеющим этой эмблемой), а не с Габсбургами, династическим претензиям которых на Руси не придавали особого значения.

Правда, если забота Константинопольской патриархии о дочерней церкви еще поддается рациональному объяснению, то массовый переход служилых людей с запада и востока под начало московского князя в конце XIV – начале XV в. является подлинной загадкой. Историки даже не пытаются разрешить ее, списывая на “медленный, но неуклонный подъем экономики”, “успехи в объединительной политике”, “географическое преимущество”. Любой, знакомый с реальными обстоятельствами правления Василия I или Василия II Темного, широко улыбнется. Московское княжество после Куликовской битвы представляло собой парализованную структуру, измотанную войной, с нулевой экономической базой и практически отсутствующим правовым механизмом (трудно счесть таковым боярские “кормления” или ордынские “выходы”). Судоходство по реке Москови даже в лучшие времена близко не стояло рядом с Великим волжским путем или новгородской системой судоплавания.

Факт налицо: когда давление Орды ослабло, ее наиболее активные представители стремятся принять православие, вливаясь в русское войско. Этот ряд открывается племянником Бату-хана, крестившимся и прославленным Церковью как св. Петр, царевич Ордынский (живописец Дионисий – один из его потомков). Начиная с Василия I этот процесс становится массовым, необратимым. Словно по мановению руки в Восточной Европе возникает небывалая по могуществу держава, быстро восстанавливающая геополитические масштабы Киевской Руси времен Святослава. Даже в XVII веке резкое возвышение Москвы вызывало ассоциации с сотворением мира ex nihilo, “из ничего”. Так выглядело снаружи то, что внутренне являлось перемещением макроса государственности на иную почву. Освоив среду, через три столетия Катехон берет реванш, заняв площадь гораздо большую, чем та, которой когда-либо ранее располагала Римская Империя.

Массовый переход служилых людей с запада и востока под начало московского князя в конце XIV – начале XV вв. является подлинной загадкой. Историки даже не пытаются разрешить ее… А когда давление Орды ослабло, ее наиболее активные представители стремятся принять православие, вливаясь в русское войско. Начиная с Василия I этот процесс становится массовым, необратимым. Словно по мановению руки в Восточной Европе возникает небывалая по мощи держава.

Русские государи обладали редкой чертой, напрочь отсутствовавшей как у католических, так и у православных властителей Европы, – смирением. Стихи Евангелия “…есть последние, которые будут первыми, и есть первые, которые будут последними” словно служили для них девизом. Если болгарские или сербские властители требовали от Царьграда все более высоких чинов, присваивая в обход закона царские регалии, мечтали о захвате Константинополя, то московские князья, даже спустя полвека после гибели Нового Рима, не торопились провозглашать себя его преемниками. Явным диссонансом на фоне такой позиции воспринимается назойливость Папы, предлагавшего короновать московского царя, или провокационная лесть западных дипломатов, напоминающих Москве о “константинопольской вотчине”. Когда Иоанн Грозный объясняется с папским легатом Антонио Поссевино, кажется, что они жители разных планет. Быть, а не производить впечатление стало историческим кредо Третьего Рима.

По дипломатическим контактам с Европой хорошо видно, как тоскливо, шаг за шагом та мирилась с неприятной данностью, что статус русского царя по юридическим параметрам был тождествен римскому императору. Начиная с Венского конгресса[9] вплоть до начала Первой мировой войны Россия уже непосредственно служила гарантом европейского баланса, осью мировой политики. Ее ослабление словно выдернуло ступицу из колеса цивилизации, закрутив стремительный водоворот уничтожения, приостановленный Победой 1945 года, а с развалом СССР потихоньку набирающий новые обороты.

Русские государи обладали редкой чертой, напрочь отсутствовавшей как у католических, так и у православных властителей Европы, – смирением. Быть, а не производить впечатление, стало историческим кредо Третьего Рима.

Глава 7. ПОТЕНЦИАЛ РУССКОЙ ЦИВИЛИЗАЦИИ

Россия синтезировала “римскую” и “греческую” формы Удерживающего

После расстрела императора Николая II среди православных арабов Палестины, Сирии и Ливана прокатилась волна самоубийств – они думали, что наступает конец света[10].

В иудаизме, христианстве и исламе присутствует общее представление о силах вселенского хаоса, Гоге и Магоге, изгнанных Александром Македонским за стену Мировой Империи. Так же как Катехон, Гог и Магог не имеют постоянной историко-географической характеристики. Это не раса и не конгломерат раз и навсегда заклейменных этносов, а еще одна личина главного врага цивилизации – варварства. С Гогом и Магогом невозможно договориться, ибо там отсутствует понятие о договоре: варваров можно либо подчинить, либо оградиться от них. “Хотя они получают деньги, тем не менее они совершают набеги, – писал в VI веке Прокопий Кесарийский. – Ибо нет никакого иного средства заставить любых варваров хранить верность римлянам, кроме страха перед военной силой”. История Второго Рима – это история обороны от дикарей с запада, с севера, с востока. Царство Христиан служило надежной оградой, благодаря которой могли развиваться другие цивилизованные страны. Если бы не Ромейское царство, то бескрайние просторы Евразии имели твердый шанс вернуться к первобытному, “присваивающему” хозяйству.

В XX веке многие говорили о неспособности России “перенять византийскую эстафету”. В смысле образования они, вероятно, правы – плоды рафинированного эллинизма достались преимущественно флорентийским гуманистам, а не московским книжникам. Однако это лишь один, притом чисто светский параметр цивилизации Восточного Рима. В том же, что касается измерения религиозно-политического, Москва оказалась достойной преемницей не только Второго Рима – Царьграда, но и Рима Августа.

Можно уверенно говорить, что Россия – это долгожданный синтез “римской” и “греческой” форм Удерживающего, доминанта православного царства (империя Константина) и интерконфессиональное сверхгосударство (как империя Октавиана Августа). Синтезировав наследие предшественников, Москва явилась не просто Третьим Римом, но Римом в третьей степени, не повторяющим, но приумножающим миссии своих предшественников.

Оставшись единственной на планете суверенной православной державой, Россия в конечном счете вызволила из-под власти “агарянских царств” все (!) православные нации: Украина – при Алексее Михайловиче, Грузия – при Александре I, Греция – при Николае I, Сербия и Болгария – при Александре II. Катехон еще раз подтвердил свою религиозно-политическую состоятельность. А христианский Запад, ставивший ей палки в колеса, еще раз расписался в культурно-историческом эгоизме.

Уже в XVI веке стало ясно – по возможностям своего интегрирующего потенциала Москва намного превосходит Константинополь. Достаточно сказать, что русское миссионерство в отношении тюркской аристократии оказалось намного эффективнее греческого. Москва привлекла на свою сторону лучшие военные ресурсы Орды. Более того, русские выполнили то, что не удалось сделать ромеям, – создали православное царство, суверенитет которого распространялся не только на единоверцев, но и на представителей иной религии – ислама (начиная с возникновения Касимовского царства). Два века спустя примеру мусульман последовали буддисты, провозгласившие Белого Царя “чакравартином”, идеальным универсальным монархом.

Тот факт, что Россия не была подобно Второму Риму столь элитарна в культурном отношении, сослужил ей хорошую историческую службу. Отсутствие комплекса культурного превосходства помогало русским значительно более трезво, чем православным грекам, смотреть на политические достижения “варварских” народов, тех же монголов. К примеру, императорам Царьграда никогда бы не пришла в голову идея Александра Невского христианизировать и воцерковить в общем-то враждебную языческую Орду.

Отсутствие комплекса культурного превосходства помогало русским значительно более трезво, чем православным грекам, смотреть на политические достижения “варварских” народов, тех же монголов. К примеру, императорам Царьграда никогда бы не пришла в голову идея Александра Невского – христианизировать и воцерковить враждебную языческую Орду.

Поэтому русским, в отличие от ромеев, всегда удавалось найти общий язык как с воинственными соседями – ордынцами, так и с единоверными православными народами. Если Восточный Рим, приобщив к православию сербов и болгар, сразу же втянулся с ними в изматывающее военное противостояние, то русским удалось избежать сей печальной планиды. В то время как православные народы Балкан, как правило, не скрывали своего желания выйти из-под военно-политического (а на период Османского ига – церковно-административного) контроля греков, большинство наций “русской ойкумены” было вполне довольно своим положением.

Это уникальное качество Третьего Рима становится поучительным и вдохновляющим примером, “программной” средой современной русской цивилизации в ее предстоящем противостоянии “новому язычеству” Запада и “новому варварству” Юга. Очевидно, что кризис западного проекта с неизбежностью ставит вопрос о новом мировом лидере. Интеграционный потенциал русской цивилизации, о котором говорил в своей Пушкинской речи Достоевский, становится вновь востребован историей. Опыт наших предков, сумевших в близких к современным реалиям исторических условиях найти (или, лучше сказать, почувствовать) верное решение и сделать из вчерашнего “варвара” своего партнера по государственному строительству, становится необычайно актуальным.

Глава 8. НАША ДЕРЖАВА КАК ИСТОРИЧЕСКИЙ ШЕДЕВР

Империя защищает традицию от ее вырождения в культуру

С нами Бог! Разумейте, языцы, и покоряйтеся, яко с нами Бог!

Великое Рождественское Повечерие

В гениальном термине “миродержавие” (впервые встречающемся, вероятно, у Н.Я. Данилевского) заключена мысль вовсе не о господстве над всеми племенами и народами, а о сдерживании тех, кто жаждет такого господства. Это миссия хотя и “негативная”, “отражающая”, но по своему архетипу самая высокая (миссия Хранителя гармонии, Спасителя мирового лада). Столетия Европа знала, что если появится сильный и агрессивный сосед, который будет стремиться подмять все и вся под себя, то его остановит слово или меч русского царя. Россия остановила Карла XII, Россия укротила Фридриха Прусского, Россия не позволила Англии задушить морской блокадой молодые Соединенные Штаты, о Россию разбился Наполеон, Россия пресекла зверства Османской империи в отношении балканских народов, Россия выступила вместе с Англией и Францией против завоевательных аппетитов кайзера. Россия действительно была “жандармом Европы”, обуздывавшим международных агрессоров и европейских революционеров. Роль “жандарма” пытаются играть сейчас некоторые державы и международные организации. Однако полностью заменить Россию на этом посту пока не удается. И без России не удастся.

Издревле варварские орды приходили из степи или спускались с гор, проносились как вихрь, выкорчевывающий плодоносящие сады и сметающий богатые города, – их не могли остановить ни Великая Китайская стена, ни римский Вал Адриана, но остановили русские пограничные засеки и казачьи разъезды. Сегодня, в эпоху “международного терроризма”, миссия миродержавия становится вновь востребованной на новом уровне. Однако, чтобы справиться с этой миссией, недостаточно быть очень богатой страной с очень мощной армией. Дух миродержавия нельзя подделать.

Россия как тип своеобразной “правильной” империи представляет собой исключительное государство, она является историческим шедевром, которым мы как нация можем гордиться. “Всечеловечность” и “пластичность” русской цивилизации соединилась с принципиальной независимостью, “неотмирностью” и “миродержавием” русских как духовно-политической нации. Подстраиваясь в малом, второстепенном, заимствуя подробности быта и детали иного образа жизни, русские дерзают на создание общечеловеческих стандартов там, где эти стандарты вообще возможны (принципы общежития племен, вер, корпораций, механизмы соединения разных укладов, традиций права и т.п.). В большом, важнейшем историческом призвании русские выступают как хозяева, творцы и изобретатели, а не потребители разработанных другими стандартов. Мы не создаем общеобязательный стандарт для всех, а создаем “интерфейс” для стандартов, контейнер и убежище, в котором могли бы сосуществовать, не раздражая друг друга, разные образы жизни. Непонимание этой истины нашими политиками, чиновниками, интеллигентами, непонимание ими того “чуда”, которым явилась русская держава в мировом контексте, наносит России оскорбительные и вредные пощечины.

Русскую версию империи (миродержавие) можно сопоставить с системой перегородок, которые удерживают разные уклады и традиции от смешения; наша империя “подмораживает”, “консервирует” традиции, притормаживает их разложение и распад. Наша империя выступает как опекающая мать, дающая возможность разным народностям, состояниям, сословиям, не уничтожая и не подминая друг друга, раскрывать свой потенциал. Наша империя как будто отменяет волчий закон “борьбы за существование”, который в других империях (например, в колониальной Британии) действовал в полной мере. Наша империя защищает традицию от ее вырождения в культуру.

Наша империя выступает как опекающая мать, дающая возможность разным народностям, состояниям, сословиям, не уничтожая и не подминая друг друга, раскрывать свой потенциал. Наша империя как будто отменяет волчий закон “борьбы за существование”, который в других империях (например, в колониальной Британии) действовал в полной мере.

Между миродержавием и православным Удерживающим существует не просто связь, но скорее тождество. Удержание других государств в их стремлении к мировому господству, сдерживание варваров – это внешняя сторона миссии “правильной империи”. Внутренняя же ее сторона – удержание традиций и укладов от “смешения”. Как в первом, так и во втором случае мы имеем дело с апокалиптическими знаками: Гоги и Магоги последних времен, “вино блудодеяния”, которым поит царей и все народы Блудница с именем Вавилон, что означает “смешение языков”.

Образ “вина блудодеяния”, в которое подмешаны мерзости Блудницы, довольно-таки отчетливо обрисовывает процесс обезличивания и “смесительного упрощения” культуры. Причиной распада большинства империй в течение ХХ века была нивелировка традиций в рамках единого имперского пространства. И цивилизаторскими усилиями самих имперских правительств, и естественным ходом развития обществ необходимое напряжение между различными традициями исчезло, все было сведено к идеалу “среднего европейца”, “среднего гражданина”, “среднего советского человека”, и стало казаться, что всеми частями Империи можно управлять примерно одинаково. Такие общества, превращаясь из имперских в квазиимперские, быстро и довольно мучительно распадались. Традиции в квазиимпериях испытывали тяжелейший кризис, утрачивали чувство своего происхождения, сливались в безликую аморфную “культуру”, место общего пользования для общечеловеков.

Если в петербургский период носителем imperium-а выступили русские аристократы, то в СССР это была партия как основное привилегированное сообщество. Имперская потенция СССР была не очень сильной, изначально в нем доминировала квазиимперская тенденция, а после смерти Сталина она полностью возобладала. Сейчас мы утратили и один, и другой типы правящего слоя. Создавать новый слой придется практически с нуля.

Уникальная природа русского “миродержавия”, его единственная в своем роде духовно-политическая черта – способность направлять свой меч на дела совести и добродетели, безотносительно корыстных интересов и вопреки им. То, что можно понять на уровне индивида (благородный рыцарь, святой воин и т.п.), представляется совершенно невероятным на уровне наций, больших историко-культурных миров. И тем не менее это так. Россия вела в основном оборонительные войны, ее экспансия носила характер защиты от набегов и от агрессии. Наконец, Россия постоянно проводила “политику принципов” и шла навстречу тем, кто уповал на ее помощь, исходя из духовных и нравственных представлений. Достоевский в “Дневнике писателя” попытался представить эту черту русского государства как естественную: “Практические ли только выгоды, текущие ли только барыши составляют настоящую выгоду нации, а потому и “высшую” ее политику, в противуположность всей этой “шиллеровщине” чувств, идеалов и проч.? Тут ведь вопрос. Напротив, не лучшая ли политика для великой нации именно эта политика чести, великодушия и справедливости, даже, по-видимому, и в ущерб ее интересам (а на деле никогда не в ущерб)? (…) Политика чести и бескорыстия есть не только высшая, но, может быть, и самая выгодная политика для великой нации, именно потому, что она великая. Политика текущей практичности и беспрерывного бросания себя туда, где повыгоднее, где понасущнее, изобличает мелочь, внутреннее бессилие государства, горькое положение”.

Звучит как откровение свыше, но многие ли “великие” нации руководствовались подобными соображениями?

По определению Е.В. Спекторского, “принципами европейской политики России были спасение погибающих, верность договорам и союзникам и солидарный мир”. К.Н. Леонтьев подтвердил наблюдение этой загадочной и непонятной черты русских: “У России особая политическая судьба. Счастливая ли она или несчастная, не знаю. Интересы ее носят какой-то нравственный характер поддержки слабейшего, угнетенного”. Однако это бескорыстие встречало в других державах не понимание, а подозрение и вызывало в них скорее ужас, чем уважение и благоговение.

Политика принципов проявила себя и в царствования последних Романовых, и в советский период, когда поддержка многих иностранных государств была нередко еще более бескорыстной – на этот раз она обосновывалась “интернациональной солидарностью” и “дружбой народов”. Черная неблагодарность, которой нередко платили Советскому Союзу за его бескорыстный “интернационализм”, чем-то напоминала русскую историю XIX века.

Внутри России это бескорыстие и способность жертвовать интересами коренного народа ради всеобщего блага проявлялись еще сильнее. Об этом речь пойдет в соответствующем разделе нашей Доктрины. Сейчас же остановимся на таком странном явлении, как “русский интернационализм”.

Глава 9. ИДЕОЛОГИЯ СВЕРХНАЦИОНАЛИЗМА

Русский народ в союзе с русскими меньшинствами – честная формула России

Кто преследовал в России после замирения – казанских и касимовских татар? Мордву? Зырян? Лопарей? Армян? Черкесов? Туркмен? Имеретин? Узбеков? Таджиков? Сартов? Кого из них не видели стены российских университетов – сдающими экзамены, кому из них мешали по-своему веровать, одеваться, богатеть и блюсти свое обычное право?..

И.А. Ильин

Для Империи как таковой нет ничего более опасного, чем интернационалистические и космополитические тенденции, устраняющие “разность потенциалов” входящих в нее элементов. Если отвлечься от марксистских догм, то мы увидим значительные параллели между первыми Интернационалами и современными антиглобалистами[11], а также между “интернационализмом” крупного капитала старого времени и современными ТНК с их идеологией “транснационализма”. Последняя была сформулирована еще в 1968 году следующим образом: “Мир без границ. Абсолютная свобода движения народов, товаров, идей, услуг и денег в любом направлении. (...) Единое глобальное денежное обращение. Единый центральный банк. (...) Очевидно, слова “платежный баланс” останутся только в книгах по истории, касающихся диких дней до того, как человечество научилось жить мирно на одной и той же планете” (Business International: The Multinational Corporation and the Nation State. N. Y., 1968. P. 326). По правде говоря, в этой идеологии мало что нового по сравнению с классическим буржуазным “интернационализмом”, описанным Марксом. Изменились лишь масштаб и глубина глобализации.

Как деятели “пролетарского” Интернационала (с их современным антиглобалистским аналогом), так и старые капиталисты (с их наследниками – транснационалистами) стоят на единой платформе, платформе космополитической, которую лучше всего назвать не “интер-” и не “транс-”, а просто вненациональной. По существу, вряд ли кто сможет убедительно показать разницу между “глобализмом” и “космополитизмом”.

Интернационализм никогда не был свойствен традиционной России. Допускают большую ошибку те, кто видит в интернационализме нечто вроде реинкарнации старого имперского принципа. Привлекательность “интернационализма”, которую почувствовали многие люди под воздействием большевистской пропаганды и которую некоторые все еще чувствуют до сих пор, черпается из его подражания совсем другому принципу и другой идеологии – сверхнационализму. Интернационализм лишь паразитирует на инстинктивном стремлении людей к правде сверхнационализма. На деле же “интернационалисты” (они же обязательно космополиты и, в конечном счете, движители глобализации) выполняют в истории разрушительную работу.

Сверхнациональная (супранациональная, по терминологии Зелинского) идея предрасполагает к национально-культурному разнообразию. Для сверхнационализма сохранение национально-культурного своеобразия является высокой традиционной ценностью. Здесь возникает совсем иная формула “терпимости” – не “терпимости” всесмешения, проповедуемой просветительским проектом Запада, а “терпимости” нераздельного и неслиянного порядка, “терпимости” как динамичной гармонии разных и самостоятельных личностей и обществ. В советской квазиимперии под внешней догматикой интернационализма скрывались традиционные ценности сверхнационализма. И реальное сотрудничество советских народов объяснялось именно этим. Ленин, придя к власти, переосмыслил интернационализм как способность представительствовать от имени “всех угнетенных народов” – фактически тем самым он обозначил начало перехода от идеологии Коминтерна на рельсы традиционной державной сверхнациональной идеи, хотя и завернутой в марксистскую риторику.

Сталинская концепция “братства” народов прямо противоположна концепции Коминтерна с его идеалом смешения народов. Фактически во имя “братства” народов (имперского братства!) Сталин разгромил Коминтерн и лишил его политического влияния. Он указал “интернационалистам” их место – быть конспиративной силой на Западе, то есть фактически обернул “интернационалистический” инструментарий против тех, кто его изобретал и внедрял в подрывных целях в “нецивилизованные” страны. Таким образом, Сталин перевел борьбу цивилизаций из плоскости публичных действий в плоскость секретных служб – он отказал Западу в праве на двойные стандарты, создав в противовес им собственный “второй стандарт”.

Сталин не довел до конца ревизию интернационализма. И структура СССР с ее этническим федерализмом оставалась номинальной до тех пор, пока действительно не “заработала” в конце 80-х годов, когда антисоветские силы начали разрушение державы. Диссидентское движение вновь подключило старый “интернационалистический” аппарат. “Международное рабочее движение”, в которое СССР вкладывал колоссальные средства, уже не способно было выполнять роль “союзника” – инициативу перехватили социал-демократические силы, которые выступали, как это ни парадоксально, в качестве антисоветских, “антикоммунистических”.

Интернационализм, это необходимо подчеркнуть, неразрывно связан с идеями мировой революции. Когда те или иные нации, государства приходят к упадку и разлагаются, интернационалисты подталкивают и ускоряют данный процесс – по принципу: “падающего толкни”. Можно говорить даже, что в основе интернационализма есть определенная бессознательная вражда к “тайне крови”, почему “пролетарские интернационалисты” всегда по совместительству выступали как проповедники “свободной любви” и “обобществления детей” (то есть разрушения семьи). Вражда против национального начала оказалась тесно связанной с враждой против семьи и родового начала. Интернациональная идеология предполагает “прогресс” человечества как постепенное растворение всех во всем, выведение нового межрасового типа, в конечном счете, полную этнокультурную энтропию, создание космополитического гуманоида, смешавшего в своей крови все, что можно было смешать. Интернационализм в конечном своем задании требует от народов полного отречения от крови.

В сверхнационализме, так же как в интернационализме, есть легкий оттенок идеи самоотречения, но в сверхнационализме это не столько отказ от своего национального начала, сколько способность идти на оправданные жертвы ради солидарности и гармонии внутри нации или империи. Часто эти жертвы становятся совершенно естественными – когда один народ помогает в беде другому или когда народы, вошедшие в империю, начинают всерьез приобщаться к духу и культуре этой империи, начинают ощущать свое сродство со всей нацией. В России очень велико обаяние сверхнационального начала, сверхнационального братства и родства народностей, вероисповеданий, отдельных людей. Это обаяние общего дома, общей огромной родины может и не бросаться в глаза, но оно сразу становится заметно на дистанции – исторической и пространственной. Многие эмигранты из Российской империи, а теперь и многие бывшие сограждане СССР, в том числе и не русские по крови, и не православные по вере, ощущали и ощущают этот трагический разрыв с родиной, со сверхнациональным единством. И.А. Ильин называл это чувство сверхнационального “Иоанновским духом” (знаменательно, что это понятие он почерпнул у немца Вальтера Шуберта, влюбленного в Россию и русских).

По мысли И.А. Ильина, русский сверхнациональный дух (“Иоанновский дух”) “пропитал всю русскую культуру: русское искусство, русскую науку, русский суд – и незаметно был впитан и инокровными и инославными русскими народами: и русскими лютеранами, и русскими реформаторами, и русскими магометанами, и русскими иудеями так, что они уже нередко чувствуют себя ближе к нам, чем к своим единокровным и единоверным братьям”.

“Россиянство” – навязанный неверный ориентир, по своему происхождению “интернационалистический”, игнорирующий иерархию этнокультурных ценностей России. Это наше наследие от “советского прошлого”, едва ли не худшее, что от него нам досталось. Нам нужна не российская, а русская модель государственности. Сделать это на уровне словоупотребления не так уж сложно, как кажется на первый взгляд. Нужно вернуть в речевой обиход понятие “русские меньшинства”. Мы должны говорить не “татары-россияне”, “коми-россияне” и т.д., но “русские татары”, “русские коми”, “русские евреи” и т.д. В былые времена прилагательные “российский” и “русский” были абсолютными синонимами. Поскольку ситуация изменилась, нужно обратиться к более четкому исконному прилагательному “русский”, а прилагательное “российский” употреблять значительно реже. Ведь те же “татары”, если называть их “россиянами”, не становятся от этого ни ближе к русским, ни ближе к себе. Называясь же “русскими татарами”, они почувствуют себя более значимыми и в своей принадлежности к России, народу и государству в целом, и в принадлежности к своему этносу. Тем самым мы вернем себе одну из самых благородных и актуальных традиций нашей многонародной нации.

Башкирский советский поэт Мустай Карим известен своей фразой, ставшей крылатой: “Не русский я, но россиянин!” Думается, этот поэт выражал своими словами не интернациональную, а именно сверхнациональную идею, хотя и был, вероятно, членом компартии. Сегодня, пережив Смутное время окаянного “россиянства”, мы можем уверенно ответить своему башкирскому брату, нашему согражданину: нет, Мустай Карим, ты был именно русским, русским и остаешься – ты писал на русском и башкирском языках, но ни строчки не написал на “россиянском”! Ты говорил: “я россиянин”, но мы знаем, что подразумевал: “я русский башкир”, – что ты плоть от плоти русской нации.

Однако сделать такой знаковый переворот в словоупотреблении может только власть и только власть может терпеливо объяснить обществу, что это правильно. Собственно русские в союзе с русскими этническими меньшинствами – это и есть точная, честная формула исторической России. Более того, эта формула вовсе не означает “узкий национализм”, но совсем наоборот, она его исключает. Поскольку именно такая формула дает возможность мыслить Россию не как интернационал, но как добровольную сверхплеменную коалицию народов. Формула России воплощает в себе парадокс сверхнациональной нации. Но это живой, жизненный парадокс, это правда того, что мы сделали предметом собственной национальности и крови – быть выше самой национальности и самой крови, не отказываясь от нее, повелевать ею, подчинять ее духовным задачам. Русские превратили свою “русскость” в нечто большее чем “русскость”. Поэтому Русским нельзя родиться, имя Русского надо заслужить[12].

Глава 10. О ХАРАКТЕРЕ РУССКОГО НАРОДА

Сделать ставку на сосредоточенных русских

Мы русские. Какой восторг!

А.В. Суворов

Любить свой народ не значит льстить ему или утаивать от него его слабые стороны, но честно и мужественно выговаривать их и неустанно бороться с ними.

И.А. Ильин

Перечислим некоторые своеобразные черты русского народа.

1. Для русских государство не является системой политических институтов, как это обычно понимается в Западной Европе. У нас государство – форма существования нации в целом. Мы, русские, – нация государственная в превосходной степени. Наша общественная работа, большой проект, в который мы вовлечены, не сдвинутся с мертвой точки, пока мы не почувствуем за своей спиной мощную государственную поддержку, хотя бы на первых порах – чисто моральную и гипотетическую.

2. Однако мы народ индивидуалистов. Каждый русский стремится мыслить самостоятельно, и он, по выражению наблюдателей, слова в простоте не скажет. Всякое высказывание русского мужика таит в себе загадку и наблюдение, разоблачающее скрытый, неявный смысл, какой-то трудно уловимый пафос “с прищуром”.

3. Индивидуализм русских очень силен, но и очень своеобразен. Н.О. Лосский в книге “Характер русского народа”, описывая манеру хорового пения крестьян, пишет о системе подголосков: “Хоровую песню начинает запевала, а после него постепенно вступают в хор другие певцы, исполняющие варианты первоначальной мелодии… Эти импровизации чудесно с безошибочным инстинктом и музыкальною целью творят совершенную гармонию”. П.А. Флоренский говорит о той же манере переплетенных интерпретаций в русском хоре: “Единство достигается внутренним взаимопониманием исполнителей, а не внешними рамками”.

4. Иными словами, характер русских людей по природе не массовый, не шаблонно-коллективистский. Более того, лишенный внешних скреп, он стремится к небывалой умственной и духовной дифференциации: “что мужик – то вера; что баба – то толк” (по выражению Щапова). Отсюда у русских отщепенцев и интеллигентов большая тяга к спорам и словопрениям.

Отличительные черты русских отмечали наши классики. Пушкин писал: “Взгляните на русского крестьянина: есть ли тень рабского унижения в его поступи и речи? О его смелости и смышлености и говорить нечего. Переимчивость его известна; проворство и ловкость удивительны”.

5. Соборность и общинность народа не означают тяготения его к стадному коллективизму. Община крестьянская происходила скорее от скученности населения, в связи с дефицитом пастбищ и плодородной почвы. В крестьянах, лишенных внешних скреп и нужды, заметно было скорее тяготение к слабым формам кооперации – ремесленным артелям, временным, сезонным бригадам, семейно-родовым союзам, совместным проектам между родственниками и соседями (строительство дома, моста, торговля сеном, совместные приработки).

6. Община не была прототипом советского колхоза, учрежденного сверху: русский крестьянин всегда платил налоги сам, а не всей общиной в порядке круговой поруки, сам обрабатывал землю, имел свой надел земли, свой скот. Общинными были луга (покосы и выпасы), иногда рыбные угодья. При этом членам общины была присуща взаимопомощь и определенная солидарность перед лицом внешних сил. Еще в XX в. на Русском Севере, который сохранил неизуродованную традицию, держался обычай – погорельцу “ставить дом миром” (наше исконное “страхование недвижимости”).

7. При этом русские в своих социальных проектах нередко допускали элемент “коммуны”: таковы артельщики, “по-коммунистически” был устроен и небольшой русский монастырь. Однако, выходя на уровень, превышающий узкие рамки киновии или артели, русское хозяйство уже всегда не “коммунистическое”, а скорее “рыночное” в общепринятом смысле.

8. Русские никогда не были интернационалистами. В быту, в отношениях с иноплеменниками, в колонизации Севера и Сибири русские проявили себя как чрезвычайно терпимые, но при этом упорные националисты. Русский сельский рынок представлял собой “гостеприимную ксенофобию”: покупателям рады, однако в области торговли исповедовалась самозамкнутость: “чужих не пустим”. Поэтому-то (а вовсе не из-за пропаганды национальной розни) современные наши рынки с засильем различных диаспор вызывают у русского человека подсознательное раздражение.

9. На чужой земле, с иноплеменным коренным населением, русский ведет себя осторожно, с уважением к местным обычаям и нравам, но за пазухой обязательно держит камешек своей идентичности и некоторого своего превосходства (преимущественно связанного с православием, а не с кровью или бытовой культурой). Эта поведенческая основа оказалась беззащитной, будучи вытащенной из подсознания, выведенной под прожектора интернационалистической и тем более либеральной гуманистической “критики национализма”. Мы полагаем, что нынешнее ослабление чувства национального достоинства связано у русских именно с безбожием и атеизмом.

10. Некоторые исследователи несправедливо говорили о слабовыраженном чувстве национального начала у русских. Так, например, близоруко замечание Ричарда Пайпса: “Мужик имел слабое представление о принадлежности к русской нации. Он думал о себе не как о русском, а как о “вятском” или “тульском”” (Pipes R. The Russian Revolution. New York, 1990. P. 203). Конечно, вятские и тульские мужики мало соприкасались с иноплеменниками. Другое дело русские купцы или солдаты (то есть те же вятские и тульские ребята) – было бы абсурдно утверждать, что в Турции или в Париже они ощущали себя как “вятские”, а не как “русские” и не чувствовали своей “нации”.

И даже желчный по отношению к России Чаадаев подтверждает: “Русский крепостной не носит отпечатка рабства на своей личности, он не выделяется из других классов общества ни по своим нравам, ни в общественном мнении, ни по племенным отличиям; в доме своего господина он разделяет повседневные занятия свободного человека, в деревнях – он живет вперемежку с крестьянами свободных общин; повсюду он смешивается со свободными подданными без всякого видимого знака отличия”.

11. В этой связи знаменательно другое: русские мало акцентировали свое региональное происхождение, и в России недостаточно по сравнению с другими державами развито это чувство дифференциации местных диалектов и местных укладов[13]. На всем необъятном пространстве расселения русских распространена одна и та же культура, основанная на унифицированном русском языке, очень близком к литературной норме – русские стали первой в истории великой нацией однородной культуры.

12. Характер русского народа глубоко усвоил образ Христа и христианские ценности. Пороки и отклонения от нравственного русла народной жизни всегда оценивались исходя из духовного мерила, церковного канона и обычая. Не менее значимым было и православное наполнение русской повседневной культуры. “Русские сказочные образы как-то совершенно незаметно и естественно воспринимают в себя христианский смысл”, – отмечает Е. Трубецкой. Русские склонны к бескорыстному поиску правды (справедливости), “иного царства”, при этом скептически настроены к посюсторонней правде (которую принято искать у чиновников, в суде, в обществе).

13. Юродство стало не только одним из любимых чинов православной святости (“блаженные”, “юроды Христа ради”), но и социокультурным феноменом. В основе его лежит противогордыня, полный отказ от тщеславия и способность к самопоношению. С другой стороны, юродство жестко “кощунствует” над ложными ценностями “мира кривды”, социальной несправедливости, лицемерия. В отличие от индивидуального юродства коллективное представляет собой целые колонии, которые живут в определенной оппозиции к мирскому строю. Сам жизненный уклад русских создает не только в душе, но и в общинной жизни некоторую стойкую структуру, оппозиционную “миру сему”. Вынужденное соучастие русских в официальной “кампанейщине”, начальственной “показухе”, в выморочных инициативах государства таит в себе юродивую ухмылку. Многие из таких чуждых народу затей просто спускаются на тормозах. Русские имеют огромный опыт постоянного соседства с противоестественными социальными проектами, реформами, перестройками традиций. При этом чиновники, публичные люди (общественность), князья, жрецы и слуги мира сего живут своей жизнью, а народ – своей.

14. В своих работах Н.С. Арсеньев приводил многочисленные примеры таких типически русских черт, как сила умиления, сила покаяния, сердечная терпимость, великодушие и сострадательность. Особенно поражают примеры сострадания к немцам во время Великой Отечественной войны. Нередки были случаи, когда русские спасали немецких раненых солдат от стужи, от голода и даже от расстрела (не из политических мотивов, а из жалости).

“Дух русского солдата не основан так, как храбрость южных народов, на скоро воспламеняемом и остывающем энтузиазме: его так же трудно разжечь, как и заставить упасть духом. Для него не нужны эффекты, речи, воинственные крики, песни и барабаны: для него нужны, напротив, спокойствие, порядок и отсутствие всего натянутого”. Л.Н. Толстой.

Русская культура и цивилизация в целом глубоко своеобразны. Если вдуматься, то, как бы это ни показалось странным, у России гораздо больше общих психологических черт с нехристианским Востоком, чем с христианским Западом. Но в отношении культуры Россия, конечно, ближе к Западу, хотя она и противостояла ему идейно. Россия всегда шла в истории своим путем. Идейное и духовное давление Запада стирало это своеобразие России, поэтому западная экспансия всегда представлялась русским бедою большей, чем восточная. Монгольское иго, при всей его материальной тяжести, не было для России бременем духовным. Исторически русские смогли развить в себе высокие и редкие качества натуры: широту, размашистость, щедрость, небрежение к земным благам, артистизм. В своей культуре, языке русские обладают качеством необычайной пластичности и восприимчивости. Русская языковая культура стремится к точному сохранению звучания заимствованных слов.

По целому ряду вопросов русская народная культура примыкает к Востоку, на что указывает Н.С. Трубецкой: великорусские народные песни составлены в так называемой пятитонной или индокитайской гамме, свойственной тюркским племенам бассейна Волги и Камы, Сибири, Средней Азии, всем монголам. При этом в ритмическом отношении русская песнь отличается как от песни романогерманцев, так и от других славянских народов (отсутствие трехдольных ритмов), но и от песен Азии (большинство азиатов поют в унисон). Русские вместе с угрофиннами и с волжскими тюрками составляют особую культурную зону, имеющую связи и со славянством, и с туранским Востоком, причем трудно сказать, которые из этих связей прочнее и сильнее.

“Русский национальный характер, - резюмирует Трубецкой, - впрочем, достаточно сильно отличается как от угрофинского, так и от тюркского, но в то же время он решительно непохож и на национальный характер других славян. Целый ряд черт, которые русский народ в себе особенно ценит, не имеет никакого эквивалента в славянском моральном облике. Наклонность к созерцательности и приверженность к обряду, характеризующие русское благочестие, формально базируются на византийских традициях, но тем не менее совершенно чужды другим православным славянам и, скорее, связывают Россию с неправославным Востоком. Удаль, ценимая русским народом в его героях, есть добродетель чисто степная, понятная тюркам, но не понятная ни романогерманцам, ни славянам”.

По наблюдениям этнологов, самобытный стиль великороссов в области орнамента (резьба, вышивка) имеет параллели на Востоке. Славяне, угрофинны и татары обладают общим комплексом узоров и приемов шитья. Скажем, счетные швы и браное ткачество являются общим для славян и угрофиннов. С другой стороны, свободные швы роднят великоросскую вышивку с татарской. Славяне и угрофинны повлияли на тюркские народы в области семантики, символического ряда, а те привнесли в русскую вышивку тамбурный шов, который занял равные позиции с традиционным браным швом, набором и счетной гладью, а в некоторых районах даже вытеснил их. Стиль русской сказки не встречает параллелей ни у романогерманцев, ни у славян, но зато имеет аналогии у тюрков, кавказцев, восточных народов. Русские сказки об Иване-царевиче, добывающем нечто чудесное, напоминают китайские сказки о путешествиях. Многие сказки о животных восходят, возможно, к индийским нравоучительным сказаниям типа Панчатантры. Сказки о курочке-рябе, репке – космогонические, общие со сказаниями народов Севера.

Вместе с тем нельзя умолчать и о распространенных среди русских людей типических недостатках наших. Перечислим ряд из них.

15. В.В. Розанов указывает на весьма распространенный среди русских тип “симпатичного шалопая”, “ерунды с художеством”. Всем русским хорошо знаком и даже многократно воспет нашими поэтами (“лирический герой” Есенина, например) подобный обаятельный, но неорганизованный тип. К.Н. Леонтьев писал на сей счет: “Не люблю я нашу чистую русскую кровь! Любил прежде крепко, но беспорядок, бесхарактерность, неустойчивость надоели смертельно!”Не надо свое добродушие, – пишет он в другом месте, – простирать до малодушия и приятную поэзию русской небрежности до общечеловеческой подлости”. И.А. Ильин полагает, что данный недостаток русских в его крайнем выражении дает типажи беспомощных мечтателей, авантюристов, прожигателей жизни. Н.С. Арсеньев отмечает как широко распространенные недостатки русских халатность, надежду на авось и небось, безответственность.

16. Дружба и общительность у нас нередко выступают как податливость и отсутствие сдерживающих принципов. Русские по натуре необязательны в обещаниях, непунктуальны. Русская работа – это, как правило, перенапряжение с последующим загулом. Вообще у нас распространен тип, которому свойственны, по выражению М. Бэринга, “скачки от энергии к бездеятельности, от оптимизма к пессимизму”. Многие писатели отмечают склонность русских социальных низов к хулиганству, разгулу.

17. Особая статья – впадение в анархические крайности. Н.О. Лосский пишет: “Чуткость к добру соединена у русского народа с сатирическим направлением ума, со склонностью все критиковать и ничем не удовлетворяться. Отрицательные свойства русского народа – экстремизм, максимализм, требование всего или ничего, невыработанность характера, отсутствие дисциплины, дерзкое испытание ценностей, анархизм, чрезмерность критики – могут вести к изумительным, а иногда и опасным расстройствам частной и общественной жизни, к преступлениям, бунтам, к нигилизму, к терроризму”. Та же мысль звучит у И.А. Ильина: “Русский народ был народом государственным – это остается верным и для советского государства, – и вместе с тем это народ, из которого постоянно выходила вольница, вольное казачество, бунты Стеньки Разина и Пугачева, революционная интеллигенция, анархическая идеология…”

Главный водораздел, который отличает избранную русскую породу, способную быть ведущим слоем народа, от породы ведомой и посредственной – собранность, способность к сосредоточению на поставленной цели. Обладая этим качеством, русский преодолевает свои слабости, в наиболее ответственные моменты вообще снимает их, тем самым обеспечивая максимальное качество решения поставленной задачи.

Русские с высокой степенью внутренней дисциплины, со способностью к упорядоченной и систематической работе, со стойкостью и крепким волевым характером, с расчетливостью замысла и точностью действий не так уж редки. Если их не востребовало государство и общество, они находят свое дело сами. Однако здоровое государство должно сделать свою ставку именно на этот тип. И воспеть нашим поэтам нужно не художественных шалопаев и разгильдяев, а собранных и сосредоточенных, целеустремленных соотечественников, на которых стоит Русская земля.

Глава 11. БЕСЫ САМОНЕНАВИСТИ

Каким лекарством исцелиться от извращения “смердяковщины”

У нас нет совсем мечты своей родины... Жалит ее немец. Жалит ее еврей. Жалит армянин, литовец. Разворачивая челюсти, лезет с насмешкой хохол. И в середине всех, распоясавшись, “сам русский” ступил сапожищем на лицо бабушки-Родины.

В.В. Розанов

Оборотной стороной русского индивидуализма является весьма необычное качество – отсутствие в повседневной жизни этнической солидарности. Русские, если они не в экстремальной ситуации (а порою и в экстремальной), слабо ощущают племенным инстинктом, где “свой”, а где “чужой”, способны на сомнение и отрицание, недоверие по отношению к “своему” и ему в ущерб. В отличие от обществ европейских, и особенно американского, мы невероятно разобщены. (Реальный тому пример: если кто-то из вас оказывается в сложной ситуации, много ли людей приходит на помощь?) Этот крайне низкий уровень этнокорпоративной культуры, беззащитность по отношению к чужакам, к сплоченной силе иноплеменников проявляется и в современной провинции, а не только в мегаполисах, где окончательно похоронены общинно-артельные формы самоорганизации и люди превратились в отдельные социальные атомы.

Имеет этот недостаток и политические последствия. Мы даже через пятнадцать лет после краха СССР так и не избавились от аллергии на любые формы общественной активности. А вот граждане США объединены в десятки тысяч всевозможных организаций и ассоциаций различной численности и влиятельности. Мы же пока не способны создать то, что на Западе называют “гражданским обществом”, и поэтому его в России конструируют для нас в основном отставные офицеры ЦРУ, переквалифицировавшиеся в “политологов” и “представителей неправительственных организаций”. Неудивительно: то, что сегодня выдает себя за “гражданское общество” (всевозможные экологические, правозащитные и прочие организации, получающие международные гранты, активно создающие видимость деятельности и репутацию в средствах массовой информации), во многом контролируется все теми же “специалистами”.

Однако наиболее жуткое и разрушительное действие имеет этот недостаток в области идеологии. В России сложился целый слой людей, в том числе обладающих большим общественным влиянием, которые руководствуются идеологической противосолидарностью по отношению к своим согражданам и своей стране. Понятно, что многие представители этого слоя по крови и по культуре люди нерусские, но дело не в этом. Дело в том, что такая идеология и логика чрезвычайно распространена в современной России. Остановимся на ней подробнее.

Корнями своими русское самоотрицание, нигилистический антипатриотизм уходят довольно глубоко: первые его яркие проявления можно видеть в Смутное время в заявлениях многих бояр, атаманов, перебежчиков к самозванцам и полякам. Русские люди нередко не только восприимчивы к чужой культуре и иноплеменному духу, но и увлекаются ими, пленяются чужим. Это приводит к перерождению личности – естественный патриотизм и этническая солидарность меняются на нечто противоположное: презрение к Отечеству и соотечественникам, желание переделать их на чужой лад, а если не получится – проклясть.

Самоненависть может проявляться в более благородных формах (обвинение Чаадаева в адрес России как исторического пустоцвета, “русское западничество”) и в формах глумливых, отвратительных (русофобские выступления в прессе, например, многие высказывания В. Новодворской, А. Коха, А. Черкизова). Наиболее выпукло и последовательно образ этой “самоненависти” был дан Достоевским в “Братьях Карамазовых”, где изображен одержимый бесом самоненависти Смердяков, незаконнорожденный сын отца-Карамазова. Ублюдок русской истории, возненавидевший Россию и всех русских, эту “нацию весьма глупую-с”.

Наиболее выпукло образ “самоненависти” был дан Достоевским в “Братьях Карамазовых”, где изображен одержимый бесом самоненависти Смердяков, незаконнорожденный сын отца-Карамазова. Ублюдок русской истории, возненавидевший Россию и всех русских…

Позднее Достоевский говорит о той же проблеме уже на языке публицистики: “Как только европеец увидит, что мы начали уважать народ наш и национальность нашу, так тотчас же начнет и он нас самих уважать. И действительно: чем сильнее и самостоятельнее развились бы мы в национальном духе нашем, тем сильнее и ближе отозвались бы европейской душе (…) Став самими собой, мы получим наконец облик человеческий, а не обезьяний. Мы получим вид свободного существа, а не раба, не лакея, не Потугина; нас сочтут тогда за людей, а не за международную обшмыгу, не за стрюцких европеизма, либерализма и социализма. Мы и говорить будем с ними умнее теперешнего, потому что в народе нашем и в духе его отыщем новые слова, которые уж непременно станут европейцам понятнее. Да и сами мы поймем тогда, что многое из того, что мы презирали в народе нашем, есть не тьма, а именно свет”.

Самоотрицание, самоненависть, попустительство этой самоненависти, приведшие к разрушению державы, – единственная достойная причина для народного покаяния. Вообще же призывы к национальному покаянию следует воспринимать с подозрением. Протоиерей Георгий Вахромеев справедливо замечает: “Нам надо остерегаться тех, кто громко кричит о покаянии, а в глазах имеет ненависть к “оппонентам”. Когда христианину предлагают покаяться за вымышленное злодеяние перед другими народами, он столь же твердо отвечает: а вот себе подобным каяться вообще не принято, и, кроме того, это у них есть больше оснований покаяться перед населением России, а если хотят, они могут к этому приступить незамедля. “Мы согрешили перед Творцом, – скажут православные, – а перед православными согрешили, и очень много, все прочие”.

В чем же может заключаться национальное покаяние русских, всего христианского населения России за безобразия ушедшего столетия? В том, что противно воле Божьей позволили разрушить великую христианскую страну. Разрушить собственную державу, создававшуюся, кстати, Вселенской Православной Церковью на протяжении веков. А затем позволили разрушить хоть и безбожный, но все-таки унаследовавший многое из добрых традиций России Советский Союз. Вместо того чтобы исправить его, обновить, приблизить к истокам, дали его развалить и оплевать. Действительно, есть в чем каяться. И это обязывает христианина возложить на себя обязательство восстановления страны и державы. Бог не требует у России оправданий. Он требует служения, которое невозможно без созидательной жизни.

Тема русского самоотрицания, “чужебесия”, “самоненависти” широко обсуждалась в нашей философской мысли и публицистике (начиная от В.В. Розанова и заканчивая И.Р. Шафаревичем и диаконом Андреем Кураевым). Однако нам хотелось бы обратить внимание на одну разновидность этой самоненависти, а именно: “патриотическую”.

Дело в том, что среди тех, кто представлял ценности для России глубоко традиционные, глубоко русские, созидавшие Россию: православие, монархию, империю, мессианизм, – тоже встречаются бесноватые. Люди, начинавшие с проповеди православия как духовной основы русской жизни, приходят не к тому, чтобы русскую жизнь приводить в соответствие с этой основой, а к тому, что если на этой основе не все стоит прочно, то, значит, уже погибла Русь, лучше ей и не быть, чем быть такой. “Если Россия не православная, то пусть погибнет… Если Россия не монархическая, то пусть погибнет… Если Россия не империя, то пусть погибнет… Если Россия не антилиберальная, то пусть погибнет…”. “Почвенные” ценности приводят этих людей к такой же разрушительной исступленной ненависти, как и импортные.

Одним не нравился советский период истории, другим петербургский, третьим московский, одним казалось, что Россия недостаточно похожа на православную Византию, другим – на евразийскую Чингисханову империю… Претензии “во имя высших ценностей” были разные, а рефрен всегда один: “Пусть погибнет Россия”. Одни страстно ненавидят советский период за то, что он был недостаточно “модерным”, за “совок”, противопоставляемый “правильной” жизни на Западе. Другие, напротив, ненавидят советский период за слишком высокую степень модернизации по сравнению с “Россией, которую они потеряли”. Но точно так же петербургский период ненавистен как тем, кто видит в нем “западный псевдоморфоз” оригинальной культуры Московской Руси, так и тем, для кого петербургская Россия “недоразвита” по сравнению с Европой и миром. Даже по отношению к Святой Руси находятся те, кто склонен занимать “реакционную” позицию с опорой на язычество.

Казалось бы, что может быть возвышеннее и чище среди государственных идей, чем идея Русской державы? Но нет, вместо того чтобы говорить о восстановлении ее целостности и силы, вместо того чтобы вернуть в руки Русского государства выпавший меч Удерживающего, апелляцией к имперским началам и “имперской” демагогией пользуются для того, чтобы эту государственность подрывать. Когда Россия стремится к внутренней консолидации, дающей внешнюю силу, ту самую силу, которая и созидает империи, ее упрекают в том, что она отступает от “имперского интернационализма”. Во имя “имперских начал”, во имя “миссии” отказывают России в праве на всякую политику, которая обращена на соблюдение ее интересов. Во имя православия сделают все возможное, чтобы оно не смогло стать зиждительной силой национального возрождения – еще бы, ведь если такое возрождение состоится, то нельзя будет “во имя Православия” осуждать и смешивать с грязью сегодняшнюю Россию…

Именно поэтому сегодня любая – самая высокая, самая верная, самая благородная, самая исполненная духа – ценность должна быть взята на подозрение и тщательно обследована: не сидит ли в ней “кика-бес” самоненависти. Исходя из логики самоненависти целостный русский консерватизм сегодня и немыслим, поскольку, защищая одну традицию (скажем, имперско-монархическую), он должен бескомпромиссно отрицать другую (например, имперско-советскую). Подобный консерватор, утверждая свой консерватизм, вынужден сам пилить сук, на котором сидит. И до тех пор, пока мы не начертим единую схему нашей истории от “Ять” до “А”, осуществить национальный проект “Россия” в сколько-нибудь пристойном виде будет попросту невозможно.

Целостная история – это лекарство против заразы, распространяемой нашими самоотрицателями, которые хотят во что бы то ни стало вырвать и вычеркнуть из нашей истории тот или иной неугодный им период. Восстановление целостного взгляда на историю нации возможно и необходимо, с него мы и предлагаем начать исцеление этого сумасшествия, этого психоза самоненавистничества. По существу, в нашей истории был только один тип времен, которые мы должны изжить и более не допустить – это Смутные времена. Эти периоды – начала XVII века (1598–1613 гг.), “революционная” эпоха начала XX века (1905–1920 гг.), наконец новейшее Смутное время (1985–2000 гг.), последствия которого мы на себе ощущаем, являются чем-то вроде репетиций утраты истории, утраты исторического смысла России. В эти эпохи происходил временный перевес самоотрицания, и те, кто сегодня заявляет о неприкосновенности и незыблемости “ценностей” 90-х годов, вольно или невольно отрицают историческую Россию.

Глава 12. НУЖНА ОФИЦИАЛЬНАЯ ИСТОРИЯ

История России, полная дивных доказательств промышления Божиего о ней, есть история Божиего строительства, новая священная история.

Свт. Иоанн Шанхайский

НАБРОСОК ЗАМЫСЛА БУДУЩЕГО УЧЕБНИКА ИСТОРИИ ОТЕЧЕСТВА

Для Русской доктрины совсем нелишним будет изложение определенного взгляда на отечественную историю. Ведь сделать свое видение истории более убедительным, чем другие взгляды, означает реально изменить прошлое в сознании общества и тем самым задать будущее. Учебник истории является “букварем” современных наций, но одновременно и в каком-то смысле их “библией” (в православии “Священная история” рассматривается как часть Священного Предания). Не будет преувеличением сказать, что для светлого, духовно созерцающего человека вся история священна, вся история наполнена важными смыслами, знамениями и символами.

Какие бы ошеломляющие открытия ни делала историческая наука, учебник истории и официальная доктрина истории должны строиться вокруг определенных констант, через которые просматриваются суть и смысл нашей современности. Мы должны ощущать себя частью исторического целого, наследниками отцов и вершителями будущего, звеном в цепи поколений.

Мы предлагаем рассматривать отечественную историю через призму четырех великих проектов, в которых воплотились миссия и судьбы складывающейся нации. При этом в прямом смысле один из этих проектов (Киевская Русь, языческая и крещеная) является нашей русской античностью, предысторией для той нации, которая существует сейчас. Три других проекта образуют собственно историческую непрерывность жизни нынешней нации – поэтому они бесконечно значимы не только для осмысления нами своих корней, но для самосознания нынешнего исторического момента.

Первый проект (предыстория). Русская земля – “торговая империя Рюриковичей”

Гардарикой – страной городов – называли Русь в древности. Не просто потому, что на Руси было много поселений городского типа. Сам воздух здесь был пропитан городом, городской жизнью, городским самоуправлением. Эта традиция самоуправления, несмотря на рост чиновничьего слоя, не умирала на Руси никогда. Никогда не умирала традиция самоуправления и в русском селе. Люди – город, улица, сельский мир – учились решать множество своих проблем, не прибегая к вмешательству государства, не дергая и без того занятых князей и воевод по пустякам. Нам трудно даже представить, насколько бы разгрузились сейчас наши заваленные делами административные учреждения и суды, если бы изъять из них все дела, которые не требовали бы в самоуправляющемся обществе государственного вмешательства. Традиции самоуправления разрушали в России дважды: во время Петровских реформ и в советское время. Нынешней России как воздух необходимо возрождение самоуправления на всех уровнях – от деревни до столичного мегаполиса.

В осмыслении русской истории как непрерывной линии национального развития Киевский период “провисает”, с ним неясно, что делать. Многим нашим историкам он как бы и не родной какой-то, выпадающий из последующей истории Руси, развивавшейся на Северо-Востоке. Получается так потому, что национальный проект этого периода рассматривается с точки зрения проектов последующих – а он в них не вписывается! Киев с трудом приходится прилаживать к истории средневековой русской государственности, и он поражает историков, ориентированных на западный “стандарт” Средневековья, сочетанием элементов высокого развития цивилизации (превосходящей современную ей западную) и чертами, характерными для варварских королевств “Темных веков”. В тех же противоречиях запутались и советские историки-марксисты, безуспешно пытавшиеся определить “социально-экономическую формацию” Киевского периода то как “феодальную”, то как “разложение первобытности”, то как некую “переходную”, то и вовсе как “рабовладельческую”.

Политическая история Киевской Руси открывается столетием смелого предприятия”, – начинает свое изложение этого периода русский историк Г.В. Вернадский. Здесь звучит ключевое слово, кочующее из работы в работу по русской истории Киевского периода, слово “предприятие”, иногда окрашиваемое и в более резкие тона – “авантюра” (особенно часто это слово применяется к периоду правления Святослава). В Киевский период русская государственность и русская нация – это авантюра в архаическом и средневековом смысле этого слова, то есть одновременно военное, купеческое и пиратское предприятие, в котором успех – это смесь отваги, дерзости, расчета, безрассудства, помощи свыше, случайной удачи, умения владеть мечом и умения торговаться…

Киевская Русь объединила под своей властью значительную часть Балтийского и Черноморского побережий, отвечая за их торгово-военно-пиратское “обслуживание” и, что еще важнее, за транзитные пути между этими двумя торговыми регионами (знаменитый “Путь из варяг в греки”), а также третьим, Каспийским регионом (“Путь из варяг в персы”, имевший, возможно, не меньшее экономическое значение). Основу могущества Киевской Руси составлял именно контроль над исключительно важными торговыми путями.

Вспомним “Повесть временных лет”. Там все вертится вокруг добычи, грабежей (походы Олега и Игоря), торговли (их договоры с Царьградом), даней (полюдья), переборов дани (смерть Игоря Старого), упорядочения дани (мудрая Ольга), многократного авантюристического увеличения доходов (Святослав). Даже ключевой момент истории – принятие Православной Веры подается летописцем как своеобразное коммерческое предприятие (и предварительный выбор веры производится с деловой приценкой). А затем вера завоевывается. Христианство приносится на Русь как воинский трофей, как княжеская добыча, взятая в походе на Корсунь. Крещение киевлян начато было с триумфа, проведенного в лучших римских традициях. Мраморные и литые изваяния, святые иконы и изображения, наконец, греческая царевна – все это составляло часть княжеского трофея, как дар нового Бога, принятого князем и частью дружины. И крещение, о котором распорядился князь, воспринималось как приобщение к княжеской удаче и соучастие в принесенном им драгоценном трофее. “Повеление пришло креститься всем – и все стали креститься, ни один не стал противиться, как будто издавна наученные, так и устремились, радуясь, к крещению”, – говорит Нестор в “Чтении о житии и о погублении блаженных страстотерпцев Бориса и Глеба”, описывая крещение киевлян. Совсем иной характер носило крещение Новгорода, не видевшего княжеского триумфа, там оно походило скорее на завоевание, лишившее город равного с Киевом статуса.

Русская земля на своей заре была напоена пафосом “предприятия”. Киевская Русь, и как государство, и как предприятие, считалась совместным семейным владением “торгового дома Рюриковичей”. Всякий сметливый человек стремился оказаться в походе с князем, войти в его дружину, торговать с заморскими купцами, сделать доходным свое ремесло. Постепенно предпринимательский дух проникал в толщу крестьянского населения и становился причиной обширных перемещений и колонизационного движения, в результате которого было совершено первоначальное освоение русского Северо-Востока. Очень часто эту колонизацию связывают исключительно с давлением степняков и с неблагоприятными из-за частых набегов условиями жизни в лесостепи. Это неверно, ведь ответом на набеги могла стать надежная система обороны, подобная той, что выстроена была в XVI веке, и создание этой системы потребовало бы значительно меньших затрат энергии, чем освоение дебрей Северо-Восточной Руси и ассимиляция финноугорских племен. Причиной колонизационного движения был, скорее, поиск новых прибылей, новых удач. Одной из причин постепенного возвышения Северо-Востока является возрастание превосходства персидского торгового пути над путем греческим.

Предпринимательский дух Киевской Руси осознается ныне очень слабо, несмотря на тысячи свидетельств его в исторических и археологических памятниках. Причиной тому является один из закоренелых русофобских предрассудков, одинаково влияющих и на либеральную, и на патриотическую интеллектуальные традиции. Даже “либерал-рыночник” А. Чубайс, регулярно заявляющий, что мы должны быть такими же капиталистами, “как на Западе”, парадоксальным образом попадает под влияние старого предрассудка о “непредприимчивости” русских, заявляя: “В России “делать деньги” никогда не станет национальной идеей, а менталитет русского предпринимателя никогда не будет американским. Поиск правды, истины, справедливости для России и русского народа всегда стоит выше первичных материальных импульсов человека” – сформулировано аккуратно и с возможностью дать задний ход, но по сути ясно: “русский человек – не предприниматель по своей природе”.

Истиной же является прямо противоположное. По своей природе русский – предприниматель, однако поднявший свою предприимчивость на новую ступень, на служение высшим религиозным и политическим задачам. Ничего “непредпринимательского” в русском менталитете нет. Только больное либеральное понимание советской индустриализации как изнасилования русского народа мешает увидеть, что “первые пятилетки” были огромной “авантюрой”, смелым и рискованным предприятием, завораживавшим своей мощью и страну, и мир. Образы стахановцев и “красных директоров” подавались советской пропагандой по лекалам образов “творцов своей судьбы” и “сделавших себя миллионеров” в предпринимательской культуре Запада. И один из главных провалов “либерального проекта” в России 1990-х гг. состоял в том, что в нем не было ничего от настоящего предприятия. Он и воспринимался и был по существу Большой Кражей, в которой если и существует риск, то совсем иного, неприемлемого для русского большинства толка. Ворюги не были и не стали варягами…

Древнерусский период был временем реализации первого большого проекта в судьбе русской культуры. Для социально активной части общества основными профессиями были профессии дружинника, воина, купца, “ушкуйника”, а идеалом были “честь и слава”, добыча и социальное признание. Причем силу, распределявшую “честь и славу” между людьми, видели в удаче. Социально-политическая организация общества также в значительной степени была подчинена предпринимательской идее. Вокруг совместного управления семейным предприятием строились отношения Рюриковичей, как локальные предпринимательские образования возникали городские общины многочисленных русских городов, управляемых вечем, наконец, по типу данничества строились отношения этих городов с их сельской периферией. И хотя мы подчеркиваем различие киевского периода истории и последующей национальной традиции – собственно исторической России с центрами в Москве и в Петербурге, – можно констатировать, что раскрывается поразительная значимость для нашего времени многих черт именно “русской античности”.

Не менее важно, что именно этот период установил и оформил существование Русской земли как политического и культурного единства. Это оформление не могло прийти без чувства успеха. Люди собираются в нацию ради успеха, и там, где успеха нет, им нечего делать. Успех Киева был настолько велик, что его энергия перекрыла “темные столетия” распада и татарского ига, – сила и обаяние русской античности помогли зарождающейся нации дотянуть до более удачных времен, сознавая себя не только родоначальниками, но и наследниками общих ценностей, общей культуры.

Если для Киевской Руси христианство стало еще одной “удачей”, принадлежащей сначала верхам общества, а затем постепенно распространенной из центра по племенам данников великого князя, то во времена татарского ига оно стало той духовной и культурной сетью, которая сплела распавшиеся земли и племена, скрепила их единым языком (церковнославянским), единым богослужением, единым для всех пастырским утешением Церкви. Православие – это то, что действительно объединяет нашу античность с современной 600-летней русской цивилизацией. Изменилось практически все (миграция перемешала восточнославянские и финские племена, были разрушены и многократно восстановлены древние города, изменился язык, слившись из многочисленных наречий в общепризнанное и общепонятное русское наречие, постепенно сошла на нет княжеская система власти, отошли в прошлое старые вечевые формы жизни), но православие соединило Московскую Русь с Русью Киевской, сделало ее наследницей былого киевского величия и благословило на приумножение и даже более того – качественное преображение этого наследия.

Второй проект. “Святая Русь” как “священная индустриализация”

Сдвиг Руси к Северо-Востоку определил вектор будущей цивилизации. В недрах старой Руси, в глубине античности скрывались семена новой нации. Оставив Киевскую землю как зону будущей провинции, святой князь Андрей Боголюбский недаром двигался на Северо-Восток: он готовил русским континентальное будущее. Имена родоначальников этой цивилизации и собственно русской нации – святой благоверный Александр Невский и преподобный Сергий Радонежский.

Служение и подвиг первого из них были по-настоящему пророческими. Ему удалось сохранить оптимизм и веру в будущее Отечества в эпоху, когда, казалось бы, иссякла мощь Русской земли. Она и действительно иссякла, если говорить о мощи старой цивилизации, но она уже находила новый источник, и нашла его в лице князя Александра, победившего шведов и рыцарей-крестоносцев, однако смирившегося перед непреодолимой силой Орды. В XIII–XIV веках русские испытывали “кризис идентичности”, они не очень понимали, зачем жить. Прежняя Русь, городская, вольная, торговая, авантюристическая, отличавшаяся богатством и шумной, бунташной пестротой жизни, погибла невозвратно. Своим служением князь Александр привнес в русскую жизнь харизматический заряд, который все возрастал и возрастал в деяниях его прямых потомков – великих князей Московских.

Здесь, в междуречье Волги и Оки, образовался новый очаг народной жизни, сформировалось великорусское ядро. Именно здесь в XIV веке произошла кристаллизация основы нации, сложился среднерусский тип, представляющий собой нечто общее между северянами и южанами, сплавивший многие восточнославянские племена в единую общность, давший им единый язык. Здесь мы согласимся с мнением Л.Н. Гумилева, полагавшего, что в этот момент вступил в историю по сути новый “суперэтнос”. Если Киевской Руси в итоге многовекового процесса политических проб и ошибок удалось внешне собрать и скрепить племена и земли в целое государственное образование, то Владимиро-Московская Русь “переработала” все это разнообразие в единую нацию. Поэтому мы считаем обоснованным говорить о том, что русская нация складывается именно в этот период, что именно с Владимиро-Московской Руси начинается история современной России, тогда как предыдущий период, несмотря на его огромное значение для нашего происхождения и самосознания, заслуживает имени “русской античности”. Поэтому понятие “Древняя Русь” применимо скорее к нашей истории до XIII века, тогда как с XIV века и даже несколько раньше, с эпохи Александра Невского, мы должны говорить уже не о “древней”, а о собственно Руси, зарождающейся современной России.

“Московский период” воспринимается историками сквозь призму становления “централизованного Русского государства”. Взгляд верный, но недостаточный. Он указывает лишь на общий вектор, а не на то, чем люди жили в это время. Московский период – это время становления “Святой Руси”, грандиозного национального проекта, в который были вложены огромные силы и средства, в который включились лучшие люди России того времени. Речь идет о фантастической по смелости попытке национального перемещения на Небеса.

“С половины XIV века наблюдается на Руси явление, которое объясняется всецело историческими условиями монгольского времени, явление неизвестное по местным условиям на Востоке. Его принято называть монастырской колонизацией, – пишет церковный историк С.И. Смирнов. – Удаляясь от людей в непроходимую лесную глушь, которая, собственно, и называется на древнерусском языке пустыней, отшельник надолго подвизается один, “един единствуя”, посещаемый только зверями. Лишь только пойдет в народе молва о нем, затем легким пером пронесется слава, как в лесную пустыню к малой келейце безмолвника один за другим собираются его будущие сожители и сподвижники. С топором и мотыгою они трудятся своими руками, труды к трудам прилагая, сеча лес, насевая поля, строя кельи и храм. Вырастает монастырь. И к шуму векового леса, к дикому вою и реву волков и медведей присоединяется теперь новый, правда, сначала слабый звук – “глас звонящих”, и, как будто на зов нового голоса, на приветный звон монастырского била, к обители являются крестьяне. Они беспрестанно рубят лес, пролагают дороги в непроходимых раньше дебрях, строят вблизи монастыря дворы и села... Села, разрастаясь, превращаются в посад или даже город... Это движение вызвано было величайшим подвижником Русской земли, отцом последующего монашества, преп. Сергием Радонежским, который, по выражению его жизнеописателя, был “игумен множайшей братии и отец многим монастырем”, а по летописцу: “начальник и учитель всем монастырем, иже на Руси”.

Нетрудно заметить, что описывается здесь не просто частный феномен “основания монастыря”, а многоуровневое, исключительно сложное и при этом спонтанное, не организуемое и не координируемое никем, действие народа – представителей различных его слоев, разных образов жизни. Действие, для которого монастырь является объектом и символическим центром.

По сути, перед нами священная индустриализация, результатом которой стало масштабное производство духовных благ в общенациональном масштабе. Воображение историков поражает интенсивность “монастырской колонизации” Северной Руси, освоение в короткие сроки, силами “энтузиастов”. Однако этот энтузиазм не был на самом деле порывом одиночек. Напротив, перед нами исключительно выстроенная и продуманная технологичная система, совмещавшая практику личного аскетического подвига монаха с социальной и организационной работой. Совмещая индивидуальный труд монаха над собой и совместное делание, русские общежительные монастыри превратились в своеобразные “кузницы святых” – прославленных и непрославленных, знаменитых и безымянных.

Символом и вдохновителем движения стал преподобный Сергий Радонежский, “игумен Земли Русской”, о котором, как о покровителе нашей Доктрины, мы уже говорили во введении. Преп. Сергий не собирал учеников, они сами, вдохновленные примером его жития, стали собираться вокруг его пустыньки, со временем преобразившейся в духовную столицу Руси – Свято-Троицкую лавру. Жили в крайней скудости, преподобный сам шил для братии обувь и одежду. Когда обитель выросла, пришел и достаток, потекли пожертвования – тогда преп. Сергий учредил странноприимство, чтобы не соблазнять братию. Символом, форпостом и проводником, центром русского колонизационного потока на Северо-Восток был монастырь, развивавшийся по следующей схеме: отшельничество – подвижническая община – общежительная обитель – система поселений с центром в монастыре – почкование новых обителей. Для этого нужен был совершенно особый, общежительный тип монастыря, созданный преподобным Сергием. Монастырей в Домонгольской Руси было мало, заметно меньше, чем городов. Кроме того, монастыри были городскими, находились либо в городе, либо рядом с ним. Сергий создал другой монастырь – по подобию русской сельской общины, спаяв его принципом совместного труда, круговой поруки и подчинения “большаку” – монастырскому игумену. Монастыри “сергиевского” типа были своеобразными “заставами богатырскими”, расширявшими русский мир, но только не в степи, а в лесу и в сражениях не со степняками, а с дикой северной природой. Главной целью была святость, но святости достигали не поодиночке, а вместе, на пути к Небу, преобразуя при этом (что, конечно же, не случайно!) и мир земной. Учениками и духовными друзьями старца было основано по Руси 40 монастырей, из которых, в свою очередь, вышли основатели еще 50 монастырей.

Преподобный Сергий, несмотря на уговоры, отказался возглавить Русскую Церковь и стать митрополитом после кончины свт. Алексия. Однако он был авторитетнейшим духовником и князя, и бояр, и русского духовенства. Преп. Сергий, уклонившись от духовной власти, не уклонялся от духовно-политической ответственности. Одним из плодов духовного подвига Радонежского старца стал уверенный курс московского князя святого Дмитрия Донского на политическое освобождение от ордынского ига. Венцом этого курса явилась Куликовская победа, которая сама по себе послужила огромным стимулом к сплочению собирающейся нации.

При наследниках Дмитрия Донского Церковь, прежде всего митрополиты и Сергиевы преподобные ученики, оказывала на русскую политику огромное влияние. Кризис наступил в ходе “феодальной войны”, ведшейся против Василия Темного его дядей Юрием Дмитриевичем и двоюродным братом Дмитрием Шемякой. Эту войну либеральные историки любят объявлять попыткой сопротивления “купеческого”, передового, предкапиталистического духа “Галичской” земли военно-феодальным порядкам Москвы. По сути же это было восстание запоздалых носителей “киевского” торгового идеала против установившейся в Московском государстве “святорусской” системы.

Постепенно базовая структура “Святой Руси” усложняется. Монастырь концентрирует инвестиции “мира”, направленные на спасение души тех, кто не удостоился монашества. Развивается “вкладная” система, ставшая основой монастырской и, шире, общерусской экономики XV–XVI веков. Обостренные эсхатологические ожидания конца “седьмого тысячелетия” от сотворения мира вынуждали людей с особенной трепетностью относиться к спасению души и заботиться о том месте, которое им предстоит занять на Страшном суде. Особенное действие соборной, литургической молитвы, возносящей душу к Богу, побуждало и крестьян, и купцов, и бояр, и дворян с тщанием добиваться постоянного поминовения их души, присутствовать в церковной молитве наравне с праведными и святыми. Отсюда и берет начало система поминальных вкладов, больших и малых, составивших главную статью дохода русских монастырей. Во владение (точнее – распоряжение, собственником считался сам Бог) монастырей передавалось движимое и недвижимое имущество, целые семейства и роды стремились быть представленными в монастырских синодиках, то есть отворить себе через монастырские врата путь к вратам райским. Обители становились теперь не только “кузницами святых”, но и крупными поминальными центрами, открывали возможность восхождения к Богу по лествице аскетических подвигов не только своим постриженникам, но и всем желающим – через поминовение в литургической молитве.

Любопытно сравнить эту монастырски-вкладную систему с прямо противоположной ей западной системой индульгенций. Та была основана на идее индивидуального отпущения грехов – не за счет собственного покаяния, а за счет “сверхдолжных” заслуг святых, которыми подобно банкирскому дому распоряжался Папский престол. Покупка “сверхдолжных заслуг” была типичной обменной операцией, предполагавшей едва ли не “курсовую стоимость” благодати. Реформация не столько отвергла сами индульгенции, сколько освободила капиталистическую обменную деятельность от религиозных оков, заложив основы западного капитализма. Вклад в русский монастырь, напротив, был не покупкой благодати, а инвестицией в ее стяжание к общей пользе.

Когда сегодня удивляются, почему Русь не пережила подъема, аналогичного западному Ренессансу и Эпохе географических открытий, забывают, что Русь переживала в этот момент свой подъем и вложила в монастыри столь же огромные средства, что Запад вложил в океанское мореплавание. Пока Запад осваивал Новый Свет, русские осваивали Небесный Иерусалим. Образ “Святой Руси”, живущей на пике духовного и эсхатологического напряжения, наверное, навсегда останется наиболее возвышенным, мистическим образом России. Творчество преп. Андрея Рублева, Дионисия, русских храмоздателей заложило основы самостоятельного и своеобразного русского искусства. Это искусство было уже не только любованием величественностью и пышностью форм; влияние исихазма наполнило его мистической глубиной, представляющейся и до сего дня никем не превзойденной.

“Святой народ” – граждане Третьего Рима

С конца XV века в связи с захватом Константинополя агарянами, реформацией и контрреформацией в Европе и общим подъемом Запада давление на православный мир стало колоссальным, и сдержать его могла уже только жесткая, властная сила, сила оружия. Пока империя существовала хотя бы на небольшом островке вокруг Константинополя, Русь могла спокойно признавать за ней функцию общеправославного центра и поминать императора ромеев как своего государя. Падение Константинополя в 1453 году сделало Русь единственным православным царством ойкумены. Когда прошла эпоха ожиданий скорого конца Света и началась “осьмая тыща” лет, Россия обязана была развить идеологию Третьего Рима, являющуюся не случайным изобретением, а естественным следствием из геополитического положения Московского царства. Нация вступала в период бурного развития, и внешние обстоятельства лишь подстегивали этот естественный процесс.

Современная историография совершенно ложно понимает конфликт между двумя духовными направлениями в Русской Церкви XV столетия – “осифлянами” и нестяжателями. В этом конфликте видят то столкновение “обмирщенного” и “духовного” православия, то борьбу отрешенных мистиков и властолюбивых прагматиков, а то и вовсе чисто экономический конфликт. Между тем это было столкновение духовных школ, каждая из которых отстаивала свое представление о дальнейших путях развития национального проекта в рамках общего для обеих партий идеала.

Инициаторами спора, “наступающей стороной”, были нестяжатели. Фактически они предлагали отказаться от продолжения программы “священной индустриализации”, свернуть хозяйственную деятельность и строительство, а монастырям сосредоточиться на монашеском делании. Более того, вывезенный с Афона устав преп. Нила Сорского практически исключал появление в его рамках общежительных монастырей сергиевского типа. Нестяжатели исключительно активно включились в политику, борьба церковных “партий” была борьбой при великокняжеском дворе, причем Иван III и, первое время, Василий III поддерживали скорее нестяжательскую линию. Связано это было с тем, что, хотели того отцы-основатели нестяжательской традиции или нет, но принятие предложенной ими программы предполагало высвобождение и переориентацию материальных и человеческих ресурсов на другие задачи – политическая власть имела свои виды на обширнейшие монастырские земли. Церкви предлагалось сосредоточиться на мистическом созерцании, передав материальные средства государству, на его военные, прежде всего, нужды, на развитие поместной системы.

Нестяжатели обосновывали свою программу верностью религиозному идеалу Второго Рима, крестившего и просветившего Русь. Между тем проблема русской духовно-политической элиты того времени была совсем в другом – русские проявили железную волю, чтобы не дать через посредство Константинопольской Церкви, используемой Римским Папой, под благовидными каноническими предлогами втянуть Русскую Церковь в ту или иную форму “униатства”. Стояла задача независимости не от Константинополя, а от Флорентийской унии, затем от других компромиссов того же толка, то есть, в конечном счете, от Римской Церкви. Надежда и попытки на подведение Руси под униатство римская курия не оставляла, и только после введения в Москве патриаршества стало понятно, что эти попытки провалились.

Программа нестяжателей, будь она реализована, угрожала секуляризацией государства, разделением “священного” и “мирского”, привела бы к стремительному обмирщению, десакрализации власти. Те же тенденции вели и к сворачиванию самостоятельного русского культурного строительства, к подмене национальных внешнеполитических и имперских задач неовизантийскими, к отказу Руси от собственной судьбы, превращению ее в своеобразную “духовную колонию” греческой метрополии. Противодействие угрозам “перемены судьбы” было важнейшей частью духовного и культурного содержания всего державного (имперского) периода русской истории.

Задачи нейтрализации негативных последствий программы нестяжателей и выработки русского национального имперского идеала взяли на себя преп. Иосиф Волоцкий и его ученики. Защита церковных имуществ не была для преп. Иосифа самоцелью или новаторством. Он защищал сложившуюся в эпоху священной индустриализации практику общежительных монастырей и “вкладно-поминальную” систему монастырского хозяйства. Все попытки идеологов нестяжательства и государственной власти добиться в этом вопросе теоретических уступок со стороны “осифлян” закончились неудачей. Подлинная новость учения “осифлян” состояла в другом – в богато и разнообразно развиваемом учении о царе и царской власти как о защите и ограде Церкви и о Русской земле как о твердыне благочестия. Иосифлянство раскрылось в полемике с еретическими влияниями Запада и с эллинофильством нестяжателей как последовательный русский церковный национализм. В посланиях великому князю Василию Ивановичу преподобный Иосиф развивает концепцию богоустановленности царской власти и ее высочайшей ответственности за духовное состояние подданных, за внутренний порядок и внешнее ограждение христианского народа. Особенное значение преп. Иосиф придавал необходимости для царя преследовать и казнить еретиков, и именно политика беспощадной расправы с жидовствующими, основание которой положил Волоцкий игумен, стала первым актом вооруженной защиты православия, осуществлявшейся царской властью России в течение следующих столетий. Оставаясь никому не подвластной в духовных делах, Церковь, по доктрине Иосифа, вступает в самое тесное содружество с государством в исполнении военно-политической миссии Христианской Державы.

Доктрина старца Филофея о Третьем Риме была логичным следствием из оформившегося уже к тому времени иосифлянского учения, ставшего официальной церковной доктриной на долгие столетия. Эта доктрина предполагала не византиецентризм, а россиецентризм, не восстановление Ромейской державы во что бы то ни стало, а развитие и укрепление царства Русского. При этом концепция Третьего Рима имеет совершенно иные корни, чем декларации о Новом Царьграде сербов, киевская альтернатива Царьграду эпохи Ярослава–Илариона или “Священная Римская Империя германской нации”. В основании последних лежит незамысловатая психология “молодого хищника”, ощутившего задор экспансии и присваивающего почетный титул, не вникая в его суть. Именование себя Стефаном Душаном, “царем Ромеев и Сербов”, говорит о фатальном непонимании, что есть вечное Ромейское Царство. До Московской Руси молодые христианские державы во внешней политике отталкивались от двойственной схемы противостояния со старым центром, Константинополем.

Если претензии европейских государств на имперскую харизму появились на свет как плод придворного творчества, то учение инока Филофея было порождено мистическим откровением. Идентичность Третьего Рима формулируется не вельможей, а устами чернеца. Вместо примитивной оппозиции Русь – Греция Филофей создал трехчленную конструкцию, дополненную отказом от возможности появления “четвертого” Рима. Эта задача была решена по-библейски глубоко, теологически безупречно и изложена максимально кратко с помощью запоминающихся афоризмов.

Доктрина Филофея была быстро усвоена духовной и политической элитой Русского государства. Признали ее и греки: формулировка псковского мистика вошла в Уложенную грамоту Константинопольского патриарха Иеремии II об утверждении в России патриаршего престола. Русь с этих времен воспринимается как “святая” и самой нацией, и другими православными народами. Константинопольскому патриарху Филофею Коккину (XIV в.) даже принадлежит определение русских как “святого народа” (“то ту Христу агион этнос”). Ту же мысль искренне повторит и диакон Павел Алеппский, путешествовавший по России уже в XVII веке.

Доктрина Москвы как Третьего Рима придала дополнительную силу энергии национальной и державной экспансии. Формируются поместный уклад, класс служилого дворянства, создается засечная система на границе со Степью, и начинается имевший всемирно-историческое значение процесс наступления России на Степь. Несколько тысячелетий Великая Степь была генератором деструктивных исторических изменений, “выбрасывая” на европейскую и китайскую окраины Евразии воинственные кочевнические орды. В русской мысли постепенно сформировалась концепция России как “щита” Европы, закрывшего цивилизацию от орд степняков, замечательно выраженная Пушкиным в письме к Чаадаеву. Эта концепция является секуляризованным вариантом цареградско-московского представления о Катехоне. Расширение государства на Восток и покорение бывших областей Монгольской империи воспринималось как свидетельство торжества христиан над агарянами и в то же время как своеобразное повторение легендарного подвига Александра Македонского, “запершего за железными воротами” апокалиптических Гога и Магога. Так или иначе, именно имперское расширение России “заперло” степные ворота Евразии и превратило дикую окраину цивилизованного мира в становой хребет русской государственной территории.

Государственная централизация была увенчана царствованием Иоанна IV Грозного, который до конца воплотил доктрину Филофея, выковав из Московского государства качественно новую державу – Русское царство. Взятие Казанского и Астраханского царств, а перед этим венчание на царство Иоанна IV знаменуют зрелость Русского государства. Итоговым режимом закрепления царства на Руси стала “опричнина”, внутренний мистический смысл которой не может быть прочитан без исследования сакральных архетипов, которыми руководствовался первый русский царь. Тем не менее внешний и объективный смысл “опричнины” довольно-таки прозрачен, и лишь нежелание видеть и признавать очевидное большинством историков наплодило вокруг “опричнины” массу домыслов и догадок.

Прообраз “опричнины” легко угадывается в политике покорения Новгорода Иоанном III. Иоанн III очень долго, целое десятилетие, пытался мирным путем добиться лояльного врастания Новгородской земли в Московское государство. В результате он был вынужден пойти на жесткие акции, как символические (вывоз колокола), юридические (отмена вольностей), так и репрессивные (казни, “изведение крамолы”). И все-таки эта комплексная политика оказалась недостаточной – пришлось покушаться на право собственности новгородских вотчинников и новгородской церкви, конфисковывать земли, проводить переселение купцов и “житьих людей” (всего около 7000 человек). Вотчины Новгорода, а позднее и многие вотчины Твери были заменены “поместьями” – государь переселял вольнолюбивых буянов с их семьями в “низовые” земли, а в Новгородской земле “изпомещал” дисциплинированных московских служилых людей. Так зарождалось сословие “помещиков”, дворян.

В первой половине XVI в. при Василии III и в малолетство Иоанна IV продолжался медленный рост помещичьего землевладения, и к моменту введения опричнины внутренние резервы государства в области землепользования были уже исчерпаны. Страна имела в своей основе два экономических уклада – состояла из земель помещиков, поместий, распределяемых государством между дворянами в соответствии с их заслугами (службой), и вотчинных земель старых княжеских, боярских родов, равно как и земель, принадлежащих Церкви. Так как в Новгородской земле поместная система полностью вытеснила светское вотчинное землевладение, эта “реформа” Иоанна III была для его внука привлекательным образцом переустройства всего хозяйства страны. После проведения комплексных реформ середины века Иоанн Грозный вынашивал великие замыслы в отношении своего царства. Государство вышло в 50-е годы на качественно новый уровень. С точки зрения царя, требовалось не постепенное продолжение предыдущей линии (освоение восточных земель, сдерживание крымской и турецкой экспансии), но активная экспансионистская политика, переход к тактике упреждающей реакции на внешние угрозы. Нужно было подкрепить проведение структурной, юридической и административной реформы качественно новой материальной и кадровой базой – только такое всестороннее переустройство государства могло бы дать царю элиту и войско, которые были бы способны вести длительную войну (как Ливонская) и противостоять многочисленным противникам (как и произошло впоследствии – “война на три фронта” с Ливонией, Швецией и крымским ханом). Единственным решением представлялось насаждение поместного землевладения во всех землях государства. Символически это означало утверждение самодержавной концепции государства с исключительной ролью имперского центра и лично государя, юридически это выражалось в обязательности военной службы для аристократии – и с поместий, и с вотчин и, далее, в изобретении новой юридической формы землевладения – “жалованной вотчины”[14].

Апофеозом поместной политики стали две “опричнины” (1565–1572, 1574–1575 гг.). По существу это была попытка провести коренную смену государственной элиты. За короткий срок государство было существенно преобразовано – земли были перераспределены, участки вотчинников, попавшие в территориальную зону опричнины, делились на новые поместья для служилых людей. Если не сводить опричнину к ее репрессивному аспекту, то смысл происходившего становится ясен и личный характер царя перестает быть чем-то существенно важным, каким-то чрезмерным “субъективным фактором” истории. Что же касается остроты репрессивной политики, то в ней следует видеть идеологический подтекст – репрессиям подвергались последовательные противники насаждения нового уклада (во всех его измерениях, а не только в экономике). Причем сопротивление этих сторонников старины могло реально выражаться только как “крамола”, то есть сообщение с Литвой, поэтому идеологическое несогласие с курсом царя отождествлялось с “государственной изменой”. Это было так, поскольку никто из представителей элиты (за исключением святителя Филиппа) прямо против опричнины не выступал. Князь Курбский начал публично критиковать царскую политику только после своего бегства, оппозиция опричнине была скрытой, заговорщической по самой природе тогдашних государственных отношений.

Опричнина как таковая не была причиной складывания ситуации первого Смутного времени. Опричнина была итогом трансформаций социального уклада Руси, завершением формирования национально-государственного организма. Смутное время в этом смысле отбросило Московское государство назад, поскольку в 10-е годы XVII века произошел регресс к вотчинному землевладению, к олигархической форме монархии, тем не менее будущее все равно было за “жалованными вотчинами”, изобретенными при Иоанне Грозном, а также за развитой им концепцией самодержавия как имперского центра в символическом и административном смысле. Тот принципиальный замысел, который реализовал Иоанн Грозный, воплощался затем и в XVII веке, и далее в Российской империи. Что касается духовно-политического смысла опричнины, то он выражался в складывании завершенного образа русской цивилизации – как не античного (городского, “гражданского”), но сверхнационального типа государства, как оплота православия и самодержавия, как самостоятельного цивилизационного пути. Важно отметить, что это была творческая линия на создание своеобразного последовательно христианского государства, тогда как древнерусские и античные формы государственности несли на себе глубокую печать дохристианской политической формации. По существу, линия Иоанна Грозного была едва ли не единственно возможной линией самостоятельного развития – именно в XVI веке решалась судьба суверенности нашей цивилизации. Без орденской идеи опричнины проект Москвы как Третьего Рима, как державы христианского Востока оставался бы под большим вопросом.

Что же явилось действительной причиной первого Смутного времени? Как ни странно, внутреннего социального кризиса в России конца XVI века (не важно, с чем он был связан – с “порухой”, подрывом экономики в Ливонской войне, катастрофическими неурожаями) было явно недостаточно для того, чтобы началось Смутное время. Социальный кризис был фоном, на котором развивались события Смутного времени. Даже кризис легитимности, связанный с пресечением древней династии Рюриковичей, был бы преодолен (и он уже было угас благодаря четкому курсу Бориса Годунова), если бы не международная враждебность к новой восточной империи, которая подпитывалась универсалистскими планами папского Рима. Роль Папы и иезуитов в организации первых актов русской драмы начала XVII века трудно переоценить. Следует ли в этой связи говорить о первом Смутном времени как следствии стечения роковых обстоятельств? Нет, скорее надо говорить о том, что западный мир воспользовался кризисом легитимности в Московском государстве – если б этого кризиса тогда не произошло, западный мир все равно искал бы (и находил) пути и возможности для экспансии на Восток, в том числе и провокационными, подложными (как организация самозванства) средствами.

Смутное время нанесло молодой нации огромную моральную травму. Поставленная на грань исторического выживания, русская нация сплотилась, самоорганизовалась, и проблема внутренней консолидации и единства была наконец решена. Однако расплата за кризис национальной идентичности, который допустила русская нация, была очень жесткой – Россию ждала глубочайшая мутация духовно-политического уклада, выработанного в первые века русской национальной государственности. Смутное время показало, насколько велики в нации не только центростремительные, но и центробежные силы, как опасен феномен самозванства, эксплуатирующий духовно-политический инстинкт народа, как легко представители элиты нации могут “переметнуться” из одного политического лагеря в другой.

В XVII веке Россия, наряду с внутренним укреплением, продолжает внешнюю имперскую экспансию – после длительной полосы неудач в войнах с Польшей происходит перелом в процессе реконкисты, Россия возвращает Левобережную Украину. В Сибири русская колонизация доходит до Тихого океана, и под властью русских царей собирается вся северная Евразия. Надо сказать, что процесс освоения огромных пространств к востоку от Урала происходил не стихийно, а при активном участии государства. Колонизация этих пространств, строительство острогов, трактов, путей и крепостей требовали выдвижения туда больших людских ресурсов. Власть стимулировала это выдвижение значительными льготами. В среде переселенцев и переведенцев на Урале и в Сибири, как отмечают историки-этнографы, в XVII–XVIII вв. наблюдался демографический бум. Опыт русской власти по освоению Сибири представляет большую ценность для современной России, пораженной демографическим обескровливанием и прекращением регионального развития.

Центральной идеологической проблемой царствования Алексея Михайловича становится проблема соотношения национально русского и греческого в нашем православии. Очевидные несогласованности местного русского священного предания и преданий восточных церквей выносятся на поверхность и проблематизируются (хотя никакой проблемой в Церкви не являются). Русские консерваторы защищают традиционную москвоцентричную позицию иосифлянства: “Русская земля благочестием всех одоле”. Эллинофилы отстаивали противоположную позицию – греки имеют право первородства, они сохранили чистоту веры, стоят ближе к истокам и источникам, в то время как русская традиция есть только “перевод”, в который при переписке закрадываются ошибки и который поэтому нуждается в регулярной сверке с оригиналом.

“Сверка” началась в эпоху патриарха Никона и закончилась грандиозным национальным расколом. При этом самого патриарха подробности “книжной справы” в общем-то не интересовали. Никона занимал проект усиления церковного влияния в Русском государстве и имперский проект, который должен был закрепить за Россией положение реального первенства в православном мире. Его масштабная духовная и идеологическая программа, выразившаяся прежде всего в создании новых монастырей, “нового Афона” (Иверского монастыря), Нового Иерусалима, была заточена на россиецентризм большого имперского стиля, и старообрядцы могли представляться ему ретроградами, мешающими “большому делу”. В самом Никоне было намного меньше “никонианства”, чем ему приписывалось полемистами-старообрядцами. Патриарх был церковным деятелем вселенского масштаба и искренним защитником Православия и прав Церкви. Однако он не понимал того, что сразу инстинктивно почувствовали первые деятели старообрядчества: имперская программа могла обернуться приманкой, с помощью которой должен был осуществиться замысел разрушения русского церковного и социального уклада, превращения “Третьего Рима” из центра мира в орудие чужих политических планов. Так оно и получилось: после проведения реформы Никон был отстранен, а затем и осужден с участием восточных патриархов и прямого агента Ватикана Паисия Лигарида. Одновременно были осуждены, а затем и казнены вожди старообрядчества во главе с Аввакумом, а на старые обряды была наложена роковым Большим Московским Собором 1666 года беспрецедентная в истории православия анафема. Своеобразным финальным аккордом Руси уходящей стала длительная оборона монахами-старообрядцами северной твердыни Русского Православия – Соловецкого монастыря.

Духовное и политическое пространство было зачищено и от иосифлянского православного москвоцентризма, и от имперского византизма – для свободного водворения на Руси той или иной формы западничества. То, чего не удалось добиться прямым натиском в Смутное время, стало сбываться в эпоху кажущейся стабильности, политической силы и небывалой территориальной экспансии. Угрозу духовной колонизации России видели все, но ослабленная внутренней распрей Русская Церковь уже не могла дать на нее свой ответ. Выдохшийся московский проект нуждался в новых источниках национальной воли, в решительной мобилизации национальных сил, чтобы выйти из тупика.

Вновь авангардный проект. Питерская империя

Россию вовремя выручил Петр. Это понимали, каждый на свой лад, и тогда. Это вынуждена была признавать даже большая часть славянофилов, настроенных к петровским преобразованиям более чем критически. Однако национальный и культурный смысл петровских преобразований часто ускользает от нашего взора. Мы видим лишь вестернизацию, не замечая ее специфики и ее характера. Ползучая вестернизация шла в России весь XVII век, а во второй половине века, после 1666 года, полная культурная капитуляция России перед Европой стала лишь вопросом времени. Мутация национально-государственной традиции заходила все дальше и дальше, не было никаких сомнений в том, что Россия медленно вползет в периферийный католический блок Южной и Центральной Европы, окажется в одном ряду и одной связке с Польшей, Австрией, Венецией, что будет продолжаться инфильтрация русского духовенства латиномудрствующими и униатствующими агентами.

Подвиг Петра состоял в том, что он резко переложил курс вестернизации с католической периферии Европы на ее протестантские передовые регионы. Вместо духовного ополячивания России началось ее утилитарное онемечивание. Вместо европейской провинциальной роскоши – импорт европейских высоких технологий: военных, технических, культурных. Россия взяла за образец не Польшу, а Англию, Голландию и Швецию. К сожалению, Петр не обладал достаточной мудростью и чувством меры, чтобы ограничиться лишь технологической стороной. Он отказался от старой российской размеренности, предпочитая “вколачивать” европейские порядки своим тяжелым кулаком и разогревать тем самым национальную энергию. Петр “вскипятил” начинавшую распадаться и остывающую традиционную Россию. Созданные им возможности для подъема наверх “новых людей” мобилизовали огромные массы, и энергия вертикальной социальной мобильности питала Россию долгие десятилетия. Россия Петра вышла из расставленной ей, казалось бы, безупречной ловушки, “стала драконом, чтобы победить дракона”[15].

Наиболее значительным творением Петра была новая русская армия. Вместо порочного наемно-добровольного принципа, дискредитировавшего себя под Нарвой, были введены рекрутские наборы. Теперь войска составлялись из представителей всей нации, прежде всего ее лучшего и надежнейшего элемента, сохранившего традиционный характер, – крестьянства. Рекрутчина воспринималась самими крестьянами как долг, тяжелый, но неизбежный и праведный.

Набранная из крестьян, одушевленных идеей служения своему Государю и защиты Веры, русская армия превратилась в идеальный военный инструмент. В ходе Северной войны она сокрушила одну из лучших в Европе шведскую армию (и это при том, что Швеция служила в Европе своеобразным “сторожевым псом” против России). В Семилетней войне Россия закрепила за собой права внешнеполитического арбитра Европы, способного обуздать любого европейского агрессора. Именно в ходе этой войны, не давшей России никаких территориальных приобретений, был произведен подлинный “замер” сравнительной мощи русской военной системы и лучшей европейской армии Фридриха Великого. Выдающимся качеством русской армии была ее исключительная стойкость. “В воле Вашего Величества бить русских правильно или неправильно, но они не побегут…” – услышал Фридрих от приближенных при Цорндорфе, когда потерявшая главное командование, окруженная с тыла русская пехота в течение нескольких часов отбивала массированные прусские атаки, выстроенные Фридрихом по лучшим образцам военного искусства. Сражение было закончено вничью, несмотря на поражение генералов, а при более удовлетворительном командовании под Кунерсдорфом лучшая армия Европы была разбита русскими наголову. Екатерининская эпоха стала свидетелем “конвертации” высокого качества “петровской” армии в реальные крупные завоевания. По образному выражению Н.Я. Данилевского, в течение XVIII столетия одна за другой полопались надувавшиеся лягушки восточноевропейских “форпостов Запада” – Швеции, Турции, Польши. За 30 лет были решены две многовековые национальные задачи: очищены от турок и крымских татар причерноморские степи и воссоединены с Россией ее древние западные земли. Причем ликвидация векового противника – Польши потребовала со стороны русских всего одной военной кампании на заключительном этапе – похода Суворова на Варшаву. Вновь в мечтах русской государыни вызревает большой византийский проект, к реализации которого Россия была в этот период близка как никогда.

Екатерининская Россия по своему внешнему положению могла казаться современникам чем-то вроде раннего Рима: русские были нацией, на которой явно почило благословение “бога войны”. Впрочем, сами русские усматривали источник своего благословения совсем в другом. Когорта блестящих екатерининских генералов и адмиралов состояла из исключительно религиозных, строго православных (несмотря на фривольную атмосферу эпохи) людей. Канонизация Русской Православной Церковью “праведного воина Феодора” – адмирала Ушакова – это, наверное, лучшее признание того духа, каким было одушевлено русское воинство. Ушаков, как и Суворов, был настоящим чудотворцем на поле морского боя. В своих сражениях он не потерял ни одного корабля, а штурм с моря крепости Корфу не чем иным, как военным чудом, считаться не может.

По справедливому замечанию Н.Н. Алексеева, при Петре дворянство было фактически “закрепощено” государству и несло на себе служилое тягло. Единственным критерием знатности Петр выдвинул принцип личных деловых заслуг и личной годности. П.В. Калитин отмечает, что своеобразному “закрепощению службой Отечеству” были подвергнуты все русские классы и сословия, не составил исключения и православный клир, поступивший с упразднением патриаршества в ведомство обер-прокуратуры Святейшего Синода. Церковь была удержана от каких-либо теократических претензий и искушений, хотя отрезаны были и любые пути к традиционной православной “симфонии властей”. Вместе с тем состояние закрепощения способствовало культивированию внутренней творческой свободы, что вылилось в создание уникального учено-монашеского ордена Московского митрополита Платона (Левшина) – свт. Филарета Московского. В той же духовно-политической ситуации стало возможным и формирование особой атмосферы имперской России, в которой явились великие святые.

Русское монашество переживает в этот период новый духовный подъем, ярчайшим символом которого является преподобный Серафим Саровский, ставший в народном сознании вровень с преподобным Сергием Радонежским. Так же, как Сергий был родоначальником общего, соборного пути к Небу, преподобный Серафим дает наставления по тому, как прорваться к Небу через враждебный мир в одиночку или малыми группами. Сергий знаменует собой начало подъема, Серафим много пророчествует о Конце и предрекает его близость. Его таинственные пророчества, обнародованные перед концом старой России, говорят о нем как о пророке грядущего, как об эсхатологическом вожде русского народа в конце времен. Другую ветвь того же самого духовного возрождения представляет собой Оптина пустынь с ее линией великих старцев, берущих на себя труд как руководства душами монахов, так и посильную заботу о мирянах. Здесь те, кто выбрал Небо, сбивается в большой и довольно организованный “партизанский отряд”, находящий иногда даже покровительство со стороны архиереев. Наконец, окрепшая во внутреннем делании, новая Святая Русь выходит на всенародную проповедь в лице праведного Иоанна Кронштадтского, – пастырь предстает перед народом одновременно как наставник, благотворитель, обличитель и пророк, он оживляет массовую религиозность и взывает к отпадающим от Бога человеческим душам, становясь объектом глубокой ненависти всей либерально-революционной интеллигенции.

После преобразований Петра созданная Иваном III крепостная система приобретала все более и более жесткий характер, носила все более античеловеческие и порой абсурдные черты. Крепостничество воспринималось народом до какого-то момента обременительным, изнурительным, но все-таки исполнением долга. Представления о социуме имели стройный характер – крестьяне служат дворянам, дворяне служат царю, царь служит Богу, причем и дворяне, и крестьяне, и молящиеся Богу священники вместе составляют Землю, мистическую “жену” Царя. Однако в XVIII–XIX веках последовала серия разрывов элиты с народом: сперва петровский разрыв культуры, затем екатерининская “вольность дворянству”, воспринятая исключительно болезненно и обернувшаяся страшной крестьянской войной. Освобождение дворян от службы царю автоматически предполагало и освобождение крестьян от службы дворянам, и произошедшее вместо этого укрепление крепостного режима воспринималось очень болезненно. Однако отношения крестьян и помещиков сохраняли еще патриархальный характер, мужики еще могли говорить барам: “Мы ваши, а вы наши” – и с раздражительным терпением сносить барские причуды.

В XVII в. представление о чести русского простолюдина было юридически зафиксировано и гарантировалось принятым на Земском соборе штрафом. Эта идея показалась бы смехотворной большинству просвещенных дворян екатерининского “золотого века”. Простолюдин мог судиться с дворянином, мог вызвать его даже на поединок. Отношение к человеку изменилось у нас только тогда, когда дворянство потребовало себе привилегий и вольностей по образцу польских шляхетских. “Вольности дворянские” нарушили отношения во всей системе и сделали крепостничество особенно жестоким и политически вредоносным. Человека уравняли в ценности с имуществом, вещью, и его могли теперь свободно продавать наряду с другим товаром. А тех, кто владел крестьянами, стали называть обладателем душ. Правда, и теперь, как отмечает С.Ф. Платонов, крестьяне, будучи частными рабами, считались и гражданами государства. Кроме того, существовал особый разряд отобранных у духовенства – государственных, экономических крестьян. Этими крестьянами руководили уже не помещики, а чиновники от имени царя.

После проблеска консервативного по духу правления императора Павла наступило весьма противоречивое царствование Александра I, при котором в России возобновилось развитие западнических просветительских организаций, влияние которых распространялось и на саму власть. Исполнив de facto миссию “катехона” в Европе, разгромив Наполеона, Россия была вовлечена в формирование и укрепление чуждого православному духу “легитимистского” международного порядка, приведшего Александра в последние годы правления к отказу поддержать греческое восстание. Неудивительно, что именно при Александре оформилось мощное революционное движение. Тайные организации декабристов готовились к решительному развороту России на путь представительной монархии по западным образцам. Национальное воодушевление, связанное с победами и влиянием России, не дало соразмерных этим победам духовных плодов, не породило соответственную задачам момента национальную мысль и политическую идею. Как писал об этом В.В. Розанов, “славянофильство запоздало родиться на тридцать лет: а если бы оно родилось одновременно с 12-м годом, как духовный плод физических усилий, мы, очевидно, не имели бы декабристов, Герцен не отправлялся бы в эмиграцию, русские вместо запоздалой Государственной Думы имели бы уже к поре освобождения крестьян Земский собор с плеядой великих умов и характеров того времени. Едва я назвал эти факты, как всякий почувствует, до чего запоздалость славянофильства имела действительно роковые последствия – общественные и государственные”.

Николай I был последовательным на пути создания национальной и народной монархии, приняв на вооружение знаменитую уваровскую триаду “Православие. Самодержавие. Народность”. Особенностью николаевского политического стиля стало подчеркивание народного, более того, крестьянского характера монархии – Николай ввел в ритуал коронации процедуру поклона народу с “Красного крыльца”. Политическая идеология культа Ивана Сусанина состояла именно в подчеркивании народных истоков и народного духа романовской монархии. Внешняя имперская политика Николая I была проникнута идеей миссии России как защитницы Православия и подлинным консервативным пафосом. Первыми ее шагами были вступление России в войну за свободу Греции и затем освобождение армянских христиан от персидского владычества.

Попытка Николая превратить моральное право в фактическое натолкнулась, как это неоднократно бывало прежде, на мощную панъевропейскую коалицию и на измену образованного класса, уже развращенного западнической либеральной идеологией, внутри страны. Но несмотря на неблагоприятное стечение обстоятельств, усугубленное кончиной императора, Крымская война стала славнейшей страницей русской национальной истории. Россия была одна против всего мира. Русскому флоту противостояли соединенные эскадры двух сильнейших держав, на суше против русской армии сражались англо-франко-итало-турецкие войска, вся либеральная пальмерстоновская Европа с содроганием сердца ожидала крушения имперского колосса. “Визиты” союзных флотов в Петропавловск-Камчатский и на Соловки были отбиты горсткой солдат в одном случае и монахами во втором. Объединенная армия месяцами напролет топталась у Севастополя. Тем временем войска Н.Н. Муравьева доставили ему почетное прозвание “Карского”. Империя демонстрировала неслыханную стойкость, которая могла бы быть еще большей, если бы не кончина тяжело болевшего императора.

Смена царствования была и сменой политических и идейных приоритетов. Война за Наследство Второго Рима представлялась новой власти уже ненужной, и ее постарались закончить как можно скорее с любым терпимым результатом. Со смертью императора и неудачным исходом войны уходили в прошлое старая Империя, мыслившая себя как наследница Константинополя, как “Удерживающий”. Уходила и старая рекрутская армия, под Севастополем и Карсом доказавшая еще раз свои уникальные боевые качества. “Общество” не замечало этого, увлеченное новым идеалом и новым “проектом” дарования “свободы” крестьянству.

Черту под отношениями народа и элиты подвела именно “Освободительная” реформа, после того как крестьянами был осознан ее смысл, воспринятая народом как крайняя форма оскорбления. Оскорблением была “монетизация” отношений между крестьянством и дворянством. Сельские миры, до сих пор уверенные в том, что земля находится в их владении и Божией собственности, обнаружили, что являются с точки зрения государства (подначиваемого в этом вопросе либералами типа Кавелина) “арендаторами” земли, которая теперь объявлена “неприкосновенной барской собственностью”. Большая часть этой земли была у крестьян попросту отторгнута (в их понимании – “украдена”), а за то, что оставлено было в их собственности, теперь надо было платить. Состояние “временнообязанности” воспринималось мужиком как что-то более унизительное, несправедливое и насильническое, чем любое крепостное рабство в самых отвратительных его формах. При этом “свобода”, освобождение в “никуда”, разом обессмысливала страдания и труд многих поколений русских крестьян. Трудились до десятого пота, как оказалось, ради того, чтобы барин потратил все на петербургских и парижских певичек, да еще и остались должны. Пришедший в Россию “капитализм”, в котором верхи видели очередное средство преодоления отсталости, был воспринят народом как чудовищный псевдоморфоз истинного социального порядка.

Конкретные механизмы революции февраля 1917-го были заложены “милютинской” военной реформой, уничтожившей петровскую армию как открытую касту военных профессионалов, как братство по оружию, выковываемое десятилетиями. Новая конструкция армии, основанная на всеобщей воинской повинности, окончательно разрушила иерархию служения. Солдатами теперь были не рекруты, взятые из среды крестьянства, а разночинцы – крестьяне, мещане, горожане вперемежку. Они не служили царю, но отбывали кратковременную повинность. Офицерство из сословной дворянской привилегии также превратилось в разночинную профессию. Причем сословная деградация офицерства неуклонно нарастала, а с началом Первой мировой войны и гибелью в первый год основных офицерских кадров приобрела тотальный характер. Армия Империи ушла, осталось лишь ее яркое послесвечение, которое позволило России выиграть войну-реванш 1878 года, бывшую вынужденной уступкой правительства народным настроениям. Мудрейший Александр III, прозванный Миротворцем, потому еще старался уклоняться от вовлечения России в войну, что прекрасно понимал системные недостатки новой армии и не хотел подвергать страну опасности, не устранив внутреннего беспорядка. В событиях 1905 и 1917 годов армия, представляющая собой недостаточно обученную и вырванную из привычного окружения массу, сыграла роль хвороста, с которым разжигают костер из массивных поленьев.

Можно лишь удивляться тому, что Империя, социальные основания которой были подрублены реформами Александра II, держалась так долго. Точно высшие силы хранили ее от распада. Новый акт саморазрушения был остановлен совсем неожиданно – император Александр II был убит революционерами накануне начала очередного тура либеральных реформ, накануне введения Конституции. Цареубийство предотвратило ошибку монарха и отрезвило нацию. Александр III, бывший скорее внуком Николая I, чем сыном Александра II, не мог всерьез изменить сложившуюся в эпоху Реформ систему, он не мог сделать главного: остановить капитализацию социальной и экономической жизни, а стало быть, и нарастание народного недовольства. Но он мог хотя бы блюсти порядок и тормозить дальнейшее сползание в пропасть. Александр III был, пожалуй, “удерживающим” в буквальном смысле этого слова. Во время страшной катастрофы царского поезда в Борках царь-богатырь на своих могучих плечах держал крышу вагона, спасая семью, и на этом надорвал здоровье. Точно так же “носитель идеала” (как называл Александра III Лев Тихомиров) держал на своих плечах крышу России, и когда удивляются, почему он ушел так рано, то забывают, что каждый его год стоил ему пяти.

На грани столетий Россия вступила в бурный период ускоренной капитализации, настойчивых попыток разрушить крестьянскую общину и внедрить в нее идею частной собственности (окончательно выведшие деревню из равновесия), передачи основных финансовых и экономических рычагов страны в руки иностранного капитала. При этом сама народная активность была очень велика, Россия переживала хозяйственный бум и демографический взрыв. В пятидесятые годы XX века численность населения России (по расчетам Д.И. Менделеева) должна была превысить 300 млн человек. Одних это страшило, другими воспринималось как признак неизбежного великого будущего России. Достижения России на закате питерского проекта были весьма значительными. Однако при этом страна стремительно теряла экономическую, а затем и политическую независимость, становясь игрушкой внешних сил – международных промышленных корпораций, мировой финансовой олигархии, международных революционных мафий и вновь резко усиливших свою политическую роль всевозможных тайных обществ. Многие из этих сил охотно подталкивали русскую революцию в надежде на то, что она уничтожит Россию и откроет новые возможности для ее прямой колонизации. Однако судьбе России в очередной раз удалось обмануть эти “надежды”.

Последний император Николай II может быть очень по-разному оценен как правитель. Он вынужден был лавировать, идти на уступки то либералам, то национал-капиталистам, то консерваторам, в то время как сам всегда оставался приверженцем самодержавия, причем скорее допетровского, чем петровского типа. Возможно, что его лавирование было во многом предопределено пониманием неизбежности катастрофы и стремлением выиграть время для духовных подвигов, духовного делания в обстановке, когда политическое действие было уже бессмысленным.

Политические эксперименты начала XX века могут быть верно поняты, если так называемые “революционные” события сначала 1905-го, затем 1917 года будут восприняты как своего рода интеллигентская мифология, искусственно вписывающая в исторический процесс свои взятые из книжек представления и ожидания. Фактически Россия переживала не революции (тем более не две революции), а второе Смутное время, со всеми типическими чертами такого времени: отказом власти от строгого следования политической традиции, расщеплением государственности, строительством по иноземным образцам форм представительной власти, попустительством к инакомыслящим под предлогом предоставления нации европейских прав и свобод. Революционные преобразования и перевороты не вытекали из естественного хода русской истории, не были вызваны глубинными запросами нации, а являлись скорее формами глубочайшего кризиса русской элиты, неспособности сформировать национальную доктрину и выстроить вокруг нее здоровый и сплоченный правящий слой. Смутное время вновь, как и в XVII в., явилось кризисом правящего слоя – изверившегося в национально-государственной традиции, культурно и духовно окормляемого не в России и не в русском духе, не чувствовавшего под собой православного фундамента русской цивилизации и ощущавшего себя не частью нации, а скорее, внешним придатком к нации.

Правящая прослойка предала Россию, изменила питерскому проекту. Между тем до 1917 года Россия действительно оставалась “Удерживающим” тех мировых процессов, которые, по учению Священного Предания, ведут к воцарению антихриста. Сама по себе Империя, даже без учета церковной составляющей, создавала помехи для “негативной” мировой динамики. Россия ощутимо “мешала” всем. Мешала своим геополитическим весом, своей структурой, своей стойкостью и неготовностью вливаться в Запад в качестве периферии. Даже тогда, когда такое вливание, казалось бы, удавалось, это приносило Западу скорее проблемы: Россия перевешивала собою остальной мир и искривляла линию западной истории, создавая причудливые зигзаги и даже круги. Постепенно мир сошелся на мнении, что России лучше всего просто умереть, и, по мере возможностей, сосредоточился на исполнении этой задачи. Однако Россия умереть отказывалась. В горниле гибели и на грани исторического небытия был обретен новый смысл существования русской нации, сформировался новый национальный проект, недолгий, противоречивый, окрашенный кровью и слезами, но очертивший возможное поле решений.

Четвертый проект. Советская цивилизация

Объективная сущность большевистского проекта была в том, что Россия нуждалась в развитой промышленной инфраструктуре, но без капитализма, нуждалась в урбанизации, но без буржуазности, нуждалась в повышении материального благосостояния социума, но без неравенства в распределении основных благ. Для того чтобы удовлетворить этот общественный запрос, понадобилось бы создать новую цивилизацию, которая в значительной степени дублировала бы экономические и культурные достижения цивилизации западной, но не копировала бы при этом ее социально-экономическую структуру. И победа большевиков была предопределена прежде всего спецификой их социально-экономического учения, “ленинским” марксизмом, разработанным для анализа монополистического капитализма. Ленинизм исходил из того, что монополизм предполагает такую концентрацию производства и столь высокоорганизованные формы рационального хозяйствования, что задача социализма сводится к изменению формы собственности и целеполагания этой индустриальной системы с прибыли буржуазии на благосостояние всей нации.

Безусловно, интернационалист до мозга костей, Ленин очень удивился бы в году этак 1918-м, если бы его заподозрили в каком-то национализме. Однако уже в 1921-м он с интересом отнесся к идеям “сменовеховца” Николая Устрялова о том, что большевизм превращается в национал-большевизм, а большевики являются подлинными собирателями русской государственности. Конечно, для Ленина “сменовеховство” представляло скорее удобный пропагандистский ход, позволявший примирить с новым государством необходимых ему специалистов и закончить Гражданскую войну. Тем более что Устрялов, оставаясь буржуазным деятелем по социально-экономическим взглядам, неверно себе представлял социально-экономическую программу и подлинные задачи большевиков, искренне считая НЭП оптимальным путем развития страны. Однако сам тот факт, что Ленин во имя прекращения психологической гражданской войны готов был играть в “сменовеховство”, что он нуждался в старых офицерах, экономических специалистах, чиновниках, в том, что он довольно быстро перевел внешнюю политику Советской России в русло политического прагматизма, все дальше уходившего от грез о “мировой революции”, доказывает, что национальное прочтение “классовых задач” очень рано начало превалировать над интернационалистическим. Сверхнациональная идея властно требовала своего, пусть и негласного, признания. Этого требовала жизнь, а Ленину нельзя отказать в прагматическом чутье и жизнестойкости.

Варварство, разрыв с историей, высвобождение на поверхность русофобских тенденций в идеологии “революционной интеллигенции”, наконец, тотальный антицерковный, антихристианский террор, введение уродливого революционного культа – все это царило на том уровне, который большевики называли надстройкой. На уровне базиса, напротив, большевики последовательно оптимизировали и национализировали свою политику, преследуя цель восстановления после потрясений войны, а затем и развития национальной инфраструктуры. Партийные дебаты 1920-х годов шли именно вокруг вопроса об оптимальных средствах реализации национального проекта, троцкистско-зиновьевский проект исходил из антинациональной идеологии “доразвития” России до уровня западного капитализма с тем, чтобы влиться в якобы грядущую “мировую революцию”. Этот евроцентристский по духу проект был партией отвергнут, как и обратный ему бухаринский проект консервации НЭПа и превращения большевиков в неофеодальную элиту периферийной полукапиталистической страны (страны госкапитализма). Вместо этого принята была сталинская программа “социализма в одной стране”. Решительный перевес сталинского проекта был обеспечен не в последнюю очередь значительной национализацией партии в ходе “ленинских призывов”. “Сталинистами” были прежде всего русские и русофильские, условно говоря, партийные кадры. По выражению Н.А. Бердяева, при Сталине произошло “собирание русского народа под знаменем коммунизма”.

О подлинной идеологии сталинской индустриализации свидетельствуют некоторые публичные заявления ее отца, широко не афишировавшиеся, но и особо не скрывавшиеся. “Партия, руководящая миллионами людей, бросила лозунг “догнать и перегнать”, и эти миллионы умирали за этот лозунг. (…) Этот лозунг смерти бывшей России, которая никого не догоняла и не перегоняла, и сотни миллионов людей топтались на месте. (…) Русские – это основная национальность мира. Она первая подняла флаг Советов против всего мира. Русская нация – талантливейшая нация в мире. Русских били все – турки, даже татары, которые 200 лет нападали. И им не удалось овладеть русскими, хотя те были плохо вооружены. Если русские вооружены танками, авиацией, морским флотом – они непобедимы. Но нельзя двигаться вперед плохо вооруженными, если нет техники, а вся история старой России заключалась именно в этом. Но вот новая власть – власть Советов организовала и технически перевооружила свою армию и страну”, – заявил Сталин в 1933 году, принимая участников первомайского парада. Из этого и подобных заявлений эмигрантская критика вытащила только “уничижение” русских, якобы заключавшееся во фразе “русских били все”. Но если оставить характерные для любого мобилизационного дискурса преувеличения разрыва между прошлым и будущим, то обнаружится сверхнационалистический характер сталинской идеологии.

В ходе формирования нового национального проекта русские ускоренными темпами превращались из крестьян в горожан и создавали высокоразвитую урбанистическую цивилизацию. Причем Сталин не жалел сил и средств для того, чтобы представить блага урбанизации в положительном свете по возможности в кратчайшие сроки. Наряду с культом индустриальных достижений – Днепрогэса, Магнитки и стахановского движения – шло прославление тех благ, которые несет социализм простому человеку, – метро, библиотек, клубов и больниц. Развитие бесплатных образовательной и здравоохранительной систем – только верхушка айсберга, каковым был масштабный процесс формирования советской цивилизации. В быт вчерашних крестьян внедрялись электричество, радио, правила элементарной гигиены (до тех пор незнакомые русской деревне). Началось выкорчевывание туберкулеза и сифилиса – подлинных бичей русских деревень и городских окраин.

Современному жителю России, привыкшему к цивилизации как к чему-то само собой разумеющемуся, трудно представить себе, сколь обширную и развитую инфраструктуру удалось создать в течение всего нескольких десятилетий. А рядом с этой инфраструктурой возникла не только советская гражданская и военная индустрия, но и передовая инженерная школа. В некоторых областях, например в авиастроении, СССР очень рано захватил передовые позиции, творчески перенимая как дореволюционные русские, так и зарубежные разработки. Большинство из тех потенций развития, которые были заключены в предыдущем национальном проекте, были теперь реализованы. Запад, не видевший до какого-то момента оборотной стороны нового проекта, завороженно наблюдал за фантастикой советских “пятилеток”. А когда эти оборотные стороны стали бросаться в глаза, предпочел приписать выдающиеся советские успехи не энтузиазму, не напряжению национальных сил, а “рабскому труду”. Хотя большая часть советских достижений была создана отнюдь не узниками ГУЛАГа. Если и можно было говорить о “рабстве”, то это было рабство предков потомкам, прошлого будущему. Нация шла на огромные жертвы, материальные и людские, недоедала, недополучала, главное – не доживала, понимая свои жертвы как фундамент для великого будущего, величественные символы которого представлялись ей в настоящем.

Самым величественным из символов успеха была, несомненно, Победа. Полное торжество в считавшейся неизбежной еще с 1917 г. великой войне с Европой, представленной самой развитой и способной из континентальных европейских наций, спаянной жесткой и сильной мобилизующей идеологией. Война стала “точкой сборки” нового национального проекта. Она показала безусловную жизнеспособность созданной социальной, политической и экономической системы, а также новой армии, дала новую национальную идеологию и прочную эмоциональную и символическую основу национальной солидарности, и, наконец, примирила с советским национальным проектом многие элементы проектов прежних. Наиболее символичными актами были примирение Церкви и государства и восстановление символики и традиций имперской армии. Выиграв вслед за войной с Германией, превратившей СССР в сверхдержаву, “войну-реванш” с Японией (которая была предопределена не столько союзническими обязательствами, сколько необходимостью посчитаться за Русско-японскую войну), Сталин мог еще раз торжествующе подчеркнуть значение созданной им системы и ее успехи в разрешении национальных задач России: “Поражение русских войск в 1904 году в период Русско-японской войны оставило в сознании народа тяжелые воспоминания. Оно легло на нашу страну черным пятном. Наш народ верил и ждал, что наступит день, когда Япония будет разбита и пятно будет ликвидировано. Сорок лет ждали мы, люди старого поколения, этого дня. И вот этот день наступил. Наш советский народ не жалел сил и труда во имя победы. Мы пережили тяжелые годы. Но теперь каждый из нас может сказать: мы победили”.

После окончания войны Сталин добился передачи СССР округа Петсамо, разделил с Польшей Восточную Пруссию с Кенигсбергом, ставшим Калининградом (Сталин стремился создать сильную, независимую Польшу, “откормленную” за счет Германии и развернутую против Запада, и вряд ли мог представить, что его преемники допустят новое превращение Польши в антироссийский форпост), изъял у Чехословакии населенное русинами Закарпатье, вернул России Курильские острова, половину Сахалина, а также контроль над КВЖД и Порт-Артуром. Вокруг западных границ СССР был создан кордон из сателлитов, куда вошел и находившийся под советской оккупацией обломок Германии, ставший ГДР, хотя Сталин продолжал надеяться на то, что в центре Европы появится сильная нейтральная Германия. Не вполне удачным считал Сталин развитие событий лишь на южном направлении, где СССР не удалось получить опеку над Ливией, отнять у Турции Проливы, Западную Армению, а у Ирана – иранский Азербайджан. Но в целом полученные всего за шесть лет территориальные приращения СССР были впечатляющими. Почти всюду, где это имело смысл, СССР вернулся к границам Российской империи 1904 года, а кое-где и перешагнул эти границы, реализовав старинные национально-имперские цели. По мысли Молотова, Сталин проявил редкую дальновидность: “Благодаря ему Крым был зачислен в состав РСФСР. Туда же в свое время и по той же причине была отнесена Калининградская область, а граница Казахстана прошла не по естественному, казалось бы, рубежу – берегу Волги, а в 100 километрах восточнее”.

Были и явные ошибки. Так, например, Сталин подарил Литве не только Виленский округ, но и два района Белоруссии. На Дальнем Востоке режиму Мао были “подарены” Маньчжурия, Внутренняя Монголия и Тибет, хотя имелись все возможности для формирования там “народно-демократических республик”. Вместо этого была выстроена сверхмощная китайская империя, недолго остававшаяся союзником СССР. Тем не менее на других направлениях Сталину удалось выстроить вокруг СССР систему геополитических буферов, для которых социализм был средством политического контроля, а не социально-экономической программой. Социализм и коммунизм понимались Сталиным как средства большой политики, но не как установки, накладывающие “интернациональные обязательства” непреодолимой силы. Чтобы понять степень “антимессианизма” Сталина, достаточно вспомнить ту настойчивость, с которой он добивался превращения Германии в единое, нейтральное (и не социалистическое) государство, или всякое отсутствие у него энтузиазма по поводу Корейской войны.

Вывоз индустриальных трофеев после Победы стал, по сути, второй индустриализацией, позволив советской промышленности наладить выпуск таких товаров народного потребления, каких у нас раньше (просто) не было. Послевоенный “Москвич-401”, ставший первым “народным автомобилем”, впервые приобщившим простых граждан к радостям автовождения, производился на оборудовании “Опеля” и представлял собой копию немецкой модели “Опель-Кадет”. СССР понадобилось бы не одно десятилетие для того, чтобы дойти в промышленном развитии до производства подобных товаров. История благосостояния всех развитых западных стран начиналась с масштабного ограбления колоний и соседей или даже собственного Юга – как в США. Сталин предоставил СССР возможность совершить подобное “ограбление” на вполне законных основаниях – в компенсацию за то, что было отнято и разрушено у нас. Другое дело, что, полагаясь на завезенное оборудование, СССР в чем-то подотстал, но это опять же вряд ли стоит ставить в вину самому Сталину, а не его недостойным преемникам.

Мало кто мог предполагать, что после 1917 года, после того, как выход из Смутного времени возглавили не силы “реакции”, а большевики-радикалы, Россия в течение нескольких десятилетий “отвердеет”, “закапсулируется”, “подморозится”, не пропуская “дух тления” внутрь себя. Бывший семинарист Сталин сделал очень много для того, чтобы подлинное “беззаконие” в послереволюционной России не умножилось, а напротив – серьезно уменьшилось. Страна надолго ушла с дорог капитализма, либерализма, левацкого революционаризма, упадочной теософии и оккультизма, на которых ее одинаково ждала гибель. Отвердевшая Россия, освобожденная на какой-то период от разъедавшей ее духовной двойственности, приобрела необычайную экономическую, военно-политическую и культурную (если иметь в виду светский аспект культуры) мощь. Мощь, которой мы имеем полное право гордиться.

Программа Маленкова, а затем Хрущева, ставшая основанием позднесоветского периода, состояла в переходе от “производства” социализма к его “потреблению”. Сталинская концепция освоения благ социализма была “аристократической”, она предполагала вхождение в социализм “пирамидально”, то есть блага отмериваются полной мерой, но сперва не всем, а только элите – партийным функционерам, военным, ученым, интеллигенции, а затем уже, по мере роста национального благосостояния, и всем остальным. Значительная часть населения СССР жила при Сталине в бараках и временных вагончиках. Концепция Хрущева оказалась уравнительной, новый лидер предпочел начать немедленную раздачу тех благ, которые уже были созданы за сталинский период, причем “примерно поровну”. Вместо того чтобы жить “очень хорошо в будущем”, советский человек получал возможность жить “хотя бы немного лучше, но прямо сейчас”. Отсюда те бросающиеся в глаза различия между стилем сталинского и хрущевского капитального строительства, между великолепными высотными домами и хрущевскими пятиэтажками. “Сталинки” и по сей день остаются элитным жильем, хрущобы позволяли зажить “своей жизнью” быстро и всем.

Расплата за крестьянскую эгалитарную одномерность мышления Хрущева пришла довольно скоро. Переориентация на “потребление” социализма была ущербной ввиду ограниченности ее ресурсной базы. Эгалитарность советского общества и попытка обеспечить каждому относительно равные условия начала восприниматься как неэффективность, и эту карту не замедлила разыграть западная пропаганда и ее внутрисоветская агентура, постепенно приобретшие непропорционально большое влияние вследствие интеллектуальной беззащитности окостеневшей марксистской идеологии. Запад стал восприниматься как место “красивой жизни”, в то время как СССР представлялся местом жизни убогой.

Выработанное поколениями, с привлечением ресурсов, награбленных у всего мира, неравномерно распределенное богатство Запада начали сравнивать с созданным за короткий срок, вырванным сверхусилиями у суровой природы и распределенным равномерно между всеми членами общества богатством России. Идеология потребления, пусть даже социалистического потребления, оказалась убийственной, поскольку открывала простор такому сравнению. Сталин говорил: “Догоним и перегоним Америку как державу”, – и мог через несколько лет похвастаться тем, что это сделано. Хрущев обещал “догнать и перегнать Америку по потреблению”, и невыполнимость его обещания дискредитировала ту систему, от имени которой оно давалось.

Сталин в своих последних экономических работах предостерегал против переноса центра тяжести советской экономики с “производства средств производства” на “производство предметов потребления”. Экономический рост, бывший для Сталина задачей и проблемой, представлялся Хрущеву чем-то само собой разумеющимся, неизбежно вытекающим из социалистической природы советского строя и энтузиазма масс. Отсюда вполне искренняя вера Хрущева и в то, что социализм “закопает” капитализм, и в наступление коммунизма к 1980 году. Хрущевский “коммунизм” и в самом деле должен был наступить быстрее сталинского, поскольку предполагал не медленное “вползание”, а переход того предела экономического роста, когда блага “первой необходимости”, в представлении Хрущева, будут производиться в том количестве, которое сделает их бесплатными и общедоступными. Люди хрущевского “коммунизма”, все как один, должны были питаться говядиной и кукурузой, жить в хрущобах и ездить на “Москвичах”.

Вместо использования результатов экономического роста для еще большего роста СССР начал потреблять свой экономический рост. Как и предупреждал в конце жизни своих соратников Сталин, законы экономики можно оседлать (как это делал он), но нельзя отменить. “Человеческое лицо” хрущевского социализма оказалось ущербным, количество того, что можно было потребить всей страной, – мизерным: результатом стали дефицит мяса, немыслимые даже в войну очереди за мукой и самодискредитация власти. Хаос был порожден кризисом планирования и распределения, когда, пытаясь дать все всем, не давали ничего никому.

Главным пороком хрущевского “общества потребления” стала коррозия морально-психологической модели, по которой строилась жизнь конкретного человека. Результатом “оттепели” начала 60-х годов стало разложение духовно-интеллектуальной цели, которая при Сталине выстраивалась виртуозно и осмысленно. Не случайно эта дезориентация 60-х годов шла об руку с новыми кампаниями воинствующего атеизма и разнузданной космополитической риторикой. “Советский народ”, приглашенный к потреблению, стал усваивать западные модели жизни, зачастую невольно тянуться к западному образу жизни (в бытовой и массовой культуре, представлении о красивом и нравственно приемлемом). Если Сталин дал возможность, по выражению священника Димитрия Дудко, в безбожной стране жить по Божьим заповедям, то после Сталина безбожие начало захватывать все этажи общества. Позднесоветский гуманизм означал отсутствие устойчивого ценностного ядра, ослабление идентичности, потерю духовной вертикали. “Моральный кодекс строителей коммунизма” был одной из убогих попыток заполнить образовавшуюся пустоту. Именно при Хрущеве рождаемость среди русских упала ниже, чем у кавказцев и среднеазиатов, сохранивших традиционный уклад жизни. Массовые аборты, массовые разводы, массовый алкоголизм значительно приблизили нацию к западноевропейскому образу жизни.

Сталин к концу своего правления окончательно расстался с большевистскими космополитическими иллюзиями и увидел в русской нации здоровый инстинкт противодействия западному влиянию, инстинкт, которого были лишены многие представители интеллигенции. В беседе с писателями в 1947 году он наставлял их воспитывать советский патриотизм, искоренять в интеллигенции преклонение перед заграничной культурой, фактически ту самую “смердяковщину”. “Это традиция отсталая, она идет от Петра, – сказал писателям Сталин. – Простой крестьянин не пойдет из-за пустяков кланяться, не станет снимать шапку, а вот у таких людей не хватает достоинства, патриотизма, понимания той роли, которую играет Россия…” “Надо уничтожить дух самоуничижения. (…) Надо на эту тему написать произведение. (…) Надо противопоставить отношение к этому вопросу таких людей, как тут, – сказал Сталин, кивнув на лежащие на столе документы, – отношение простых бойцов, солдат, простых людей. Эта болезнь прививалась очень долго, со времен Петра, и сидит в людях до сих пор” (из воспоминаний К. Симонова). Все-таки Сталин не выработал более зрелой структуры империи, чем социал-демократическая “автономия”, хотя его политика “переселений” некоторых народов в 40-е годы была намеком на возможность такой выработки. Путь к имперскому территориальному устройству был для Сталина открыт, но он не продвинулся по нему, ограничиваясь малыми мерами. Отход же от целостной сталинской доктрины государства в одних аспектах привел постепенно к сдаче всех позиций. В конце концов произошло и разложение национального идеала.

Брежнев вместе с Косыгиным, сохранив основную установку Хрущева на “потребление социализма”, попытались, и весьма успешно, согласовать эту установку с реальностью. Прежде всего вместо хаотических попыток дать все всем была выработана стратегия “послойного” обеспечения народа товарами народного потребления. Желанные предметы потребления были разделены на категории – на те, которые экономика могла обеспечить в достаточном количестве прямо сейчас; те, которые были в “дефиците”; и, наконец, “редкие” товары, по сути – предметы роскоши. На последнюю категорию повышались цены, таким образом людей заставляли финансировать производство остальных категорий. “Дефицит” же потому и был “дефицитом”, что в экономику закладывалось его недопроизводство, чтобы с гарантией обеспечить каждому товары первой необходимости. Постепенно многие товары утрачивали дефицитный характер. Неуклонно, слой за слоем, советская экономика клала асфальт всеобщего обеспечения и резонно гордилась тем, что в рамках “развитого социализма” товары первой необходимости доступны каждому.

Однако за удовольствие доступа к редким товарам конкретному гражданину надо было платить, причем не инвестировать в экономику вообще (как от него требовали сталинские “займы”), а переплачивать за конкретные товары. И второй выразительной чертой брежневской экономической системы стало резкое повышение заинтересованности в оплате труда, именно в брежневский период “материальная заинтересованность” становится важным стимулом к деятельности для многих категорий советских граждан. Причем возможность обогащения была встроена в саму экономическую систему, а не оставалась ее теневой стороной. Брежневскими “стахановцами” являлись те, кто способен был заработать много денег, – в первую очередь строители. Эти “стахановцы” вслед за номенклатурой легко усваивали советскую систему двойных стандартов, по сути торгашеских отношений (“ты мне – я тебе”), которые резко контрастировали с маразматической пропагандой брежневско-сусловского стиля, выявляя лицемерие системы и подготавливая новый глубокий и острый кризис правящего слоя – новое Смутное время.

В конечном счете, советская экономика стала заложницей мировых кризисов, подъемов, спадов, колебаний цен, то есть утратила ту независимость, которой так гордился и так дорожил Сталин. При Брежневе, под влиянием потока не “живых”, но вполне реальных денег, произошла функционализация советской экономики, заданная именно требованиями мирового рынка, а не программой национального саморазвития, так что эти требования и эта программа в какой-то момент попросту пришли в противоречие друг другу. Дилетантские разговоры, что советские власти в середине 1980-х испугались рейгановской СОИ (программы “Стратегической оборонной инициативы”) и потому пошли на перестройку, отсылают на самом деле к тому действительному факту, что СССР стал зависеть не столько от собственного развития, сколько от того, что делает противник.

В преддверии пятого проекта

С середины 1980-х годов страна вошла в новое Смутное время, с новым отказом от национально-государственной традиции, с новым расщеплением власти, “демократизацией” и “эмансипацией”. Вновь правящий слой предал свою родину. Вместе с крушением социально-экономической базы советского проекта, естественно, рухнула и поддерживаемая ею неоимперская военно-политическая мощь. Ялтинская система, гарантированная ядерным потенциалом и дававшая России идеальные границы в сочетании с идеальным режимом внешней безопасности, также была разрушена. Страна точно сменила метаисторические рельсы и оказалась в бесконечном феврале 1917-го, с его распадом, гниением и безуспешными попытками внедрить в России капитализм западного образца вместо того своеобразного социального капитализма, который выработала для себя Россия в ряде своих национальных проектов.

Разработчики Русской доктрины видят традицию не только в очевидно преемственных формах, но и в парадоксальных превращениях прошлого. Например, мы видим, как многочисленные ростки национальной, духовной, цивилизационной идентичности пробивались сквозь утрамбованные камни советской системы. Был ли шанс у позднесоветского общества выбрести на другой, более органичный путь развития – не стоит гадать. Следует сделать из произошедшего надлежащие выводы.

Но это уже не относится к основной задаче данной главы – дать набросок тех смыслов, которые наполнят будущие учебники русской истории. 

ЧАСТЬ II. РУССКИЙ ДУХ

Глава 1. ПРАВОСЛАВНЫЙ ТРАДИЦИОНАЛИЗМ НА ЗАВТРА

Из опыта традиции мы черпаем решения острейших вопросов современности

У нас вера православная, Церковь, не имеющая никакого порока. Сих ради добродетелей Россия всегда будет славна, и врагам страшна, и непреоборима, имеющая веру и благочестие в щите и в броне правды.

Преп. Серафим Саровский

1. Церковь в авангарде национальной консолидации

Возрождение православия явилось едва ли не единственным однозначно позитивным процессом 90-х годов. Несмотря на новое Смутное время, вопреки ему, православие собирало силы, строилось. В настоящее время Русская Православная Церковь (РПЦ) насчитывает более 19 тыс. приходов, около 450 монастырей, являющихся ее духовными и культурными центрами, около 40 высших духовных школ – академий, семинарий, богословских институтов и университетов. Более 12 тыс. приходов и 200 монастырей Русской Православной Церкви находятся на территории стран СНГ и Прибалтики. Являясь единственной нерасчлененной традиционной структурой практически на всем пространстве исторической России (и СССР), Церковь предпринимает колоссальные усилия по сохранению и упрочению этого единства. По оценкам экспертов, с православием отождествляют себя около 120–125 млн жителей России (порядка 85% населения).

Видимое влияние православия в России несопоставимо с той незаметной на первый взгляд внутренней силой, которую имеет оно в сознании русских людей: как глубоко верующих и воцерковленных, так и “этнических православных”, так называемых “пасхальных прихожан” (у последних на уровне, по крайней мере, генетическом и культурном). Несопоставимы внешние знаки православности и с внутренним потенциалом, скрытым в самих структурах и тканях национальной жизни. Эта нижняя часть айсберга огромна и не может быть взвешена и по-настоящему оценена – она имеет и будет еще долго иметь значение “скрытого фактора” нашей национальной жизни, “невидимой силы”, действующей в обществе и побуждающей людей действовать так, а не иначе.

Есть, наконец, и еще более таинственная сторона – мистическая. Для людей, чутких и восприимчивых к мистической жизни, гораздо большее значение, чем цифры статистики и даже чем реальные факты мирской жизни, имеют чудеса, исцеления от мощей, мироточения икон, пророчества святых. В XX веке и теперь уже в начале нового столетия эти мистические явления не только не иссякли, но даже умножились, что, несомненно, укрепляет верующих. После крушения Российской империи возникли устойчивые предания о непрекращающейся особой опеке высших сил над Русским государством и народом: о Державной иконе Божией Матери, явление которой свидетельствовало о своего рода “регентстве”, которое Богородица приняла над Россией после падения монархии, или помощи Божией Матери и святых в годы Великой Отечественной войны. Что же касается пророчеств о будущности России, то между ними нет существенных противоречий. Святые, говорившие об этом, в том числе и самые авторитетные и обладающие огромной силой молитвы и даром чудотворения (как, например, преп. Серафим Саровский и св. праведный Иоанн Кронштадтский), сходятся на том, что Россию ожидает подлинное возрождение, расцвет православия, восстановление силы и влияния в мире, хотя период этого возрождения пророчествующие обычно видят недолгим.

В Смутное время, как это и должно быть, Церковь пошла в авангарде национальной консолидации. Ее усилиями был приостановлен поток деструктивных сект в середине 90-х годов, начата большая социальная работа с неимущими, обездоленными, в армии, в школе, в местах отбывания наказаний. Церковь активно налаживала взаимодействие с политиками, местными властями, чиновниками, интеллигенцией, плоды которого еще не сказались в полной мере, но уже проявляются в виде совместных церковно-государственных программ и инициатив, церковно-общественных форумов и мероприятий (Русский народный Собор, Рождественские чтения и др.).

На ниве воссоздания разрушенных церквей и обителей, а также возведения новых храмов была развернута беспрецедентная работа. Вряд ли кто сможет оценить то нравственное влияние, которое оказывает Церковь на вновь обретенную паству; не поддается внешнему статистическому анализу и регенерация русской патриархальной семьи, которая, несмотря ни на что, происходит. Рубежным стал 2000 год, когда были канонизированы более 1000 новомучеников российских. В том же году была создана Социальная концепция Церкви, ставшая одним из первых документов в истории православия, трактующих вопросы общественного служения, взаимоотношения с политической властью, социальными институтами и т.д. Последняя значимая веха – преодоление разделения с Зарубежной Церковью. Из всего этого видно, что Русская Православная Церковь сегодня сильна. И это тем более примечательно, что Церковь достигла нынешнего положения практически без помощи извне.

Русская доктрина провозглашает несомненным условием будущего возрождения и усиления России – союз государства с Церковью и, с другой стороны, теснейший союз Церкви с обществом. Последнее даже еще важнее, поскольку в современных условиях православие сможет решать социальные, политические и культурные задачи, опираясь на корпус активных во внешней жизни верующих, политически сплоченных и хорошо вооруженных идеологически и технологически, корпус, который можно условно назвать мирским фронтом.

Русская доктрина провозглашает несомненным условием будущего возрождения и усиления России – союз государства с Церковью и, с другой стороны, теснейший союз Церкви с обществом. Последнее даже еще важнее, поскольку православие может решать стратегические задачи, опираясь на силы “мирского фронта”.

Государство должно подхватить инициативу Церкви, поддержать курс на духовную, моральную и политическую консолидацию народа. Нужно рассматривать православие не как сегмент общественной жизни, но как силу, тождественную самой национально-государственной традиции России. Иными словами, требуется сделать Традицию тем, чем ей быть естественно, – полем общенационального политического консенсуса. Защита православия от тех или иных нападок и снятие с него ограничений должно осуществляться не во имя “прав православного человека”, а в общенациональных интересах. Всякое публичное глумление над православием должно расцениваться государством не только как оскорбление религиозных чувств, но и как политическое преступление – посягательство на устои государства, на его традиции. Всякое содействие на государственном уровне отпадению граждан России от православия в иные конфессии, хотя бы и традиционные для России, а тем более в безбожие или деструктивные культы, должно рассматриваться как акт подрывной в отношении устоев России, антигосударственный и антинациональный.

Русская Православная Церковь сегодня остается единственным историческим общенациональным институтом, имеющим непрерывное преемство более чем за тысячу лет. Православие даже старше самой русской нации, старше великорусского этноса и является для него духовно опекающим началом. Мать-Церковь – в этих словах для нас нечто большее, нежели патетическая метафора.

Церковь в своей традиционной основе, в своем каноническом строе, в своем вероучении не давала и не дает никому права себя “реформировать” и “революционизировать”, несмотря на многочисленные и отчаянные попытки это сделать. Православие – это метафизическое место России в мире. Через русские святыни и русских святых сама Россия стала религиозной ценностью внутри православия. Православие – это та основа, тот становой хребет России, утратив который мы, русские, погрузимся в пучину “слишком человеческого”. И эта пучина нас поглотит.

2. Прообраз русской цивилизации и критерий идентичности

Те из людей, и особенно политиков, кто сам не религиозен, почему-то подозревают, что и все церковные люди не религиозны, а специфически церковные понятия нужны только для обмана старух. Дескать, про себя “церковник” мыслит в “общечеловеческих” категориях интереса, выгоды, страха, и потому не составит труда объясниться с ним без “поповщины”. Однако история Церкви явила уже достаточно примеров того, как самые хитроумные комбинации по использованию Церкви в каких-либо “интересах” срывались из-за самой малости — небольшого числа людей (иногда одного человека), которые не считали возможным исходить из утилитарных понятий.

Меряя православие по своим меркам, неверующий мирянин рискует вообще ничего не понять в русской цивилизации, в России, ничего не понять в самом себе как носителе этой цивилизации. Ведь православие является прообразом русской цивилизации, ее первичным корнем. С другой стороны, нельзя преувеличивать и тот разрыв, который пролегает между воцерковленными и нецерковными людьми, идентифицирующими себя с православием. Дело в том, что за исключением первого, общинного, периода своего существования Церковь никогда не знала времен “полного членства” в том смысле, как его понимают некоторые теологи-модернисты, то есть не ограничивалась аккуратными и исполнительными прихожанами. После крещения степень церковности людей и во Втором Риме, и на Руси могла быть различной. Но это различие в степенях церковности не мешало им отождествлять себя с христианством и действовать как христианам и по вере, и по убеждению. Когда, кто и на каком пути обретет спасение и кто сыграет какую роль – известно лишь Богу.

Следует различать два главных аспекта православия в отношении всей России как цивилизации: внутренний, мистический и внешний, связанный со становлением национальной идентичности. Внутренний аспект выступает в качестве “первообраза” или “прообраза” нашей цивилизации. Это наш алтарь, “святая святых”, место, где совершается таинство. Внешний аспект проявляется в том, что мы ощущаем себя носителями национального, культурного начала, носителями идентичности. Это стены церковки, ее силуэт на холме, это крепость-монастырь, очень емкий символ одновременно города и храма.

Соединение двух аспектов, двух образов – прообраза и идентичности, мистического алтаря и крепостной стены – задают формулу православной цивилизации: динамический консерватизм. Динамика внутреннего огня, живой трепет духовного ядра сочетаются в нем с твердостью камня, с качествами нерушимой цитадели. Однако дело было бы слишком просто, если бы динамический консерватизм православия сводился к двум составляющим. Оказывается, динамика мистического центра, оберегаемого толстой крепостной стеной, имеет невероятные соответствия с внешней динамикой, они пребывают в симфонии.

Представим себе модель государства, условную идеальную схему его: нации как крепости с прилежащими землями. Внутри крепости храм как средоточие государства, “святой алтарь”, литургия, духовенство, национальные святыни и праздники, снаружи – укрепления, поселки и села, кипучая хозяйственная жизнь, военные маневры. Неподвижность и незыблемость крепости фиксирует идентичность нации, которая ни при каких обстоятельствах не должна и не может быть разрушена. Устранить стену крепости – значит разровнять территорию, лишить храм его “святая святых”, лишить народ мистического центра. Поэтому консерватизм проявляется в виде некоего монументального корпуса цивилизации.

Динамика же проявляет себя одновременно и снаружи и внутри крепости. Внутри это таинство, совершающееся в алтаре. Это динамика глубоко традиционная, она не подлежит вмешательству извне, неподведомственна даже государю, но принадлежит Церкви. Священнослужители не руководят таинством, а “служат” ему, ибо в нем действует Сам Святой Дух. Однако есть и другая динамика – это внешняя среда, это враждебные и дружественные силы, которые так или иначе вторгаются в пределы государства. Государь стоит на страже крепости и алтаря, он руководит всей землей, всей ее жизнью с тем, чтобы таинство совершалось, крепость стояла, а внешняя динамика не становилась для его земли угрожающей, а по возможности была бы благоприятной – так постепенно осуществляется разумная и взвешенная экспансия государства. Экспансия нужна не столько из-за миссионерских и цивилизаторских претензий, сколько потому, что известно: не развивающееся и не наступающее государство обречено деградировать и стать объектом наступления извне.

Но самый сокровенный смысл динамического консерватизма заключается в мистической связи между внешней и внутренней динамикой. Дело в том, что внутренняя церковная динамика, динамика таинств и праздников, духовной жизни, творчества святых и пророков определяет внешнюю динамику царства. Слова “динамика”, “динамизм” в этом случае можно перевести как “подвиг”. Действительно, “подвижники православия”, преп. Сергий и его ученики, стали “прообразами” подвига воинов и первопроходцев. Инок Александр Пересвет, которого послал на ратный подвиг Преподобный, совместил в себе оба “подвига” – монашеский и воинский, внутренний и внешний. Духовное оружие было переведено в сталь оружия физического.

Отсюда, если смотреть в существо дела, и появляется православное учение о симфонии властей: царь не просто охраняет или оберегает Церковь. Он воспроизводит структуру динамического консерватизма на всех уровнях национальной жизни. Он преумножает и воспроизводит внутреннюю динамику вне алтаря, вне храма. Власть синхронизирует политическое и духовное начала жизни нации. В этом смысле “динамический консерватизм” содержит в себе опять же два взгляда: с одной стороны, это обновляющийся консерватизм, вечно переоткрывающий себя, вечно готовый к откровению, с другой стороны, это внутренняя, консервативная динамика (“подвиг”), исключающая размывание извне и не принимающая навязываемый внешними силами ритм жизненных изменений. Динамический консерватизм является принципиально ритмозадающим, а не отвечающим; самодостаточным, а не зависимым от какого-то чуждого движения. Даже если давление внешних сил очень велико, динамический консерватизм, меняя многие свои цивилизационные параметры, меняя сам уровень давления внутри системы, все равно сохраняет ее целостность, синхронность внутреннего и внешнего движения, слаженность работы “двигателя и рулевого управления”, словом, все те свойства, без которых цивилизация просто пойдет вразнос.

Симфония есть синхрония и хор. В ней участвуют не двое (светская и духовная власть), а вся страна, каждый носитель национальной традиции синхронизируется в едином ритме, который задается православием – с его церковным календарем, праздниками, постами, богослужениями, колокольными звонами, крестными ходами, молебнами, а также и более тонкими, внутренними явлениями, которые вообще трудно поддаются описанию и определению. Собственно, не патриарх и не царь задают ритм, ритм задается Богом и народом, небесами и землей. Поскольку “дух” невидим и неуловим, ритм оказывается единственным свойством его, которое поддается четкому запечатлению. Мертвое не бывает ритмичным, движение неживой природы хаотично. Упорядоченный ритм, даже сложный, с обилием перебоев и обертонов, это всегда что-то живое, дыхание и сердцебиение, присутствие духа. Симфония духовного и политического, “динамический консерватизм” для нации есть не что иное, как формулы жизни национального организма.

Церковь учит нас собороваться, собирать себя из своих немощей в силу, собираться и сосредотачиваться умом и сердцем. П.А. Флоренский писал по этому поводу: “Живя, мы соборуемся сами с собой – и в пространстве, и во времени, как целостный организм, собираемся воедино”. Это свойство православия мы бы назвали не соборностью, как обычно делают, а соборованием, по названию одного из таинств, самого загадочного и весьма значительного.

“Внутренняя симфония” государства пронизывала все его уровни, она создавала повсюду “двоицы” небесных посольств и земных домостроителей: монастырь и посад, храм и улица, походная церковь и армия. Вся жизнь проверялась на свою подлинность в двуглавой системе: власть и сила распоряжается, но духовная власть и совесть ее поправляет. “Внутренняя симфония” действует в превращенном виде и в государствах светских, изгнавших традиционные догматы. Хотя в таких государствах источник мистического ритма оскудевает, тем не менее они находят ему ту или иную компенсацию. В конце концов, нации, утратившие свою священную традицию, начинают жить все больше и больше в соответствии с ритмами внешней свистопляски, которая затем воспроизводится ими в их остывших и опустевших “алтарях”.

Итак, православие проявляет себя в виде “прообраза” цивилизации, задающего меру и ритм ее внутреннего подвига и внешнего продвижения (экспансии или, наоборот, стягивания к центру). С другой же стороны, православие выполняет работу по поддержанию идентичности. Для нас как нации, испытывающей явный кризис идентичности, сейчас этот аспект православия важен как никогда. Необходимо восстановление символики идентичности, а “верность православию” сегодня можно расценивать как знак верности самой нации. Церковь как социальный институт должна не отгораживаться от поисков современным человеком его идентичности, а, напротив, замыкать их на себя и приводить к общему знаменателю – знаменателю духовно-политической нации.

3. Социальный потенциал православия

Один из ключевых антицерковных мифов, пропагандируемых в современной России, — это миф о “протестантской этике” как о некоем чудодейственном средстве, с помощью которого современный Запад создал свою индустриальную экономику и процветание. В начале 90-х годов некоторые экономисты писали даже о необходимости “насадить” в России “протестантскую этику”. Православию в этих воззрениях приписывается “негативная” хозяйственная этика, связанная с тезисом, что “духовное выше материального”, с тенденцией к опрощению, пренебрежению богатством… Отсюда делается вывод, что православие программирует хозяйственную и экономическую отсталость России и является тормозом на пути развития страны.

Разглагольствования о хозяйственном нигилизме православия, о его гипертрофированной созерцательности, подобной созерцательности наших “столпников” или лесных индийских йогов, являются совершенно ложными. Православие было не тормозом, а локомотивом экономического и культурного развития нации.

Однако разглагольствования о хозяйственном нигилизме православия, о его гипертрофированной созерцательности, подобной созерцательности наших “столпников” или лесных индийских йогов, являются совершенно ложными. Православие было не тормозом, а локомотивом экономического и культурного развития, и именно Церковь всегда развивала наиболее передовые для своего времени общественные формы. Подлинное отставание России началось с момента, когда хозяйственные и религиозные мотивации к деятельности были разведены и связь между ними прервана. Напротив, православные группы, которые сохранили единство мотивации, например, русские старообрядцы, достигли больших успехов в экономической деятельности.

Если Римское католичество запрещало банковские проценты (поскольку видело в них “плату за время”, которое может принадлежать только Богу), то православие было в этом отношении мягче, оно не запрещало проценты на оборотный капитал, хотя, конечно, и не делало их основой предпринимательства. Пример: на кредите была построена русская колонизация Севера, во всяком случае, новгородская. Среди русских всегда был слой капиталистов, людей ортодоксальных, соблюдающих церковные заповеди, активно занимающихся благотворительностью. Петр I пытался заручиться поддержкой традиционного купечества, заинтересовать его через сертификацию разных видов международной коммерции.

Это был мир серьезный, совсем непохожий на нынешний деловой мир. Седовласый председательствующий на Нижегородской ярмарке обращался к залу следующим образом: “Господа капиталисты!” Система ценностей была очень строгой, в купеческое собрание могли и не пустить “скоробогача”, если его состояние имело сомнительное происхождение, в купеческую гильдию нужно было попасть, пройдя жесткий отбор на честность и честь. Все дельцы были разделены на несколько категорий: делец первого плана – промышленник, второго плана – купец, уже на третьем месте – процентщик (банкир). В силу непрестижности банковского дела традиционное купечество занималось им неохотно, поэтому в банках, когда они начали расти по всей России, владельцами оказались в основном иноплеменники. Незадолго перед революцией крупные русские дельцы начали потихоньку прибирать к рукам банки (промышленные дома стали основывать филиальные кредитные учреждения), однако, что называется, спохватились поздно и развить русское банковское дело не успели.

Мобилизующая сила Православия исключительно велика, для подтверждения можно указать на колоссальный процесс “священной индустриализации” Северо-Восточной Руси в XIV–XVI веках, в ходе которого монастырская колонизация обеспечила хозяйственное освоение огромного Русского Севера. Отпочковываясь один от другого, возникали на этом пространстве общежительные монастыри, образцом для которых служила лавра, основанная преп. Сергием Радонежским, то есть фактически товарищества по совместному спасению. Эти монастыри привлекали к себе и мирян, создавая благоприятное и в духовном, и в материальном смысле пространство обитания. Русское общество осуществляло масштабные инвестиции в эту колонизацию. Лишь религиозно-идеологический кризис России в XVII–XVIII вв., приведший к смене цивилизационной модели, приостановил процесс “священной индустриализации”, побудил государство к изъятию материальных средств Церкви и усилению ее зависимости от бюрократической системы.

Критики православной хозяйственной этики, мало что понимающие в православии, не хотели заметить огромный потенциал жизнестойкости, скрытый в традиционной русской духовной культуре. Между тем даже по размаху строительства государства, по масштабу и темпам освоения земель можно было бы судить о свойствах русских традиционных моделей поведения и самоорганизации. Православная традиция – вопреки расхожему интеллигентскому мнению – постоянно давала примеры и социально-экономической, и политической, и культурной модернизации – без нарушения догматической стороны своего вероучения. Последнее обстоятельство особенно важно, поскольку западное христианство смогло выйти на ступень буржуазного развития лишь через радикальный разрыв с догматической и схоластической традицией.

Православие предполагает спасение не как одностороннее и исключающее свободу воли “избрание” человека Богом, а как добровольное личное достижение человека, принимаемое и поддерживаемое Богом, а значит, и более высокий потенциал мотивации труда и деловой активности. Другое дело, что этот труд оформляется по-разному, в том числе и как аскетический подвиг, и как государственная служба. В силу специфики России и тех задач, которые ставила история перед русскими, у нас никогда не был по-настоящему востребован предприниматель западного типа. Исключение составляют лишь несколько эпох, когда государство стремилось принудительно европеизировать русскую экономику. Эти попытки всегда проваливались и заканчивались скатыванием к традиционным, более естественным и более эффективным в российских условиях формам и способам хозяйствования.

Точно так же никогда не была востребована русским хозяйством и модель “чистого капитализма” (представляющего, впрочем, историческую фикцию), перенесенные с Запада модели у нас не работали, а, чтобы заработать, должны были существенно перестраиваться на русский лад, становиться, в сущности, другими моделями. Более того, русский экономический космос знал и парадоксальные формы рыночного хозяйствования, сочетание коммунистических и индивидуалистических предприятий (монастырь с принадлежащими ему крестьянами), сложные и разнообразные формы кооперации (артели, сезонные подряды, общины вольных крестьян), государственно-капиталистические союзы (русские заводчики, заготовщики пушнины, золотодобытчики).

В православной экономике богатство необходимо не для демонстрации личной успешности и “спасенности”, а для обеспечения продвижения к спасению и усовершенствованию духовной жизни общества в целом или его частей. Православная этика хозяйствования значительно больше способствует развитию социального государства, чем даже этика коммунистическая, поскольку последняя предполагает сковывание естественных сил излишне детальным планированием, тотальную регламентацию, в то время как православная этика способствует спонтанному структурированию национальной энергии на стратегических направлениях. Ввиду огромных неосвоенных территорий и большого выбора в том, какие богатства осваивать в первую очередь, у нас никогда не обращали пристального внимания на мелочное благоустройство быта и инфраструктуры, не хватало сил на создание качественных коммуникаций, мощение деревенских улиц, стрижку газонов и т.п. Всегда присутствовал в социально-экономической жизни некоторый размах и оттого некоторая беспорядочность – однако это не свидетельствует ни о дурном характере нации, ни о порочной хозяйственной и социальной этике.

В столкновении с современной западной цивилизацией, стоящей уже не на протестантской, а на выродившейся атеистически-секулярной основе, русское православие имеет неоспоримые преимущества. Назовем некоторые из них.

— Идея спасения не как манифестации “избранности” через мирской успех, а как мотив личного “делания”, связанного с аскетическим овладением собственным поведением, более соответствует задаче преодоления материального и духовного кризиса, поразившего современную Россию.

— Православие обладает не менее эффективной, чем протестантизм, индустриальной культурой, предусматривающей сложную и многоуровневую кооперацию в деле материального или духовного производства. При этом кооперация является не индивидуально, а социально ориентированной, то есть предполагает необходимость работы, имеющей своей целью общее благо.

— В отличие от чисто индустриальной культуры западного протестантизма, православие обладает культурой, дающей преимущества на постиндустриальном этапе, связанном уже не с техникой материального производства, а с использованием старых и созданием новых культурных смыслов и символов, с овладением человеческим поведением. Индустриальный этап предполагал производство “прибавочной стоимости” в денежном выражении, в то время как постиндустриализм предусматривает приращение идей и смыслов.

Другим аспектом православной этики, подтверждающим ее приспособленность к задачам постиндустриального цикла, является установка не на индивидуальное “сверхпотребление”, свойственное современному западному миру, а на достаток, обеспечение достойной жизни, ликвидацию социально значимых и духовно опасных провалов в экономической и культурной инфраструктуре. Последнее, особенно важное обстоятельство – повышенная управляемость, не хаотичность, а упорядоченность финансовых и творческих, производственных потоков.

Если проецировать основы православной этики на хозяйственную и социальную жизнь, то можно сказать, что ее внедрение (точнее — восстановление) приведет в России к формированию надындустриального социального капитализма. Его “надындустриальность” будет связана с тем, что разум нового предпринимателя будет направлен не столько на материальное, сколько на духовное, когнитивное производство, являющееся доминирующей производственной сферой новой эпохи. Соответственно, наиболее важными сферами социальных инвестиций в нашей надындустриальной модели, управляемой в основном с помощью принципов православной этики, станут: духовное воспитание, всестороннее научное, техническое и гуманитарное образование, инновации и изобретения, творческая самореализация, личностный рост граждан и работников хозяйства. Надындустриальный цикл способен вернуть предпринимательскому слою в России благородный смысл: он будет заинтересован уже не в культивировании homo economicus’ов, посреднических агентов, конкурирующих в этом качестве на мировом рынке и стремящихся превзойти тамошних коллег в “сверхпотреблении”, а в воспитании максимально продвинутых, разумных, умелых кадров, русских домостроителей, настроенных на гибкий переход к наиболее востребованным проектам и на модель достатка как достойного качества жизни, не богатой, но зажиточной и уравновешенной в эмоциональном и духовном плане. Русским нужна такая власть, которая поощряла бы их в этом направлении. Такая же власть нужна сегодня и Православной Церкви.

4. Мирской фронт православия

Чтобы остановить пагубные процессы обмирщения России по западным образцам, необходимо инициировать и возглавить общенациональный процесс “православной секуляризации”. Здесь важно заметить, что классическая западническая секуляризация предполагает в любом случае отказ от удержания наших традиционных ценностей, тогда как свое, традиционное и традиционалистское, обмирщение может означать “опредмечивание православия”, “дозарядку” мирского строя православными ценностями. Православное обмирщение может спасти Россию от обмирщения западнического по принципу “клин вышибают клином”.

Как верно заметил В.В. Аксючиц, “среди православных людей в России распространено мнение, что отцы и учителя Церкви некогда дали ответы на все случаи жизни. Мы цитируем эти ответы, но не учимся у отцов отвечать самостоятельно”. Между тем кладезь православной традиции, не сводимой только к “отцам”, но живущей и в “детях”, в их дерзких открытиях, в новом творчестве, дает ответы на все острейшие вопросы современности (ответы эти могут, а иногда и должны казаться неожиданными для многих православных).

Русская вера всегда включала в себя не только пафос молитвы за мир, проповеди в миру, но и построение реальной земной, посюсторонней социальной системы, мощной цитадели против разрушительных сил мира. Отречение от мира означало не бегство от него в леса (маргинальная тенденция), а миродержавие (магистральный путь русской цивилизации).

Нелепым заблуждением является представление, что православие мыслит себя только как идеал отречения от мира. Вся история русского православия начиная с Крещения Руси через подвиг преп. Сергия Радонежского и программу преп. Иосифа Волоцкого, вопреки Расколу и западнической “секуляризации”, подтверждает, что русская вера всегда включала в себя не только пафос молитвы за мир, проповеди в миру, но и построение реальной земной, посюсторонней социальной системы, мощной цитадели против разрушительных сил мира. Отречение от мира означало не бегство от него в леса (маргинальная тенденция), а миродержавие (магистральный путь русской цивилизации). Именно в этом качестве – бурного государственного и хозяйственного строительства, небывалой в истории геополитической экспансии – историческое, а не абстрактное, православие дает ответы на все главные проблемы современности. Конкретно сегодня оно дает нам следующее:

– ключ к решению демографического кризиса, самого острого из наших кризисов. Православный образ жизни, воцерковление семьи приводит к решению этой проблемы наперекор самым неблагоприятным внешним условиям – происходит слом безумия потребительской гонки, навязанной нам в середине XX века;

– при этом православие не ориентирует людей на нищету, малоденежье, отречение от благ и радостей земной жизни; оно ориентирует их на активность, труд, создание семьи, воспитание детей, поддержку родных и близких, вспомоществование сиротам и убогим, активную защиту обижаемых;

– православие раскрывает возможности формирования своеобразного урбанистического уклада, который на первый взгляд противоречит традиционной России как преимущественно аграрной стране – однако он противоречит лишь исторически преходящей форме России, но не нашей национально-государственной традиции как таковой и не православной традиции. Новая городская Россия должна быть наполнена храмами и православными общинами, нужно достичь со временем такого положения, когда в городах России из любой точки будут видны купола церкви или шатер колокольни, будет слышен колокольный перезвон;

– православие благословляет мирян не на стяжательство, а на уравновешенное “стяжание” материальных благ, на приобретение имущества, ведение своего дела, приумножение капитала ради этого дела и ради решения поставленных производственных и нравственных задач; православие благословляет на высокооплачиваемую, творческую работу, дающую большую отдачу;

– православие предостерегает людей от увлечения алчностью, от стремления к наживе в ее чистом виде; от увлечения блудом, пьянством, от потакания низменным инстинктам и страстям, православие вырабатывает устойчивость перед сентиментально-“просвещенной” хитростью и прямой лобовой агрессией мирских соблазнов;

– православие в деле распознания, разоблачения, объяснения и исцеления самых мерзких человеческих извращений и преступлений, самых глубоких падений, многих психических расстройств и всех нравственных заблуждений имеет уникальный и в подлинном смысле передовой опыт (то есть идущий далеко впереди опыта психологических наук и современной светской педагогики). Все, чем может шокировать человека современный мир, все его “немыслимые безобразия”, давно поняты и объяснены в православии, их природа там раскрыта и исследована;

– православие благословляет развитие техники, изобретения, инновации, облегчающие человеку земную жизнь и помогающие ему управлять природой и хозяйством;

– православие благословляет и войну, если эта война направлена на защиту гонимых и притесняемых, если она отстаивает справедливые ценности, если она останавливает агрессора, который силой навязывает другим свое решение мирских противоречий.

Путь православного, домостроительного хозяйствования вполне соответствует богатейшим природным ресурсам России, новой хозяйственной парадигме, идущей на смену эпохе индустриализма, задачам добиться независимости национальной экономики от международного финансового капитала при полной возможности и даже желательности совместных проектов с зарубежными партнерами (в этом смысле социальный капитализм в России чем-то напоминал бы и советскую цивилизационную самодостаточность, однако без всяких “железных занавесов”).

После восстановления многих тысяч храмов следующим этапом православного возрождения России могла бы стать орденская актуализация православия. Фактически речь идет о новой фазе и вехе в нашей истории: формировании активных сообществ православных мирян, их выход в целом ряде общественных и духовно-политических проектов за рамки расщепленной по приходам жизни (православные сообщества должны “вылупиться” из прихрамовой жизни, чтобы выйти в пространство политики и общественной активности). Несомненно, такое орденское движение соберет в свои ряды много пассионарной молодежи, которую не привлекает замкнутая модель приходской жизни и которая, будучи в сущности православной по убеждениям, вкусам и ценностям, остается сейчас недостаточно востребованной Церковью. Одним из девизов для ордена православных мирян могли бы стать слова Н.В. Гоголя: “Монастырь ваш – Россия!”.

Лучшие силы этого мирского фронта должны возглавить общенациональную кампанию, которая сделала бы распространенными представления о России как стране традиции, как “соборе племен и вер”, о православии как источнике высочайшего потенциала всей нации, о возможности избрать как путь творческого и делового преуспеяния, так и путь праведного служения (расстояние между двумя этими путями, двумя “изводами” русской личности должно не нарастать, а сокращаться). Идеалом мирского фронта могла бы стать “святость” в миру, явленная русскими праведниками, юродивыми Христа ради, святыми государями и государственными мужами. Другой стороной этого идеала станут русские герои, бескорыстные созидатели и самоотверженные воители за веру и отечество.

Лучшие силы мирского фронта должны возглавить общенациональную кампанию, которая сделала бы распространенными представления о России как стране традиции, как “соборе племен и вер”, о православии как источнике высочайшего потенциала всей нации, о возможности избрать как путь творческого и делового преуспеяния, так и путь праведного служения.

Главные качества представителей новой элиты:

1) быть носителем не показной раскрепощенности, а “тайной” – творческой – свободы;

2) особый тип поведения: повышенные планки чувства долга и чести, своеобразная рыцарственность членов ордена, жертвенность, аскетический образ жизни не как полная нищета, но как презрение к “сверхпотреблению”;

3) ключевой долг – служение земному Отечеству как образу Отечества Небесного;

4) осознание России как уникальной культуры и цивилизации, ощущение неразрывной связи с великими предками, их ценностями, победами и достижениями; понимание русской государственности как исторического шедевра;

5) подчеркнутость корпоративно-сословной принадлежности к частному – профессиональному – служению Отечеству;

6) неприятие современного “общечеловеческого” цивилизационного стандарта – культа материальных благ, охлократической модели “нормальной” человеческой жизни (годы последних реформ наглядно показали, что жить “нормально”, “как все”, русский человек не может и не должен – такая жизнь становится для нации отсроченным самоубийством через демографический упадок);

7) способность к выработке единодушия с соотечественниками, в том числе представителями других вер и культурных традиций, ненавязчивость в представлении достоинств своей веры и своего племени, способность формировать соборное единодушие ближних в будни и в праздники без чисто формальной декларации этого принципа (соборование и соборность должны не провозглашаться целью, а скромно констатироваться в каждом случае той или иной их реализации).

Все эти качества обязательно будут востребованы обществом и смогут снискать новому ордену неподдельный духовный авторитет в народной толще. Нет, кстати говоря, лучшего способа миссионерской работы для православия, чем активность такого рода “мирского фронта”.

Помимо идейной работы “мирской фронт” со временем естественно выдвинул бы кадры и аккумулировал ресурсы для активного православного наступления, своего рода культурной и информационной контрреформации. Деятельность мирского фронта может только частично опираться на официальные церковные структуры и учреждения, очень важно, чтобы данная общественная сила действовала и самостоятельно, поскольку Церкви не всегда удобно защищать себя и свои интересы прямо. Но Церковь была бы благодарна своим чадам, если бы они защитили ее как не включенные в иерархию, независимые, мирские деятели. Поэтому мирской фронт должен формировать как собственно церковные (общецерковные и епархиальные), так и совершенно независимые, общественные структуры, такие как информационно-аналитический центр, информационное агентство, телерадиокомпания, общественно-политические газеты, журналы. Мирской фронт должен взять под свой контроль положение в общеобразовательных школах и вузах, отслеживать систематический саботаж церковно-государственных инициатив со стороны местных администраций, настаивать на реализации прав православных учащихся. Мирской фронт мог бы заняться рекрутированием и организацией профессиональной подготовки преподавателей православия, созданием и обеспечением центров русской духовной культуры. Зачастую в регионах удается добиться того, что пробуксовывает на уровне общенациональном. На местах мирской фронт мог бы отрабатывать новые модели взаимодействия общества и власти, находить инициативных верующих людей на всех уровнях государственного управления и в разных сферах деятельности, добиваться их спайки и сосредоточения на первоочередных задачах, стоящих перед фронтом в данном месте и в данный момент.

5. Синхронизация нации через календарь

Мы считаем верным курс на изменение сетки официальных праздников в России, начатый проектом введения праздника 4 ноября (празднование Казанской иконе Божией Матери – в честь избавления России от польского нашествия в 1613 г.). Если продолжить эту линию, то 1 Мая и майские каникулы могли бы быть компенсированы несколькими выходными в Пасхальную седмицу. Было бы верным включить в число красных дат некоторые из двунадесятых и великих праздников православия (Вознесения, Преображения, Успения, Крещения, Покрова).

Актуальным остается вопрос о возврате к старому календарному стилю.

Приведем несколько аргументов в пользу такого решения.

Календарь – это основа культуры, он задает ритм жизни, а ритм жизни в формировании общественного человека (zoon politikon, по Аристотелю) играет едва ли не главную роль. Календарь – это большое время для миллионов малых времен частных жизней. Советский календарь был довольно компромиссным по отношению к Традиции (по сравнению, например, с календарем Французской революции), он не вводил нового времени, не начинал с себя отсчет дней истории, не переименовывал месяцы и даже не отменил выходного воскресного дня. Единственная революционная мера в отношении календаря, принятая большевиками, – это переход со “старого” на “новый” стиль.

Это всегда создавало возможность консервативной реакции изнутри, и она шла. К Пасхе обязательно приурочивалась поездка на кладбище (хотя это и нельзя назвать благочестивым обычаем в церковном смысле), Старый Новый год имел настолько прочный статус, что отмечался почти как официальный праздник, его место закрепляли театральные спектакли, художественные фильмы, где он был несомненной реальностью. Вообще советский ребенок очень рано узнавал, что, оказывается, есть еще какой-то старый стиль и новый его отменяет как бы не полностью.

Сохраняется эта ситуация “двухстильности” и до сих пор, и разрыв между двумя календарями возрастает по мере воцерковления все большего количества людей. Русская Церковь живет (то есть держит посты, отмечает праздники и годовщины и проч.) по Юлианскому освященному календарю, светское государство живет по Григорианскому, выделяя официально Рождество, но “не замечая” многих других праздников (Пасху и Троицу государство вроде бы и не игнорирует, поскольку они всегда приходятся на воскресные дни).

Еще более нелепое положение в учебных заведениях, где, как в школах, остались советские осенние (приуроченные к 7 ноября) и весенние (введенные взамен пасхальных) каникулы. При этом Рождественские каникулы уже имеют официальный статус. Однако “рождественские” сегодня понимаются как промежуток между католическим и православным Рождеством, а не как промежуток между православными Рождеством и Крещением, имеющий в русской культуре замечательное историческое название Святки. Таким образом, компромиссность и отсутствие всякой серьезной логики в таком календаре достаточно очевидны.

Посмотрим, как выглядела бы структура русского года, если бы произошло возвращение к Юлианскому календарю.

Русский Новый год – 1 (14 по новому стилю) сентября. Начало учебного года. Продление летних каникул на 2 недели – мера крайне благоприятная, т. к. обычно в эти дни еще летняя погода. Рождественские каникулы – 25 декабря – 7 января, то есть Святки. Подвижные масленичные каникулы вернули бы русскому ребенку ощущение традиционного весеннего праздника. Большое воспитательное и эстетическое значение имели бы и пасхальные каникулы. Посещение Всенощной, конец поста, куличи, пасхи и яйца через каникулы и праздничные дни запечатлялись бы в памяти как общенациональное торжество, как единение всех близких людей перед святыней. В литературе сохранилось много описаний, как замирала русская жизнь на Страстной неделе, как по-особенному она всегда проходила, и нигде не прочтем мы каких-либо доводов против. Именно веселье Святок, разгул широкой Масленицы, молитвенная сосредоточенность Страстной и неземная светлая пасхальная радость составляли самую соль – неповторимое очарование русской жизни. Нет никаких оснований полагать, что это очарование мы утратили безвозвратно.

Мы должны со всей ответственностью понимать, что, если не вернуть правильного чередования будней, богомольных дней и праздников, мы никогда не введем русскую жизнь и русскую культуру в их традиционное, естественное русло, не восстановим единой ткани русской культуры. И наоборот: когда восстановим русский православный календарь как основной, самым естественным образом решатся многие побочные проблемы, порожденные нынешней структурной неопределенностью.

Сегодня СМИ пытаются навязать, и небезуспешно, искусственные праздники – вроде пошлейшего дня святого Валентина или различных “пивных” дней (день святого Патрика и т.п.). Вместе с тем все новостные СМИ и в особенности телевидение крайне зависят от актуальности момента, от повестки дня. Уже сегодня телевидение, о котором обычно в консервативной среде говорят только плохое, подстраивается под все православные праздники, так как они дают мощный “информационный повод”. Если календарь будет распланирован традиционно, служебная роль СМИ не замедлит проявиться – их планы и сетки будут заполнены в подчинении традиционному календарю, и сами СМИ автоматически станут традиционнее, так как не смогут игнорировать ритм жизни общества, являясь его частью.

Местные власти пытаются своими силами справлять Масленицу, но выглядит это довольно провинциально, поскольку тут нужен именно государственный подход, государственный размах.

Более внимательное отношение общества к постам, особенно к Великому Посту, приведет рано или поздно к ограничению производства и продажи мясной и молочной продукции за счет увеличения овощного, грибного, ягодного и прочего постного ассортимента. Это будет в том числе и мощным стимулом к воцерковлению, поскольку многие входят в Церковь “вратами” Великого Поста. Кроме того, русские будут в эти дни через меню в кафе, в столовых и дома сильнее ощущать свое единство.

Глава 2. ДУХОВНЫЙ МИР РОССИИ

От поликонфессиональности к государству “полной традиции”

Очень даже славно, что все народы возвеличивают и восхваляют Всевышнего на своих языках и согласно с верованиями своих предков. И вдруг нас осеняет, что этот прекрасный закон эпохи русских царей есть не что иное, как выражение древнейшего мироощущения и мировоззренческих установок народа.

И.А. Ильин

1. Принципы вероисповедной политики

Государство и народ вправе самостоятельно определять приоритеты в религиозной сфере на основе своей исторической традиции. Русская доктрина считает необходимым закрепить право русской нации на изменение главенствующих принципов вероисповедной политики: представляется желательным, например, предусмотреть в законодательстве возможность перехода из режима светского государства в режим государства конфессионального (по примеру ныне существующих: Израиля, Таиланда, Мавритании, Иордании и др.)

В настоящий момент следует признать целесообразным режим светского государства, высшее руководство которого принадлежит к первенствующей религии[16] – православию. При этом не допускается слияние религиозных организаций в России с государственными институтами. Представители религиозных корпораций и организаций могут в качестве полноправных граждан России самостоятельно избирать свою партийную принадлежность.

Для полноценной реализации религиозными организациями своих свобод им необходимо предоставить возможность выходить со своими вопросами на любые уровни власти.

1. Признанным религиозным организациям должен быть придан особый статус. Именно они должны стать приоритетными партнерами государства. При этом Русская Православная Церковь должна пользоваться первенством чести как крупнейшая, старейшая и самая влиятельная религиозная организация страны, внесшая решающий вклад в ее становление и развитие. (Следующая по влиянию централизованная религиозная организация – Совет муфтиев России – по количеству общин уступает Русской Православной Церкви в 10 раз, а по количеству верующих – в 25 раз.) Статус “первенствующего среди других исповеданий публично-правового положения” соответствует и не отмененному до сих пор постановлению Поместного Собора Православной Церкви от 2 декабря 1917 года. Русская Православная Церковь является неустранимым элементом оформления правовой идентичности России, задающим религиозную картину мира, в которой находит свое обоснование цивилизационный суверенитет Русского государства. Русской Православной Церкви нужно предоставить возможность влиять на образование и массмедиа, активно пропагандировать положительные достижения православия в указанных сферах.

2. Традиционным религиозным конфессиям сообщается статус корпораций публичного права, что позволяет государству делегировать им ряд прав и обязанностей в рамках их уставной деятельности. Целесообразно передавать им определенные полномочия в социальной, образовательной и медицинской сфере. При этом все общедоступные учреждения, принадлежащие религиозным организациям (средние и высшие школы, приюты, детские дома, дома престарелых, медицинские учреждения, хосписы), должны получать существенную государственную поддержку. Программы религиозных организаций, направленные на улучшение имиджа государства, профилактику межрелигиозной и межнациональной розни, борьбу с алкоголизмом, наркоманией и развратом, увеличение рождаемости, также должны получать решающую поддержку из госбюджета. Приоритетными направлениями деятельности традиционных вероисповеданий, которые подлежат государственной поддержке, являются:

- социальная благотворительность, формирование институтов призрения, помощи сиротам и бездомным;

- охрана, восстановление и развитие исторического и культурного наследия, включая заботу о памятниках истории и культуры;

- попечение о воинах и сотрудниках правоохранительных учреждений, их нравственном воспитании;

- профилактика правонарушений, попечение о лицах, находящихся в местах лишения свободы;

- здравоохранение;

- культура и культурное творчество;

- наука, в том числе гуманитарные исследования;

- деятельность по сохранению окружающей среды;

- поддержка института семьи, материнства и детства;

- противодействие деятельности псевдорелигиозных структур, радикальных и экстремистских религиозных организаций, представляющих опасность для личности и общества.

3. Для укрепления статуса трех ведущих традиционных конфессий (православия, ислама, буддизма) государство принимает комплекс мер по постепенному восстановлению или компенсации их дореволюционного имущественного положения (необходимо вернуть недвижимое имущество, землю, реликвии и святыни). Учитывая нанесенный религиозным организациям урон в годы воинствующего безбожия, государство принимает меры по возмещению потерь. К таким мерам можно отнести значительные налоговые льготы и привилегированное возвращение недвижимого имущества как культового, так и иного назначения. Храмы, имеющие статус памятников архитектуры, должны содержаться за счет государства.

4. Советские праздники могут постепенно заменяться на религиозные. В регионах с преобладающим мусульманским или буддийским населением допустимо делать выходными несколько дней важнейших праздников этих религий. Один из мусульманских праздников может быть признан общенациональным (если он приходится на православный пост, Русская Православная Церковь на соборе рассматривает проект указа о приостановке поста в этот день ради духовного мира в стране нашей).

5. Ведущая религиозная организация может участвовать и во внутригосударственной деятельности (например, образовательной, нравственно-попечительных органов в области культуры и СМИ, в совете по помилованиям осужденных и т.п.).

6. Отторжение от системы образования религиозных основ человеческой культуры и истории искусственно и необоснованно ограничивает сознание людей, ограничивает их право на получение разностороннего образования. В обязательные программы государственных и муниципальных школ должны быть введены предметы, позволяющие изучать религию не со скептической точки зрения. При этом родителям должно быть предоставлено право выбирать соответствующие курсы сообразно своим убеждениям. Все антирелигиозно (материалистически) ориентированные предметы должны изучаться только на добровольной основе.

7. В области взаимоотношений с религиозными организациями за рубежом следует взять за основу рекомендации крупнейших и самых влиятельных религиозных организаций России. Их партнеры могут стать партнерами государства, в то время как их оппоненты вряд ли могут испытывать добрые чувства к России в целом. При этом нельзя недооценивать возможности российских организаций, представляющих мировые религии, древние и почтенные традиции (например, иудаизм), несмотря на их сравнительную количественную незначительность. Определенные инициативы религиозных организаций на международной арене следовало бы поддержать на государственном уровне. В частности, нужно использовать межрелигиозный диалог как средство межгосударственной дипломатии и объединения усилий для борьбы с вызовами новейшего времени. В то же время недопустимо требовать от религиозных конфессий участия в экуменических форумах (поскольку совместные молитвы и служения с еретиками и иноверцами претят традиционным канонам).

8. Комплекс мер в отношении нетрадиционных религиозных организаций:

– государство должно в полной мере осознавать, что религиозная сфера может стать источником серьезной опасности, и целенаправленно бороться со всеми проявлениями религиозно мотивируемого экстремизма;

– все религиозные организации, прямо или косвенно призывающие к нарушению действующего законодательства, пропагандирующие религиозную и национальную нетерпимость, должны быть приравнены к организованным преступным группировкам. Серьезные санкции должны применяться и против тех, кто помогает экстремистам и террористам;

– публичная деятельность религиозных организаций не должна строиться на принципах конфессиональной анонимности;

– не допускается деятельность религиозных организаций, имеющих эзотерические доктрины, а также поклоняющихся сатане либо его аналогам в нехристианских религиях;

– для купирования ваххабизма и некоторых других экстремистских направлений необходимо последовательно уничтожать экстремистов и их пособников; профилактическая работа на этом направлении уже неэффективна;

– в отношении движений “Нью Эйдж”, деструктивных оккультных и неомагических направлений необходимо внести надлежащие коррективы в статьи УК о мошенничестве и применять их против этих групп, выявлять случаи конфессиональной анонимности и недобросовестной рекламы, а также призывы к нарушению действующего законодательства. Требовать от “целителей” лицензирования их услуг и предоставления четких гарантий результата;

– не допускается вымогательство денег под видом религиозной деятельности, вовлечение в сетевой маркетинг, использование не прошедших апробацию Минздрава методов нетрадиционной медицины.

2. Является ли Россия многоконфессиональным государством?

Существующее ныне в России положение является не отражением мирового опыта, а всего лишь слепым копированием американской модели равенства прав вероисповеданий. Для США это естественно, ибо они были основаны религиозными группами эмигрантов (квакеры основали Массачусетс, католики – Луизиану и т.д.), вначале вытеснявшими коренное население и “зачищавшими” территорию под себя.

В Европе большинство государств светские, при этом существуют формы двух государственных религий (Финляндия), первенства одной из религий (Греция), всевозможные мягкие модели религиозных предпочтений (традиционным конфессиям во многих странах предоставляется время на государственном радио и телевидении, полное освобождение от налогов на недвижимость). В Германии с лютеранина и католика взимают налог в пользу этих религиозных общин, при этом атеиста никогда не возьмут на госслужбу. В Италии католики платят взносы в пользу Римско-католической церкви, иначе, если вы не католик, вы будете нежелательным человеком.

Через институт обязательной принадлежности главы государства первенствующей религии нации оберегают традиционную культуру, стиль жизни (король или королева Великобритании не могут не быть англиканами, в Российской империи царь приносил присягу православию, которая была равносильна присяге всему народу). Верующие традиционных конфессий оберегают культуру своей страны, поэтому их религии имеют основания называться культурообразующими.

Через институт обязательной принадлежности главы государства первенствующей религии нации оберегают традиционную культуру, стиль жизни: король или королева Великобритании не могут не быть англиканами, в Российской империи царь приносил присягу православию, которая была равносильна присяге всему народу.

Как явствует из вышеизложенного, Русская доктрина выступает за решительный разрыв с политикой, следующей американским моделям выстраивания религиозных отношений. Все-таки США, что ни говори, страна сект – Россию же сделать страной сект никому не удастся.

Проведем анализ религиозной картины современной России.

Для подсчета численности основных конфессий эксперты Русской доктрины привлекли материалы Всероссийской переписи населения 2002 года, опросов населения и полевых этноконфессиональных исследований (Института этнологии и антропологии РАН), статистики Министерства юстиции РФ, учитывали заявления религиозных лидеров и оценки других экспертов.

Верхние пределы численности ведущих религиозных групп нашей страны выглядят следующим образом:

Православные христиане - 86,5% (ок. 126 млн),

в том числе старообрядцы разных толков - 0,8% (1 млн)

Мусульмане - 10% (ок. 14,5 млн)

Армяно-григориане - 0,8% (ок. 1,1 млн)

Язычники - 0,5% (ок. 670 тыс.)

Католики - 0,35% (ок. 480 тыс.)

Лютеране и меннониты – 0,3% (ок. 430 тыс.)

Баптисты – 0,3% (ок. 430 тыс.)

Буддисты - 0,25% (ок. 380 тыс.)

Пятидесятники – 0,2% (ок. 300 тыс.)

Иудеи - 0,15% (230 тыс.)

Десять самых влиятельных религиозных организаций страны: Русская Православная Церковь, Федерация еврейских общин России, Совет муфтиев России, Центральное духовное управление мусульман России, Конгресс еврейских религиозных организаций и объединений в России, Координационный центр мусульман Северного Кавказа, Российский объединенный Союз христиан веры евангельской (пятидесятников), Буддийская традиционная сангха России, Русская православная старообрядческая церковь, Армянская апостольская церковь.

В так называемых новых религиозных движениях (свидетели Иеговы, неопятидесятники, кришнаиты, мормоны, муниты, саентологи, бахаиты, сатанисты, последователи Виссариона, рерихианцы) числятся всего не более миллиона последователей.

В ряде случаев точная оценка количества верующих представляет большие затруднения. Так, например, весьма разноречивы оценки численности мусульман России, что вызывает нередко спекуляции вокруг данной темы (см. ниже). Зачастую представители религиозных меньшинств имеют склонность к завышению своей численности, в то время как доля православных христиан может быть завышена максимум на 10% – ведь в противном случае она превысит 100%. Запутать исследователя может и явная несогласованность мнений в пределах одной религиозной традиции – так, в ходе проведенного одной еврейской газетой опроса среди представителей иудейского истеблишмента, оценки численности евреев в России варьировали от 250 тысяч до 10 миллионов человек.

Полевые исследования последних лет определили некоторые факты, которые могут шокировать непосвященных: например, Татарстан сегодня – это преимущественно православная республика, в Туве шаманизм сильно потеснил буддизм, а некогда широко распространенный в Горном Алтае бурханизм практически вымер.

Итак, приведенные данные, даже если допустить их неточность, наглядно свидетельствуют, что Россия по общепринятым в мире понятиям не может считаться поликонфессиональной страной. Да, в России живут представители разных вероисповеданий, однако мы не можем ради 10% населения называть свое государство поликонфессиональным. Сейчас, когда в результате распада СССР у нас отсекли наши исконные земли, мы являемся, безусловно, русской и православной землей.

Признание этого факта не может ущемлять права и чувства неправославных верующих России. По верному замечанию К.П. Победоносцева: “Доверие массы народа к правителям основано на вере, т.е. на единоверии народа с правительством, но и на простой уверенности в том, что правительство имеет веру и по вере действует. Поэтому даже язычники и магометане больше имеют доверия и уважения к такому правительству, которое стоит на твердых началах верования – какого бы то ни было, нежели к правительству, которое не признает своей веры и ко всем верованиям относится одинаково”.

3. Основные тенденции религиозной жизни России

1). Доля верующих в населении России постепенно растет, доля индифферентных и неверующих соответственно уменьшается. С одной стороны, все больше людей возвращаются в лоно традиционных религий, а с другой – число материалистов уменьшает активная пропаганда эзотерики и мистики. Количество убежденных атеистов, наиболее активные из которых объединены в сектоподобные ассоциации, сейчас ничтожно мало.

2). Высокая рождаемость у северокавказских мусульманских народов и активная иммиграция мусульман из Средней Азии и Закавказья во многом компенсируются русификацией и христианизацией большинства детей от смешанных браков, массовым переходом в христианство татар, башкир, казахов, адыгов и целого ряда других народов, а также постепенно увеличивающейся рождаемостью у этнически православных народов. Поэтому в ближайшее время вряд ли можно ожидать существенного увеличения доли истинных мусульман, хотя доля этнических мусульман, несомненно, будет расти.

3). По сравнению с 1989 годом значительно сократилось и продолжает сокращаться количество католиков, лютеран и меннонитов, в первую очередь – за счет активной эмиграции немцев и продолжающейся русификации поляков и литовцев. Прозелитическая миссия российских католиков, призванная хоть частично сохранить их позиции, заметными успехами не увенчалась – вряд ли сейчас община обращенных “русских католиков” насчитывает больше 10 тысяч человек.

4). Рост численности баптистов, адвентистов, евангельских христиан и других нехаризматических протестантов приостановился. Все более заметным становится отток их прихожан в харизматические группы, многие протестанты возвращаются в лоно Русской Православной Церкви. Практически исчерпаны резервы роста у мормонов, мунитов, сайентологов, кришнаитов и большинства других новых религиозных групп – их адресный контингент выработан, миссионерские методы устарели, а недобрая слава не позволяет эффективно использовать накопленные богатства. Относительно высокие темпы прироста сохраняют лишь свидетели Иеговы и неохаризматы, однако их ряды пополняются в основном за счет неверующих и баптистов с адвентистами.

5). Доля иудеев и традиционных буддистов падает. Сильное сокращение численности иудеев связано в первую очередь с продолжающейся эмиграцией и ассимиляцией евреев, а народы буддийской культуры переживают интенсивную христианизацию (в основном силами маргинальных протестантов) и экспансию шаманизма.

6). Доля традиционных язычников медленно растет, в то время как старообрядцы, истинно-православные христиане и сторонники других неканонических православных юрисдикций постепенно теряют свои позиции.

Среди других заметных тенденций современной религиозной жизни следует отметить следующие:

– кризис квазирелигиозной основы цивилизации Нового времени с его культом разума и технологии как способа устранения разрыва высшего и земного планов бытия приводит к естественному обращению вчерашних поборников этой квазирелигии к традиционным конфессиям либо к увлечению новейшими модерными верованиями, неоспиритуализмом и оккультизмом;

– тенденция на политизацию религий (имеется в виду не только и не столько “политический ислам”, который как раз не симптоматичен, а своеобразный либеральный стандарт религий, отстаивающих глобалистскую модель “свободы совести” и радикального экуменизма; так, значительная часть протестантских деноминаций, участвующих во Всемирном Совете Церквей, являются “политическими религиями”);

– тенденция на смещение акцентов в вере со священных предметов на социально-технологические, своеобразное смешение наукообразных и религиозных форм подачи духовного опыта;

– тенденция на наделение религиозных традиций функцией идентификации как основной: многие верования выступают в качестве “знамени”, “символа”, с помощью которого представители той или иной нации, этнической группы, исторической общности отличают себя от “чужих”, при этом собственно мистические и вероисповедные вопросы могут не иметь большого значения для таких номинальных верующих.

4. Гармония между традиционными вероисповеданиями

История взаимоотношений православия и ислама была непростой. К примеру, на Кавказе некоторые христианские народы стали мусульманскими (черкесы, лезгины и, по всей вероятности, кумыки). Мир христианский их бросил, и под давлением исламского мира они переняли его веру. Надо отметить, что Аллах запрещает делать христиан мусульманами. Существуют и письменные документы самого Мухаммеда, в которых подтверждается исключительно терпимое отношение пророка к христианам (фирман Мухаммеда, данный Синайскому монастырю). Однако эти изначальные установки в реальном историческом исламе веками нарушались.

С другой стороны, есть “кряшены”, христиане Поволжья, крещенные в православие усердием русских миссионеров. В XIX веке часть кряшенов возвратилась в ислам. Кряшены тюркоязычны, и во время последней переписи в знак протеста они записывались русскими, поскольку их отказывались записывать “кряшенами”. Это был вопрос не политический, а чисто вероисповедный. Однако список претензий друг к другу русских мусульман и православных, если бы кто взялся его составить, был бы не слишком длинным.

Мирное сосуществование христиан и мусульман – древняя традиция. И сегодня представители двух этих религий живут в согласии и мире (в Палестине, Сирии). У нас в России конфликтов на почве веры между ними почти не было. Волжские, астраханские, сибирские татары, а также кавказские татары (азербайджанцы) восприняли ислам в исторической древности. Ислам – бесспорно коренная религия России. Поэтому недопустимо пренебрегать интересами наших соотечественников-мусульман. Ведь они живут на этой – нашей с ними – земле испокон века.

В том, что касается духовного диалога между традиционными конфессиями, обнаружения вероучительных параллелей, догматических совпадений и тождества этических постулатов, то, несомненно, говорить о перспективности пути диалога как однозначного сближения позиций не приходится. Углубление в догматические и этические детали само по себе не приводит к сближению, хотя и способствует взаимопониманию. Так, например, можно находить поразительные соответствия в исламской и христианской эсхатологии, до такой степени значимые, что на этой ниве можно даже говорить об этих двух верах как близкородственных. Однако во многих других отношениях христианство и ислам разделяют вероучительные пропасти. Тем не менее это не означает, что двум традициям нет места на одной земле – русский сверхнационализм, напротив, нацелен на сочетание принципиально различных, устойчивых в себе, духовных, культурных, этнических миров.

Выдающийся татарский писатель, ученейший мусульманин мулла Каюм Насери (его именем в Казани названа улица) сказал: “Мусульманину всегда было легче жить с русским. Русский лучше всех знает, что нужно мусульманину”. Можно приводить весьма сильные аргументы из прошлого, рассеивающие все сомнения относительно возможности мирного сосуществования христиан и мусульман. Так, спасителями России в XVII в. были многие представители ислама. Любопытно, что, по одной из наиболее убедительных версий, инициатор всенародного движения по освобождению Москвы земский староста Кузьма Минин – это крещеный татарин Кириша Минибаев. Вместе с князем Пожарским он стал символом Русской земли. В ту же эпоху под руководством митрополита Казанского Исайи мусульмане с русскими и язычниками-черемисами (марийцами) поехали освобождать Русскую землю от польских оккупантов и всевозможного сброда, вызванного из небытия Смутным временем. И это произошло спустя всего полвека после взятия Казани Иоанном Грозным! Значит, коренные народы и вероисповедания уже тогда неплохо уживались.

В последние годы в прессе встречается немало спекуляций вокруг численности исламского населения в России. Многие политизированные публицисты прогнозировали бурный рост исламской уммы и заверяли, что уже очень скоро число мусульман в России сравняется с числом православных. Однако эти заявления нельзя признать основательными.

По данным переписи населения 2002 года, общая численность этнических мусульман в России не превышает 14,5 млн человек. Большинство мусульманских лидеров настаивают на цифре в 20 млн, которая была оглашена Президентом России в августе 2003 года, многие ученые-исламоведы утверждают, что реальных приверженцев ислама в России не более 8–10 млн. Давая оценку приведенным мнениям, можно заметить, что каждый их автор по-своему прав. Правы те, кто соотносит численность мусульман с суммой представителей мусульманских народов. Правы и те, кто определяет численность мусульман в 8–10 млн по данным социологических опросов. Авторитет Президента России не позволяет сомневаться и в его оценках. Единственным способом сгладить существующие противоречия является предположение, что в России единовременно находится до 17–19 млн человек (что при округлении дает 20 млн), принадлежащих к мусульманским народам. Несмотря на заверения руководителей Госкомстата, перепись населения действительно могла не охватить всех этих людей, однако очевидно, что многие из них являются не гражданами России, а временно приехавшими на заработки жителями Средней Азии и Закавказья.

При оценках численности российского мусульманского сообщества также не надо забывать, что среди этнических мусульман немало неверующих и приверженцев других религий. Есть веские основания полагать, что до 10–15% этнических мусульман в России реально исповедуют не ислам, а христианство. Эта цифра косвенно подтверждается данными социологических опросов и выборочными исследованиями этнического состава православных и протестантских общин. Сами мусульманские лидеры также не отрицают, что тысячи татар, башкир, казахов, адыгов и кабардинцев переходят в христианство. Христианизация этнических мусульман происходит не столько вследствие какой-то целенаправленной миссионерской деятельности, которую среди них ведут только протестанты, сколько под влиянием русской культуры, имеющей ярко выраженные христианские корни. Суммарно от 20 до 30 процентов людей мусульманской культуры в действительности себя мусульманами не считают, что необходимо учитывать при оценке размеров исламского сообщества нашей страны.

В XIX веке в русском обществе бурно обсуждались взаимоотношения православных и мусульман в связи с русско-турецкими войнами. Многие авторы из демократического лагеря заявляли о необходимости объявить о “внеконфессиональном” содержании войны, дабы не провоцировать русских мусульман на беспорядки. Эти тогдашние заявления очень напоминают выступления современных либералов, которые по любому удобному поводу пугают нас межрелигиозной рознью (в частности, на этом основании они препятствуют религиозному образованию в школе).

В то время Ф.М. Достоевский отвечал им так: “Я вовсе не хочу истреблять мусульманства, а лишь единоверца своего защитить... Помогая славянину, я не только не нападаю на веру татарина, но мне и до мусульманства-то самого турки нет дела: оставайся он мусульманином сколько хочет, лишь бы славян не трогал. (…) Вы вот думаете, что вся беда от единоверия и что если б я скрыл от татарина, что помогаю славянину как единоверцу, а, напротив, выставил бы на вид, что помогаю славянину под какою-нибудь другою рубрикой, ну, например, из-за того, что тот угнетен туркой, лишен свободы – “сего первого блага людей”, – то татарин мне и поверит? (…) Вы написали именно про единоверие, как про разъединяющий мотив, и про русских мусульман – и тут же сейчас это и разъяснили. Вы предлагаете “борьбу за свободу” как лучший и высший предлог или “мотив”, как вы выражаетесь, для русских пожертвований в пользу славян и, по-видимому, совершенно убеждены, что “борьба славян за свободу” очень понравится татарину и в высшей степени его успокоит...”

Мы видим, что уже тогда шла попытка заменить религии “старой формации” новой “верой”, на основании которой можно разрушить духовный мир, складывавшийся в России столетиями.

Сегодня стоит задача – на месте разрушенной советской этики возвести новую этику России XXI века, которая учитывала бы ценности традиционных религий нашей страны. В отличие от христианства ислам допускает и признает кровную месть, и все же почитает отказ от нее и прощение виновных как более высокий нравственный подвиг. На этом примере видно, что выработка всеобщей этики, которая была бы согласна с основами традиционных верований и в то же время приводила их к общему требованию – подчинению законодательству и формированию единого нравственного климата для всей нации – вполне возможна. Выравнивание этики, без ее навязывания в качестве внутреннего канона для религии, не противоречит фундаментальным религиозным принципам, за исключением отдельных конфессий, в которых считается нормой агрессия по отношению к иноверцам как таковым. Такое соединение традиций ради духовного мира не имеет ничего общего с экуменическим смешением вер, но является, по православной формуле, “нераздельным и неслиянным”.

Выработка всеобщей этики, которая была бы согласна с основами традиционных верований, вполне возможна. Такое соединение традиций ради духовного мира не имеет ничего общего с экуменическим смешением вер, но является, по православной формуле, “нераздельным и неслиянным”.

5. Государству предстоит выйти в духовный океан православия

Подавляющее большинство членов Русской Православной Церкви, живущих в зарубежных странах, являются носителями русского национального самосознания, “русской идеи”, противостоят антироссийской гуманитарной политике. Активизация миссионерской деятельности РПЦ на постсоветском пространстве приведет к укреплению позиций России, а в случае скоординированных действий Церкви и конструктивных патриотических сил – и к перелому общественно-политической ситуации в ряде государств СНГ в сторону тяготения к России. Православие может и должно стать мощным консолидирующим фактором для русского и русскоязычного населения этих стран, серьезным и долгосрочным фактором российского присутствия.

Но и помимо стран СНГ международный ресурс православия может оказать Русскому государству значительную поддержку. Достаточно сказать, что, к примеру, в США живет около 1 млн русских, однако там же проживает порядка 7 млн православных (помимо русских это греки, славяне, арабы и представители других диаспор), которые в случае признания у нас православия первенствующей конфессией будут, несомненно, воспринимать Россию наряду с Грецией как свое вероисповедное отечество.

Россия как суверенная цивилизация имеет своим духовным стержнем православную традицию, которая образует фундаментальное измерение всей русской культуры. Православие в настоящем, исконном значении слова не совпадает с понятием “православия как конфессии” (то есть внешне-юридической его стороной). Границы православия не проходят там, где проходят юридические границы Церкви. Православие — это не “конфессия” в новоевропейском смысле слова, а определенный способ социального и надсоциального существования – полная традиция (то есть традиция, чреватая национальной культурой, имперской государственностью и цивилизационной миссией).

Попытки ряда представителей русской интеллигенции обосновать идею интеграции в западный мир тем, что мы все, дескать, принадлежим “христианской цивилизации”, трудно признать адекватными. Исторически эта позиция не выдерживает критики: сближение с западным христианством пагубно для цивилизационной идентичности России. Католичество и протестантизм в отношении к православию являются опытом духовного “провинциализма” – и это несмотря на огромное число последователей западных христианских конфессий.

Западный религиозный провинциализм легко объяснить, если прибегнуть к метафоре океана и морей: православие Древнего Востока представляет собой океан христианской истины – Римская церковь обособилась от этого океана, подобно тому, как Средиземное море обособлено от Атлантики. Но далее от Средиземного моря обособляются Черное и Азовское моря – им подобны в этом отношении протестанты, отпочковавшиеся от Римско-католической церкви. Для православного океана эти обособления выступают как своего рода ограничения истины, и хотя все мы христиане, однако русские православные остаются открыты для всей полноты христианской истины, тогда как западным христианам необходимо преодолеть чрезвычайно узкий пролив своей конфессиональной обособленности, чтобы выйти на простор древлеправославной веры, то есть собственно апостольского, вселенского христианства.

История XX века не стала исключением. Как известно, Р. Рейган в свое время признался, что только после одобрения Папой Римским “крестового похода против СССР” стало возможным провести глобальную кампанию, результатом чего стал развал Советского Союза. Кроме того, стоит напомнить, что избрание Папы Иоанна Павла II на пост главы Католической церкви состоялось в том числе благодаря активной поддержке Зб. Бжезинского, который рассматривал его прежде всего как политическую фигуру, способную реализовать далекоидущие планы.

Мало кто выступает против диалога с католицизмом как такового. Весь вопрос в целях, задачах и методах такого диалога. Насильственный захват униатами трех галицийских православных епархий, методы этого захвата способны разубедить даже самых “розовых филокатоликов” среди православных. С другой стороны, есть вероятность привлечения католиков-традиционалистов в православие. При грамотном проведении пропаганды преимуществ православия вполне возможен переход не только на индивидуальном уровне, но и значительного количества общин. Если этот процесс будет проходить в рамках “русской идеи”, пропаганды целостного православного мировоззрения, то для России это было бы колоссальным прорывом, дающим качественно новые возможности в проведении европейской политики – Святая Русь воспринималась бы как “русская Мекка” для Запада! Когда в Англиканской церкви было введено женское священство, к митрополиту Сурожскому Антонию (Блюму), представляющему в Англии Московскую Патриархию, обратилось более восьмидесяти только англиканских священников с просьбами об их принятии в православие. Таким образом, кризис и девальвация христианских ценностей на Западе косвенно усиливают позиции православия.

Парадокс и непонятная многим миссия русского православия заключается в том, что в рамках пространства России (Евразии) оно вынуждено избегать смешения с западным “духовным провинциализмом”, вырождающимся в секуляризм и оккультизм, однако оно встречается здесь с иными духовными океанами: иными мировыми традиционными религиями. Нехристиане оказываются нам ближе иных христиан, называющих так себя по имени, но по сути уже от Христа отошедших очень и очень далеко. Формула русского отношения к иным верам проста и уникальна, если сопоставить ее с западным миссионерством и прозелитизмом: мы с уважением принимаем традиционные верования своих собратьев по государственности и исторической судьбе (в первую очередь наших соотечественников-мусульман). А подлинное уважение невозможно сымитировать.

Глава 3. ПРОРЫВ К СИЛЬНОЙ ШКОЛЕ

Интеллектуальный потенциал нации еще можно удержать

Для нас нехристианская педагогика есть вещь немыслимая – безголовый урод и деятельность без цели… Мы считаем удобным выразить вообще желание, чтобы наше светское образование сблизилось с религиозным.

К.Д. Ушинский

По выражению Д.И. Менделеева, изучавшего систему образования в Англии, тамошние школы стремились воспитывать в первую очередь “англикан” и “англичан”, а уже потом образованных эрудитов, профессионалов, специалистов в своем деле. Нельзя не признать, что английские принципы той поры весьма поучительны. Нам также следует взять за основу своей системы образования воспитание национального духа и национального достоинства. Только на такой базе можно закладывать разносторонние знания, без этого – сами знания могут повернуться против страны, которая дала своим воспитанникам образование.

1. Консервативный поворот в педагогике

1. Педагогику следует рассматривать как своеобразное искусство нравственного воспитания и передачи растущему поколению знаний и опыта, накопленных человечеством за тысячелетия. Реальная педагогика, сохраняющая преемственность в творческом развитии народа, стоит перед очень трудной задачей: она должна синтезировать разновидности научного и культурно-исторического знания в целостную, детально разработанную общенародную образовательную систему. Но в то же время сегодня педагогика теряет темп и перестает соответствовать интенсивно растущему знанию – она уже не отвечает своему высокому предназначению, что уродует социальную среду. Отделение педагогики от научной практики приводит ее к глубокому кризису во многих странах и обществах, что усугубляется часто и утерей духовных корней.

2. Добросовестная советская школа, и высшая, и средняя, при всех недостатках была все же лучшей интеллектуальной школой в мире. Этот уровень за последние два десятилетия во многом утрачен. Но простое восстановление прежнего уровня вряд ли отвечает условиям и задачам современности – слишком велики уже произошедшие общественные изменения и постоянное ускорение темпа жизни, вызванное все нарастающим информационно-технологическим прессингом. Кроме того, советская школа имела искажения целевых установок, которые теперь вместе с демократическими наслоениями необходимо исправлять. В России предстоит построить систему воспитания и обучения на принципах динамического консерватизма, увидеть в школах центры воспитания просвещенной нравственной нации и подготовки здоровой элиты.

В разные эпохи в педагогике делались разные акценты – на воспитание гражданина, подданного, христианина, “человека с большой буквы”; и в другом отношении: специалиста с набором знаний, необходимых для чиновников, технических профессионалов, просто “образованных граждан”. Формулируя сегодня главную цель отечественной педагогики, мы должны сказать, что школа призвана в первую очередь воспитывать в ребенке носителя своеобразного национального и культурного типа, представителя своей нации и страны, укорененного в ее истории, вере и культуре, поддерживать в народе верное понимание своего нынешнего положения и исторического предназначения. Школа должна пробуждать интерес учащегося не только к прошлому, но к настоящему и будущему нации, не только к истории и литературе, но и к географическому пространству, к технике и национальной научной традиции. Необходимо также формировать представление о природном и культурном разнообразии мира, ориентацию в мировом цивилизационном окружении. Идея такого мировоззрения: Россия не сама по себе и не на обочине мира, а Россия – в центре мира.

3. Кризис образования проявляется в том, что школа все больше обособляется от других институтов общества. С одной стороны, от родителей и семьи, откуда в нее пришел ученик и где ожидают, что школа будет способствовать не разрушению, а созиданию семейных и родовых ценностей, будет не игнорировать, а учитывать волю родителей, их духовные и мировоззренческие предпочтения. С другой стороны, школа обособилась от научной среды, которая по своему положению должна определять содержательную и методическую стороны образования, не отдавая это на откуп выделившейся в самодостаточную профессию педагогике. (Высшая школа, в отличие от средней, имеет в этом отношении более устойчивый иммунитет, дополнительными экономическими выгодами склоняя преподавателей к научной работе; поэтому неудивительно, что в высшей школе современной России не наблюдается такого острого кризиса, как в средней.)

4. Сегодня планомерно проводимые правительством реформы ориентируют нашу школу на американские стандарты обучения, между тем выпускник колледжа в Штатах находится сейчас на интеллектуальном уровне 5-6 класса самой заурядной нашей школы. Американизация по сути тождественна дебилизации – и это не паническое преувеличение, а результат трезвого профессионального анализа. Самым крайним и опасным требованием к средней и высшей школе является утверждение, что они должны соответствовать нуждам рыночной экономики. Так, вопрос о том, кому служить, решается в пользу служения мамоне, а возвышенные цели человеческой деятельности с тайным презрением отодвигаются в маргинальную область. Мы полагаем, что главной целью обучения в итоге является эффективный интеллектуальный и нравственный рост учеников и формирование просвещенной нации.

Самым крайним и опасным требованием к средней и высшей школе является утверждение, что они должны соответствовать нуждам рыночной экономики. Образование не может и не должно являться функцией от экономики, главной целью обучения в итоге является эффективный интеллектуальный и нравственный рост учеников и формирование просвещенной нации.

5. При несомненной важности поддержания на должном уровне высшей школы как научно-образовательного учреждения все же именно средняя школа должна быть признана базовым и ключевым образовательным институтом, определяющим культурный и интеллектуальный уровень всего народа. Эта школа должна быть ориентирована вверх, на вузы и академические институты, по максимуму выявляя и развивая способности у всех детей, стимулируя их к высшим формам интеллектуальной и духовной деятельности. Поэтому в центр национальной системы образования должна быть помещена качественная сильная школа, то есть интеллектуально-ориентированная школа, дающая начальное научное образование (ННО), руководимая научным сообществом и укомплектованная преподавательским составом, параллельно ведущим научную деятельность. Из упора на интеллект вовсе не следует, что в такой школе можно не обращать внимания на нравственное или эстетическое воспитание, скорее наоборот: фундаментальное научное образование предполагает установку на формирование гармонической личности.

Именно на авангардные школы возлагается миссия эволюционного, год от года, совершенствования стандартов и методик, сильная школа нащупывает траекторию развития для всей системы образования, не просто “обязательного всеобщего”, но универсального по содержанию. Но чтобы каждый педагог имел реальную возможность привить интерес к своему предмету, сильная школа с ННО должна выработать еще и эффективную систему мотивации детей к внимательному изучению всех необходимых дисциплин.

Главное содержание педагогики в сильной школе – обучение мышлению на примере школьной программы, развитие памяти, понятийных способностей, адекватного и образного восприятия, исследование и моделирование мира, навыки индивидуального и коллективного творчества. При этом собственно научная специализация вводится как можно позже, поскольку, прежде чем ученик найдет свое призвание, он, как правило, переживает не одно увлечение теми или иными науками, формами знания, что в итоге увеличивает его интеллектуальный багаж и творческий потенциал.

6. Каждое среднее учебное заведение должно давать ученику глубокие академически выверенные базовые знания в широком спектре дисциплин и навыки саморазвития, что позволит сформировать самостоятельную личность, способную найти достойное место в непредсказуемо и очень быстро меняющемся мире. По этой обязательной для всех программе, обеспечивающей достойный уровень среднего образования, аттестационные экзамены полезно будет проводить еще за год-полтора до окончания школы. Кто-то на этом этапе сочтет свое образование законченным и уже на производстве получит профессиональные навыки (это было в советской школе, только слишком рано, после восьмого класса), кто-то не сможет сдать экзамен и вынужден будет доучиваться, большинство же, подведя черту под необходимым минимумом, перенесут усилия на ННО, чтобы поступить в вузы, а в школах, не ставящих перед собой амбициозных задач научного образования, перейдут к обучению по целому вееру актуальных для региона специализированных направлений с рабочим, гуманитарным, коммерческим, правовым, управленческим, военным или духовным уклоном. Таким способом разнопрофильные средние и профессиональные школы будут спаяны общим, предварительно обкатанным в сильных школах, стандартом образования, его методическим обеспечением и общей программой формирования национального и религиозного самосознания (см. следующий пункт). Конечно, пресловутый ЕГЭ в такую систему не очень-то вписывается, но зато у неопытного ребенка появляется возможность в привычной обстановке заодно с профессиональной аттестацией еще раз подучить и пересдать при выходе из школы какой-то ранее неудачно сданный экзамен, что только повысит качество образования и лучше психологически и нравственно подготовит юношество к ответственной взрослой жизни.

7. Консервативный поворот в русской педагогике должен коснуться в первую очередь универсального, общеобязательного наполнения образования. Основные дисциплины этого направления — история, литература и география. История должна давать школьнику конкретное проникновение в этнокультурные истоки своего народа, опыт переживания наиболее значительных и основополагающих событий прошлого и деяний выдающихся исторических лиц. География, помимо общих знаний об общих принципах развития биосферы Земли, должна дать представление об уникальности и своеобразии природных комплексов нашей страны, о закономерностях организации ее экономического пространства. Литературу следует преподносить не как художественное собрание курьезов и характеров, но как отражение сакрального смысла культурного развития. Росту национального самосознания может способствовать преподавание духовных предметов, формирующих представление о святости, о вере и истории не через абстрактную дисциплину (которая из-за подобия прочим формальным дисциплинам будет отторгаться школьником), а через конкретные и увлекательные, вдохновляюще воздействующие на юношескую психологию личные примеры из житий святых подвижников. В светской русской школе Закон Божий может преподаваться только как избранный учеником и его родителями факультатив, что исключит недопустимое навязывание религиозного культа, но надо дать возможность приобщения к православию всем желающим. Особое значение может иметь возвращение в образование классической компоненты: преподавания церковнославянского и греческого языков, а где-то и латинского, античной истории и культуры. Через освоение классических дисциплин, к тому же утраченных Европой, молодое поколение России должно осознавать себя преемниками высших духовных и культурных достижений человечества.

8. Получив необходимые знания и воспитание, ученик должен приобрести еще и устойчивые навыки практического применения этих знаний в реальной социальной обстановке; этому тоже надо учить, сначала ставя детей в “чистые” условия, а затем постепенно включая их в реальную жизненную обстановку, нередко далекую от удобной для педагога нравственной модели, построенной им в школе. Но, поскольку в отпущенный школе срок эта задача до конца решена быть не может, полезно не торопиться “обрезать пуповину”, но опекать выпускников еще длительное время.

В качестве примера образовательного проекта, удачно реализовавшего продленный школьный патронат, приведем опыт С.Е. Семенова, директора химического лицея в Москве, выстроившего совместно с научными институтами органичную систему непрерывного образования: лицей, вуз, аспирантура, НИИ. Его школа не теряет связи со своими выпускниками вплоть до защиты кандидатской диссертации, используя свой авторитет в научной среде, способна быстро переместить их с одного места учебы или работы на другое, гарантированно сохраняя в чистом виде возвышающий мотив познания и обеспечивая успех именно на этом пути. Главным образом именно такой контроль постепенно позволил сформировать очень высокую репутацию школы и в научной среде, и среди учеников, стремящихся в нее попасть. Родственная науке и созданная для нее школа стала влиять на науку.

9. Наряду с интенсификацией обучения не только неизбежным, но и весьма полезным делом представляется организация школ продленного дня, в которых после обеда уроки приобретают более вольную форму, проходя в школьных технических и художественных мастерских, лабораториях, актовых и спортивных залах. В это время ведутся факультативные занятия не только в школе, но и в научных институтах, организуются экскурсии по музеям и выставкам, посещаются концерты. Непременной является задача постоянного эстетического воспитания путем систематического ознакомления с шедеврами классики мирового и отечественного искусства, развитие собственного художественного творчества в как можно более широком спектре, но и с уходом от дилетантства. Почти все это делается в рабочее для родителей время, и школьники не остаются без присмотра, как это часто случается. Вместе с тем крайне осторожно следует относиться к организации интернатов. Совершенно недопустим отрыв детей от семьи, полноценный ежедневный контакт с родителями является необходимым условием нормального развития ребенка; интернат обоснован, пожалуй, только в случае, когда талантливый ребенок, чтобы не останавливать своего развития, уезжает учиться в хорошую сильную школу, какой не сыщешь в родных местах; при таких интернатах должны создаваться маленькие недорогие гостиницы, для регулярного посещения учеников родителями.

10. Государство должно обратить пристальное внимание на “естественные интернаты” (как специализированные заведения, так и заведения для детей, оказавшихся по разным причинам без семьи). Воспитательный и образовательный уровень школ для сирот должен быть значительно повышен, их материальное содержание существенно улучшено. Это же относится к специальным училищам, где воспитываются бывшие беспризорники – они должны походить не на колонии для малолетних преступников, а быть по уровню своего обеспечения и мастерству педагогов такими, чтобы и дети из полных семей могли им позавидовать.

Необходимо восстановить утраченное значение старых учебных заведений “орденского” типа со специфическим духом – пушкинского, лицеистского – “братства по школе”. Это юнкерские, кадетские, суворовские, нахимовские училища. Идея “орденского” братства в детской среде весьма продуктивно может и должна быть использована в организации досуга детей и подростков. Представляет интерес опыт многих структур, работающих на ниве военно-спортивного, военно-патриотического воспитания. Не имеет принципиального значения набор спортивных дисциплин в таких заведениях (это может быть и классическая борьба, и восточные единоборства, и конный спорт, и стрельба, и т.д. – в зависимости от наличия в данной организации и в данном населенном пункте квалифицированных преподавателей-тренеров и соответствующей базы). Однако важен предлагаемый детям, состоящим в подобных “орденских” союзах, набор ценностей. Необходимо внедрить передовой опыт организаций, сумевших создать сильный и убедительный идейно-воспитательный стандарт, вписывающийся в идеологическую стратегию государства.

Так, например, всероссийская организация “Витязи” ставит перед собой не только цели воспитания патриотизма, духовного образования, укрепления физического здоровья своих воспитанников, но и предлагает им путь роста внутри иерархии “витязей”, не навязывая им этот путь. Прежде чем стать “витязем” в полном смысле слова, ребенок проходит несколько уровней посвящения, приобщаясь на каждой из ступеней к более глубоким формам осознания себя как представителя России, носителя ее духовных и социальных традиций, защитника своего государства и нации.

2. Новая систематизация школьных знаний

Новое время требует тотальной ревизии всех школьных знаний, понятийного и фактографического аппарата школьного образования. Но это вовсе не означает, что должны быть просто написаны и утверждены новые учебники. Беда учебных пособий советской эпохи заключалась не в их слабости – они были достаточно глубоки и информативны, – а в их неинтересности, безликости. На первый взгляд, эту проблему должно было решить предоставление большей творческой свободы авторам учебников и педагогам, их применяющим. Но в реальной практике это подчас оборачивается серьезными методологическими просчетами и снижением качества образования.

Поэтому очевидной становится необходимость задать в явной форме единый государственный стандарт базовых знаний.

В этом смысле интересен опыт Японии 70-х годов XX века. Японцы установили, что школьник за все время своего обучения может воспринять и усвоить не более 10 тысяч новых понятий, и создали единый свод таких понятий, разбив его по предметам, уровням обучения, и на каждое дали определение – в каком ключе их стоит понимать. В России, уже в 1990-е годы, аналогичная работа проводилась под руководством академика Ю.В. Рождественского. К сожалению, он не успел ее закончить, но фундамент был создан колоссальный. Под руководством Рождественского составлен предварительный вариант словаря-тезауруса терминов школьного образования с их расшифровкой, а также основные хрестоматии. Такая система понятий, построенная по принципу “от общего к частному”, в идеале представляет собой “модель сознания образованного человека”, законченный набор необходимых школьнику знаний – от математических и физических понятий, от набора исторических фактов и личностей до упражнений по физической культуре и движений в танце. Словарь-тезаурус, если он будет введен и утвержден на государственном уровне, станет основной книгой как школьника, так и учителя.

Второй источник по каждому из предметов – учебник. Он вторичен по отношению к тезаурусу, его задача – в том, чтобы увлекательно изложить предмет, используя современные методологические и стилистические приемы, богатый иллюстративный материал. Учебник, в отличие от тезауруса, разбивает учебный материал по урокам. Тезаурус – это справочник, энциклопедия, основа образования; учебник – путеводитель, гид, талантливый толмач. Тезаурус не может быть предметом конкуренции, поскольку утверждается специальной комиссией и обновляется, весьма незначительно, не чаще одного раза в год, ведь принципиальные открытия в мире науки и техники совершаются не часто. Учебник будет полем для жесткой конкуренции авторов, которые, однако, являются не столько исследователями, сколько популяризаторами науки: их задача – хорошо передать содержание тезауруса и, соответственно, самих знаний. Школы не смогут выбирать тезаурус – он един; зато смогут выбирать учебники, наиболее подходящие для восприятия школьниками. Такая прозрачная структура даст возможность контролировать и задавать направление образования.

Идеология образования (а именно ее будет формировать тезаурус) – дело государственное, и она должна утверждаться правительственной комиссией, в которой помимо представителей Минобразования, Академии наук, ведущих университетов должны быть специалисты из Совета Безопасности и органов верховной власти, ответственных за государственную идеологию.

Идеология образования – дело государственное, и она должна утверждаться правительственной комиссией, в которой помимо представителей Минобразования, Академии наук, ведущих университетов должны быть специалисты из Совета Безопасности и органов верховной власти, ответственных за государственную идеологию.

Возможность злоупотреблений и субъективизма в оценках при использовании тезауруса значительно уменьшится, поскольку это государственный документ, нечто вроде конституции от образования. А так как школы сами будут выбирать наиболее удачные из предлагаемых учебников, то появится реальная конкурентная среда. Главное требование к школьным учебникам – полная содержательная идентичность тезаурусу, чтобы понятия или факты, приводимые в учебнике, соответствовали объему знаний, задаваемому тезаурусом. Оценивание предлагаемых к утверждению учебников должно проводиться специальной комиссией в первую очередь по этому критерию.

Таким образом, общее содержание российского образования будет систематизировано, а творческая инициатива учителей и авторов учебников получит свободу.

Кроме того, реформа российской школы перестанет быть набором беспорядочных метаний, как мы наблюдаем это сейчас. Так, например, теоретически оправданное введение предмета “Мировая художественная культура”, который опирается на бесконечное множество часто еще не знакомых учащимся фактов, географических и исторических понятий и терминов, провалилось именно потому, что он не был скоординирован с другими курсами школьной программы с точки зрения одновременности и последовательности изучения аналогичных и взаимосвязанных явлений. Не стоит забывать и о цифре 10000, обоснованной японцами: введение десятков новых терминов должно сопровождаться сокращением других, только тогда работу можно оценить как профессиональную.

3. Об общеобразовательной школе

Подгонка российского среднего образования под западные стандарты, в частности, под стандарты безграмотной Америки – пагубный путь для России. Пора понять, что в этой области нам не было равных, а значит, нет образцов для подражания. Подгонка школы под “нужды рыночной экономики” также бессмысленна, хотя бы потому, что национальный тип хозяйствования в России пока не выработан, а нужды и принципы чужой экономики не могут становиться критерием базового национального образования. Также нужно перестать трактовать знание как товар, а образование – как услугу. Природа потребления не просто отлична от природы образования, но отчасти ей противоположна.

Навязывание через некоторые учебники “либеральных ценностей” вольно или невольно ведет к тому, что молодое поколение “преодолевает” связь с Традицией, со старшими. Так этим поколением легче управлять через “интернациональную” массовую культуру (мифическая “продвинутость” Америки, ее “свободы”). Одна из задач школы – “прояснение” взаимоотношений детей и родителей, постоянный акцент на преемственности, на семейных ценностях, которые являются прообразом государственных. Подаваться эти ценности должны не как отдельный предмет, а опосредованно – через литературу, обществоведение, историю, через наиболее “романтические”, увлекательные предметы, что несравнимо ближе молодому сознанию, чем любые нравоучения. Именно в области воспитания и образования особенно неуместно либерально-демократическое фразерство, именно здесь должна действовать наиболее разветвленная система запретов. Чем менее сформировано сознание, тем больше оно подвержено любому воздействию – как положительному, так и отрицательному (пока у человека завязаны глаза, глупо давать ему возможность идти по любой дороге, ведь одна из них может вести и к пропасти).

В связи с этим необходимо также ограничивать развращающее влияние “развлекательно-просветительских” изданий, цветных журналов, ориентированных на подростково-молодежную аудиторию. Их содержание должно стать предметом особого внимания общеобразовательных комиссий, лицензии на такие издания должны получаться только от них. С уходом в прошлое устного народного творчества именно массовая молодежная культура берет на себя роль не только нравственного, но и сексуального воспитания, под этим углом ее стоит рассматривать и цензурировать.

Профессионализм учителей, педагогов, авторов и технических исполнителей учебников и детских книг катастрофически падает. Эта деградация должна быть остановлена. Подготовка педагогических кадров – важная государственная задача, она должна тщательно планироваться, контролироваться и поддерживаться соответствующей социальной политикой.

Образовательный бюджет Российской Федерации является в наши дни бюджетом выживающей колониальной школы, бюджетом попрошайки, сознательно выпихнутого на паперть. Для создания лучшей в мире школы требуется увеличение финансирования образования на всех уровнях в разы, как минимум в 3–4 раза. Каким образом этого возможно достичь? Прежде всего необходимо кардинальное изменение отношения к образованию. Вместо убыточной “непроизводственной” сферы образование необходимо рассматривать как сферу производства будущего. Следует ввести прямой и сквозной образовательный налог в размере 1 процента от всех налогов. Разговоры об и без того тяжелом налоговом бремени при этом ничего не стоят, поскольку надо сокращать налоги за счет уже существующих, а не за счет предлагаемого целевого налога с ясным назначением.

Возможные дополнительные финансовые источники для школ:

- освобождение от всех без исключения налогов самих школ и всех инвестиций или иных материальных и финансовых вложений в них;

- наделение школ собственной землей (по образцу тех решений, которые в настоящее время обсуждаются для Русской Православной Церкви);

- принцип образовательной ренты, т.е. взимания в пользу школы платы за образованные трудовые и социальные ресурсы;

- экспорт лучшего в мире образования по экономически выигрышным ценам. Каждый год США зарабатывают на этом до 12 млрд долларов; в результате, как шутят они сами, американский университет представляет собой место, где русский профессор учит китайского студента.

4. О раздельном обучении

Мы считаем разумными предложения о возвращении отечественного образования к раздельному обучению мальчиков и девочек, что особенно важно на этапе средней школы. При этом если в одних видах училищ такой порядок является само собой разумеющимся (военные, духовные специализированные школы и т.п.), то в других раздельное обучение может вводиться как оформление разных потоков внутри одного и того же учебного заведения (например, разведение учеников и учениц по разным корпусам школы при значительном перекрещивании педагогического состава).

Ради укрепления семейных ценностей, считает проф. В.Ф. Базарный, необходимо восстановление нормального мужского воспитания мальчиков в школах, возрождение идеала мужественности. А это требует:

- разделения (до старших классов) обучения мальчиков и девочек в силу разных темпов взросления полов, во избежание феминизации мужчин;

- возвращения в школу мужчин-педагогов;

- повышения их социального статуса.

Причин современной трагедии семьи, а в итоге народа и государства очень много. Но среди них, по мысли проф. Базарного, есть одна самая важная, корневая. Это угасание факторов мужества у мальчиков, юношей, мужчин и приобретение ими сугубо женских характеристик. Без мужчин народ — не народ. Но доминирующую роль в генофонде играет женское начало. Мужчина же без целенаправленной, многолетней “рекультивации” и укоренения в детстве внутренней воли и силы духа сам по себе не состоится.

Народы еще в древности осознали — мужское в мальчике изначально закрепощено и само по себе не раскроется. Раскрепощение мужских начал возможно только в испытаниях, направленных на преодоление в себе страха, на развитие силы, ловкости, смелости, выносливости и т.д. Беда ожидает тот народ, ту цивилизацию, которая перестанет воспитывать мужество у своих мальчиков. В такой среде поселяется страх, парализуется воля, растет хаос в духовной сфере.

Отрицательно сказывается на воспитании мужских качеств и смешение мальчиков и девочек по календарному возрасту в детсадах и школах. Мальчиков помещают в среду более развитых и сильных девочек, ведь девочки на 2-3 года духовно и физически опережают сверстников в развитии. Наше “равноправное” образование привело к тому, что девочки невольно оказались духовными лидерами, “моделью”, под “образ и подобие” которых стал подстраиваться чувственно-подсознательный мир мальчиков. Но такова природа мужского начала, и с этим ничего не поделаешь, что самое унизительное, позорное, буквально саморазрушительное переживание для мальчиков — быть слабее девочек. Установлено, что у одних мальчишек, пребывающих в среде более зрелых девочек, формируются сугубо женские черты характера, у других складывается комплекс невротического неудачника.

Вопрос о раздельном обучении требует широкого общественного обсуждения. Решением проблемы могло бы быть одновременное наличие школ обоих типов, чтобы оставить родителям возможность выбора для своих детей школы со смешанным или раздельным обучением.

5. Об элитарной школе

Образование, как и наука, не может не тяготеть к аристократизму, элитарности. Однако элитарное школьное образование, как ни парадоксально это звучит, должно стать общедоступным. Именно русская цивилизация в ее нынешнем состоянии (без четко определенных классов, без тотального имущественного расслоения, но с серьезными социальными и общеобразовательными традициями) готова к созданию справедливой системы учебного роста школьника, при которой личные способности, оцененные по гибкой шкале, а также личное стремление будут поддерживаться реальными образовательными возможностями. По всем регионам России необходимо выстроить сеть сильных, элитарных школ для детей, проявляющих повышенный интерес к более серьезному образованию. Каждый регион в зависимости от количества населения должен получить квоту на создание “школ высшей категории”, локомотивов национальной педагогики. Из региональных бюджетов или бюджетов коммерческих структур, привлеченных региональными властями, должны быть выделены деньги на повышение зарплат учителей и на доплаты вузовским преподавателям, которые станут преподавать в таких школах. Школы должны вступить в реальную борьбу за получение статуса “высшей категории”, а проверять их должны специальные научные комиссии из наиболее развитых в смысле образования городов – Москвы, Санкт-Петербурга, Нижнего Новгорода, Новосибирска. Такие комиссии должны иметь возможность как присуждать соответствующий статус (не сообразуясь с мнением местных властей), так и лишать его. Причем новосибирская комиссия не должна оценивать школы Новосибирска, московская – Москвы и т. д.

В формирование элитарного школьного образования необходимо включение научной среды, людей, не утративших связи с живой наукой, которая по своему положению должна влиять на содержательную и методическую стороны образования. Сильный народ доверяет обучение детей только зрелым мудрецам. Мудрец же делится знанием только с теми, кто показал, что оно им действительно нужно. Поэтому интеллектуально-ориентированная школа требует отбора детей, проявляющих интерес к обучению и имеющих в нем успехи, поддержку семьи.

Как дополнение к этой модели можно рассматривать качественную негосударственную школу: в ней осуществляется бесплатное обучение одаренных детей и вместе с ними детей состоятельных родителей, по отдельному конкурсу набранных.

Элитарная школа должна постепенно выводить своих учеников во внешнюю научную и художественную сферы, они приобретают авторитет в научной среде, необходимый для внеконкурсного поступления в вузы. Такая школа требует создания новой формации персонального образования, в которой объективное образовательное продвижение должно происходить у каждого без исключения ученика за счет его личной образовательной программы и организации для разных категорий учащихся нескольких базовых типов программ.

Эволюционная научно-техническая практика прекрасно отработала систему роста внутри научного сообщества, когда в процессе самой деятельности осуществляется научное руководство, в том числе и образованием студентов, аспирантов, кандидатов и т.д. Разумно будет взять под крыло и школьников в эту единую систему для формирования начального научного образования. Следовательно, надо, не изобретая ничего принципиально нового, после начальной школы включить детей в хорошо отработанную структуру научного роста, необходимо только разумно трансформировать для средней школы организационные методы и формы, позволяющие возбудить интерес детей, активизировать их потенциально неуемную энергию и за счет этого повысить качество и объем усваиваемого материала.

Наука и вузы объективно являются заказчиками для школы, устанавливать в школе свои порядки должны они, а не рынок, как это происходит, например, в США, или госаппарат через спускаемые вниз методики, как это было у нас еще десяток лет назад. В своих наиболее чистых проявлениях старая школьная педагогика, воспитывая и поучая, снисходит к ребенку, заботливо подстраивается под его ограниченные возможности, окружая теплом, а привычная к дискуссионной конкуренции научная среда вынуждает подтягиваться, усиливаться и расти, заставляет добывать, а не кормиться, достигать, а не усваивать. Эти, материнская и отцовская, линии воспитания должны не противоборствовать в современной интеллектуально ориентированной школе, как это часто случается, а создавать отлаженную иерархическую семейную обстановку.

Педагог в такой системе преподает не только предметы, но и целые направления, а также приемы и методы самостоятельного мышления и самообучения.

Старая школьная педагогика, воспитывая и поучая, снисходит к ребенку, заботливо подстраивается под его ограниченные возможности, окружая теплом, а привычная к дискуссионной конкуренции научная среда вынуждает подтягиваться, усиливаться и расти, заставляет добывать, а не кормиться. Эти, материнская и отцовская, линии воспитания в новой школе должны воспроизводить модель гармоничной семьи.

6. О профессиональном (реальном) образовании

Базовое образование, в том числе высшее фундаментальное, не может зависеть от потребностей народного хозяйства – это путь к окончательной потере “самой передовой в мире” науки. А вот профессиональное – может. И должно. Только оно должно быть финансово связано с конкретными потребителями. Превращение ПТУ и техникумов в юридические и экономические “колледжи” - беспомощная попытка тактического выживания. После получения необходимого минимума знаний школьник должен иметь возможность либо считать свое образование законченным – и тогда будет продолжать учиться уже на производстве, либо перейдет к получению одной из актуальных для региона специализаций – с производственным, гуманитарным, коммерческим, правовым, управленческим, военным или духовным уклоном, либо перенесет усилия на то, чтобы поступить в вуз. Должен быть разработан механизм перевода средних профессиональных учебных заведений под конкретные предприятия (или группы предприятий, близких по роду деятельности). Все учебные заведения такого рода должны получить статус некоммерческих организаций – тогда у предприятий не будет соблазна переводить их на свой бюджет, потом закрывать как нерентабельные и получать новые здания. В случае закрытия учебного заведения его здания должны быть возвращены государству и направлены на те же образовательные цели.

Если собственники и руководители предприятий и общественных структур будут сами отвечать за подготовку кадров – общероссийский стон о нехватке кадров прекратится. С другой стороны, как показывает практика, “бесплатные” студенты талантливее и целеустремленнее “платных”. Крайне важно, чтобы квоты как в государственных, так и в частных вузах для этих студентов были регламентированы общим количеством людей в каждом регионе. Тогда социальная справедливость коснется каждого уголка страны.

Определение размера платы за образование должно быть в ведении конкретных хозяйствующих структур, так же как и процент студентов, получающих образование от предприятий бесплатно или за стипендию. “Бесплатные” студенты – наиболее одаренные, что определяется при поступлении и является одной из “услуг” для всех остальных, поскольку повышает конкурентную планку. Но это не то же самое, что “блатные”. Наоборот, если студент выплатил за свое образование полную сумму, он может заниматься в дальнейшей своей жизни чем хочет. Если полностью или частично он получил на свое образование деньги от предприятия – обязан отработать соответствующее количество лет на этом предприятии, о чем должен быть составлен контракт, а его нарушение – преследоваться по закону. Если молодой человек поступил бесплатно, но оказался нерадивым студентом, то есть предприятие сомневается в том, хочет ли оно в дальнейшем видеть его среди своих работников, ему может быть предложено перейти на платную основу обучения. Это заставит студентов быть в постоянном тонусе и дорожить своим образованием, а не просто учиться ради “корочки”. Еще одно преимущество такой системы – возможность привлекать к образовательному процессу наиболее проверенных профессионалов с самого предприятия, давая им возможность реализоваться в новом деле, не меняя профессию, и при этом подработать.

Вложения предприятий в образование, пусть даже и для собственных нужд – это вложения в будущее всей России. Поэтому государство должно частично компенсировать эти затраты, либо участвуя в первоначальных вложениях, либо уменьшая налоговое бремя.

Хозяйствующие субъекты должны иметь реальные финансовые механизмы для направления своих “подопечных” и в высшие учебные заведения, а также для оплаты обучения студентов, которые там уже учатся. Если предприятие объявляет об открытии специальной (целевой) стипендии в вузе, а студент или абитуриент определился в своем желании идти именно на это предприятие, он должен иметь право участвовать в конкурсе. Решение будет принимать специальная комиссия, которая состоит как из представителей вуза (у них есть данные о результатах вступительных экзаменов и о реальной успеваемости студента), так и из представителей предприятия, которое четко знает, какие кадры ему нужны. Пять лет – долгий срок ожидания, поэтому, видимо, востребованы будут в основном старшекурсники. Но это и хорошо, поскольку им проще определить свое будущее. Целевые стипендиаты также должны подписать контракт, обязывающий их проработать на предприятии не менее определенного количества лет, и также должны отвечать за свои обязательства по закону.

В целом такая система приведет к тому, что колледжи и вузы вступят в конкурентную борьбу за студентов и целевых стипендиатов (дополнительные доходы для учебных заведений крайне важны). Главный инструмент такой борьбы – повышение качества образования. Однако при этом в дотационных вузах должны быть введены квоты на количество коммерческих стипендиатов, так же как и на количество платных студентов – в противном случае образование будет доступно только тем, у кого есть деньги, выбор талантливых студентов резко сузится, малообеспеченные семьи, которых в России большинство, потеряют возможность давать образование своим детям, что чревато социальным взрывом. К тому же, как показывает практика, “бесплатные” студенты талантливее и целеустремленнее “платных”, а цель реформы образования ни в коем случае не может сводиться к решению финансовых проблем казны. Ее главная цель – в восстановлении и развитии научного, культурного и производственного базиса нации, а следовательно – в привлечении в эту область лучших умов страны.

7. О высшем образовании

На первый взгляд может показаться, что в проигрышном положении оказываются именно те, кто призван стать не персоналом для конкретных предприятий, но занять места в бюджетной сфере и в системе государственного управления. Действительно, если студенты, оплаченные предприятием, отвечают перед законом за то, что они вернут свои знания “спонсору”, то перед кем отвечают те, кому заплатило за образование государство? Платное образование может решить этот вопрос только частично, поскольку может компенсировать только часть затрат государства на “бесплатных” студентов. Другую часть этой проблемы должны решать коммерческие вузы. В каждом из таких вузов должна быть квота на бесплатных студентов: 10 процентов должно быть принято как бы от имени государства, это те студенты, приемные экзамены для которых проводят специальные госкомиссии (что поможет избежать проблемы “блатных”). Это своего рода налог; от такого небольшого процента коммерческие вузы не разорятся, поскольку “государственные” студенты будут включаться в уже имеющиеся группы, на которые уже выделены преподаватели, аудитории и т. д., обеспеченные деньгами коммерческих студентов. Крайне важно, чтобы количество мест и для этих студентов, и для студентов государственных вузов было регламентировано общим количеством людей в данном регионе. Тогда социальная справедливость коснется каждого уголка страны.

Очевидно, что государственные проблемы должно решать в первую очередь само государство. Его роль в дотационном образовании двояка. Во-первых, оно должно поддерживать “затратное” с точки зрения ближайших поступлений фундаментальное образование. Количество “бюджетных” мест таким образом должно быть сокращено, а вот затраты на содержание каждого из них – увеличены. Во-вторых, государство в ответе за пополнение “бюджетных” ставок – учителей, врачей, военных. Чтобы подготовить хороших педагогов, нет необходимости содержать государственные вузы с пятилетним сроком обучения. На педагога достаточно учиться всего лишь год-полтора, если у студента есть уже соответствующее высшее образование (можно неполное, 4-летнее). Таким образом в педагогику пойдут люди, чувствующие к этому призвание, затраты на обучение (и идеологическую подготовку) резко снизятся, а вот стипендии таких студентов будут сопоставимы с зарплатой преподавателей, которая в любом случае должна быть повышена. Найдется достаточно людей, которые захотят пойти на такую учебу. При этом также должна действовать контрактная система – раз уж получаешь деньги от государства, будь добр отдать ему в роли учителя не менее трех лет. Все остальные педагогические учебные заведения нужно либо передать предприятиям, либо перепрофилировать.

Подобная система не может работать в области медицины. Здесь студент должен обучаться долго, поэтому государство обязано всерьез взяться за такое образование, а его “коммерциализация” должна идти параллельно с коммерциализацией самой медицины – чем больше платных клиник (то есть выше благосостояние народа), тем больше платных медицинских вузов и меньше бесплатных. Эти квоты в каждом из регионов должны ежегодно устанавливаться в зависимости от благосостояния их жителей. Военное дело никогда не станет коммерческим, поэтому финансирование этой области должно быть исключительно государственным; повышение затрат в этой области должно быть не только за счет бюджета, но и за счет общей экономии затрат на образование, о чем было сказано выше.

Итак, финансовая реформа образования должна идти не по принципу “закрыть побольше этого, открыть побольше того”, а на базе реального понимания специфики каждой специальности и, самое главное, деления всех наук на фундаментальные и прикладные. Только в этом случае вообще имеет смысл говорить о государственных вложениях: они сократятся не за счет тупого количественного ограничения, а за счет понимания, что государство должно оплачивать, и через это жестко контролировать, только государствообразующие области, к каковым относятся фундаментальные науки и те специальности, которые в дальнейшем будет обеспечивать бюджет, согласно государственной политике.

Государство должно повышать затраты на образование, но не столько за счет увеличения бюджетных средств, сколько за счет расстановки приоритетов: вкладывать деньги нужно в первую очередь в те области, которые являются государствообразующими (бюджетными): фундаментальные науки, педагогику, медицину, военное дело; через финансирование государство будет осуществлять над ними жесткий контроль.

Высшее образование в России должно быть настроено на подготовку национально-ориентированных высокопрофессиональных кадров. Выпускники вузов не только должны быть фундаментально образованны по своей специализации, но также иметь широкий культурный кругозор. Студенты должны обладать прочной общегуманитарной культурной базой, знать отечественные духовные и культурные традиции, осознавая при этом себя их наследниками. Эти люди – будущие ученые, бизнесмены, руководители, политики и общественные деятели, преподаватели – должны составить в ближайшем будущем основу для формирования общественной, политической и экономической элиты России, сознательно нацеленной на возвращение России статуса ведущей мировой державы. В вузах должны разрабатываться научные направления, связанные с наиболее актуальными культурно-политическими и экономическими проблемами современной России, решение которых будет способствовать политическому, экономическому, социальному и культурному возрождению России.

Программы унификации образования и соответствия дипломов разных стран должны быть признаны рискованными и пройти всестороннюю экспертизу, а также широкое обсуждение в научном сообществе. Болонский процесс в России не имеет никакого смысла, кроме отрицательного.

Программы унификации образования и взаимного признания дипломов за пределами исторического пространства России должны быть признаны рискованными и пройти всестороннюю экспертизу, широкое обсуждение в научном сообществе. При этом временная зарубежная практика российских специалистов, организуемая на основе межгосударственных соглашений, должна всячески приветствоваться и стимулироваться. Так называемый Болонский процесс в России не имеет никакого смысла, кроме отрицательного:

− переориентации образования с системного на мозаичное, получив которое человек не будет способен на целостное видение происходящих социальных процессов;

− установления практически непреодолимого образовательного барьера между верхушечными слоями и “массой” и, таким образом, создания комфортных условий для самовоспроизводства олигархической бюрократии, а не воспитания действительно благородной элиты – дееспособного и ответственного, нравственного и интеллектуального, отборного правящего слоя нации.

Нам нужно не встраивание любой ценой в европейскую систему образовательных стандартов, а сохранение стратегических преимуществ высшей школы, которые у нас еще сохранились. Качество нашей старой системы может оценить на себе любой выезжающий за рубеж на стажировку студент или преподаватель: местные студенты и профессура в абсолютном большинстве неконкурентоспособны в сравнении с коллегами из России.

Общий интеллектуальный рост нации может быть достигнут только сквозным иерархическим руководством всем образовательным процессом по-настоящему независимой Академией наук, концентрирующей силы на фундаментальном познании мира. Совмещение профессии ученого и педагога крайне важно всячески и ощутимо поощрять во всех образовательных структурах.

Академия наук должна быть выборным собранием профессионально сертифицированных ученых, ей, помимо прочего, следует вместе с правительством создать эффективный социальный лифт для перспективных деятелей науки. Необходим пересмотр системы академических институтов, заполнение в ней лакун, создание тематически сбалансированной и финансово обеспеченной системы государственных исследовательских заказов и программ. Система научной сертификации, прежде всего ее высшие ступени, должна быть сдвинута от университетов и НИИ в сторону преобразованной Академии, чтобы пресечь размножение недоношенных ученых степеней и званий в результате коллективного сговора взаимоцитирований. Академический статус должен сопровождаться значительными правами, привилегиями и престижем, но и накладывать на ученого определенный ряд обязанностей (ограничения на постоянный и долгосрочный выезд из страны, возможность засекречивания результатов исследований, ограничение свободы ненаучных высказываний). Академия Наук должна быть ротационной системой ученой иерархии, чтобы сохранялась преемственность, но и не устанавливалась монополия на науку и ученость, на высшие места в общественной ученой иерархии. Университетские ученые, свободные исследователи имеют такое же право на научный престиж, как академические ученые.

Академия наук должна быть освобождена от хозяйственных забот напрямую поступающим к ней существенно более высоким, чем сейчас, госналогом и дополнительными поступлениями за конструктивно-технологический научный продукт. Академия должна формировать и постоянно контролировать кадровый состав Государственного Комитета по науке и образованию, поддерживать его высокий профессиональный уровень. Государство через Совет Безопасности формирует директивный пакет заказов Комитету на актуальные и безотлагательные научно-исследовательские работы, контролируя их своевременное и качественное исполнение, финансирует эту работу. Именно из денег за участие в выполнении госзаказа Академия получит от Комитета дополнительные к налоговым денежные средства. Этот Комитет, имея значительную хозяйственную самостоятельность, не занимаясь фундаментальной идеологией развития, организует и призван поддерживать материальную базу образования и формировать крупную прикладную межотраслевую науку, инновационные программы, за которые платят безналичным перечислением налогов промышленные министерства и “в складчину”, во все увеличивающейся процентной наличной доле, частный бизнес, не способный самостоятельно развивать выгодные ему наукоемкие технологии, требующие масштабных затрат.

Важно также учитывать определенный эгоцентризм деятелей науки, когда при явно выраженной личной ответственности и нравственном отношении к жизни, широко распространенных в научной среде, немаловажным остается и право ученого на самостоятельное управление собственным интеллектуальным продуктом. Необходимо разработать национальное законодательство по авторскому праву в научной, изобретательской, внедренческой деятельности, отличное от международных стандартов, которые позволяют легко овладевать интеллектуальной собственностью людям с деньгами. Решение этой проблемы приведет к повышению творческой активности людей в разы и десятки раз, а социальная стабильность ускоренного развития государства при конкурирующем массовом авторском контроле только повысится.

Как часть единой научно-образовательной системы под руководством не министерства образования, аналогичного теперешнему, а Академии Наук и высших учебных заведений должны создаваться в городах, обладающих значительным научным потенциалом, сильные государственные авангардные школы, реализующие активное творческое начальное научное образование.

В основу высшей школы должен быть положен принцип сотворчества преподавателя и студентов (с мастер-классами, индивидуальным научным руководством и аттестацией, с жестким переходом от плагиаторских по сути рефератов к требованию, пусть не вполне зрелых, но обязательно самостоятельных, оригинальных работ студентов).

Необходимо, пользуясь естественными преимуществами нашей высшей школы, превратить высшее образование в источник доходов государства, широко привлекая учащихся из-за рубежа на коммерческой основе (в том числе относительно низкими ценами, рассрочками, кредитами и т. д.). Использовать эту систему для распространения российского влияния во внешнем мире, в том числе для формирования пророссийски ориентированных национальных элит за пределами России.

8. Образовательный статус русского языка

Без воссоздания и развития почти полностью утратившей свою самобытность национальной русской школы невозможно сколько-нибудь длительное существование других национальных школ, всегда уважаемых и поддерживаемых в России, – все будет сметено “общекультурными ценностями” глобалистической цивилизации. Одним из важнейших средств национального воспитания должно стать обучение русскому языку, при этом важно культивировать благоговение перед родным языком и благодарную любовь к нему.

Преподавание в школах и вузах России должно осуществляться только на русском языке. Школы, где часть предметов преподается на других языках, должны иметь специальный статус этно-культурных, задачей которых является сохранение и развитие культурных традиций той или иной народности России, однако такое преподавание может осуществляться в качестве дополнительных занятий, а не вместо уроков русского языка.

Статус русского языка как государственного должен быть утвержден предельно жестко. Экзамены по русскому языку должны быть частью общей государственной экзаменационной системы и стандарта образования. Причем таким образом, что незнание или плохое знание языка будет значительно сокращать образовательные и карьерные перспективы.

Должна быть разработана специальная программа охранения и развития русского языка. Ее основные моменты:

1. Русский – единственный язык государственного делопроизводства, политики, общегосударственных СМИ, науки, армии и стандартов.

2. Варваризмы, в случае наличия эквивалентов или синонимов в русском языке, должны вытесняться (эффективным языковым фильтром способна выступить именно система образования).

3. Должна вестись планомерная политика поощрения риторического самоуглубления языка. В системе образования должны вырабатываться не только навыки гладкой унифицированной современной речи, но и навыки употребления архаизмов, славянизмов, местных, диалектных слов и выражений. В национальной языковой доктрине необходимо закрепить идею исторического единства русского языка от “Повести временных лет” до наших дней. Преподавание древнерусской литературы должно вестись в значительном объеме в рамках курсов русской словесности, причем в неадаптированном виде. Стилистически грамотное употребление архаизмов и славянизмов не должно засчитываться в качестве ошибок в школьном и вузовском преподавании.

4. Нация должна погрузиться в глубинные пласты своего языка, заново научиться ценить его как средство создания новых смыслов, как способ передачи тончайших нюансов и оттенков семантики. Развитие языка должно быть противопоставлено тупой стандартизации; напротив, для конкуренции с иноязычными вторжениями русский язык следует поддерживать в предельно обогащенном и многовариантном состоянии; на государственном уровне должна вестись разработка и фиксация стилей, необходимых в той или иной общественной и жизненной ситуации; наличие многих стилей, каждый из которых применим к своему предмету, – это охранная грамота жизненности и упругости языка. Ни в коем случае нельзя допускать упрощения, стандартизации и канцеляризации речи.

5. В учебных программах по русскому языку, наряду с морфологией, должна быть специально выделена и хорошо разработана этимология, должно ощутимо проступать родство с церковнославянским и греческим языками. В СМИ, средствами литературы и искусства необходимо постоянно вести популяризацию этимологических истоков нашего языка во всем их огромном объеме и многообразии.

9. Коррективы в предметном содержании образования (как среднего, так и высшего)

Современный преподаватель должен превосходить ученика в технической подготовке: его владение всеми современными технологиями, используемыми при обучении, должно быть безукоризненным. При этом сама технология не должна составлять предмет обучения. Опираясь на современнейший инструментарий, учитель должен передавать традиционный образ мира.

Технические средства следует рассматривать как ненавязчивое инструментальное обеспечение, причем ограниченное по времени и интенсивности использования. Замечено, например, что при прочих близких условиях ученики, увлеченные компьютерными технологиями и интернетом, заметно хуже сверстников осваивают учебный материал и продвигаются в исследовательской деятельности – калейдоскопическое многообразие и легкий виртуальный успех, не говоря уже о наркоподобных играх, отучают думать и трудиться. В то же время компьютер как инструмент накопления и обработки данных, проведения численных экспериментов, оформления результатов осваивается детьми в процессе коллективной работы очень быстро. Компьютер у школьника должен быть в постоянном обиходе, но с обязательным ограничением по времени использования.

История, или истолкование причин общественных процессов, как наука гуманитарная не может быть абсолютно “объективной” – она создается людьми и описывает жизнь людей. “Угол зрения” в этой области неизбежен. Любой мемуарист и хроникер подает последовательность событий исходя из своего личного опыта; он видит в них либо случайность, либо законы жизни, либо результат выбора. Не бывает истории вообще, но могут быть основы, на которых строится история как образовательный предмет. Любая история должна создавать ощущение избранности своего народа, своей страны, давать учащемуся конкретное проникновение в этнокультурные истоки своего народа, опыт переживания наиболее значительных и основополагающих событий прошлого и деяний выдающихся исторических лиц. Преподавание и изучение истории в национальном ключе есть непременное условие формирования полноценной нации, которое должно устранить перекосы и тенденциозность в изложении исторического развития России и пути русского народа. Необходимо компенсировать огромные издержки, которые мы понесли из-за подобного изучения истории России как в советское, так и постсоветское время. Необходима ревизия акцентов в преподавании истории. Так, например, в России сложилась странная традиция уделять особое внимание “смелым диссидентам” – Новикову, декабристам, разночинцам (Писареву, Добролюбову), большевикам, “прорабам перестройки”. Постепенно в народе стало формироваться убеждение в том, что чем разрушительнее работа, тем достойнее и героичнее личность. Объектами исторического изучения должны стать созидатели, под чьим руководством и чьим трудом на должном уровне в самых неблагоприятных для проживания и хозяйствования условиях была создана великая держава, сложился великий народ с языком, наукой, технологиями, культурой мирового значения.

Направление новой исторической науке дал в своих работах Л.Н. Гумилев. Он видел только одну альтернативу “западническому”, “провинциалистскому” подходу к своей истории – взгляд евразийский. Продолжение исследований Гумилева – не просто предмет научного интереса, но возможный базис и для будущих учебных пособий, для будущего мировоззренческого воссоединения нации. Не Ермак завоевал Сибирь, а взаимопроникновение русской и “сибирских” культур создало уникальную “русскую цивилизацию”, иначе нам и в собственных глазах не освободиться от имиджа завоевателей.

Философии должен быть возвращен статус общепринятой образовательной нормы во всех специальностях высшей школы. В старших классах средней школы вместо обществоведения, с его трудноискоренимым марксистско-либеральным послевкусием, также имеет смысл ввести курс “Основ философии”, в который войдут избранные классики античной и отечественной мысли, наиболее пригодные для интеллектуального усвоения юным умом. Достоевский в своей Пушкинской речи говорил, что именно русские имеют духовный механизм “вбирания” в свою культуру других культур и других менталитетов, “вживания” в них.

Литературу, как уже говорилось, следует преподавать как отражение сакрального смысла культурного развития нации в центре схождения разных культур – как западных, так и восточных. Синхронизация курса литературы и курса истории, особенно в средней школе, успешно решала бы многие педагогические задачи: история стала бы зримее и ощутимее, а в литературе забился бы живой пульс времени. В этой связи можно вспомнить, что образцовое во многих отношениях высшее гуманитарное образование в дореволюционной России базировалось на историко-филологических отделениях Московского и Петербургского университетов. Недаром же объединялись здесь в одну специализацию именно история и филология. Подгонка русской и мировой истории под западноевропейские стандарты должна быть оставлена в прошлом. Особенно важно изучать опыт собственной страны. Поэтому должен быть значительно увеличен удельный вес преподавания древнерусской литературы, необходимо ввести, наконец, в обиход наших гуманитариев отдельный курс византийской литературы.

Россия находится в месте схождения Европы и Азии, и соответствия источникам наших ценностей могут найтись как в европейских, западных, так и в восточных культурах. Если мы преподаем зарубежную литературу, мы непременно должны обращаться и к литературам Японии, Китая, не менее великим, чем европейская. Если мы изучаем эпос, то не только античный, но и “степной”, “сибирский”, эпос древнейших наших соседей, которые теперь стали “родственниками”. Если мы говорим о языковых теориях, надо обращаться и к тому опыту, который оставили нам в этой области культуры Древней Индии, Японии, Древнего Китая, арабского мира. Если мы рассматриваем экономические модели или теорию права, стоит принимать во внимание не только нынешние “успешные” государства, но и цивилизации, первенствовавшие в иные исторические периоды, рассматривать их модели.

Вышесказанное означает не идеологизацию образования, а более фундаментальное выстраивание национальной и культурной идентичности. Человек, опирающийся на свою собственную культурную почву, добросовестно сориентированный педагогами в культурном пространстве, самостоятельно сможет понять, что ближе ему и его стране.

Доктрина предлагает не идеологизацию образования, а более фундаментальное выстраивание национальной и культурной идентичности. Человек, опирающийся на свою собственную культурную почву, добросовестно сориентированный педагогами в культурном пространстве, самостоятельно сможет понять, что ближе ему и его стране.

В преподавании экономики важно восполнить явно недостающий компонент: значение и польза предпринимательства для общества и государства в целом, рассмотрение бизнеса и хозяйства в контексте его положительных или негативных взаимоотношений с социокультурной средой. Эта тематика блестяще отработана опять же не на Западе, с его транснациональным уклоном, а на Востоке, в частности в Японии (яркий пример – Коносуке Мацусита, его успех при его взглядах). Помимо международного опыта, в котором для нас тоже есть много приемлемого, в этой области существуют и богатые русские традиции. Русский купец, который “крепко держит слово”, стал легендой. Но если пойти дальше, открывается целая сложившаяся система личных взаимоотношений русского купечества, о которой студенту-экономисту полезно знать. Россия еще ищет и будет искать национальные способы хозяйствования. Западная экономическая теория описывает степени вмешательства в рыночную экономику; но каждая страна самостоятельно определяет эти степени. Задача экономической науки и, как следствие, образования – ревизия как западных (классических, неоклассических), так и восточных теорий, создание национального языка экономического теоретизирования.

К лекциям на экономических факультетах необходимо привлекать успешных представителей частного бизнеса – на Западе, к примеру, много успешных бизнесменов из альтруистических соображений преподают в университетах. Кроме того, в преподавании экономики и управления в высшей школе важно не только учесть все, что является сегодня достижениями мировой науки и практики в этих сферах деятельности, но и осознавать особенности собственного пути России – как в организации хозяйственной деятельности, так и в управлении, с учетом природных, географических, геополитических и национальных факторов развития страны.

При изучении физики, астрономии, химии необходимо всегда заострять внимание на достижениях российских ученых, исследователей – тех, кто внес вклад в развитие отечественной науки. Особое внимание на уроках по естествознанию следует уделить его истории, не в виде отдельного параграфа в учебнике, а в виде сквозных тем: как, например, менялось отношение к материи у алхимиков, у теоретиков механики, при открытии электричества, при рождении теории относительности и т. д. Ученик должен понимать, что любое определение материи относительно, что позитивизм и материализм не дали, и не могли дать, окончательного определения материи, и в конечной точке спор о ней сливается со спором о Боге. В целом же в области обучения естествознанию, так же как и математике, главная задача – не потерять то, что было наработано в советское время.

Школьное преподавание биологии, в отличие от химии и физики, нельзя назвать сегодня удовлетворительным. Этому предмету не хватает обновления, а точнее, восстановления тематики взаимоотношений человека и природы, экологического мышления. Биология – это не просто набор специальных знаний о пестиках и тычинках, о внутренних органах и способах размножения – это включение современного человека в ту природную среду, из которой, вследствие урбанизации общества, он выпал. Потеря природной среды не менее трагична, чем потеря национальности – в погоне за техническим прогрессом мы упустили этот вопрос из виду. В советской школе такой контакт с природой сводился к факультативному собиранию гербария, но о реальной силе природы перестали думать даже учителя.

Особое внимание должно быть уделено физической культуре. Во-первых, это непременное условие повышения здоровья нации, увеличения ее долголетия и работоспособности. Во-вторых, физкультура – это способ подготовки человека к любому виду деятельности, формирования социального человека; личные физические действия, так же, как действия коллективные (спортивная игра), не только развивают определенные группы мышц, но и задают модель поведения человека в обществе – в этом смысле и стоит проводить ревизию упражнений и игр. В спорте человек острее ощущает конкуренцию и быстрее дорастает до серьезного взрослого уровня, что повышает его самоуважение. Спорт формирует волю человека, которая воспитывается не увещеваниями, а через практическое самовоспитание. Нам сейчас крайне важно привыкать ставить перед собой цели – и решать их, и в этом смысле мировоззренческие модели научного мышления и спортивных занятий совпадают.

Глава 4.СМЫСЛОКРАТИЯ И БОЛЬШОЙ СТИЛЬ

Новым стилем сломить “мировые” тенденции расслоения культуры

Психическая мощь есть господство над душами людей, и к этой мощи сводится в конце концов властвование правящих классов над большинством.

Н.Н. Алексеев

1. Две “культуры” – с прописной и строчной буквы

Большинство современных политических и общественных деятелей говорят о культуре, культурных проблемах после проблем политических и экономических, по “остаточному принципу”. Культуру воспринимают вслед за марксистами и либералами как особую “сферу жизни”, равноудаленную от политики и социальности, как часть “надстройки”, которая вторична по отношению к “базису”, повторяет все его изгибы и исполняет его прихоти согласно принципу: “каков заказчик, такова и музыка”.

В марксистском представлении о вторичности культуры, так же как в либеральном представлении о ее зависимости от капитала, есть несомненный цинизм. Как всякий цинизм он не мудр, а близорук, более того, содержит оттенок неполноценности, ибо опрощать культуру, переворачивать ее с ног на голову легче, чем подниматься до ее уровня.

Культура – это не просто музеи, клубы, библиотеки, театры, литературные журналы и т.д. На самом деле культура — это все, что не природа. Она — среда обитания, которую создает вокруг себя человек на протяжении всей своей истории. Поэтому, когда политик или чиновник думает о культуре, он должен, прежде чем перейти к “бюджету” на культурные программы и учреждения, прежде чем начать “осваивать” этот бюджет и распределять блага, сначала увидеть, где в самой культуре располагается центр, где ее средоточие, где тот источник, из которого в конечном счете происходят сами экономическая и политическая системы данного общества. То, что попадает в бюджетную строку “культура”, – это действительно, как правило, некий остаток, перечисление больше никуда не “вместившегося” (что не “влезает” в статьи: наука, технология, образование, производство, спорт и т.д.).

Можно дать упрощенное, но, в сущности, верное определение: культура – это духовная жизнь нации, проявляющая себя в самых разнообразных формах воплощения этой жизни. И целостная мудрая политика должна базироваться на понимании единства культуры, а не исходить из ее “остаточности”. Настоящая культурная политика, таким образом, должна быть несравненно шире, чем нынешняя, – она программирует всю национальную жизнь.

Итак, мы выходим на необходимость мыслить две противоположные модели культуры, одну из которых лучше писать со строчной буквы, другую – с прописной. Так, “культура” со строчной буквы – это “остаток надстройки”, некий придаток к хозяйству, нечто вроде декоративной лепнины, служащей украшению и развлечению, не несущей сколько-нибудь существенной нагрузки в конструкции общественного здания. Такая культура может быть уподоблена “урчанию желудка”: когда все уже налажено (и коровник построили, и элеватор, и школу, ну, теперь можем и на “культуру” что-то выделить), когда все уже устроено (и конкурента устранили, и с “крышей” договорились, и подставную фирму ликвидировали, ну, теперь можем и о “прекрасном” подумать).

Культура с заглавной буквы – модель, в которой материальное обустройство оказывается лишь средством решения культурных задач. Ибо все задачи, которые решает государство и общество, даже чисто экономические задачи, не говоря уже о политических, – это именно задачи Культуры. Культура имеет дело не только с “прекрасным”, но и с самым “грязным”, она выполняет и “санитарные” функции. Даже самому закоренелому цинику придется пересмотреть свое отношение к зависимости культуры от “базисных” сфер, если указать на такую бросающуюся в глаза обратную зависимость: Культура является сердцевиной и источником идейных моделей и решений, на основе которых строится работа СМИ, массовых коммуникаций, развлечений, искусства – ведь вся эта деятельность задается через культурную идеологию. Менее заметно, но не менее значимо воздействие Культуры на выбор многих параметров экономики и политики.

Неспособность нашего общества найти свое решение, свой ключ к созиданию Большой Культуры – это наша главная беда, вернее, одна из форм ее (потому что на главную беду каждый выходит со своей стороны и видеться она может в разных ракурсах: для кого-то через кризис права, для кого-то через демографический коллапс, для кого-то через упадок исторического самосознания). Однако как раз Культура фокусирует в себе идеологию нации – прокладывает путь к соединению разрозненных ракурсов в одно объемное видение ситуации. Мы лишены сегодня инструмента, который вновь связал бы рассыпавшееся общество после пронесшегося ураганом Смутного времени в единый организм, в сверхнациональную нацию.

По мысли И.А. Гундарова, наши исторические катастрофы не являются нашим поражением, скорее это “трудности первооткрывателей”: “В стратегическом плане мы не проигравшие, а ищущие путь к более совершенному мироустройству. Вызывает восхищение историческая пассионарность российского народа, сумевшего всего за 150 лет пройти через семь общественно-экономических формаций (рабство, феодализм, капитализм, военный коммунизм, нэп, бюрократический социализм и снова капитализм), шесть форм государственного устройства (абсолютная монархия, конституционная монархия, парламентская республика, советская власть, власть КПСС, президентская республика) и три типа политических режимов (диктатура, демократия, анархия). Исторический смысл этих колебаний в том, что они дают уникальную возможность сравнить разные варианты развития и выбрать из них оптимальное сочетание”.

В этой мысли не все точно и корректно в деталях, но она верна в целом, и ее оптимизм – блистателен. Мы могли бы добавить к ней, что в еще большем историческом масштабе русская нация всегда “прислонялась” к соседним цивилизациям и через этот контакт с более мощными, чем наша собственная, еще не вполне зрелая Культура, черпала новые способы саморазвития и самозащиты. В совсем еще детском возрасте русская нация приняла опекающее влияние византийской Культуры, “византизм” стал нашим культурным прародителем. Однако уже очень рано русская нация была вынуждена “прислониться” и к монгольской политической практике, которая привила русским свойство лавинообразного континентального сознания (“евразийство”). В схватке с мощной цивилизацией Западной Европы русская нация была вынуждена прибегнуть к выравниванию своей инфраструктуры по западным образцам и пошла на значительные заимствования генерального технологического кода протестантского севера Европы (“европеизация”). Наконец, в результате связанного с предыдущим процессом все большего и большего втягивания России в мировую систему, в неравную игру, затеянную постпротестантской Европой, русская нация дала свой очередной асимметричный ответ – аккумулировав не навязываемую схему “углубленной модернизации по-европейски”, а схему европейской же революционной альтернативы (“индустриальный социализм”). Во всех этих случаях можно говорить о своеобразных смешанных типах Большой Культуры, о соединении весьма противоречивых способов культурной реализации.

Сегодня, в эпоху безвременья, отсутствия большого проекта и, следовательно, большого стиля Культуры, Россия находится на пороге нового решения. Есть ли у нее выбор? Мы приходим к выводу, что принципиального выбора у России нет, она обречена на “единственно верное” решение, поскольку неверное решение означает историческую гибель. Сегодня наша культурная традиция уже гораздо богаче, чем в эпоху “византизма” и “монгольского ига”, она значительно более зрелая, чем в эпохи “петровской европеизации” и “революционной индустриализации”. Однако это не означает, что мы можем двигаться в будущее как абсолютно автономный мир. Исторические тяготения России в XXI веке будут, вероятно, уже не культурным влиянием (как в случае с Византией или протестантским миром), не прививкой (как в случае с социалистической идеологией), но культурным симбиозом равноценных традиций.

Русские евразийцы предугадали эту тенденцию, указав на предстоящую переориентацию России с Запада на Восток. С “перевариванием” марксизма Россия уже исчерпала потенциал культурной подпитки с Запада. Постиндустриализм для нас означает не отождествление русской Культуры с постмодерным “информационным обществом”, а выход на новый большой стиль, который будет чем-то напоминать сталинский большой стиль – будет его усиленным фазовым повтором, хотя и с другим качественным содержанием.

В плане культурных взаимопроникновений формирующегося нового стиля видится более слабое, чем ранее по отношению к Византии или Западу, тяготение к восточному культурному миру. Перед русской Культурой будущего стоит задача выстроить максимально ровный полумесяц взаимодействия, в который вписались бы исламский мир, Индия, Китай и Япония. Нельзя допустить ни односторонней “китаизации” русского сверхмодерна, ни его чрезмерной “исламизации”. Большой стиль России должен соединить в себе малые культурные стили: православно-конфуцианского хозяйствования, офицерско-самурайской чести и доблести, христианско-исламского эсхатологизма, русско-индийского гуманитарного самосознания.

Постиндустриализм для нас означает не отождествление русской Культуры с постмодерным “информационным обществом”, а выход на новый большой стиль, который будет чем-то напоминать сталинский большой стиль – будет его усиленным фазовым повтором, хотя и с другим качественным содержанием.

Это движение к конвергенции с великими традициями наших континентальных соседей даст новое прочтение нашей Культуре с заглавной буквы – то есть нашей сверхнациональной миссии, даст и новое дыхание нашей культуре со строчной буквы – театрам, музеям, филармониям, литературным журналам, которым станет понятно, зачем они “едят свой хлеб”, в каком пространстве и какой сюжет они осуществляют.

2. “Обнуление” традиции

В XX веке Россия пережила целую эпоху беспощадной войны Культуры с Традицией. Властный класс, ослепленный идеей революционного переустройства мира, “сведения небес на землю” через построение рукотворного общества всеобщего благоденствия (на деле, конечно, иллюзорного), не останавливался перед прямым разрушением и искоренением духовного уклада народа – как христианского, так и исламского, и даже многих мирских культурных форм. В 20-е годы большевики попытались разложить институты традиционной веры, в 30-е годы, не добившись поставленной задачи, задумали через репрессии раздавить и сломить самих верующих. Но и это не удалось. Сталин во время войны пришел к необходимости некоторого ослабления гонений на православие – Церкви вернули часть ее прав и возможностей. Однако с уходом из жизни Сталина начинается еще один, не менее ужасный этап: изведение “внутренних источников веры” у новых поколений. Предпосылки этого изведения закладывались и раньше, однако несколько смягчались влиянием на молодежь их отцов и матерей. Для поколения послевоенного роль хранительниц веры выполняли уже только бабушки (более слабое воспитательное воздействие).

Образовалось “поколение-провал” – люди, родившиеся в основном в 40-е, 50-е, 60-е годы. Они последовательно воспитывались в агрессивном атеистическом ключе, и агрессивность эта стала ослабевать только к концу 60-х годов, когда, казалось, с “религиозными предрассудками” уже в целом было покончено. 30 лет провала – это большой риск для Традиции, это опасность ее необратимого упадка. Однако в таком испытании есть и другая сторона – “обновление” культурного шаблона. Произошел “сброс” традиционной парадигмы, ее “обнуление”. Возврат к Традиции после “обнуления” дает неожиданный эффект: вырастает то же самое здание народной веры, тот же в конструкции своей духовный уклад, но как бы на новом фундаменте, из нового материала, со свежим запасом прочности. Вместе с утратой старой формации с ее ценностями и невосполнимым очарованием ушли и ее искривления, искажения, недостатки. Теперь духовный уклад может быть устроен “проще”, “прямее” и яснее – свежее.

Однако такой оптимистический вариант возможен лишь в том случае, если Россия действительно обратится к преемственности, действительно изберет путь восстановления национальной идентичности, действительно пойдет к “Культуре” (внутри которой обитает Священная Традиция), а не рассыплется во вторичной “культуре” (выродившейся традиции).

Что необходимо для прорыва к Большой Культуре?

На этот вопрос мы уже начали отвечать в главе о православном традиционализме, когда набросали программу “мирского фронта”, который взял бы на себя роль культурного контрреформатора. Сейчас мы должны добавить, что этот “мирской фронт” выступит сплоченно и заодно с некоторыми неправославными силами русской нации – объединится в союзе со всеми здоровыми творческими элитами России, чтобы обратить вспять распад культурного единства нации.

Нам видится несколько направлений, по которым идет распад культуры, пораженной так называемым “постмодернистским” вирусом (хотя, если быть зоркими, мы увидим, что та же тенденция закладывалась еще модерном):

1) расслоение между “культурными кодами” разных поколений – формирование почти не пересекающихся моделей или стандартов “культурного потребления”;

2) расслоение между фольклором, классикой, церковной, бытовой, экспериментальной (авангардной) и другими ветвями культуры – расслоение даже на еще более мелкие субкультуры, то есть сообщества со специфическими интересами и предпочтениями, способ существования которых доходит до игнорирования всех остальных субкультур (изоляционизм маленьких “культурных мирков”);

3) расслоение между “элитарными”, “эксклюзивными” формами потребления, интеллектуальными видами и жанрами культуры и, с другой стороны, – массовой, многотиражной, стереотипной культурой (замыкание в себе новых культурных каст);

4) к явлениям разложения и упадка можно отнести и саму глобализацию культуры, поскольку эта глобализация разносит по всему миру из западной цивилизации не что иное, как модели трех вышеперечисленных видов разложения.

В условиях “обнулившейся традиции” и еще не сформировавшегося “мирского фронта” возрождающейся Традиции указанные тенденции разложения культуры представляют для нашей идентичности несомненную опасность. Однако в России сохранился консервативный интеллектуальный класс, который, несмотря на “обнуление традиции”, обладает достаточно стойким иммунитетом против указанных тенденций. Этот класс является носителем так называемой “высокой культуры” и, несмотря на некоторую свою расхлябанность и неорганизованность в качестве класса, служит по своей природе естественным препятствием на пути дальнейшего культурного расслоения и разложения. Иммунитет выражается в следующем:

1) Наш интеллектуал воспринимает культурные ценности разных стандартов потребления: ему понятен культурный уклад старых поколений, и одновременно он способен отличать в молодежной субкультуре живое от выморочного. Если два и порою три поколения в России могут сегодня принадлежать к разным культурным кодам, что чревато даже не конфликтом, а вообще отсутствием точек соприкосновения, то наш консервативный класс вполне способен наладить мосты между традиционной культурой бабушек, советским модерном отцов и постмодерном внуков. Ориентируясь на стандарт своего поколения, консервативный интеллектуал остается в той или иной мере “отзывчивым” (по Достоевскому) и по-русски всеядным.

2) Он преодолевает в своем сознании и творчестве уровень субкультурности, будучи вхож в разные творческие среды и кружки, он способен легко овладевать их якобы исключительными техниками самоидентификации. Он может отчасти искренне, отчасти из своего рода азарта разделять предпочтения субкультур, но никогда до конца не отождествит себя ни с одной из них. В конечном счете, он носитель сверхнационально-русской Культуры. У него за спиной есть помимо современных “культурных мирков” такие ценности, как “Слово о полку Игореве”, русские духовные стихи, иконы Ярославской школы, проза Лескова и Платонова, языковые программы Тредиаковского и Велимира Хлебникова, музыка Мусоргского и Рахманинова, народные песни и песни Башлачева, мультфильмы Атаманова и киноленты Шукшина. Он знает, что подлинно великое в его эпохе не перечеркнет уже бывшего, а продолжит его.

3) Наконец, главное: он внеэлитарен, то есть способен овладеть интеллектуальным и эстетическим языком сетевых и академических, клубных и салонных авторов. Естественно, он не тратит все свое время на покорение этих “вершин”, просто он в курсе всего того, что ему интересно. Он ориентируется на общенациональные артефакты, его вдохновляет не столько доступность, сколько простота и цельность культурных решений. Он радуется, когда “высокое” искусство является одновременно “народным”, его раздражает, когда “эксклюзивные” смыслы, которые могли бы стать, при другой культурной подаче, достоянием многих, нарочно запираются в элитарные рамки.

4) Что касается культурной глобализации или нового “антиглобалистского интернационала”, то сверхэлитарный интеллектуальный класс России, преодолевая три разновидности культурного расслоения, тем самым преодолевает и соблазн глобализма-антиглобализма, который выступает для нас как двуединство разложения идейно-политического фундамента нации, как две тропинки к одному и тому же пагубному для России исходу.

3. Культура сетевой иерархии

Мы не знаем, есть ли где еще такой класс. Но в нашей стране он есть. И ради его сохранения, ради того, чтобы он явил в истории свое неповторимое лицо, мы и пишем Русскую доктрину. Потому что этот класс – плод многовекового развития России, это ее человеческое наследство. Он представляет ценность сам по себе. И никакие международные рынки, никакие олигархи на весах истории не весят столько, чтобы поколебать вес и значение этого класса.

С другой стороны, возникновение такого национального интеллектуального класса подкрепляется наличием соответствующей ему народной толщи, которая, по замыслам постмодерных идеологов, должна была бы удовольствоваться современной массовой культурой. Тем не менее оборотной стороной подъема русских интеллектуалов к Большой Культуре будет переход народа от массовой к универсальной национальной культуре.

Наличие национального интеллектуального класса подкрепляется наличием соответствующей ему народной толщи. Оборотной стороной подъема русских интеллектуалов к Большой Культуре будет переход народа от массовой к универсальной национальной культуре.

Альтернатива Большой Культуре только одна: дальнейшее разложение и растворение интеллектуального класса, формирование замкнутых каст – основной массы “презренного быдла”, окормляемого шоу-бизнесом и “индустрией развлечений”, и узкого слоя культурно эмигрировавших на Запад “элитистов”, которые усваивают ценности “сверхпотребления” и видят смысл культуры в том, чтобы “демонстрировать избыточные ресурсы” (по-русски: пускать пыль в глаза). Для небогатых, но образованных людей в такой культурной перспективе места не остается. Поэтому потомкам нынешнего интеллектуального класса, воспитанным родителями подобающим образом, придется либо срочно богатеть, либо уходить в контркультурное подполье. Любопытно, что “элитисты” строят свой культурный код на внешних символах принадлежности высшей касте, иными словами, их “элитарность” оказывается в конце концов “пустышкой”, фикцией, она лишена какого-либо предметного содержания. Поэтому на месте Большой Культуры с ее неподдельными интеллектуалами и мощным народным слоем после расслоения парадоксальным образом формируются изолированные “культуры” двух разновидностей “быдла”: быдла масскульта и быдла элитарности.

Чтобы интеллектуальный класс мог организовать системные процессы культурной контрреформации, он должен признать во главе себя ведущий слой, который мы предложили называть “смыслократией” (это лишь одно из возможных имен). Единственный путь сплочения и активизации смыслократического слоя России, независимо от того, какой из трех вариантов будущего возобладает – пессимистический (распад страны), инерционный (либерально-консервативная стагнация) либо оптимистический (консервативный прорыв в духе Русской доктрины), – это формирование сетевой иерархии.

Чем сетевая структура отличается от иерархической? Иерархическая структура построена по четкому принципу “подчиненный – начальник среднего звена – начальник высшего звена”. Нижестоящие подают “наверх” собранную информацию и предложения о возможных решениях, которые проходят через одно звено управления за другим. Во многих случаях решения просто спускаются сверху, а подчиненные обязаны выполнять приказы начальников.

Недостатки такой схемы многочисленны. Прежде всего, она медленно реагирует на изменение обстоятельств за счет задержек в “узлах командования”. Затем, она искажает информацию, идущую к высшему звену управления. При этом в иерархической системе развиваются все пороки бюрократизма. Низовые звенья боятся проявить инициативу, предпочитая перекладывать ответственность за принятие решений на вышестоящие звенья. В бюрократической системе в ходе ее вырождения идет, таким образом, отбор самых подобострастных чиновников, которые в конце концов достигают высших постов, подбирая еще более отвратительных в угодливости и безынициативности подчиненных.

Сетевые структуры устроены иначе. В них объединяются под общую идею или задачу люди, формально не подчиняющиеся друг другу, подчас принадлежащие разным культурам, а не только ведомствам или партиям. Сетевые структуры более гибкие, чем иерархические, – ибо выстраиваются в оптимальные схемы под решение конкретной задачи, не тратя времени на бюрократические утряски и увязки. В сетях применяется так называемое конфигуративное лидерство: во главе проекта становится не назначенный функционер, а тот, кто на данный момент может с наибольшим толком возглавить дело. Атакуя иерархические неповоротливые структуры, сети действуют как стаи волков, нападая с разных и неожиданных направлений.

Сетевые структуры могут быть “плоскими”, не имеющими одного стоящего сверху вождя. Их объединяет общая идея и общее мировоззрение. В переходном варианте появляется лидер, ставящий цели, но не обладающий бюрократическим правом казнить и миловать “ячейки сети”. Сеть сама исторгает из себя тех, кто не с нею. На более высоком уровне своего развития сеть становится объемной, из нее выделяются слои интеллектуалов, задающих цели, и финансистов, ассигнующих средства под целевые проекты. Причем средства сетевые структуры используют с наивысшей отдачей, ибо подбирают для реализации проектов самых лучших исполнителей. (В современном бизнесе такой подход получил название метода построения “виртуальных корпораций”). В отличие от функционера, заинтересованного в том, чтобы понравиться начальству и сделать карьеру, сетевики нацелены на достижение желанной для них цели. Это делократия вместо бюрократии.

Поэтому новая Россия не обойдется без сочетания иерархических и сетевых структур.

Даже если бы представители смыслократии заняли ключевые должности во власти, этого было бы недостаточно для четкого и своевременного предотвращения кризисов и угроз России. Государство при всех своих достоинствах нацелено прежде всего на текущее функционирование, на поддержание создавшегося порядка вещей. И это верно для всех цивилизаций. Но должны быть и структуры, занимающиеся исследованием, прогнозированием перемен и даже отчасти их управлением, а также инновациями, формированием стратегий, подбором и воспитанием кадров высочайшего класса. Как правило, такие структуры имеют закрытый и сетевой характер. В западной цивилизации наряду с государством существовали масонские и парамасонские структуры, затем переросшие в систему закрытых клубов и организаций – сеть, объединяющую элиту. В исламском мире такую роль выполняют суфийские ордена. Все они не зависят от политической конъюнктуры и могут строить планы на много “сроков правления” вперед. Русским остро не хватает подобных регуляторов, отвечающих за обеспечение одновременно прочности и не косной преемственности цивилизации. (КПСС подобную функцию пыталась играть, но не получилось – партия быстро огосударствилась.)

Возрождаемой России нужна как минимум полузакрытая сеть здоровой, патриотической элиты, нацеленной на развитие страны и воссоздание империи. Сеть, которая будет существовать параллельно с органами государственной власти, подстраховывая их и восполняя их недостатки. Здесь будет храниться и творчески переоткрываться смысл нашей цивилизации. В существовании смыслократического сетевого сообщества – залог сплоченности патриотических, динамичных сил, страховка от бюрократизации и выхолащивания Русской доктрины. И залог того, что Россия сможет не только молниеносно реагировать на изменения ситуации, но и предугадывать их.

В этом варианте сетевые структуры работают в одной связке с иерархическими. Общность обеспечивается идейным единством, общей целью. Сети должны стать лабораториями для создания и отработки инноваций в бизнесе, технологиях, политике, социальных практиках. Сети, а не мертворожденное и искусственное “гражданское общество”, позволят реальному обществу организоваться и доносить свой голос до государства. Таким образом возникнет симбиоз иерархии и сетевых структур, адекватный современному миру, нацеленный на развитие и замену старых отживших структур новыми.

Очевидно, что, говоря о сетевом пути разрешения национального кризиса, мы имеем в виду Культуру с заглавной буквы. Фактически сетевая самоорганизация реальной элиты, смыслократического слоя России и русского мира – не партийная, не орденская в прямом смысле, не исключительно религиозная (хотя “православный фронт” должен занять в сетевой иерархии свое место, важнейшее и ключевое) – это процесс не политический, что было бы явным заужением его значения, а процесс воссоздания Культуры с заглавной буквы. В самом зарождении сетевой смыслократической иерархии уже содержится зародыш новой Большой Культуры и выявляются первые черты будущего большого стиля.

Итак, нам необходимо сформировать сеть, затем нарастить ее до уровня клетчатки, которая прочно соединила бы разодранную ткань сверхнациональной русской Культуры. Со временем из этой “клетчатки” вырастет иерархически соподчиненная система органов, целостный и сложный организм, у которого будет своя “голова”, концентрирующая в себе самую сложную и действенную энергию всей системы – смыслократическую. Пока же на уровне плоской сети энергия будет распределяться между ячейками примерно поровну.

Необходимо сформировать сеть, затем нарастить ее до уровня клетчатки, которая прочно соединила бы разодранную ткань сверхнациональной русской Культуры. Со временем из этой “клетчатки” вырастет иерархически соподчиненная система органов со своей “головой”, концентрирующей в себе самую сложную и действенную энергию всей системы – смыслократическую.

4. Аристократия “смысловиков”

Все европейские культуры, в том числе русская, пережили за последние несколько веков упадок традиционной аристократии. Видимая власть перешла в руки третьего сословия: хозяевами жизни стали бакалейщики, трактирщики, рыночные торговцы и лавочники. Бывшие аристократы, чтобы держаться на плаву, переделались в банкиров и адвокатов. (В конце XIX – начале XX вв. можно было еще стать профессором или писателем, но нынешняя реальность отрезала и эту возможность: сегодня и профессор, и писатель, чтобы реализовать себя, должны быть по совместительству бизнесменами.)

По выражению западных идеологов сетевой постмодерной культуры, нации во второй половине XX века стали “телевизионными”. Имеется в виду отсутствие каких-то иных соединяющих европейские нации скреп, кроме единой национальной телепрограммы. Однако это явное преувеличение. Правда здесь в другом: телевидение как передовой и наиболее убедительный инструмент массовых коммуникаций стало необходимым средством подтверждения своего статуса для квазиаристократии современных обществ, для их “знати”.

Только сетевые структуры способны покончить с противоестественной диктатурой массмедиа, спекулирующей на идеях национального консенсуса, трактующей демократию как зрелище, а народ как зрителей и болельщиков на стадионе. Через сетевые структуры, альтернативные классическим политическим и административным вертикалям, должно начаться формирование не только политической, но вообще всякой элиты, новой реальной “русской знати”, доказывающей свою пригодность не через финансы в чистом виде, а через способность аккумулировать и направлять в действенное русло всевозможные ресурсы, в первую очередь на поддержку сетей, поддержку реально работающих “надындустриальных общин”. Общество само выстраивается из безликой толпы в правильные пирамидальные “клинья” – сетевое же сообщество налаживает взаимопонимание между этими “клиньями”, между объективно складывающейся элитой нации в противовес манипуляционной псевдоэлите. Человеческий капитал, творческие силы нации в противоположность криминальному или “приватизационному” капиталу – эффективный критерий состоятельности формируемой “знати”.

Через сетевые структуры, альтернативные классическим политическим и административным вертикалям, должно начаться формирование новой элиты, доказывающей свою пригодность через способность аккумулировать и направлять в действенное русло всевозможные ресурсы

Очевидно, что русская “знать” XXI века – это люди, приникшие к основаниям русской Культуры, черпающие оттуда вдохновение для созидания на благо России в настоящем и будущем, готовые пожертвовать собой и своим личным интересом во имя России. При этом они люди современные, способные к усвоению высоких технологий и опирающиеся на поддержку активной части нации, “решительного меньшинства”. Новая “знать” станет живым, постоянно обновляющимся слоем, не боящимся конкуренции, а приветствующим ее – поскольку выдвижение новых сильных боеспособных “рекрутов” будет способствовать усилению всего слоя, сплоченности его действий и его целеустремленному росту внутри государственной иерархии.

В Русской доктрине мы так или иначе подчеркиваем значение этого нового слоя – аристократии “смысловиков”, или “смыслократии” – в самых разных сферах: в политике, в хозяйстве, в области управления, в делах построения новейших предпринимательских моделей и корпоративных союзов, в области безопасности, обороны, правопорядка. Сейчас же остановимся на роли “смыслократического” слоя в воссоздании Большой Культуры будущей России.

Большая Культура должна стать идейно-творческим очагом нового стиля. Большой стиль[17] является не внешним и случайным оформлением цивилизации, но выражением ее внутренних процессов, запечатлением духа цивилизации и ее исторического становления в разнообразном “материале”. Из истории известно, что своего рода материнской средой всякого большого стиля (то есть такого стиля, который становился магистральным выражением духа эпохи и Культуры), задающим его основные параметры началом обычно являлась архитектура. Архитектура овеществляет духовную структуру цивилизации в зданиях и градостроительстве. Для русской традиционной архитектуры было характерно, во-первых, усвоение достижений большого стиля Византии, во-вторых, формирование ряда оригинальных приемов и решений.

Большая Культура должна стать идейно-творческим очагом нового стиля. Большой стиль является не внешним и случайным оформлением цивилизации, но выражением ее внутренних процессов, запечатлением ее духа и становления в разнообразном “материале”.

По мнению ряда экспертов Русской доктрины, ориентиром большого стиля для будущей России может послужить эпоха ранневизантийской архитектуры IV–VI вв. (особенно строительная программа Юстиниана, ярчайшим символом которой стала Святая София в Константинополе). По общему признанию историков архитектуры, это одна из самых необыкновенных, творческих в технологическом отношении эпох. Характерной чертой византийского стиля была жесткая связь между строительными технологиями и философско-богословскими концепциями. Такая символическая связь позволяла осмыслить проектировочно-строительный арсенал как материал для моделирования сакрального пространства, нацеленного, в свою очередь, на духовно-психическое развитие человека.

Архитекторы Византии называли себя “механиками”. Этим подчеркивался основополагающий принцип архитектурной традиции: связь между функцией, конструкцией и обликом здания. Известно, что эклектика приводит к нарушению данного триединства, новой же версией эклектизма в современной архитектуре является так называемый “постмодернизм” (Мур, Дженкенс и др.). Кстати, именно архитектурный постмодернизм возник первым, затем уже породив философский, литературный, художественный и т.д. Современный цитатный, постмодернистский стиль в архитектуре по существу является вырождением традиционной стилистики, восходящей именно к Византии, а от нее ветвящейся далее уже в “романском стиле” (X–XII вв.), арабской архитектуре VII–XIII вв. и т.д. У постмодерного стиля нет будущего, поскольку он нацелен не на реальные процессы творческого порождения новых функциональных и конструктивных решений, а на перетасовку и бесконечное цитирование старых решений. По счастью, попытки постмодернистов прорваться на российский архитектурно-проектировочный рынок в 1990-е годы натолкнулись на сопротивление муниципальных органов и нежелание потенциальных заказчиков связываться с подобным “изыском”. Вместо этого стал развиваться коммерчески ориентированный “исторический” стиль, вписывающий новые здания в уже существующую городскую среду. Данный стиль по самой своей сути носит служебный, поверхностный, зачастую декорирующий характер и приемлем лишь для решения локальных задач.

Безусловно, развитие стволового неовизантийского стиля, если ему суждено осуществиться, будет происходить на базе современных строительных технологий, осмысленно применяемых в соответствии с христианским символизмом.

Оригинально-русскими идеями нашей традиционной архитектуры, на которые имело бы смысл обратить внимание в XXI веке, является идея храма-памятника (самый яркий пример – Покровский собор на Красной площади, воздвигнутый в память о взятии Казани), храма-знака или знамени (господство здания над окружающим пространством, включение им ландшафта и окружающих объектов в свое “синтетическое пространство”), военного обелиска или кремля с мощными стенами, наконец, модели мироздания, которая гармонически воздействует на душевное состояние окружающих (“молитва в камне” или дереве, выраженная в многокупольной системе философия многоединства воплощений истины). С самого зарождения русского христианства древнерусские мастера придавали большое значение экстерьеру. Древнерусский храм более ориентирован на внешнее восприятие и соотнесен прежде всего с окружающей его природой. Постепенно эта ландшафтность и декоративность, это преобладание экстерьера над интерьером возрастают, возникает принципиально новый, не имеющий византийских аналогов тип шатрового храма. В отличие от византийского храма, предназначенного для молитвы внутри, русский храм в замысле своем созерцается на расстоянии: молятся на него, находясь снаружи. Это, по существу, храм-символ, обращенный вовне, на площадь, к толпе.

Через архитектуру как центральную смыслозадающую сферу стилевого творчества новый аристократический слой России смог бы создать общее культурное поле, в котором практически мгновенно начались бы процессы активного строительства свежих художественных форм.

5. Некоторые черты большого стиля

Новый стиль эпохи будет включать в себя совершенно неожиданные элементы. Однако многие его параметры можно предвидеть. Итак, если говорить о конкретных проявлениях нового большого стиля, то он мог бы осуществиться в первую очередь в программе смыслократической архитектуры, некоторые из черт которой мы попытаемся обозначить.

1) Новое одухотворение градостроительного пространства и архитектуры, в частности, строительство храмов, которые доминировали бы над местностью, монументальных соборных комплексов в центре мегаполисов; создание новых архитектурных ансамблей, органично включающих в себя величественные сооружения сталинской имперской эстетики.

2) Необходимо озаботиться восстановлением традиционного облика русских городов: возвращением частных домов, возможно, расчленением мегаполисов, отходом от диктата “строительного” начальства, которое подмяло под себя как архитекторов, так и всех нас – жителей русских городов и поселков.

3) Принципиально новые творческие решения, которые воплощали бы стиль христианского символизма на базе осмысленного применения современных строительных технологий, в частности, обыкновенные жилые и общественные здания (многоэтажные) могут увенчиваться храмами – домовыми церквами, которые располагались бы на верхних этажах, “освящая” таким образом все здание и округу.

4) Введение в современную архитектуру элементов высокого исторического символизма, монументальных образов, подчеркивающих специфику русской цивилизации, национально-государственной традиции.

5) Большой стиль никогда не является детищем стихийного развития “рыночных отношений”, но в той или иной мере обусловлен государственной программой и первоначальный толчок получает через госзаказ; среди архитекторов целесообразно было бы учредить специальный конкурс, в результате которого были бы избраны несколько победителей – национально ориентированные типовые проекты частного или многоквартирного дома; проекты должны быть экономичны исходя из принятой технико-производственной программы, а в плане стиля достаточно разнообразны, при этом из современного хаоса эстетики необходимо вычленить типические черты, которые не противоречили бы большому стилю (в идеале большой стиль не сводится к четырем-пяти типам застройки, а вбирает целый набор своеобразных решений, предоставляет возможность маневра для создания градостроительных конфигураций).

Если выходить за рамки архитектуры, несмотря на ее центральное, как было отмечено выше, положение, следует отметить, что большой стиль может строиться на нескольких доминантах:

– память о былом величии и победах исторической России;

– тонкое чувство своеобразия, сильных сторон русской цивилизации, которые должны подчеркиваться, а не затушевываться;

– отработка большого стиля в виртуальном пространстве – в жанрах утопии, фантастики, компьютерных игр (моделирование не исторической тематики, а сферы возможного, имеющее ярко выраженный национальный и консервативный в футурологическом измерении окрас);

– возвращение своеобразной “мужской эстетики” в дизайне техники, одежды, преодоление абстрактного стиля и снятие тенденций унисекса, атомарной, бесполой гермафродитической и космополитической эстетики; возвращение “мужского” начала в формотворчество повлечет за собой и определенную “феминизацию” – дизайн на новом уровне вернется от абстрактно-унифицирующих к “мужским” и “женским” моделям;

– мягкое вписывание в дизайн одежды естественных принципов русского костюма, поощрение развития школы художников-модельеров, которая в полной мере учитывала бы национальные особенности формы и сложения тела, отличающие нас от задающих моду европейцев;

– восстановление естественного традиционного календарного ритма, возрождение обычаев официальных праздников, парадов, церемоний, общественных встреч и застолий; в этой связи одно из важнейших мест внутри большого стиля займет эстетика праздника, возобладает тенденция к преодолению межличностных перегородок, сближению и взаимопониманию соседей и сослуживцев, – официальный праздник в России должен стать одновременно и государственным, и народным.

Особого внимания заслуживает официальная программа “новой монументальной пропаганды”, которая должна задать скульпторам, архитекторам и художникам широкое, но целенаправленное пространство творчества.

Особого внимания заслуживает официальная программа “новой монументальной пропаганды”, которая должна задать скульпторам, архитекторам и художникам широкое, но целенаправленное пространство творчества. В первую очередь должны быть восполнены вопиющие пробелы в отношении памятников выдающимся деятелям русской цивилизации.

В первую очередь должны быть восполнены вопиющие пробелы в отношении памятников выдающимся деятелям русской цивилизации. Сейчас, насколько нам известно, в России отсутствуют памятники таким государственным деятелям, как Равноапостольный великий князь Владимир, Владимир Мономах, Андрей Боголюбский, государи Иоанн III, Иоанн IV (оба – “Великие”), Алексей Михайлович. Нет памятников великим полководцам и флотоводцам князьям Даниилу Холмскому, Михаилу Воротынскому, графу Орлову-Чесменскому, генералам Муравьеву-Виленскому и Муравьеву-Карскому, Ермолову, Скобелеву, боярину Шеину (руководившему обороной Смоленска), Бакланову, адмиралам Чичагову, Макарову, Невельскому. Заслужили памятников в столичных городах историки Карамзин, Коялович, Ключевский, С. Веселовский, писатели Жуковский, Тютчев, Лесков, языковед Даль, философы Хомяков, К. Леонтьев, Розанов, И. Ильин, композиторы Бортнянский, Свиридов, художники Васнецов, Нестеров, Серов, покоритель Сибири Ермак Тимофеевич, русские первопроходцы (Дежнев, Хабаров, Поярков и др.), путешественники Афанасий Никитин, Миклухо-Маклай, Беллинсгаузен, Лазарев. Список можно дополнять и дополнять – но здесь важно начать ликвидацию “белых пятен” и выдержать при этом верное взвешенное направление.

Памятники преподобным и святителям, по мнению верующих, неуместны – в их честь принято возводить храмы и часовни. Однако мемориальные доски в напоминание о святых вполне возможны и необходимы. Необходимо воздвигать памятники святым князьям и воинам (кстати говоря, св. благоверный Александр Невский заслуживал бы памятников не только в Новгороде и Переславле-Залесском, но также в Москве и Петербурге). Помимо монументов и памятных досок могут быть широко распространены мозаики, росписи, плакатные формы монументальной культурной пропаганды, которые разбавили бы буйство и бесконтрольность коммерческой рекламы. Вполне монументальны образы Архангела Михаила (есть в Архангельске), святых воинов (Георгия Победоносца – есть в Рязани) и т.д.

Монументальная пропаганда может и не ограничиваться историческими героями, продолжая свою работу и на легендарно-мифологическом материале. Огромное значение для большого стиля России будущего имели бы скульптуры, изображающие былинных героев. Можно представить себе внутри “Золотого кольца” Центральной России нечто вроде русской противоположности Диснейленду с огромной возвышающейся над пространством равнины конной фигурой Святогора – символа прото-Руси, русской “античности”. Уступая ему в размерах, но не в значении, экспозиция под открытым небом была бы продолжена монументами Индрика-зверя, вещих птиц Сирина, Алконоста, Гамаюна, вещего Баяна, калик перехожих, Ильи Муромца, Добрыни, Алеши Поповича, символа “силы земной” Микулы Селяниновича, Евпатия Коловрата, Авдотьи Рязаночки, Садко, Василия Буслаева и др. Внутри комплекса может найтись место и для отрицательных былинных героев, без которых эпический русский космос, конечно же, лишен полноты. Далее в монументальный ряд могут быть вплетены и реальные исторические герои: из древних это князь Святослав Игоревич, великий полководец, вслед за ним целая галерея верховных правителей Руси и России, путешественников, казаков, прославленных героев, вплоть до лиц советской эпохи: летчиков, космонавтов, ученых.

Несомненно, монументальные композиции могут дополнять уже имеющиеся архитектурные ансамбли. Например, помимо Минина и Пожарского около храма Василия Блаженного могут предстать и другие фигуры русской истории. В исторический и духовный контекст через монументы могут быть вписаны сталинские высотки, как, например, главное здание МГУ. Что особенно существенно, помимо вписывания уже имеющихся ансамблей в осмысленный контекст требуется создание совершенно свежих, своеобразных ансамблей, которые органично дополняли бы исторический облик русских городов и украшали бы естественные ландшафты России.

Глава 5. РУССКАЯ СЫВОРОТКА ПРОТИВ МЕДИАТЕРРОРИЗМА

В сферу информации нужно направить “первый призыв” смыслократии

Политика – шоу-бизнес для уродов.

Джей Лено

Духовное пространство нации искажено медиатиранией. Наш народ попытались вогнать в рамки массовой культуры, информационного продукта “широкого потребления”. Цель медиакратического “порядка” – этого управляемого информационного хаоса – запрограммировать зрителя и получателя информации на принятие низкосортных стандартов, на отказ от попыток выхода в иное, непотребительское, пространство. Как телевизионная политика, так и псевдокультурное наполнение массмедиа в основном строятся по принципу игры и зрелищности, превращения реальности в спектакль. Выдаваемый аудитории материал рассматривается как товар, предназначенный для потребления невзыскательной публикой, нуждающейся не в твердой пище фактов и анализа, а в жвачке и сладковатом “сиропчике” популярного медиапродукта. Корни такой сознательной политики уходят в конец 80-х годов, когда наверх выплыли представители новейшей волны, циники, вообразившие, что нация, с которой они имеют дело, – это “совок”, что это низший потребительский класс, который хуже своих зарубежных аналогов, поскольку голоднее и наивнее. Культурный заряд “самой читающей” и “самой образованной” страны в мире был выдан за ничто.

Как такое могло произойти? Мы не хотели бы вдаваться в механизмы формирования и комплектования нынешней псевдоэлиты с ее технологиями медийного террора. Представления медиакратии о политике, шоу-бизнесе и аудитории хлестко выражены в афоризме американского телеведущего, вынесенном в эпиграф главы.

Итак, в качестве представителя “смыслократического класса” Русской доктрины нам видится стоящий над отдельными субкультурами, всеотзывчивый, внеэлитарный интеллектуал, каковых в России не так уж и мало. Он подвергает жесточайшей критике террор-глобализм в политике и медийный террор в массовой культуре. Он предлагает не альтерглобалистские инициативы, а свою сверхнационально-русскую Культуру. (Русскую, конкретно-историческую, а не абстрактно-мировую, не “международную” и общепонятную.) Будет ли нынешний образ сверхнационально-русской Культуры в конечном счете доступен и близок представителям других наций – вопрос особый. Решение этого вопроса – только в руце Божией. Россия же должна не угодить всему миру (тем более что это невозможно), не подладиться под сложившуюся мировую ситуацию, но использовать все возможности для воссоздания гармоничного порядка, для отвоевывания культурного и жизненного времени и пространства для нашей Традиции-Цивилизации.

Россия должна не угодить всему миру, не подладиться под сложившуюся мировую ситуацию, но использовать ее для воссоздания гармоничного порядка, для отвоевывания культурного и жизненного времени и пространства для нашей Традиции-Цивилизации

“Класс” Русской доктрины является, несомненно, медийным “классом”, то есть медиатором общественных коммуникаций. Его связующая роль только усилится с формированием мощной национальной сети, в узлах которой расположится смыслократическая элита нашего интеллектуального “класса”. Смыслократ пойдет впереди преобразований, в консервативном авангарде, он поднимет знамя русской контрреформации, покончит с господством современной медиакратии.

1. Принципы политики в области массмедиа

Тиражируемая нынешними “свободными” СМИ расхожая мысль о том, что “запретительными мерами нельзя ничего добиться”, – лукава. Запретительные меры действительно не ставят непреодолимой преграды, но они определяют “край” вседозволенности другого лукавого утверждения: “Можно все, что не запрещено законом”. Запретные нормы неэффективны лишь при отсутствии немедленной ответственности за их нарушение.

Средства массовой информации нигде в мире не доказали, что могут обходиться без цензуры, не скатываясь в информационное насилие и нравственную беспринципность. Первое, что мы должны принять как исторически подтвержденную аксиому: система запретов, восходящая еще к древнейшим духовным традициям[18], есть необходимая, организующая и охранительная часть тех принципов, на основе которых только и может функционировать человеческая общность и творчески раскрываться конкретная личность. Массовая информация, оказывающая воздействие на миллионы людей, не может быть исключительно частным делом и находиться вне зоны общественного и государственного контроля.

Следует отличать массовую информацию как особый тип информации, именно она должна быть введена в более жесткие рамки. Напротив, локальная информация не может ограничиваться административными препонами, за исключением самых крайних форм извращения печатного слова и тиражируемого образа, нарушений государственной тайны, противозаконных призывов к насилию и розни и т.п. Без всяких препон писатель должен иметь право на малотиражный литературный эксперимент, ученый – на неоднозначные гипотезы, общественные организации – на публикацию своих внутренних материалов. Именно в этом смысле следует понимать свободу слова. Эта свобода не должна автоматически считаться правом на общедоступность к выражению своего мнения перед массовой аудиторией.

Непомерно раздутое самомнение некоторых пользователей “свободы слова” питается тем, что в обществе распространилось неверное представление о роли СМИ в современном мире, предполагающее, что они служат для выражения личных мнений частных лиц. Такую “свободу слова” необходимо ограничить соображениями нравственной безопасности гражданина и общества, равно как и соображениями государственной безопасности.

Необходимо инициировать принятие нового Закона о средствах массовой информации, преамбула которого содержала бы утверждение базисного значения культурных и духовных ценностей, исторически сложившихся в России в результате ее тысячелетнего становления. Декларация приверженности этим ценностям должна стать духом всего закона и отразиться в “букве” закона. Это облегчило бы трактовку тех пунктов Закона, в которых не до конца исчерпывающая прописанность тех или иных понятий могла бы послужить предлогом для их демагогического толкования. Средства массовой информации несут прямую ответственность перед нацией за духовное здоровье ее граждан.

В новом Законе должен быть отражен ряд ключевых моментов, а именно:

1). Должно быть пресечено превращение СМИ в средство манипуляции общественным сознанием, предпринимаемой олигархическими кланами и нанятыми ими менеджерами, которые действуют, зачастую по собственному почину, антинационально и антикультурно. При этом осуществление цензуры нельзя вверять исключительно государственным чиновникам. Государственная цензура должна иметь место там, где она необходима для обеспечения государственной безопасности. Основные цензурные и наблюдательные функции должны быть переданы общественно-государственному органу – Общественному совету при Главе Государства. Исполнение нового Закона о СМИ должно контролироваться не только прокуратурой, что уязвимо для критики со стороны самих СМИ, но прежде всего – при решении деликатных нюансов – Общественным советом, полномочия которого подробно прописываются в законе.

2). Общественный совет должен стать не органом тотального контроля за СМИ, а механизмом, побуждающим журналистов и редакционные коллективы формировать на местах надежные средства самоконтроля, поддержания профессионального уровня работы (включая следование нормам литературного языка, соблюдение этики, суд профессиональной чести и т.п.), – творческая независимость должна стать оборотной стороной ответственности.

Ставка на авторитеты и имена в составе Совета дискредитирована статусом подобных структур в прошлом, поэтому целесообразно комплектовать корпус Совета из профессионалов-юристов, наподобие формирования нынешнего Конституционного суда. Такой Совет мог бы стать правовым гарантом не только для общества как потребителя правдивой и нравственно корректной информации, но и для самого журналиста или издания, защищая их от необоснованных обвинений и инсинуаций.

3). Новый Закон, более четко описывающий культурно-историческое и нравственное пространство, в котором работает журналист, должен содержать в себе расширенные права самого журналиста. Его статус от привычного папарацци должен вырасти до юридически защищенного, условно говоря, “творца общественного мнения”. Тогда его индивидуальная точка зрения будет уважаема и по-настоящему свободна. С другой стороны, должна быть введена самая жесткая ответственность печатных СМИ за недостоверную информацию, оскорбление чести и достоинства граждан, публикацию материалов с пропагандой нравственной распущенности, всякого рода извращений, восхвалениями изменников и врагов России.

4). Необходимо срочное принятие норм, защищающих общество от распространения порнографии, непристойности, разрушения традиционной религиозности, традиционных норм морали, профанации научных идей (прежде всего псевдомедицинского характера), дискредитации отечественной истории, пропаганды распущенности, насилия, прочих явлений, разрушающих общество.

5). Вся юридическая и административная информация должна быть открыта для публикации и обсуждения, все нормативные акты, инструкции, официальная переписка, не закрытая законами о государственной, служебной и коммерческой тайне, должны быть доступны не только правоохранительным органам, но и журналистам.

6) В системе наружной рекламы не допускается оскорбление чувств верующих и социально незащищенных лиц.

2. Три миссии и три вида СМИ

Можно увидеть три традиционные и оправданные с точки зрения нации и ее интересов миссии массмедиа:

– организация беспристрастного информирования о фактах и насущных проблемах (прямая миссия СМИ);

– участие в воспитании полноценного гражданского самосознания, в формировании государственно и национально ориентированного общественного мнения, осуществление связи общества и власти (политико-идеологическая миссия СМИ);

– распространение высших культурных образцов, научное, художественное, духовное, нравственное образование аудитории (образовательно-просветительская миссия СМИ).

Три традиционные миссии СМИ – прямая (беспристрастное информирование), политико-идеологическая и образовательно-просветительская. Развлекательная функция СМИ и массовой культуры не может быть признана миссией. Она должна хотя бы частично соответствовать каким-то из вышеуказанных миссий СМИ. В противном случае медийный продукт оказывается бесполезным для общества.

Если говорить об этих миссиях как полноценных мотивах информационной деятельности, то в целом сегодняшние СМИ этого лишены. СМИ демонстрируют либо безразличие к коренным мотивам трех указанных миссий, либо тиражирование всех форм антинациональных настроений и нетрадиционной морали (имморализм).

Развлекательная функция СМИ и массовой культуры не может быть признана миссией. Это именно функция, и характер “индустрии развлечений” может не столько положительно определяться государственной политикой, сколько ограничиваться законом. Однако здесь можно отметить один существенный момент: развлекательная функция СМИ не должна быть бездумной и бессмысленной – она должна хотя бы частично соответствовать одной или сразу нескольким из вышеуказанных миссий СМИ. Полное отсутствие выполнения той или иной миссии делает данный медийный продукт бесполезным для общества.

В новом законе должна быть проведена четкая классификация СМИ. Для наиболее полного обеспечения права граждан на достоверную информацию, нравственную безопасность и высококлассное просветительское обеспечение все СМИ имеет смысл разделить как минимум на три статусные группы:

– государственные (исполняют в своей деятельности все три миссии СМИ);

– общественные (преимущественно исполняют информационную и образовательно-просветительскую миссии);

– частные (ориентируются преимущественно на информационную миссию).

1). Государственные средства массовой информации должны быть некоммерческими, финансироваться исключительно из государственного бюджета. Производство дорогостоящих фильмов и программ осуществляется только по госзаказу, утвержденному Министерством культуры. Редакционная политика государственных СМИ должна вписываться в проводимую верховной властью России внешнюю и внутреннюю политику. Культурный и моральный облик государственных СМИ должен соответствовать духовным традициям России, непререкаемым принципом в их работе должно быть поддержание достоинства гражданина, исповедующего ту или иную религию, сознающего принадлежность к той или иной этнической, корпоративной, профессиональной группе. Государственные СМИ реализуют информационную, идеологическую, образовательную, культурную, нравственно-просветительскую составляющие стратегической политики России. При этом происходит освещение разнообразных мнений политических, общественных, культурных деятелей, в том числе не согласных с официальным курсом. Политические партии и общественные объединения пользуются информационным полем государственных СМИ пропорционально их значимости для государственной и общественно-политической жизни страны, но не в целях саморекламы.

В государственных средствах массовой информации не допускается реклама и пропаганда “сверхпотребления”, услуг паразитического характера. Являясь составной частью аппарата федеральной и региональной власти, государственные и муниципальные СМИ сами являются объектом преобразований. Санация и декриминализация федерального вещания станет необходимой предпосылкой успеха преобразований в целом. Санация федерального вещания предполагает: прекращение контрактов с поставщиками антисоциальной кинопродукции и производителями программ, выполняющих функцию “сверхпотребительских” услуг, проповедующих потребительские ценности. Выходя из ситуации коррумпированности управленческих структур в области культуры и СМИ, проводя в этой сфере кадровую чистку, власть должна позаботиться о сведении к минимуму ущерба для управленческой, производственной, технологической составляющей организаций, где проходит санация.

2). Общественные средства массовой информации должны быть некоммерческими, как и государственные, финансироваться частично из госбюджета, частично из фондов общественных объединений, по взаимному соглашению между государством и Общественным советом при Главе Государства. Редакционная политика общественных СМИ должна охватить весь спектр социально значимых интересов граждан России, освещать и публично анализировать всю проблематику их взаимоотношений. Политические партии не могут претендовать на информационное поле общественных СМИ.

3). Частные средства массовой информации должны быть свободны экономически и коммерчески, финансироваться из любых законных источников внутри страны, кроме госбюджета. Необходимо провести пересмотр лицензионных списков и ввести процедуру регулярного подтверждения лицензии для частных СМИ, которые финансируются зарубежными государствами, международными организациями, иностранными гражданами. В своей деятельности частные СМИ ограничиваются только законодательством России. Политические партии присутствуют на информационном поле частных СМИ, способствуют их объединению в более крупные информационные холдинги. Общественный совет при Главе Государства не вмешивается в деятельность частных СМИ, хотя и содержит специальную комиссию, обладающую правом оперативных рекомендаций в адрес правительства по вопросам лицензирования таких СМИ (ликвидация лицензии или изменение статуса частного СМИ может происходить только в соответствии с решениями суда и лицензирующих органов).

Средства массовой информации иностранных государств могут работать в общенациональном информационном поле России только в рамках международных соглашений, заключенных правительством, предусматривающих равноправный обмен информацией в конкретных областях (экономика, наука, культура, искусство, образование и т.д.).

Директивное разделение СМИ на государственные, общественные и частные – это не ущемление свободы слова, а напротив, более последовательная реализация такой свободы. Декоммерциализация государственных средств массовой информации и деполитизация общественных поставит чувствительный барьер на пути шельмования государственных интересов и манипуляции общественным мнением, а ангажированность частных СМИ, наоборот, позволит учесть весь спектр политических пристрастий в обществе.

Непосредственными задачами государственных и общественных СМИ являются:

– провозглашение социальной, демографической, региональной политики государства стратегической сферой деятельности, направленной на оздоровление общества; информирование населения о социальных инициативах государства;

– подробное разъяснение социальных прав граждан, обеспечиваемых государственными инициативами; консультирование населения по основным вопросам политических и гражданских прав, социальной и юридической защиты, перспективных общенациональных программ в специальных тематических передачах;

– трансляция социальной рекламы;

– опосредованная пропаганда государственной политики через документальное и игровое кино, публицистику, в том числе: раскрытие традиционных общественных ценностей, в особенности родительского и сыновнего долга, с участием духовенства традиционных конфессий, освещение конкретного позитивного экономического и социального опыта в регионах России, прямая и косвенная пропаганда наведения правового порядка в стране, результативного труда, подвижнической общественной деятельности, дел милосердия (реабилитации инвалидов и лиц, освобожденных из мест лишения свободы, развития специальных учебных заведений и содержания учреждений общественного призрения и др.);

– введение понятий общественной доблести и общественного позора в контекст общенациональной дискуссии;

– использование художественных кинолент, в том числе исторических, и в особенности героического жанра, для формирования жизненных критериев добра и зла, с расчетом на различные возрастные аудитории;

– информационное сопровождение программ социально-экономического возрождения депрессивных регионов и отраслей хозяйства в публицистической форме.

Задача журналистики – кропотливая работа по поиску эталонов для современной России, а не выдача жареных тем, не искусственное окрашивание материалов в криминально-сексуально-политические тона. Настоящими героями должны становиться люди, добившиеся успеха, не гоняясь при этом за “американской звездой” и не надувая вкладчиков. Важно не придумывать таких героев, а искать их в жизни – они есть, и их много. Нацию в медиапространстве должны представлять успешные руководители, талантливые творцы, благородные бизнесмены. О жизни России нужно рассказывать не только “завлекательно”, но и вдумчиво, человечно. Журналист-исследователь, куда бы он ни приехал, своей целью должен ставить выявление “духа места”. Пора искать “теплые тона”; без любви, как известно, не бывает познания. Это вовсе не исключает создания острых материалов – например, о малом городе, который попал в руки мафии. Но это должно подаваться не как абстрактная “чернуха”, а как желание помочь. При этом важно не впадать в официозные ноты, не превращать государственную идею в лозунг и фразу.

Должны быть найдены гибкие и эффективные рычаги по противодействию журналистской истерии, которая производит мрачные настроения в обществе, сеет панику в критических ситуациях. Поведение многих СМИ во время трагических обстоятельств (катастрофа АПЛ “Курск”, “Норд-Ост”, бесланские события) трудно охарактеризовать иначе, чем неприкрытый медийный террор. Фактически в таких случаях СМИ консолидируются с реальными террористами, с катастрофой, со стихией, становясь их рупорами, нагнетателями ужаса. Свобода СМИ во время катастроф и трагедий должна быть ограничена, их функции должны быть подчинены задаче своевременного информирования аудитории в целях повышения общественной безопасности.

3. Новое ТВ (сетевой путь)

Слишком долго и успешно растлеваемое и терроризируемое сознание нации необходимо сперва если не призвать к праведности, то хотя бы обратить к консервативным идеалам.

Носителям Русской доктрины необходимо быть услышанными – а для этого нужны телеканалы. Слишком многое зависит от личности руководителя канала, от того, кто расставляет те или иные акценты в редакционной политике. Есть определенная надежда на здоровые силы, уже присутствующие на телевидении, но не обладающие достаточной властью, чтобы формировать политику канала в целом. Это такие авторы, как Алексей Пушков, Андрей Добров, Михаил Леонтьев, Аркадий Мамонтов… Главное, что могут сделать подобные личности, – это оздоровить духовную и интеллектуальную атмосферу общества, в которой уже можно будет естественно и спокойно мыслить, чувствовать и дышать. В свое время у них появится больше возможностей, но для этого необходима постоянная работа в их поддержку. Надо перестать клонировать новые партии и движения под каждую пассионарно-митинговую личность, а научиться консолидированно помогать тем, кто близок широкой национальной коалиции консервативных сил. При этом очевидно, что “первый призыв” смыслократии нужно будет направить именно в массмедиа, заняв тем самым ключевые “высоты”, с которых до сих пор еще ведется наиболее разрушительный артобстрел нации информационными террористами.

Помимо необходимости добиваться влияния на центральном телевидении нужно строить систему альтернативного телевидения – на сетевых принципах. Сверхновое русское ТВ может и должно одновременно выступить как предприятие современного бизнеса, самоокупаемое и успешное.

Центральные каналы телевидения показывают все что угодно, только не Россию. Как будто в стране нет ничего, кроме президента, Москвы, Чечни и Питера. Нет всей остальной страны – с ее красотами, потенциальными возможностями и великой историей. С 1991 года в глубине России идет своя жизнь, которую не хотят замечать в центре: люди в регионах борются с кризисом, находят удачные организационные решения, заводят новые производства, создают оригинальные товары и технологии, смелые проекты во всех сферах деятельности. На местах выдвигаются яркие, умные политики, предприниматели, организаторы местного самоуправления и менеджеры.

Идеология “телевизионной нации” работает сегодня против реальной нации. Русские лишены общения друг с другом, не знают о ценном опыте и удачных прорывах. Взамен им предлагают образ страны-помойки, страны-могилы, края вечной войны, развала и катастроф – с набором одной и той же московской “элиты”.

Современные вещатели так и не заполнили образовательную и научно-популярную ниши (и по ряду причин сами они подойдут к этому еще не скоро).

Идеология “телевизионной нации” работает сегодня против реальной нации. Русские лишены общения друг с другом, не знают о ценном опыте и удачных прорывах. Взамен им предлагают образ страны-помойки, страны-могилы, края вечной войны, развала и катастроф. Одно из решений – породить сетевое телевидение, опирающееся на десятки местных студий…

Информационные службы-“телекнопки” вряд ли смогут перестроить рекламно-коммерческое вещание и подчинить его интересам продвижения необходимых обществу знаний о правилах игры, о стратегии развития страны. Они “заточены” под другие задачи. Общепринятая идеология рейтинговых телевещателей довольно проста: “любая новость должна быть окошмарена”; “позитива не бывает – бывает реклама и PR”.

Огромные ресурсы политического и информационного влияния сосредоточены в руках узкого круга владельцев и менеджмента СМИ, связанных между собой неформальными отношениями, устанавливающих “теневые нормы” маниакально-депрессивной информационной политики, медиатеррора. “В телевизоре” практически нет взвешенной аналитической информации, воспитывающей государственную позицию гражданина России, направленной на формирование слоя универсально образованных людей. Бесконечные ток-шоу, концерты поп-звезд и реалити-игры бездарно скопированы с западных аналогов. Ничего своего у “академиков ящика” нет.

Есть в нынешнем ЦТ и другая сторона: оно слишком дорого. Минута рекламного времени в прайм-тайме стоит до 30 тысяч долларов. А это значит, что отечественный предприниматель и производитель не могут пробиться к обществу. Отсюда – засилье рекламы иностранных товаров и пива. Будто в России ничего больше нет…

Но это положение можно изменить. Тем более что подобное в истории уже было.

В США 60-х гг. существовал набор всеамериканских телеканалов и масса местных разобщенных студий, вещавших в радиусе действия своих передатчиков. В нынешней РФ есть десятки региональных и городских ТВ-каналов, которые не связаны друг с другом. У них – масса проблем. Рекламодателей и новостей не хватает, нет возможности заполнять сетку вещания хорошими программами. Ресурсов на то, чтобы готовить качественные программы, фильмы и сериалы, просто нет. Они обречены вариться в собственном соку, буквально вымучивая новости, поневоле замыкаясь в тесных “местечковых” рамках. В то же время они накопили богатейший и интереснейший материал по своим городам, областям и краям, который пока остается запертым.

Решение напрашивается само собой: покончить с засильем самодовольных центральных каналов так же, как это сделали американцы, – породить сетевое телевидение, опирающееся на десятки местных студий с их неиспользованными возможностями. “Американцы в семидесятые создали сетевые агентства, которые сначала наладили обмен материалами между региональными телекомпаниями, – рассказывает режиссер и продюсер Иван Сидельников. – Где-нибудь в штате Юта охотно смотрели документальные ленты и новости с Аляски – и наоборот. Затем агентства стали поставлять свои информационно-аналитические программы, которые обходили федеральные каналы по популярности”.

Они объединяли разрозненные частные каналы и информационные агентства общей идеей, новыми возможностями влияния на общественную жизнь, новыми перспективами в рекламном бизнесе. Региональные агентства, студии и каналы получили общенациональный рынок информации и рекламы, резко увеличилась аудитория для производимых ими сводок новостей, программ и фильмов. Со временем по охвату они приблизились к общефедеральному уровню. А там пошли и заказы на производство фильмов, передач, презентаций образовательного, просветительского и коммерческого характера. То есть они открыли качественно новый рынок сбыта своей продукции и новые заказы.

Местные телевизионщики, сотрудничая на взаимовыгодных условиях с центральными агентствами сети (организаторами обмена, заказов и совместной работы), предоставят им свои производственные мощности (съемочную технику, монтажные, транспорт, исполнителей, ньюсмейкеров), архивы, возможности для оперативных съемок и освещения событий. В итоге “мозговые центры” сетевого вещания перейдут к созданию собственных программ новостей, тематических передач и документальных фильмов, которые смотрела бы все бóльшая и бóльшая аудитория. Образуются качественно новые возможности для трансляции и внедрения собственных взглядов, точек зрения – формирования мировоззрения зрителей.

Это приведет к удешевлению производства программ и широкому распространению альтернативных точек зрения на происходящие в стране и мире события. Региональные компании привлекут серьезных сценаристов, режиссеров и продюсеров. В рамках сети все в большей мере будут использоваться новейшие технологии, создаваться более дорогая, качественная компьютерная графика, начнется широкая циркуляция более достоверной и проработанной аналитической информации (за счет координирующего центра), появятся новые телепрограммы, посвященные росту образования и знаний.

Именно таким образом в США в 70-е годы сформировались крупнейшие информационные вещатели. За считаные годы они потеснили старые центральные каналы. Возникли знаменитые TBS Тэда Тернера и CNN – идеологические, сценарные и продюсерские центры. Тернеру не пришлось скупать для этого местные студии – он сработал как истинный предприниматель, предложив малым телеканалам выгодную схему взаимодействия.

Другой подобный пример – возникновение арабской телесети “Аль-Джазира”. Еще недавно о ней не знал почти никто, а сегодня эта компания превратилась в мощнейшую информационную силу.

Сетевое телевидение обязательно вызовет интерес у различных предпринимательских структур. Давать рекламу сюда выгоднее и дешевле, чем пробиваться на федеральные каналы. Множеству местных производителей нужно расширять рынки сбыта, рекламируя свои изделия. Реклама на центральном ТВ им не по карману, зато на сетевом телевидении – в самый раз. Эти предпринимательские структуры будут способствовать развертыванию межрегиональных информационных проектов. Да и регионы заинтересованы в сетевом обмене. Например, Хабаровскому краю важно показать привлекательность своих южных районов для переселенцев с Чукотки. А на Чукотке с интересом узнают о жизни хабаровцев. Огромный резерв сверхнового телевидения – это политики и общественные деятели новой волны, которым нужно продвижение.

Центральное ТВ в России не закрывает огромные рыночные ниши. Например, в то время как на Западе бурный рост переживает научно-популярное вещание (канал “Дискавери”, к примеру), в РФ это направление совершенно убито и заменено на массовое производство подражательных, вторичных шоу.

Стоит выйти на рынок с отечественным продуктом такого рода, с передачами исторической и природоведческой тематики из регионов, с оригинальными программами незаезженных авторов – и центральные каналы будут жестоко биты в конкурентной борьбе за аудиторию. Возможности тут открываются огромные. От распространения восстановленных и оцифрованных советских лент “Леннаучфильма” (а их – 4 тысячи!) до налаживания обмена программами местных студий. Например, в Хабаровске есть совершенно потрясающие материалы о русских первопроходцах Сибири и Дальнего Востока. Великолепные архивы есть у студии “БАМ”. У таймырского телевидения – съемки уникального Путоранского заповедника. Кто в России знает об этом удивительном месте? А вот американцы, которых провезли над Путораном, потом сознались, что это место – не хуже их Большого Каньона.

Отдельная тема – новые прорывные технологии отечественных ученых и изобретателей. На центральных “кнопках” вы о них ничего не узнаете. Зато сетевое телевидение о них расскажет. Разве людям, по которым больно бьет жилищно-коммунальная реформа, не интересно узнать о новых технологиях, позволяющих во много раз сократить затраты на отопление и энергоснабжение жилья? Ну а центральные каналы, коли им так хочется, пусть по-прежнему продолжают говорильню на тему реформы ЖКХ.

В сражении за русское будущее новое телевидение должно использовать необычные ходы, отдавая приоритет документальному кино, альтернативной системе русских новостей и острым тематическим передачам. На этом поле мы способны получить конкурентные преимущества и наладить мощную трансляцию русских идей.

В принципе все “кубики” и “ячейки” для построения сверхнового русского телевидения есть. Осталось их соединить нитями выгодных связей. И региональные агентства новостей, и крупнейшее негосударственное информационное агентство деловой направленности “РосБизнесКонсалтинг”, и несколько студий, снимающих отличные ленты, и Интернет-версии ряда СМИ. Дело – за финальной “сборкой” проекта.

Нужно, чтобы, включив телевизор, зритель увидел “Евроньюс” в русском варианте. Так, чтобы мы могли почувствовать пульс собственной страны. Не бессвязные сводки отрывочной информации, а большую программу с солидными разделами, посвященными и общественной жизни, и политическим новостям, и научно-технической тематике, и экономике, и культуре со спортом.

4. Радио- и интернет-вещание

Долгое время радио под влиянием советского опыта приписывался “тоталитарный” характер, связанный с мнимой “односторонностью” и “директивностью” радиокоммуникаций. Хотя в то же время широко известен и тот факт, что западные радиостанции сыграли крупную роль в расшатывании монолитности советской идеологии и именно они были для многих граждан России первой “школой демократии”. Но пальма первенства в развитии российских демократических СМИ отдавалась телевидению, как обладающему более значительной по размеру аудиторией. Однако на определенном этапе в российском обществе наступило разочарование в телевидении, обвиняемом в “зомбировании” населения и в медиакратических тенденциях.

Для телевизионной информации характерны установка на зрелищность, на “шоу”, на создание единого, унифицированного образа реальности. Даже острые политические дебаты приобретают характер постановочного шоу, в котором превалируют не содержательные, а эмоциональные аргументы. При этом репрезентация мнений в телевизионном пространстве в основном совершается через специальных “телеперсон”, воспринимаемых остальным обществом как часть истеблишмента. Характерен слоган одной из популярных программ российского телевидения, занимающихся отбором молодых талантов в шоу-бизнес: “Ты попал на TV – ты звезда”. “Попадание в ящик” автоматически воспринимается как признак элитарности. И напротив, “человек из народа”, не имеющий специальных навыков поведения на ТВ, воспринимается как комический персонаж, человек, оказавшийся не на своем месте.

Для большинства современных российских радиостанций, как государственных, так и частных, в отличие от телевидения прямой эфир, диалог со слушателями являются важнейшей частью их профессионального стиля. Многие радиостанции прямо позиционируют себя как “народные”, то есть ориентирующиеся на простого человека и интересующиеся его мнением. Большая часть этих радиостанций ограничивается, однако, музыкально-коммерческим вещанием, не претендуя на то, чтобы быть площадкой общественно-политических дискуссий. Вместе с тем радиостанции, имеющие общественно-политический формат вещания, способны создать пространство для достаточно интенсивного общественного диалога.

Такой важнейший для радио формат, как прямой диалог журналиста со слушателем, позволяет значительно смягчить проблему “медиакратического доминирования”. В этом диалоге журналист выступает носителем равноправной с другими частной точки зрения, а не обладателем истины в последней инстанции, слушатель может спорить и не соглашаться с журналистом, высказать принципиально иную точку зрения. Формат радио позволяет значительно смягчить и обрисованное нами неравенство возможностей носителей разных точек зрения. Устное высказывание в радиоэфире требует значительно меньшей подготовки, чем высказывание в печати или специфическое “телевизионное” поведение. Радио создает эффект прямого диалога, в котором его участник может обратиться к слушателям так же, как обратился бы к соседу по подъезду или к приятелю по работе. Это в значительной степени снимает страх перед высказыванием и значительно повышает его информативность.

Задача ответственного радиожурналиста не “переспорить” слушателя, а помочь ему сформулировать свое высказывание предельно четко и прозрачно. Радио, таким образом, оказывается более удобным инструментом для прямой репрезентации общественно значимых точек зрения, чем телевидение или печать. Здесь возможно добиться достаточно содержательных высказываний от людей, род занятий которых весьма далек от печатного слова и от телевыступлений. Однако сам по себе прямой диалог не способен обеспечить решения другой важнейшей задачи — полноты репрезентации. Отбор слушателей, получающих возможность высказаться, все-таки подчинен случайным факторам. Поэтому полнота репрезентации остается задачей тех, кто формирует информационную политику радиокомпаний. При этом радио дает в руки этих руководителей довольно гибкое средство.

Закрепившийся в российской радиожурналистике стандарт позволяет осуществлять весьма пространные диалоги с приглашенными в студию гостями, представляющими различные политические силы, общественные позиции, конфессии и группы интересов. Гости получают возможность достаточно развернуто изложить свои позиции и ответить на любые вопросы.

С другой стороны, при столкновении общественно значимых позиций в актуальной дискуссии вполне допустимо и освещение этих позиций с точки зрения журналиста-комментатора. При этом комментарий может (и в некоторых случаях должен) моделировать обсуждаемые общественно значимые позиции, раскрывать их внутреннюю логику, а не сводиться к тенденциозной критике.

Работа с аудиторией нашего сложного и пестрого общества предполагает особое внимание к этике журналистского высказывания. Исключительно важно не наносить оскорблений тем или иным группам населения (а оскорбление может быть иной раз и ненамеренным, связанным с неосведомленностью журналиста). Но не менее серьезной является и опасность полного выхолащивания содержания журналистского высказывания из опасения кого-то обидеть. Гипертрофированная политкорректность воспринимается в российском обществе как признак дурного тона и неискренности.

“Давайте подумаем вместе” — этот призыв журналиста воспринимается российским радиослушателем полностью позитивно. С этим, в частности, связан и тот факт, что журналистов и специалистов по “медиапровокациям” в роли политических комментаторов вытесняют интеллектуалы. И на телевидении, и на радио политкомментарии все больше переходят в руки лиц, занимающих не последние строчки в рейтингах аналитиков.

Имея свои естественные ограничения в выразительных средствах, радио оказалось и в большей мере свободным от многих соблазнов, перед которыми не устояла часть российской “свободной” прессы в 1990-е годы, — соблазнов политической манипуляции и решающей роли денег в продвижении тех или иных позиций и материалов. Это позволило радио не только сохранить, но и расширить свою свободу в условиях, когда в нашем обществе началась “реакция” на издержки процессов 1990-х. Поэтому сегодня именно радио-СМИ находятся наряду с Интернет-СМИ на переднем крае развития новых массмедиа. Именно радио старается наиболее полно и подробно осветить многообразие существующих в обществе точек зрения, при этом воздерживаясь от информационного манипулирования аудиторией.

Сегодня именно радио-СМИ находятся наряду с Интернет-СМИ на переднем крае развития новых массмедиа. Они стараются наиболее полно и подробно осветить многообразие существующих в обществе точек зрения, при этом воздерживаясь от информационного манипулирования аудиторией.

Следует подчеркнуть особое значение радио для роста консервативного и национального сетевого сообщества в России. В отличие от центрального телевидения, у которого количество каналов, вещающих на большое число регионов, весьма ограниченно, радио предоставляет в этом случае гораздо бóльшие возможности. Даже одна радиостанция, если она станет рупором идей динамического консерватизма, новой смыслократии, культурной контрреформации, способна привлечь внимание значительной части нации и стать популярным источником информации и рычагом консолидации.

Еще совсем недавно в среде консервативной части нашего общества бытовало мнение, что Интернет, “виртуальная реальность” – от лукавого. Однако за последние 6–7 лет ситуация кардинально изменилась. Если вспомнить топ-100 Рамблера в середине 1998 г., то, к примеру, в первой тридцатке раздела “Религия” стояли исключительно сайты оккультной, эзотерической и прямо “сатанистской” направленности. Но уже в начале 1999 г. большую часть этой страницы занимали православные сайты. Причин этого явления много, корни – в общественной жизни.

Интернет образца 1998–1999 гг. поражал степенью свободы слова. Оказалось, что пресловутая “свобода слова” 90-х только декларировалась, в действительности же была жесточайшая либеральная цензура – на некоторые слова (включая “русский”, “национальный”, если только это не были какая-нибудь лотерея, мафия или банк) просто был наложен запрет в СМИ. Только в Интернете можно было узнать правду о событиях 1993 г., о политических планах генерала Рохлина или, например, о положении дел с канонизацией царственных страстотерпцев и с обретением “псевдоостанков”. Поскольку остальные СМИ не справляются со своими основными задачами, Интернет, выигрывая в доступности и ненавязываемости информации, заменяет их и в деле просвещения, и в деле формирования гражданской позиции, и в деле консолидации патриотических сил. За десять лет общий уровень интернет-культуры резко вырос. Сегодня на форумах в Интернете обсуждаются фундаментальные богословские вопросы, потому что другого поля для такого обсуждения нет! Общий рост православной культуры, а также национально-консервативной среды в Интернете очевиден как нигде.

Учитывая этот фактор, а также то обстоятельство, что интернет-аудитория возрастает в геометрической прогрессии, Интернет – форма весьма перспективная, даже в большей степени, чем традиционное бумажное издание. Интернет-аудитория молода, деятельна, незашоренна, открыта свободному живому слову.

Можно достаточно уверенно прогнозировать, что в ближайшие годы Интернет останется наиболее демократичным, оперативным, независимым и дешевым источником информации, он сохранит свой неофициальный статус и, следовательно, может рассматриваться как одна из альтернатив официальному телевещанию, газетам и журналам. Возможности Интернета будут расти. Внедрение новейших технологий – видео- и аудиовкладок, анимации, возможности прямой трансляции в режиме on-line – показывает, что в ближайшем будущем сетевое телевидение и Интернет займут в регионах все ниши, не заполненные ЦТ, и, возможно, даже потеснят его. Русская доктрина считает необходимым уделять самое пристальное внимание развитию Интернета, так как это – гарантия будущего независимого консолидированного русского сообщества.

5. Реклама и “индустрия развлечений”

Азарт невозможно искоренить из природы человека. Однако игровой бизнес занимает в разных обществах и в разные эпохи неодинаковое место. Игра может быть интеллектуальна (шахматы), может быть спортивна или психологична. Мы не считаем, что “игровая индустрия” должна получать какую-то поддержку государства и какой-то режим особого благоприятствования. Что касается казино, игровых клубов – эта отрасль бизнеса должна проходить более строгое лицензирование, ограничиваться в плане их расположения и кучности в городской среде, в способах и объемах рекламирования ими своих “услуг”, облагаться максимальными налогами. Сети игровых площадок, с автоматами и компьютерами, также должны ограничиваться и ставиться в жесткие налоговые условия. Их не должно быть много, в том числе и в столичных городах, они не должны заполонять зоны паркового отдыха.

Мы полагаем, что от наиболее распространенных ныне развлечений необходимо перейти к интеллектуальным и осмысленным играм, сюжет и техника которых должны быть сопряжены с тремя миссиями массмедиа, о которых велась речь выше (информировать о реальных фактах действительности; сближать общество с государством и духовно-политической традицией; просвещать, образовывать, обогащать в плане культуры). Иными словами, число и объемы тех видов развлечений, игр и рекламы, которые не вписываются в три данные миссии, должны неуклонно сокращаться. Общество не может позволить себе роскоши прямо или косвенно поддерживать бездумные развлечения, предоставлять им питательную среду. Если же и задействовать азарт, то он должен эксплуатироваться с пользой для всей нации, а не только для игрового бизнеса. Можно даже рассмотреть вопрос о национализации игровых заведений.

При этом необходима программа, поддерживающая тенденцию, прямо противоположную ныне господствующей: формирование позитивной, созидательной и эстетически содержательной среды внутри масскульта – нужно поощрять писателей в жанре фэнтези, помогающих создавать футурологический образ России будущего, на основе комплекса их идей должны создаваться мультимедийные продукты, компьютерные и сетевые игры. Футурологическая струя массовой культуры должна двинуться вверх, к универсальной национальной культуре, перестав тем самым быть “массовой” в привычном смысле, став “народной” и в чем-то ориентирующей на “высокую культуру”, на иерархию принятых нацией ценностей. Хотя мультимедиа вряд ли станут локомотивом создания большого стиля России в XXI в., они наверняка смогут внести в него свой необходимый вклад, выравнивая поле культурного взаимодействия, отказываясь от якобы неизбежного расслоения на товар для массового и элитарного потребителя. В России должно появляться больше развлечений, рекламы, игр, понятных и эстетически приемлемых как для широких слоев, так и для “консервативного интеллектуального класса”. Этот консолидирующий нацию культурный стандарт – одна из важнейших творческих задач нашей “смыслократии”.

Сегодня никто не запрещает людям в городах смотреть на небо, но их взор приковывается к рекламным щитам. Люди перестают замечать красивые явления: радугу, пролетающих журавлей. Параллельно существуют два разных мира: мир, сотворенный Богом, и мир, сотворенный людьми. Этот разрыв является еще одним из симптомов расслоения культуры. Рекламная и массмедийная продукция должна двинуться обратно к природе, соединиться с нею в психическом фокусе зрителя.

Необходимо резко изменить баланс рекламы как в массмедиа, так и в культурном ландшафте. Государство, общественные организации и общественные СМИ должны включиться в программу по частичному вытеснению коммерческой рекламы рекламой социальной и духовной. В разработке такой программы должны принять участие психологи и педагоги, художники, архитекторы и специалисты медиасреды, деятели традиционных конфессий. Людям, которые являются мишенью для агрессивной рекламы, общество должно помочь остаться самостоятельными, независимыми. Мы должны создать такую рекламу, которая нас устраивает и будет служить обществу.

Массмедиа, конечно же, не педагогические учреждения, скорее они призваны сплачивать общество, находить некоторые точки, в которых общество как единый организм могло бы переживать сходные эмоции по единому поводу. Однако эти точки находятся на уровне простых, но вдохновенных идей и символов, а не на уровне идиотских шуток и бульварщины. Продукты массовой культуры по самой своей природе необязательны, легко заменимы. Тенденции масскультрынка абсолютно обратимы. Его кумиры забываются очень быстро, практически сразу после исчезновения из информационного и развлекательного пространства.

Массмедиа, конечно же, не педагогические учреждения, скорее они призваны сплачивать общество, находить некоторые точки, в которых общество как единый организм могло бы переживать сходные эмоции по единому поводу. Однако эти точки находятся на уровне простых, но вдохновенных идей и символов, а не на уровне бульварщины и идиотских шуток.

В нашем обществе назрел очень мощный негативный потенциал по отношению к низкопробной эстраде, к засилью кланового шоу-бизнеса с его “фабричным” производством спроса и превращением творческих мух в шоу-слонов. Представители игрового и шоу-бизнеса, рекламодатели и изготовители рекламы, муниципальные структуры и организации, которые владеют рекламными площадями, должны быть жестко переориентированы с сугубо коммерческих рельсов на социально ответственные. Бизнесмен должен изначально ощущать себя не на бесконтрольном рынке, а на рынке регулируемом. Это заставит его при вкладывании денег в рекламу учитывать не только свои личные вкусы, но и вкусы и традиции собственно публики, с которой он собирается иметь дело в каждом случае использования рекламы. Привычка к вседозволенности, к рыночной свободе, когда можно отрекламировать все что угодно и как угодно заказчику, развращает и заказчика, и рекламмейкера, и публику. Вседозволенность порождает все тот же медиатерроризм.

В среднесрочной перспективе рекламный бюджет социально ответственных организаций и корпораций не только не сократится, а скорее даже возрастет, поскольку потребуются дополнительные вложения в качество и “тонкую настройку” рекламных продуктов, более продуманные и творческие решения. Заказчик рекламы и ее создатель должны не разрушать, а созидать медиапространство, призванное скреплять нацию, не расшатывать, а поддерживать психологическое равновесие и духовное благополучие обывателя.

Глава 6. КУЛЬТУРА ВЕЛИКОЙ НАЦИИ

Чувство причастности к уникальной цивилизации должно сознательно культивироваться

Русская культура неотделима от чувства совести. Совесть – вот что Россия принесла в мировое сознание.

Г.В. Свиридов

1. Иметь честь быть русскими

Культура национальна. Она существует всегда в национальной форме и ни в какой другой существовать не умеет. Культурные ценности мирового значения всегда имеют национальный характер и создаются на национальной почве, на базе национальной традиции.

Русские всегда сознавали себя носителями высочайшего уровня культуры, имеющей специфическую окраску. В самых разных классификационных схемах Россия неизменно оказывается в “высшей лиге” – русские обладают развитым “производящим хозяйством”, они наследники высокой средиземноморской культуры, глубокой и возвышенной индоевропейской культурной традиции, они полноправные преемники античной традиции Древней Греции и Рима, в особенности – через Византию, они – носители Христианской Веры и христианской цивилизации в ее древнейшей и чистейшей православной традиции. Наконец, они обладатели широко признанной европейской культуры, без вклада России европейский культурный космос невозможно себе представить. Другими словами, по всем шкалам русская культура является культурой высочайшего уровня, но развивающейся в своем направлении и по своему пути.

Однако сравнительно недавно “оказалось”, что, по мнению влиятельной группы лиц и в самой России, и за рубежом, Россия отнюдь не обладает культурой высочайшего уровня, поскольку далеко вперед вырвались основанные на принципах либерализма и рыночной модели культуры западные. Обладая рядом преимуществ, проявивших себя, правда, далеко не во всех сферах человеческой жизни, они тем не менее считают необходимым навязывать себя в качестве передового образца и поощряют третирование остальных культур как “низших”.

Мы полагаем, что после очередного витка вестернизации необходима культурная “переоценка ценностей”: еще в советское время очень четко работал критерий “наше – не наше” (это наши достижения, этим можно гордиться, а вот это недостойно советской культуры, советского человека!). Теперь, с распадом общности “советский народ”, необходимо выстроить подобную оппозицию на иных основаниях. При этом всему положительному в культуре надо возвратить или присвоить эпитет “русский”: русский лен, русская авиация, русское кораблестроение, русская армия, русская промышленность, русский космос, русское кино и т.д. и т.п. Все негативное – должно быть противопоставлено русскому как чужое, космополитическое, вырожденческое, псевдокультурное. Так, не может быть никакой русской (и даже российской) эстрады, никакой “новой” русской литературы, если она не отвечает критериям русскости, равно как русской мафии, русского бандитизма, русской проституции и уж тем более русского бескультурья, халатности и головотяпства – одним словом, приветствоваться (и соответственно поощряться, премироваться и т.д.) может только то, что узнается как “русское”. Космополитическая же поп-культура должна быть маргинализирована, как либералы в свое время маргинализировали все русское. Также должно быть маргинализировано приписывание русским пороков и недостатков, которые, если рассуждать здраво, не являются специфически национальными или племенными.

Все крепкое и серьезное, все долговечное создается под давлением – так же и в отношении культуры и искусства хороший вкус воспитывается не сам собой, не благодаря рыночной свободе и стихийному самоотбору, но благодаря целенаправленному воспитанию.

Традиции так называемой “высокой культуры”, то есть признанных классических образцов, должны оставаться достоянием всей нации, а не только интеллектуальной и художественной “элиты”. Здесь важно понимать, что все крепкое и серьезное, все долговечное создается “под давлением” – так же и в отношении культуры и искусства хороший вкус воспитывается не сам собой, не благодаря рыночной свободе и стихийному самоотбору, но благодаря целенаправленному воспитанию. Как бы кто ни относился к обилию классической музыки, литературы на радио и телевидении в советское время, необходимо признать, что это были признаки не “тоталитаризма”, а, напротив, разумной, взвешенной и ответственной государственной политики в области культуры. Сегодня, в пику тогдашнему курсу, происходит отлучение нации в повседневной культуре от традиции и классики.

Опыт целенаправленной, а не свободно-рыночной культурной политики – это отнюдь не только социалистический или “тоталитарный” опыт. “В Японии, – свидетельствует профессор Московской консерватории В.В. Медушевский, – в общественных местах если и звучит музыка, то, как правило, русская, особенно Чайковского, с ее специфической интонацией – возвышенной совестливой добротой. Поэтому и спокойствия больше в людях”.

Традиции так называемой высокой культуры, то есть признанных классических образцов, должны оставаться достоянием всей нации, а не только интеллектуальной и художественной “элиты”.

Японский опыт представляет для современной России несомненную ценность. Планомерную работу по выработке национального культурного самосознания там начали после поражения во Второй мировой войне. Это была катастрофа, и не только экономика страны, но и самосознание ее людей пребывали в руинах. Японские власти пришли к выводу, что фундаментальная наука может оказать огромное влияние не только на общекультурное состояние нации, но и на политическую стабильность и даже на производительность труда. Так, японские лингвисты поставили перед собой цель через изучение японской речи глубже проникнуть в собственное национальное сознание; они стали исследовать поведение среднего японца, выраженное через его речь. Так возникло лингвистическое направление, основанное на теории “языкового существования”, “гэнго сэйкацу”. В результате через специальные кампании на телевидении и в прессе нация начала все глубже включаться в процесс самоидентификации. Японцы стали лучше понимать себя и в конце концов выработали такую форму хозяйствования, которая в большей степени соответствовала их конкретным особенностям, а следовательно, была наиболее эффективна. Вместо того чтобы ради “свободы слова” поднимать на щит свои национальные недостатки, японцы стали культивировать свои национальные достоинства. И тогда теория стала превращаться в практику.

В России подобную исследовательскую работу вели философы и писатели XIX – начала XX века: Достоевский, Н. Лосский, Розанов, Вышеславцев, С. Булгаков и многие другие. В наше время в направлении, близком к “гэнго сэйкацу”, пошли современные лингвисты – представители перспективного ответвления филологии, которые исследуют “языковую картину мира”; с другой стороны к этой теме подошли и традиционалисты.

Мы полагаем, что работа по моделированию русского национального самосознания должна стать государственной. Ее результаты должны быть использованы в официальной идеологии, в процессе создания новых произведений литературы и искусства. Дело воспитания чувства национального достоинства, самоуважения не может быть пущено на самотек ввиду его чрезвычайной важности для нашего будущего. Русские дети должны расти уверенными в себе как носители национального начала, осознавая себя представителями великой цивилизации, исторической семьи, принадлежность к которой – великая честь. Причастность к русской нации, к русской культуре, к России как государству не должна рассматриваться как дарованная по рождению или легко приобретаемая вместе с гражданством – имя “русского” надо заслужить, нужно освоить минимум культурных богатств России, чтобы эта принадлежность стала реальностью.

2. Принципы и законодательная база преобразований

Ряд первоочередных мер, касающихся культуры:

– на первом этапе консервативных преобразований достаточно одного государственного общенационального телевизионного канала, реализующего не безлико-рыночную, а государственную редакционную стратегию в информационном, культурном, духовно-нравственном отношении; достаточно финансировать одну мощную киностудию (но финансировать исчерпывающе, а не частично), реализующую государственную политику в области кинематографического искусства; лучше не “частично” финансировать 100 издательств, а в полном объеме – десять, зато издающих произведения литературы, реализующие государственную политику в области литературы;

– безусловный приоритет должен быть отдан национальной культуре в сравнении с зарубежной: не только для проката иностранной кинопродукции, но и для многих других сфер массовой культуры должны быть введены ограничивающие квоты;

– разработать и принять программу по защите русского языка, нормы которого попираются в подавляющем большинстве средств массовой информации;

– принять на уровне верховной власти обязательную для исполнения всеми ведомствами и медийными корпорациями концепцию государственной политики в области шоу-бизнеса, в отношении деятельности коммерческих продюсеров (в ключевых для государства сферах эта деятельность должна быть ограничена и сведена к минимуму, поскольку практически весь частный шоу-бизнес продемонстрировал неадекватность по отношению к традиционным нравственным и вкусовым параметрам русской культуры);

– принять срочную программу спасения памятников отечественной культуры, прежде всего архитектурных памятников, подвергающихся разрушению в крупных городах и забвению в провинции;

– принять программу государственного заказа и государственной закупки вновь создаваемых образцов культурного творчества, отладить систему государственных премий и наград для деятелей культуры, систему поощрений – премий и грантов (к несчастью, звания и премии последние пятнадцать лет раздаривались с такой недальновидной неразборчивостью, что они стали совершенно противоположным символом, а именно: символом продажности всего и вся);

– изменить налоговое законодательство, которое не должно лежать бременем на традиционной культуре; от налогов полностью должно быть освобождено научное книгоиздание и издание классической русской литературы, тиражирование традиционной русской культуры во всех ее жанрах и видах.

Необходимо разработать и принять следующие законы.

1). О русском языке и языках коренных народов России. Этот закон должен предусматривать формирование институтов поддержки русского языка, его защиты от нежелательных размывающих национальное языковое сознание тенденций, сохранения его престижа как одного из языков международного общения. (Положительным примером для нас может стать Франция, законодательно оберегающая свой язык, культуру, а также определяющая дозу, квоту для иностранной продукции на телевидении и в других сферах.)

Живой язык состоит из множества диалектов, специальной и экспрессивной лексики, арго и проч. Литературной нормой, в связи с абсолютистской природой этого понятия, становится, как правило, язык столицы или одного из регионов (например, “оксфордский английский” в Великобритании или великотырновское произношение в Болгарии). Он признается образцом, а остальное фиксируется как “провинциализм”. В этом проявляется логика централизации. Без наличия сильного центра и грамотной элиты никакое нормирование языка невозможно.

Вспомним: совершенно расхолаживающее и децентрирующее действие оказывал провинциальный выговор генсеков – Брежнева и особенно Горбачева. Но если речь Брежнева была “анекдотическим” отклонением от нормы, введенной при Сталине, то горбачевские языковые провалы уже имели политические последствия. С Андроповым (правильную и четкую речь которого все отмечали) связывались надежды на новое установление пошатнувшихся норм.

В настоящее время литературная норма как таковая отсутствует. Стали допустимыми грамматические формы, фразеологические обороты и лексика, совершенно отклоняющиеся от правил. Это, во-первых, следствие ослабления центральной власти и, во-вторых, следствие захвата ее иноязычными, социально- и политически-маргинальными группами. В-третьих, это следствие общеевропейских тенденций постмодерна. С 60-х годов в общественном сознании закрепляется в качестве нормы язык телевизионных (а прежде радио-) дикторов. Советская дикторская школа была мощнейшим институтом внедрения литературных норм, но, судя по всему, ее развитие в настоящих условиях невозможно. Современное постмодерное телевидение, наоборот, внедряет языки маргинальных сред (молодежной, блатной и др.), а в качестве универсальной нормы (не официально, но фактически) выступает реклама с ее крайне специфическим языком, далеким от литературной нормы. Современные ведущие программ допускают большое количество ошибок и обладают очень слабой убедительностью своего воздействия на аудиторию (потому и ценятся до сих пор дикторы советской школы). Речи главы государства, будучи даже написанные в целом правильным языком, содержат в себе много иноязычных заимствований, в частности англицизмов, иноязычную структуру фраз, что свидетельствует о недостаточной суверенности мышления. Эксперты судорожно ищут “референтную группу” президентского послания (бизнес, государственные чиновники и т.д.), а важнейшая функция – единения нации через речь первого лица государства – не реализуется. (Исключение составляла речь после событий в Беслане.)

Проблема восстановления литературной нормы решается:

– восстановлением суверенной власти, говорящей на правильном русском литературном языке, не суконном, не языке бюрократических бумаг, не перенасыщенном “технологическими” и специальными терминами (пригодными лишь для общения профессионалов, а не для речи перед нацией);

Власть должна говорить на правильном русском литературном языке – не на суконном языке бюрократических бумаг и не на языке, перенасыщенном “технологическими” и специальными терминами, пригодными лишь для общения профессионалов, а не для речи перед нацией.

– качественным переводом обширного пласта заимствованной лексики (необходимо учесть передовой французский опыт, где, как известно, англицизмам объявлена война на государственном уровне); должна быть создана элитарная группа государственных переводчиков, которая согласует основные позиции и централизованно (но, разумеется, с академической и общественной экспертизой) будет вводить русские аналоги заимствованных слов и выражений, качественно переводить рекламные обороты, осуществлять цензуру переводов закупаемого для национального телевидения голливудского кино, телесериалов и т.п.;

– даже если не все общенациональные телеканалы будут государственными, тем не менее в общественном сознании должна закрепиться определенная их иерархия (при этом как минимум 1-й, 2-й и 3-й телеканалы должны быть освобождены от влияния маргинальных языковых групп);

– безусловным запрещением – то есть вытеснением в маргинальную сферу –ненормативной лексики, порнографии, некоторых видов рекламы и проч.; главное, разумеется, не запретить, а выработать эффективный механизм реализации запрета, цензура должна быть при этом открытой общественному обсуждению;

– закреплением ведущей роли русского языка в образовательном процессе (о роли русского языка в образовании см. главу “Прорыв к сильной школе”).

2). О защите нравственности и общественной морали. Этот Закон должен быть расширительной и подробной проработкой преамбулы Закона о СМИ. Проекты такого закона существуют в Общественном комитете “За нравственное возрождение Отечества”, возглавляемого протоиереем Александром Шаргуновым. При ельцинском режиме один из комитетов Государственной Думы лишь делал вид, что работает с этим проектом, а в результате рекомендовал Думе принять другой законопроект, прямо противоположный по своему содержанию, пролоббированный хозяевами и держателями секс-шопов.

3). О творческих союзах. Нынешний статус творческих союзов – это статус общественных региональных организаций. Роль творческих союзов писателей, художников, композиторов, театральных деятелей должна иметь в правовом и юридическом отношении больший вес в общественной жизни в целях наиболее полного формирования культурно-нравственной среды, необходимой для восстановления нормальных условий творчества. Речь не об опеке, не о бюджетном финансировании союзов, а о естественной, разумной, протекционистской политике государства в области национальной культуры, направленной на приоритетную поддержку определенных творческих проектов. Сегодня нашему художнику за рубежом приходится в одиночку противостоять организованной, отлаженной системе отстаивания национальных приоритетов, например, на кинофестивалях, в галереях, выставочных и концертных залах, культурных учреждениях Западной Европы. (Правовая и моральная покинутость художника больно и горько переживается им еще и потому, что она наносит непоправимый вред престижу государства.)

Среди основных требований к государственной политике России в отношении творческих союзов должны быть следующие: организаций таких должно быть много (примерно как в 20-е гг. в СССР), они не должны сводиться в один союз; желательно, чтобы важную роль в них играла Православная Церковь; среди них должны постепенно выделиться и задавать тон общественным инициативам действительно авторитетные союзы, улавливающие эстетические веяния современности и реально влияющие на общественные вкусы и нравы; идея единства нации (единства языка, ценностей, поведения, культуры), скрепляющая эти объединения и не являющаяся предметом дискуссий и тем более осмеяния, должна быть сверхнационально-русской, а не космополитической, “советской” или интернациональной.

При этом (тут как раз сталинские организации могут быть взяты за образец) никаких “альтернативных” взглядов на русскую историю, никакой пошлой, “аншлаговской” сатиры на русский образ жизни, никакой растлевающей иронии по отношению к русскому мировоззрению и т.п. быть не может, это должно не столько караться по факту, сколько восприниматься как моветон, нарушение профессиональной этики и подлежать негласному осуждению.

В России первые попытки управления культурой мы видим в предпетровское и петровское время. Но последовательная политика по отношению к искусству началась только в правление Александра III и Николая II. Еще более характерен в этом отношении сталинский период, но, будучи классической по методологии, сталинская политика в значительной мере внедряла общечеловеческие культурные нормы в их советском варианте. В любом случае, определяя государственную политику в области литературы и искусства, надо опираться прежде всего на опыт именно двух последних государей Российской империи и Сталина.

Внутреннее единство советской нации сохраняется до сих пор – только этим объясняется продолжающееся моральное влияние России в странах СНГ, однако это единство последовательно разрушается извне, и инструментом разрушения выступает, как всегда, этнический национализм. Так происходит на Украине, в Молдавии, Прибалтике, отчасти в Казахстане, а также в некоторых республиках самой РФ. Процесс этот приостановлен в Белоруссии и Киргизии. Перед Россией стоит очень непростой выбор: с одной стороны, очевидна необходимость отстаивания русских ценностей, русской идентичности, русского мира, с другой – необходимо включать в русский мир и новый русский проект другие этносы, предлагая им какую-то новую общность взамен советской. Разрешение этой трудности возможно в значительной степени с помощью государственной политики в области литературы и искусства. Ведь и советская общность людей реально проявляла себя в основном в этой сфере – советская литература, советское кино, советский цирк и др. были полем действия советского народа как субъекта. Было в этом и немало натяжек, связанных, в частности, с “ленинскими” принципами национальной политики, но когда СССР распался, стало очевидно, что единство советского народа существовало не только на словах.

3. Иерархия видов искусства

По степени влияния на современное общество древнейшие искусства (цирк, театр, традиционная музыка) уступают искусству Нового времени (литература и кино, несущие художественный язык модерна). Однако решающим, как это ни прискорбно, с середины XX в. является массовое искусство.

Сегодня в России государственная политика в области литературы и искусства, если она хочет быть успешной, а не просто консервативной, не просто замкнутой на традиционные ценности, должна опираться на следующие жанры:

– телесериал

– рекламу

– видеоарт (прежде всего клипы)

– рок и поп-музыку

– реалити-шоу

Собственно, первые два момента уже осознаны, что привело к созданию за последние три-четыре года качественных с точки зрения искусства и патриотических по идеологии сериалов. Необходимо продолжать работать в этом направлении – прежде всего над осмысленностью самого патриотизма. Положительный пример самого последнего времени – “Империя” и документальный сериал по истории Русской Православной Церкви. Социальная реклама нуждается в улучшении качества, а прочая – в тонком государственном регулировании. Безумно отдавать пространство агитации полностью в частные руки.

Безусловным прорывом стало в последние три года сотрудничество РПЦ с ведущими рок-музыкантами. Полная же неконтролируемость шоу-бизнеса – это мина замедленного действия. Здесь необходимы рычаги регулирования – цензура, худсовет, идеологический заказ; однако они должны быть гибкими, общественно мотивированными – дабы не возрождать уродливые проявления старой системы.

Формирование государственной политики в отношении “модных” жанров важно еще и потому, что сейчас в них господствуют откровенные пошлость, безвкусица, а иногда и кощунства, наносящие оскорбления национальному да и просто человеческому достоинству. Таковы некоторые из проектов экс-министра культуры Швыдкого (например, проект туристическо-развлекательного комплекса на Соловках), проекты Гельмана, устроившего “оранжевую” выставку “Россия-2”, проекты независимых продюсеров, создающих телешоу типа “За стеклом”, “Дом-2”, обнажающие человеческое ничтожество, которое при этом превозносится. Такие самоубийственные для национальной культуры акции государство не имеет морального права не только поддерживать, но и допускать. В то же время акции “Идущих вместе” против беллетристики Сорокина и выступления депутатов Госдумы против постановки “Детей Розенталя” – как раз образцы топорного политического воздействия на культуру, приносящего скорее обратный эффект – эффект негативной рекламы, лишь привлекающей общественное внимание к уродливым произведениям и авторам и делающей им “хорошую кассу”.

Право государства, Церкви, авторитетных и нравственно безупречных общественных институтов на формирование музыкального, зрелищного, информационно-развлекательного контекста должно быть не принудительным, но естественным – они должны выступать в качестве структур, имеющих право быть заказчиками, нанимающими и отбирающими исполнителей заказов (разговоры про “рейтинги”, следование вкусам аудитории как оправдание низкосортной и сомнительной продукции должны быть отброшены как откровенно ангажированные и не отвечающие духу времени).

Право государства, Церкви, авторитетных и нравственно безупречных общественных институтов на формирование музыкального, зрелищного, информационно-развлекательного контекста должно быть не чисто принудительным, но естественным – они должны выступать в качестве структур, имеющих право быть заказчиками.

Что касается иерархии классических видов искусства, то здесь определяющим принципом должен быть следующий: везде, где только существует национальная школа, государственная власть должна поддерживать ее. К таким видам искусства относятся:

архитектура

кино

литература

музыка, включая оперу и балет

живопись и иконопись

театр

цирк

Государство должно постепенно воссоздать рычаги воздействия на культурное пространство и путем гибкого применения финансовых, административных, моральных, общественных инструментов привести реальную иерархию видов и жанров искусства в соответствие с задуманным планом.

Самыми выпуклыми примерами подобной политики в Новое время являются деятельность Ришелье во Франции периода “классицизма” и сталинский “классицизм” в СССР.

Ришелье, фактически сотворивший французский абсолютизм, внутри страны во всем проводил политику, укрепляющую авторитет монархической идеи. В ситуации, когда в литературе господствовали сатира и памфлет, авторами которых были, как правило, диссиденты-гугеноты (это вполне сопоставимо с нынешним засильем “сатириков” на ТВ России), Ришелье делает ставку на доктрину классицизма, согласно которой сатирическое отправляется в самый низ иерархии жанров, на первый же план выходят трагедия и ода (жанры, которые “шендеровичи” не осилят при всем желании; их попытки выглядеть трагично, в отличие от их юмора, смешны). Ришелье хотел, чтобы французская литература, изображая в возвышенном тоне героические чувства и деяния, облагораживающе воздействовала на нравы (сильно испорченные десятилетиями религиозных войн) и приносила славу государству. При этом Ришелье прикармливал памфлетистов и публицистов. С 1634 г. во Франции существовала Академия, занятая разработкой словаря и грамматики французского языка и образованная по указу Ришелье из кружка литераторов. Задачей академии, кроме того, было установление моральных и эстетических норм путем публичного обсуждения литературных и драматических произведений, публикации мнений Академии по важным вопросам культуры. Через академию Ришелье оказывал влияние на значимых авторов (прежде всего на Корнеля) и, в конце концов, влиял на общественное мнение. Отметим в данном случае методологию: Ришелье не высказывается сам от лица власти, но действует от имени гражданских институтов, которые сам же и учреждает. Попытка прямого воздействия была бы воспринята в обществе негативно.

Остановимся подробнее на видах искусства, которые еще не попадали в поле нашего рассмотрения.

Театр

Существенное политическое значение имел театр Эсхила в Древней Греции. Средневековый театр в Европе был публичным, драмы разыгрывались на площадях с переходом в храмы, и это, разумеется, имело общественное значение и являлось одним из факторов церковного влияния на общество. Во времена Ришелье, а потом Людовика XIV искусством, призванным нести государственнические политические идеи, был театр. Соответственно, Корнель и Расин пользовались покровительством двора. Обсуждение театральных постановок было одним из способов формирования общественного мнения. Попытки политического театра предпринимались, конечно же, и в начале XX в. (Брехт, Маяковский и др.). Однако с 30-х годов язык театра уже уступает по степени воздействия на публику языку кино. Театр постепенно становится все более камерным, рассчитанным на “своего” зрителя, тогда как знаковые фильмы смотрят все. Телевидение закрепляет лидерство кино.

В настоящий момент театр, с точки зрения экспертов Русской доктрины, представляется важным в плане существования русской театральной школы. Русский театр рубежа XIX–XX веков – это явление культуры мирового уровня. Режиссеры, которые продолжают эту традицию, безусловно, должны быть по достоинству оценены. Малый и Большой театры, МХАТ, БДТ – наше национальное достояние, это должно всеми осознаваться. Национальный гений, где бы он ни проявлялся, заслуживает высочайшей поддержки – так Николай I поддерживал Гоголя, Александр III – Чайковского и т.д. Следовательно, правительству необходимы компетентные кураторы, подобные В.А. Жуковскому и К.П. Победоносцеву.

В настоящее время в целях выживания многие театры ставят скандальные пьесы с элементами порнографии, пропаганды наркотиков, а то и просто устраивают замаскированные черные мессы. Разумеется, перед государством стоит задача изменить обстановку в обществе и в среде деятелей культуры, чтобы такие явления становились невозможными.

Кино

Кино в начале XX века обещало быть мощнейшим средством воздействия, и роль советского кино в формировании человека и пропаганде советского образа жизни трудно переоценить. По мнению многих экспертов, голливудское кино сегодня является значительным политическим фактором. Особую роль играют теперь фантастические блокбастеры (подобные “Матрице”), содержащие в себе элементы футурологии, политического программирования и выполняющие, благодаря наличию в них также некоей псевдофилософии, функцию “объяснения мира” для зрителя с постмодерным сознанием.

Детское и юношеское кино сейчас находится в крайнем упадке (в советское время таких фильмов выпускалось более десятка в год), это поле отдано Голливуду. Между тем это важнейший фактор воспитания и образования – достаточно вспомнить советские детские фильмы, закладывавшие наряду с другими видами искусства фундамент единого национального самосознания советских людей. То же относится и к анимации, которая попала под влияние зарубежных эстетических школ. Необходимо вернуться к традиции полнометражного анимационного фильма.

Одним из перспективнейших направлений формирования большого стиля новой России наряду с игровым кинематографом должно стать возрождение русской школы документалистики. Это то направление, которым, с одной стороны, наша страна всегда славилась и которое, с другой стороны, имеет несомненную силу политического и воспитательного воздействия. Если талантливые документальные ленты станут в достаточном количестве регулярно появляться на телеэкранах – консервативные силы в обществе тем самым обретут неоценимые рупоры и орудия для быстрого восстановления здорового общественного мнения, выработки национального единодушия и солидарности.

Упадок российского кинематографа после 1991 года связан якобы с его “коммерциализацией”. Однако “коммерциализация” оказывается не более чем отговоркой, прикрывающей своего рода идеологическую коррупцию этой отрасли, столь важной для духовного благополучия нации. Ведь практически все, что финансировалось и финансируется в кино исходя из критериев “рынка”, мало того что не является “высоким искусством”, но и не приносит казне прибыли. Некоторое оздоровление ситуации в начале 2000-х годов не переломило тенденцию, но лишь притормозило ее. Как и в 90-е годы, сейчас дают себя знать полное отсутствие финансирования производства духовно-нравственных фильмов, окончательный развал системы государственного кинопроката, предельная незащищенность от околокиношных деляг и разного рода пиратов, засилье зарубежной дешевой кинопродукции, которая вытесняет с экранов отечественное кино, ставшая притчей во языцех коррумпированность Роскино; эта ситуация усугубляется внутренними разборками в Союзе кинематографистов и противоестественным соперничеством на уничтожение между “продюсерами” и “творцами”.

Необходимо вернуться к славным традициям нашего документального кино, детского кино и анимации. Упадок российского кинематографа после 1991 года связывали с его “коммерциализацией”. Однако, “коммерциализация” оказывается не более чем отговоркой, прикрывающей своего рода идеологическую коррупцию этой отрасли, столь важной для духовного благополучия нации.

Голливуд остается мощным средством пропаганды, это связано с тем, что США – последний оплот модерна в мире. В Европе кино давно уже (с 70-х годов) не столь влиятельно. В России кино сдало свои позиции после развала СССР. Отдельные удачи Балабанова, европейское признание Сокурова или внезапные прорывы типа кинокартины Звягинцева ничего не решают. Нельзя не согласиться с мнением Михалкова, что Россия должна делать не менее десятка масштабных исторических блокбастеров в год. Но здесь требуется политическое решение (которое, кстати, принял в свое время Лукашенко, спасший “Беларусьфильм”). У официальной РФ, впрочем, сегодня нет внятной позиции, которая позволила бы вернуть кинематографу необходимую идеологическую составляющую. Поиски современного героя, столь много обещавшие, надолго отсрочены трагической гибелью С. Бодрова. Думается, если Русская доктрина или комплекс близких идей возобладают в обществе, возникнет и масштабное русское кино. Нам необходимо поддерживать его хотя бы на европейском уровне (поскольку соперничество с Голливудом на сегодняшний день невозможно). Однако, как показывает в чем-то параллельная ситуация с хоккеем в НХЛ, в случае глубокого кризиса в США Россия в лице Госкино и ведущих киностудий, думается, при разумной госполитике могла бы оказаться наготове и перехватить инициативу.

Цирк

Русская, затем советская цирковая школа пользуется заслуженным признанием в мире. В СССР цирк был одним из важных средств создания положительного имиджа страны на Западе. При этом существовала уникальная система и инфраструктура Госцирка, которая на сегодня полностью разрушена, артисты являются заложниками диктатуры импресарио. В конце 80-х в СССР было более 60 цирков и 15 шапито. Артисты цирка были социально защищены. Мы считаем, что должна быть оказана поддержка тем артистам и направлениям, которые этого заслуживают и которые бы достойно представляли Россию в Монте-Карло и других цирковых столицах.

Литература

Литература как творческая сфера сегодня не требует прямого государственного вмешательства. Художественная литература необратимо либерализировалась, стала частным делом. Очевидно, что доля читателей в каждом следующем поколении будет уменьшаться. Но при повышении роли печатного слова в жизни общества (путем издания престижных русских государственных литературных журналов, развития литературы non fiction – хотя бы на уровне Франции, где выходит огромное количество книг и брошюр по актуальным вопросам общественной жизни) эта линия невмешательства может быть пересмотрена. Во всяком случае, у русской власти обязательно должно быть свое видение иерархии русских писателей – как классических, так и современных.

Отсутствие прямого вмешательства подразумевает его сильное косвенное участие, которое должно осуществляться через создание и поддержку активных писательских союзов и через частичное регулирование издательского рынка. Тотальное господство “свободного рынка” в этой сфере, как, впрочем, и во многих других, ведет к деформации общественного вкуса, деградации самосознания, к выстраиванию неверного ценностного ряда. Проблема не решается полностью через национализацию издательского дела, более мудрым решением стало бы налоговое, кредитное и моральное поощрение тех издательств, которые добровольно следуют в редакционной политике приоритетам, принятым государством.

Нужно понимать, что пока ситуация на книжном рынке не стала катастрофической как раз благодаря наличию большого количества русских образованных людей – того самого “интеллектуального класса”, существование которого дает нам надежду на возрождение Большой Культуры с достойным местом в ней того, что принято называть “высокой культурой”. 

ЧАСТЬ III. РУССКОЕ ГОСУДАРСТВО

Глава 1. ДУХОВНАЯ СУВЕРЕННОСТЬ И СОЦИАЛЬНАЯ ПРАВДА

Демократия должна служить политическим идеалам, а не подменять их

Один крестьянин, когда я ему старался объяснить смысл большинства и меньшинства, как решения вопроса, как достижения истины дела, подумал и сказал: это не есть правда человека.

К.С. Аксаков

1. Добровольное заложничество

На современном этапе Российское государство переживает глубокий кризис целей. Именно этот кризис лежит в основе острой неудовлетворительности текущего момента. Убежденность в недолжном положении дел в государстве высказывают все, от простых обывателей до самых высоких чиновников. Те, кто в материальном смысле выиграл от произошедших в последние два десятилетия изменений, недовольны ничуть не меньше, а иногда даже больше, чем те, кто проиграл. Всеобщий характер недовольства, продолжавшего нарастать, несмотря на предпринимавшиеся в первые годы XXI века попытки его стабилизировать, говорит о том, что ситуацию невозможно исправить с помощью каких-либо частных технических решений – административных реформ, укрепления вертикали государственной власти, совершенствования работы тех или иных учреждений, перекройки политического поля. Невозможно потому, что причина как общественного недовольства, так и порождающих его негативных явлений не в частностях, а в принципах принятой долгосрочной политики, в избранном ошибочном стратегическом курсе.

Суть допущенной ошибки в отказе от единственного целеполагания, которое может и обязано иметь государство, от единственной очевидной для него политической цели – служения интересам нации. Всякое ответственное государство исходит из того, что оно создано, сформировано для служения интересам определенного политического тела – нации и является, в сущности, единственным и безальтернативным инструментом осуществления национальных целей. Соответственно, отказ от этого служения, отказ от огромной связанной с ним ответственности не только обессмысливает само существование государства, превращающегося в чисто паразитическое образование, но и роковым образом подтачивает силы нации, поскольку революционный путь, учреждение нового государства “из ничего”, через разрыв с предшествующей историей, является исключительно ресурсоемким и опасным для национального самосознания.

Наиболее возмутительной чертой политической психологии современной России является восходящая к Смутному времени 1985–2000 гг. самооценка политической элиты как “временщика”. Отсюда проистекает, как это ни парадоксально, подсознательная ориентация на революцию, на радикальный политический переворот, который породит новое государство взамен нынешнего и до которого, соответственно, надо “успеть” и “продержаться”. Не деятельность горлопанящих революционеров, а именно “предреволюционное” поведение самого государства создает подлинную угрозу “революции”, то есть кризиса, в ходе которого наша нация либо утратит политическую независимость и территориальную целостность, либо ее и без того оскудевшие за последние годы ресурсы будут отвлечены на создание государственности заново. К сожалению, не все даже патриотически ориентированные политические деятели понимают опасность революционного сценария: кажется слишком соблазнительным одним махом упразднить “прогнившую” государственность, но возможность построения новой оценивается при этом без необходимой доли трезвости – на такое у русской нации может просто не хватить сил.

Демократия есть определенная процедура принятия решений в государстве. Совершенствование этой процедуры не может быть стратегической целью государства, напротив, эта процедура, демократическая или какая-то еще, должна служить поставленным государством стратегическим целям.

В современной РФ стратегической целью объявляется “укрепление демократии”, но, вне зависимости от пользы или вреда демократии как формы правления, подобная цель является абсурдной. Демократия есть определенная процедура принятия решений в государстве. Совершенствование этой процедуры не может быть стратегической целью государства, напротив, эта процедура, демократическая или какая-то еще, должна служить поставленным государством стратегическим целям. Когда Соединенные Штаты Америки заявляют о своей цели “укрепления демократии”, то имеется в виду демократия за пределами США, она в данном случае – инструмент реализации национальных целей американцев, утверждения американского образа жизни в качестве межкультурного идеала в мире. При этом в своей совокупности представление об образе жизни является чисто националистическим – “государство гарантирует, что мы будем жить так, как мы привыкли и как нам нравится”. Когда аналогичная цель – “укрепление демократии” – едва ли не теми же словами озвучивается в России, то у наших граждан волей-неволей возникает подозрение, что власть находится в другой системе координат, вне национального целеполагания – и нация, и государство являются не субъектом суверенной политики, а объектом внешнего воздействия. В России “укрепление демократии” означает нечто противоположное, чем в Америке, а именно: “государство гарантирует, что мы не будем жить так, как привыкли и как нам нравится, поскольку ценности демократии превыше всего”.

Такой же смысловой внеположностью государству и нации, встроенностью во внешний контекст грешат и большинство других формулировок, претендующих на определение целей современной России. Например, формулировка “Россия должна быть конкурентоспособной” автоматически предполагает принятие в качестве аксиомы неких международных “правил игры”, правил “конкуренции”. И здесь конечные цели подаются как бы “извне”. При этом мы не отрицаем ценности конкурентоспособности, но лишь указываем, что в данном случае она превращается в “антиценность” – навязанные другими мировыми субъектами модели развития, схемы образа жизни и стандарты потребления благ. Началось это не вчера – первые признаки “смещения целей” в государстве Российском можно заметить еще в эпоху Петра I, хотя о тотальности этого смещения можно говорить начиная с правления Н.С. Хрущева, который полностью принял “вызов А. Даллеса” и вынудил Россию вступить в неравную схватку с Западом там, где необходимо было бы от схватки уклониться. Результатом этой игры по чужим правилам стало Cмутное время конца XX века, поставившее под угрозу саму духовную суверенность России.

Успех стратегии “холодной войны”, предпринимавшейся на этом фоне западным сообществом, был достигнут за счет применения деструктивных технологий, мишенью которых было не столько коммунистическое мировоззрение, сколько духовно-правовые основы нашего общественного устройства. К таким деструктивным технологиям, примененным против СССР, относятся:

- управление потребительскими стереотипами, побуждающими к отказу от национальных инвестиций в развитие производства и инфраструктуры;

- проповедь идей постиндустриальной “информатизации” в качестве суррогатной сверхцели, адресованная технической интеллигенции СССР;

- проповедь идеи покаяния за любую форму насилия и принуждения, адресованная гуманитарной интеллигенции;

- пропаганда индивидуальных гедонистических ценностей, адресованная молодежи;

- пропаганда освобождения от имперского гнета, адресованная элитам национальных меньшинств.

Приняв постепенно западные жизненные стандарты, наше общество начало все больше и больше проникаться ложными идеями вышеуказанной пропаганды. В результате Россия в начале 90-х годов очутилась в рамках добровольного заложничества,в которых очень многое сразу, вдруг, оказывается “нельзя”, “не позволено”, в том числе и такое, что другим ведущим мировым политическим игрокам можно. “Недозволенным”, в частности, оказывается использование того специфического политико-культурного инструментария – национального, имперского, монархического, советского, православного, – который составляет накопленные Россией за века “конкурентные преимущества”. Более того, этот инструментарий если и готовы учитывать, то лишь в качестве свидетельства пресловутого “отставания от передовых стран”. О “специфичности России” в рамках принятой государственной риторики дозволительно говорить только в отрицательном смысле, в качестве извинения за то, что в том или ином вопросе в России не получается сделать “как в Европе” или “как в Америке”.

2. Отказаться от демократии?

“Демократическая процедура”, особенно на общегосударственном уровне, меньше всего воспринимается в современной России как “народное завоевание”, – напротив, она выглядит как символ победы завоевателя на нашей земле, пусть и сооруженный без внешнего вторжения. Подобным образом афиняне оставляли после себя демократии всюду, куда они вторгались в ходе Пелопоннесской войны. И непременная связанность западной демократической процедурой – это один из наиболее видных и оскорбительных признаков ограниченности нашего суверенитета. Невозможность установить у себя государственное правление в любой наиболее удобной и естественной форме – будь то власть советов или земская монархия, вечевая демократия или военная диктатура – является для России и ее граждан исключительно неприятным унижением.

К русской модели демократии, адекватной нашей цивилизационной специфике, мы пока еще не подступились. Проблема не в том, что демократия наша молода, – существует точка зрения, что русское самодержавие в Средние века было своеобразной формой демократии (не говоря уже об опыте “вечевых” республик Новгорода и Пскова или об общинной самоорганизации русских крестьян)[19]. Дело в том, что современная наша демократия не вызвана процессами внутренней глубинной политической эволюции русских социальных структур.

Пока “демократия” в России не сделала нашу социальную систему более совершенной, чем она была раньше. Произошло упрощение и разъединение: фабрику разобрали на части, но не добились надындустриального уровня, напротив, опрокинули Россию, по существу, в доиндустриальную стадию, в “базар”, на котором старые ценности обесценились, а новые просто не создаются. Наш современный “базар” замкнут на воспроизводстве старого и даже на понижении его качества. Поскольку вся социальная действительность, включая политическую, строится по аналогии со “свободным рынком” в экономике, то уместно будет заметить, что наш “хозяйственный” и “политический рынок” не развивается интенсивно, но выступает как одна из форм социальной энтропии. Иными словами, для подлинного развития России оказалось явно недостаточно “свободного рынка”. Рынок представляет собой “болото”, без импульсов извне он лишь приумножает себя, но не созидает нового и высшего качества. В экономике происходит наводнение “свободного рынка” иностранным барахлом, дешевым ширпотребом, быстро изнашиваемым товаром при разложении собственной индустрии. Многим становится понятно, что настоящее развитие хозяйства может происходить не через циклическую саморегуляцию, но через прорывные стратегические проекты, которые сообщали бы ему инновационные импульсы и способствовали бы повышению качества товаров и интенсификации производства. Так же как и в любой другой социальной системе, “свободному рынку” необходимо волевое начало, вносящее в него динамику, меняющее его вертикальный объем.

Что касается “политического рынка”, то с середины 90-х годов в России практически отсутствует вертикальная социальная циркуляция, связанная с демократическими институтами. Выбирают депутатами одну и ту же когорту людей, не способных предложить ничего нового. Если новые люди и рекрутируются во властную элиту, то происходит это через систему назначений, но не через систему демократических выборов (исключения из этого правила незначительны). С каждым годом все больше граждан России осознает абсурдность существующей системы выборов, в которых отчуждение избирателей от избранников становится катастрофическим. По существу, и для власти, и для народа выборы становятся тягостной формальностью, добровольно взятым на себя ритуалом поддержания приличий.

Демократические принципы в конце 80-х годов были восприняты в России нетворчески, догматически, происходило слепое копирование заемных образцов, представленных народу как неоспоримые. Демократия была принята политическим классом не как процедура, имеющая технический смысл и носящая служебный характер, но как квазирелигиозная ценность. На поверку оказалось, что эта “политическая религия” явилась не чем иным, как прикрытием для элиты “временщиков”, позволяющим им микшировать конкурентное политическое поле и сводить к минимуму любые попытки провозглашения более содержательных, подлинных политических ценностей, которые отвечали бы традиционному духу русской государственности. Такие попытки априори объявлялись не соответствующими “демократии” – на самом же деле они помешали бы “временщикам” усугублять выгодную для них “свободно-рыночную” стагнацию как в политической сфере, так и в хозяйстве. Все получилось в соответствии с метким замечанием Л.А. Тихомирова, который описал демократического “суверена” следующим образом: “Владыка слепой, глухой и даже немой. Все его выборные делали что хотели и обманывали его, он ни за чем не мог углядеть: обычное положение всякой демократии, взявшей на себя верховную власть в великом по объему государстве”.

Мы должны отказаться от того, чтобы рассматривать демократию в качестве сверхценности политического устройства России. У нас есть другие сверхценности – идеал духовной суверенности и идеал социальной правды, ради которых наши предки строили Россию, жертвовали своими жизнями, терпели лишения. Не отметая “демократию”, мы признаем ее лишь как важный инструмент, как один из механизмов достижения политических идеалов.

Если рассматривать демократию по существу, то в лучшем случае она может явиться корректным методом принятия политических решений, корректным методом согласования тех или иных общественных преобразований (однако корректность этого метода может быть достигнута далеко не всегда и не везде). При этом, по верному замечанию модных “сетевых” мыслителей А. Барда и Я. Зодерквиста в их бестселлере “Нетократия”, “демократия как таковая редко или никогда не является гарантией мудрых решений”. “Избиратели не могут проголосовать неправильно, а если вдруг они это делают, как австрийцы, приведшие к власти крайне правых в конце двадцатого столетия – результат, вызвавший протесты всего Европейского союза, – это немедленно объявляется ошибкой, и ошибка корректируется соответствующим образом”.

Пример с австрийской победой ультраправых (партии Хайдера), так же, как и хрестоматийный пример “демократичности” прихода к власти национал-социалистов в Германии, показывают, насколько иллюзорна эта квазирелигиозная вера в демократию как политическую саморегуляцию “цивилизованных обществ”. Впрочем, и “цивилизованность” свою они явно преувеличивают. Страны, отменившие крепостное право лишь на 13 лет раньше России (Германия) или даже позже ее (США), а также признавшие избирательное право женщин лишь в 1928 году (Великобритания), не имеют морального права учить Россию “демократии”.

Мы не считаем, что Россия должна полностью отказаться от демократии, тем более что сам принцип демократической процедуры, определенная справедливость, заложенная в этом принципе, всегда были на Руси признаваемы. Мы считаем, что русская нация должна отказаться от того, чтобы рассматривать демократию в качестве сверхценности политического устройства России.

У нас есть другие сверхценности, другие идеалы: это идеал духовной суверенности и идеал социальной правды. Ради двух этих идеалов наши предки строили Россию, ради них они жертвовали своими жизнями, терпели лишения. Два этих завещанных нам политических идеала превыше любых “процедур”, они являются для нас высокими символами истины, тогда как “демократия” служит лишь одним из механизмов достижения политических идеалов. Не отметая “демократию”, мы признаем ее как важный инструмент, который должен применяться в государстве разумно и избирательно.

3. Партии будущей России

Новые политические реалии потребуют и новых форм государственности. Вероятно, эти формы будут напоминать наши старые Земские соборы, которые иностранцы того времени называли “парламентами”, а не “подобиями парламента”, как стыдливо именовал их В.О. Ключевский. Не исключено, что и само имя новых политических форм будет позаимствовано из нашей традиции. Принципом соборного зова был не выбор депутатов, но отбор общинами лучших и важнейших своих представителей, “лучших, крепких и разумных людей”, как отмечают исторические источники – это было сословно-корпоративное представительство, внутри которого шансы прохода “залетного” кандидата, возможности подкупа и влияния на исход голосований стороннего капитала были практически нулевыми. Известно, что крепкие крестьяне и посадские люди с большой неохотой бросали свои дела, поскольку были кормильцами и реальными руководителями своих хозяйств, – представительство на Земском соборе было для них не политическим карьеризмом, а государственным долгом и заботой со стороны населения о России в целом. Выборщики и представители на Соборе выражают не свое личное мнение, но мнение тех, кого они представляют, кто выдвинул их в качестве своего голоса, своего органа в соборную работу всей земли. Задача представителя на Соборе – адекватно выражать и воспроизводить “наказ” своих сословия, корпорации, территории.

Соборное политическое устройство не исключает, а предполагает определенную “партийную” распределенность идейных позиций. Однако “партии” в России будущего должны складываться более естественно – вокруг реальных жизненных интересов нации, а не абстрактных идей, навязанных политологическим прочтением государственных задач, и не корыстных интересов политических и олигархических группировок, борьба которых за власть способна привести страну лишь к новому хаосу и нестабильности. В духе соборной политики “партии” боролись бы не друг с другом за саму власть, но за влияние на власть; они не исключали бы друг друга из общества, а предполагали бы и взаимодополняли друг друга как функциональные органы единого государственного организма.

На ранней стадии формирования Византийской империи внутренние противоречия решались институциональным путем – за счет развития и взаимодействия особых византийских “партий” – дим, вокруг которых образовывались особые военно-спортивные организации – факции. Эти “партии” формировались органически – как политическое выражение интересов определенных социальных групп. Сначала этих партий было четыре – кроме венетов (“синих”) и прасинов (“зеленых”) были еще и левки (“белые”) и русии (“красные”). Однако левки и русии отошли на второй план: левки объединились с венетами, а русии с прасинами. Венеты были партией греко-римской земельной аристократии, ориентировались на западные малоазийские и балканские земледельческие области, а также отстаивали официальное православие. Партия прасинов представляла интересы торгового класса, ориентировалась на богатые города востока империи и была более склонна к монофизитской ереси.