загрузка...

Уик-энд с Остерманом (fb2)

- Уик-энд с Остерманом (пер. Д. Эннис) (и.с. Американский триллер-3) 1.53 Мб, 222с. (скачать fb2) - Роберт Ладлэм

Настройки текста:



Роберт Ладлэм Уик-энд с Остерманом


Часть первая

1. Воскресенье — полдень

Сэддл-Уолли, что в Нью-Джерси, можно назвать классической Деревней.

Вняв сигналам тревоги, которые подавали представители верхушки среднего класса, задыхающиеся в городах и, в частности, в Манхеттене, торговцы недвижимостью обнаружили наконец Деревню, первые поросшие лесом акры которой были освоены в конце 30-х годов.

Надпись на белоснежном дорожном знаке в виде щита гласила:

СЭДДЛ-УОЛЛИ

ПОСЕЛЕНИЕ ОСНОВАНО В 1862 ГОДУ

ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ!

Слова «Добро пожаловать» выполнены куда более мелкими буквами по сравнению с остальными — на самом деле в Сэддл-Уолли не очень-то жаловали пришельцев, этих воскресных водителей, что приезжают поглазеть на обитателей Деревни. Две полицейские машины Сэддл-Уолли патрулировали в это воскресенье окрестные дороги.

Следует также отметить, что на дорожном знаке не было написано «СЭДДЛ-УОЛЛИ, НЬЮ-ДЖЕРСИ» или даже «СЭДДЛ-УОЛЛИ, Н-Д», а просто «СЭДДЛ-УОЛЛИ».

Для обитателей Деревни не было высшей власти, чем они сами. Они жили спокойно, в полной безопасности, отгородившись от всего мира.

В один из таких воскресных дней прошедшего июля патрульная машина Сэддл-Уолли проявляла исключительную, из ряда вон выходящую активность. Белая машина с синей полосой курсировала по поселку на скорости несколько выше обычной. Она пересекала Деревню вдоль и поперек, патрульные подъезжали вплотную к участкам ее обитателей, озирая их со всех сторон.

И несколько обитателей Сэддл-Уолли обратили внимание на эту обыкновенную патрульную машину, которая занималась вроде бы обычным делом.

Так, впрочем, и должно было быть.

Ее активность составляла часть плана.

Джон Таннер в старых теннисных шортах и вчерашней рубашке, в кроссовках на босу ногу приводил в порядок свой гараж на две машины, краем уха прислушиваясь к голосам у бассейна. Его двенадцатилетний сын Реймонд пригласил друзей, и Таннер периодически выходил на дорожку, откуда был виден задний двор с бассейном и веселящиеся ребята. Честно говоря, он выходил только тогда, когда гам переходил в нормальный разговор или у бассейна вдруг наступало молчание.

Элис, жена Таннера, с занудной регулярностью спускалась из кухни в гараж с указаниями что выбросить. Джон терпеть не мог избавляться даже от ненужных вещей, и в гараже скопилась тьма-тьмущая барахла. На этот раз Элис ткнула указующим перстом в сломанную газонокосилку.

Джон понял, что означает этот жест.

— Я водружу ее на кучу мятого железа, — сказал он, — и продам в Музей современного искусства. Как память о былых тяготах. Досадовниковый период.

Элис рассмеялась. Муж невольно отметил, что, несмотря на проведенные вместе годы, ее смех чарует по-прежнему.

— А я бы отволокла на угол. В понедельник заберут, — Элис пнула ногой реликвию.

— Ладно. Так и поступлю.

— Да ты на полпути передумаешь.

Джон взвалил газонокосилку на разбрызгиватель фирмы «Бриггс-и-Страттон», а Элис любовно посмотрела на маленький «триумф», который она с гордостью воспринимала как показатель ее социального статуса. Когда Таннер покатил свой груз по дорожке, правое колесико отскочило. Они рассмеялись.

— Тебе явно придется иметь дело с музеем.

Подняв глаза, Элис оборвала смех. В сорока ярдах от дома, на Орчард-драйв, медленно разворачивалась патрульная машина.

— Сегодня гестапо не спускает глаз с мирных крестьян, — сказала она.

— Что? — Таннер старался приладить колесо к оси.

— Лучшие люди Сэддл-Уолли трудятся не покладая рук. Сегодня уже во второй или третий раз проехали мимо.

Таннер глянул на патрульную машину. Водитель, полицейский Дженкинс, встретился с ним взглядом. Он не кивнул в знак приветствия, не махнул рукой. Он даже вида не подал, что знакомы. А ведь они были если не друзьями, то приятелями уж точно.

— Может, собака прошлым вечером лаяла слишком громко.

— Няня ничего не сказала.

— Не хватало еще, чтобы за полтора доллара она и тишину тебе наводила.

— Ты бы лучше оттащил это вниз, мой дорогой, — Элис переключила внимание с полицейской машины на более важный предмет. — Когда колесо отлетает, за дело должен браться отец. Я посмотрю, что там у детей творится.

Таннер, толкая перед собой разбрызгиватель, спустился по дорожке до поворота, который был ярдах в шестидесяти. Яркие зайчики заставили его зажмуриться. Орчард-драйв, уходившая к западу, слева огибала рощицу. В нескольких сотнях футов, как раз напротив изгиба дороги, размещались ближайшие соседи Таннеров — Скенланы.

Блики были отражением солнца в окнах патрульной машины. Она стояла на краю дороги.

Двое полицейских сидели, повернувшись назад и несомненно глядя на него. Он застыл на месте на мгновение. Затем двинулся прямо к машине. Полицейские отвернулись, и машина сорвалась с места.

Таннер с удивлением посмотрел вслед и медленно пошел к дому.


* * *

Полицейская машина направилась к Пичтри-лейн, где, развернувшись, продолжила патрулирование.

В прохладе кондиционированного воздуха гостиной Ричард Тремьян наблюдал, как «Мет» забивает шестой мяч. Занавеси на большом овальном окне были отдернуты.

Внезапно Тремьян встал и подошел к окну. Мимо опять проезжала патрульная машина. Только на этот раз еле ползла.

— Эй, Джинни! — позвал он жену. — Иди-ка на минутку сюда.

Вирджиния Тремьян изящно сбежала по трем ступенькам, что вели в гостиную:

— В чем дело? Надеюсь, ты звал меня не для того, чтобы сообщить, что твои «Меты» или «Джеты» забили гол?

— Когда мы провели прошлый вечер у Джона с Элис… с нами было все в порядке? Я хочу сказать, не очень-то мы орали… или что-нибудь там еще?

— Оба вы были пьяны в стельку. Но вели себя вполне пристойно. А что?

— Что надрались, я знаю. Жутко тяжелая выдалась неделя. Но мы никакого номера не откололи?

— Конечно, нет. Юристы и журналисты должны быть просто образцом порядочности. Но почему ты спрашиваешь?

— Эта чертова полицейская машина уже в пятый раз проезжает мимо нас.

— Ох, — Вирджиния почувствовала, что желудок свело спазмой. — Ты уверен?

— Эту машину не спутаешь ни с какой другой, да еще среди бела дня.

— Нет, я хочу сказать… Ты говорил, что была очень тяжелая неделя. А не могли тот противный человек попытаться…

— О господи, конечно же, нет. Я же говорил тебе, чтобы ты все выбросила из головы. Он просто горлопан. И слишком близко принимает все к сердцу. — Тремьян продолжал смотреть в окно. Патрульная машина уже скрылась из виду.

— Но ведь он может угрожать тебе. Ты сам говорил это. Он ссылался на свои связи…

Медленно повернувшись, Тремьян уставился на жену:

— У всех нас есть связи. Даже в Швейцарии, не правда ли?

— Дик, прошу тебя. Это же абсурд.

— О, конечно. Итак, машину уже не видно… может, пустяки. Они к нам подкатывались в октябре. Скорее всего, присматривались к нашему дому. Подонки! Они с легкостью выложат куда больше, чем я заработал за все пять лет после юридического колледжа.

— Я думаю, ты просто чуток не в себе. Мне так кажется.

— Вполне возможно, что ты и права.

Вирджиния внимательно смотрела на мужа. Он продолжал стоять к ней спиной, глядя в окно.

— Служанка в среду хочет взять выходной. Поедим где-нибудь вне дома, хорошо?

— Обязательно, — он не поворачивался.

Вирджиния пошла в холл. Обернувшись, она увидела, что муж смотрит ей вслед. На лбу его блестели капли пота. А в комнате стояла прохлада.


* * *

Патрульная машина направилась к востоку, к пересечению с трассой № 5 — основной магистралью, которая вела к Манхеттену, что лежал в двадцати пяти милях отсюда. Они остановились у дороги. Полицейский, сидевший рядом с водителем, взял из бардачка бинокль и стал внимательно изучать машины, съезжающие с дороги.

Через несколько минут он прикоснулся к руке Дженкинса, и тот глянул через открытое окно. Протянув руку, взял у напарника бинокль и стал изучать автомобиль, на который обратил внимание второй патрульный. Он сказал лишь одно слово: «Согласен».

Снявшись с места, Дженкинс двинулся к югу. Он включил рацию:

— Вызывает машина-два. Направляемся к югу по Регистер-роуд. Сидим на хвосте у зеленого «форда-седана». Нью-йоркский номер. Набит ниггерами или типами по связям с обществен ностью.

Из наушника раздались скрипучие звуки:

— Машина-два, вас понял. Гоните их к чертовой матери.

— Так и сделаем. Не потей зря. Конец связи.

Затем патрульная машина развернулась и по длинной пологой дороге выехала на автотрассу. Здесь Дженкинс выжал акселератор до полу, и машина понеслась по гладкому полотну дороги. Спустя минуту спидометр показывал уже девяносто две мили.

Через четыре минуты патрульная машина, сбросив скорость, описала пологую дугу. В нескольких сотнях ярдов от того места, где она развернулась, стояли две алюминиевые телефонные будочки, в металлических каркасах и стеклах которых отражалось жаркое июльское солнце.

Машина остановилась по соседству, и напарник Дженкинса вылез:

— Мелочь у тебя есть?

— Господи, Макдермотт! — засмеялся Дженкинс. — Пятнадцать лет в полиции, а до сих пор у тебя нет мелочи, чтобы позвонить!

— Да ладно тебе. У меня где-то завалялся никель с головой индейца.

— Держи, — Дженкинс вытащил из кармана мелочь и протянул Макдермотту. — Когда-нибудь ты сорвешь из-за этого операцию.

— Вот уж не думаю, — распахнув блеснувшую на солнце скрипучую дверь, Макдермотт вошел в будку и, набрав ноль, вышел на оператора. В застоявшемся воздухе телефона-автомата было так жарко, что он придерживал дверь ногой.

— Я подъеду к развороту! — крикнул Дженкинс из окна.

— Подхвачу тебя на другой стороне.

— О’кей… Оператор? Оплаченный звонок в Нью-Хэмпшир. Код района три-один-два. Номер шесть-пять-четыре-ноль-один. Фамилия Маклизер.

Все было точно, до последнего слова. Макдермотт просит соединить его с Нью-Хэмпширом, и оператор принял заказ. Он не мог знать, что после набора этого номера в штате Нью-Хэмпшир не зазвонит ни один телефон. В подземном комплексе зданий, куда стекались тысячи и тысячи вызовов, придет в действие одно крохотное реле, на четверть дюйма сдвинув маленькую магнитную защелку, после чего вызов направится совсем по другому номеру. Связь состоялась — и в двухстах шестидесяти милях к югу от Сэддл-Уолли, в Нью-Джерси, раздался не звонок, а тихое жужжание зуммера.

Телефон стоял на втором этаже дома из красного кирпича, расположенного в пятидесяти ярдах от двенадцатифутовой изгороди, находящейся под напряжением. Здание это — одно из десятка в совокупности единого комплекса. Изгородь терялась в густой листве окружавшего леса. Местность эта располагалась в Маклине, Вирджиния, а комплекс принадлежал Центральному разведывательному управлению — изолированный, охраняемый и спокойный.

Человек за столом в кабинете на втором этаже с облегчением загасил сигарету. Он с нетерпением ожидал этого звонка. С удовлетворением отметив, что крохотные катушки записывающего устройства автоматически пришли в действие, он снял трубку:

— Говорит Эндрю. Да, оператор, все в порядке.

— Лизер на проводе, — донеслись до него слова, источник которых якобы был в Нью-Хэмпшире. — Все подозреваемые на месте. Семейство Кардоне только что вернулось из аэропорта Кеннеди.

— Мы знали, что они приземлились…

— Тогда какого черта нам надо было их выслеживать?

— Это чертовски опасная трасса. Он мог попасть в аварию.

— В воскресенье днем?

— Так же, как и в любое другое время. Вам известна статистика происшествий на этой дороге?

— Справьтесь со своим чертовым компьютером…

Эндрю пожал плечами. Полевых агентов вечно раздражает то одно, то другое.

— Насколько я вас понял, все подозреваемые в наличии. Так?

— Да. Таннеры, Тремьяны и Кардоне. Все на месте. Первая пара несколько взволнована. Через несколько минут отправляемся к Кардоне.

— Что-нибудь еще?

— Пока нет.

— Как поживает ваша жена?

— Дженкинсу повезло, он холостяк. Лилиан продолжает приглядываться к этим домикам, хочет приобрести один.

— Ну уж не на вашу зарплату, Макдермотт.

— Об этом я ей и говорю. Она толкает меня на путь порока.

Эндрю тут же отреагировал на неудачную шутку Макдермотта:

— Вы мне уже жаловались на свою зарплату.

— Не может быть… Это все Дженкинс. Будьте на связи.


* * *

«Кадиллак» остановился у каменных ступеней, ведущих к массивной дубовой двери дома. Выключив двигатель, Джозеф Кардоне потянулся, уперевшись локтями в крышу машины, и, громко выдохнув, разбудил своих мальчиков — шести и семи лет. Третий ребенок — девочка лет десяти — читала книжку комиксов.

Рядом с Кардоне сидела его жена Бетти. Она глянула из окна:

— Путешествовать хорошо, но еще лучше возвращаться домой.

Кардоне засмеялся и положил крупную руку на ее плечо:

— Ты-то должна это знать.

— Так я и делаю.

— Еще бы! Ты говоришь это каждый раз, когда мы возвращаемся домой. Слово в слово.

— У нас прекрасный дом.

Кардоне распахнул дверцу:

— Эй, принцесса… вытаскивай своих братьев и помоги матери справиться с багажом. — Кардоне выдернул ключ зажигания и направился к багажнику. — А где Луиза?

— Скорее всего до среды ее не будет. Мы ведь приехали на три дня раньше.

Кардоне вздохнул. Мысль о том, что готовить придется жене, его не порадовала.

— Поедим где-нибудь, а не дома.

— Сегодня так или иначе придется. Слишком долго размораживать продукты.

Вынимая из сумочки ключик, Бетти Кардоне поднялась по ступенькам парадного входа.

Джой не обратил внимания на замечание жены. Поесть он любил, но кухонные потуги жены ему были решительно не по душе. Девицы из респектабельных и богатых семей Честнат-хилла, конечно же, не могут обрести кулинарные таланты доброй старой итальянской мамы из Филадельфии.

Примерно после часа работы кондиционера воздух в доме, застоявшийся за две недели их отсутствия, снова обрел свежесть. На такие вещи Джозеф обращал особое внимание, ибо именно все это в совокупности способствовало успеху — и положению в обществе, и финансовому благополучию. Выйдя на переднее крыльцо, он окинул взглядом большую лужайку перед домом с огромной ивой в центре. Садовники содержат все в идеальном порядке. Так и должно быть. Получают они более чем достаточно.

Внезапно она снова появилась, эта патрульная машина. С тех пор, как они свернули с трассы, она уже в третий раз попалась на глаза.

— Эй, вы! Притормозите-ка!

Двое полицейских в машине переглянулись, проезжая мимо. Но Кардоне успел добежать до поворота.

— Эй!

Патрульная машина остановилась.

— Да, мистер Кардоне?

— Что это тут полиция разъездилась? Какие-то неприятности в округе?

— Нет, мистер Кардоне. Сейчас время отпусков. Поэтому мы и изменили свой обычный маршрут, контролируя возвращение жителей. Мы с полудня приступили к патрулированию и просто хотели убедиться, что это вы. Так что ваш дом мы из списка вычеркиваем.

Джой пристально смотрел на полицейских. Он знал, что те врут, и полицейские понимали, что он об этом догадался.

— Вы честно отрабатываете свои деньги.

— Делаем все, что в наших силах, мистер Кардоне.

— Не сомневаюсь.

— Всего хорошего, сэр.

Патрульная машина рванула с места.

Джой смотрел вслед. Показываться в офисе до середины недели он не собирался, но теперь придется менять свои планы. Утром он отправится в Нью-Йорк.


* * *

Во второй половине воскресенья, примерно между пятью и шестью, Таннер уединился в своем кабинете, стены которого были обшиты дубовыми панелями, и сел перед тремя телевизорами, знакомясь одновременно с тремя разными интервью.

Элис знала, что ее мужу надо просматривать их. Он — директор отдела новостей телекомпании, и это часть его обязанностей — всегда быть в курсе дела. Но Элис постоянно казалось, что когда человек сидит в полуосвещенной комнате, глядя на экраны трех телевизоров сразу, в этом есть что-то мрачновато-серьезное, и она неизменно его поддразнивала.

Сегодня Таннер напомнил жене, что следующее воскресенье занято — приедут Берни с Лейлой, и ничто не должно помешать Остерманам провести у них уик-энд. Но теперь он сидел в полутемной комнате, прекрасно зная заранее, что предстоит увидеть.

У каждого директора службы новостей есть своя любимая программа — та, которой он уделяет наибольшее внимание. Для Таннера это шоу Вудворда: полчаса каждое воскресенье, в течение которых лучший комментатор и аналитик делового мира интервьюировал кого-нибудь, чаще всего незаурядную личность, чье имя постоянно мелькало в заголовках газет.

Сегодня Чарльз Вудворд беседовал с чиновником Государственного департамента, заместителем государственного секретаря Ральфом Аштоном. Оказалось, что на самого секретаря внезапно свалились неотложные дела, поневоле пришлось привлечь Аштона.

Со стороны Госдепа это колоссальная ошибка. Аштон не отличался умом и был скучноват, в прошлом он бизнесмен, главное достоинство его — умение делать деньги. Дав ему возможность выступать в роли представителя Администрации, трудно совершить больший просчет. Разве что на это имелись свои резоны.

Вудворду предстояло распять его.

Слушая пустые и уклончивые ответы Аштона, Таннер представлял себе, как через полчаса масса людей в Вашингтоне кинутся звонить друг другу. Предельно вежливые интонации вопросов Вудворда не могли скрыть его растущей неприязни к заместителю государственного секретаря. Чувствовалось, что как журналист он приходит в раздражение и скоро в его тоне появятся ледяные нотки, а от Аштона полетят ошметки. Сделано все это будет, конечно, очень вежливо, но Аштона он разделает, как бог черепаху.

Такие сцены у Таннера всегда вызывали чувство внутреннего смущения.

Он включил звук на втором экране. Скучным гнусавым голосом комментатор рассказывал о подноготной делегата Ганы в ООН, с которым изъявила желание познакомиться группа специалистов. Черный дипломат взирал на мир с таким выражением, словно его тащат на гильотину.

Дискуссией тут и не пахло.

Третья программа оказалась получше, но и она далека от совершенства. Остроты явно не хватало и тут.

Таннер решил, что с него хватит. Есть о чем позаботиться, а запись передачи Вудворда он посмотрит утром. Было только двадцать минут шестого, и бассейн еще освещало солнце. Он слышал голос дочери, вернувшейся из клуба, и слышал с какой неохотой Реймонд прощался с друзьями. Теперь вся семья в сборе. И скорее всего, вся троица сидит и ждет, когда он кончит просмотр и разожжет жаровню для приготовления стейков.

Он должен удивить их.

Выключив телевизоры, он положил блокнот и карандаш на стол. Теперь можно и выпить.

Таннер открыл двери кабинета и прошел в гостиную. Из окна он видел, как Элис играет с детьми в догонялки около бассейна. Они смеялись, и в их голосах был мир и покой.

Элис заслужила это. Господи, кто-кто, но она-то заслужила!

Он смотрел на жену. Увернувшись от рук восьмилетней Джанет, которая была готова поймать ее, она прыгнула — носочки оттянуты в струнку — в бассейн.

Потрясающе. Они женаты столько лет, но он любит свою жену даже крепче, чем вначале.

В памяти всплыла патрульная машина, но он отогнал эти мысли. Полицейские скорее всего искали уединенное местечко, чтобы побездельничать и спокойно послушать репортаж о бейсбольном матче. Рассказывают, что в Нью-Йорке полисмены горазды на всякие штучки. Отчего бы точно так же им не вести себя и в Сэддл-Уолли? Тут ведь куда спокойнее, чем в Нью-Йорке.

Может, Сэддл-Уолли вообще самое спокойное место в мире. И безопасное. Во всяком случае, в этот обычный воскресный день Таннер был в этом уверен.

Ричард Тремьян свой телевизор выключил через десять секунд после того, как Таннер у себя дома все три. Нет сомнений в том, кто выиграл эту встречу.


* * *

Головная боль прошла, унеся с собой и чувство раздражения. Джинни была права, подумалось ему. Просто он переутомился. И нет смысла срывать раздражение на семье. Куда лучше с желудком. Немного перекусить — и он будет в полном порядке. Может, позвонить Джону с Элис и, пригласив Джинни, поплавать в бассейне у Таннеров.

Джинни постоянно донимала его — почему бы им не завести свой бассейн. Господи, доходы у него в несколько раз больше, чему Таннеров. Ни для кого это не секрет. Но Тремьян знал что делал.

Собственный бассейн может стать многозначительным символом достигнутого положения. Но слишком многозначительным для его сорока четырех лет. Достаточно и того, что они перебрались в Сэддл-Уолли, когда минуло только тридцать восемь. В этом возрасте он мог позволить себе дом стоимостью в семьдесят четыре тысячи долларов. И сразу же выплатил пятьдесят. Бассейн может подождать до дня рождения, когда ему исполнится сорок пять.

Конечно, публика, точнее, его клиенты не знали, что он закончил юридический колледж в Йеле в первой пятерке своего выпуска, прошел утомительную стажировку в качестве мелкого клерка, а три года назад, начав с нижней ступеньки на административной лестнице своей нынешней фирмы, стремительно пошел вверх, после чего и появились настоящие деньги. И пошли они, надо сказать, сплошным потоком.

Тремьян вышел в патио. Джинни и их тринадцатилетняя дочь Пегги подрезали кусты роз. Задний двор, занимавший примерно пол-акра, был тщательно ухожен. Повсюду росли цветы. Джинни проводила почти все свое свободное время в саду, который был и хобби, и призванием — конечно, после секса. Ничто не может быть лучше секса, подумал ее муж, непроизвольно хмыкнув.

— Наконец-то! Разрешите мне предложить вам руку! — сказал Тремьян, приближаясь к жене с дочерью.

— Никак ты чувствуешь себя лучше, — улыбнулась Вирджиния.

— Посмотри, папа! Разве не прелесть? — дочь держала букет красных и желтых роз.

— Просто прекрасно, радость моя.

— Дик, я говорила тебе? На следующей неделе с восточного побережья прилетают Берни и Лейла. Они будут тут в пятницу.

— Джонни говорил мне… Уик-энд с Остерманами. Придется быть в форме.

— Думаю, прошлой ночью у тебя была неплохая практика.

Тремьян засмеялся. Он никогда не извинялся, если доводилось напиться, — случалось это достаточно редко, да и кроме того он никогда не терял головы. Надо учесть, что прошлый вечер был просто необходим для разрядки. Неделя в самом деле выдалась просто ужасная.

Втроем они вернулись в патио. Вирджиния взяла мужа под руку. Как заметно вытянулась Пегги, улыбаясь подумал он. На патио зазвонил телефон.

— Я сниму! — бегом кинулась Пегги.

— Еще бы! — поддразнивая, кивнул ей вслед отец. — Нам ведь никогда не звонят.

— Просто придется поставить ей собственный телефон, — засмеявшись, Вирджиния Тремьян ущипнула мужа за руку.

— Из-за вас мне придется жить на пособие.

— Мама, тебя! Это миссис Кардоне, — Пегги внезапно прикрыла микрофон ладонью. — Пожалуйста, мама, не болтай очень долго. Кэрол Браун сказала, что позвонит мне, когда придет домой. Ты помнишь, я тебе говорила… О том мальчике.

Вирджиния понимающе улыбнулась, обменявшись с дочерью взглядом заговорщицы:

— Уверяю тебя, дорогая, Кэрол не удерет с возлюбленным, не поговорив с тобой. Ей еще причитается недельное жалованье.

— О, мама!

Ричард растроганно наблюдал за ними. Они были такими уютными, и от них исходило успокоение. Жена родила ему отличную девочку. Бесспорно. Он знал, что кое-кто критиковал Джинни, считая, что та одевается… ну, несколько ярковато. Ему доводилось это слышать, и он чувствовал, что за этими словами скрывается что-то еще. Но вот дети. Дети всегда так и вились вокруг Джинни. Это так важно в наши дни. Может, его жена знала то, что оставалось неизвестным для других женщин.

Дело… дело сделано, подумал Тремьян, и соблюдена полная секретность, если удастся убедить Берни Остермана.

Жизнь — отличная штука.

Он позвонит Джою, если Джинни с Бетти кончили болтать. Затем свяжется с Джоном и Элис. Джонни уже оторвался от своих телевизоров. Может, они все вшестером отправятся в клуб, где по воскресеньям отличный буфет.

Внезапно в памяти у него всплыла патрульная машина Встряхнув головой, он прогнал это зрелище. Он перенервничал, устал, да и перебрал малость. Надо признаться в этом, сказал он себе. Сегодня воскресенье, и городской совет настоял, чтобы полиция не спускала глаз с домов обитателей Сэддл-Уолли.

Забавно, пробормотал он. Он и не предполагал, что Кардоне вернутся так рано. Вероятно, Джою позвонили из офиса и попросили быть в понедельник на месте. Рынок в эти дни прямо взбесился. Особенно цены на товары, на которых специализировался Джой.

Разговаривая по телефону, Бетти утвердительно кивнула в ответ на вопрос Джоя. Проблема с обедом решена. Буфет в самом деле неплох, пусть даже в клубе так и не научились готовить хороший салат. Джой продолжал убеждать управляющего, что надо использовать салями из Генуи, а не еврейскую кошерную колбасу, но шеф имеет дело с евреем-поставщиком, так что простой член клуба тут просто бессилен. Даже Джой, который, скорее всего, самый богатый из всех. С другой стороны, он был итальянцем — пусть не католиком, но тем не менее итальянцем, а клуб в Сэддл-Уолли лишь десять лет назад допустил в свои ряды первых итальянцев. Тогда же они согласились на присутствие в своей среде и евреев — то-то был повод для торжеств.

Именно это молчаливое неприятие — о котором никогда не говорилось вслух — и заставляло Кардоне, Таннеров и Тремьянов неизменно тащить с собой в клуб Берни и Лейлу Остерманов всякий раз, когда те прилетали с восточного побережья. Одно можно смело сказать о всех шестерых — фанатиками они никогда не были.

Странно, подумал Кардоне, положив трубку и направляясь в маленький гимнастический зал в боковой части здания, — странно, что Таннеры собирают всех вместе. Правда, именно Джон и Элис познакомились с Остерманами в Лос-Анджелесе, когда Таннер только начинал свою карьеру. Теперь Джой пытался понять, догадываются ли Джон и Элис, что на самом деле связывает Берни Остермана, его и Дика Тремьяна. Об этом они никогда не говорили с посторонними.

В то же время эта связь обеспечивала такую независимость, о которой можно только мечтать; да, были и опасность, и риск, но его все устраивало. Так же, как Тремьянов и Остерманов. Они не раз обсуждали это между собой, анализируя и обдумывая ситуацию, и пришли к общему решению.

Должно быть, это устроило бы и Таннеров. Но Джой, Дик и Берни решили, что Джон должен первым проявить инициативу. Это было бы великолепно. Таннеру не раз намекали, но с его стороны никакой реакции не последовало.

Джой закрыл тяжелую обитую дверь своего гимнастического зала, установил нужную температуру на шкале и стал одеваться. Он снял тренировочные брюки и рубашку с металлической вешалки и улыбнулся, увидев вышитые на фланели свои инициалы. Только девушке из Честнат-хилла могло прийти в голову вышить здесь монограмму.

«Д.А.К.»

Джозеф Амбруццио Кардоне.

Джузеппе Амбруццио Кардионе. Второй из восьми детей от брачного союза Анджелы и Умберто Кардионе, некогда обитателей Сицилии, а потом южной части Филадельфии, где они и получили гражданство. Поэтому повсюду в доме висели бесчисленные американские флаги и раскрашенные картинки Девы Марии с голубоглазым и румяным младенцем Христом на руках.

Джузеппе Амбруццио Кардионе вырос и превратился в высокого, атлетически сложенного юношу, который зарекомендовал себя лучшим спортсменом старших классов Южно-Филадельфийской зоны за все время ее существования. Он был президентом старших классов школы и дважды входил в городской студенческий совет.

У него была возможность выбора среди самых престижных колледжей. Он предпочел Принстон, который не так уж далеко от Филадельфии. Полузащитник принстонской команды сделал для своей альма-матер то, что казалось невозможным. Он попал в сборную Америки, став первым игроком из Принстона, который удостоился такой чести.

Несколько благодарных выпускников прошлых лет ввели его на Уолл-стрит. Он укоротил свое имя до Кардоне, причем последняя гласная была почти неразличима. Он решил, что это придаст солидности. Но никого это не волновало, скоро и он перестал обращать на это внимание. Рынок стремительно расширялся, достигнув пределов, при которых все вовлеченные в него хотели обеспечить себе надежность вкладов. Сначала он просто исправно обслуживал клиентов. Итальянский юноша, который производил самое лучшее впечатление, молодой человек, который подсказывал взволнованным нуворишам, как лучше тратить деньги; он понимал психологию этой публики, обеспокоенной своими вложениями.

И это должно было случиться.

Итальянцы — публика достаточно чувствительная. Они куда надежнее чувствуют себя, если доводится иметь дело с соплеменником. Парни, которые, занимаясь строительством, составили состояние в промышленности, потянулись к Кардоне. Они называли его просто Джой Кардоне. И Джой подсказывал, как уклоняться от налогов, Джой обеспечивал крупные заказы, Джой прикрывал их.

Деньги так и хлынули к нему. Благодаря друзьям Джоя доходы брокерского дома удвоились. «Уоррингтон и Беннет», члены нью-йоркской фондовой биржи, стали носить название «Уоррингтон, Беннет и Кардоне». После этого недолго и до «Беннет-Кардоне», компании с ограниченной ответственностью.

Кардоне был благодарен своим друзьям. Но по той же причине, по которой он испытывал к ним благодарность, его и слегка передергивало, если патрульная машина слишком часто показывалась вблизи дома. Ибо несколько его друзей, и более чем несколько, имели некоторое отношение — а может, и не только некоторое — к преступному миру.

Он кончил работать с весом и сел в седло велотренажера. Основательно пропотев, он почувствовал себя куда лучше. Опасность, исходившая от патрульной машины, стала растворяться. Кроме того, девяносто девять процентов жителей Сэддл-Уолли возвращаются после отдыха только в воскресенье. Кому доводилось слышать о тех, кто возвращается в среду? Даже если этот день и отмечен в списке дел в полицейском участке, бдительный дежурный может счесть это за ошибку и переправить на воскресенье. В среду никто не возвращается. Среда — это деловой день.

Да и кому может в голову всерьез прийти идея, что Джозеф Кардоне имеет какое-то отношение к Коза Ностра? Он — живое свидетельство незыблемости этических правил. История Американского Успеха. Принстонец из сборной Америки.

Джой стянул пропотевшую тренировочную рубашку и пошел в баню, где уже стоял густой пар. Сев на скамью, перевел дыхание. Две недели он вкушал блюда франко-канадской кухни, и организм нуждался в очистке.

Сидя в парной, он рассмеялся. Как хорошо оказаться дома, жена совершенно права. Тремьяны сказали, что Остерманы прилетают в пятницу утром. Отлично, удастся снова увидеться с Берни и Лейлой. Прошло примерно четыре месяца. Но они продолжали поддерживать связь.


* * *

В двухстах пятидесяти милях к югу от Сэддл-Уолли расположена часть столицы страны, именуемая Джорджтаун. Ритм жизни в Джорджтауне меняется в 5.30 пополудни. До этого он носит степенный, аристократически сдержанный характер. Затем возрастает — не вдруг, но с нарастающей скоростью. Обитатели здания, о котором идет речь, большей частью мужчины и женщины, обладающие и состоянием, и властью или стремящиеся к обретению того или другого, были всецело поглощены расширением области своего влияния.

После пяти тридцати начинались эти игры.

После пяти тридцати в Джорджтауне начиналась пора военных хитростей.

Кто?.. И где?.. Почему они там?

И так всю неделю напролет, кроме воскресенья, когда утихала игра мускулов и создатели силовых схем оставляли их до следующей недели, чтобы набраться сил для очередных шести дней стратегических прикидок и замыслов.

Да будет свет, и стал свет. Да придет день отдыха, и он настал.

Но опять-таки не для всех.

Например, не для Александра Данфорта, помощника Президента Соединенных Штатов. Помощника без портфеля и с неопределенным кругом обязанностей.

Данфорт был промежуточным звеном между шефом и пунктом связи, расположенным значительно ниже уровня Белого дома — сюда стекалась информация из всех разведывательных служб и Центрального разведывательного управления в Маклине, штат Вирджиния. Данфорт был глубоко осведомлен о сути всего происходящего, и хотя никогда не вникал в детали, его решения считались едва ли не самыми весомыми в Вашингтоне. Хотя официально он не входил в штат Администрации, к его тихому голосу прислушивались все. И так было из года в год.

В этот обычный воскресный день он вместе с заместителем директора ЦРУ Джорджем Грувером сидел, уставившись в телевизор, в заднем дворике дома Данфорта. Оба они пришли к тому же заключению, что и Джон Таннер в двухстах пятидесяти милях к северу: завтра утром интервью, которое вел Чарльз Вудворд, станет новостью номер один.

— Правительству придется использовать свой месячный запас носовых платков, — сказал Данфорт.

— Им ничего больше не остается делать. Кто их заставлял выпускать этого Аштона? Он не только глуп, но и выглядит глупым. Мало того, что он дурак, на него и положиться нельзя. За эту программу отвечает Джон Таннер, не так ли?

— Он самый.

— Ловкий сукин сын. Неплохо бы убедиться, что он на нашей стороне, — сказал Грувер.

— Фассет убеждает нас в этом.

Мужчины переглянулись. — Вы видели досье. Вы согласны?

— Да. Да, согласен. Фассет прав.

— Как всегда.

На керамическом столике перед Данфортом стояли два телефона. Черный подключен прямо к розетке, лежащей на земле. У красного была красная же проводка, которая тянулась из дома. Он тихо зажужжал — звонков он не издавал. Данфорт снял трубку:

— Да… Да, Эндрю. Хорошо… отлично. Позвони Фассету в Реддер и скажи, чтобы приехал. Есть ли из Лос-Анджелеса подтверждение относительно Остерманов? Превосходно… Как договорились.


* * *

Бернард Остерман, выпускник Нью-йоркского университета 46-го года, вытащил лист из пишущей машинки и просмотрел его. Пройдя по бортику овального бассейна, сделанного в форме почки, он протянул рукопись жене. Лейла голой сидела в шезлонге.

Остерман тоже был голым.

— Тебе приходило в голову, что обнаженная женщина при свете не так привлекательна?

— А ты считаешь, что похож на портрет маслом?.. Дай-ка, — взяв страницы, она сняла большие очки. — Все кончено?

Берни кивнул.

— Когда дети вернутся домой?

— Их успеют позвать с пляжа. Я сказала Мари, чтобы позвонила. Я бы не хотела, чтобы Мервин в его возрасте получил возможность узнать, как выглядят обнаженные женщины при свете. В этом городе и так хватает извращений.

— Твоя взяла. Читай.

Берни нырнул в бассейн. Минуты три он без остановки плавал от стенки к стенке, пока не сбил себе дыхание. Он хороший пловец. В армии, когда он служил в Форте Дикс, был даже инструктором по плаванию. «Еврей-молния», как звали его в армейском бассейне. Но в лицо это никогда ему не говорили. Он был худ, но мускулист. В футбольной команде университета было уже не до шуток, и он стал ее капитаном. До "самого выпуска. Джой Кардоне говорил Берни, что взял бы его и в Принстон.

Берни только рассмеялся, когда Джой сказал ему это. Несмотря на внешнюю демократичность, которую привнесла в общество армия — только внешнюю, — Бернарду Остерману с Тремонт-авеню из нью-йоркского Бронкса никогда бы не удалось преодолеть освященные временем барьеры. При всех своих способностях, учитывая репутацию джи-мена, попытаться он бы мог, но мысль об этом даже не приходила в голову. Тогда, в 1947 году, он просто поставил бы себя в неудобное положение. Сейчас он могбы попробовать, времена меняются.

Остерман поднялся из бассейна по лесенке. Как хорошо, что они с Лейлой отправляются на несколько дней погостить на восточное побережье, в Сэддл-Уолли. Когда им на краткое время удавалось окунуться в другую, приятную и упорядоченную жизнь, они сильнее ощущали близость друг к другу. Все говорили, что на востоке жизнь носит куда более напряженный характер, чем в Лос-Анджелесе, но это было не так. Это только казалось, потому что поле действия там куда уже.

Лос-Анджелес, его Лос-Анджелес, который означал и Бэр-банк, и Голливуд, и Беверли-Хиллс, оставался прежним, когда все стали сходить с ума. Мужчины и женщины как сумасшедшие носились по лавочкам вдоль обсаженных пальмами улиц. Все на продажу, все сочтено и смерено, все щеголяли в оранжевых штанах и рубашках, расписанных словно в психоделическом бреду.

Были времена, когда Берни хотелось увидеть кого-нибудь в костюме от братьев Брукс, строгом и черном, застегнутом на все пуговицы. В сущности, это значения не имело, ибо он никогда не обращал особого внимания, какие костюмы носят племена, населяющие Лос-Анджелес. Может, эта мелькающая пестрота просто раздражала зрение.

Или, может, началась полоса застоя. Он здорово утомился.

— Ну как? — спросил он у жены.

— Очень хорошо. Но могут возникнуть проблемы.

— Какие? — Берни взял полотенце из кучки, лежащей на столе. — Какие проблемы?

— Ты безжалостно сдираешь все наносное. И это может вызвать излишнюю боль.

Не обращая внимания на улыбку мужа, Лейла ткнула в страницу:

— Помолчи минутку и дай мне закончить. Может, ты это вычеркнешь?

Берни сел в плетеное кресло, подставив жаркому калифорнийскому солнцу мокрое тело. Он по-прежнему улыбался — понятно, что именно жена имела в виду, и это успокаивало его. Годы, в течение которых приходилось подчиняться правилам своего ремесла, не лишили способности сдирать все наносное — когда хотелось.

А теперь настало время, когда этого хотелось больше всего на свете. Доказать самому себе, что еще можешь. Как в те времена, когда они жили в Нью-Йорке.

То были хорошие дни. Полные жизни восхитительные времена, подчиненные стремлению к цели. Ничего больше не существовало — лишь достичь ее, выполнить обязательства. Осталось лишь несколько лестных отзывов, написанных такими же настойчивыми молодыми литераторами. Тогда его называли проницательным, а также тонким и язвительным. И как-то раз даже выдающимся.

Этого было более чем достаточно. Поэтому они с Лейлой перебрались в мир, где магазинчики стояли под сенью пальм, и добровольно, даже с наслаждением отдали свой талант на службу бурному миру телевидения.

Хотя когда-нибудь… Когда-нибудь, подумал Бернард Остерман, это случится снова. Он снова обретет роскошь все время неотрывно пребывать в мире, который создаешь сам. Он сделает большую ошибку, если это случится. Но очень важно думать, что он способен на нее.

— Берни?

— Да.

Лейла набросила на себя полотенце и, нажав на подлокотник, подняла спинку шезлонга:

— Это прекрасно, радость моя. В самом деле очень здорово, но я думаю, ты понимаешь, что этого никто не возьмет.

— Возьмут!

— Они не будут этим заниматься.

— Да имел я их!

— Нам платили тридцать тысяч долларов за одноактную драму длительностью в час, Берни. Но не за два часа выворачивания наизнанку, которое кончается в похоронном бюро.

— Я не занимаюсь изгнанием злых духов. Это печальная история, основанная на совершенно реальных фактах, возможность повторения которых с тех пор не исчезла. Не хочешь ли заглянуть в испанский район и убедиться сама?

— Они на это не купятся. Они захотят, чтобы ты все переписал.

— Я не буду иметь с ними дела!

— Но распоряжаются-то они. Нам еще причитается пятнадцать тысяч.

— Сукины дети!

— Ты же знаешь, что я права.

— Разговоры! Эти чертовы разговоры! В этом сезоне мы собираемся! Одни только споры!

— Они имеют дело со зрительным рядом. Какой бы ни поднялся шум в «Таймс», это не поможет продавать дезодоранты в Канзасе.

— Да пошли они…

— Расслабься. Поплавай еще немного. У нас большой бассейн.

Лейла Остерман глянула на своего мужа. Он знал, что означает такой ее взгляд, и не мог удержаться от улыбки. Хотя в ней проскользнула и грусть.

— О’кей, так и сделаем.

Лейла взяла карандаш и блокнот желтой бумаги, лежащие на столике рядом с ней. Берни встал и подошел к краю бассейна.

— Ты думаешь, Таннер захочет присоединиться к нам? Как по-твоему — может, я смогу убедить его?

Лейла отложила карандаш и взглянула на мужа:

— Не знаю. Джонни отличается от нас…

— И от Джоя с Бетти? От Дика с Джинни? Я этого не вижу.

— Я бы не давила на него. Все же он хищник из мира новостей. Стервятник из Сан-Диего. И я бы не хотела видеть, как он гнется. Это может сломать его.

— Он думает так же, как и мы. Как и Джой с Диком. Как все мы.

— Повторяю, не дави на него. Можешь считать, что во мне говорит интуиция женщины, которая хорошо относится к тебе, но не дави… Мы можем только все напортить.

Остерман нырнул в бассейн и проплыл тридцать шесть футов под водой к дальнему бортику.

Лейла лишь частично права, думал он. Таннер, конечно, охотник за новостями, который не идет на компромиссы, но, с другой стороны, он тонок и чувствителен. Таннер не дурак, он видит, что происходит повсеместно. И это неизбежно. Все сводится к индивидуальному выживанию. Иными словами, к возможности делать то, что тебе хочется делать. Написать, к примеру, экзорцизм, если способен на это. И ни в грош не ставить проблему дезодорантов в штате Канзас.

Вынырнув, Берни ухватился за край бассейна, тяжело переводя дыхание. Оттолкнувшись от бортика, он медленно поплыл к жене:

— Так загнал я тебя в угол?

— У тебя это никогда не получалось, — Лейла писала, не отрывая глаз от желтоватого листка бумаги. — Было время в моей жизни, когда я думала, что тридцать тысяч долларов включают в себя все богатства мира. Но бруклинский дом Вайнтрауба отнюдь не был самым крупным клиентом у банка Чейз Манхеттен.

Оторвав листок, она сунула его под бутылку пепси-колы.

— У меня никогда не было таких проблем, — сказал Берни, вылезая из воды. — На самом деле Остерманы — это тайная ветвь семейства Ротшильдов.

— О, я понимаю. Ваши родовые цвета — коричневый и тыквенно-оранжевый.

— Эй! — Берни внезапно схватился за бортик и возбужденно посмотрел на жену. — Я тебе говорил? Сегодня утром звонил тренер из Палм-Спрингс. Та двухлетка, что мы купили, покрыла три фурлонга за сорок одну секунду!

Лейла Остерман опустила блокнот на колени и расхохоталась:

— Ты знаешь, это уже чересчур! И ты еще хочешь играть Достоевского!

— Я понимаю, что ты имеешь в виду… Ну, когда-нибудь.

— Конечно. А тем временем присматривайся к Канзасу и занимайся своими лошадками.

Хмыкнув, Остерман вылез с другой стороны бассейна. Он снова подумал о Таннерах. О Джоне и Элис Таннерах. Он дал их имена в Швейцарию. Цюрих проявил искренний энтузиазм.

Бернард Остерман напряженно размышлял. Как-то надо убедить жену.

Во время уик-энда ему придется серьезно поговорить с Джоном Таннером.


* * *

Данфорт вышел в холл своего дома в Джорджтауне и открыл дверь. Лоренс Фассет из ЦРУ, улыбнувшись, протянул ему руку:

— Добрый день, мистер Данфорт. Эндрю позвонил мне из Маклина. Мы как-то встречались… но я уверен, что вы не помните. Для меня это честь, сэр.

Данфорт посмотрел на этого необычного человека и улыбнулся в ответ. Досье ЦРУ гласило, что Фассету было сорок семь лет, но выглядел он куда моложе. Широкие плечи, мускулистая шея, гладкое лицо под коротким светлым ежиком — все это напоминало Данфорту, что близится его семидесятый день рождения.

— Конечно, я помню. Входите, пожалуйста.

Фассет вошел в холл, и его внимание привлекли несколько акварелей Дега. Он подошел поближе:

— Они в самом деле прекрасны.

— Так и есть. Вы в этом разбираетесь, мистер Фассет?

— О нет. Я просто восторженный любитель… Моя жена была художницей. Нам довелось провести немало времени в Лувре.

Данфорт знал, что не стоит интересоваться женой Фассета. Она была немкой и поддерживала тесные связи с Восточным Берлином. Там и убита.

— Да-да, конечно. Прошу вас вот сюда. Грувер ждет вас. Мы в патио смотрели программу Вудворда.

Двое мужчин вышли в небольшой дворик, вымощенный кирпичом. Джордж Грувер поднялся с места:

— Привет, Ларри. Дела вроде начинают двигаться.

— Похоже. Я этого ждал.

— Как и все мы, не могу не добавить, — заметил Данфорт. — Выпьете?

— Нет, благодарю вас, сэр. Если вы не против, я бы хотел как можно скорее перейти к делу.

Трое мужчин сели вокруг керамического столика.

— Тогда давайте начнем с того, на чем мы сейчас остановились, — сказал Данфорт. — Что представляет собой план неотложных действий?

Фассет слегка смутился:

— А я думал, что все одобрено вами.

— О, я читал сообщения. Просто я хотел бы получить информацию от человека, который непосредственно занимался этим делом.

— Хорошо, сэр. Фаза первая завершена. Таннеры, Тремь яны и Кардоне — все в Сэддл-Уолли. Никаких отпусков у них не планируется, так что будут на месте всю следующую неделю. Эту информацию подтверждают наши источники. В городе тринадцать агентов, и все три семьи находятся под постоянным наблюдением… Все телефонные разговоры перехватываются. Установить это невозможно. Лос-Анджелес сообщил, что Остерманы вылетают в пятницу рейсом 509 и прибывают в аэропорт Кеннеди в 4.50. Как правило, они сразу же берут такси и направляются в пригород. За ними, конечно, последует наша машина…

— А что если они изменят своим привычкам? — прервал его Грувер.

— В таком случае они не летели бы этим самолетом. Завтра мы пригласим Таннера в Вашингтон.

— В данный момент он ни о чем не догадывается, верно? — осведомился Данфорт.

— Никоим образом — если не считать патрульную машину, которую мы используем, если завтра утром он заартачится.

— Как, по-вашему, он все это воспримет? — наклонился вперед Грувер.

— Я думаю, будет просто вне себя.

— Он может отказаться сотрудничать, — сказал Данфорт.

— Не похоже. Если я все выложу, выхода у него не будет.

Данфорт посмотрел на собранного мускулистого человека, который был преисполнен такой уверенности:

— Вы не сомневаетесь, что мы добьемся успеха? Вы убеждены в этом?

— У меня есть для этого основания, — Фассет твердо встретил взгляд старика. Когда он продолжил, голос его обрел суховатую интонацию: — Они убили мою жену. Они настигли ее в два часа на Курфюрстендам — пока я был «задержан». Она пыталась найти меня. Вы это знаете?

— Я читал досье. Примите мои искренние соболезнования.

— Мне не нужны ваши соболезнования. Эти приказы поступали из Москвы. И я доберусь до них. Я доберусь до «Омеги».

Часть вторая

2. Понедельник — 10.15

Выйдя из лифта, Таннер направился в свой кабинет по коридору, устланному толстым ковром. Около получаса он провел у монитора, просматривая запись. Она подтвердила то, о чем сообщали газеты: Чарльз Вудворд сделал из заместителя госсекретаря Аштона посмешище.

Представляю себе, в каком состоянии находится сейчас множество людей в Вашингтоне, подумал он.

— Ну и шоу, правда? — сказала его секретарша.

— Туши свет, как говорит мой сын. Не думаю, что нас ждут приглашения на обед в Белый дом. Звонил кто-нибудь?

— Весь город. Главным образом, поздравляют. Я оставила список на вашем столе.

— Это приятно. Они пригодятся. Что-то еще?

— Да, сэр. Дважды звонил человек из Федеральной комиссии по средствам коммуникации. По фамилии Фассет.

— Кто?

— Мистер Лоренс Фассет.

— Обычно мы имели дело с Кренстоном.

— Так я и ответила, но он сказал, что дело срочное.

— Может быть, Государственный департамент собирается арестовать нас еще до захода солнца…

— Сомневаюсь. Скорее всего, они обождут денек-другой, чтобы все это не походило на сведение политических счетов.

— Вы лучше перезвоните ему. У этой комиссии вечно все важное и спешное.

Войдя в кабинет, Таннер сел за стол и пробежал поступившие послания. Он улыбнулся: даже конкуренты были поражены.

Зажужжал телефон внутренней связи.

— Мистер Фассет на проводе, сэр.

— Благодарю.

Таннер нажал соответствующую кнопку:

— Мистер Фассет? Простите, меня не было на месте, когда вы звонили.

— Это я должен извиниться, — ответил вежливый голос на другом конце провода. — Просто у меня сегодня напряженное расписание, а вы стоите первым номером.

— Что за проблемы?

— В общем-то обычные, но довольно спешные, если коротко. Документы, которые вы представили в мае, создают нам некоторые проблемы.

— Что? — Джон припомнил разговор, произошедший несколько недель назад. В памяти всплыли слова Кренстона, что, мол, это совершенно несущественно. — Чего не хватает?

— Во-первых, двух ваших подписей. На страницах семнадцать и восемнадцать. И есть некоторые неясности относительно ваших проектов вплоть до января.

Теперь Джон Таннер припомнил. Это была ошибка Кренстона. Страницы куда-то делись из папки, пересланной из Вашингтона за подписью Таннера, — поэтому и не завершен полностью проект на следующие месяцы. И Кренстон был вынужден снова признать, что ошибся.

— Если вы проверите, то убедитесь, что мистер Кренстон счел возможным обойтись без этих страниц, в силу чего и было несколько отложено окончательное решение по проекту. Он согласился с этим.

В Вашингтоне настала секундная пауза. Когда Фассет снова заговорил, в голосе его вежливости было уже чуть меньше:

— При всем уважении к мистеру Кренстону должен сказать, что у него не было права принимать такие решения. Вы, конечно, осведомлены об этом.

Это был не вопрос, а утверждение.

— Подождите минутку. Ведь это сущая мелочь?

— Не я устанавливаю правила. Я просто соблюдаю их. Уже два месяца ваша сеть работает с нарушением правил. Мы не можем себе позволить согласиться с таким положением дел. Кто бы за это ни отвечал, это факт. Вы допустили нарушение. Так что давайте сегодня же разберемся.

— Хорошо. Но я предупреждаю на тот случай, если ваши действия инспирированы Государственным департаментом. В таком случае наши адвокаты привлекут его к суду за клевету.

— Я даже не представляю, что вы имеете в виду, не говоря уж о том, что мне не нравятся ваши инсинуации.

— А я думаю, что вы прекрасно все представляете. Шоу Вудворда вчера днем.

Фассет рассмеялся:

— Да, я слышал о нем. «Пост» расписал его во всех подробностях… Но, я думаю, вы можете успокоиться. Я дважды пытался связаться с вами еще в прошлую пятницу.

— В самом деле?

— Да.

— Минутку.

По внутренней сети Таннер связался с секретаршей:

— Норма? Мистер Фассет звонил мне в пятницу?

Наступило краткое молчание, пока секретарша Таннера просматривала запись о вызовах в пятницу.

— Вполне возможно. Было два звонка из Вашингтона, оператор номер тридцать шесть просил вас связаться с округом Колумбия, если вы появитесь до четырех. Но вы до половины шестого были в студии.

— Вы спрашивали, кто звонил?

— Конечно. Но мне сказали, что дело может обождать до понедельника.

— Спасибо.

Таннер вернулся к разговору с Фассетом:

— Вы знаете номер оператора?

— Тридцать шесть. Из Вашингтона. Повторять вызов до четырех часов.

— Но вы не назвали себя, не представились…

— Была пятница. И мне пришлось пораньше уехать. Неужели вы чувствовали бы себя лучше, если бы знали о срочном вызове, на который не можете ответить?

— О’кей, о’кей. Неужели нельзя было прибегнуть к помощи почты?

— Простите, мистер Таннер. Мне в самом деле очень неудобно, но у меня были определенные инструкции. Вы представляете собой отнюдь не маленькую местную станцию. Документы должны были быть в порядке еще несколько недель тому назад… Кроме того, — тут Фассет снова засмеялся, — не хотел бы я быть на вашем месте, если некоторые службы Государственного департамента обнаружат, что ради вас мы нарушаем правила… Это отнюдь не угроза. О ней не может быть и речи. Оба мы допустили ошибку.

Джон Таннер улыбнулся при этих словах. Фассет был прав. С документами они в самом деле запоздали. И не имело смысла идти на риск бюрократических осложнений. Он вздохнул:

— Я постараюсь успеть на рейс в час дня и буду у вас в три или чуть позже. Где ваш офис?

— Я буду у Кренстона. Все бумаги у меня с собой, и мы не собираемся слишком долго задерживать вас.

— Хорошо. До встречи, — положив трубку, Таннер набрал домашний номер.

— Привет, дорогой.

— Мне придется днем подскочить в Вашингтон.

— У тебя какие-то проблемы?

— Нет. «Обычные, но спешные», как мне сказали. Постараюсь успеть обратно семичасовым рейсом. Просто я хотел, чтобы ты была в курсе — я запаздываю.

— Хорошо, дорогой. Хочешь, чтобы я тебя встретила?

— Нет, я возьму такси.

— Уверен?

— Еще бы. Я буду чувствовать себя куда лучше, зная, что компании придется выложить двадцать баксов за машину.

— Ты их вполне стоишь. Кстати, я читала отчеты о шоу Вудворда. Сплошные восторги.

— Это я и напишу у себя на груди. Таннер Триумфальный.

— Надеюсь, что так и будет, — тихо сказала Элис.

Она никак не могла отделаться от этого. С деньгами у них, в сущности, проблем не было, но Элис постоянно считала, что мужу недоплачивают. Это была единственная серьезная тема разговоров между ними.

— До вечера, Элис.

— Пока. Я люблю тебя.

Словно слыша молчаливые сетования своей жены, Таннер велел, чтобы одна из репортерских машин через час отвезла его в Ла-Гуардию. Никто не возражал. Этим утром Таннер был подлинным триумфатором.

В течение следующих сорока пяти минут Таннер покончил с неотложными административными делами. Последним деловым указанием был звонок в юридический отдел компании.

— Мистера Гаррисона, будьте любезны… Это Энди? Джон Таннер. Я тороплюсь, Энди, мне надо успеть на самолет. Просто хотелось бы кое-что выяснить. К нам есть со стороны Комиссии какие-то претензии, о которых мне не известно? Какие-то проблемы? Я знаю, но Кренстон говорил… Конечно, я подожду, — рассеянно играя телефонным шнуром, Таннер продолжал думать о Фассете. — Да, Энди, я на месте… Страницы семнадцать и восемнадцать. Подписи… понимаю. Ясно. Спасибо. Нет, больше проблем нет. Еще раз спасибо.

Положив трубку, Таннер медленно поднялся из кресла. Гаррисон подлил масла в костерок его смутных подозрений. Все это выглядело достаточно противоречиво и странно. Подбор документов был совершенно полным, если не считать этих двух страниц из четвертой и пятой копий. Они были всего лишь дубликатами, ни для кого не представляющими интереса, которые легко ксерокопировать. Тем не менее эти страницы как-то исчезли из досье. Гаррисон прокомментировал ситуацию следующим образом:

— Я помню, Джон. Я послал тебе памятную записку по этому поводу. Мне кажется, что кто-то сознательно похитил их оттуда. Но не могу предположить, кому и зачем это понадобилось…

Не мог этого представить себе и Таннер.

3. Понедельник — 3.25 пополудни

К искреннему удивлению Таннера, Комиссия прислала лимузин, который ждал приземления его самолета.

Кабинет Кренстона был на шестом этаже, время от времени тут собирались директора служб новостей крупнейших телекомпаний. Кренстон успешно делал карьеру — его уважали и на телестудиях, и меняющиеся представители администрации — и поэтому Таннер почувствовал неприязнь к незнакомому Фассету, который мог сказать с высокомерием: «У Кренстона нет полномочий принимать такие решения».

Он никогда не слышал о Лоренсе Фассете.

Таннер открыл дверь в приемную Кренстона. Она была пуста. Стол секретарши девственно чист — ни блокнотов, ни карандашей, ни каких-либо бумаг. Свет горел только за дверями кабинета Кренстона. Они были приоткрыты, и он слышал тихое жужжание кондиционера. Портьеры опущены, наверное, для того, чтобы солнечный свет не резал глаза. На стену приемной упала тень обитателя кабинета, который направился к дверям.

— Добрый день, — сказал представший перед ним человек. Он был ниже Таннера на дюйм-другой — скорее всего пять футов и десять или одиннадцать дюймов, — но очень широк в плечах. Светлые волосы топорщились ежиком, а над широко расставленными глазами кустились выгоревшие брови. Он примерно того же возраста, что и Таннер, но без сомнения физически куда крепче. Даже в его осанке чувствуется упругость сжатой пружины, подумал Таннер.

— Мистер Фассет?

— Совершенно верно. Прошу вас.

Вместо того чтобы отступить в сторону, пропуская Таннера в кабинет Кренстона, Фассет подошел к дверям приемной и запер их.

— Я бы предпочел, чтобы нам не мешали.

— А в чем дело? — удивившись, спросил Таннер.

Лоренс Фассет обвел взглядом комнату.

— Да. Конечно. Я понимаю, что вы имеете в виду. Прошу вас, заходите.

Фассет, опередив Таннера, зашел в кабинет Кренстона. Шторы на обоих окнах, глядящих на улицу, опущены до самого низа; стол Кренстона так же чист, как и у секретарши, не считая двух пепельниц, по одной на каждого. В центре полированной столешницы — маленький диктофон «Вуллен-сак», от которого тянулось два провода — один к креслу Кренстона, а другой — к креслу, стоящему напротив.

— Это диктофон? — спросил директор службы новостей, последовав за Фассетом в кабинет.

— Да, так оно и есть. Не хотите ли присесть?

Джон Таннер остался стоять. Когда он заговорил, в голосе слышалась тихая ярость.

— Нет, я не сяду. Мне все это не нравится. Ваши методы какие-то странные, хотя, может быть, в них нет ничего странного. Если вы собираетесь фиксировать мои слова, вам должно быть совершенно ясно, что я не скажу ни слова в отсутствие нашего адвоката.

Фассет теперь стоял за столом Кренстона.

— Все это не имеет никакого отношения к Комиссии. Когда я вам всё объясню, вы поймете мои… методы.

— В таком случае объясняйтесь поскорее, потому что я должен уезжать. Я вызван сюда, чтобы представить наш проект часов вещания, который у меня с собой, и подписать две копии из досье, которые ваша контора отказалась выслать. Выдали мне понять, что будете в кабинете Кренстона. Вместо этого я нахожу совершенно пустое помещение, которым, кажется, никто не пользуется… Я бы хотел услышать от вас исчерпывающее объяснение всего происходящего или же через час вам придется говорить с нашим адвокатом. Если же вы таким образом пытаетесь применить какие-то репрессии к нашей компании, я ославлю вас от одного побережья до другого.

— Простите… Все это очень непросто.

— Так пусть будет просто!

— Постарайтесь понять. Кренстон в отпуске. Мы использовали его имя, потому что раньше вы имели с ним дело.

— Вы хотите сказать мне, что сознательно прибегли ко лжи?

— Да. Ключ к ситуации заключен во фразе, которую вы только что сказали… «Я был вызван в Комиссию» — так, кажется, вы выразились. Могу ли я показать вам свое удостоверение? — Лоренс Фассет вынул из нагрудного кармана небольшую пластиковую карточку и протянул ее через стол.

Таннер взглянул на нее.

Удостоверение подтверждало, что Лоренс С.Фассет является сотрудником Центрального разведывательного управления.

Другой мастиковый квадратик разрешал Фассету посещать комплекс в Маклине в любое время дня и ночи.

— Что все это значит? Какое это имеет ко мне отношение? — Таннер вернул Фассету его удостоверение.

— В этом причина появления диктофона. Разрешите, я кое-что покажу вам. Прежде чем я объясню в чем дело, предстоит задать вам ряд вопросов. Тут есть два выключателя, которые останавливают запись. Один у меня, а другой у вас. Если я задам вопрос, на который вы не захотите отвечать, вам останется только нажать на кнопку «стоп», и запись прекратится. С другой стороны — опять-таки для вашей пользы, — если я увижу, что речь идет о личных делах, которые не имеют к нам отношения, то тоже могу остановить запись.

Когда катушки стали вращаться, Фассет перегнулся через стол и, нажав кнопку рядом с Таннером, остановил их.

— Видите? Очень просто. Я провел уже сотни таких бесед. Вам совершенно не о чем беспокоиться.

— Похоже, я попал на следствие, не получив повестки и не имея возможности посоветоваться! В чем дело? Если вы думаете, что вам удастся запугать меня, то вы просто рехнулись!

— Дело в том, что мы должны быть совершенно уверены… А в общем-то вы абсолютно правы. Если бы мы хотели кого-нибудь запугать, то прибегли бы к помощи такого омерзительного субъекта, как Эдгар Гувер. Но даже он не может контролировать службу новостей телекомпаний.

Таннер посмотрел на этого вежливого человека из ЦРУ, стоящего за столом Кренстона. Фассет попал в точку. ЦРУ не может позволить себе работать столь грубо по отношению к любому, занимающему его положение.

— Что вы имеете в виду, говоря «мы должны быть совершенно уверены»? Вы же знаете, кто я такой.

— Когда вы получите представление о важности информации, которую я должен вам доверить, многое прояснится. Исходя из этого, мы и принимаем такие меры предосторожности… Известно ли вам, что во время второй мировой войны был актер — точнее, капрал английской армии, — который изображал маршала Монтгомери на встречах самого высокого уровня в Африке, и даже однокашники командующего по Сандхерсту ничего не заметили?

Директор службы новостей потянул за провод и поочередно нажал на кнопки «пуск» и «стоп». Катушки дернулись и снова остановились. В Таннере росло любопытство, смешанное с беспокойством. Он сел.

— Валяйте. Но только помните: в любую секунду, когда захочется, я выключаю эту машинку и ухожу.

— Понимаю. Это ваше право — пока мы не приступили к делу.

— Что вы хотите этим сказать? Не говорите загадками.

— Доверьтесь мне. И вы все поймете, — прямой и откровенный взгляд Фассета достиг своей цели.

— Ладно, — сказал Таннер.

Человек из ЦРУ взял папку и раскрыл ее. Затем он включил диктофон на запись.

— Ваше полное имя Джон Реймонд Таннер?

— Неправильно. Мое подлинное имя Джон Таннер. Реймондом я был назван при крещении, и это не записано в моем свидетельстве о рождении.

Фассет по другую сторону стола улыбнулся:

— Очень хорошо.

— Благодарю вас.

— В настоящее время вы живете в Сэддл-Уолли, штат Нью-Джерси, на Орчард-драйв 22?

— Да.

— Вы родились 21 мая 1924 года в Спрингфилде, Иллинойс, и ваши родители — Лукас и Маргарет Таннеры?

— Да.

— Когда вам было семь лет, ваша семья переехала в Сан-Матео в Калифорнии?

— Да.

— С какой целью?

— Фирма моего отца перевела его в северную Калифорнию. Он ведал личным составом сети магазинов фирмы «Брайант».

— Вы жили в хороших условиях?

— В достаточно нормальных.

— Вы получили образование в системе общественных школ Сан-Матео?

— Нет. После второго года обучения в старших классах общественной школы Сан-Матео я был переведен в частную школу, где и провел последние два года. В Уинстонской подготовительной.

— После ее окончания вы поступили в Станфордский университет?

— Да.

— Были ли членом каких-то студенческих братств или клубов?

— Да. Братство Альфа Каппа. Общество «Трейлон-ньюс», остальные просто не могу припомнить… В клубе любителей фотографии, но утверждать не берусь. Я работал в студенческом журнале, но уволился.

— Причина?

Таннер уставился на человека из ЦРУ:

— Да, причина была. Я резко протестовал против бесчеловечного обращения с американцами японского происхождения. Против концлагерей, куда их загнали. Мой журнал поддерживал их. И мое неприятие по-прежнему в силе.

Фассет снова улыбнулся:

— Вам пришлось прервать образование?

— Многим пришлось это сделать. Я пошел в армию в конце второго года обучения.

— Где вы проходили подготовку?

— Форт Беннинг в Джорджии. Пехота.

— Третья армия? Четырнадцатая дивизия?

— Да.

— Вы проходили службу на европейском театре военных действий?

— Да.

— И дослужились до первого лейтенанта?

— Да.

— Я вижу, у вас есть несколько наград.

— Это за действия в составе группы или батальона.

— Три недели вы были в госпитале в Сен-Ло. Вы там оказались по ранению?

Таннер несколько смутился.

— Вы отлично знаете, что нет: В моем досье нет Пурпурного сердца, — тихо сказал он.

— Можете пояснить?

— Я вылетел из джипа по дороге в Сен-Ло. Смещенный перелом бедра.

Оба собеседника улыбнулись.

— Вы демобилизовались в июле 1945 года и в следующем сентябре вернулись в Станфорд?

— Так и есть… Чтобы облегчить вашу задачу, сразу же скажу, что я переключился на журналистику и в 1947 году получил степень бакалавра искусств.

Лоренс Фассет не отрываясь смотрел в папку перед собой.

— Вы довольно рано женились на некоей Элис Макколл?

Нажав на кнопку, Таннер выключил диктофон:

— Вот тут я могу покинуть вас.

— Расслабьтесь, мистер Таннер. Это просто идентификация… Мы не придерживаемся теории, что за грехи отцов должны отвечать их дочери. Нас устроит просто ответ «да» или «нет».

Таннер снова включил запись.

— Совершенно верно.

В эту секунду Фассет нажал кнопку «стоп», увидев что катушки замерли, Таннер поднял глаза на человека из ЦРУ.

— Мои следующие два вопроса имеют отношение к обстоятельствам вашей женитьбы. Я предполагаю, что вы не захотите отвечать на них.

— Вы совершенно правильно предполагаете.

— Поверьте, они не так уж существенны.

— Скажи вы мне обратное, я бы тут же ушел.

Элис и так уже досталось в свое время. И Таннер не хотел, чтобы кто-либо касался обстоятельств личной трагедии жены.

Фассет опять включил диктофон.

— У вас с миссис Элис Мак… Таннер двое детей. Мальчику Реймонду теперь тринадцать лет, а девочке Джанет — восемь.

— Моему сыну двенадцать лет.

— День рождения у него послезавтра. Но вернемся немного назад. После окончания вы стали работать в «Сакраменто дейли ньюс».

— Репортером. Правщиком, корреспондентом, кинокритиком и свободным охотником, когда позволяло время.

— Вы имели дело с газетой в Сакраменто три с половиной года, а затем получили предложение от «Лос-Анджелес тайме»?

— Нет. Я был в Сакраменто… два с половиной года, порой работая на «Сан-Франциско кроникл», и лишь потом я получил работу в «Таймс».

— В «Лос-Анджелес тайме» вы успешно работали как репортер-расследователь…

— Мне везло. Я предполагаю, вы имеете в виду мою работу, связанную с операциями в порту Сан-Диего.

— Так и есть. Вы были представлены на Пулитцеровскую премию, насколько мне известно.

— Я не получил ее.

— И затем вы поднялись до редактора в «Таймсе»?

— Помощник редактора. Ничего особенного.

— Вы оставались в «Таймсе» примерно пять лет…

— Скорее, шесть, я думаю.

— До января 1958 года, когда вы перешли в «Стандарт-мьючуэл» в Лос-Анджелесе?

— Верно.

— Вы оставались в Лос-Анджелесе до 1963 года, когда вас перевели в Нью-Йорк. С тех пор вы получили несколько повышений в должности?

— Я прибыл на восточное побережье как редактор семичасовой программы новостей. Я специализировался на документальной журналистике, пока не достиг сегодняшнего положения.

— Какого именно?

— Директор отдела новостей.

Лоренс Фассет захлопнул папку и выключил диктофон. Откинувшись на спинку кресла, он улыбнулся Джону Таннеру:

— Не так уж страшно, не правда ли?

— Вы хотите сказать, что это все?

— Нет, не… это, а завершение раздела по установлению личности. Вы его прошли. Количество неправильных ответов столь незначительно, что можно считать — тест вы выдержали.

— Что?

— Все это, — Фассет хлопнул по папке, — собрано следственным отделом. Высоколобые парни садятся рядом с парнями с бородами и всю эту штуку прогоняют через компьютеры. Вы просто не можете ответить совершенно правильно на все вопросы. В таком случае становится ясно, что вы все вызубрили наизусть… Например, вы работали в «Сакраменто дейли ньюс» три года, день в день. Не два с половиной и не три с половиной. Ваша семья переехала в Сан-Матео, когда вам было восемь лет и два месяца, а не семь лет, ну и так далее.

— Черт бы меня побрал…

— Откровенно говоря, даже если бы вы ответили на все совершенно точно, мы все равно пропустили бы вас. Но я очень рад убедиться, что вы совершенно нормальный человек. Мы должны были зафиксировать все это на ленте… А теперь, боюсь, наступает самая неприятная часть.

— Неприятная по сравнению с чем? — спросил директор службы новостей.

— Просто неприятная… Теперь я должен включить диктофон.

Сделав это, он положил перед собой лист бумаги:

— Джон Таннер, я должен проинформировать вас, что все, о чем буду говорить с вами, идет по разряду информации высшей секретности. Передача кому-либо этих сведений может самым серьезным образом послужить против интересов правительства Соединенных Штатов. Таким образом, вы предупреждены, что данная информация находится под защитой Акта о национальной безопасности, глава восемнадцатая, параграф семьсот девяносто три, в соответствии с которым вы можете быть привлечены к ответственности за нарушение правил секретности… Все ли ясно из того, что я сказал?

— Да… Тем не менее я не связан никакими обязательствами и не подлежу ответственности.

— Я учитываю это. И предполагаю в три этапа ознакомить вас с достаточно секретной информацией. По завершении первого и второго этапов вы сможете отказаться от продолжения этого разговора, и нам останется только полагаться на ваш такт и верность правительству, которые не позволят вам проговориться о предмете беседы. Если же вы согласитесь перейти к третьему этапу нашей беседы, который имеет к вам отношение, то тем самым примете на себя такую же ответственность, как и работники правительственных служб, и в соответствии с Актом о национальной безопасности будете подвергнуты судебному преследованию в случае нарушения вышеупомянутых правил секретности. Вам это ясно, мистер Таннер?

Прежде чем ответить, Таннер застыл на месте. Он глянул на вращающиеся катушки диктофона и перевел взгляд на Фассета:

— Ясно-то ясно, но черт меня побери, если я соглашусь на это. У вас не было никакого права вызывать меня сюда под фальшивым предлогом, а потом ставить условия, по которым могут отдать под суд.

— Я не требую от вас согласия. А всего лишь четкого понимания того, что я сказал.

— Если вы мне угрожаете, можете отправиться к черту.

— Я всего лишь четко изложил вам ситуацию, в которой мы находимся. Разве это угроза? Разве не тем же вы занимаетесь каждый день, оговаривая условия соглашений? Пока вы не дали согласия выслушать то, что я хочу сказать, вы можете в любое время выйти отсюда. Неужели вам это кажется нелогичным?

Таннер прикинул, что определенная логика в этом в самом деле присутствует. Теперь он почувствовал желание удовлетворить вспыхнувшее любопытство:

— Вы сказали, что в любом случае все это не имеет отношения к моей семье… К моей жене?.. Или ко мне?

— Мои заверения остались на этой ленте, — Фассет отметил, что Таннер добавил «или ко мне?», словно спохватившись. Он защищал свою жену.

— Тогда валяйте.

Поднявшись со стула, Фассет подошел к портьерам.

— Кстати, и вы можете не сидеть на одном месте. Микрофоны, хоть и миниатюрные, но обладают высокой чувствительностью.

— Я посижу.

— Как вам угодно. Несколько лет назад до нас донеслись слухи, что операции советского КГБ могут оказать разрушительное воздействие на американскую экономику, которое скажется на всех без исключения. Мы попытались нащупать следы их, что-то выяснить. Нам это не удалось. Были лишь слухи. Русские окружили это тайной почище, чем свои космические секреты.

Затем в 1966 году сбежал офицер восточногерманской разведки. От него мы получили первые конкретные данные об этой операции. Он сообщил, что разведслужбы Восточной Германии установили контакты с агентами на Западе — или с сетью агентов, — известных как «Омега». Мне потребуется около минуты, чтобы дать вам зашифрованные географические названия… или не стоит. «Омега» постоянно поставляла секретные данные разведке Восточной Германии. Затем два вооруженных курьера, соблюдая строжайшую секретность, летали в Москву.

Функции, возлагавшиеся на «Омегу», столь же стары, как сама разведка, но в наши дни существования огромных корпораций и конгломератов они оказались очень эффективны… «Омега» ныне обладает книгой страшного суда.

— Что?

— Книгой страшного суда. Список, находящийся у «Омеги», насчитывает сотни, а теперь, может быть, и тысячи имен, которых поразит чума. На этот раз не бубонная, а чума шантажа. Мужчины и женщины в этом списке — это, как правило, те, кто занимает ключевые позиции в огромных компаниях и принимает ключевые решения. Большинство обладает громадной экономической властью. Если удастся их купить, это будет означать обладание трудно оценимым могуществом. Всего лишь сорок или пятьдесят человек из них, действуя по согласованному плану, смогут ввергнуть всю нашу экономику в хаос.

— Я ничего не понимаю. Почему они будут этим заниматься? Что их заставит?

— Я же сказал вам. Шантаж. У каждого из этих людей есть какое-то слабое, уязвимое место, и в ход можно пустить любой из тысячи способов, чтобы использовать это. Сексуальные отклонения; отступления от законов; некорректные сделки; уклонение от уплаты налогов; биржевые махинации; заниже-ние данных о доходах. Данные, собранные в этой «книге», касаются многих, очень многих. Мужчин и женщин, чьей деловой и профессиональной репутации и даже семейным отношениям будет нанесен непоправимый ущерб. Даже если они и станут сопротивляться.

— Вы говорите о мире бизнеса лишь в общих чертах, но я не уверен, что вы точны. Во всяком случае, если судить по вашим словам. О хаосе в экономике пока не может быть и речи.

— Неужто? Фонд Крауфорда провел скрытое расследование, касающееся ведущих фигур в индустрии Соединенных Штатов с 1925 по 1945 годы. Прошло четверть века, но выводы его до сих пор закрыты. В результате изучения выяснилось, что тридцать два процента финансовой мощи корпораций получено сомнительным, если не вообще незаконным путем. Тридцать два процента!

— Не могу поверить. В таком случае общество должно было бы знать об этом.

— Невозможно. Исключено. Это вызвало бы массовое жертвоприношение… А сегодня мы имеем дело с конгломератами в бизнесе. Возьмите любую газету. Откройте страницу финансовых новостей и почитайте о махинаторах. Посмотрите, какие в их адрес выдвигаются обвинения и как они опровергаются. Да это же неисчерпаемый кладезь для «Омеги»! Полный список кандидатов. Никто из этой публики не существует в глубоком вакууме. Ни один из них. Тут и странные займы, и биржевые операции, для проворачивания которых используют симпатичных девушек. «Омеге» стоит только найти нужного человека, надавить на него как следует — и только подставляй ведро, куда хлынет слизь и грязь. И это не так уж трудно. Просто надо действовать точно и аккуратно. Тогда достаточно лишь припугнуть…

Таннер отвел глаза от этого светловолосого человека, который говорил с такой убежденностью. И с такой небрежной доверительностью по отношению к нему.

— Мне бы не хотелось думать, что вы правы.

Внезапно Фассет перегнулся через стол и выключил диктофон. Катушки остановились.

— А почему бы и нет? Речь идет не столько о сравнительно безобидной информации, сколько о том, как она используется. Вот взять, например, вас. Предположим, только предположим, что в газете Сэддл-Уолли опубликована история, рассказывающая о происшествии, которое случилось двадцать с чем-то лет назад в окрестностях Лос-Анджелеса. Ваши дети ходят туда в школу, ваша жена пользуется уважением в обществе… И долго ли, по вашему мнению, вы сможете еще там жить?

Таннер вскочил с кресла и перегнулся через стол, оказавшись лицом к лицу с человеком, который был ниже его ростом. Он пришел в такую ярость, что у него дрожали руки. Он заговорил тихо, еле слышно, но чеканя каждое слово.

— Это клевета!

— Это «Омега», мистер Таннер. Расслабьтесь, я ведь только высказал предположение.

Фассет снова включил диктофон и продолжил, а Таннер устало опустился обратно в кресло.

— «Омега» существует. И этим я хотел бы завершить, часть первую нашего разговора.

— А что теперь?

Фассет занял место за письменным столом. Он погасил сигарету, а Таннер залез в карман и вытащил пачку.

— Теперь нам стало известно, что «Омега» составила некоторое расписание действий. Дата начала хаоса… Я не скажу ничего для вас нового, если признаю, что мое агентство часто занимается обменом некоторых людей с Советами.

— Это мне известно.

— Один из наших на два или три их — это нормально.

— Это я тоже знаю.

— Год назад на албанской границе состоялся подобный обмен. Торговля шла сорок пять дней. Я здесь, потому что был там. Во время обмена наша команда как-то сошлась поближе с некоторыми членами советской заграничной службы. Чтобы вам была понятна их характеристика, я бы назвал их умеренными. Такими же, как и наши.

— Я знаю, против чего выступают наши умеренные. Но советские?

— Против того же самого. Вместо Пентагона и скрытого военно-промышленного комплекса у них — сторонники твердой линии в президиуме. Милитаристы.

— Понимаю.

— Мы получили информацию, что советские милитаристы наметили дату претворения в жизнь последней фазы операции «Омега». В этот день план начнет воплощаться в жизнь. Сотни неизвестных нам, но влиятельных в деловом мире Америки лиц столкнутся с угрозой уничтожения их и личного, и финансового положения, если не будут следовать приказам. В результате возникнет глубокий финансовый кризис. А вполне возможно, и экономическая разруха… Такова истина. На этом мы завершим первую часть.

Бросив сигарету, Таннер встал и начал расхаживать вдоль стола.

— Есть ли у меня право уйти отсюда после получения этой информации?

— Вы можете это сделать.

— Вы слишком далеко зашли. Клянусь Господом, слишком далеко!.. Диктофон работает. Продолжайте.

— Очень хорошо. Итак, часть вторая. Мы знаем, что «Омега» использует примерно один и тот же тип людей, которые должны стать объектами их внимания. Так и должно быть, иначе все их попытки контактов не состоятся и не удастся найти уязвимые места. В общих чертах мы знаем, что искать. Людей, которые могут проникнуть в большие компании, работают в них или на них, поддерживают связи с намеченными субъектами… Как я раньше упоминал, «Омега» — это кодовое наименование для сети или группы агентов. Есть и кодовое географическое наименование, скажем, торговая палата или расчетная контора для сбора информации. Стекаясь из разных источников, она проверяется, после чего превращается в секретные оперативные данные. Трудно дать точный перевод кодового географического наименования для «Омеги», но точнее всего будет «Порванный ремень» или «Козья шкура».

— «Порванный ремень»? — Таннер потянулся к своей сигарете.

— Да. Вспомним, что это стало нам известно более трех лет тому назад. После восемнадцати месяцев неустанных поисков мы выяснили, что «Порванный ремень» должен располагаться в одной из одиннадцати точек, разбросанных по стране…

— И одна из них — Сэддл-Уолли в Нью-Джерси?

— Не забегайте вперед.

— Я прав?

— В каждой из этих общин мы разместили своих агентов, — продолжал человек из ЦРУ, не обратив внимания на вопрос Таннера. — Пришлось проверить тысячи и тысячи граждан — весьма дорогое удовольствие. И чем дальше мы продвигались, тем яснее становилось, что «Порванный ремень» расположен в деревушке Сэддл-Уолли. Это была очень кропотливая работа. Изучение водяных знаков на бумаге, анализ образцов пыли, которые нам доставил в запечатанных конвертах офицер из восточногерманской разведки после своего бегства, тысячи других данных, которые следовало проверять и перепроверять… Но главное — следовало получить информацию о резидентах…

— Думаю, вам лучше перейти к сути дела.

— Решение придется принимать вам. Я же всего лишь изложил вторую часть повествования.

Поскольку Таннер промолчал, Фассет продолжил:

— Ваше положение позволяет вам оказать неоценимую помощь. Включившись в одну из самых тонких операций в нынешних советско-американских отношениях, вы можете сделать то, что никому больше не под силу. Может, на вас произведет впечатление, хотя вы и так должны были догадаться обо всем из моих слов, что представители умеренных с обеих сторон в данный момент работают рука об руку.

— Уточните, пожалуйста.

— Только фанатики считают, что можно пойти на прямое вторжение. Это несет равную опасность для обеих сторон. В Политбюро идет отчаянная игра силового характера. Ради нашего и всеобщего блага умеренные должны одержать верх. Один из путей способствовать им — это раскрыть хотя бы часть плана «Омеги» и сорвать намеченную дату.

— Каким образом я могу что-то сделать?

— Вы знаете «Омегу», мистер Таннер. Вы отлично знаете «Омегу».

У Таннера перехватило дыхание. На долю секунды ему показалось, что у него остановилось сердце. Он почувствовал, как кровь бросилась в голову. Даже стало мутить.

— Считаю, что ваше утверждение просто ничего общего с действительностью не имеет.

— Будь я на вашем месте, я бы тоже сказал так. Однако все верно.

— И я могу считать, что вы подошли к концу второго этапа?.. Вы подонок. Вы сукин сын! — Таннер с трудом справлялся с голосом.

— Можете называть меня как вам угодно. Можете даже ударить меня, если хотите. Сдачи не дам… все это я уже испытал.

Вскочив с кресла, Таннер прижал ладони ко лбу. Отвернувшись от Фассета, он затем резко обернулся.

— А вы допускаете, что можете ошибаться? — прошептал он.

— Это исключено… Утверждать, что полностью вычислили «Омегу», мы не можем. Но, по крайней мере, кое-что определить удалось. И вы находитесь в уникальном положении.

Таннер подошел к окну и попытался отодвинуть занавеси.

— Не прикасайтесь! Опустите шторы! — Фассет вскочил, схватив одной рукой Таннера за кисть, а другой — шнур от портьеры. Таннер посмотрел в глаза агенту:

— И выйдя отсюда, я так и буду жить с тем, что вы мне поведали? Так и не зная, кто приходит ко мне в дом, с кем я говорю на улице? Жить, зная, что кто-то может навести прицел на окно, когда я отдерну занавеску?

— Не стоит излишне драматизировать. Это всего лишь предосторожность.

Таннер вернулся к столу, но не сел.

— Черт бы вас побрал, — тихо сказал он. — Вы отлично понимаете, что теперь уйти я не смогу…

— Вы принимаете условия?

— Принимаю.

— Тогда я должен попросить подписать вас это заявление.

Он вынул из папки и положил перед Таннером лист бумаги. В нем кратко изложена суть наказания за нарушение Закона о национальной безопасности. «Омега» упоминалась в неопределенных выражениях, типа «Экспонат А», но из записи все было ясно. Таннер нацарапал свое имя и поднялся, выжидающе глядя на Фассета.

— Теперь я задам вам ряд вопросов, — Фассет взял папку и открыл ее на последней странице. — Знакомы ли вы с лицами, которых я перечислю? Ричард Тремьян и его жена Вирджиния… Отвечайте, пожалуйста.

Не в силах прийти в себя от изумления, Таннер тихо ответил:

— Знаком.

— Джозеф Кардоне, урожденный Джузеппе Амбруццио Кардионе и его жена Элизабет?

— Да.

— Бернард Остерман и его жена Лейла?

— Да.

— Громче, пожалуйста, мистер Таннер.

— Я сказал — да!

— Теперь я должен вас проинформировать, что одна, две или все три перечисленные пары имеют самое прямое отношение к операции «Омега».

— Вы сошли с ума! Вы рехнулись!

— Увы… Я говорил об обмене на албанской границе. Нам стало известно, что эта «Омега», «Порванный ремень», действует где-то в Манхеттене, что подтверждено и нашим анализом. «Омега» включает в себя пары мужчин и женщин, фанатично преданных милитаристской политике советских экспансионистов. Этим парам очень хорошо платят за службу. У перечисленных пар — у Тремьянов, Кардоне и Остерманов — в настоящее время имеются тайные закодированные счета в Цюрихском банке в Швейцарии, где лежат весьма значительные суммы, о которых они никогда не сообщали.

— Вы сами не понимаете, что говорите!

— Даже допуская возможность совпадения — а все пары были тщательно проверены, все, — мы пришли к мнению, что вас используют как очень удачное прикрытие для «Омеги». Вы журналист, человек вне всяких подозрений. Мы не утверждаем, что все три пары вовлечены в эту ситуацию. Вполне возможно, что одну или, скажем, две пары используют как прикрытие, как приманку, подобно вам. Но сомнительно. Все доказательства — счета в Швейцарии, профессии, не совсем обычные обстоятельства, связанные с вашей компанией, — указывают на то, что тут действует ячейка.

— Тогда почему вы не причисляете к ней и меня? — совсем уж одурев, спросил Таннер.

— Вся ваша жизнь, начиная с рождения, исследована профессионалами с микроскопической дотошностью. И если мы ошибаемся относительно вас, то просто не имеем права заниматься своим делом.

Таннер в полном изнеможении опустился в кресло.

— Так чего вы хотите от меня? Что я должен делать?

— Если наша информация верна, Остерманы прилетают в пятницу на восточное побережье и остаются на уик-энд с вами и вашей семьей. Это верно?

— Это было верно.

— Ничего не меняйте. Не меняйте положение вещей.

— Теперь это невозможно.

— Есть только один путь — ваша помощь нам. Всем нам.

— То есть?

— Мы считаем, что сможем накрыть эту «Омегу» во время уик-энда. Если вы поможете нам.

— Каким образом?

— До приезда Остерманов остается четыре дня. Все это время наших подозреваемых — Остерманов, Тремьянов и Кардоне — будут держать в состоянии нервного напряжения. В доме у каждой пары начнут раздаваться непонятные телефонные звонки, будут приходить телеграммы из Цюриха, произойдут случайные встречи с незнакомыми людьми в ресторанах, коктейль-барах и на улице. Смысл всех этих действий в том, чтобы им стало ясно: Джон Таннер — не тот, за кого себя выдает. Вы кто-то другой. Возможно, двойной агент или информатор Политбюро, или добросовестный работник моей собственной организации. Информация к ним станет поступать достаточно странная, чтобы вывести из равновесия.

— И сделать мою семью мишенью? Я не позволю! Нас убьют!

— Вот на это они никогда не пойдут.

— А почему бы и нет? Если все, что говорите, правда — почему нет? Но я знаю этих людей. И не могу в это поверить!

— В таком случае, вообще нет никакого риска.

— Как это?

— Если они — любая пара или же все — не имеют отношения к «Омеге», то станут вести себя совершенно нормально. Они сообщат об инцидентах, которые с ними произойдут, в полицию или в ФБР. И мы это узнаем. Если же одна или две пары обратятся с таким сообщением, а остальные этого не сделают, мы узнаем, кто «Омега».

— И… ну, предположим, что вы правы. И что тогда? Какие твердые гарантии вы можете мне дать?

— Тут есть несколько факторов. Расчет на «защиту от дурака». Я уже говорил, что информация относительно вас будет носить фальшивый характер. Кто бы ни был «Омегой», они пустят в ход свои источники и проверят данные через Кремль. Наши союзники там тоже подготовлены. Запрос перехватят. Информация, которую «Омега» получит из Москвы, будет содержать чистую правду. Правду, которая существовала до этого дня. Вы просто Джон Таннер, директор службы новостей и не имеете никакого отношения ни к каким тайнам. Роль приманки сыграет следующее. Тем, кто будет проверять вас, Москва сообщит, чтобы они присмотрелись к другим парам. Они могут быть перебежчиками. Мы внесем раскол. И тут, на пике конфронтации, выйдем на сцену.

— Что-то слишком легко. И просто.

— Любая попытка покушения на вас или вашу семью подвергнет опасности всю операцию «Омега». А они не захотят пойти на такой риск. Слишком много сил вложено. Я же сказал, что они фанатики. А дата начала операции «Омега» примерно через месяц.

— Звучит не слишком ободряюще.

— Есть кое-что еще. К каждому члену вашей семьи приставят как минимум по два вооруженных агента. Они будут с вами двадцать четыре часа в сутки. Ни один из них не отдалится от вас дальше, чем на пятьдесят ярдов. В любое время суток.

— Теперь я окончательно понял, что вы не в себе. Вы не представляете, что такое Сэддл-Уолли. Стоит только там появиться незнакомцу, на него тут же обращают внимание! У нас незамеченной муха не пролетит.

Фассет улыбнулся:

— В настоящий момент в Сэддл-Уолли тринадцать наших людей. Они привычные обитатели вашей общины.

— Боже милостивый! — тихо сказал Таннер. — Никак для нас наступает тысяча девятьсот восемьдесят четвертый?[1]

— Сегодня нам часто приходится вспоминать об этом.

— И выбора у меня нет, разве не так? Да, выбора нет, — он указал пальцем на диктофон и заявление, лежавшие на столе рядом. — Я на крючке?

— Мне кажется, вы снова излишне драматизируете.

— Нет, никоим образом. Ничего я не драматизирую… Я должен буду делать то, чего вы хотите от меня. Да? Я должен пройти через это… Единственная возможность — это исчезнуть… и стать дичью. Охотиться за ней будете вы сами и, если вы не ошибаетесь, — эта «Омега».

Фассет открыто посмотрел Таннеру в глаза. Он говорил сущую правду, и оба они знали это.

— Это всего лишь шесть дней. Шесть дней из всей вашей жизни.

4. Понедельник — 8.05 пополудни

Он смутно осознавал, что летит из аэропорта Даллас в Ньюарк. Он не устал. Он был напуган. Он лихорадочно перескакивал в мыслях с одного образа на другой, и картинки стремительно сменяли друг друга. Он видел острый испытующий взгляд Лоренса Фассета, сидящего за диктофоном с вращающимися катушками. Он узнавал тембр его голоса, задавались какие-то невероятные вопросы; постепенно голос становился все громче и громче.

«Омега»!

И лица Берни и Лейлы Остерманов, Дика и Джинни Тремьянов, Джоя и Бетти Кардоне.

Все это не имело никакого смысла. Уже в Ньюарке на него снова обрушился весь этот кошмар, и он с трудом вспоминал, как передавал Лоренсу Фассету какие-то бумаги компании и подписывал отсутствующие листки из досье.

Он знал, что ничего не сможет сделать.

Часовая поездка из Ньюарка в Сэддл-Уолли прошла в молчании. Водитель, получив щедрые чаевые, понял, что пассажир на заднем сиденье к разговорам не расположен — всю дорогу курит и не ответил даже на вежливый вопрос, как прошел полет.

СЭДДЛ-УОЛЛИ

ПОСЕЛЕНИЕ ОСНОВАНО В 1862

ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ!

Когда по щиту скользнули лучи фар, внутренний голос произнес только два слова — «Порванный ремень».

Невероятно.

Минут через десять такси подъехало к его дому. Он вышел и рассеянно протянул водителю деньги.

— Спасибо, мистер Таннер, — сказал водитель, перегибаясь через сиденье, чтобы взять деньги.

— Что? Что вы сказали? — резко повернулся к нему Джон Таннер.

— Я сказал: «Спасибо, мистер Таннер».

Таннер, схватившись за ручку двери, с силой рванул ее на себя:

— Откуда вы знаете мое имя? Отвечайте, откуда вы узнали мое имя?

Таксист заметил капли пота, выступившие на лице пассажира, и его сумасшедший взгляд. «Тронулся» — подумал водитель. Он незаметно опустил левую руку. Там на полу у него всегда лежал обрезок свинцовой трубы.

— Слышь, парень, — сказал он, осторожно обхватывая обрезок пальцами. — Если не хочешь, чтобы кто-то знал твое имя, сними надпись с лужайки.

Сделав шаг назад, Таннер взглянул из-за плеча. Посреди газона, покачиваясь на цепи, стоял железный фонарь. А под ним сияла ярко освещенная надпись:


ТАННЕРЫ

22 Орчард-драйв.


Он видел и этот фонарь, и эти слова тысячу раз. «Таннеры, 22 Орчард-драйв». Но в ту секунду ему почудилось, что он видит их впервые.

— Прости, приятель. Я слегка не в себе. Терпеть не могу летать, — он захлопнул дверцу, а шофер стал поднимать стекло.

— Тогда вам надо ездить на поездах, мистер, — вежливо сказал он. — Или гуляйте себе пешком на здоровье!

Такси рвануло с места, а Таннер, повернувшись, посмотрел на дом. Открылась дверь. Оттуда, встречая его, выскочил пес. Жена стояла в освещенном холле, и он разглядел ее улыбку.

5. Вторник — 3.30 утра по калифорнийскому времени

Белый французский телефон с приглушенным звоночком издал сигнал не менее пяти раз. Лейла сквозь сон подумала, что глупо ставить его на столик рядом с Берни. Его это не будит, а она просыпается.

Она толкнула мужа локтем в ребро:

— Мой дорогой… Берни, Берни! Телефон.

— Что? — Остерман открыл глаза и смутился. — Телефон? О, эта чертова штука. Кто его только может услышать?

Пошарив рукой в темноте, он нащупал трубку:

— Да?.. Да, это Бернард Остерман… Междугородный? — он прикрыл трубку ладонью и привалился к изголовью, повернувшись к жене: — Сколько сейчас времени?

Лейла включила лампу на ночном столике и бросила взгляд на часики:.

— Пол четвертого. Господи!

— Скорее всего, какой-нибудь сукин сын из гавайской серии. Там еще нет и полуночи, — Берни прислушался к голосу в трубке. — Да, я жду… Это издалека, дорогая. Если это в самом деле Гавайи, они думают, что я сижу за пишущей машинкой. Им ничего не вбить в голову… Алло? Поторопитесь, пожалуйста!

— Ты говорил, что хотел бы видеть эти острова без военных мундиров, помнишь?

— Прости… Да, это и есть Бернард Остерман, черт возьми! Да? Да? Спасибо… Алло? Я вас еле слышу. Алло?.. Да, так лучше. Кто это?.. Что? Что вы говорите?.. Кто это? Как вас зовут? Я вас не понимаю… Да, я слышу, но не понимаю… Алло?.. Алло! Минутку! Я сказал подождите минуту! — Остерман резко поднялся и спустил ноги на пол. Одеяло потянулось за ним и упало. Он начал стучать по рычагу аппарата. — Вот, черт возьми, отключился!

— Кто это был? Почему ты кричал? Что тебе сказали?

— Он… этот сукин сын бурчал что-то неразборчивое. Он сказал… он сказал, чтобы мы последили за дубильщиком. Вот что. Он постарался, чтобы я разобрал это слово. «Дубильщик». Что это, черт возьми, значит?

— Что именно?

— Да дубильщик! Он все время повторял это слово!

— Совершенно непонятно… Это в самом деле были Гавайи? Тебе сказали, откуда вызов?

Остерман посмотрел на жену. В спальне стояла полутьма.

— Да, сказали. Я четко расслышал. Звонок был из-за моря… Но из Лиссабона. Лиссабона в Португалии.

— Мы никого не знаем в Португалии!

«Лиссабон, Лиссабон. Лиссабон… — Остерман продолжал тихо повторять про себя это слово. — Лиссабон. Это ничего не значит…»

— Что ты имеешь в виду?

— Дубильщик…[2]

— Тан… тан. Неужто это Джон Таннер? Джон Таннер!

— Дело не в этом…

— Это Джон Таннер, — тихо сказала Лейла.

— Джонни?.. Что он имел в виду — «следите за ним»? Почему мы должны наблюдать за ним? Почему для этого надо звонить нам в полчетвертого утра?

Сев, Лейла потянулась за сигаретой:

— У Джонни есть враги. В порту Сан-Диего его по-прежнему терпеть не могут.

— Сан-Диего — это понятно! Но Лиссабон?

— На прошлой неделе «Дейли варьете» сообщило, что мы отправляемся в Нью-Йорк, — продолжала Лейла, глубоко затягиваясь. — И что мы, скЬрее всего, остановимся у наших бывших соседей и друзей Таннеров.

— Вот как?

— Может, нас слишком разрекламировали, — она посмотрела на мужа.

— Надо позвонить Джонни, — Остерман взялся за телефон.

Лейла схватила его за руку:

— Ты с ума сошел!

Остерман положил трубку.


* * *

Джой открыл глаза и глянул на часы: шесть двадцать два. Пора встать, размяться в спортзале, и, может быть, пройтись до клуба — часок попрактиковаться на поле для гольфа.

Он любил подниматься пораньше. Бетти, наоборот, могла спать до полудня, если предоставлялась такая возможность. У них были две широкие кровати — Джой знал, как расслабляет тепло другого тела под одним с тобой одеялом. Он полночи не мог заснуть, если приходилось делить с кем-то постель. А поскольку предназначение супружеского ложа заключалось именно в занятии сексом, из-за этого не имело смысла лишаться крепкого сна. Двойные кровати просто великолепное изобретение.

Минут десять он крутил педали тренажера и еще минут пять поработал с семифунтовыми гантелями. Глянув сквозь толстое стекло в парную, он увидел, что помещение уже прогрелось.

Над часами на стене гимнастического зала вспыхнула светящаяся панель. Кто-то звонит в дверь. Джой провел этот сигнал на тот случай, если он дома один и занимается в зале.

На часах было шесть пятьдесят одна, и для обитателей Сэддл-Уолли слишком рано звонить в чужие двери. Он положил гантели на пол и подошел к интеркому:

— Да? Кто это?

— Вам телеграмма, мистер Кардионе.

— Кому?

— Тут сказано — Кардионе.

— Мое имя Кардоне.

— Разве это не Эппл-плейс одиннадцать?

— Я сейчас подойду.

Он отключил интерком и, сдернув полотенце с вешалки, накинул на себя, выходя из зала. Ему не понравилось то, что он услышал. Он открыл двери. Человечек в униформе стоял на пороге, жуя резинку.

— Почему вы не передали по телефону? Разбудили ни свет ни заря.

— У меня была инструкция доставить вам из рук в руки. И пришлось ехать почти пятнадцать миль, мистер Кардионе. Мы работаем двадцать четыре часа в сутки.

Кардоне расписался в получении:

— Какие пятнадцать миль? У компании Вестерн-Юнион есть отделение в Ридж-парке.

— Мы не Вестерн-Юнион, мистер. Это телеграмма из Европы.

Кардоне вырвал бланк из рук человека в форме:

— Минутку, — он не хотел обнаруживать свое волнение, и поэтому спокойно прошел в гостиную, где видел на пианино сумочку Бетти. Взяв две бумажки по доллару, вернулся к дверям: — Вот вам. Простите, что из-за меня пришлось проделать такое путешествие.

Закрыв двери, он вскрыл клапан. Текст был на итальянском языке.

Вернувшись в кухню, Кардоне взял карандаш и сел за стол. На обложке журнала он записал перевод текста:

«Человек светло-каштанового цвета не принадлежит к друзьям итальянцев. Будьте осторожны с таким соседом. К концу недели вам предстоит защищать себя. Да Винчи».

Что это может значить? Что за светло-каштановый… сосед? Черных и цветных в Сэддл-Уолли не было. Послание лишено смысла.

Внезапно Джой Кардоне оцепенел. Светло-каштановый, то есть загорелый, сосед мог быть только Джон Таннер. В конце недели, в пятницу, приезжают Остерманы. И кто-то в Европе предупреждает, что он должен опасаться Джона Таннера и предстоящего уик-энда с Остерманами.

Он развернул бланк и пригляделся к отметкам на нем. «Цюрих».

О Господи Исусе! Из Цюриха!

Кто-то в Цюрихе — кто-то, называющий себя Да Винчи, знающий его настоящее имя, Джона Таннера и Остерманов — предупреждает его!

Джой Кардоне уставился из окна на задний двор своего дома. Да Винчи, Да Винчи!

Леонардо.

Художник, ученый, солдат, создатель оружия — и все один человек.

Мафия! О Господи! Но кто именно?

Кастеллано? Бателья? Может, семья Латроне?

Кто из них обратил на него внимание? И почему? Он же и х друг!

Руки у него подрагивали, когда он взял телеграмму с кухонного столика и перечитал ее. Теперь казалось, что за каждым предложением кроется угроза.

— Таннер!

Джон Таннер что-то узнал! Но что?

И почему телеграмма из Цюриха?

Какое отношение имел к Цюриху любой из них?

Что выяснил Таннер? Что собирается предпринять?.. Один из людей Бательи как-то назвал Таннера по-другому — как это звучало?

Стервятник!

«Не принадлежит к друзьям итальянцев… Будьте осторожны… защищать себя…»

Как? От кого? Он ничего не рассказывал Таннеру. Почему он должен?..

Он, Джой Кардоне, не имел отношения к синдикату; он не член семьи. Что он-то может знать?

Но послание «Да Винчи» пришло из Швейцарии.

Возможной казалась лишь одна версия. Одна, но просто пугающая. Коза Ностра узнала о Цюрихе! Они пустят эту информацию в ход против него, если он не будет полностью контролировать «светло-коричневого» врага итальянцев. И если не сможет остановить действия Джона Таннера, какими бы они ни были, уничтожат.

Цюрих! Остерманы!

Он делал лишь то, что, по его мнению, было правильным. Он старался лишь выжить. Остерман, вне всякого сомнения, совершенно точно понял это. Но теперь сведения оказались в чужих руках.

Джой Кардоне вышел из кухни и вернулся в свой миниатюрный спортивный зал. Не натягивая перчаток, стал дубасить мешок, все резче и ожесточеннее, резче и ожесточеннее.

И каждый удар отзывался в сознании:

Цюрих! Цюрих! Цюрих!


* * *

Вирджиния Тремьян слышала, как ее муж поднялся с постели в шесть пятнадцать, и сразу же поняла — что-то неладно. Муж очень редко просыпался так рано.

Она полежала несколько минут. Не дождавшись, встала сама, накинула халатик и спустилась вниз. Он стоял в гостиной у высокого окна и курил, изучая листок бумаги.

— Что ты здесь делаешь?

— Смотри, — тихо ответил он.

— На что? — она взяла листок у него из рук.

«Примите исключительные меры предосторожности против вашего друга из редакции. Его дружба несравнима с его завистью. Он не тот, за кого себя выдает. Мы можем и должны предупредить о его посетителях из Калифорнии. Блэкстоун».

— Что это? Откуда ты это получил?

— Минут двадцать назад я услышал какие-то звуки за окном. Они меня разбудили. Затем раздался шум мотора. Машина проехала мимо дома… Я подумал, что ты тоже слышишь. Ты лежала, откинув одеяло.

— Просто я не обратила внимания…

— Я спустился и открыл двери. На коврике лежал конверт.

— Что это может означать?

— Пока еще не догадываюсь.

— Кто такой Блэкстоун?

— В этом надо разобраться. И серьезно… — Ричард Тремьян устало опустился в кресло и поднес руку ко лбу, другой он осторожно стряхнул пепел с сигареты: — Прошу тебя… Дай подумать.

Вирджиния Тремьян снова посмотрела на лист с загадочным текстом:

— «Друг из редакции». Что это значит?

— Таннер что-то нащупал, и автор этого послания впал в панику. Теперь стараются ввергнуть в панику и меня.

— Зачем?

— Не знаю. Может, считают, что я мог бы помочь им. Или же в противном случае хотят запугать. Всех нас.

— Остерманы…

— Совершенно верно. Они угрожают нам, намекая на Цюрих.

— О Господи! Они знают. Кто-то выяснил!

— Похоже, что так.

— Ты считаешь, что Берни напуган? Что с ним поговорили на эту тему?

Тремьян прищурился:

— Он, должно быть, сошел с ума, если пошел на это. Его распнут по обе стороны Атлантики… Нет, тут что-то совсем другое.

— Что же тогда?

— Кто бы это ни писал, он, скорее всего, один из тех, с кем я работал в прошлом или кого отказался поддерживать. Может быть, он имеет отношение к нынешним делам. К одному из тех досье, что лежат у меня на столе. Таннер узнал об этом и может поднять шум. Они хотят, чтобы я остановил его. Иначе со мной будет покончено. Я даже понять ничего не успею… Цюрих вплотную займется нами.

— Они не посмеют тебя тронуть, — взвинчиваясь, с силой заявила жена Тремьяна.

— Брось, дорогая. Давай не будем обольщаться. В светских кругах я считаюсь аналитиком деятельности крупных компаний. В кабинетах же компаний я выступаю как участник крупных сделок. Откровенно говоря, этот рынок сошел с ума из-за липовых сделок. Из-за фальшивых. Идет сплошной обман. Продаются и покупаются только ценные бумаги, дутые величины.

— Тебе что-то угрожает?

— Не очень — я всегда могу сказать, что получил ложную информацию. И любой суд меня оправдает.

— Они относятся к тебе с уважением. Ты работаешь больше, чем кто-либо другой. Черт возьми, да ты тут самый лучший юрист!

— Я бы хотел так думать.

— Так оно и есть!

Ричард Тремьян стоял теперь у высокого окна, глядя на лужайку своего ранчо, стоившего семьдесят четыре тысячи долларов.

— Ну, разве не смешно? Скорее всего, ты права. Я один из лучших в той системе, которую презираю… В системе, которую Таннер мог бы стереть в порошок в одной из своих программ, знай он, что на самом деле происходит в ней. Вот о чем идет речь в этой записке.

— Я думаю, ты не прав Мне кажется, за ней стоит кто-то другой, обиженный тобой человек, который хочет добраться до тебя. И во всяком случае, постараться запугать.

— Тогда он преуспел. То, что сообщил этот… Блэкстоун, не представляет для меня открытия Учитывая, кто я такой на самом деле и чем занимаюсь, Таннер, естественно, должен быть моим врагом. По крайней мере тот, кто оставил это письмо, так думает Если бы только он знал все.

Глянув на нее, он заставил себя улыбнуться:

— Там, в Цюрихе, они знают правду.

6. Вторник — 9.30 по калифорнийскому времени

Остерман бесцельно бродил по кабинету, пытаясь избавиться от воспоминаний об утреннем звонке, которые неотвязно мучили его.

Ни ему, ни Лейле уснуть больше не удалось. Они попытались обсудить все возможные варианты, объясняющие звонок, после чего перешли к более важному вопросу — зачем?

Зачем ему звонили? Что стояло за этим? Не Таннер ли — с опасностью публичного разоблачения?

В таком случае ему, Берни Остерману, ничего не угрожает.

Таннер никогда не распространялся о деталях своей работы. Он говорил о ней только в общих чертах. Он довольно болезненно относился к тому, что считал несправедливостью и нечестностью, а так как они часто спорили по поводу того, что можно считать честной игрой в условиях рынка, то оба старались в детали не вдаваться.

Берни называл Таннера Крестоносцем, который никогда не покидает седла и не знает, что значит ходить пешком. Он не испытал, что это такое — встретить отца, который приходит домой и говорит, что с завтрашнего дня остается без работы. Или видеть, как мать полдня перешивает обноски, чтобы завтра детям было в чем пойти в школу. Таннер мог позволить себе искренне возмущаться, потому что отлично работал Но кое-чего он не в состоянии понять. И поэтому Берни никогда не обсуждал с ним проблемы, связанные с Цюрихом.

— Эй, Берни! Подожди минутку! — Эд Помфрет, толстенький и разболтанный продюсер средних лет, спешил за ним по тротуару.

— Привет, Эдди. Как дела?

— Потрясающе! Я пытался найти тебя в твоем офисе. Девушка сказала, что ты вышел.

— Там нечего было делать.

— Я получил одно предложение, как, наверно, и ты. Намечается отличная работенка для тебя.

— Да?.. Нет, я никаких предложений не получал. Неужто мы над чем-то работаем?

— Это что? Шутка? — Помфрет слегка ощетинился. Словно Остерман в глаза сказал, что считает его второразрядным дельцом.

— Никаких шуток. Всю неделю я был в делах по уши. О чем ты, в сущности, говоришь? Кто сделал тебе предложение?

— Кто-то новый звонил утром из сценарного отдела. Я как раз разбирался с сериями «Перехватчика». Он сказал, что ты можешь сделать потрясающий кусок. И идея мне понравилась.

— Какая идея?

— Сюжет вкратце такой: три человека втайне совершают в Швейцарии крупнейшую сделку. Я сразу же ухватился.

Остерман остановился и посмотрел на Помфрета:

— Кто навел тебя на это?

— На что навел?

— Я ничего не знаю. Не вижу никакого сюжета. А теперь скажи, к чему ты клонишь.

— Ты, должно быть, шутишь. Иначе разве я позволил бы себе беспокоить таких персон, как ты с Лейлой? Я жутко обрадовался. В сценарном отделе сказали, чтобы я позвонил тебе и переговорил относительно сюжета.

— Кто тебе звонил?

— Как его имя?.. Ну, тот новый парень, которого сценарный отдел перетащил из Нью-Йорка.

— Кто?

— Он назвался… Таннер. Да, точно. Таннер. Джим Таннер… Джон Таннер!

— Джон Таннер тут не работает. Так кто же сказал, чтобы ты мне все это выложил? — он схватил Помфрета за плечо. — Выкладывай, сукин сын!

— Убери свои лапы! Ты с ума сошел!

Остерман сразу же понял свою ошибку: Помфрет всего лишь посыльный. Он опустил руку:

— Прости, Эдди. Прими мои извинения… я немного не в себе. Я вел себя, как свинья. Не обижайся.

— Конечно, конечно. Ты просто переутомился, только и всего. Ты жутко переутомился, парень.

— Значит, ты говоришь, что этот малый — Таннер — звонил тебе утром?

— Примерно час-два назад. По правде говоря, я его и не знаю.

— Слушай. Тебя просто разыграли. Понимаешь, что я хочу сказать? Я никогда не занимался сериалами, можешь мне поверить… Так что просто забудь обо всем, о’кей?

— Разыграли?

— Так что я перед тобой в долгу… Вот что я тебе скажу: сейчас с Лейлой и со мной ведут переговоры по одному проекту. И я буду настаивать на твоем участии. Что ты на это скажешь?

— О, спасибо!

— Не стоит благодарности. Просто пусть эта маленькая шутка останется между нами, идет?

Остерман не стал дожидаться, пока Помфрет выложит ему весь набор своих благодарностей. Он торопливо двинулся к свой машине. Он должен добраться домой и повидаться с Лейлой.

Но на переднем сиденье его машины сидел огромный мужик в ливрее шофера! С появлением Берни он вылез и открыл перед ним заднюю дверцу:

— Мистер Остерман?

— Кто вы? Что вы делаете в…

— Меня просили передать вам, что…

— Это меня не интересует! Я хочу знать, с какой стати вы расселись в моей машине?

— …Будьте весьма осторожны со своим приятелем Джоном Таннером. Следите за каждым своим словом.

— Ради Бога, что вы несете?

Шофер пожал плечами:

— Я всего лишь курьер, мистер Остерман. А теперь разрешите отвезти вас домой.

— Ни в коем случае! Я вас не знаю! И я не понимаю…

Задняя дверца мягко закрылась.

— Как вам угодно, сэр. Я просто хотел услужить вам, — небрежно отсалютовав, он ушел.

Берни замер, не в силах двинуться с места, и лишь глядел ему вслед.

7. Вторник — 10.00 утра

— Какие-то неприятности со счетами по Средиземноморью? — спросил Джой Кардоне.

Его партнер Сэм Беннет повернулся, чтобы убедиться, плотно ли закрыта дверь в офис. «Средиземноморье» — кодовое обозначение тех клиентов, которые, как знали оба партнера, представляли собой определенную опасность, хотя приносили достаточную прибыль.

— Насколько знаю, нет, — сказал он. — А в чем дело? Ты что-то слышал?

— Ничего определенного… Может, ничего и нет.

— Поэтому ты так рано и появился?

— В общем-то нет.

Кардоне отлично понимал, что даже Беннету он не может всего объяснить. Сэм не имел отношения к Цюриху. Поэтому Джой замялся:

— Ну, в какой-то мере. Я провел некоторое время на монреальской ярмарке.

— И что ты там слышал?

— Что Генеральный прокурор собирается предпринять новое расследование, и переворошат все. Все финансовые операции от ста тысяч и выше, которые предположительно могут иметь отношение к мафии, будут тщательно изучаться.

— В этом нет ничего нового. Где ты был?

— В Монреале. Вот где я был. И мне не нравится, когда в восьмистах милях от своего офиса доводится слышать такие вещи. И чертовски не хочется снимать трубку и спрашивать своего партнера, не доведется ли некоторым нашим клиентам предстать перед большим жюри… Я хочу сказать, что теперь нельзя ручаться за конфиденциальность телефонных переговоров.

— Господи Боже! — Беннет рассмеялся. — Твое воображение не знает сна и отдыха!

— Хотел бы надеяться.

— Ты отлично знаешь, что я тут же связался бы с тобой, если бы что-то подобное имело место. Или хотя бы возник намек, что такое может произойти. Так что тебе не стоило срываться из отпуска. Что еще?

Садясь за стол, Кардоне отвел глаза в сторону:

— Ладно, не буду тебе врать. Есть кое-что еще… хотя не думаю, что это имеет к нам какое-то отношение. К тебе или к компании. Если выяснится, что я ошибаюсь, я тут же выйду на тебя, ладно?

Беннет поднялся с кресла, давая понять, что принимает нежелание своего партнера объясниться откровеннее. За годы их сотрудничества он понял, что не стоит задавать Джою слишком скрупулезных вопросов Несмотря на всю свою раскованность и общительность, Кардоне все же был достаточно сдержан. Его стараниями в актив фирмы влились немалые капиталы, но он никогда не претендовал на большее, чем доля, что ему причиталась. И Беннета это вполне устраивало.

Сэм, коротко хмыкнув, подошел к дверям:

— Когда ты только перестанешь бегать от призраков из Южной Калифорнии?

Кардоне улыбнулся в ответ партнеру:

— Когда они перестанут гоняться за мной даже в Клубе банкиров.

Сэм закрыл за собой дверь, и Джой вернулся к груде почты, накопившейся за десять дней. Ничего особенного не было. Ничего, что имело бы отношение к проблемам Средиземноморья. Что хотя бы намекало на конфликт с мафией. Тем не менее за эти десять дней что-то произошло. Нечто, имевшее отношение и к Таннеру.

Сняв трубку, он связался с секретаршей:

— Это все? Больше почты нет?

— Ничего, что требовало бы ответа. Я говорила всем, что вас не будет до конца недели. Некоторые сообщали, что при случае перезвонят, а другие обещали связаться с вами в понедельник.

— Так и отвечайте. Кто бы ни звонил — я буду только в понедельник.

Бросив трубку, он отпер второй ящик письменного стола, где хранил досье на средиземноморских клиентов.

Поставив перед собой небольшой металлический ящик, он стал перебирать карточки. Возможно, какое-то имя содержит в себе ключ или забытый факт вызовет цепь ассоциаций.

Звякнул его личный телефон. По этому номеру звонила только Бетти, никому больше он не был известен. Джой искренне любил свою жену, но она обладала удивительной способностью звонить по пустякам, как раз когда нельзя мешать.

— Да, дорогая?

Молчание.

— В чем дело, радость моя? Я чертовски занят.

Жена по-прежнему не отвечала.

Кардоне внезапно перепугался. Только Бетти был известен этот номер.

— Бетти? Ответь мне!

Прорезавшийся в трубке голос был тихим, низким и четким:

— Джон Таннер вчера вылетел в Вашингтон. Мистер Да Винчи очень обеспокоен. Возможно, ваши друзья в Калифорнии предали вас. Они вошли в контакт с Таннером.

И Джой Кардоне услышал щелчок брошенной трубки.

О Господи! Это Остерманы! Это они крутят!

Но почему? Это не имеет никакого смысла! Какая связь может существовать между Цюрихом и хоть чем-то, имеющим отношение к мафии? Да их отделяют световые годы! Или в самом деле что-то есть? Они как-то используют друг друга?

Кардоне попытался взять себя в руки, но понял, что это просто невозможно. Не отдавая отчета в своих действиях, он яростно врезал по металлическому ящику.

Что делать? С кем поговорить?

С самим Таннером? О Боже, конечно, нет!

С Остерманами? С Берни Остерманом? Да нет же, Господи! Не сейчас.

С Тремьяном. С Диком Тремьяном.

8. Вторник — 10.10

Нервы не выдержат, если сидеть без дела в экспрессе из Сэддл-Уолли, и Тремьян решил отправиться в Нью-Йорк на машине.

Когда он повернул к востоку по шоссе, в зеркале заднего вида возник светло-синий «кадиллак». Дик принял влево, обгоняя попутные машины, и «кадиллак» сделал то же самое. Когда же он, сбросив скорость, вернулся на правую полосу, «кадиллак» повторил этот маневр, неизменно оставляя между ними несколько машин.

Остановившись возле будочки на мосту, чтобы расплатиться за проезд, он заметил, что «кадиллак», ехавший по соседней полосе, остановился рядом. Он вгляделся, пытаясь понять, кто сидит за рулем.

Это была женщина. Она отвернулась, виден был только затылок. Тем не менее ему смутно показалось, что откуда-то знает ее.

«Кадиллак» рванул вперед, прежде чем он успел что-то сообразить. Затор лишил малейшей возможности догнать. Он не сомневался, что «кадиллак» следовал именно за ним и совершенно ясно, что водитель не хотела, чтобы ее опознали.

Почему? Кто она?

Неужели эта женщина и есть «Блэкстоун»?


* * *

Подозревать кого-то из своей конторы было просто немыслимо. Отменив несколько назначенных встреч, он углубился в изучение свежих досье на несколько корпораций, дела которых удалось успешно провести через суд. Одна папка заинтересовала особенно: «Шерстяные изделия Камерона» Несколько поколений семейства Камерон владели тремя фабриками в небольшом городке штата Массачусетс. Управлял ими, как правило, старший сын в семье. Не в силах противостоять шантажу, он был вынужден продать свою долю нью-йоркской фирме по производству одежды, которая хотела иметь право на фирменный знак Камеронов.

Этого они добились, но предприятия закрыли — город оказался банкротом. Тремьян представлял компанию по производству одежды в суде Бостона. У семьи Камеронов была дочь. Незамужняя женщина тридцати с небольшим. Упрямая и гневная.

За рулем в «кадиллаке» сидела женщина. И примерно тех же лет.

Но все же, если принять эту возможность, следует отбросить все остальные. Хозяева компании знали, кому звонить, когда дела шли не лучшим образом и поджимали законы. Тремьяну! Он был специалистом. Сорокачетырехлетний волшебник, который блистательно ориентировался в любых законах, фактически создавая новые, отметая все старые концепции, когда корпорации угрожал крах.

Так дочь ли Камерона была в светло-синем «кадиллаке»?

Как знать? Их так много прошло через его руки. Камероны. Смиты из Атланты. Бойнтоны из Чикаго. Фергюсоны из Рочестера. Пираты из корпорации охотились за старыми почтенными семействами со средствами. Богатства, передававшиеся из поколения в поколение, изнежили эти семьи и теперь они представляли собой лишь мишени. Кто же среди них мог быть Блэкстоуном?

Тремьян поднялся из кресла и принялся бродить по кабинету. Он больше не мог выносить одиночества, ему надо было выйти.

Он попытался представить, что ответит Таннер, если позвонить и предложить ему посидеть за ленчем. Поверит ли, что предложение случайно? Как отреагирует? И удастся ли — если Таннер согласится — выяснить что-то, имеющее отношение к предупреждению Блэкстоуна?

Тремьян снял трубку и набрал номер. Глаза резало от боли.

Таннер занят на деловом совещании. Тремьян испытал облегчение — он вел себя совершенно по-дурацки. Не оставив никакого послания на автоответчике, он поспешил покинуть свой кабинет.

На пятой авеню такси остановилось прямо перед ним, помешав перейти на другую сторону.

— Эй, мистер! — водитель высунул голову из окошка.

Тремьян удивился: кого тот зовет, — так же отреагировали еще несколько прохожих. Все они посмотрели друг на друга.

— Да вы же, мистер! Ваша фамилия Тремьян?

— Моя? Да…

— Меня попросили кое-что передать вам…

— Мне? Откуда вы?

— Я тороплюсь! Вот-вот зажжется зеленый, а мне дали двадцать баксов за это. Мне велено передать, чтобы вы шли на восток по Пятьдесят четвертой стрит. Просто идите себе, и мистер Блэкстоун встретит вас.

Тремьян вцепился в плечо водителя.

— Кто сказал вам это? Кто дал вам…

— Откуда мне знать? Какой-то псих сел в машину примерно в девять тридцать и включил счетчик. У него был бинокль и он курил тонкие сигары.

Начал мигать сигнал светофора.

— Что он сказал?.. Вот! — Тремьян запустил руку в карман и вытащил несколько бумажек. Он сунул шоферу десятку. — Вот. А теперь, прошу вас, расскажите мне все по порядку!

— Все, как я и сказал, мистер. Он вылез буквально несколько секунд назад, дал двадцать баксов и велел передать вам, чтобы вы, мол, шли на восток по Пятьдесят четвертой. И все.

— Это не все! — Тремьян ухватил водителя за отворот рубашки.

— Спасибо за десятку, — водитель отбросил руку Тремьяна, дал сигнал, чтобы пугнуть зевак, и рванул с места.

Тремьян постарался справиться с охватившей его паникой Свернув за угол, остановился у входа в магазин и, глядя на идущих мимо, попытался определить среди них обладателя бинокля и любителя тонких сигар.

Никого не заподозрив, двинулся к Пятьдесят четвертой авеню, переходя от одного магазина до другого. Шел медленно, провожая глазами поток прохожих. Некоторые, спешившие в том же направлении, огибали его. Другие, сталкиваясь с ним лицом к лицу, обращали внимание на странное поведение светловолосого человека в дорогом костюме и улыбались.

На углу Пятьдесят четвертой стрит Тремьян остановился. Несмотря на ветерок и свою легкую одежду, он обливался потом. Он понимал, что теперь должен направиться к востоку Указание было совершенно точным.

Ясно одно. Водитель светло-синего «кадиллака» — не Блэкстоун. Им был человек с биноклем и тонкой сигарой.

Тогда кто же та женщина? Он видел ее раньше. Он уверен в этом!

Он двинулся по Пятьдесят четвертой на восток, шагая по правой стороне, но никто не подавал никаких сигналов, никто не обращал на него никакого внимания. Он пересек Парк-авеню, остановившись на островке безопасности.

Никого.

Лексингтон-авеню. Он миновал ряд огромных зданий. Никого.

Третья авеню. Вторая. Первая.

Никого.

Перед Тремьяном оставался лишь последний квартал. Тупик упирался в Ист-ривер, и по обеим сторонам улицы оставались лишь портики над входами в многоквартирные дома. Их покидали и в них заходили мужчины с атташе-кейсами и женщины, спешившие с бумажными мешками домой после визитов в магазины. В конце улицы стоял светло-коричневый <<мерседес-бенц», застывший в таком положении, словно он остановился во время поворота. Рядом стоял мужчина в элегантном белом смокинге и панаме, ростом несколько ниже Тремьяна. Даже с расстояния в тридцать ярдов Тремьян заметил глубокий загар незнакомца. Он был в больших солнечных очках в толстой оправе и смотрел прямо на Тремьяна, когда тот приблизился.

— Мистер… Блэкстоун?

— Мистер Тремьян? Простите, что вам пришлось так далеко идти пешком. Понимаете, мы должны были убедиться, что вы и в самом деле один.

— Почему бы мне и не быть одному? — Тремьян попытался уловить акцент говорившего. Он едва ощущался, но характерным для северо-восточных штатов не был.

— Человек в беде часто ошибается в поисках соратников.

— О какой такой беде вы говорите?

— Вы же получили мою записку?

— Конечно. Что она означает?

— То, что в ней и сказано. Ваш друг Таннер представляет очень большую опасность для вас. И для нас. Просто хотелось дать знать, что один честный бизнесмен должен помогать другому.

— Что у вас за деловые интересы, мистер Блэкстоун? Я подозреваю, что имя не настоящее, и поэтому мне трудно предположить, чем вы можете заниматься.

Человек в белом смокинге и темных очках сделал несколько шагов по направлению к «мерседесу»:

— Мы говорили вам. Его друзья из Калифорнии…

— Остерманы?

— Да.

— Моя фирма не имеет дел с Остерманами. Никаких.

— Но они у вас были, так ведь? — Блэкстоун теперь стоял по другую сторону капота.

— Не представляю, что вы говорите это всерьез!

— Можете мне верить.

Человек взялся за ручку дверцы, но не открывал ее. Он ждал.

— Минутку! Кто вы?

— Будем считать, что Блэкстоун.

— Нет!.. Вы просто не можете…

— Можем. В том-то все и дело. И поскольку теперь вы знаете об этом, то имеете определенные доказательства нашего влияния.

— К чему вы клоните?

Тремьян оперся рукой о капот и наклонился к Блэкстоуну.

— Нам пришло в голову, что вы можете пойти на сотрудничество с вашим другом Таннером. Именно поэтому захотелось встретиться с вами. Это был бы очень неблагоразумный шаг. И мы не стали бы медлить, представив обществу доказательства вашего сотрудничества с Остерманами.

— Вы с ума сошли! Чего ради мне сотрудничать с Таннером? Зачем? Я и понятия не имею, о чем вы говорите.

Блэкстоун снял темные очки. Глаза оказались пронзительно голубыми. Тремьян увидел и россыпь веснушек на его носу и скулах.

— В таком случае беспокоиться вам не о чем. Если это правда.

— Конечно, правда! Да вовсе и нет никаких оснований для сотрудничества с Таннером!

— Логично, — Блэкстоун открыл дверцу машины. — Вот и придерживайтесь этого курса.

— Ради Бога, вы же не можете просто так исчезнуть! Я вижусь с Таннером каждый день. В клубе. В поезде. Что, черт возьми, мне думать, о чем с ним говорить?

— Вы хотите сказать, что не знаете, как теперь себя вести? Будь я на вашем месте, я бы вел себя так, словно ничего не произошло… Словно вы никогда не видели меня… Он может бросить намек — если вы говорите правду, — он может постараться прощупать вас. И тогда вы все поймете.

Тремьян выпрямился, изо всех сил стараясь сохранять спокойствие:

— Ради нашего же общего блага, я думаю, вам стоит сказать, кого вы представляете. Так было бы лучше всего, в самом деле.

— О нет, советник, — при этом Блэкстоун слегка хмыкнул. — Понимаете ли, нам известно, что в последние несколько лет вы приобрели некоторые сомнительные привычки. Ничего серьезного, во всяком случае пока, но их нельзя не учитывать.

— Какие привычки вы имеете в виду?

— Вы периодически позволяете себе закладывать.

— Да это смешно!

— Я же сказал, что пока нет ничего серьезного. Вы блистательный работник. И тем не менее в такой ситуации вы можете потерять контроль над собой. Нет, взвалить на вас такой груз было бы ошибкой, тем более, когда вы так взволнованы.

— Не уезжайте! Прошу вас!..

— Мы будем поддерживать с вами связь. Может, вам удастся выяснить такое, что нам пригодится. Во всяком случае, мы всегда с большим вниманием наблюдаем… за вашей работой в области защиты интересов корпораций.

Тремьян вздрогнул:

— А что относительно Остерманов? Вы просто обязаны сказать мне.

— Если в вашей юридической башке есть хоть капля мозгов, вы ни о чем и не заикнетесь Остерманам! И никаких намеков! Если Остерманы сотрудничают с Таннером, вы это выясните. Если же нет, они не должны и догадываться.

Блэкстоун сел на водительское место и включил зажигание. Прежде чем тронуться с места, он повернулся к Тремьяну:

— Не теряйте головы. Мы будем поддерживать с вами связь.

Тремьян, с трудом держа себя в руках, попытался привести мысли в порядок. Слава Богу, что он не встретился с Таннером! Ничего не подозревая, мог бы ляпнуть что-то лишнее, какую-нибудь глупость, поставив себя в опасное положение…

Неужели Остерман оказался таким потрясающим дураком — или трусом, — чтобы выболтать Джону Таннеру о Цюрихе? Даже не посоветовавшись с ним?

В таком случае, в Цюрихе должна царить тревога. Цюрих займется Остерманом. Они его распнут!

Он должен найти Кардоне. Им придется решать, что делать.

Он поспешил к телефону-автомату на углу.

Бетти сказала, что Джой ушел в офис. А секретарша Кардоне ответила, что он по-прежнему в отпуске.

Джой тоже играет в какие-то игры.

Левый глаз так задергался в тике, что Тремьян почти ничего им не видел.

9. Вторник — 7.00

Не спалось, и Таннер прошел в свой кабинет, где на него уставились серые стеклянные глазницы трех телевизоров. Сейчас они были воплощением мертвенной пустоты. Он закурил и сел на диван, думая об инструкциях, полученных от Фассета: оставаться спокойным, собранным и ничего не говорить Элис. Последнее указание Фассет повторил несколько раз.

Единственная настоящая опасность может возникнуть, если Элис скажет не то, что надо, и не тому, кому надо. Опасность крылась именно в этом. Опасность для Элис. Но Таннер никогда ничего не скрывал от жены. Он не был уверен, что и сейчас это удастся. Их постоянная открытость теснейшим образом цементировала и без того прочный брак. Даже при ссорах они никогда не таили за пазухой камень невысказанных обвинений. Элис Маккол хватило этого и в детстве.

Во всяком случае, в ближайшие шесть дней «Омега» постарается изменить их жизнь. И он должен принять это положение дел потому, что Фассет сказал: так лучше всего для Элис.

Солнце уже встало. Начинался день, когда Кардоне, Тремьяны и Остерманы окажутся на линии огня. Что они предпримут, как будут реагировать? Таннер очень надеялся, что все три пары успели связаться с властями, доказав тем самым, что Фассет ошибается. И вернутся мир и покой.

Но вполне возможно, что сумасшествие, вступило в свои права. В любом случае он останется у себя дома. Если Фассет прав, он будет с Элис и детьми. И Фассету не удастся повлиять на это его решение.

Он убедит Элис, что у него грипп. Свяжется со своим офисом по телефону и останется с семьей дома.

Телефон теперь звонил не переставая: из офиса все время поступали запросы. Элис и дети заявили, что от этих непрестанных звонков они сойдут с ума, и отправились в бассейн. Если не считать одного-двух облачков на небе, день выдался жарким — в самый раз, чтобы поплавать в бассейне. Белая патрульная машина несколько раз проехала мимо дома. В воскресенье Таннер был обеспокоен ее появлением. Теперь он испытывал благодарность. Фассет держал слово.

Телефон снова зазвонил.

— Да, Чарли, — он уже не утруждал себя приветствием.

— Мистер Таннер?

— О, простите. Да, это Джон Таннер.

— Фассет на проводе…

— Минутку, — Таннер быстро выглянул в окно кабинета, чтобы убедиться, что Элис с детьми по-прежнему в бассейне. Они продолжали плескаться.

— В чем дело, Фассет? Ваши люди уже начали?..

— Вы можете разговаривать?

— Да… Вы что-то выяснили? Кто-нибудь из них обращался в полицию?

— Ответ отрицательный. Если это произойдет, мы сразу же свяжемся с вами. Но звоню я вам совсем по другому поводу… Вы успели сделать исключительную глупость. Даже передать не могу, насколько вы оказались непредусмотрительным.

— О чем вы говорите?

— Утром вы не поехали в свой офис…

— Но я в самом деле не мог!

— …а ваш нормальный распорядок дня ничем не должен нарушаться. Никаких отступлений от привычного расписания. Это исключительно важно. Ради вашей же собственной безопасности вы должны следовать всем нашим инструкциям.

— Вы слишком многого требуете!

— Послушайте. В настоящий момент ваша жена и дети в плавательном бассейне за домом. Ваш сын Реймонд не пошел на тренировку по теннису…

— Я сказал, чтобы не ходил. Вместо этого поручил ему заняться лужайкой.

— Вашей жене принесли из магазина ее заказ, что тоже не совсем обычно.

— Я объяснил, что она должна помочь мне в работе. Случалось это и раньше…

— Главное в том, что происходит то, чего раньше не было. Но исключительно важно, жизненно важно, чтобы вы соблюдали свое обыденное расписание. Я не могу бесконечно убеждать вас в этом. Вы не можете, не должны привлекать к себе ни малейшего внимания.

— Я беспокоюсь только о своей семье и думаю, что это вполне понятно.

— Мы тоже о ней беспокоимся. И делаем это куда эффективнее, чем вы. Ни с кого из вас ни на минуту не спускают глаз. Я за это отвечаю. И с вас тоже. Вы выходили из дома дважды: в девять тридцать две и в одиннадцать двадцать. У вашей дочери была подружка за ленчем, Джоан Лумис, восьми лет. Мы предельно внимательны и очень осторожны.

Директор службы новостей потянулся за сигаретой и закурил:

— Вижу.

— Так что вам беспокоиться не о чем. Ни вам, ни вашей семье не угрожает никакая опасность.

— Может, и нет. Я думаю, что все вы рехнулись. Никто из них ничего общего с «Омегой» не имеет.

— Возможно. Но если мы правы, они не станут предпринимать никаких действий, не просчитав возможных последствий. Паниковать они не будут — слишком многое поставлено на карту. Обдумав полученную информацию, они немедленно начнут подозревать друг друга. И ради Бога, не давайте им никакого повода менять свои планы. Занимайтесь своими делами, словно ничего не случилось. Это жизненно важно. Никто не причинит ни малейшего вреда вашей семье. Они и близко к ней не подойдут.

— Хорошо. Вы меня убедили. Но я выходил на дорожку сегодня утром трижды, а не два раза.

— Нет. В третий вы остались дверях гаража. В физическом смысле вы не выходили на дорожку. И это было не утром, а в двенадцать четырнадцать… — Фассет рассмеялся. — Ну, теперь вы лучше чувствуете себя?

— Должен признаться, что нагло соврал бы, если бы стал отрицать данный факт.

— Ну, вы не лжец. Во всяком случае, по большому счету. Ваше досье убедительно доказывает это, — Фассет снова засмеялся. Даже Таннер улыбнулся.

— Вы в самом деле убедили меня, и знаете это. Завтра я пойду в офис.

— Когда все кончится, вы с женой подъедете ко мне на вечерок. Выпивка за мной. «Белая наклейка» с содовой для вас и шотландское с каплей воды для вашей жены.

— Боже милостивый! Если вы еще начнете описывать нашу сексуальную жизнь…

— Дайте-ка мне проверить по индексу…

— Идите вы к черту, — облегченно засмеялся Таннер. — Мы рассчитаемся при встрече.

— За вами. Мы будем ждать.

— Назовите дату и мы не заставим себя ждать.

— Будем считать, что все разрешится к понедельнику. Оставайтесь на связи. У вас есть номер для оперативной связи в ночные часы. И звоните, если что, немедля.

— И не собираюсь. Завтра я буду у себя.

— Отлично. И окажите мне услугу. Не планируйте для нас никаких программ. Моим хозяевам не понравилась последняя.

Таннер понял, о чем идет речь. Фассет намекал на шоу Вудворда. В передаче «Пойман на месте преступления» упоминалась аббревиатура ЦРУ. Год назад, неделя в неделю.

— Это было неплохо.

— Но и не так уж хорошо. Я видел одну такую. Я чуть не лопнул от смеха, но не смог издать ни звука. Я был у Директора в его гостиной. «Пойман на месте преступления»! Исусе!

— Фассет снова рассмеялся, а Таннер испытал облегчение, какое, он думал, ему уже не суждено.

— Спасибо, Фассет.

Таннер положил трубку и потушил сигарету. Фассет — отменный профессионал, подумал он. Никто даже не приблизится к Элис и детям. Насколько известно, у ЦРУ есть специальные снайперы, которые, наверно, засели на деревьях. И ему оставалось только исполнять указания Фассета: то есть не делать ничего. Просто, как обычно, заниматься своими делами. Не нарушая привычного распорядка дня, не отклоняясь от нормы. Он чувствовал, что теперь ему свою роль сыграть удастся. Фассет убедил, что защита его семье обеспечена.

Тем не менее одна мысль не давала покоя, и чем больше он размышлял, тем больше беспокоился. Уже примерно четыре часа дня. Пора состояться контактам и с Тремьянами, и с Кардоне, и с Остерманами. Их уже начали тревожить. И все же никто из них, кажется, пока не обратился в полицию. Или хотя бы к нему.

Неужто в самом деле все шестеро, кого он в течение многих лет считал друзьями, вражеские агенты?

10. Вторник — 9.40 по калифорнийскому времени

Его «карманн-гхиа» свернула с бульвара Уилшир на Беверли-драйв. Остерман знал, что едет с недопустимой для Лос-Анджелеса скоростью, но его это совершенно не волновало. Он не мог думать ни о чем, кроме только что полученного предупреждения. Он должен добраться домой, к Лейле. Теперь им надо серьезно поговорить. Предстоит решить, что делать.

Почему выбрали именно их?

Кто их предупреждал? И о чем?

Скорее всего, Лейла права. Таннер их друг, едва ли не лучший из всех, кто когда-либо у них был. Но он из тех, кто ценит сдержанность в дружбе. Были запретные темы. Он всегда держался на дистанции, словно Таннера и остальных разделяла тонкая стеклянная стена. К Элис это, конечно не относилось.

И в распоряжении Таннера оказалась какая-то информация, которая имеет к ним какое-то отношение: она что-то значит для него и для Лейлы. И Цюрих — часть ее. О Господи! Каким образом?

Оказавшись у подножья Мидлхолланд-хилла, он, не снижая скорости, погнал машину наверх мимо огромных строений эклектичного стиля, где жило голливудское разнотравье. Некоторые дома лишь напоминали о былой экстравагантности, они почти развалились. Здесь скорость ограничена — не больше тридцати миль. На спидометре у Остермана — пятьдесят одна. Он выжал акселератор. Он решал, что делать. Можно захватить Лейлу и отправиться в Малибу. По пути они найдут телефон-автомат у дороги и позвонят Тремьянам или Кардоне. Мрачный вой полицейской сирены неприятно резанул слух. В этом городке он производил потрясающий эффект, словно доносился из потустороннего мира, не имея отношения к реальности. Во всяком случае к нему.

Но, конечно же, сирена взвыла по его душу.

— Офицер, я тут живу. Остерман. Бернард Остерман. Калиенте 260. Конечно, вы знаете, мой дом, — эти слова оказали свое воздействие. Калиенте представляло собой внушительное владение.

— Простите, мистер Остерман. Ваши водительские права и регистрационное удостоверение, пожалуйста.

— Но послушайте… Мне сообщили на студию, что жена плохо себя чувствует. Я думаю, меня можно понять. Я очень спешу.

— Но не за счет прохожих. Ваши водительские права и регистрационное удостоверение.

Вручив полицейскому документы, Остерман, сдерживая гнев, уставился прямо перед собой. Патрульный бесконечно долго заполнял длинную квитанцию о нарушении правил уличного движения и, закончив, щелкнул зажимом, под который подсунул удостоверение Остермана.

Услышав этот звук, Остерман посмотрел на него:

— Вы забираете водительские права?

Полицейский устало вздохнул:

— Вы могли бы лишиться их на тридцать дней, мистер. Я снизил ваше превышение скорости, и оно обойдется вам в десять баксов, как стоянка в неположенном месте, — он протянул квитанцию Берни. — Надеюсь, что вашей жене уже лучше.

Полицейский вернулся в патрульную машину. Через открытое окно он еще раз обратился к Берни:

— Не забудьте сунуть права в бумажник.

И патрульная машина умчалась.

Остерман швырнул квитанцию и повернул ключ зажигания. Машина двинулась вниз по склону. Не без отвращения Берни глянул на квитанцию, лежащую рядом на сиденье.

Затем он снова взглянул на нее.

В ней было что-то не то. Размеры точно такие, как положено, но сама бумага кричала, что она поддельная.

Слишком уж аккуратная и блестящая для отдела дорожного движения Лос-Анджелеса.

Остерман остановился. Взяв в руки квитанцию, он внимательнее присмотрелся к ней. Характер нарушения полицейский записал беглым неразборчивым почерком. Даже не подписался.

Лишь тогда Остерман заметил, что с обратной стороны приклеен тонкий листок бумаги, напоминающий фотопленку.

Оторвав его, он наткнулся на письмо, торопливо написанное красными чернилами:

«Получено сообщение, что соседи Таннера могут пойти на сотрудничество с ним. Эта потенциально опасная ситуация может ухудшиться, потому что мы не обладаем информацией в полном объеме. Будьте исключительно осторожны и выясните, что вы можете сделать. Для нас — и для вас — жизненно важно выяснить степень их вовлеченности. Повторяем. Будьте исключительно осторожны. Цюрих»

Остерман сидел, уставившись на красные буквы письма, и охвативший его страх отозвался резкой болью в висках.

Значит, Тремьяны и Кардоне тоже.

11. Вторник — 4.50 дня

В четыре пятьдесят Дик Тремьян в Сэддл-Уолли не появился. Кардоне, сидя в своем «кадиллаке», громко выругался. Он пытался найти Тремьяна в его офисе, но там сказали, что юрист давно ушел на ленч. Не было смысла просить Тремьяна перезвонить. Джой решил вернуться в Сэддл-Уолли и с половины четвертого встречать все поезда.

Оставив вокзал, Кардоне повернул налево до пересечения с Сэддл-роуд и направился к западу. До прибытия следующего поезда оставалось еще тридцать пять минут. Возможно, движение поможет расслабиться. Он просто не мог больше торчать на вокзале. Если кто-то увидит, это может вызвать подозрение.

Тремьян должен что-то придумать. Дик чертовски хороший адвокат, и если есть какой-то законный выход, он подскажет.

На подъезде к Сэддл-Уолли часть пути лежала вдоль поля. Слева от Джоя выскочил «роллс-ройс — Серебряное облако», и Кардоне отметил, что огромный автомобиль мчится очень быстро, гораздо быстрее, чем позволяли условия узкой сельской дороги. Он проехал еще несколько миль, почти не обращая внимания на то, что творится за окном машины. Сейчас появится съезд к дому какого-нибудь фермера, а там можно развернуться. Но он вспомнил, что впереди длинный пологий поворот дороги, где можно это сделать. Он успеет к поезду.

Он сбросил скорость, готовясь к правому развороту.

Ничего не вышло.

На краю дороги под деревьями, перегораживая ему путь, стояло «Серебряное облако».

Удивившись, Кардоне прибавил ходу и, проехав несколько сот ярдов, достиг наконец места, где смог спокойно развернуться.

На пути к вокзалу он глянул на часы. Пять пятнадцать, почти пять двадцать. Он уже видел платформу. Он обязательно заметит Тремьяна, если тот выйдет из поезда. Он очень надеялся, что юрист приедет в 5.25. Ожидание становилось невыносимым.

Сзади подъехала какая-то машина и Кардоне оглянулся.

Это было «Серебряное облако». Кардоне прошиб пот.

Высокий грузный человек, куда выше шести футов, вылез из машины и неторопливо подошел к открытому оконцу «кадиллака». На нем была ливрея шофера.

— Мистер Кардионе?

— Моя фамилия Кардоне.

Рука человека, которую тот положил на раму окна, производила внушительное впечатление. Она даже крупнее и мускулистее, чем его собственная.

— О’кей. Как вам угодно…

— Только что вы проезжали мимо меня. На Сэддл-роуд.

— Да, сэр, проезжал. Я держался за вами весь день.

Кардоне невольно сглотнул комок в горле и выпрямился:

— Довольно странное заявление. И нет нужды говорить, что не из приятных для меня.

— Прошу прощения…

— Меня ваши извинения не интересуют. Я хочу знать, в чем дело? Почему вы преследовали меня? Я вас не знаю. И мне не нравится слежка.

— Никому не нравится. Но я только выполнял указания.

— То есть? Что вы этим хотите сказать?

Шофер шевельнул рукой, словно хотел привлечь внимание к ее размерам и мощи:

— Я получил инструкцию передать вам устное сообщение и затем уехать. Я проделал долгий путь. Мой хозяин живет в Мэриленде.

— Какое еще сообщение? От кого?

— От мистера Да Винчи, сэр.

— Да Винчи?

— Да, сэр. Мне кажется, он хотел связаться с вами именно этим утром.

— Я знать не знаю вашего мистера Да Винчи… Что вы должны передать?

— Что вам не следует доверять мистеру Тремьяну.

— О чем это вы толкуете?

— Я говорю лишь то, что мне говорил Да Винчи.

Кардоне посмотрел великану в глаза. За их невозмутимостью таились ум и сообразительность.

— Тогда почему же вы столько времени ждали? Вы следили за мной целый день, а могли ведь остановить еще несколько часов назад.

— Таких инструкций я не получал. У меня в машине радиотелефон. И я получил указание выйти на контакт с вами лишь несколько минут назад.

— От кого?

— От мистера Да Винчи, сэр…

— Это не настоящее его имя! Как его зовут? — Кардоне подавил гнев и сделал глубокий вдох перед тем, как снова заговорить: — Скажите мне, кто такой Да Винчи.

— Я должен передать не только это, — сказал шофер, не обращая внимания на вопрос Кардоне. — Мистер Да Винчи сказал: вам необходимо быть в курсе, что Тремьян мог переговорить с мистером Таннером. Полной уверенности нет, но это вполне возможно.

— Он… что? О чем он с ним переговорил?

— Не знаю, сэр. Что-то знать — не мое дело. В мои обязанности входит водить машину и передавать то, что велено.

— Но это непонятно! Я ничего не понимаю! Что толку, если нельзя понять! — Кардоне с трудом держал себя в руках.

— Пожалуй, последняя часть сообщения поможет вам, сэр. Мистер Да Винчи считает, что неплохо, если бы вы постарались выяснить степень вовлеченности Тремьяна в дела с Таннером. Но вы должны быть осторожны. Очень и очень настороже. Впрочем, и по отношению к вашим друзьям из Калифорнии необходимо соблюдать осторожность. Это очень важно.

Отойдя от «кадиллака», шофер вскинул два пальца к козырьку фуражки.

— Минутку! — схватившись за ручку, Кардоне сделал попытку открыть дверцу, но здоровяк в ливрее легко придержал ее рукой и ничего не вышло.

— Нет, господин Кардоне. Оставайтесь в машине. Вы не должны привлекать к себе внимания. Поезд уже подходит.

— Ноя прошу вас! Прошу вас… Я хотел бы переговорить с мистером Да Винчи. Мы должны встретиться с ним! Как это сделать?

— Никак, сэр, — шофер без видимых усилий придерживал дверцу.

— Ах ты, сволочь! — Кардоне рванул ручку и всем весом навалился на дверцу. Она чуть приоткрылась и тут же захлопнулась, стоило шоферу шевельнуть рукой. — Да я тебя пополам разорву!

Поезд уже стоял у платформы. Вышли несколько пассажиров и два резких свистка разрезали воздух.

— Его нет в этом поезде, мистер Кардоне, — спокойно сказал шофер. — А утром он поехал в город. Нам это тоже известно.

Поезд тронулся с места и начал набирать скорость. Джой уставился на внушительного посланца, который так и не позволил открыть дверцу. Ярость бушевала в нем по-прежнему, но он достаточно соображал, чтобы понять: никакой пользы от сопротивления нет. Шофер сделал шаг назад, еще раз отсалютовал Кардоне и спокойно пошел к своему «роллс-ройсу». Кардоне рывком распахнул дверцу и выскочил на горячий тротуар.

— Эй, привет, Джой! — окликнул его Амос Нидхэм, представитель второго поколения обитателей Сэддл-Уолли. Вице-президент треста «Ганноверская мануфактура» и представитель специального комитета клуба Сэддл-Уолли. — Вам, биржевикам, следует быть поспокойнее. Когда дела идут из рук вон плохо, надо сидеть дома и ждать, пока все не придет в норму, а?

— Конечно, конечно, Амос, — Кардоне не сводил глаз с водителя «роллс-ройса», который, заняв свое место, включил двигатель.

— Вот я и говорю тебе, — продолжал Амос, — что понять не могу, откуда вы свалились нам на голову, такие бойкие молодые люди!.. Ты слышал о квотах, которые ввел Дюпон? Все прямо обалдели, а тут они как взлетят вверх! Ваши брокеры перепугали всех до смерти, — Нидхэм хмыкнул и помахал маленькой пухлой ручкой, подзывая подъехавший к зданию вокзала «линкольн-континентал». — Вот и Ральф. Подбросить тебя, Джой? Впрочем, конечно, нет. Ты же только что выбрался из своей машины.

К перрону подъехал «линкольн», и шофер Амоса Нидхэма собрался было вылезать.

— Не стоит, Ральф. Я и сам управлюсь с дверцей. Кстати, Джой… этот «роллс», на который ты так глазел, напомнил о моем приятеле. Хотя, может, я и ошибаюсь. Он жил в Мэриленде.

Кардоне, дернувшись, повернулся и уставился на ничего не подозревающего банкира:

— В Мэриленде? Кто в Мэриленде?

Остановившись у приоткрытой дверцы своей машины, Амос Нидхэм с добрым юмором посмотрел на Кардоне.

— Сомневаюсь, чтобы ты знал его. Он умер несколько лет назад… У него было забавное имя. Вечно его поддразнивали. Звали его Цезарь.

Сев в свой «линкольн», Амос Нидхэм хлопнул дверцей. «Роллс-ройс» добрался до конца дороги, отходившей от станции, и, повернув направо, понесся, набирая скорость, по направлению к главной артерии, ведущей в Манхеттен. Стоя на бетонной платформе железнодорожной станции Сэддл-Уолли, Кардоне все никак не мог преодолеть страх.

Тремьян!

Тремьян заодно с Таннером!

И Остерман!

Да Винчи… Цезарь!

И он, Джузеппе Амбруццио Кардионе, остался в полном одиночестве!

О Господи! Господи! Сын Божий! Святая Мария! Святая Мария, Матерь Божья! Омой мои руки его кровью! Кровью агнца! Исусе! Исусе! Отпусти мне грехи мои! Мария и Исус! Христос воскресший! Что же я творю?

12. Вторник — 5.00 пополудни

Вот уже несколько часов Тремьян бесцельно бродил по знакомым улочкам Ист-сайда. И останови кто-нибудь и спроси, куда он направляется, Дик не смог бы ответить.

Он был растерян. И напуган. Блэкстоун сказал достаточно много, но так ничего и не объяснил.

И Кардоне врал. Кому-то. То ли своей жене, то ли в офисе — это не важно. Главное — его не удалось застать. Тремьян понимал, что пока они не обсудят между собой все, связанное с Остерманом, он будет пребывать в панике.

Неужели Остерман предал их?

Неужели это в самом деле возможно?

Он пересек Вандербильд-авеню, рассеянно отметив, что идет к отелю «Билтмор», хотя ему там ничего не нужно.

Это хоть можно понять, подумал он. С «Билтмором» связаны воспоминания о тех временах, когда его ничто не беспокоило.

Он вошел в холл, смутно предчувствуя, что тут удастся встретить кого-то из забытых друзей молодости, — и внезапно перед глазами предстал тот, кого Тремьян не видел с четверть века. Он узнал лицо, хотя оно ужасно изменилось с годами: все в морщинах, — но никак не мог вспомнить имени. Это человек из его далекой юности.

Они смущенно приблизились друг к другу.

— Дик… Дик Тремьян! Да это в самом деле Дик Тремьян! Так?

— Да… А ты — Джим?

— Джек! Джек Таунсенд! Как поживаешь, Дик?

Мужчины обменялись рукопожатием, причем Таунсенд проявил неподдельный энтузиазм:

— Должно быть прошло двадцать пять, а то и тридцать лет! Выглядишь ты просто великолепно! Черт возьми, как тебе удается держать вес? Поделись-ка!

— Так и ты неплохо выглядишь. Честное слово, ты в порядке. Я и не знал, что ты в Нью-Йорке.

— Я не здесь. Обосновался в Толедо. Просто приехал на денек… Бог знает почему пришла в голову сумасшедшая мысль прилететь на самолете. Отказался от «Хилтона» и решил снять номер здесь, в надежде, что вдруг сюда забредет кто-то из нашей старой компании. Рехнуться можно, а? И смотри на кого напоролся!

— Да, забавно. Ей-богу, смешно. Только что я подумал то же самое.

— Пойдем, выпьем за встречу.

Таунсенд без устали сыпал воспоминаниями об их компании. Это становилось весьма утомительным.

А Тремьян не переставая думал о Кардоне. Покончив с третьей порцией выпивки, он огляделся в поисках телефонной будки, которую помнил еще с юности. Она таилась где-то у входа на кухню, и только постоянные обитатели «Билтмора» знали о ее существовании.

Больше ее там не было. А Джек Таунсенд ьсе болтал да болтал, громко излагая незабываемые воспоминания молодости.

Вошли двое негров в кожаных куртках, с бусами, и остановились в нескольких футах.

В те времена они здесь не показывались.

Приятные были времена.

Тремьян выпил четвертую порцию одним глотком. Таунсенд все не прекращал болтовни.

Он должен позвонить Джою! Его снова охватила паника. Может быть, Джою одной фразой удастся разрешить загадку Остермана.

— Что с тобой, Дик? Ты выглядишь встревоженным.

— Да Господи, я в первый раз за многие годы очутился здесь, — Тремьян с трудом ворочал языком и понимал это. — Мне нужно звякнуть в одно место. Извини.

Таунсенд придержал Тремьяна за руку. Теперь он говорил тихо и спокойно:

— Ты хочешь звонить Кардоне?

— Что?!

— Я спрашиваю тебя — ты хочешь звонить Кардоне?

— Ты… Кто ты, черт тебя подери?

— Друг Блэкстоуна. Не звони Кардоне. Ни при каких обстоятельствах. Иначе считай, что забил гвоздь в свой собственный гроб. Ты можешь это понять?

— Я ничего не понимаю. Кто ты? Кто такой Блэкстоун?

— Тремьян пытался говорить шепотом, но срывался на крик.

— Давай будем исходить из того, что Кардоне может представлять опасность. Мы не доверяем ему. Мы не уверены в нем. Больше, чем в Остерманах.

— Что ты несешь?

— Они могут действовать на пару. Тебе придется рассчитывать только на себя. Успокойся и подумай, как себя вести. Мы будем поддерживать с тобой связь… но мистер Блэкстоун уже сказал об этом, так ведь?

Затем Таунсенд сделал странную вещь. Вынув из бумажника купюру, он положил ее на стол перед Тремьяном. И направившись к стеклянной двери, бросил только два слова:

— Возьми это.

На столе лежала сотенная купюра.

Что он пытался купить?

Речь идет не о покупке, подумал Тремьян. Это всего лишь символ.

Награда. Какая-то награда.


* * *

Когда Фассет вошел в номер отеля, у столика уже стояли двое, склонившись над ним и изучая разбросанные бумаги и схемы. Одним был Грувер. Второй — Коль. Фассет бросил на бюро свою панаму и солнечные очки.

— Все в порядке? — спросил Грувер.

— Все идет точно по схеме. Если только Тремьян не напьется в «Билтморе».

— В таком случае, — сказал Коль, не отрываясь от дорожной карты штата Нью-Джерси, — дружелюбный коп не откажется от взятки и исправит ситуацию. И он доберется до дома.

— Ты расставил людей по обе стороны моста?

— И в туннелях. Порой он едет через Линкольн-туннель по Парк-уэй. Со всеми точками связь по радио, — Коль сделал отметку на исчерканном листе бумаги, лежащем поверх карты.

Зазвонил телефон. Грувер подошел к столику у кровати и поднял трубку:

— Грувер… Да? Мы дважды все проверили, и я уверен, что мы еще услышим о нем, если он… Не беспокойтесь об этом. Отлично. Будьте на связи, — Грувер положил трубку и выпрямился.

— В чем дело? — Фассет снял свой белый смокинг и начал закатывать рукава.

— Это из Лос-Анджелеса. Остерман уже покинул свою студию и его засекли в Муллхолланде, но минут двадцать назад потеряли. Считают, что он может встретиться с Кардоне или Тремьяном.

Коль бросил взгляд на стол:

— Час по нашему времени — это примерно десять в Калифорнии?

— Да.

— Скверно. Кардоне в своей машине, а Тремьян бродит по улицам. Никого не поймать…

— А я понимаю, что они сейчас думают, — вмешался Фассет. — Сегодня днем Тремьян упорно старался встретиться с Кардоне.

— Мы учитываем это, Ларри, — сказал Коль. — Если они договорятся о встрече, мы перехватим их.

— Да, я знаю. Хотя это рискованно.

Коль засмеялся, беря со стола свои расчеты:

— Ты планируй, а мы будем контролировать. Вот тут все дороги, ведущие к «Ремню».

— Джордж забыл сделать копию, а все остальные у людей на местах. На командном пункте всегда должна иметься карта поля боя.

— Меа culpa. Моя вина. До двух утра я оставался на брифинге и должен был успеть на рейс в шесть тридцать. Я забыл и бритву, и свою зубную щетку, и Бог знает что еще.

Телефон снова зазвонил, и Грувер снял трубку:

— Понимаю… Минутку, — он отвел трубку от уха и взглянул на Лоренса Фассета: — Наш второй водитель сцепился с Кардоне.

— О Господи! Надеюсь, ничего серьезного?

— Нет-нет. Как настоящий темпераментный американец он хотел выскочить из машины и, видимо, вступить в рукопашную. Но ничего не произошло.

— Вели возвращаться в Вашингтон. Пусть покинет наш район.

— Возвращайтесь, Джим, в округ Колумбия… Конечно, как вам удобнее. Увидимся на базе, — бросив трубку, Грувер вернулся к карточному столику. — Он оставит «ролле» в Мэриленде. Он считает, что Кардоне заметил номер.

— Отлично. А как насчет семьи Цезаря?

— Все наилучшим образом, — вмешался Коль. — Они просто не могут дождаться известий о Джузеппе Амбруццио Кардионе. Что отец, что сын.

— Что это значит? — Грувер поднес зажигалку к сигарете.

— Старик Цезарь раз двенадцать пострадал от рэкета. Его старший сын работает у Генерального прокурора и относится к мафии просто с фанатичной ненавистью.

— Замаливает старые семейные грешки?

— Что-то вроде этого.

Фассет подошел к окну и посмотрел на просторы южной части Центрального парка. Повернувшись к своим напарникам, он заговорил тихим голосом, но удовлетворение, которого Фассет скрыть не мог, заставило его улыбнуться:

— Теперь все в порядке. Мы вздрючили каждого из них. Все они растеряны и напуганы. Никто не знает, что делать и с кем советоваться. Теперь остается только сидеть и ждать. Дадим им двадцать четыре часа. А потом в зрительном зале гасим свет… Выбора у «Омеги» нет. Цугцванг. Ей придется делать первый ход.

13. Среда — 10.15

Таннер очутился в своем офисе только к четверти одиннадцатого. Он с большим трудом заставил себя уехать из дому, но понимал, что Фассет прав. Сев, он рассеянно посмотрел на груду почты на своем столе. Все хотели увидеться с ним. Никто не мог принять простейшего решения без того, чтобы он не сказал свое «да».

Сняв трубку, он набрал номер в Нью-Джерси:

— Алло? Элис?

— Да, дорогой. Ты что-то забыл?

— Нет… нет. Просто стало скучно без тебя. Чем ты занимаешься?

В доме на Орчард-драйв 22 в Сэддл-Уолли, Нью-Джерси, Элис улыбнулась, испытав прилив теплого чувства:

— Чем я занимаюсь?.. Ну, в соответствии с указаниями Великого Хана наблюдаю, как твой сын чистит подвал. И так же по повелению Великого Хана его дочь проводит жаркое июльское утро, читая обязательную литературу. Как иначе она попадет в Беркли?

Таннер понял, на что сетует жена. Когда она сама была девочкой, летние месяцы оставили о себе память как о поре одиночества и тоски. И теперь Элис хотела, чтобы Джанет сохранила совсем другие воспоминания.

— Ну ладно, пусть не переутомляется. Пригласи каких-нибудь ребят к ней.

— Так я и хотела. Но позвонила Нэнси Лумис и спросила, не может ли Джанет придти к ней на ленч…

— Элис… Я бы не очень хотел встречаться с Лумисами хотя бы несколько дней…

— Что ты имеешь в виду?

Джон припомнил встречу с Джимом Лумисом в ежедневном экспрессе в 8.20:

— Джим доводит меня до белого каления разговорами о каких-то сделках. И в поезде ему сопутствует целая толпа разной публики. Так что если бы я смог ускользнуть от него до будущей недели…

— А что говорит Джой?

— Он ничего не знает. Лумис не хочет, чтобы Джой знал. Думаю, боится конкуренции.

— Только я не понимаю, какое к этому имеет отношение приглашение Джанет на ленч…

— Просто чтобы не было лишних сложностей. У нас нет таких денег, о которых он ведет речь.

— Аминь!

— И… слушай, сделай мне одолжение. Не отходи сегодня слишком далеко от телефона.

Элис Таннер уставилась на трубку, которую держала в руке:

— Почему?

— Не могу сейчас все рассказывать, но может раздаться очень важный звонок… То, о чем мы с тобой говорили…

Улыбнувшись, Элис тут же невольно понизила голос:

— Кто-то тебе что-то предложил!

— Вполне возможно. И могут позвонить домой и пригласить на ленч.

— Ох, Джон! Это потрясающе!

— Да… это может быть интересно.

Внезапно он почувствовал, что ему до боли трудно говорить с ней:

— Позвоню попозже.

— Звучит восхитительно, дорогой мой. Я включу сигнал на такую громкость, что его будет слышно в Нью-Йорке.

— Я позвоню тебе попозже.

— И тогда расскажешь все подробности.

Таннер медленно положил трубку. Началась ложь… но по крайней мере его семья останется дома.

Он понимал, что теперь надо заняться проблемами телевизионной компании. Фассет предупреждал. Не должно быть никаких отступлений от привычного образа действий, а нормальный ритм для любого директора службы теленовостей означал предельное напряжение. Таннер должен был контролировать возникновение возможных сложностей. В своей профессиональной деятельности ему, как и сейчас, предстояло бороться с хаосом.

Он снял трубку телефона:

— Норма, я просмотрел список тех, с кем надо встретиться утром. Вызывайте. Предупредите всех, что встречи должны быть очень краткими и не позволяйте никому оставаться дольше пятнадцати минут, если от меня не поступит других указаний. Посоветуйте всем изложить свои проблемы и предложения в письменном виде — не больше половины странички. Действуйте. У меня куча дел.


* * *

Он был по горло занят до половины первого. Затем закрыл двери кабинета и позвонил жене.

Ответа не последовало.

Он сидел, прижав трубку к уху, минуты две, пока не стало казаться, что время между звонками тянется невыносимо долго.

Ответа не было. Никто не снимал трубку телефона, звонок которого можно было услышать и в Нью-Йорке.

12.35. Должно быть, Элис решила, что между полуднем и половиной второго звонить никто не станет. И ей, скорее всего, что-то понадобилось в супермаркете. Или решила взять детей с собой в клуб и угостить их гамбургерами. Или же не могла отказать Нэнси Лумис и пошла с Джанет на ленч. А может, заскочила в библиотеку — летом Элис обожала читать, сидя рядом с бассейном.

Таннер попытался представить Элис там. Да, должно быть причина в том, что она занималась чем-то из этого или всем сразу.

Он снова и снова набирал номер, но ответа не было. Он позвонил в клуб.

— Простите, мистер Таннер. Мы все проверили. Миссис Таннер здесь нет.

Лумисы. Конечно же, она отправилась к Лумисам.

— Привет, Джон. Элис сказал, что у Джанет схватило животик. Может быть, повезла ее к доктору.

К восьми минутам второго Джон уже дважды звонил домой. В последний раз он не отходил от телефона минут пять. Он представлял себе, как Элис, переводя дыхание, вбегает в двери, и убеждал себя, что вот еще один последний звонок, и он услышит ее голос.

Но этого не произошло.

Он снова и снова уверял себя, что поступает как сущий дурак. Он сам видел патрульную машину, когда Элис везла его на станцию. Фассет вчера убедил, что их охраняют не смыкая глаз.

Фассет.

Сняв трубку, он торопливо набрал номер срочной связи, который дал Фассет. Телефон стоял где-то в Манхеттене.

— Грувер. — Кто это, подумал Таннер.

— Алло? Алло? Джордж Грувер у телефона.

— Мое имя Джон Таннер. Я пытаюсь разыскать Лоренса Фассета.

— О, здравствуйте, мистер Таннер. Что-то случилось? Фассета нет. Чем я могу помочь?

— Вы сотрудничаете с Фассетом?

— Так точно, сэр.

— Я не могу связаться с моей женой. Несколько раз я пытался дозвониться. Она не отвечает.

— Она могла просто выйти из дома. Я бы на вашем месте не беспокоился. Она под защитой.

— Вы уверены?

— Конечно.

— Я просил ее не отходить от телефона. Она думает, что я жду очень важного звонка…

— Я свяжусь с нашими людьми и перезвоню вам. Думаю, что мне удастся вас успокоить.

Слегка расслабившись, Таннер повесил трубку. Но прошло пять минут, а обещанного звонка все не раздавалось. Он набрал номер Фассета, но тот был занят. Он тут же положил трубку, представив себе, что Грувер звонит, а у него занято. Пытался ли Грувер связаться с ним? Он должен это сделать. Сейчас он, скорее всего, набирает его номер.

Но телефон по-прежнему молчал.

Таннер опять снял трубку и медленно, тщательно набрал номер, следя за правильностью каждой цифры.

— Грувер.

— Это Таннер. А я думал, что вы должны были перезвонить мне!

— Простите, мистер Таннер. У нас возникли небольшие осложнения. Ничего особенного.

— Что вы имеете в виду под «осложнениями»?

— Мы пытаемся связаться с нашими полевыми агентами. В таких задержках нет ничего особенного. Мы не можем требовать от них, чтобы они ни на секунду не отходили от радиотелефона. Мы сейчас же свяжемся с ними, и я позвоню вам.

— Мне это не нравится! — Таннер резко опустил трубку на рычаг и поднялся с кресла. Вчера днем Фассет в деталях описал все их действия — даже в тот момент, когда они говорили по телефону. А теперь этот Грувер не может найти никого из тех, кто, как предполагается, охраняет его семью. Что там говорил Фассет? «У нас в Сэддл-Уолли тринадцать агентов…»

А Грувер не может найти никого из них.

Тринадцать человек — и никого под рукой!

Он открыл двери кабинета:

— У меня изменились планы, Норма. Слушайте мой телефон, пожалуйста. Если позвонит человек по фамилии Грувер, скажите, что я поехал домой.


* * *

СЭДДЛ-УОЛЛИ

ПОСЕЛЕНИЕ ОСНОВАНО В 1862 ГОДУ

ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ!

— Куда теперь, мистер?

— Прямо. Я покажу вам.

Машина выехала на Орчард-драйв в двух кварталах от его дом — у Таннера зачастил пульс. Сейчас он увидит большой лимузин около дома. Еще один поворот, и он увидит его — если тот на месте. И в таком случае все в порядке. О Господи! Сделай так, чтобы все было в порядке!

Лимузина на дорожке не оказалось.

Таннер посмотрел на часы.

Два сорок пять. Без четверти три! И Элис нет на месте!

— Налево. К дому с деревянной крышей.

— Прелестное место, мистер. В самом деле, просто великолепное местечко.

— Быстрее!

Машина подрулила к самому флагштоку. Расплатившись, Таннер рывком открыл дверцу. Он не стал дожидаться благодарностей водителя.

— Элис! Элис! — миновав буфетную, Таннер проверил гараж.

Ничего. Маленький «триумф» на месте.

Тишина.

И все же что-то тут незнакомое было. Запах. Слабый дурманящий запах, происхождение которого Таннер не мог определить.

— Элис! Элис! — вернувшись в кухню, он через окно увидел бассейн. О Боже! Не отрывая глаз от поверхности воды, он рванул на себя дверь патио. Она была заперта на ключ, но он просто вышиб замок и выбежал наружу.

Слава Богу! В бассейне никого не оказалось.

Проснулся маленький вельш-терьер и тут же залился высоким истеричным лаем.

Он побежал обратно в дом и открыл дверь погреба:

— Рей! Джанет! Элис!

Тихо. Только непрестанный лай снаружи.

Оставив дверь погреба открытой, он побежал по лестнице.

Наверх!

Вылетев на площадку, он увидел, что двери в детскую комнату и гостиную распахнуты настежь. Дверь в его и Элис комнату оставалась закрытой.

Только тут он услышал тихие звуки из радиоприемника. У маленького аппаратика Элис с часами был автоматический таймер, который выключал радио в любое заранее определенное время. Они с Элис часто пользовались им, когда хотели что-нибудь послушать. Но кнопку включения никогда не нажимали — это стало привычкой. Элис ушла примерно около двух с половиной часов назад. Значит, радио включил кто-то другой.

Он распахнул двери.

Никого.

Он уже готов был повернуться и броситься обыскивать весь дом, когда увидел записку красными чернилами, лежащую рядом с приемником.

Он сделал шаг к ночному столику:

«Ваша жена и дети отправились на непредусмотренную прогулку. Вы найдете их в помещении старого железнодорожного вокзала на Ласситер-роуд».

Несмотря на охватившую его панику, Таннер припомнил брошенный вокзал. Он находился в глубине леса рядом с дорогой, которой теперь редко пользовались.

Что ему делать? Ради Бога, что ему делать? Он убьет их! Если что-то случилось, он убьет Фассета! Убьет Грувера! Убьет всех, кто должен был охранять семью!

Выскочив из спальни, он спустился по лестнице в гараж. Ворота были открыты и, прыгнув в «триумф» он, сразу же включил двигатель.

Маленькая спортивная машина повернула направо, и Таннер погнал ее по Орчард-драйв, стараясь припомнить самый короткий путь. Проезжая мимо пруда, он вспомнил, что он называется озером Ласситер и обитатели Сэддл-Уолли зимой катаются тут на коньках. Ласситер-роуд была по другую сторону озерца и исчезала в разросшемся лесу.

Он до конца утопил акселератор. По пути от что-то бормотал про себя, изредка вскрикивая:

— Элис! Элис! Джанет! Рей!

Дорога стала извилистой. Машина летела мимо тупиков, поворотов, сквозь стволы деревьев пробивались лучи солнца. Тут не было машин и вообще никаких признаков жизни.

Внезапно перед глазами возникло здание брошенного вокзала. Здесь стоял его лимузин, который до половины закрывала трава, вымахавшая на месте бывшей парковки. Таннер затормозил рядом с ним. Вокруг никого.

Выскочив из «триумфа», он побежал к машине.

На мгновение ему показалось, что он сходит с ума. Ужас стал реальностью. Свершилось невероятное.

На полу рядом с сиденьем лежала жена. Скорчившись, она не шевелилась. На заднем сиденье — малышка Джанет и сын. Свесив головы, они ничком лежали на красной коже сиденья.

О Господи! Господи! Это произошло. Его глаза наполнились слезами. Таннера затрясло.

Вскрикнув от ужаса, он рванул на себя дверцу, и тут же его окатила волна знакомого запаха. Тот самый дурманящий аромат, который он почувствовал в гараже. Приподняв голову Элис, он вытащил ее наружу, испуганный так, что почти ничего не соображал.

— Элис! Элис! Господи! Прошу тебя! Элис!

Жена медленно открыла глаза. Несколько раз моргнула. Придя в себя, она еще ничего не осознавала. Она приподняла руки.

— Где… где? Дети! — не владея собой, выдавила она. Ее вскрик заставил Таннера прийти в себя. Он склонился к сиденью, на котором лежали ребята.

Они шевелились. Они живы. Все они живы!

Элис выкарабкалась из лимузина, едва держась на ногах. Ее муж вытащил девочку с заднего сиденья и, когда она стала плакать, прижал к себе, держа на руках.

— Что случилось? Что случилось? — Элис приходила в себя.

— Не говори, Элис. Дыши. Как можно глубже. Вот так! — он передал ей на руки всхлипывающую Джанет. — Я вытащу Рея.

— Что случилось? Только не говори, что ты не…

— Помолчи! Просто дыши. Дыши глубже!

Он помог сыну выбраться с заднего сиденья. Мальчика тошнило, стало рвать. Придерживая сына за лоб одной рукой, Джон обнял его за талию.

— Джон, ты просто не можешь…

— Походи. Заставь Джанет двигаться! Делай, как я тебе говорю!

Еще не придя в себя окончательно, Элис покорно подчинилась приказу мужа. Мальчик, которого продолжал поддерживать Таннер, потряс головой.

— Ты себя чувствуешь лучше, сынок?

— Фу!.. Фу! Где мы? — внезапно испугался мальчик.

— Все в порядке. Все в порядке… Все вы… все хорошо.

Таннер посмотрел на жену. Она поставила Джанет на землю, держа ее за руку. Ребенок плакал, а Таннер оглядывался по сторонам, полный ненависти и страха.

Он подошел к лимузину убедиться, на месте ли ключ зажигания.

Его не было. Да и не должно было быть.

Он заглянул под сиденье, в бардачок, посмотрел сзади. И тут только увидел ключ. Он был обернут в клочок белой бумаги, и резиновое колечко придерживало сверточек. Пакетик покоился между откидными сиденьями, задвинутый так далеко, что его еле было видно.

Дочка продолжала плакать, и Элис взяла ее на руки, стараясь успокоить, снова и снова повторяя, что все в порядке.

Убедившись, что жена не смотрит, Таннер вытащил сверточек из-под заднего сиденья, сдернул резиновое колечко и развернул бумагу.

Она была совершенно чистой.

Скомкав, он зачем-то сунул ее в карман. Теперь он может рассказать Элис, что случилось. Они куда-нибудь уедут. Далеко. Но в присутствии детей он не может ей ничего рассказывать.

— Идите в лимузин, — тихо сказал Таннер сыну и жене, беря у нее из рук рыдающую девочку. — Возьми ключ из «триумфа», Элис. Мы едем домой.

Жена стояла перед ним. В глазах ее отражался пережитый ужас, а по лицу текли слезы. Она пыталась взять себя в руки, прилагая все силы, чтобы не разрыдаться:

— Что случилось? Что с нами произошло?

Шум двигателя не позволил Таннеру ответить. Вопреки гневу он сейчас испытал благодарность. Патрульная машина Сэддл-Уолли подлетела к вокзалу и остановилась в десяти ярдах от них.

Из машины выскочили Дженкинс и Макдермотт. Дженкинс держал наготове револьвер.

— Все в порядке? — он подбежал к Таннеру. Макдермотт оказался возле лимузина и стал тихо разговаривать с мальчиком на заднем сиденье.

— Мы нашли у вас в спальне записку. Чисто случайно. Мы считали, что должны вернуть вам ваше имущество.

— Наше… что? — Элис Таннер уставилась на полицейского. — Какое имущество?

— Два телевизионных приемника, драгоценности миссис Таннер, серебряную коробочку, наличность. Список у нас в машине. Мы еще не знаем, все ли удалось разыскать. Машина была брошена в нескольких кварталах от вашего дома. Они могли взять и что-то еще. Вам придется проверить.

Таннер передал дочку Элис:

— О чем, черт побери, вы толкуете?

— Вас ограбили. Должно быть, ваша жена вернулась домой, когда грабители занимались своим делом. Ее и детей одурманили газом в гараже… Тут действовали профессионалы, нет сомнений. Методы, типичные для них…

— Вы врете, — тихо сказал Таннер. — Там ничего не…

— Прошу вас! — прервал его Дженкинс. — Главное теперь — ваша жена и дети.

Словно получив сигнал, Макдермотт крикнул из лимузина:

— Я хотел бы отвезти мальчика в больницу. И поскорее!

— О Господи! — Элис Таннер кинулась к машине с дочкой на руках.

— Пусть Макдермотт отвезет их, — сказал Дженкинс.

— Как я могу довериться вам? Вы мне соврали. У меня в доме ничего не пропало. Никаких телевизоров, вообще не было следов грабежа! Почему вы врете?

— Сейчас не время все выяснять. Я посылаю вашу жену и детей с Макдермоттом, — быстро ответил Дженкинс.

— Они поедут со мной!

— Нет, не поедут, — Дженкинс чуть приподнял пистолет.

— Я убью вас, Дженкинс.

— Тогда кто же будет между вами и «Омегой»? — спокойно спросил Дженкинс. — Подумайте как следует. Фассет уже едет сюда. Он хочет видеть вас.


* * *

— Прошу прощения. В самом деле, я ужасно виноват перед вами. Больше этого не случится, подобное просто не может больше произойти.

— Так что же стряслось? Где же ваша хваленая защита?

— Ошибка расчетчиков, составлявших расписание охраны вокруг вас, которую не успели вовремя выловить. Это правда. Мне нет смысла врать вам. Я один несу ответственность за все.

— Вас здесь не было.

— И тем не менее за все отвечаю я. Я руковожу этой командой, которая занимается «Ремнем». «Омега» заметила, что в линии охраны образовалась прореха — чисто случайно, и не более пятнадцати минут — и тут же воспользовалась этим.

— Я не могу принять ваших объяснений. Вы рисковали жизнью моей жены и детей!

— Заверяю вас, что нет оснований для опасений, что это повторится. Кроме того, если, конечно, это может вас успокоить, — сегодня днем мы получили лишнее подтверждение, что «Омега» не убивает. Терроризирует — да. Но не убивает.

— Почему? Потому что вы так утверждаете? Меня на это не купить. Сообщения о действиях ЦРУ читаешь, как историю болезни. И давайте поставим все на свои места — вашим решениям я больше не подчиняюсь.

— Да? Неужто?

— Да.

— Не будьте дураком. Если не ради себя, то хотя бы ради вашей семьи.



Таннер встал и подошел к окну. Сквозь жалюзи он видел двух человек, которые стояли на страже у окна мотеля.

— Я увезу их отсюда.

— Куда вы направитесь?

— Не знаю. Просто мне стало ясно, что оставаться тут я не могу.

— Вы считаете, что «Омега» не выследит вас?

— Зачем… им это надо? Я не имею к вам отношения!

— Они этому не поверят.

— Тогда я разъясню им это!

— Вы собираетесь давать объявление в «Таймсе»?

— Нет! — Таннер резко повернулся и ткнул пальцем в человека из ЦРУ. — Это сделаете вы! Пусть даже вам этого не хочется. Потому что в противном случае я расскажу всю историю об этой операции и о вашем головотяпстве, и уж выставлю в таком свете, что вас будут полоскать по всем телевизионным линиям страны. И этого вы не переживете.

— Как и вы, поскольку вас прикончат. И вашу жену. Вашу дочь, вашего сына… все они будут мертвы.

— Вы не имеете права угрожать мне…

— Да ради Бога, — взорвался Фассет, — посмотрите же вы, что на самом деле происходит!

Внезапно он понизил голос и поднес руки к груди, говоря медленно и раздельно:

— Взять хотя бы меня… Моя жена убита в Восточном Берлине. Не было ни малейшей причины для этого, если не считать, что она была замужем за мной. Мне… преподали урок. И за него заплатила жизнью моя жена. Так что не надо выступать с такими заявлениями. Пока я здесь, вы в полной безопасности. Пусть даже так и не кажется.

Таннер был ошеломлен.

— Что вы хотите сказать?

— Говорю вам, что следует делать все, как и запланировали. Мы вплотную приблизились к ним. И я хочу заполучить «Омегу».

— Вы не можете заставить меня, и вы это знаете!

— Нет, могу… Потому что, если вы откажетесь, если вы попытаетесь исчезнуть, я сниму всех агентов из Сэддл-Уолли. Вы останетесь один… и не думаю, что вам самому удастся справиться с ситуацией, в которую попадете.

— Я увезу отсюда всю семью…

— Не сходите с ума! Мы допустили небольшую ошибку в расчетах, и «Омега» сразу же приступила к действиям. Это означает, что, кем бы они ни были, «Омега» встревожена. Она очень обеспокоена, и поэтому решила действовать быстро и решительно. И как вы думаете — сколько у вас шансов уцелеть в такой ситуации? На что вы обрекаете вашу семью? Да, мы признаем, что совершили ошибку. Но больше мы подобного не допустим.

Таннер понимал, что Фассет прав. Если он сейчас отвергнет его предложение, то никоим образом не сможет контролировать ситуацию.

— Я надеюсь, вы не собираетесь попусту болтаться здесь? — спросил Фассет. — Разве вы чувствовали себя как на минном поле?

— В общем-то нет… во всяком случае до сегодняшнего дня Что, собственно, произошло?

— Тактика терроризма. Невзирая на лица. Даже в том случае, если вы ни к чему не имеете отношения. Мы-то понимаем, что произошло, и подготовили соответствующее объяснение. Мы изымем некоторые из ваших вещей — мелочи, вроде драгоценностей, пока все не уляжется. Чтобы все выглядело совершенно естественно.

— То есть предполагается, что я тоже должен придерживаться версии «ограбление»?

— Конечно. Так куда безопаснее.

— Да… конечно, — Таннер вытащил из кармана пачку сигарет.

Звякнул телефон и Фассет снял трубку. Тихо обронив несколько слов, он повернулся к журналисту:

— Ваша семья уже дома. Они в полном порядке. Еще не оправились от испуга, но с ними все в порядке. Наши люди уже все проверили. Все у вас вверх дном. Они пытаются найти отпечатки пальцев. Естественно, выяснится, что грабители действовали в перчатках. Мы сказали вашей жене, что вы в полиции, где должны оставить заявление.

— Понимаю.

— Хотите, чтобы мы отвезли вас?

— Нет… нет, не надо. Я предполагаю, что за мной так или иначе будут следить.

— Неукоснительное наблюдение — вот так точнее.


* * *

Таннер вошел в «Виллидж-паб», фешенебельный бар Сэддл-Уолли, и позвонил Тремьяну:

— Джинни, это Джон. Я хотел бы поговорить с Диком. Он на месте?

— Джон Таннер?

Почему у нее такой тон? Почему она так удивилась? Она ведь знает его по голосу.

— Да. Так Дик есть?

— Нет… конечно, нет. Он у себя в офисе. А в чем дело?

— Ничего особенного.

— Мне ты можешь рассказать?

— Просто нужен небольшой юридический совет. Я попытаюсь найти его в офисе. Пока, — Таннер понимал, что объяснение звучит не очень убедительно. Он чувствовал себя смущенным.

Как и Вирджиния Тремьян.

Таннер набрал номер Нью-Йорка.

— Простите, мистер Таннер. Мистер Тремьян на Лонг-Айленде. У него там совещание.

— У меня спешное дело. По какому номеру его можно найти?

Секретарша Тремьяна неохотно дала телефон. Он набрал номер.

— Простите, но мистера Тремьяна тут нет.

— В его офисе сказали, что он здесь на конференции.

— Он позвонил утром и отменил встречу. Приношу свои извинения, сэр.

Повесив трубку, Таннер позвонил Кардоне.

— Папа и мама уехали на весь день, дядя Джон. Они сказали, что будут только после обеда. Вы хотите, чтобы вам перезвонили?

— Нет… Необходимости в этом нет…

Он чувствовал странную пустоту в желудке. Связавшись с оператором, он дал всю необходимую информацию, включая и номер своей кредитной карточки, и в трех тысячах четырехстах милях от него в Беверли-Хилл раздался телефонный звонок.

— Резиденция Остермана.

— Есть ли тут мистер Остерман?

— Его нет. Могу ли я осведомиться, кто звонит, будьте любезны?

— А миссис Остерман?

— Нет.

— Когда вы ждете их возвращения?

— На следующей неделе. Кто говорит, простите?

— Мое имя Кардоне. Джозеф Кардоне.

— КАР-ДО-НЕ…

— Совершенно верно. Когда они уехали?

— Прошлым вечером направились в Нью-Йорк. Рейсом в десять часов, насколько мне известно.

Джон Таннер повесил трубку. Так Остерманы в Нью-Йорке! Они прибыли в шесть утра!

Тремьяны, Кардоне, Остерманы.

Все здесь. И никто не объявился.

Ни один.

«Омега»!

14. Четверг — 3.00

Фассет позаботился придать инсценировке убедительность. К тому времени, когда Таннер вернулся домой, все было «приведено в порядок», но еще царил легкий хаос. Стулья стояли не на местах, ковер сдвинут, светильники висели косо — прислуга явно еще не приступала к уборке.

Элис рассказала, что ей помогла полиция; если она что-то и подозревала, то не обмолвилась ни словом.

Но Элис Макколл еще с детских лет знала, что такое насилие. Вид полицейского на пороге дома не был для нее неожиданностью. Она умела реагировать на такие сцены, не позволяя себе впадать в истерику.

С другой стороны, ее муж совершенно не привык к той роли, которую теперь приходилось играть. Вторую ночь он то и дело просыпался и лежал, не в силах уснуть. На него смотрел светящийся циферблат на панели радиоприемника. Хотя было около трех утра, он продолжал лихорадочно размышлять, не в силах сомкнуть глаз.

Но все без толку. Следует встать и пройтись, может быть, перекусить, почитать и покурить.

Все что угодно — лишь бы перестать думать.

Они с Элис выпили бренди перед сном, и жена теперь погрузилась в глубокий сон — то ли от алкоголя, то ли от усталости.

Таннер покинул постель и спустился вниз. Бесцельно побродив по дому, прикончил остатки дыни нз кухне, просмотрел почту в холле, полистал журналы в гостиной. Наконец, направился в гараж. Здесь еще не улетучился аромат — если так можно сказать — точнее, запах газа, которым были одурманены жена и дети. Он вернулся в гостиную, забыв выключить свет в гараже.

Докурив последнюю сигарету, он оглянулся вокруг в поисках еще одной пачки — скорее, убедиться в ее наличии, чем для того, чтобы тут же задымить. Одна пачка должна была быть в кабинете. Когда он открыл ящик стола, какой-то звук заставил его поднять глаза.

Кто-то постучал в окно кабинета, и за стеклом качнулся лучик фонарика.

— Это Дженкинс, мистер Таннер, — донесся приглушенный голос. — Я подойду к задней двери.

Таннер с облегчением кивнул темной фигуре за окном.

— Замок стеклянной двери сломан, — тихо сказал Дженкинс, когда Таннер впустил его на кухню. — Мы не знаем, как это случилось.

— Это моя работа. Что вы там делаете?

— Все, чтобы не повторились сегодняшние события. Тут нас четверо. Мы пытаемся понять, что вы делаете. Повсюду в доме свет. Даже в гараже. Что-то случилось? Кто-то звонил вам?

— Разве вам это не стало бы известно?

Дженкинс улыбнулся, входя в кухню:

— Скорее всего. Я думаю, вы это знаете. Но вдруг у нас что-то испортилось.

— Думаю, все в порядке. Хотите чашку кофе?

— Только если вы приготовите кофе и для других ребят. Они не могут оставить свои посты.

— Конечно, — Таннер наполнил термос горячей водой. — Вас устроит растворимый?

— Великолепно. Спасибо.

Дженкинс сел за столик, кобура пистолета свесилась со стула. Присмотревшись к Таннеру, он обвел глазами помещение.

— Я рад, что вы возле дома. Честное слово, я вам очень признателен. Я понимаю, что это ваша работа, и все же…

— Дело не только в работе. Мы беспокоимся о вас.

— Приятно слышать. У вас есть жена и дети?

— Нет, сэр.

— А я думал, что вы женаты.

— Семья есть у моего напарника Макдермотта.

— Ах да, понимаю… Вы служите здесь… Дайте припомнить… уже год-другой, так ведь?

— Примерно.

Таннер отвернулся от плиты и посмотрел не Дженкинса:

— Вы один из них?

— Простите?

— Я спрашиваю — вы один из нйх? Сегодня днем я услышал от вас об «Омеге». Это означает, что вы один из людей Фассета.

— У меня есть инструкция относительно того, что я могу говорить вам. Я, конечно, встречался с мистером Фассетом.

— Но ведь вы не просто полисмен в маленьком городке, не так ли?

Дженкинс не успел ответить. Снаружи раздался крик. Двое мужчин на кухне уже слышали такие звуки: Таннер во Франции, а Дженкинс на реке Ялу. Так вскрикивает человек в момент гибели.

Дженкинс рывком распахнул стеклянную дверь и выбежал наружу. Таннер следовал за ним по пятам. Из темноты показались двое других охранников.

— Это Фергюсон! Фергюсон! — хриплым шепотом, но не срываясь на крик, в один голос сказали они. Дженкинс обогнул бассейн и побежал к зарослям, ограничивающим владения Таннера. Журналист, споткнувшись, заторопился за ним.

Изуродованное тело лежало в кустах. Голова отделена от туловища, а глаза широко открыты, словно веки приколочены гвоздями.

— Уходите, мистер Таннер! Не смотрите! И ни звука! — Дженкинс схватил потрясенного журналиста за плечи и оттолкнул его от трупа. Двое остальных, выхватив оружие, кинулись в заросли.

Чувствуя, что его тошнит, Таннер опустился на землю, испытывая такой страх, какого никогда не испытывал.

— Слушайте меня, — шепнул Дженкинс, опускаясь на колени рядом с Таннером, которого била дрожь. — Зрелище это предназначалось не для вас. Оно не имеет к вам отношения! Есть определенные закономерности и определенные приметы, о которых известно только нам. Этот человек убит из-за Фассета. Убийство предназначено для него.


* * *

Тело было завернуто в холст, и двое подняли его, собираясь уносить. Действовали они бесшумно и четко.

— Ваша жена еще спит, — тихо сказал Фассет. — Это хорошо… Мальчик встал и спустился вниз. Макдермотт сказал ему, что вы сделали кофе для моих людей.

Таннер сидел на траве у дальнего края бассейна, пытаясь осмыслить все, что произошло за последний час. Фассет и Дженкинс стояли над ним.

— Ради Бога, как это могло произойти? — он смотрел на людей, уносивших тело, и его слова были еле слышны. Фассет опустился на колени рядом с ним.

— На него напали сзади.

— Сзади?

— Кто-то, знавший заросли позади вашего дома, — Фассет смотрел Таннеру прямо в глаза и журналист увидел в них невысказанное обвинение.

— Это моя ошибка, не так ли?

— Возможно. Дженкинсу пришлось оставить свой пост. Он располагался неподалеку… Почему вы спустились вниз? Почему вы повсюду зажгли свет внизу?

— Мне не спалось. И я встал.

— Свет был и в гараже. Что вы делали там?

— Я… я и сам не понимаю. Наверно, все не мог отделаться от мысли о дневном происшествии.

— Вы оставили в гараже свет… Я могу понять, когда человек, нервничая, спустился вниз — взять сигарету, выпить. Это я могу понять, но зачем человек направляется в гараж и оставляет там свет… вы куда-то направлялись, мистер Таннер?

— Куда-то собирался?.. Нет, конечно, нет. Куда мне собираться?

Фассет поднял глаза на Дженкинса, который внимательно наблюдал за лицом Таннера в слабом свете, падающем из окон дома.

— Вы уверены?

— Господи… Вы думаете, что я хотел удрать, и решили остановить меня!

— Потише, пожалуйста, — Фассет встал.

— И вы считаете, что я могу так поступить? Вы хоть на минуту могли подумать, что я оставлю свою семью?

— А вдруг вы собирались прихватить семью с собой, — ответил Дженкинс.

— О Исусе! Так вот зачем вы подошли к окну! Вот почему вы оставили свой… — Таннер не смог закончить предложение. Снова стало мутить — не будь желудок пустым, его бы вырвало. Он посмотрел на двух правительственных служащих: — О Господи!

— Во всяком случае, существовала возможность, что это могло произойти, — мягко сказал Фассет. — Это не было… не было частью плана. Но вы должны все осознать. Вы ненормально ведете себя. То, что вы делаете, выпадает из круга ваших привычек. Вы обязаны контролировать каждое свое движение, каждое слово и действие. И вы не имеете права забывать об этом. Никогда.

Таннер с трудом поднялся:

— Но вы же не собираетесь продолжать? Вы должны отозвать их.

— Отозвать? Один из моих людей уже убит. Едва только мы отзовем их, та же участь может постигнуть и вас. Как и всю вашу семью.

Таннер заметил печаль в глазах агента. С такими людьми спорить трудно. Они говорят правду.

— Вы проверили всех остальных?

— Да, проверили.

— Где они?

— Кардоне у себя дома. Тремьян остался в Нью-Йорке, его жена здесь.

— А что Остерманы?

— Этим я займусь позже. А вам лучше бы вернуться в дом. Мы удвоим силы патрулирования.

— Так что с Остерманами? Они не в Калифорнии?

— Вы же знаете, что их там нет. Вы звонили им по своей кредитной карточке днем, в четыре сорок шесть.

— Тогда где же они?

Фассет глянул на журналиста и коротко ответил:

— Скорее всего, остановились где-то под другим именем. Мы знаем, что они в районе Нью-Йорка. И обнаружим их.

— Тогда это может быть делом рук Остерманов.

— Может быть. Вам бы лучше вернуться. И не беспокойтесь. Тут у нас целая армия.

Таннер посмотрел на заросли, в которых был убит человек Фассета. Его передернуло. Таннер испытал потрясение, поняв, как близка была смерть. Кивнув джи-менам, он двинулся к дому, испытывая тошнотную пустоту внутри.

— Это правда относительно Тремьяна? — тихо спросил Дженкинс. — Он в городе?

— Да. Он основательно надрался и снял номер в «Билтморе».

— Кто-нибудь проверял его местонахождение сегодня вечером?

Фассет отвел взгляд от Таннера, входившего в дом. Он посмотрел на Дженкинса:

— Да, но раньше. Наш человек сообщил, что он вошел — точнее, вполз в свой номер вскоре после полуночи. Мы велели агенту не маячить и снова проверить Тремьяна часам к семи. А что тебя волнует?

— Я и сам еще не знаю. Не уверен. Все прояснится, когда мы уточним ситуацию с Кардоне.

— Мы это уже сделали. Он дома.

— Мы считаем так, потому что пока у нас нет оснований предполагать что-то иное.

— Ты бы объяснил.

— У Кардоне были гости к обеду. Три пары. Они все вместе сели в машину с нью-йоркским номером. Наблюдение сообщило нам, что гости спешно уехали в 12.30… Вот я и думаю — а что если Кардоне был в машине? Ведь было темно. И он мог там оказаться.

— Давай проверим. И того, и другого. С «Билтмором» проблем не будет. И попросим, чтобы Да Винчи позвонил Кардоне еще разок.


* * *

Спустя восемнадцать минут оба джи-мена сидели на переднем сиденье автомобиля, припаркованного в нескольких сотнях ярдов от дома Таннера, ниже по дороге. Рация работала четко и ясно:

— Поступила информация, мистер Фассет. Только что звонил Да Винчи. Миссис Кардоне сказала, что муж не очень хорошо себя чувствует; он спит в комнате для гостей, и будить его не будут. И сразу же прервала разговор. Проверен и «Билтмор». В номере 1021 никого нет. Тремьян даже не ложился в постель.

— Спасибо, Нью-Йорк, — сказал Фассет, прежде чем отключиться. Он посмотрел на Дженкинса: — Можете ли вы представить себе, что такой человек, как Кардоне, отказался бы подойти к телефону в половине пятого утра, когда звонит Да Винчи?

— Кардоне нет на месте.

— Как и Тремьяна.

15. Четверг — 6.40

Фассет сказал Таннеру, что в четверг тот должен быть дома. И дело не в том, что нужно бы испросить разрешения отлучиться — он и сам не хотел покидать дом. Фассет сказал, что утром с ним свяжется. И тогда окончательно сложится план по защите семьи Таннера.

Журналист натянул старые военные брюки цвета хаки и спортивную рубашку, обул теннисные туфли. На кухне взглянул на часы: без двадцати семь. Дети встанут не раньше, чем через полтора часа. Элис, к счастью, может поспать до половины десятого или десяти.

Таннер попытался представить, сколько человек притаилось у дома. Фассет сказал, что вокруг целая армия, но что толку, если «Омега» решит его убить? Чем помогла эта армия тому джи-мену в зарослях в полчетвертого утра? Слишком много возможностей. Слишком много лазеек. Теперь-то Фассет должен это понять. Все зашло слишком далеко. Если эта абсурдная ситуация в самом деле реальна, если Остерманы, Кардоне и Тремьяны и вправду — часть «Омеги», он просто не сможет встретить их у дверей как ни в чем не бывало. Это абсурд!

Он тихо вышел из дома. Дошел до леса, прежде чем увидел кого-то. Он искал Фассета.

— Доброе утро, — это был Дженкинс, с синими кругами под глазами. Он сидел на земле за кустами, как раз на краю леса. Из дома и даже от бассейна его не было видно.

— Привет. Вам поспать так и не довелось?

— Я сменяюсь в восемь. Это не важно. Как вы? У вас утомленный вид.

— Послушайте, я хотел бы увидеться с Фассетом. Хотелось переговорить с ним до того, как он составит свой план.

Полицейский посмотрел на наручные часы:

— Он собирался звонить вам после того, как мы сообщим, что вы встали. Не думаю, что он ожидает вашего появления так рано. Хотя, может, это и к лучшему. Секундочку, — Дженкинс сделал несколько шагов в чащу и вернулся с рацией в брезентовом футляре: — Двинулись. Мы подъедем к нему.

— Почему он не может прибыть сюда?

— Расслабьтесь. Никто не может приблизиться к вашему дому. Пошли. Вы сами увидите.

Дженкинс закинул рацию на ремне через плечо и повел Таннера по свежепротоптанной в его владениях тропке. Каждые тридцать или сорок футов им встречались люди, присевшие на колени, лежащие и сидящие, которые, оставаясь невидимыми, не спускали глаз с его дома. Вооруженные до зубов. Дженкинс связался по рации с патрулем с восточной стороны:

— Свяжитесь с Фассетом. Сообщите, что мы направляемся к нему, — передал он.


* * *

— Прошлой ночью агент погиб потому, что убийца понял — он будет опознан. «Омега» не может допустить, чтобы хоть кого-то из них расшифровали, — Фассет пил кофе, сидя лицом к Таннеру. — Были и другие предупреждения, но те не имеют к вам отношения.

— Он был убит в пятидесяти ярдах от моего дома, от моей семьи! Ко мне все имеет отношение!

— Ладно, ладно!.. Попытайтесь понять. Мы взяли на себя распространение о вас информации, которая циркулирует среди них, но не забывайте, что вы просто журналист Таннер — и не более. Теперь они кружат как коршуны, опасаясь друг друга. Никто не знает, есть ли сообщники у другого, и каждый действует на свой страх и риск… Убийца — всего одно щупальце «Омеги» — вел наблюдение. Он столкнулся с агентом и вынужден был пойти на убийство. Он не знал агента, никогда не видел его. Единственное, в чем он мог быть уверен — тот, кто поставил на пост агента, встревожится, не получив от него сообщения. Затем отправится в лес и найдет тело. Эта смерть и стала предупреждением.

— Вы не можете быть уверены в этом.

— Мы имеем дело не с любителями. Убийца знал, что тело обнаружат до рассвета. Я говорил вам в Вашингтоне: «Омега»

— это фанатики. Обезглавленное тело в пятидесяти ярдах от вашего дома — похоже на стиль НКВД. Если только это «Омега». Если же нет…

— Почему вы думаете, что они не работают вместе? Если Остерманы, Кардоне или Тремьяны — часть сети, они могут координировать свои действия.

— Исключено. Они не входили в контакт друг с другом с начала нашей психической атаки. Всем им — и каждому в отдельности — мы скормили кучу туфты, блефа, частично смахивающего на правду. Мы организовали телеграммы из Цюриха, телефонные звонки из Лиссабона, сообщения, которые передавались незнакомыми людьми в глухих местах. И теперь каждая из этих пар блуждает в потемках. Никто не знает, чем занимаются остальные.

Агент по имени Коль, сидящий на стуле у окна мотеля, взглянул на Фассета. В том, что касалось последнего утверждения, Фассет не мог быть абсолютно уверен, и Коль знал это. Часов двенадцать назад они потеряли из виду Остерманов. Был перерыв в три и в три с половиной часа соответственно в слежке за Кардоне и Тремьяном. И все же, подумал Коль, Фассет прав.

— Где Остерманы? Прошлой ночью, то есть сегодня утром вы сказали, что не знаете.

— Мы нашли их. В одном из отелей Нью-Йорка. По нашим данным очень сомнительно, что Остерманы могли быть в этом районе прошлой ночью.

— Но вы не слишком уверены в этом.

— Я сказал — сомнительно. Полностью исключить ничего нельзя.

— Но вы уверены, что это один из них?

— Мы так думаем. Вне всяких сомнений, убийца — мужчина. Это… требовало большой физической силы. Он знал окрестности вашего дома лучше нас. Учтите — мы изучали их несколько недель.

— Бога ради, остановите же этих людей! Так не может продолжаться!

— Кого именно? — тихо спросил Фассет.

— Всех! Ведь убит человек!

Фассет неторопливо поставил чашку:

— Если мы сделаем то, что вы предлагаете и, должен признать, чего нам самим очень хочется — ведь, не забывайте, убит один из моих людей, — мы не только сведем на нет шансы взять «Омегу», но подвергнем риску и вас, и вашу семью. На это санкции я никогда не дам.

— Большему риску мы уже не можем подвергнуться, и вы это понимаете!

— Вам вообще опасность не угрожает. Во всяком случае, пока вы будете вести себя как обычно. Если мы сейчас появимся на сцене, то тем самым признаем, что приглашение на уик-энд — ловушка. А она не может захлопнуться без вашей помощи… Тем самым мы подпишем вам смертный приговор.

— Не понимаю.

— Тогда поверьте на слово, — резко сказал Фассет. — «Омега» должна выйти на вас. Другого пути нет.

Таннер помолчал, внимательно наблюдая за Фассетом:

— Но это не вся правда, так ведь? Все, что вы говорите… основательно запоздало, верно?

— Вы догадливы.

Взяв чашку, Фассет подошел к столу, на котором стоял термос с кофе:

— Остался один только день. Максимум два. И тогда «Омеге» придет конец. Одна ошибка с ее стороны — и все будет кончено.

— А динамитная шашка под мой дом — и мы взлетим к небесам.

— Ничего подобного не может случиться. Во всяком случае с вами. Никакого насилия. Откровенно говоря, вы не представляете для них ценности. Особенно сейчас. Они будут заняты только друг другом.

— А что насчет вчерашнего дня?

— Мы дали сообщение в полицейскую сводку. Ограбление. Несколько странное, конечно, но тем не менее ограбление. Вы ничего не должны отрицать.

— Они поймут, что это вранье. И откровенно скажут об этом.

Фассет уставился куда-то в пространство со спокойным выражением лица.

— И тогда наконец мы возьмем «Омегу», да? И нам все станет ясно.

— А что прикажете делать? Кидаться к телефону звонить вам? У них может быть другая точка зрения на этот счет.

— Как только завтра днем появится первый же гость, мы услышим каждое слово, сказанное в вашем доме. Сегодня утром, попозже, два ремонтника придут к вам привести в порядок проводку, испорченную при ограблении, и поставят миниатюрные подслушивающие устройства по всему дому. При первом же визите они будут задействованы.

— И вы хотите убедить меня, что не раньше?

— Нет, — вмешался Коль, — не раньше. Интересует нас отнюдь не ваша частная жизнь, только безопасность.

— Вам бы лучше вернуться, — сказал Фассет. — Дженкинс подбросит вас до вашего участка с южной стороны. Версия: вам не спалось, и вы вышли прогуляться.

Таннер медленно направился к дверям. Остановившись, он снова посмотрел на Фассета.

— Все точно так, как в Вашингтоне, да? Вы не оставляете мне никакого выбора.

— Мы будем на связи. На вашем месте я расслабился бы и сходил в клуб. Сыграл бы в теннис, поплавал. Выкинул бы из головы все эти мысли. Право, вы почувствуете себя после этого куда лучше.

Таннер недоверчиво смотрел на Фассета. Он был растерян, словно чиновник низшего ранга, попавший на совещание, где обсуждались вопросы большой политики.

— Двинулись, — сказал Коль, вставая. — Я провожу вас до машины.

Когда они вышли, он добавил: — Я думаю, вы должны поверить, что смерть нашего человека прошлой ночью усложнила работу Фассета куда больше, чем вы можете представить. Это убийство было предназначено для него. Это предупреждение ему.

Журналист присмотрелся к Колю:

— Что вы имеете в виду?

— Между профессионалами есть определенная система взаимоотношений, и Фассет все понял. Теперь вы для них не представляете интереса… они нацелены на Фассета. Он может привести в действие все силы — и ничто не сможет остановить их. В «Омеге» понимают, что произошло. Там начинают осознавать, что, возможно, у них ничего не получится. И хотят дать знать тому, кто виноват в этом, что они вернутся. Когда-нибудь. Отрезанная голова — предупреждение о резне. Они уничтожили его жену. И на руках у него осталось трое малышей, о которых приходится заботиться.

Таннер почувствовал позыв к тошноте.

— В каком мире вам, ребята, приходится жить!

— В том же, что и вам.

16. Четверг — 10.15

Когда Элис проснулась в четверг утром, ей не захотелось покидать постель сразу. Она слышала, как внизу о чем-то спорили ребята, и до нее доносился глуховатый, но убедительный голос мужа, разрешавшего спор. Она подумала об удивительном умении Джона оказывать небольшие любезности, не говоря уж о том, как он относился к ней. И после стольких лет замужества.

Может быть, ее муж не был столь стремителен и ярок, как Дик Тремьян, не так влиятелен, как Джой Кардоне, или так мудр и блистателен как Берни Остерман, но она не поменялась бы местами с Джинни, Бетти или Лейлой ни за что на свете. Если бы даже все начать сначала, она все равно бы ждала своего Джона Таннера или такого же. Он был редким человеком. Он готов был делить с ней все печали и радости — и делил. Все, что выпадало на их долю. Как никто другой. Куда там Берни, хотя он очень похож на Джона. Даже у Берни, по словам Лейлы, были свои маленькие тайны.

С самого начала Элис думала, что желание ее мужа постоянно быть рядом — всего лишь результат жалости. Потому что судьба ее и впрямь достойна сочувствия, она сама прекрасно понимала это. Большая часть ее жизни до встречи с Джоном Таннером прошла в скитаниях и поисках убежища.

Ее отец, с его готовностью бороться со всеми язвами мира, не был способен долго оставаться на одном месте. Этакий современный Джон Браун.

Газеты постоянно называли его психом. Лунатиком.

И, наконец, лос-анджелесская полиция убила его.

Она помнила сообщение об этом.

«Лос-Анджелес, 10 февраля 1945 г. Джейсон Макколл, который, по утверждению властей, находился на содержании коммунистов, был застрелен сегодня на пороге своей квартиры, откуда он выбежал, размахивая предметом, смахивающим на оружие. Лос-Анджелесская полиция и агенты ФБР обнаружили местопребывание Макколла после интенсивных поисков…»

Полиция Лос-Анджелеса и агенты ФБР скорее всего даже не потрудились рассмотреть, что оружие в руках Макколла было всего лишь гнутым куском железа, который он называл своим лемехом.

К счастью, судьба сжалилась над Элис — во время убийства отца она гостила у своей тетки в Пасадене. Она встретилась со студентом факультета журналистики Джоном Таннером на публичном расследовании смерти ее отца. Власти Лос-Анджелеса изъявили желание, чтобы слушание носило открытый характер. Они не собирались делать из жертвы мученика.

Молодой журналист — он только что вернулся с войны — понял ситуацию и назвал вещи своими именами. И хотя в судьбе Макколла этот очерк ничего не изменил, он дал возможность сблизиться с печальной и перепуганной девушкой, которая позже стала его женой.

Элис перестала вспоминать прошлое и перевернулась на живот. Все это осталось позади. И теперь она там, где хотела быть.

Несколькими минутами позже в холле раздались мужские голоса. Она села в постели, когда открылась дверь и вошел Джон. Улыбнувшись, он наклонился к ней, легко поцеловал в лоб, но несмотря на всю раскованность, какое-то напряжение в нем чувствовалось.

— Кто там внизу? — спросила она.

— Ребята с TV. Они протянули новую проводку, но наружная антенна испорчена. Хотят установить причину неисправности.

— Это значит, что пора вставать?

— Ничего не попишешь. На фоне двух здоровых мужиков в комбинезонах мне с тобой в постели нечего делать.

— Ты и сам носишь комбинезон. Забыл? В молодые годы ты работал на газовой станции.

— И все же вставай.

Он в самом деле в напряжении, подумала она, хоть и держится бодро. Джон объявил, что хотя четверг, как правило, на службе у него трудный день, на этот раз он остается дома.

Объяснение было очень простым. После вчерашних событий, несмотря на постоянное присутствие полиции, он не может оставить семью. Во всяком случае, пока все не прояснится.

Он взял ее с собой в клуб, где они на пару играли в теннис со своими соседями Дороти и Томом Скенланами. Том пользовался репутацией богатого человека, так как неделями не утруждал себя работой.

Элис поражало стремление ее мужа обязательно выиграть. Она испытала смущение, когда он обвинил Тома в том, что тот зажилил спорный мяч на линии, и обмерла, когда его сильная подача чуть не попала Дороти в лицо.

Они выиграли сет, и Скенланы предложили еще один. Затем прошли к бассейну, где Джон просто измучил официанта, делая заказ. Позже он заметил Макдермотта, заставил присоединиться к ним и выпить. Тот зашел в клуб, как выяснил Джон, предупредить одного из посетителей, что его машина слишком долго стоит у счетчика.

Кроме того, Джон Таннер постоянно выбегал из клуба к телефону. Он мог попросить принести аппарат на столик, но делать этого не стал. Джон пояснил, что передача Вудворда несколько накалила атмосферу и ее не следует обсуждать на людях.

Элис не поверила. У ее мужа много талантов и самый, может быть, примечательный — непревзойденное умение всегда сохранять спокойствие, даже в самой напряженной обстановке. И тем не менее сегодня он был чуть ли не в паническом состоянии.

Они вернулись на Орчард-драйв к восьми часам. Таннер приказал детям отправляться на боковую, Элис запротестовала.

— Я сама их уложу, — твердо сказала она.

Затащив мужа в гостиную, она взяла его за руку:

— Ты потерял способность логически рассуждать, мой дорогой. Я понимаю тебя. Мне тоже не по себе, но ты весь день рявкаешь какие-то указания. Делай одно! Делай второе! Это на тебя не похоже.

Таннер припомнил Фассета. Он должен оставаться спокойным и совершенно естественным. Даже с Элис.

— Прости. Вероятно, с опозданием дает о себе знать реакция на все это. Ты права. Извини меня.

— Сказано и забыто, — докончила она, вообще-то не очень принимая его поспешное извинение. — Все это было довольно страшно, но теперь позади. Все кончено.

О Господи, подумал Таннер. Он молил Бога, чтобы все обошлось так просто.

— Все кончено, а я вел себя, как ребенок, и хотел бы, чтобы жена сказала, что любит меня, перед тем, как мы выпьем с ней вдвоем и отправимся в постель, — он легко поцеловал ее в губы. — И это, мадам, лучшая идея из тех, что пришли мне за день.

— Тебе потребовалось много времени, чтобы прийти к ней, — сказала она, улыбаясь. — Но мне нужно еще несколько минут. Я обещала Джанет почитать ей сказку.

— Что ты собираешься читать?

— «Красавицу и Чудовище», — она осторожно высвободилась из его рук, коснувшись пальцами щеки Джона. — Дай мне минут десять-пятнадцать.

Таннер смотрел ей вслед, когда она через холл шла к лестнице. Ей так досталось в жизни, а теперь еще это. Теперь еще и «Омега».

Он посмотрел на часы. Было двадцать минут девятого, и Элис будет наверху самое малое минут десять, а может, и вдвое дольше. Он решил позвонить Фассету в мотель.

Больше он не будет разговаривать с ним, как провинившийся школьник. Хватит с него неукоснительных приказов и поучений. Заканчивается третий день, третий день с начала блокады подозреваемых членов «Омеги».

Джону Таннеру хотелось знать детали. Он имел на это право.

Фассет был встревожен и раздражен, услышав прямые и точные вопросы директора службы новостей.

— У меня нет времени звонить вам каждый раз, как только кто-то переходит улицу.

— Я хочу получить ответы на свои вопросы. Завтра начинается уик-энд, и если вы хотите, чтобы я справился, то должны рассказать, что происходит. Где они сейчас? Какова их реакция? Я обязан знать.

Несколько секунд царило молчание. Когда Фассет заговорил, у него был усталый голос:

— Ну, ладно… Прошлой ночью Тремьян оставался в Нью-Йорке. Я говорил вам об этом, помните? В «Билтморе» он встретил некоего Таунсенда. Это известный биржевой игрок из Цюриха. Кардоне с женой сегодня отправились в Филадельфию. Они посетили свою семью в Честнат-хилл и вернулись в Бала-Синвуд для встречи с капо, правой рукой крестного отца мафии. Час назад вернулись в Сэддл-Уолли. Остерманы в «Плазе». У них был поздний обед с четой Бронсон. Они дружат уже несколько лет. Те тоже проходят как подозреваемые по списку Генерального прокурора.

— И никто не встречался друг с другом? Не перезванивались? Не строили никаких планов? Я хочу знать правду!

— Если они и говорили друг с другом, то с телефонов, которые не прослушиваются. Это значит, что они должны были несколько раз прибегать к услугам платных автоматов, чего мы не зафиксировали. Они не встречались — мы следим за ними. Если у кого-либо из них и есть планы, то только свои, личные, они не скоординированы… Мы исходим из того, что я рассказал вам. Вот и все, что у нас есть.

— Похоже, они не вступали ни в какие контакты друг с другом.

— Совершенно верно. Мы тоже пришли к такому выводу.

— Но это не то, чего вы ждали. Вы говорили, что они в панике.

— Я думаю, да. В панике. Все они. Но каждый в отдельности. Наши предположения подтверждаются.

— Что это, черт возьми, означает?

— Подумайте. Одна пара кидается на встречу с влиятельным мафиози. Другая обедает с мужем и женой, которые такие же фанатики, как сами члены Политбюро. А юрист неожиданно сталкивается с международным похитителем секретов из Цюриха. Вот это и называется паника. У КГБ много щупалец. И все они сейчас пришли в оживленное движение. Нам остается только сидеть и ждать.

— Не так просто находиться в таком положении, начиная со вчерашнего дня.

— Оставайтесь совершенно естественным. Вам станет ясно, что действовать на двух уровнях общения не столь сложно. Так всегда бывает. Если даже не удастся полностью контролировать себя, никакая опасность вам не угрожает. Они слишком заняты друг другом. И помните, завтра днем вы не должны ничего скрывать. Свободно разговаривайте. Будьте раскованны. Делайте и говорите все, что приходит в голову.

— И вы считаете, я смогу их убедить?

— Да у них же нет выбора! Разве вы этого не понимаете? У вас репутация репортера-расследователя. Должен ли я напоминать вам, что расследование заканчивается, когда его субъекты приходят в непосредственное соприкосновение? Это старый прием.

— И я должен сыграть роль катализатора, как бы не подозревая?

— Лучше всего вам так себя и вести. Чем вы будете непосредственней, тем лучше все получится.

Таннер закурил. Больше он не мог отрицать правоту джи-мена. Его логика убедительна. Теперь безопасность и спокойствие Элис с детьми находились в руках этого холодного профессионала.

— Хорошо. Я встречу их у дверей как долгожданных родичей.

— Именно так и действуйте. И если вы в самом деле сможете так вести себя, позвоните им всем с самого утра и повторите приглашение. Кроме Остерманов, разумеется. Как вы обычно делаете… И помните — мы рядом. Самое сложное оборудование, какое выпускают крупнейшие в мире корпорации, задействовано в вашем доме. Даже самое незначительное, самое крохотное оружие не пересечет его порога.

— В самом деле?

— Мы узнаем, если у кого-то в кармане будет даже бритвенное лезвие.

Таннер глубоко затянулся сигаретой. Сняв руку с телефонного аппарата, он испытал ощущение, будто находится в свободном падении.

Это было странное, неуютное чувство — полного одиночества.

Поняв, в чем дело, он серьезно расстроился и обеспокоился.

Все в жизни теперь полностью зависело от человека по фамилии Фассет. Таннер всецело в его власти.

Часть третья

17. Уик-энд

К дому Таннера подкатило такси. Песик Джона, мохнатый вельш-терьер, взлаивая, носился по дорожке, всем своим видом излучая радость. На лужайку выбежала и Джанет. Из машины выбрались Остерманы, в руках пакеты с подарками. Водитель извлек большую сумку из багажника.

Таннер смотрел на них из дома: Берни в дорогом пиджаке стиля Палм-Бич и голубых брюках; Лейла в белом костюмчике с золотой цепочкой на поясе, юбка куда выше колен, а широкополая мягкая шляпа прикрывала левую сторону лица. Она олицетворяла собой успех и здоровый образ жизни в Калифорнии. Но во внешнем облике и поведении Берни и Лейлы замечалась некоторая искусственность — большие деньги пришли к ним лет девять назад.

Вдруг их успехи всего лишь фасад, гадал Таннер, наблюдая за парой, которая сейчас обнималась с его дочерью. Или же они в самом деле долгие годы обитали в мире, где рукописи и съемки оставались всего лишь вторичным занятием — отличной крышей, как сказал бы Фассет?

Таннер посмотрел на часы: две минуты шестого. Остерманы прибыли довольно рано — в соответствии со своим собственным расписанием. Может быть, это их первая ошибка. Или, возможно, не ожидали застать его дома. Он, когда приезжали Остерманы, обычно бросал работу пораньше, но никак не мог быть дома до половины шестого. В письме Лейлы говорилось, что они прилетят рейсом из Лос-Анджелеса с посадкой в аэропорту Кеннеди около пяти. Задержка была бы нормальным явлением. Но невозможно представить самолет, прилетающий раньше срока.

У них должно быть объяснение. Интересно, выложат ли они его сразу?

— Джонни! Ради Бога! Мне показалось, что я слышала лай! Это же Берни с Лейлой приехали! Что ты стоишь тут? — Элис вышла из кухни.

— О, прости… Я хотел дать Джанет возможность пообниматься с ними.

— Иди же встречай их, глупый. Я только включу духовку.

Таннер шагнул к входной двери, а жена устремилась на кухню. И, взявшись за медную ручку, он понял, как чувствует себя актер перед выходом на сцену в трудной роли. Неуверенным, совершенно неуверенным, несмотря на все репетиции.

Облизнув губы, он вытер лоб тыльной стороной ладони. Наконец решившись, повернул ручку и толчком отворил двери. Другой рукой он распахнул вторую створку и сделал шаг навстречу гостям.

Уик-энд с Остерманами начался.

— Привет, шрайбер![3] — крикнул он с широкой улыбкой. Это было их обычным приветствием — Берни даже считал его весьма почетным.

— Джонни!

— Привет, дорогая!

Стоя в тридцати ярдах, они орали друг другу и обменивались широкими улыбками. Но даже с этого расстояния Джон Таннер видел, что в их глазах веселья нет. Они внимательно изучали его. На какую-то долю секунды Берни прекратил улыбаться и застыл на месте.

Это длилось всего лишь мгновение. Словно они заключили между собой молчаливое соглашение не касаться невысказанных мыслей.

— Джонни, я ужасно рада видеть тебя, — к нему через лужайку бежала Лейла.

Джон Таннер позволил Лейле обнять себя и почувствовал, что отвечает ей с большим энтузиазмом, чем мог даже у себя подозревать. Он понимал, в чем дело. Он выдержал первое испытание: секунды встречи с Остерманами лицом к лицу. Он начал догадываться, что Фассет, помимо всего прочего, был прав и в этом. Может, ему и удастся вынести все.

«Делайте то, что вы обычно делаете; ведите себя, как вы обычно ведете. И не думайте больше ни о чем».

— Джон, ты выглядишь великолепно, ну просто великолепно, парень!

— Где же Элис, моя радость? — спросила Лейла, наконец отступая в сторону, чтобы и Берни мог обнять Таннера своими длинными тонкими руками.

— В доме. Возится с кастрюлями. Входите же! Давай я возьму багаж… Нет, Джанет, моя милая, тебе не стоит поднимать сумку дяди Берни.

— Не понимаю, почему бы и нет, — засмеялся Берни. — Она вся набита полотенцами из «Плазы».

— «Плазы»? — Таннер не сумел сдержаться. — Я думал, вы только что прилетели.

Остерман глянул на него:

— Мы прилетели пару дней назад. Я расскажу тебе, в чем дело…


* * *

Как ни странно, все шло как в добрые старые времена, и Таннер удивлялся самому себе, осознав, что принимает ситуацию. По-прежнему они испытывали чуть ли не физическое облегчение, видя друг друга и зная, что ни время, ни расстояния не властны над их дружбой. По-прежнему присутствовало ощущение, что они могут свободно болтать о чем угодно, рассказывать анекдоты и возвращаться к историям, начало которым положено месяц назад. Рядом с ним сидел все тот же Берни — мягкий, чувствительный, отзывчивый Берни, — со своими спокойными, но точными и исчерпывающими комментариями. Замечания его были довольно язвительными, но он как-то ухитрялся никого не унижать; Берни подсмеивался над самим собой столь же охотно, как и над своим профессиональным миром, потому что это был его мир.

Таннер вспомнил слова Фассета: «…Действовать на двух уровнях общения не так сложно. Так всегда бывает».

И снова Фассет оказался прав… Слово — ответ, слово — ответ.

Когда Таннер наблюдал за Берни, его поразило, что Лейла все время переводила глаза с него на мужа. Однажды он поймал ее взгляд, и Лейла тут же опустила глаза, как ребенок, пойманный за шалостью.

В студии зазвонил телефон. Вздрогнули все, кроме Элис. На столике рядом с диваном стоял еще один аппарат, но Джон не обратил на него внимания и мимо Остерманов прошел в студию.

— Я поговорю оттуда. Скорее всего, с телестудии.

Выходя он услышал, как Лейла, понизив голос, обратилась к Элис:

— Дорогая, Джон кажется таким напряженным. Что-то случилось? Конечно, Берни так забалтывается, что никто и слова не вставит.

— Можно понять, почему он в таком состоянии! Видели бы вы его вчера!

Телефон снова зазвонил — Таннер понимал, что обратит на себя внимание, если даст ему трезвонить и дальше. И все же ему страстно хотелось услышать, как Остерман отреагирует на историю Элис о том ужасе, который ей довелось пережить в среду.

Он нашел компромиссное решение — сняв трубку с рычага, положил на столик и несколько секунд прислушивался к разговору.

Кое-что он уловил. Берни и Лейла слишком быстро отреагировали на слова Элис, словно заранее предугадывали, что сейчас услышат. Они начали задавать вопросы еще до того, как она окончила предложение! Они что-то знали.

— Алло? Алло! Алло, алло? — встревоженный голос на другом конце линии принадлежал Джою Кардоне.

— Джой? Прости, я уронил трубку…

— Я не слышал, чтобы она падала.

— У меня тут очень мягкий и очень дорогой ковер.

— Где? В твоей студии, где паркетный пол?

— Ну ладно, Джой, брось.

— Прости… В городе сейчас до омерзения жарко, и все торги пошли к черту.

— Оно и к лучшему. Теперь у тебя голос, как у того веселого парня, которому мы всегда рады.

— Ты хочешь сказать, что все уже на месте?

— Нет. Только Берни и Лейла.

— Они ранние пташки. А я думал, что самолет прибывает только в пять.

— Они прилетели несколько дней назад.

Кардоне, который начал было что-то говорить, резко остановился. Казалось, он старается перевести дыхание.

— Странно, что не позвонили мне. То есть я хочу сказать, наверное, не могли связаться со мной. Они остановились у тебя?

— Нет. Я предполагаю, у них были какие-то дела.

— Конечно, но… — и снова Кардоне остановился на полу-фразе.

Таннер пытался представить, что дают Джою эти паузы: он должен понять смысл нежелания Берни и Лейлы встретиться и переговорить с ним.

— Берни, скорее всего, расскажет, в чем дело.

— Ага, — сказал Кардоне, но было видно, что он не слышал этих слов. — В общем-то я хотел только сказать тебе, что мы запоздаем. Я быстренько залезу под душ и мы отправимся к вам.

— До встречи, — удивляясь собственному спокойствию, Таннер повесил трубку. Похоже, он контролировал ход разговора. Контролировал его. Ему пришлось так вести себя. Кардоне явно нервничал и звонил, конечно, не для того, чтобы сообщить, что, мол, запаздывает. Хотя бы потому, что отнюдь не запаздывал.

Кардоне звонил, чтобы убедиться — явились ли остальные. Или едут ли они.

Вернувшись в гостиную, Таннер сел на свое место.

— Дорогой! Элис только что рассказала нам! Чудовищно! Это просто ужасно!

— Боже мой, Джон! До чего неприятное испытание! Так полиция считает, что это было ограбление?

— Это же утверждает и «Нью-Йорк таймc». Так что предположение обрело официальный статус.

— Я ничего не видел в «Нью-Йорк таймc», — твердо сказал Берни.

— Да и было всего несколько строчек где-то на последних страницах. На следующей неделе местная пресса выдаст на-гора первую полосу.

— Никогда не доводилось слышать о подобном ограблении, — сказала Лейла. — И не могу даже себе представить, честное слово, не могу.



Берни посмотрел на нее:

— Не знаю. В самом деле очень ловко сработано. Никаких следов, никому никакого вреда.

— Но вот чего не могу понять — почему не оставили нас в гараже? — Элис повернулась к мужу.

На этот вопрос он и сам толком не мог ответить.

— Полиция выяснила, почему они так поступили? — спросил Берни.

— Сказали, что нас одурманили слабо действующим газом. Грабители не хотели, чтобы Элис и дети увидели их. Очень профессионально.

— Просто бред, — сказала Лейла. — Как дети перенесли все это?

— Рей обрел у соседей славу героя, — сказала Элис. — А Джанет как следует и не поняла, что произошло.

— Кстати, а где Рей? — Берни показал на пакеты в холле. — Я надеюсь, он еще не вырос настолько, чтобы потерять интерес к авиамоделям. У меня тут такая штука с дистанционным управлением.

— Нет, он на улице. В бассейне, — Таннер заметил, что резкий тон, каким он произнес это, малость шокировал Берни. Даже Элис не могла скрыть удивления.

Ну и пусть, подумал Таннер. Пусть все видят, что отец ежесекундно думает о том, где находятся его дети.

Снова залаяла собака перед домом — послышался шум подъезжающего автомобиля.

— Это Дик с Джинни. А Рей не в бассейне, — добавила Элис, улыбнувшись Джону. — Он уже встречает гостей и здоровается с ними.

— Должно быть, услышал подъезжающую машину, — ни к селу ни к городу добавила Лейла.

Таннер подумал, зачем она это сказала, словно защищая Рея. Подойдя к парадным дверям, он распахнул их:

— Заходи, сынок. Тут кое-кто из твоих друзей.

У мальчика загорелись глаза, когда он увидел Остерманов. Они никогда не приезжали с пустыми руками.

— Здравствуйте, тетя Лейла. О, дядя Берни! — двенадцатилетний Реймонд Таннер неловко освободился из объятий Лейлы и, краснея, по-мужски пожал руку Берни.

— Мы тебе привезли кое-какую безделицу. В сущности, это сделал твой приятель Мерв, — Берни пересек холл и поднял пакет. — Надеюсь, его содержимое тебе понравится.

— Большое спасибо, — мальчик схватил подарки и убежал в столовую разворачивать.

Демонстрируя свою прохладную чувственность, показалась Вирджиния Тремьян — в рубашке мужского покроя с разноцветными полосками и в узкой юбке цвета хаки, которая подчеркивала каждое движение. В Сэддл-Уолли иные женщины терпеть ее не могли, но Джинни не стремилась в их общество. Она была хорошим другом.

— Я сообщила Дику, что ты звонил в среду, — обратилась она к Таннеру, — но он сказал, что тебе и не удалось бы дозвониться. Бедного ягненочка отправили на заклание в конференц-зал, набитый какими-то ужасными дельцами из Цинциннати и Кливленда, откуда-то еще… Лейла, дорогая! Берни, любовь моя! — Джинни клюнула Таннера в щеку и протанцевала мимо.

Вошел Ричард Тремьян. Он не сводил глаз с Таннера и не скрывал, что представшее перед ним зрелище его обрадовало.

Таннер почувствовал этот взгляд и излишне быстро повернул голову навстречу. Тремьян не успел отвести глаз. И журналисту показалось, что таким должен быть взгляд врача, когда тот изучает историю болезни.

На какую-то долю секунды между двумя мужчинами невольно возникло молчаливое напряжение. Но тут же исчезло, как немного раньше при встрече с Остерманом. Оба сделали вид, что ничего не случилось.

— Эй, Джон! Прости, что до меня не дошел твой звонок. Джинни говорила, что речь идет о каком-то юридическом совете.

— Я думал, что ты уже читал об этом.

— Что именно, ради Бога?

— В нью-йоркских газетах разворота мы не удостоились, но подожди, ты прочтешь наш еженедельник. Мы станем знаменитостями.

— О чем ты, черт побери, толкуешь?

— В среду нас ограбили. Ограбили, похитили, одурманили хлороформом или Бог знает чем еще!

— Ты шутишь!

— Черта с два! — Остерман появился в холле. — Как дела, Дик?

— Берни! Как поживаешь, старина? — оба обменялись рукопожатием, но было видно, что Тремьян не может отвлечься от Джона Таннера.

— Ты слышал, что он говорит? Ты слышал когда-нибудь такое? Ради Бога, что же случилось? Я до вторника торчал в городе. Не было времени даже заехать домой.

— Мы все тебе расскажем. Позже. Давайте я приготовлю выпивку, — Таннер поспешно отошел от них.

Он не мог ошибиться в оценке реакции Тремьяна. Юрист был не только потрясен услышанным, но и просто перепуган. Со вторника на него свалилось столько всего, что он не мог разобраться в этих событиях.

Сбив коктейль для Тремьянов, Таннер вышел в кухню и сквозь проем в дверях посмотрел в сторону бассейна. Хотя никого не было видно, он знал, что там полно народу. С биноклями, с рациями, возможно, с маленькими приемниками, записывающими каждое слово, сказанное в любом из уголков его дома.

— Эй, Джон, меня не проведешь! — к нему подошел Тремьян. — Клянусь Богом, я ничего об этом не знал. Какого черта ты не дозвонился до меня?

— Я пытался. Я даже звонил в Лонг-Айленд. Кажется, в Остербей.

— Вот черт! Знаешь, что я думаю? Ты или Элис должны были все передать Джинни. И не сомневайся, я бы удрал с конференции.

— Теперь все позади. Вот твоя выпивка.

Тремьян поднес стакан к губам:

— Но ты же не можешь оставить все как есть. Как думаешь действовать?

Таннер не был готов ответить на этот вопрос и лишь тупо уставился на него:

— Я… Мне не понравилось, как полиция взялась за дело.

— Полиция? Этот толстомордый Маккалиф?

— Я не говорил с капитаном Маккалифом.

— Ты оставил заявление.

— Да… да, оставил. Дженкинсу и Макдермотту.

— А куда, черт побери, провалился этот старый законник?

— Не знаю. Здесь его не было.

— О’кей. Значит Мак здесь не появлялся. Ты говоришь, что делом занимались Дженкинс и Макдермотт. Элис рассказала, что они были единственными, кто нашел тебя…

— Да. И я был жутко зол.

— Почему?

— Просто мне не понравилось, как они взялись за дело. По крайней мере, тогда. Сейчас я уже остыл. А когда пытался созвониться с тобой, я от злости мог убить кого-нибудь.

— Что ты имеешь в виду? Полиция небрежно работала? Ущемляла твои права? Что именно?

— Да не знаю, Дик! Я просто был в панике, вот и все. И в таком состоянии нужен адвокат.

— Я не адвокат. Дай-ка выпить, — Тремьян поймал взгляд Таннера. Тот подмигнул, как заигравшийся мальчишка:

— Но теперь все позади. Идем в дом.

— Пожалуй, нам попозже придется потолковать об этом подробнее. Может, выявятся какие-то детали, которых я пока не знаю.

Таннер пожал плечами, понимая, что позже Дику вряд ли захочется говорить с ним. Тремьян явно напуган, и в этом состоянии не сработал профессиональный инстинкт — все проверять. Когда они выходили из кухни, у Таннера осталось ощущение, что Тремьян сказал правду хотя бы об одной детали той среды. Здесь его не было.

Но знал ли он, кто тут был?


* * *

Было уже шесть, но Кардоне все не появлялись. Никто не задавал вопросов по этому поводу — время летело быстро, и если кого-то и волновало отсутствие третьей пары, он умело это скрывал. Через десять минут, посмотрев в окно, Таннер увидел, что мимо дома медленно проезжает машина. Это было такси Сэддл-Уолли, и лучи заходящего солнца отражались на эмалевой глади кузова. В заднем окне машины он заметил мелькнувшее лицо Джоя Кардоне. Тот, видимо, хотел убедиться, что все гости на месте.

Минут через сорок пять к дому подрулил черный «кадиллак» Кардоне. Когда они вошли в гостиную, бросилось в глаза, что Джой уже немного выпил. Это было заметно, потому что Джой, как правило, не злоупотреблял выпивкой, но сейчас говорил несколько громче обычного:

— Берни! Лейла! Приветствую вас в сердце восточной цивилизации!

Бетти Кардоне, высокая и стройная, типичная «Бетти из англиканского прихода», с тем же энтузиазмом, что и муж, по очереди обнялась со всеми присутствующими.

— Бетти, ты восхитительно выглядишь! — сказала Лейла. — А Джой, Боже мой, Джой! Ну каким образом человек может быть таким здоровым?.. Берни пристроил гимнастический зал, но ты посмотри, что мне досталось!

— Не обижай моего Берни! — сказал Джой, обнимая Остермана за плечи.

— Вот ты ей все и объясни, Джой, — Берни повернулся к жене Кардоне и спросил, как поживают дети.

Таннер, направившись в кухню, столкнулся в холле с Элис. Она несла блюдо с тарталетками:

— Все готово. Можем сесть за стол, как только захочется, так что я немного передохну. Принеси мне выпить, хорошо, дорогой?

— Конечно. Приехали Джой с Бетти.

Элис засмеялась:

— Так я и думала… В чем дело, дорогой? Ты как-то странно выглядишь.

— Нет, ничего. Просто я подумал, что надо бы позвонить на студию.

Элис посмотрела на мужа:

— Прошу тебя… Все уже собрались. Наши лучшие друзья. И давай веселиться. И я прошу тебя, Джонни, забудем о среде.

Таннер перегнулся через поднос и поцеловал ее.

— Ты все драматизируешь, — сказал он, вспомнив предостережение Фассета. — Мне в самом деле надо звякнуть на студию.

Оказавшись на кухне, Таннер опять подошел к окну. Было чуть больше семи, и солнце уже опустилось за верхушки деревьев ближайшей рощи. На лужайку заднего двора и бассейн легли тени. И где-то в них скрывались люди Фассета.

Это было самым главным.

Потому что, как сказала Элис, теперь все собрались. Их лучшие друзья.


* * *

Кэрри, служивший приправой к дюжине других закусок, был коронным блюдом Элис. Женщины наперебой задавали обычные вопросы, и Элис, делясь кулинарными секретами, чувствовала себя на высоте. Мужчины затеяли обычный спор о сравнительных достоинствах тех или иных бейсбольных команд, а Берни между делом рассказывал юмористические истории о странностях голливудского телевидения.

Пока женщины убирали со стола, Тремьяну представилась возможность задать Таннеру несколько настойчивых вопросов об ограблении:

— Так что же, черт возьми, было в прошлую среду? Поделись с нами. Как-то не верится, что это обыкновенное ограбление со взломом.

— Почему? — спросил Таннер.

— Оно не имело смысла.

— Никто не пускает в ход усыпляющий газ, — добавил Кардоне. — Могут оглушить, заткнуть рот, выстрелить в конце концов. Но только не газ.

— Ценная мысль. Но я все же предпочитаю безвредный газ удару дубинкой по голове.

— Джонни, — понизив голос, Остерман оглянулся в сторону столовой. Из кухни вышла Бетти и, начав собирать оставшиеся тарелки, улыбнулась им. Остерман улыбнулся в ответ. — Ты прикидывал, кто может оказаться в числе твоих врагов?

— Думаю, в той или иной мере, они у меня всегда есть.

— Я имею в виду что-то, смахивающее на историю с Сан-Диего.

Джой Кардоне внимательно наблюдал за Остерманом, ловил каждое его слово:

— В Сан-Диего оперировала мафия?

— Нет, насколько мне известно. Мои парни копают в разных местах, но ничего подобного пока не попадалось. По крайней мере, я так думаю. Большинство моих лучших сотрудников в свободном поиске… Ты пытаешься связать происшествие в среду с какими-то моими рабочими делами?

— Разве тебе это в голову не приходило? — спросил Тремьян.

— Да нет, черт возьми! Я профессиональный журналист. Разве вы испытываете беспокойство, разбираясь с каким-нибудь юридическим казусом?

— Иногда бывает.

— Я читал о твоем шоу в прошлое воскресенье, — Кардоне расположился на диване рядом с Тремьяном. — У Ральфа Аштона много влиятельных друзей.

— Это бред.

— Не обязательно, — Кардоне с трудом выговорил последнее слово. — Я встречал его. Он довольно мстительный тип.

— Но не сумасшедший же, — вмешался Остерман. — Нет, об этом и речи быть не может.

— Что еще, кроме грабежа, могло тут быть? — закурив, Таннер постарался охватить взглядом лица всей троицы, сидящей перед ним.

— Да нет же, черт побери, в этой краже есть что-то неестественное! — воскликнул Кардоне.

— Ну? — Тремьян посмотрел на сидящего рядом с ним Кардоне. — Неужто ты такой специалист по ограблениям?

— Не больше, чем ты, советник, — отпарировал Джой.

18

Уик-энд начался как-то натужно и неестественно — Элис чувствовала это. Может, дело в том, что голоса раздавались громче обычного, смех был более подчеркнутым.

Обычно с появлением Берни и Лейлы, когда начинались расспросы о домашних делах, все как-то успокаивались, наступало умиротворение. Разговоры о детях и их проделках, о службе, о принимаемых решениях — на это ушли первые несколько часов. Ее муж называл такое времяпрепровождение синдромом Остермана. Берни и Лейла буквально втягивали собравшихся в разговор, заставляя выкладывать все, что наболело.

Тем не менее никто, вопреки желанию, не затрагивал сугубо личных вещей. Жизненно важных проблем, которые остались в прошлом у каждого, никто не касался, если не считать, конечно, ужасного происшествия в среду днем.

С другой стороны, Элис не переставала думать о муже, пытаясь понять, почему он приехал домой из офиса, почему так возбужден в последнее время, почему со среды так странно ведет себя? Но может быть, она просто все навоображала.

Женщины присоединились к своим мужьям, и Элис отбросила сомнения. Дети уже отправились спать. Она не могла больше слушать разговоры Бетти или Джинни о своих горничных. Она может позволить себе прислугу! Но у нее никогда не было прислуги!

Горничные были у ее отца. Он называл их «послушницами». Они убирали дом, готовили, ходили за покупками и… другое. Ее мать называла их «горничными».

Элис постаралась выкинуть из головы эти мысли и огляделась в поисках своего бокала с напитком. Склонившись над раковиной, она ополоснула лицо холодной водой. В дверях кухни показался Джой Кардоне:

— Босс сказал, что если я хочу выпить, то могу сам себе налить. Не говори мне, где что стоит. Я бывал тут и раньше.

— Тогда берись за дело, Джой. Ты нашел все, что тебе нужно?

— Еще бы. Прекрасный джин, великолепный тоник… Эй, в чем дело? Ты что, плакала?

— С чего бы мне плакать? Я просто ополоснула лицо, освежилась.

— У тебя щеки еще мокрые.

— Они всегда бывают такими от воды.

Джой достал бутылку с тоником и присмотрелся к ней:

— У вас с Джонни какие-то неприятности?.. Странная история в среду… О’кей, он рассказывал, что это было какое-то дикое, несообразное ограбление… Но если что-то еще кроется за этим, дай мне знать, идет? То есть если он затеял опасные игры с крупной рыбой, то не держи это в тайне от меня, ладно?

— С крупной рыбой?

— Ростовщиками. У меня есть клиенты в его телекомпании. Даже держатели акций… Вы с Джонни живете совсем неплохо, но шестьдесят тысяч долларов после уплаты налогов — это ведь не так уж много.

У Элис Таннер перехватило дыхание:

— Джон отлично справляется!

— Все относительно. Мне кажется, Джон попал в какую-то заварушку. Сам сладить не может, но не хочет нарушать покой своего маленького королевства в поисках чего-то лучшего. Но это ваши с ним дела. Просто я хочу, чтобы ты передала ему от меня… Я его друг. Его хороший друг. И я чист. Абсолютно чист. А если что-то ему понадобится, ты скажи — пусть только позвонит мне, хорошо?

— Джой, я тронута. В самом деле. Но я не думаю, что есть нужда в этом. Ей-богу, не думаю.

— Но ты скажешь ему?

— Скажи сам. У нас с Джоном есть неписаное соглашение. Мы больше не обсуждаем его заработки. Но откровенно говоря, я согласна с тобой.

— Значит, у вас возникли проблемы.

— Ты не совсем точен. То, что может озадачить тебя, нас не удручает.

— Надеюсь, что ты права. И все же скажи ему, — Кардоне торопливо подошел к бару, взял свой стакан. И прежде, чем Элис успела что-то сказать, он вернулся обратно в гостиную.

Джой что-то хотел втолковать ей, но она так ничего и не поняла.


* * *

— Никто не давал права ни тебе, ни любому другому работнику средств массовой информации считать себя несгиба-смым хранителем истины! Меня просто мутит, я устал от всего этого! А встречаюсь с этим каждый день, — не скрывая раздражения, вещал Тремьян от камина.

— Конечно, о нашей непогрешимости не может быть и речи, — ответил Таннер. — Но никто не давал судам права мешать нам искать информацию и предельно объективно подавать ее.

— Если эта информация построена на предубеждении к кому-то, вы не имеете права выносить ее на всеобщее обозрение. Если же она носит фактический характер, то должна быть представлена суду. И остается только дождаться его решения.

— Это невозможно, и ты это знаешь.

Помолчав, Тремьян криво улыбнулся и вздохнул:

— Конечно, знаю. Если быть реалистом, то объективного решения тут нет.

— А ты уверен, что вообще хочешь найти его? — спросил Таннер.

— Конечно.

— Почему? Сегодня у тебя все преимущества. Если решение в твою пользу, ты победил. Если же проиграл, то можешь объявить, что суд подкуплен продажной прессой и подать апелляцию.

— Апелляция лишь в редких случаях приводит к успеху, — сказал Бернард Остерман, сидящий на ковре рядом с диваном. — Даже мне это известно. Да, она привлекает внимание, но редко венчается результатом.

— Апелляция к тому же стоит денег, — добавил Тремьян, пожимая плечами. — И можно попусту потерять массу времени.

— Вот и заставьте прессу сдерживаться, пусть вокруг и пахнет жареным. Ничего нет проще, — Джой допил свой бокал и подчеркнуто уставился на Таннера.

— Это далеко не так просто, — сказала Лейла, сидящая в кресле напротив дивана. — Ведь требуется вынести какое-то решение. Кто определит пределы сдержанности? Вот что Дик имеет в виду. Тут четкие определения невозможны.

— Бог простит, если я рискну возразить своему мужу, — при этих словах Вирджиния засмеялась. — Я думаю, иметь информированное общество столь же важно, как и неподкупный суд. Может, они тесно связаны между собой. Так что я на твоей стороне, Джон.

— И снова возникает необходимость в решениях, — сказал ее муж. — Пока выражается только мнение. Кто поставляет информацию и кто ее истолковывает?

— Это верно, — рассеянно сказала Бетти. Она наблюдала за своим мужем. Он слишком много пил.

— Что значит верно? Почему верно?.. Давайте представим себе гипотетическую ситуацию. Между Джоном и мною. Скажем, я полгода работал над деталями сложной сделки. Как юрист, соблюдающий правила этики, я имею дело с клиентами, которым доверяю; приходится объединять множество различных компаний, чтобы сохранить рабочие места, а фирмы, которые стоят на краю банкротства, получают новую жизнь. И вдруг появляются несколько человек, которые считают себя ущемленными — хотя, может быть, суть дела в их собственной некомпетентности, — и начинают кричать о нарушениях. Допустим, они встречаются с Джоном и принимаются вопить: «Подлость!» И лишь потому, что они выглядят — подчеркиваю, всего лишь выглядят — загнанными и затравленными, Джон уделяет их делу одну минуту, всего лишь одну минуту эфирного времени по всей стране. И тут же к моему делу начинают относиться с предубеждением. И не пытайтесь уверить меня, что суд не поддается мнению масс-медиа. Одна минута может перевесить шесть месяцев.

— И ты думаешь, что я способен на такое? Ты считаешь, что любой из нас может?

— Вам нужен материал. Вам вечно нужен материал! И наступает момент, когда вы перестаете что-либо понимать! — Тремьян все повышал голос, а теперь почти кричал.

Вирджиния встала:

— Наш Джон не имеет к этому отношения, дорогой… Я пойду сделаю тебе еще чашку кофе.

— Я сама сварю, — сказала Элис, вскакивая с дивана. Она смотрела на Тремьяна, удивляясь его внезапной горячности.

— Не будь идиотом, — бросила Джинни, выходя в холл.

— Я бы выпил, — Кардоне протянул стакан, ожидая, что кто-то возьмет его.

— О, конечно, Джой, — Таннер взял стакан. — Джин с тоником?

— Это я уже пил.

— И слишком много, — добавила его жена.

Таннер прошел в кухню и стал готовить напиток для Кардоне. Джинни стояла у плиты:

— Я разогрела микроволновую, а то газовые горелки забастовали.

— Спасибо.

— У меня вечно одни и те же проблемы. Проклятые горелки отключаются и кофе остается холодным.

Хмыкнув, Таннер налил тоника. Затем, вспомнив, что Джинни ждет ответа, он неохотно пробурчал:

— Я советовал Элис купить электрическую плиту, а она все отказывается.

— Джон?

— Да?

— Прекрасная ночь. Почему бы нам не искупаться?

— Конечно. Отличная идея. Я сейчас пущу в бассейн проточную воду. Вот только отнесу это Джою.

Таннер вернулся в гостиную, как раз чтобы услышать увертюру к «Тангейзеру». Элис рассматривала альбом «Вчерашние хиты».

Его, как обычно, встретили галдежом.

— Вот тебе, Джой. Кто еще хочет чего-нибудь?

Раздался хор голосов: — «Нет, спасибо». Встав, Бетти оказалась лицом к Дику. Таннеру показалось, что они смотрят друг на друга, словно продолжая спор. Элис возле стерео демонстрировала Берни оборотную сторону альбома хитов. Лейла Остерман сидела напротив Кардоне, глядя, как тот потягивает свой джин с тоником, и не скрывала раздражения слишком резвыми его темпами.

— Мы с Джинни пойдем прогоним воду в бассейне. А потом поплаваем, хорошо? Надеюсь, вы захватили купальные принадлежности, но на всякий случай — их целая куча в гараже.

Дик посмотрел на Таннера. Странный у него взгляд, подумал журналист.

— Не забивай Джинни голову своим чертовым бассейном. Я запрещаю. Никаких бассейнов.

— А почему? — спросил Кардоне.

— Слишком много ребят болтается вокруг.

— Так поставь забор, — с легким презрением отрезал Джой.

Таннер через кухню вышел на задний двор. За спиной внезапно раздался взрыв смеха, но он не говорил об искреннем веселье. Смех казался каким-то натужным, даже злобным.

Неужто Фассет прав? Неужто «Омега» начинает показывать зубы? И на поверхность всплывает подспудная враждебность?

Он подошел к краю бассейна:

— Джинни?

— Я здесь, рядом с помидорами Элис. Кажется, я погнула один и никак не могу поднять.

— Ладно, — повернувшись, он подошел к ней. — Который? Ничего не вижу.

— Вот тут, — показала Джинни.

Таннер опустился на колени и увидел стебель. Он был не помят, а надломлен.

— Должно быть, тут гоняли ребята, — он осторожно отпустил растеньице. — Завтра я им займусь.

Он встал. Джинни, стоявшая вплотную к нему, взяла его за руку. Он обратил внимание, что из дома их не видно.

— Это я сломала его.

— Почему?

— Я хотела поговорить с тобой наедине.

Она расстегнула несколько пуговок блузки. Таннер увидел ложбинку меж ее высоких грудей. Не пьяна ли, подумал он. Но Джинни никогда не набиралась. А если даже и случалось такое, то втайне ото всех.

— О чем ты хотела бы поговорить?

— О Дике и еще кое о чем. Я прошу прощения за него. Он стал ужасно… грубым, когда волнуется.

— Он был груб? Взволнован? Я ничего не заметил.

— Да конечно же заметил. Я смотрела на тебя.

— Ты ошибаешься.

— Не думаю.

— Давай займемся бассейном.

— Минутку, — Джинни тихо рассмеялась. — Надеюсь, я не пугаю тебя?

— Мои друзья не могут пугать меня, — сказал Таннер, улыбаясь.

— Мы много чего знаем друг о друге.

Джинни стояла к нему вплотную, лицом к лицу, и Таннер видел ее глаза и закушенную губу. Неужели пришел тот момент, почудилось ему, когда может случиться невероятное? В таком случае он должен помочь:

— Мне всегда казалось, что мы знаем наших друзей. Во всяком случае, так я полагал. Но порой приходит в голову, а так ли это на самом деле?

— Тебя тянет… физически тянет ко мне. Ты сознаешь это?

— Нет, — удивившись, ответил Таннер.

— Пусть тебя это не пугает. Я ни за что на свете не причиню Элис каких-то страданий. И я не думаю, что это накладывает на тебя какие-то обязательства, правда?

— Никому не запрещено фантазировать.

— Ты увиливаешь от ответа.

— Не стану спорить.

— Повторяю, что не требую от тебя ничего.

— Я живой человек. И это может оказаться нелегко.

— Я тоже живая. Можно, я поцелую тебя? Уж один-то поцелуй я заслужила.

Джинни закинула руки на шею изумленного Таннера и прижалась к нему губами, приоткрыв рот. Таннер видел, что она старается возбудить его, прилагая для этого все силы. Он ничего не понимал. Если Джинни и в самом деле возжаждала его, тут просто негде этим заниматься.

Наконец он понял. Она намекала на то, что может его ждать.

Это она и имела в виду.

— О Джонни! О Господи, Джонни!

— Ладно, Джинни. Хорошо. Не… — может, она в самом деле перебрала, подумал Таннер. Вчера она вела себя, как круглая дура. — Поговорим попозже.

Джинни слегка отстранилась от него, откинув голову:

— Конечно, мы поговорим попозже… Джонни? Кто такой Блэкстоун?

— Блэкстоун?

— Прошу тебя! Я должна знать! Ничто не изменится, я обещаю тебе! Кто такой Блэкстоун?

Таннер взял ее за плечи и развернул лицом к себе.

Она плакала.

— Я не знаю никакого Блэкстоуна.

— Не говори так! — глухо выкрикнула она. — Прошу тебя, ради Бога, не говори так! Скажи Блэкстоуну, чтобы он прекратил!

— Это Дик тебя послал?

— Он скорее убил бы меня, — тихо сказала она.

— Давай-ка расставим все на свои места. Ты предлагаешь мне…

— Все, что только захочешь. Только чтобы его оставили в покое… Мой муж хороший человек. Очень, очень достойный. Он всегда был хорошим другом для тебя! Прошу, не причиняй ему зла!

— Ты любишь его.

— Больше жизни. Так что, прошу тебя, не причиняй ему зла. И скажи Блэкстоуну, чтобы он прекратил! — с этими словами она повернулась и убежала в гараж.

Он хотел было последовать за Джинни и успокоить ее, но призрак «Омеги» остановил его. Он попытался представить себе: неужели Джинни, которая могла предложить себя, как настоящая шлюха, способна и на гораздо более опасные вещи?

Но Джинни никогда не была шлюхой. Беспечная — возможно, порой не без юмора она намеренно занималась безобидными провокациями, но ни Таннеру, ни вообще никому из знакомых и в голову прийти не могло, что Джинни может делить свою постель с кем-то, кроме Дика. Нет, она не из таких.

Разве что она могла вести себя как шлюха по заданию «Омеги»?

Из дома опять донесся натужный смех. Таннер услышал увертюру к скрипичному концерту «Амаполы». Опустившись на колени, он вытащил из воды термометр.

Внезапно он почувствовал, что уже не один. В нескольких футах от него в траве стояла Лейла Остерман. То ли она бесшумно вышла из дома, то ли он был слишком занят, чтобы услышать скрип двери и звук ее шагов.

— О, привет. Ты напугала меня.

— Я думала, что тебе помогает Джинни.

— Она… она просыпала немного хлора на юбку… Смотри, температура поднялась до восьмидесяти трех. Джой скажет, что вода слишком теплая.

— Если он вообще способен говорить.

— Я понимаю, что ты имеешь в виду, — Таннер улыбаясь поднялся на ноги. — Но Джой не пьяница.

— Он пытается стать им.

— Лейла, как получилось, что вы с Берни приехали несколько дней назад?

ч — Он не говорил тебе? — Лейла помедлила, явно недовольная, что ей придется давать объяснения.

— Нет. Ни слова.

— Ему следовало оглядеться. У него были разные встречи, ленчи.

— Что он искал?

— Ох, да самые разные идеи и проекты. Ты же знаешь Берни, он вечно в поиске. Никак не может забыть, что однажды «Нью-Йорк тайме» назвала его восхитительным… или проницательным, я уж и не упомню. К сожалению, он привык к высоким оценкам.

— Не в пример мне.

— Берни хотел бы найти какую-нибудь классную серию, понимаешь, типа старого «Дилижанса». В агентстве ходят разговоры, что требуется более высокое качество.

— Неужто? Я ничего не слышал.

— Ты работаешь в области информации, а не программ.

Таннер вытащил пачку сигарет. Когда Лейла закурила, выражение ее глаз выдавало напряженность и сосредоточенность.

— Берни уже себя зарекомендовал. Вы с ним организовали агентство, которое принесло кучу денег. И с ним удобно работать — он умеет быть чертовски убедительным.

— Боюсь, тут потребуется нечто большее, чем просто умение убеждать, — сказала Лейла. — Особенно, если хочешь работать на проценты в области культуры, которая доходов не приносит… Нет, тут требуется и чье-то влияние. И очень сильное, чтобы люди с деньгами смогли изменить свою точку зрения, — Лейла, избегая взгляда Таннера, глубоко затянулась.

— Он способен добиться этого?

— Может статься. Слово Берни более весомо, чем какого-либо другого пишущего человека на всем побережье. Он пользуется влиянием, как говорят… И поверь мне, прислушиваются к нему даже в Нью-Йорке.

Таннер почувствовал, что разговаривать больше не хочется. Это требовало слишком больших усилий. Лейла выложила достаточно много, но толком так ничего и не сказала, подумал он. Лейла говорила обо всем, но ни словом не намекнула на влияние «Омеги». Конечно, Берни хочет заниматься тем, чем хочет. Он великолепно умеет заставлять людей менять точку зрения, принимать более разумные решения. Или же это умеет делать «Омега», а он ее частица.

— Да, — мягко сказал Таннер, — я согласен с тобой — он большой человек.

Они постояли молча, а потом Лейла резко спросила:

— Ты удовлетворен?

— Чем?

— Я спросила, удовлетворен ли ты? Ты только что задавал мне вопросы, как коп. Если хочешь, тебе не хватало только протокола. Мы были в парикмахерских, в учреждениях, в магазинах — я не сомневаюсь, что каждое посещение отмечалось.

— О чем ты, черт возьми, говоришь?

— Ты отлично знаешь, о чем! И если сам ты еще не заметил, должна сказать, что сегодня выдалась не очень-то приятная вечеринка. Все мы ведем себя так, словно никогда раньше не встречались, а новые знакомые не слишком приятны.

— Ко мне это не имеет никакого отношения. Может быть, все дело в тебе.

— Почему? — Лейла сделала шаг назад. Таннеру показалось, что она растерялась, но не следовало слишком доверять своим ощущениям.

— Почему? В чем дело, Джон?

— Может, ты расскажешь мне?

— Господи милостивый, как вы с ним похожи! Разве нет? Ты так похож на Берни.

— Нет. Я ни на кого не похож.

— Джон, да выслушай же! Берни душу свою продаст за тебя! Разве ты этого не знаешь?

Лейла Остерман отшвырнула сигарету и ушла.


* * *

Когда Таннер притащил в гараж ведро с хлоркой, Элис вышла во двор в компании Берни Остермана. Он соображал, сказала ли что-нибудь мужу Лейла. Скорее всего, не успела. Элис и Берни просто хотели узнать, где виски, и сообщить, что все уже в купальниках.

В дверях кухни, наблюдая, как они разговаривают, стоял Тремьян со стаканом в руке. Таннеру показалось, что он нервничает и не находит себе места.

Войдя в гараж, Таннер поставил ведро с хлоркой в угол рядом с умывальником. Тут было самое прохладное место в гараже. Тремьян спустился по ступенькам:

— Ты мне нужен на минутку.

— О, конечно.

Тремьян боком протиснулся мимо «триумфа».

— Никогда не видел, чтобы ты ездил на нем.

— Терпеть его не могу. Несется так, что чувствуешь себя самоубийцей. А садиться и вылезать из него — сущая мука.

— Ты крупный парень.

— А машинка маленькая.

— Я… я хотел бы попросить прощения за все то дерьмо, что тебе наговорил. Возражений у меня нет, и ты прав. Несколько недель назад я на одном деле погорел с «помощью» репортера из «Уолл-стрит джорнел». Можешь себе представить! Моя фирма столкнулась с таким противодействием, что решила не рыпаться.

— Свободная пресса или беспристрастный суд. И тут, и там чертовски обоснованные аргументы. Так что я не принимаю этого на свой счет.

Тремьян облокотился на «триумф».

— Час-другой назад, — осторожно начал он, — Берни спрашивал, не занимаешься ли ты чем-то, смахивающим на ту историю в Сан-Диего. Это когда речь зашла о среде. Я так ничего и не знаю, если не считать сообщения в газетах…

— В тот раз все изрядно раздули. В порту была серия незаконных выплат. На этом держалась вся местная индустрия.

— Ты слишком скромен.

— Вовсе нет. Пришлось проделать чертовски сложную работу, и я едва не получил Пулитцеровскую премию. Так было положено начало моей карьере.

— Ну хорошо… Ладно, все прекрасно… А теперь давай-ка кончим эти игры. Ты копаешь что-то, имеющее отношение ко мне?

— Насколько знаю, ничего подобного… Так я и Берни сказал — у меня в штате семьдесят с лишним человек. И я не могу от каждого требовать ежедневного отчета.

— Ты хочешь сказать, что не знаешь, чем они занимаются?

— Более того, — хмыкнул Таннер. — Я всего лишь подписываю счета.

— Ладно, пусть будет так… Джинни вернулась минут пятнадцать назад. Я живу с этой девчонкой шестнадцать лет. Я-то ее знаю… Она плакала. Она была с тобой и вернулась в слезах. И я хочу знать, в чем дело.

— Я не могу тебе ответить на это.

— А мне кажется, лучше тебе попытаться ответить! Ты презираешь те деньги, которые я зарабатываю, да?

— Это неправда.

— Конечно, так оно и есть! Ты думаешь, я не слышал, что у тебя за спиной говорит Элис? А теперь ты мне этак небрежно бросаешь, что, мол, только подписываешь счета. Это ты и говорил моей жене? Ты хочешь, чтобы я выяснил все детали у нее? Что тебе нужно от меня?

— Возьми себя в руки. Что стряслось? Ты становишься параноиком. В этом загвоздка. Ты об этом хочешь рассказать?

— Нет. Нет! Почему она плакала?

— Вот и спроси ее!

Тремьян повернулся к нему спиной, уперся руками в капот маленькой спортивной машины, и Таннер увидел, что тело юриста стали сотрясать спазмы:

— Мы так давно знаем друг друга, но ты никогда не понимал меня… Никогда не выноси приговор, пока не поймешь человека, которого судишь.

Вот оно как, подумал Таннер. Тремьян признался. Он — часть «Омеги».

Но когда Тремьян заговорил снова, с этим выводом пришлось расстаться:

— Может, я и достоин осуждения, знаю это, но я всегда придерживался законов. Такова система. Мне она может нравиться или нет, но я уважаю эту систему!

Поставили ли люди Фассета подслушивающие устройства и в гараже? — подумал Таннер. Если бы они только слышали эти слова, сказанные с таким сокрушением, преисполненные тяги к истине. Он смотрел на друга, подавленно стоящего перед ним.

— Пойдем на кухню. Тебе нужно выпить, да и мне не помешает.

19

Элис распахнула створки окна в гостиной, чтобы музыка была слышна и тем, кто беседовал в патио. Теперь все собрались возле бассейна. Даже ее муж и Дик Тремьян в конце концов выбрались из-за стола на кухне, где просидели добрых двадцать минут, и Элис подумала — как странно, что почти молчком.

— Привет, прекрасная леди! — раздался голос Джоя, и Элис почувствовала нарастающее напряжение. Выйдя из холла в купальных трусах он предстал перед нею. В фигуре Джоя, казалось, было какое-то уродство — рядом с ним все остальные вроде бы становились меньше.

— У вас кончился лед, и я позвонил, чтобы привезли еще.

— В такое-то время?

— Это проще, чем если бы кто-то из нас поехал за ним.

— Кому ты звонил?

— Руди, в винный магазин.

— Он же закрыт.

Слегка пошатываясь, Кардоне подошел к ней.

— Я застал его дома, и он еще не спал… Руди мне кое-чем обязан. Я сказал, чтобы он доставил пару пакетов со льдом на переднее крыльцо и записал на мой счет.

— Никакой необходимости в этом нет. Я имею в виду оплату.

— Пустяки.

— Прошу тебя, — она отошла к дивану, чтобы не дышать джиновым перегаром.

— Ты обдумала мое предложение?

— Ты очень любезен, но в чьей-либо помощи мы не нуждаемся.

— Так сказал Джон?

— Так он может сказать.

— Значит, ты с ним не говорила?

— Нет.

Кардоне мягко взял ее за руку. Элис инстинктивно попыталась освободиться, но тщетно. Отнюдь не враждебность, а только теплота была в этом, но тем не менее держал он крепко.

— Может, я немного перебрал, но хотелось бы, чтобы ты восприняла мои слова совершенно серьезно… Я — счастливый человек, на самом деле я добился всего без особого труда… Честно говоря, из-за этого мне порой не по себе, словно в чем-то виноват, но знаешь, что я хочу сказать? Я обожаю Джонни. Ему принадлежит весь мир, потому что он отдает… Я не способен на это. Я никого не обижаю, но я беру… И ты можешь доставить мне удовольствие, если позволишь дать… хотя бы для разнообразия.

Он отпустил руку Элис, и поскольку та не ожидала этого, сложилось впечатление, что она намеренно спрятала руку за спину. Она смутилась. И растерялась:

— Почему ты вдруг так стараешься что-то сделать для нас? Что творится с тобой вообще?

Кардоне тяжело опустился на подлокотник дивана:

— Ну, ты слышала… Сплетни, какие-то слухи, может быть.

— Относительно нас? О нас или о деньгах?

— Что-то вроде.

— Ну, так это неправда. Просто неправда.

— Давай посмотрим на это под другим углом. Три года назад, когда Дик с Джинни и Берни с Лейлой собрались с нами покататься на лыжах, вы с Джоном отказались от поездки. Разве не так?

Элис помолчала, пытаясь постичь логику Джоя.

— Да, помню. Мы решили, что лучше отвезем детей в Нассау.

— Но теперь Джон очень заинтересовался Швейцарией, ведь так? — Джой слегка покачнулся.

— Во всяком случае, мне об этом не известно. Джон ничего не говорил.

— В таком случае, если не Швейцарией, то Италией. Может, он заинтересовался Сицилией, очень любопытное место.

— Я тебя просто не понимаю.

Кардоне сполз с подлокотника и выпрямился.

— Мы с тобой не слишком отличаемся друг от друга, правда? Я хочу сказать, что нам не надо обмениваться верительными грамотами, верно?.. Нам их никто не вручал, не так ли?.. Мы сами, черт возьми, заполнили их, по своему собственному разумению…

— Мне кажется, что это можно счесть за оскорбление.

— Прости, я не хотел тебя обидеть… Просто я хочу быть совершенно честным и честно понять, что ты собой представляешь… и кем ты была.

— Ты пьян.

— Совершенно верно. Я пьян, и я нервничаю. Паршивое сочетание… Поговори с Джоном. Попроси повидаться со мной завтра или через день. Скажи, пусть не волнуется из-за Швейцарии или Италии, ладно? Скажи, не важно в какой форме, что я совершенно чист и люблю людей, которые умеют отдавать и в то же время никого не обижают… И что я за все рассчитаюсь.

Кардоне шагнул к Элис и схватил ее за левую руку. Мягко, но настойчиво он поднес ее к губам и, закрыв глаза, поцеловал ладонь. Элис давно знала, что означает такой поцелуй — в детстве она видела, как то же делали фанатичные «послушницы» отца. Затем Джой повернулся и, споткнувшись, вышел в холл.

Какой-то отблеск за окном привлек ее внимание. Она обернулась и оцепенела. На лужайке, не далее чем футах в шести от окна, стояла Бетти Кардоне в белом купальнике, на который падали из бассейна сине-зеленые отсветы воды.

Бетти видела сцену между своим мужем и Элис. Ее взгляд подтверждал это.

Жена Джоя смотрела в окно, и в глазах ее была холодная жестокость.


* * *

Низкий бархатистый голос молодого Синатры наполнял теплую летнюю ночь. Все четыре пары сидели вокруг бассейна. Время от времени кто-то прыгал в бассейн и лениво плавал от бортика к бортику.

Женщины болтали о школе, о своих детях, тогда как мужчины по другую сторону бассейна жарко спорили о рынке бумаг, о политике, об экономических проблемах.

Таннер сидел у основания вышки для прыжков рядом с Кардоне. Он никогда раньше не видел Джоя в таком состоянии, и это зрелище удовольствия не доставляло. Если кто-то из сидящих рядом или все они входят в «Омегу», то Джой — ее слабейшее звено. Первым сломается именно он.

Время от времени Джой пытался вступить в спор, но быстро сдавался. Тем не менее говорил он громко и запальчиво, а Бетти мягко и спокойно гасила его мячи:

— Ты пьян, муж мой. Будь осторожен.

— Джой в полном порядке, Бетти, — сказал Берни, хлопая Кардоне по колену. — Не забывай, что сегодня в Нью-Йорке была жуткая жара.

— Вы тоже были в Нью-Йорке, Берни, — заметила Джинни Тремьян, свешивая ноги в бассейн. — Неужели такая уж духота?

— Просто невыносимая, радость моя, — это был голос Дика, который с другой стороны бассейна обратился к своей жене.

Таннер видел, как Остерман и Тремьян переглянулись. Их молчаливый контакт имел отношение к Кардоне, но не предполагалось, что он, Таннер, поймет или даже заметит его. Затем Дик встал и спросил, кто хочет еще выпить.

Его поддержал только Кардоне.

— Я принесу, — сказал Таннер.

— Ни в коем случае, черт возьми, — ответил Дик. — Мне все равно надо позвонить дочке. Мы велели ей быть дома не позже часа, а сейчас уже около двух. В наши дни с них нельзя глаз спускать.

— До чего заботливый отец, — улыбнулась Лейла.

— Только поэтому я еще не дедушка, — пересекая лужайку, Тремьян направился к дверям кухни.

На несколько секунд воцарилась тишина, потом женщины возобновили прерванный разговор, а Берни осторожно спустился в бассейн.

Джой Кардоне и Таннер молчали.

Через несколько минут Дик появился из дверей кухни с двумя стаканами:

— Эй, Джинни! Пегги вломила мне по первое число за то, что разбудил ее. Что ты об этом думаешь?

— Я думаю, Пегги надоел твой контроль.

Остановившись рядом с Кардоне, Тремьян протянул ему стакан:

— Это тебе, защитник.

— Черт возьми, я был полузащитником. И обошел твоего паршивого Леви Джексона на Кубке Йеля.

— Конечно. Но я говорил с Леви. Он сказал, что в любую секунду мог достать тебя. Ему стоило только крикнуть: «Томатный соус» — и ты тут же вылетел бы за боковую линию!

— Жутко смешно. Да я этого черного сукиного сына прибил бы на месте!

— Но ведь он так хорошо относился к тебе, — улыбаясь, сказал Берни, висевший на бортике бассейна.

— А я хорошо отношусь к тебе, Берни! И к большому Дику тоже! — Кардоне тяжело поднялся на ноги. — Я хорошо отношусь ко всем вам!

— Эй, Джой… — двинулся к нему Таннер.

— В самом деле, Джой, тебе бы лучше сесть, — приказала Бетти. — А то ты свалишься.

— Да Винчи!

Это было всего лишь имя, но Кардоне выкрикнул его и тут же повторил снова:

— Да Винчи, — с подчеркнуто итальянским акцентом произнес он каждый звук этого имени.

— Что это значит? — спросил Тремьян.

— Вот вы мне и скажите! — заорал Кардоне в напряженном молчании, воцарившемся вокруг бассейна.

— Он с ума сошел, — бросила Лейла.

— Просто он напился, но никто не догадался остановить его, — добавила Джинни.

— Поскольку мы не можем — во всяком случае я — объяснить, кто такой Да Винчи, может быть, ты сам нам расскажешь? — спокойно сказал Берни.

— Заткнись! Просто заткнись! — Кардоне сжимал и разжимал кулаки.

Остерман вылез из воды и подошел к Джою, небрежно размахивая руками:

— Успокойся, Джой. Прошу тебя… Успокойся.

— Цюри-и-и-и-х! — вопль, который издал Джой Кардоне, должно быть, слышен на милю, подумал Таннер. Свершилось. Он сказал!

— Что ты хочешь этим сказать, Джой? — сделав шаг по направлению к нему, Тремьян остановился.

— Цюрих! Вот что я хочу сказать!

— Это город в Швейцарии! Что еще, черт возьми? — Остерман стоял лицом к Кардоне, и щадить его он не собирался. — Так ты скажешь, что все это значит?

— Нет! — Тремьян схватил Остермана за плечи.

— Не говори со мной! — завопил Кардоне. — Ты тот, кто…

— Прекратите! Все вы! — Бетти, вскочив, стояла на краю бассейна. Таннер никогда не мог представить, что в жене Кардоне кроется такая сила.

Но она в ней чувствовалась. Трое мужчин, как побитые собаки, отошли друг от друга. Женщины смотрели на Бетти, а потом Лейла и Джинни ушли, Элис же, ничего не понимая, осталась на месте.

Превратившись снова в мягкую спокойную домохозяйку из пригорода, какой она всегда казалась, Бетти продолжила:

— Вы все ведете себя, как сущие дети, и я чувствую, Джою пора домой.

— Я… я думаю, что все мы можем позволить себе посошок на дорожку, Бетти, — сказал Таннер. — Как насчет этого?

— Может, у Джоя прояснится в голове, — с улыбкой ответила Бетти.

— Другого способа нет, — заметил Берни.

— Я принесу, — сказал Таннер, направляясь к дому. — Всем?

— Минутку, Джонни, — раздался голос Кардоне. На лице у него расплылась широкая улыбка. — Я отвратительно вел себя, так что дай я помогу тебе. Да и, кроме того, загляну в ванную.

Таннер пошел на кухню, а по пятам за ним следовал Кардоне. Джон был смущен и растерян. Он предполагал, что коща Джой выкрикнул слово «Цюрих», все тут же кончится. Это ключевое слово могло вызвать взрыв. Однако ничего не случилось.

Точнее, все шло совершенно по-другому.

Ситуацию взяла под контроль та, от кого менее всего можно было этого ожидать — Бетти Кардоне.

Внезапно за его спиной раздался грохот. В дверях стоял Тремьян, глядя на рухнувшего Кардоне:

— Ну-ну. Гора мускулов из Принстона вышла из строя… Давай затащим его в мою машину. Сегодня я исполняю обязанности шофера.

Вышел из строя? Таннер не мог в это поверить. Кардоне напивался, это да, случалось, но он никогда не доходил до состояния полного беспамятства.

20

Трое мужчин наскоро оделись и на руках втащили тяжелое обмякшее тело Кардоне в машину Тремьяна, на переднее сиденье. Бетти и Джинни расположились на заднем. Таннер не сводил взора с лица Джоя, особенно присматривался к его глазам — в поисках признаков притворства. Он ничего не увидел. И все же в этом есть что-то неестественное — слишком уж продуманы вроде бы беспорядочные действия Джоя. Может, он использовал наступившее молчание, чтобы проверить реакцию всех остальных, пришло ему в голову.

Или его собственные выводы искажены из-за постоянного напряжения?

— Черт побери! — воскликнул Тремьян. — Я оставил пиджак в доме!

— Утром я привезу его в клуб, — ответил Джон. — Мы договорились о встрече на одиннадцать.

— Нет, лучше заберу сейчас. Там у меня в кармане записи, могут понадобиться… Подожди тут с Берни. Я через секунду вернусь.

Вбежав внутрь, Дик схватил пиджак, висевший в холле. Лейла Остерман вытирала крышку стола в холле, и он посмотрел на нее:

— Где Элис?

— На кухне, — Лейла продолжала заниматься уборкой.

Когда Тремьян вошел в кухню, Элис загружала посудомоечную машину.

— Элис?

— Ох… это ты, Дик. С Джоем все в порядке?

— С ним все прекрасно… Как Джон?

— Разве он не с вами?

— Он — там, а я здесь.

— Уже поздно, а я слишком устала для шуток.

— Я меньше всего расположен шутить… Мы были хорошими друзьями, Элис. Вы с Джонни немало значите для нас — для меня и Джинни.

— И наоборот, вы это знаете.

— Я тоже так думал. Я в самом деле верил в это… Послушай… — лицо Тремьяна пылало, он несколько раз сглотнул, и его левое веко дергал неудержимый тик. — Не торопись выносить приговор. И не позволяй Джону спешить… с его редакторскими оценками, которые причинят вред многим, пока он не поймет, что эти люди делают и почему.

— Я не понимаю, о чем ты…

— Это очень важно, — прервал ее Тремьян. — Ему стоит понять. Вот таких ошибок я никогда не допускаю в суде. Я всегда стараюсь понять, что происходит.

Элис почувствовала угрозу, таящуюся в этих словах:

— Я считаю, что все это ты можешь выложить ему самому.

— Я сделал это, но он мне не ответил. Вот почему я и говорю с тобой… Помни, Элис, никто из нас не совершенен, как бы ни старался. Только у некоторых больше сил. Помни это!

Повернувшись, Тремьян вышел, через секунду хлопнула дверь в передней. Уставившись на пустой дверной проем, Элис почувствовала рядом чье-то присутствие. До нее донеслись звуки, в которых она не могла обмануться. Кто-то тихо прошел через гостиную и теперь стоял рядом с кухней, скрытый от ее взгляда. Медленно и беззвучно она двинулась в ту сторону. Когда свернула в узкую боковую комнатку, увидела у стены Лейлу с застывшим взглядом.

Лейла, по всему, слышала разговор на кухне. Она вздохнула, увидев Элис, а потом рассмеялась, но в смехе не было и намека на веселье. Лишь понимание, что тебя застукали за чем-то постыдным.

— Я пришла за другой тряпкой, — взяв чистую, она вернулась в столовую, не произнеся больше ни слова.

Элис стояла, пытаясь понять, что, собственно, сегодня происходит со всеми. Словно какая-то тень легла на жизни всех, кто был на уик-энде.


* * *

Они лежали в постели: Элис на спине, а Джон на левом боку, отвернувшись от нее. Остерманы расположились по другую сторону холла в комнате для гостей. Наконец-то они остались вдвоем.

Элис знала, как устал муж, но не могла откладывать на завтра мучивший ее вопрос — хотя его можно было считать утверждением:

— Между тобой и Диком с Джоем возник какой-то конфликт, да?

Таннер сменил позу и теперь, чувствуя едва ли не облегчение, смотрел в потолок. Он ждал этого вопроса и уже приготовил объяснение. Очередная ложь, но, похоже, он уже стал привыкать к этому. Однако ждать осталось совсем недолго — так уверял Фассет. Он начал медленно, тоном рассеянным и небрежным:

— Ты чертовски проницательна.

— Неужто? — она придвинулась поближе и вгляделась в лицо мужа.

— Все это противно, но пройдет. Помнишь, я рассказывал о биржевых сделках, о которых в поезде болтал Джим Лумис?

— Да. И ты не хотел, чтобы Джанет пошла к ним на ленч… К Лумисам, я имею в виду.

— Это верно… Ну, в общем, Дик и Джой связались с Лумисом. Я советовал им не делать этого.

— Почему?

— Мы провели расследование.

— Что?

— Расследование… У нас было несколько тысяч, которые на круг должны были приносить пять процентов. Я прикинул, почему бы их и не вложить. Поэтому я пригласил Эдди Гаррисона — он командует юридическим отделом, ты встречалась с ним. Он порасспросил кое-кого.

— И что он выяснил?

— Что это дело скверно пахнет. Жареным. Ничего хорошего, словом.

— Незаконная деятельность.

— Полагаю, на следующей неделе все станет ясным… Гаррисон утверждает, что тут может быть тема для большого выступления. Получится то еще шоу. Я говорил это Джою и Дику.

— О Господи! Значит, ты готовишь такую программу?

— Не беспокойся. Потребуется несколько месяцев. Она не первая на очереди. В случае чего предупрежу их. Они успеют унести ноги.

Элис снова услышала голоса Кардоне и Тремьяна: «Ты говорила с ним? Что он сказал? Не позволяй Джону выносить суждения…» Они были в панике, и наконец она поняла, в чем дело:

— Джой и Дик просто жутко перепуганы. Тебе это известно?

— Да. Так я и предполагал.

— Ты это предполагал. Ради Господа Бога, они же твои друзья! Они боятся! Они до смерти испугались!

— О’кей. О’кей. Завтра в клубе я скажу им, чтобы расслабились. Стервятник из Сан-Диего больше не атакует.

— Нет, это в самом деле жестоко! Ничего нет удивительного, что они были так взбудоражены! Они считают, что ты поступаешь просто ужасно, — Элис вспомнила молчаливую фигуру Лейлы у стены, когда она слушала, как Тремьян молит ее и угрожает ей в кухне. — Они все рассказали Остерманам.

— Ты уверена? Откуда тебе известно?

— Это не важно. Они должны воспринимать тебя как источник ужаса… Завтра же утром, ради Бога, скажи им, чтобы не волновались.

— Я же обещал, что так и сделаю.

— Теперь все ясно. Эти дурацкие крики у бассейна, эти споры… Я в самом деле очень зла на тебя.

Но на самом деле Элис не сердилась — туман неизвестности теперь рассеялся. Ей надо было обдумать ситуацию. Погруженная в свои беспокойные мысли, она легла на спину, но теперь к ней пришла та расслабленность, которую она не чувствовала уже несколько часов.

Таннер плотно сомкнул веки и постарался привести в порядок дыхание. Его ложь прошла. Проще, чем он мог рассчитывать. Теперь ему полегчало.

Фассет прав. Он оказался в состоянии справиться со всем.

Даже с Элис.

21

Он стоял у окна спальни. Небо сплошь затянуто тучами, луны не видно. Он смотрел вниз на газон и лес за ним, и вдруг решил, что зрение обманывает его. Он отчетливо видел огонек сигареты. Кто-то шел, совершенно не скрываясь, и курил! Господи Исусе! — подумал он, — кто бы там ни был — неужто не понимает, что может поломать всю игру?

Затем присмотрелся внимательнее. На человеке купальный халат. Это был Остерман.

Неужели Берни что-то увидел? Или услышал?

Таннер быстро и бесшумно вышел из спальни и спустился вниз.

— Я так и думал, что ты выберешься погулять, — сказал Берни, который, сидя в кресле на краю бассейна, задумчиво смотрел на воду. — Этот вечер явно не удался.

— Я бы так не сказал.

— Тогда я советую тебе быть более внимательным. Вооружись мы ножами, этот бассейн был бы уже красен от крови.

— Твои голливудские штампы не оставляют тебя, — Таннер присел на край бассейна.

— Я писатель. Я наблюдаю за происходящим и все перевариваю.

— А я думаю, что ты все же ошибаешься, — сказал Таннер. — У Дика, как он сам говорил, какие-то неприятности с делами. Джой просто напился. Ну и что?

Остерман закинул ногу на ногу и выпрямился:

— Ты удивился, увидев меня здесь… Меня привел какой-то смутный инстинкт, ощущение… Я решил, что ты обязательно спустишься. Похоже, тебе, как и мне, не спится.

— Ты меня интригуешь.

— Я не шучу. Нам пора поговорить.

— О чем?

Встав, Остерман подошел к Таннеру, глядя на него сверху вниз. От окурка прикурил новую сигарету:

— Чего бы тебе хотелось больше всего? Я имею в виду — для себя и своей семьи?

Таннер с трудом верил, что не ослышался. Остерман начал банальнейшим образом. Тем не менее он ответил так, словно воспринял вопрос с полной серьезностью:

— Думаю, что покоя. Покоя, хорошей еды, убежища и внутреннего комфорта. Это ты хотел услышать?

— Все это у тебя есть. Во всяком случае, на сегодняшний день.

— Тогда я и в самом деле не понимаю тебя.

— Когда-нибудь приходило в голову, что у тебя больше нет возможностей? Вся твоя жизнь полностью запрограммирована на исполнение определенных функций. Это ты понимаешь?

— Насколько мне известно, это всеобщий закон. И я не буду спорить с ним.

— Ты и не можешь спорить. Система не позволит сделать этого. Ты подготовлен для выполнения определенных задач, приобрел определенный опыт — вот и все, этим придется заниматься весь остаток жизни. И спорить тут не о чем.

— Я стал бы никуда не годным ядерным физиком, а ты, в лучшем случае, посредственным нейрохирургом… — сказал Таннер.

— Конечно, все относительно, и я не пытаюсь фантазировать. Я хочу сказать, что над нами властвуют силы, с которыми нам не совладать. Едва мы успеваем достичь профессионализма, как приходит смерть. Мы живем и работаем, не выходя за пределы четко очерченного круга; мы не решаемся переступить его границы хотя бы для того, чтобы осмотреться. Боюсь, что тебе это свойственно в еще большей мере, чем мне. Во всяком случае, с теми деньгами, что у меня есть, я обладаю хоть какой-то возможностью выбора. Но тем не менее деньги… Они сковывают нас по рукам и ногам.

— У меня есть только то, что я заработал сам, и я не жалуюсь. Кроме того, мой риск хорошо оплачивается.

— Но у тебя ничего нет за спиной. Ничего! Ты не можешь позволить себе встать и громко заявить о себе: это я! Во всяком случае, когда речь заходит о деньгах. Ты бессилен! На тебе висит все это, за что надо платить! — и Остерман широким жестом обозначил дом и участок Таннера.

— Возможно, я и в самом деле не могу… когда речь идет о деньгах. Но кто может?

Остерман подвинул к себе стул и снова сел. Не отводя глаз от Таннера, он мягко обратился к нему:

— Есть способ. И я готов тебе помочь, — он остановился на несколько секунд, словно подыскивая слова, и опять заговорил: — Джонни… — он снова запутался.

Таннер боялся, что у него не хватит смелости закончить:

— Продолжай.

— Я пришел к определенным… выводам, и они очень важны! — теперь Остерман говорил очень быстро, и слова цеплялись одно за другое.

Внезапно внимание обоих мужчин было привлечено к дому. В спальне Джанет вспыхнул свет.

— Что там такое? — спросил Берни, не пытаясь скрыть разочарования.

— Это Джанет. Ее комната. Мы наконец вбили ей в голову, что когда направляешься в ванную, надо зажигать свет. А то она на все натыкается, и мы с полчаса не можем уснуть.

И тут раздался крик. Пронзительный и полный ужаса. Детский крик.

Обогнув бассейн, Таннер буквально вломился в дверь кухни. Крики не прекращались, и во всех трех спальнях разом зажегся свет. Берни Остерман почти нагнал Таннера, и они оба примчались к спальне девочки. Добрались мгновенно, так что Элис с Лейлой едва успели выбежать из своих комнат.

Джон резко пнул дверь, не прикасаясь к ручке. Она распахнулась, и все четверо оказались в комнате.

Девочка, захлебываясь рыданиями, стояла посреди комнаты над тельцем вельш-терьера.

Собака лежала в луже крови.

Голова была отрезана.

Схватив дочь, Джон Таннер вынес ее в холл. Он ни о чем не мог думать. Мозг словно оцепенел. Перед глазами стояла лишь та ужасная картина в лесу, которую вызвало в памяти зрелище обезглавленной собаки. И страшные слова Джонсона в мотеле:

«Отрезанная голова предвещает резню».

Он должен взять себя в руки. Он должен.

Он видел, как Элис что-то шепчет Джанет на ухо, покачивая и убаюкивая ее. Он видел в нескольких футах от себя плачущего Рея и Берни, успокаивающего его.

Наконец, он расслышал слова Лейлы:

— Я займусь Джанет, Элис… Иди к Джону.

Таннер в ярости вскочил на ноги:

— Если ты притронешься к ней, я убью тебя! Ты слышишь, я убью тебя!

— Джон! — не веря своим ушам, вскрикнула Элис. — Что ты говоришь?

— Она была по другую сторону холла! Ты что, этого не понимаешь! Она была по ту сторону холла!

Остерман рванулся к Таннеру и, схватив его за плечи, прижал к стене. Затем он резко ударил его по лицу:

— Эта собака мертва уже несколько часов! Да приди же в себя!

Несколько часов. Не может быть. Это случилось только что. Зажегся свет и была отрезана голова. Отрезана голова маленькой собачки… А Лейла была по другую сторону холла. Она и Берни. «Омега»! Резня!

Берни покачал головой:

— Мне пришлось тебе врезать. Ты был слегка не в себе… Соберись же. Я понимаю — это ужасно, просто чудовищно. У меня самого дочь.

Таннер пытался сосредоточиться. Сфокусировать зрение, привести в порядок мысли. Теперь все смотрели на него, даже Реймонд, всхлипывающий у дверей своей комнаты.

— Тут никого больше нет? — Таннер ничего не мог поделать. Где люди Фассета? Ради Бога, где же они?

— Кого, дорогой? — Элис придержала его за талию, на тот случай, если он снова споткнется.

— Никого нет, — беззвучно повторил он.

— Мы здесь. И мы позвонили в полицию. Только что! — Берни положил руку Таннера на перила и, поддерживая его, свел Джона вниз.

Таннер посмотрел на худого, но сильного человека, который помогал ему спускаться по лестнице.

Неужели Берни ничего не понял? Он же «Омега». И его жена — «Омега»! Он не мог звонить в полицию!

— В полицию? Ты в самом деле ждешь полицию?

— Конечно. Если это шутка, то самая омерзительная из всех, что я видел. Ты чертовски прав — я ее жду. А ты нет?

— Да. Конечно.

Они очутились в гостиной. Командование взял на себя Остерман:

— Элис, звони еще раз в полицию! Если ты не знаешь номер, свяжись с оператором! — затем он направился в кухню.

Где люди Фассета?

Элис подошла к телефону возле дивана. Через мгновение стало ясно, что звонить уже незачем.

По стеклам скользнул луч фонаря и затанцевал на стене гостиной. Наконец явились люди Фассета.

Услышав звук открывающейся входной двери, Таннер вскочил с дивана и пошел им навстречу.

— Мы услышали какие-то крики и увидели у вас свет. У вас все в порядке? — это был Дженкинс, и он с трудом скрывал тревогу.

— Вы несколько запоздали, — тихо сказал Таннер. — Вам бы лучше войти! Здесь побывала «Омега»!

— Спокойнее, — Дженкинс вошел в холл в сопровождении Макдермотта.

Остерман вышел из кухни:

— Исусе! Быстро вы примчались.

— Мы патрулируем с двенадцати до восьми, сэр, — сказал Дженкинс. — Увидели, что повсюду вспыхнул свет и началась суматоха. Обычно в этот час спокойно.

— Вы вовремя оказались здесь, и мы вам очень благодарны…

— Да, сэр, — прервал его Дженкинс, заходя в гостиную. — Так в чем дело, мистер Таннер? Можете рассказать здесь или предпочитаете поговорить с глазу на глаз?

— Здесь нет никаких личных дел, офицер, — прежде чем Таннер успел ответить, сказал Остерман, стоящий у него за спиной. — Там наверху, в первой спальне справа, лежит труп собаки.

— Ну? — смутился Дженкинс. Он повернулся к Таннеру.

— У нее отрезана голова. Полностью. И мы не знаем, кто это сделал.

— Понимаю… — спокойно сказал Дженкинс. — Мы этим займемся. — Он глянул на своего напарника в холле: — Принесите мешок.

— Хорошо, — Макдермотт вышел наружу.

— Можно от вас позвонить?

— Конечно.

— Надо сообщить капитану Маккалифу. Придется звонить ему домой.

Таннер ничего не понимал. Все происшедшее не имело отношения к функциям полиции. Это была «Омега»! Что Дженкинс делает? Почему звонит Маккалифу? Он должен связаться с Фассетом! Маккалиф — офицер местной полиции, дело, может быть, он и знает, но его назначили явно из политических соображений. Маккалиф нес ответственность перед советом Сэддл-Уолли, а не перед правительством Соединенных Штатов.

— Вы считаете, что это необходимо? В такое время? Я имею в виду, что капитан…

— Капитан Маккалиф — шеф полиции, — Дженкинс резко прервал Таннера. — Он сочтет весьма странным, если я не свяжусь с ним.

Через секунду Таннер все понял. Дженкинс дал ему ключ.

Что бы ни случилось, когда бы ни случилось, как бы ни случилось — ни в чем не должно быть отклонений от нормы.

И больше всего Таннера поразило, что Дженкинс звонил по телефону, словно выполняя желание Лейлы и Берни Остерманов.


* * *

Капитан Альберт Маккалиф, едва только появился в доме Таннеров, сразу дал понять, кто тут главный. Таннер наблюдал, как он спокойным и решительным голосом раздавал задания полицейским — высокий тучный человек с толстой шеей, складками спадавшей на воротник. Руки у него тоже были толстыми, но он почти не шевелил ими, что выдавало в нем многолетний опыт уличного патрулирования.

Маккалиф был приглашен из нью-йоркской полиции и являл собой прекрасный пример человека на своем месте. Несколько лет назад городской совет пришел к выводу, что им нужен решительный человек без предрассудков, который сможет очистить Сэддл-Уолли от нежелательных элементов. А в те дни лучшей защитой от вседозволенности считалась решительность.

Сэддл-Уолли нуждался в наемнике.

И они нашли такого.

— Очень хорошо, мистер Таннер. Я хотел бы выслушать ваш рассказ. Итак, что произошло сегодня вечером?

— Мы… мы устроили маленькую вечеринку для друзей.

— Сколько вас было?

— Четыре пары. Восемь человек.

— Нанимали ли кого-нибудь в помощь?

— Нет, никого не было.

Маккалиф внимательно смотрел на Таннера, отодвинув блокнот в сторону:

— Никакой прислуги?

— Нет.

— Заходил ли кто-нибудь к миссис Таннер в течение дня, чтобы помочь?

— Нет.

— Вы уверены?

— Спросите ее сами.

Элис была в кабинете, где на скорую руку сооружала постель дочке.

— Это может иметь значение. Пока вы были на работе, могла ли она пригласить в помощь какого-нибудь цветного?

Таннер заметил, как Берни поморщился.

— Я был дома весь день.

— О’кей.

— Капитан, — Остерман, обойдя Лейлу, сделал шаг вперед. — Кто-то вломился в этот дом и отрезал собаке голову. Почему бы не предположить, что это вор? Мистер и миссис Таннер были ограблены в прошлую среду. Так не логичнее ли…

Больше сказать ему ничего не удалось. Маккалиф посмотрел на писателя, с трудом скрывая отвращение:

— Я учту это, мистер… — шеф полиции заглянул в свой блокнот, — …мистер Остерман. А сейчас мне хотелось бы, чтобы мистер Таннер рассказал о событиях сегодняшнего вечера. Я был бы признателен, если бы вы дали ему возможность ответить. Вами мы займемся в свою очередь.

Таннер пытался обратить на себя внимание Дженкинса, но полицейский явно избегал его взгляда. Журналист не знал, что он должен говорить — или, точнее, чего не должен говорить.

— Итак, мистер Таннер, — Маккалиф сел поудобнее и придвинул к себе блокнот, держа ручку наготове. — Давайте вернемся к самому началу. И учтите, что вам могли, скажем, привезти на дом покупки из магазина.

Таннер собрался было начать свой рассказ, как со второго этажа раздался голос Макдермотта:

— Капитан! Можно вас на минуту? В комнату для гостей.

Не проронив ни слова, Берни кинулся к лестнице, опередив Маккалифа. Лейла последовала за ним.

В ту же секунду Дженкинс оказался рядом с Таннером и наклонился к нему:

— Больше у меня не будет возможности переговорить с вами. Слушайте и запоминайте! Никакой информации об «Омеге». Ни слова! Ничего! Я не мог сказать вам раньше, но Остерманы, похоже, не спускают с вас глаз.

— Но почему? Ради Бога, но ведь это акция «Омеги»!.. Что я должен говорить? Почему я не могу?…

— Маккалиф не из наших. Он ни о чем не осведомлен… Просто расскажите правду о вашей вечеринке. И все!

— Вы хотите сказать, что он ничего не знает?

— Ничего. Я же говорю вам, он не в курсе.

— А как же люди снаружи, засады в лесу?

— Они не из его людей… Если вы заведете об этом разговор, он решит, что вы рехнулись. И Остерманам все станет ясно. Если вы укажете на меня, я начисто буду все отрицать. И вас сочтут просто психом.

— То есть, ваши люди считают, что Маккалиф…

— Нет. Он хороший коп. Порой на него нападает наполеоновский комплекс, так что мы не могли использовать его. Во всяком случае, открыто. Но он толковый мужик и может помочь вам. Попросите его выяснить, куда отправились Тремьяны и Кардоне.

— Кардоне был пьян. И Тремьян отвез их домой.

— Выясните, направились ли они прямо домой. Маккалиф обожает допрашивать, и если они врут, он поймает их на слове.

— Но как я могу…

— Вы беспокоитесь о них. Этого достаточно для объяснений. И помните, скоро все завершится.

Маккалиф вернулся. Макдермотт «ошибочно» принял открытое окно в гостиной как попытку вломиться в дом.

— Итак, мистер Таннер. Давайте начнем с момента появления ваших гостей.

И Джон Таннер, чувствуя постоянную раздвоенность, принялся излагать бурные события вечера. Берни и Лейла Остерманы, спустившись вниз, почти ничего не могли добавить к его рассказу. Элис вышла из кабинета, но сказать ничего не могла.

— Очень хорошо, леди и джентльмены, — Маккалиф встал.

— Вы не собираетесь опрашивать остальных? — тоже встав, Таннер повернулся к капитану полиции.

— Я как раз собирался воспользоваться вашим телефоном. Мы должны соблюдать определенный порядок.

— Конечно.

— Дженкинс, свяжитесь с Кардоне. С ними мы увидимся в первую очередь.

— Да, сэр.

— А что относительно Тремьянов?

— Все по прядку, мистер Таннер. После того, как мы поговорим с Кардоне, свяжемся с Тремьянами, и лишь затем увидимся с ними.

— Таким образом они не успеют переговорить друг с другом, верно?

— Совершенно правильно, мистер Остерман. Вы знакомы с работой полиции?

— Я каждую неделю пишу об этом.

— Мой муж — телевизионный сценарист, — сказала Лейла.

— Капитан, — обратился сидящий у телефона Дженкинс. — Никого из Кардоне нет дома. Я переговорил с горничной.

— Звоните Тремьянам.

Все присутствующие молчали, пока Дженкинс набирал номер. После коротких переговоров, Дженкинс положил трубку:

— Та же история, капитан. Дочка сказала, что они не возвращались.

22

Таннер с женой остались бодрствовать в гостиной. Остерманы поднялись наверх. Полиция отправилась на поиски исчезнувших пар. И Джон, и Элис нервничали. Элис про себя уже решила, что знает, кто убил собаку, а Джон не мог избавиться от понимания, что кроется за этой смертью.

— Это был Дик, да? — спросила Элис.

— Дик?

— Он угрожал мне. Он зашел в кухню и начал мне угрожать.

— Угрожать тебе?!

В таком случае, подумал Таннер, почему задерживаются люди Фассета?

— Когда? Как?

— Перед самым отъездом… Я не думаю, что он угрожал лично мне. В его словах была угроза, относящаяся ко всем нам.

— Что он сказал? — Таннер надеялся, что люди Фассета слышат его. Он хотел, чтобы им это стало известно.

— Сказал, что ты не должен выносить приговор. Журналистский приговор.

— Что еще?

— Что некоторые… некоторые люди куда более находчивы. Вот что он говорил. И что я должна помнить: люди не всегда таковы, какими кажутся…

— Должно быть, здесь что-то в переносном смысле.

— Думаю, речь шла о больших деньгах.

— О каких это?

— О тех, что они с Джоем сделали вместе с Лумисом. То, чем ты занимаешься.

О Господи, подумал Таннер. Перемешались действительность с выдумкой. Он почти забыл о собственном вранье.

— Да, это большие деньги, — тихо сказал он, понимая что вступает на зыбкую почву. Элис могла решить, что за разговором о деньгах нечто кроется. Он должен переубедить ее, предвосхитить вопросы. — Но дело не только в них, мне кажется. Хотя репутации и будет нанесен непоправимый урон.

Элис не отрывала глаз от лампы на столе.

— Там наверху… ты решил, что это сделала Лейла, да?

— Я был не прав.

— Она и в самом деле не могла — находилась по ту сторону холла…

— Это не играло никакой роли, и когда мы поднялись наверх с Маккалифом, он согласился. Кровь уже свернулась и подсохла. Собаку убили несколько часов назад.

— Надеюсь, ты прав, — Элис никак не могла отделаться от картины — Лейла стоит прислонившись к стене и прислушивается к разговору в кухне.

Часы показывали двадцать минут шестого. Они решили лечь в гостиной, чтобы быть поближе к детям.

В половине шестого зазвонил телефон. Ни Тремьянов, ни Кардоне найти Маккалифу не удалось. Он сообщил, что решил включить их в список пропавших лиц.

— Может быть, — быстро сказал Таннер, — они решили направиться прямо в Нью-Йорк.

«Упоминание их имен в таком списке может вынудить «Омегу» лечь на дно, и кошмар продолжится».

— Некоторые из гостиниц Нью-Йорка открыты ночь напролет. Не торопитесь, они объявятся. Это же мои друзья!

— Не могу с вами согласиться. Нет гостиниц, открытых после четырех.

— Они могли найти такой отель…

— Скоро нам все станет ясно. Бюро по розыску из Метрополитен-полис первым делом обращается в гостиницы и больницы.

Таннер лихорадочно пытался собраться с мыслями:

— А вы проверили окрестные городки? Я знаю несколько частных клубов…

— Мы тоже. Проверили все.

Таннер понимал, что должен что-то придумать. Все что угодно — лишь бы Фассет получил время, чтобы взять ситуацию под контроль. Если его люди слушают этот разговор — а он не сомневался в этом, — они тут же оценят опасность.

— А вы обыскали район вокруг старого вокзала? Того, что на Ласситер-роуд?

— Кого туда черт понесет? Чего ради?

— Именно там в среду я нашел свою жену и детей. Так что подумайте.

Намек сработал.

— Я перезвоню, — сказал Маккалиф. — Проверим.

Когда он повесил трубку, Элис подала голос:

— Известий нет?

— Нет… Малыш, постарайся немного отдохнуть. Мне известны кое-какие местечки, точнее, клубы, о которых полиция, скорее всего, не знает. Попытаюсь проверить их. Буду звонить с кухни. Боюсь разбудить детей.

Фассет ответил тут же.

— Это Таннер. Вы знаете, что произошло?

— Да. Это было чертовски хитро придумано. Вы увязли теперь по уши.

— Вот этого-то мне хотелось бы меньше всего. Что вы собираетесь делать? Не можете же вы начать поиск за пределами штата.

— Дженкинс и Коль поддерживают между собой связь. Мы всегда сможем вмешаться.

— И что тогда?

— Есть несколько вариантов. Но нет времени объяснять все. Кроме того, мне нужна свободная линия. Еще раз спасибо, — Фассет отключился.

— Звонил в два места, — сказал Таннер, вернувшись в гостиную. — Не повезло… Попытайся хоть немного поспать. Они, скорее всего, встретили знакомую компанию и завалились вместе с ней куда-нибудь. Ей-богу, мы ведь и сами так часто делали.

— Вот уже много лет этого не случалось, — сказала Элис.

Оба они делали вид, что спят. Тиканье часов гипнотизировало обоих; секунды сливались в минуты… Наконец Таннер почувствовал, что жена заснула. Он и сам закрыл глаза, не в силах поднять веки, ставшие тяжелыми, как свинец; сознание заволокло темной пеленой. Но он по-прежнему все слышал. В шесть сорок к дому подъехала машина. Таннер поднялся из кресла и быстро подошел к окну. Маккалиф шел по дорожке один. Таннер вышел его встретить:

— Моя жена уснула, и я не хочу ее будить.

— Не важно, — тон Маккалифа был зловещим. — У меня к вам дело.

— Что именно?

— Кардоне и Тремьяны найдены в бессознательном состоянии после огромной дозы эфира. Они обнаружены в своей машине на обочине дороги у старого вокзала на Ласситер-роуд. И теперь мне хотелось бы узнать, почему вы послали нас именно туда. Откуда вам это стало известно?

Таннер лишь молча смотрел на Маккалифа.

— Ваш ответ? — настаивал тот.

— Как хотите, но я ничего не знаю! До сих пор я не могу забыть среду и буду помнить ее, пока жив. Как и вы бы на моем месте. Поэтому только и пришел на ум этот старый вокзал, клянусь вам!

— Черт возьми, какое совпадение!

— Да послушайте, знай я что-то, я сказал бы вам об этом уже несколько часов назад! И не впутывал бы свою жену. Ради Христа, пошевелите мозгами!

Маккалиф вопросительно посмотрел на него. Таннер продолжал давить:

— Как это случилось? Где они? Что говорят?

— Их отвезли в больницу Ридж-парк. Выйдут оттуда, самое раннее, завтра утром.

— Вам следовало переговорить с ними.

Маккалиф рассказал, что, по словам Тремьяна, они проехали по Орчард-драйв меньше полумили, когда увидели на обочине красный стоп-сигнал, а затем и стоящую машину. Их остановил хорошо одетый человек, который показался обитателем Сэддл-Уолли. Однако он был не отсюда, а возвращался от друзей к себе в Ветчестер. Что-то приключилось с двигателем машины. Тремьян предложил подвезти незнакомца обратно к дому его друзей. Тот согласился.

Это последнее, что Тремьян и женщины запомнили. Кардоне и так был в отключке.

На полу машины Тремьяна, стоявшей у заброшенного вокзала, полиция нашла аэрозольный баллончик без маркировки. Осмотрят лишь утром, но Маккалиф не сомневается, что в нем эфир.

— Должно быть, тут есть связь с происшествием в среду, — сказал Таннер.

— Это не подлежит сомнению. Кто-то отлично осведомлен, что район вокруг старого вокзала совсем заброшен. А может быть, читал газеты или слышал о происшествии в среду.

— Я тоже так считаю. Они были ограблены?

— Деньги, бумажники, драгоценности — все цело. Правда, Тремьян говорит, что из пиджака пропали какие-то бумаги. И очень обеспокоен этим.

— Бумаги? — Таннер вспомнил: юрист упоминал, что оставил какие-то записи в пиджаке. Записи, которые могут понадобиться. — Он говорил, что это за бумаги?

— Косвенным образом. Он был просто в истерике — так что не стоит обращать внимания. Все повторял слово «Цюрих».

У Джона перехватило дыхание, а затем, что уже стало входить в привычку, он напряг мышцы брюшного пресса, чтобы справиться с нервами. Это похоже на Тремьяна — явиться с зафиксированными на бумаге данными по счетам в Цюрихе.

Маккалиф уловил реакцию Таннера:

— Слово «Цюрих» для вас что-то значит?

— Нет. С чего бы это?

— Вы всегда отвечаете вопросом на вопрос?

— Надеюсь, я не оскорблю вас, если осведомлюсь: вопрос задан мне в официальном порядке?

— Именно так.

— В таком случае — нет. Слово «Цюрих» ничего не значит для меня. И представить не могу, почему он его произнес. Правда, юридическая фирма Тремьяна имеет международные связи.

Маккалиф и не пытался скрыть, как он разгневан:

— Я не понимаю, что тут происходит, но вот что я вам скажу! Я опытный полицейский офицер, а ребята у меня — лучшие из всех, что только могут быть. И когда я брался за эту работу, то дал слово, что город у меня станет чистым. И слово свое я сдержу.

Таннер устал от него:

— Не сомневаюсь, капитан. Я уверен, что вы всегда отвечаете за свои слова, — он повернулся и отправился домой.

Настала очередь Маккалифа поразиться. Подозреваемый уходил как ни в чем не бывало, а глава полиции Сэддл-Уолли ничего не мог поделать.

Стоя на крыльце, Таннер проводил взглядом машину Маккалифа. Небо просветлело, но солнце еще не взошло. Из низких облаков вот-вот мог хлынуть дождь, но вряд ли надолго.

Соглашения больше не существовало. Контракт между Джоном Таннером и Лоренсом Фассетом расторгнут.

Ибо на поверку все заверения Фассета оказались фальшивыми. «Омега», как оказалось, — не только Тремьяны, Кардоне и Остерманы. Уик-энд завершен, но она по-прежнему дает о себе знать.

Он был согласен играть по правилам Фассета, вернее, должен, но лишь пока в число остальных игроков входили те, кого он знал.

Теперь с этим покончено.

Теперь появился кто-то еще — человек, который ранним утром может остановить машину на пустынной темной дороге и сеет за собой ужас.

Кто-то неизвестный. А кто — понять он не мог.

Таннер собрался в лес лишь около полудня. Остерманы решили не подниматься с постели до половины двенадцатого и, сославшись на это, он уговорил и Элис отдохнуть как следует. Все они измотались до предела. Только дети у телевизора в кабинете как ни в чем не бывало наслаждались утренними мультиками.


* * *

Он лениво двинулся вдоль бассейна, захватив шесть клюшек для гольфа. Тем самым он хотел дать понять, что собирается попрактиковаться в боковых ударах, но на самом деле внимательно наблюдал за окнами тыльной части дома: двумя в комнатах детей и в верхней ванной.

Оказавшись на опушке леса, он остановился и закурил.

Никого. Не шелохнулась ни одна веточка, стояла полная тишина. Таннер негромко заговорил:

— Я хотел бы встретиться с Фассетом. Ответьте, пожалуйста. Это очень важно.

При этих словах он взмахнул клюшкой:

— Повторяю! Я спешно должен поговорить с Фассетом! Объявитесь кто-нибудь!

По-прежнему молчание.

Повернувшись, Таннер сделал какой-то неопределенный жест и двинулся в лес. Углубившись в него, он пустил в ход локти, раздвигая ветки. Он шел к тому дереву, под которым Дженкинс прятал рацию.

Никого!

Он двинулся на север, нарочно стараясь как можно громче шуметь. Наконец вышел к дороге.

Никого не было! Его дом никто не охранял!

Никого!

Люди Фассета ушли!

Выскочив на опушку, он бросился к дороге, не спуская глаз с окон своего дома.

Люди Фассета ушли!

Миновав заднюю лужайку, он обогнул бассейн и вбежал в кухню. Очутившись здесь, он остановился у раковины, чтобы перевести дыхание, и пустил холодную воду. Плеснув себе в лицо, он выгнулся назад, напрягая мышцы спины.

Никого! Никто не охранял его дом! Никто не охранял его жену и детей!

Закрыв кран, он решил теперь уже не торопиться и даже считать про себя шаги. Выйдя из кухни, Таннер услышал в кабинете детский смех. Поднявшись наверх, он тихонько повернул ручку дверей спальни. Скинув халат, в смятой ночной рубашке Элис лежала в изголовье кровати. Она спала, и дыхание было глубоким и ровным.

Закрыв двери, он прислушался к звукам из комнаты для гостей: тихо.

Спустившись снова в кухню, он прикрыл за собой двери и двинулся в прихожую, чтобы убедиться — закрыт ли вход.



Вернувшись, он подошел к телефону и снял трубку. Но номер набирать не стал:

— Фассет! Если вы или кто-то из ваших людей на этой линии, я хочу, чтобы вы знали… И немедленно!

Он набрал номер мотеля:

— Номер двадцать два, пожалуйста.

— Простите, сэр. Номер двадцать два не занят.

— Не занят? Вы ошибаетесь! Я говорил с его обитателями в пять часов утра!

— Простите, сэр. Они съехали.

Таннер положил трубку, недоверчиво глядя на нее.

Нью-йоркский номер! Для аварийных случаев!

Он сорвал трубку с рычагов, стараясь унять дрожь в пальцах.

После короткого гудка раздался ровный механический голос: «Номер, который вы набрали, не работает. Пожалуйста, обратитесь в справочную за правильным номером. Вы слушаете запись. Номер, который вы набрали…»

Джон Таннер закрыл глаза. Невероятно! Он не может связаться с Фассетом! Его люди исчезли!

Он остался один!

Он попытался собраться с мыслями. Он должен сообразить что к чему. Необходимо найти Фассета! Произошла какая-то чудовищная ошибка. Холодный, сдержанный профессионал, работающий на правительство, знающий тысячи уловок, обладающий совершенной техникой — он совершил какую-то ужасную ошибку.

Но ведь и все люди Фассета исчезли. Может быть, тут вообще нет ошибки.

Таннеру внезапно пришло в голову, что и сам он может что-то предпринять. У его телекомпании были определенные каналы связи с правительственными учреждениями. Он связался с коннектикутской информационной службой и получил гринвичский номер телефона Эндрю Гаррисона, главы юридического отдела компании.

— Это Энди?.. Привет! Джон Таннер, — он старался говорить как можно спокойнее. — Я чертовски извиняюсь, что беспокою тебя дома, но только что позвонили из азиатского бюро. В Гонконге какая-то история, в которой хотелось бы разобраться… Сейчас я не могу вдаваться в подробности, расскажу в понедельник утром. Может, там ничего и нет, но надо бы убедиться… Думаю, лучше всего связаться с ЦРУ. Это явно их дело. Они раньше сотрудничали с нами… Ладно, я буду держать тебя в курсе.

Таннер прижал трубку подбородком и закурил. Гаррисон дал ему нужный номер, и Таннер записал.

— Это где-то в Вирджинии, точно?.. Большое спасибо, Энди. Увидимся в понедельник.

Он снова набрал номер:

— Центральное разведывательное. Офис мистера Эндрю, — отозвался мужской голос.

— Моя фамилия Таннер. Джон Таннер. Директор отдела новостей нью-йоркской телекомпании «Стандарт мьючуэл».

— Да, мистер Таннер? Вы хотели поговорить с мистером Эндрю?

— Да. Да, именно.

— Простите, но сегодня его нет на месте. Могу ли я помочь вам?

— В сущности, я пытаюсь найти Лоренса Фассета.

— Кого?

— Фассета. Лоренса Фассета. Он из вашей конторы. Мне спешно нужно переговорить с ним. Я думаю, он где-то в районе Нью-Йорка.

— Он имеет отношение к этому отделу?

— Не знаю. Я знаю только, что он из ЦРУ. Говорю вам, это очень срочно! Крайняя необходимость! — у Таннера на лбу выступила испарина. У него не было времени объясняться с каким-то чиновником.

— Хорошо, мистер Таннер. Я проверю по нашему справочнику и найду его. Подождите у телефона.

Прошло не менее двух минут, прежде чем он снова объявился. Говорил он с запинками, но уверенно:

— Вы уверены, что верно назвали имя?

— Конечно, уверен.

— Простите, но никакого Лоренса Фассета в справочнике нет.

— Это невозможно!.. Слушайте, я работаю с Фассетом!.. Дайте мне поговорить с вашим начальником! — Таннер пытался припомнить, как Фассет обращался к тем, кто вел дело «Омеги».

— Боюсь, что вы не поняли меня, мистер Таннер. Это вышестоящее учреждение. Вы ищете моего коллегу… моего подчиненного, если хотите. Моя фамилия Дуайт. Мистер Эндрю доверил мне принимать все решения, связанные с данным отделом.

— Мне не важно, кто вы такой! Говорю вам, что это исключительно важно! И, думаю, вы должны найти кого-то гораздо выше вас по должности, мистер Дуайт. Более ясно выразиться я не могу. Это все, что я могу сказать! Так действуйте же! Я жду!

— Очень хорошо. Потребуется несколько минут…

— Жду.

Прошло минут семь, которые показались Таннеру вечностью, прежде чем Дуайт снова появился на проводе:

— Мистер Таннер, я взял на себя смелость проверить, кто вы такой, так что предполагаю, за свои слова вы отвечаете. Тем не менее должен заверить, что вас ввели в заблуждение. В ЦРУ Лоренса Фассета нет. И никогда не было.

23

Повесив трубку, Таннер тяжело оперся о край раковины. Оттолкнувшись от нее, он рассеянно вышел на задний дворик. Небо по-прежнему было темным. В листве шелестел легкий ветерок и с веток падали в бассейн капли воды. Должно быть, грядет шторм, подумал Таннер, глядя на низкие облака. Приближается пора июльских бурь.

Но еще ближе — «Омега». С Фассетом или без него, но сама-то «Омега» — реальность, и теперь Таннер четко понимал это. Она существует — он испытал власть, которой та обладает, и почувствовал уверенность, с которой действует, — ей удалось даже куда-то убрать Лоренса Фассета и манипулировать сотрудниками главной разведывательной организации страны.

Таннер понимал, что искать Дженкинса смысла нет. Что тот ему сказал ранним утром в гостиной?.. «Если вы обратитесь ко мне, я буду все отрицать…» Раз «Омега» смогла убрать Фассета, то заткнуть рот Дженкинсу не сложнее, чем сломать игрушку.

Должна быть какая-то точка отсчета, какой-то трамплин, который поможет пробить завесу лжи. Больше его ничто не волновало — этой истории надо положить конец, чтобы семья была в безопасности. Больше он не участвует в этой драке. Единственная забота теперь — Элис и дети.

Через окно кухни Таннер увидел фигуру Остермана.

Вот оно! Вот с чего следует начать, вот кто поможет разделаться с «Омегой»!

Он поспешил в дом.

Лейла сидела за столиком, а Берни стоял у плиты, согревая воду для кофе.

— Мы уезжаем, — сказал Берни. — Вещи упакованы, и я вызвал такси.

— Почему?

— Здесь происходит что-то непонятное, — вмешалась Лейла, — и мы не хотим иметь к этому никакого отношения.

— Вот об этом-то я и хотел с вами поговорить. С вами обоими.

Берни и Лейла переглянулись.

— Валяй, — сказал Берни.

— Не здесь. Давай выйдем.

— Зачем?

— Я не хочу, чтобы Элис слышала.

— Она спит.

— И все же выйдем.

Втроем они пересекли лужайку возле бассейна. Таннер повернулся лицом к ним.

— Больше вам нет необходимости врать. Вам обоим. Просто я хочу сказать, что больше я в этом не участвую. Меня больше все это не касается, — он помолчал. — Мне известно о существовании «Омеги».

— О чем? — переспросила Лейла.

— Об «Омеге»… «Омеге»! — в голосе Таннера была боль.

— Теперь это не моя забота! С Божьей помощью больше я ею не занимаюсь!

— О чем ты говоришь? — глядя на журналиста, Берни сделал шаг к нему. Таннер отступил. — В чем дело?

— Ради Бога, не делай этого!

— Чего не делать?

— Говорю же тебе! Теперь мне все равно! Так что прошу тебя! Пожалуйста! Оставь Элис и детей в покое. Со мной можешь делать все что угодно!.. Только их оставь в покое!

Лейла взяла Таннера за руку:

— Джонни, у тебя истерика. Я не понимаю, о чем речь.

Таннер смотрел на Лейлу, борясь с подступающими слезами:

— Как вы могли пойти на такое? Прошу вас! Не надо больше врать! Я этого не вынесу.

— О чем врать?

— Вы никогда не слышали ни о каких банковских счетах в Швейцарии? В Цюрихе?

Лейла отдернула руку, и Остерманы застыли на месте. Наконец Берни тихо сказал:

— Да, я слышал о банковских счетах в Цюрихе. У нас самих там счет-другой.

— Откуда вы взяли эти деньги?

— Нам удалось неплохо заработать, — спокойно ответил Берни. — И ты знаешь. Если это может успокоить, почему бы тебе не позвонить нашему бухгалтеру? Ты можешь встретиться с Эдом Маркумом. В Калифорнии нет никого лучше… и порядочнее, чем он.

Таннер смутился. Простота ответа Остермана заставила его растеряться — все оказалось таким естественным.

— А Кардоне, Тремьяны… У них есть счета в Цюрихе?

— Предполагаю, что есть. Как и у половины моих знакомых на побережье.

— Откуда они получают деньги?

— Почему бы тебе не спросить у них самих? — Остерман сохранял полное спокойствие.

— Но ты-то знаешь!

— Ты начинаешь нести чушь, — сказала Лейла. — И Джою, и Дику очень везет. Джою, пожалуй, больше, чем всем нам.

— Но почему Цюрих? Что там в Цюрихе?

— Большая степень свободы, — мягко ответил Берни.

— Вот оно что! Вот в чем ты меня старался убедить прошлой ночью! «Чего бы тебе хотелось больше всего?» — спросил ты. Это твои слова!

— Да, через Цюрих можно неплохо заработать, и я не собираюсь этого отрицать.

— Через «Омегу»! Вот как ты сделал деньги, верно? Это правда?

— Я не знаю, что это значит, — помрачнев, сказал Берни.

— Дик и Джой! Они связаны с «Омегой»! Как и ты! С «Порванным ремнем»! Информация поступает в Цюрих! И за информацию платят!

Лейла вцепилась в руку мужа:

— Берни, те телефонные звонки! И сообщения…

— Лейла, прошу тебя… Послушай, Джонни. Клянусь тебе. Я понятия не имею, о чем ты говоришь. Прошлым вечером я хотел предложить тебе помощь, и только это имел в виду. Можно сделать неплохие вложения, и я хотел предложить тебе средства для них. Вот и все.

— Не за информацию? Не для «Омеги»?

Лейла стиснула руку мужа, тот лишь молча посмотрел на нее, давая взглядом понять, что нужно успокоиться. Затем снова повернулся к Таннеру:

— Не представляю себе, какая у тебя может быть информация, в которой бы я нуждался. И не знаю я никакой «Омеги». Понятия не имею, что это такое.

— Так Джой имеет! И Дик! Они оба приходили к Элис и ко мне! Они угрожали нам.

— О Господи, Берни, что-то случилось… — Лейла не могла с собой ничего поделать. Повернувшись, Берни обнял ее.

— Что бы там ни было, к нам отношения это не имеет… Тебе лучше рассказать, в чем дело. Возможно, нам удастся помочь.

Таннер посмотрел на них. Берни и Лейла стояли бок о бок, обнимая друг друга. Он так хотел верить им. Ему отчаянно нужны союзники, он так нуждался в друзьях. Да и Фассет ведь говорил то же самое: не все могут иметь отношение к «Омеге».

— Вы в самом деле ничего не знаете? Вы ничего не знаете об «Омеге»? Или что значит «Порванный ремень»?

— Нет, — просто ответила Лейла.

И Таннер поверил. Он должен был поверить, ибо это означало конец одиночеству. Так он им и сказал. И все поведал.

Абсолютно все.

Когда он закончил, пара литераторов застыла на месте, молча глядя на Таннера. Начало моросить, но никто не обратил внимания на первые капли дождя. Наконец заговорил Берни:

— И ты подумал, что я говорил о… что мы имеем к этому какое-то отношение? — не веря собственным словам, Берни прищурился. — Господи! Да это же просто бред!

— Нет. Реальность. И я в этом убедился.

— Ты говоришь, что Элис ничего не знает? — спросила Лейла.

— Мне велено ничего не говорить ей, и только на таких условиях все рассказали!

— Кто? Тот, кого ты не можешь теперь найти даже по телефону? Некий человек из Вашингтона, которого там не знают? Тот, кто вывалил на тебя кучу вранья о нас?

— Но человек погиб! И моя семья могла погибнуть в прошлую среду! Тремьяны и Кардоне одурманены прошлой ночью!

Остерман взглянул на свою жену и снова перевел взгляд на Таннера.

— Если они в самом деле были одурманены газом, — мягко сказал он.

— Ты должен все рассказать Элис, — возбужденно сказала Лейла. — Ты не имеешь права дальше держать ее в неведении.

— Я знаю. Так и сделаю.

— А затем всем нам придется уехать отсюда, — сказал Остерман.

— Куда?

— В Вашингтон. Там у нас есть один-два сенатора и несколько конгрессменов. Наши друзья.

— Берни прав. У нас есть крепкие связи в Вашингтоне.

Дождь усилился.

— Пойдем в дом, — сказала Лейла, легко коснувшись плеча Таннера.

— Подожди! Там нам поговорить не удастся. Мы не можем свободно говорить в доме. Он прослушивается.

Берни и Лейла Остерманы дернулись, словно после удара по лицу.

— Весь? — переспросил Берни.

— Я не уверен… Теперь я ни в чем не уверен.

— Значит, мы не можем свободно разговаривать в доме, или же нам надо включать радио на полную громкость и говорить шепотом?

Таннер посмотрел на своих друзей. Слава Богу! Слава Богу!

Начало его возвращения в Здравый Смысл положено.

24

Прошло меньше часа, и обнарушился тот самый июльский шторм. Радио обещало от семи до десяти баллов, все суда среднего тоннажа от Гаттсраса до Род-Айленда получили штормовое предупреждение, наводнение могло угрожать и Сэддл-Уолли.

Элис проснулась при первых раскатах грома, и Джон сказал ей, точнее, шепнул на ухо — радио было включено на полную мощность, — что им надо быть готовыми уехать с Берни и Лейлой. Он притянул ее к себе и попросил не задавать вопросов, а просто довериться.

Детей отвели в гостиную с телевизором. Элис сложила и поставила у входа два чемодана. Лейла сварила яйца и сделала бутерброды.

Берни сказал, что придется ехать без остановки час или два.

Глядя на эти сборы, Таннер мысленно возвращался к событиям четвертьвековой давности.

Эвакуация!

В полтретьего зазвонил телефон. На том конце истерически орал совершенно раздавленный Тремьян, который — врет, подумал Таннер, — рассказал, как они очутились у старого здания станции на Ласситер-роуд, а потом сообщил, что они с Джинни в таком состоянии, что не смогут приехать на обед. На субботний обед уик-энда с Остерманами.

— Ты должен рассказать мне, что происходит, — Элис говорила с мужем в буфетной. На полную мощность тут был включен транзистор, и она старалась его перекричать. Он взял Элис за руки, предупреждая вопросы, и привлек к себе.

— Верь мне. Прошу тебя, верь мне, — шепнул он. — Я все объясню в машине.

— В машине? — глаза Элис расширились в испуге, и она поднесла ладонь к губам. — О Господи! Ты хочешь сказать, что не можешь говорить?

— Верь мне.

Пройдя в кухню, Таннер махнул рукой Берни:

— Давай грузиться.

Они взялись за чемоданы.

Когда Таннер и Остерман вернулись из гаража, Лейла стояла у окна кухни, глядя на задний двор:

— Похоже, шторм усиливается.

Зазвонил телефон и Таннер снял трубку.

Кардоне был предельно взбешен. Он клялся и божился, что разорвет на мелкие куски и уничтожит того сукиного сына, который усыпил их. В то же время он был удивлен и растерян. Часы стоили восемьсот долларов, а остались на руке. В бумажнике по-прежнему лежала сотня-другая долларов.

— Полиция, Дик, сказала, что украдены какие-то бумаги. Что-то по Швейцарии и Цюриху.

Таннер явственно услышал, как у Кардоне булькнуло в горле, и наступило молчание.

Когда Джой снова подал голос, его едва можно было разобрать:

— Это не имеет ко мне никакого отношения!

А затем без всякого перехода стал нудно объяснять Таннеру, что только что позвонили из Филадельфии и сообщили о тяжелой болезни отца. Так что они с Бетти пока побудут дома. Может, удастся увидеться в воскресенье. Таннер повесил трубку.

— Эй! — что-то на лужайке привлекло внимание Лейлы.

— Посмотри на зонтики. Их сейчас сорвет ветром, и они улетят.

Таннер глянул в окно. Два больших тента, прикрывавших столики у бассейна, почти полегли под напором ветра. От парусины остались только клочья. Вот-вот тенты рухнут. Таннер понял, что будет довольно странно, если он не обратит на это внимания:

— Я сниму их. Мне потребуется минута.

— Помощь нужна?

— Не имеет смысла — только промокнем оба.

— Твой дождевик в холле на вешалке.

Ветер был очень сильный, а дождь превратился в настоящий ливень. Прикрывая лицо ладонью, он добрался до дальнего столика. Запахнув развевающийся плащ, он ухватился за металлическую стойку и начал ее снимать.

Когда он взялся за крышку столика, раздался грохот. От нее отлетел кусок металла, чиркнувший по руке. Еще раз. У ног разлетелись осколки цемента, в который было вмуровано основание столика. Следующая пуля врезалась по другую сторону столика.

Таннер нырнул под столик и, скорчившись, откатился подальше.

Пули густо ложились рядом, откалывая куски металла и камня.

Он попытался отползти назад, но мокрая земля скользила под локтями и ничего не получалось. Ухватив стул, он загородился им, словно тот последняя соломинка, которая должна удержать над пучиной. Таннер застыл, ожидая неминуемой смерти.

— Брось его! Черт возьми! Брось его!

Прыгнув, Остерман ударил Таннера по лицу и оторвал руки, вцепившиеся в стул. Пригнувшись, они бросились к дому; пули с чмоканьем впивались в деревянную обшивку.

— Держись к дверям! К дверям! — хрипел Берни.

Но они уцелели только потому, что Лейла сообразила, что делать. Она распахнула двери, и Берни Остерман втолкнул внутрь Таннера, свалившись на него. Лейла, пригнувшись, захлопнула двери.

Огонь прекратился.

Элис рванулась к мужу и, прижав его голову к груди, увидела кровь на руке.

— В тебя попали? — спросил Берни.

— Нет… Нет, со мной все в порядке.

— Пожалуй, не совсем. О Господи! Погляди только на свою руку! — Элис пыталась вытереть кровь ладонью.

— Лейла! Найди немного спирта! Элис, у вас есть йод?

У Элис по щекам текли слезы, она не смогла ответить на вопрос. Лейла схватила ее за плечи и, встряхнув как следует, хрипло прикрикнула:

— Прекрати, Элис! Перестань! Где бинты и антисептик? Джонни нужна помощь!

— Какие-то шприцы… в буфетной. Марля тоже, — она не могла заставить себя отойти от мужа. Лейла сама отправилась в буфетную.

Берни осмотрел руку Таннера:

— Ничего страшного. Просто глубокая царапина. Не похоже, что это проникающее ранение.

Презирая самого себя, Джонни посмотрел на Берни:

— Ты спас мне жизнь… Я не знаю, что и говорить.

— Поцелуешь меня на день рождения… Умница, Лейла. Дай-ка мне все это, — Остерман взял аптечку и всадил иглу в руку Таннера. — Элис, звони в полицию! Держись подальше ст окон, но дозвонись до того толстомясого, который считается тут начальником полиции!

Элис неохотно оставила мужа и, пригнувшись, проползла под раковиной. Достигнув боковой стены, она сняла трубку.

— Отключен.

Лейла судорожно вздохнула. Берни пробрался к Элис, выхватив трубку у нее из рук:

— Точно.

Повернувшись, Таннер ухватился здоровой рукой за край раковины. С ним все в порядке. Он может передвигаться.

— Давайте сначала разберемся, на каком мы свете, — медленно сказал он.

— Что ты имеешь в виду? — спросил Берни.

— Женщинам лучше остаться лежать… Берни, выключатель рядом с телефоном. Дотянись и включи, когда я досчитаю до трех.

— Что ты затеял?

— Делай, как я говорю.

Таннер перебрался к дверям кухни и выпрямился — через окна теперь его не заметить. Здесь еще лучше были слышны шум дождя, грохот ветра и отдаленные раскаты грома.

— Готов? Я начинаю отсчет.

— Что он собирается делать? — Элис приподнялась было, но Остерман заставил ее снова улечься на пол.

— Тебе уже приходилось бывать в таких переделках, Берни, — сказал Джон. — Боевой устав лехоты. Наставление по действиям ночного патруля. Ни о чем не беспокойся. Ставки тысяча к одному в мою пользу.

— О таком я что-то не читал.

— Заткнись!.. Раз, два, три!

Остерман повернул выключатель и кухня озарилась светом. Таннер скользнул в буфетную.

Свершилось. Сигнал. Он сообщает, что тут враги.

Раздался выстрел, стекло разлетелось, и пуля врезалась в стену, от которой брызнули куски штукатурки. Остерман выключил свет.

Лежа на полу, Джон Таннер прикрыл глаза и тихо сказал:

— Вот, значит, на каком мы свете. Микрофоны были враньем… Все было враньем.

— Нет! Назад! Стойте! — вскрикнула Лейла, прежде чем кто-то успел понять, что происходит. Она бросилась через кухню, а за ней Элис.

Ребята Таннеров не слышали выстрелов снаружи — их перекрывали шум дождя, раскаты грома и телевизор. Но выстрел, направленный в кухню, донесся. Обе женщины навалились на детей, прижав к полу и прикрывая своими телами.

— Элис, отведи их в столовую! Не поднимайся с пола! — скомандовал Таннер. — Берни, револьвера у тебя нет?

— Прости, никогда им не пользовался.

— Я тоже. Ну, не анекдот ли? Всегда осуждал тех, кто покупает оружие. Ну и туп же я был!

— Что же нам делать? — Лейла изо всех сил старалась сохранять спокойствие.

— Постараемся выбраться отсюда, — ответил Таннер. — Стреляют со стороны леса. И тот, кто стреляет, не знает, есть ли у нас оружие. Так что он побаивается стрелять в упор, во всяком случае пока не рискнул. По Орчард часто ездят машины… Мы загрузимся в фургон и рванем к черту отсюда.

— Я открою двери, — сказал Остерман.

— Ты уже был сегодня героем. Теперь моя очередь… Если успеем, обойдемся без проблем. Дверь поднимается очень быстро.

Они добрались до гаража.

Дети уже лежали в задней части фургона между багажом — пусть темно, но они были там в безопасности. Лейла и Элис, скорчившись, расположились на полу за задними сиденьями. Остерман сел за руль, дожидаясь, пока Таннер, стоящий у дверей гаража, будет готов поднять их.

— Давай! Включай! — ему предстояло обождать, пока двигатель наберет полные обороты, открыть двери и прыгнуть в машину. Помешать задуманному плану мог только выстрел из базуки. Фургон должен проскочить мимо маленького «триумфа» и, вылетев из гаража, сразу же развернуться на дорожке.

— Давай же, Берни! Ради Бога, включай!

Вместо этого Остерман открыл дверцу и вышел. Он молча смотрел на Таннера.

— Машина мертва, — сказал он.

Таннер повернул ключ зажигания «триумфа». И его двигатель молчал. Остерман открыл крышку капота фургона и позвал Таннера. Тот зажег спичку, и мужчины склонились над двигателем.

Вся проводка была изрезана.

— Можно ли дверь гаража открыть снаружи? — спросил Берни.

— Да. Если она не заперта.

— Она закрыта?

— Нет.

— Могли мы услышать, как ее открывают?

— При таком дожде, может, и нет.

— Значит кто-то находится в доме.

Мужчины, не сговариваясь, посмотрели на дверь маленькой ванной. Она была закрыта. Укрыться в гараже можно только за ней.

— Давай-ка вытащим его оттуда, — шепнул Таннер.

Элис, Лейла и дети вернулись в дом. Берни и Джон огляделись в поисках того, что могло бы послужить оружием. Таннер взял заржавленный лом, Остерман — садовые вилы. Они подкрались к закрытой двери.

Таннер кивнул Берни, чтобы тот распахнул ее. Затем ворвался, держа лом на изготовку.

Комната оказалась пустой. Но на стене красовалась надпись черным аэрозолем. Всего лишь одна буква, греческая буква «омега».

25

Таннер предложил всем спуститься в подвал. Элис и Лейла помогли детям, отчаянно стараясь уверить их, что все это только игра. Таннер остановил Остермана у двери на лестницу.

— Давай-ка забаррикадируемся чем-нибудь, идет?

— Ты думаешь, что может дойти и до этого?

— Просто я не хочу оставлять им никаких шансов.

Согнувшись, мужчины проползли под окнами, толкая перед собой три тяжелых кресла, и водрузили их одно на другое, а третьим усилили баррикаду сбоку. Затем они подобрались к окнам, оставаясь невидимыми снаружи, и проверили крепость запоров на них.

Таннер нашел на кухне фонарик и сунул его в карман. Вместе они придвинули обеденный стол к наружным дверям. Таннер перекидал Остерману алюминиевые стулья, которые тот водрузил на стол, а спинку одного просунул под дверную ручку.

— Плохо, — сказал Остерман. — Ты совершенно закупорил нас. А мы должны прикинуть, как выбраться отсюда!

— Может, ты это уже сообразил?

В рассветных сумерках Остерман видел лишь очертания фигуры Таннера, но нотки безнадежности в его голосе услышал:

— Нет. Нет, не придумал. Но мы должны попытаться!

— Понимаю. Но тем временем следует принять все меры предосторожности… Мы не знаем, что там снаружи. Сколько их и где они.

— Тогда давай закончим.

Пригнувшись, они перебрались в дальний конец кухни, а потом через буфетную к выходу в гараж. Дверь наружу была заперта, но для пущей безопасности они заблокировали ее ручку последним стулом с кухни и перебрались обратно в холл. Прихватив свое примитивное оружие — лом и вилы, — они спустились в подвал.

Через маленькие окна на уровне земли доносился непрестанный гул ливня. Вспышки молний время от времени освещали шершавые стены подвала.

— Здесь сухо, — заговорил Таннер. — Тут мы в безопасности. Кто бы там ни был снаружи, он промок до костей и не может всю ночь торчать на одном месте… Сегодня суббота. Вы знаете, как полицейские машины патрулируют дороги во время уик-энда. Они увидят, что в доме нет света и придут проверить.

— С чего бы это? — спросила Элис. — Просто решат, что мы уехали куда-то на обед…

— Но не после событий прошлой ночи. Маккалиф ясно дал понять, что глаз с дома не спустит. Заднюю лужайку патрульной машине не заметить, но им виден фасад. Они будут обязаны… смотри! — схватив жену под локоть, Таннер подвел ее к единственному окошку, которое на уровне земли смотрело на флагшток перед домом.

Дождь потоком стекал по стеклу, и почти ничего не было видно. Едва пробивался свет уличных фонарей на Орчард-драйв. Таннер вытащил из кармана фонарик и подозвал Остермана.

— Я сказал Элис, что этим утром Маккалиф пообещал взять дом под наблюдение. Так он и поступит. Неприятностей у него и без того хватает. Мы будем по сменам дежурить у этого окошка, чтобы ни у кого не устали глаза и не подвели нас. Как только заметим патрульную машину, просигналим лучом фонарика. Они увидят. И остановятся.

— Это неплохая мысль, — сказал Остерман. — Просто отличная! Черт возьми, сказал бы ты об этом наверху!

— Я не был уверен. Смешно, но там я не мог сообразить, видна ли из этого окна улица. Сотни раз возился в подвале, но уверен не был, — улыбнулся он им.

— Я чувствую себя куда лучше, — сказала Лейла, искренне желая, чтобы уверенность Джона передалась остальным.

— Элис, ты будешь дежурить первой. По пятнадцать минут на каждого. Берни, мы с тобой пристроимся между других окон. Лейла, займи как-нибудь Джанет, ладно?

— А что мне делать, папа? — спросил Реймонд.

Гордясь сыном, Таннер посмотрел на него:

— Будешь у переднего окна рядом с мамой. Ты постоянно будешь там. Смотри за полицейской машиной.

Через четверть часа Лейла сменила Элис. А Элис нашла старое одеяло, из которого соорудила нечто вроде матраса и уложила Джанет. Мальчик остался у окна, непрестанно протирая стекло, словно мог стереть потоки воды, струящиеся снаружи.

Все молчали. Шум дождя и раскаты грома, казалось, все нарастали. Настала очередь Берни занять свой пост. Принимая из рук жены фонарик, он на мгновение прижал ее к себе.

После вахты Таннера его место снова заняла Элис. Никто не произнес ни слова, но на самом деле все утратили надежду. Если Маккалиф на самом деле патрулирует этот район, сосредоточив особое внимание на доме Таннера, казалось совершенно невероятным, что в течение часа полицейская машина так и не появилась.

— Вот она! Вот она, папа! Видишь красный сигнал?

Таннер, Берни и Лейла бросились к оконцу, рядом с которым стояли Элис с мальчиком. Элис включила фонарик, водя лучом из стороны в сторону. Патрульная машина сбросила скорость. Она еле двигалась, но тем не менее не останавливалась.

— Дай мне фонарик!

Таннер держал луч неподвижно, пока наконец не разглядел его отражение на блестящей поверхности машины, чему не мог помешать даже дождь. Затем он быстро поднял луч вертикально.

Кто бы ни сидел за рулем, он просто не мог не увидеть. Луч ударил в ветровое стекло, на секунду ослепив водителя.

Но патрульная машина не остановилась. Миновав дом, она медленно двинулась дальше.

Таннер выключил фонарик и застыл у окна, не находя сил повернуться и посмотреть в лицо остальным.

— Мне это не нравится, — тихо сказал Берни.

— Он должен был увидеть. Он должен был! — Элис прижала к себе сына, который по-прежнему стоял у окна.

— Не обязательно, — соврал Джон Таннер. — Там черт-те что творится. Ветровое стекло у него, наверно, запотело так же, как и наши окна. Может, еще больше. К тому же окна в машинах затемнены. Он появится снова. В следующий раз мы его перехватим. В следующий раз я выскочу навстречу.

— Каким образом? — спросил Берни. — Ты не успеешь. Мы сделали завалы из мебели перед дверью.

— Я выберусь через это окно, — Таннер тут же прикинул его размеры. Оно было слишком мало. Как легко у него вырвалась эта ложь.

— Я смогу выбраться отсюда, папа!

Мальчик был прав. Возможно, придется послать его.

Но он знал, что не сможет этого сделать. Не сможет. Тот, кто сидел в патрульной машине, видел луч фонарика и не остановился.

— Давайте вернемся к окнам. Лейла, стань сюда. Элис, займись Джанет. Я думаю, она уже валится с ног, хочет спать.

Таннер понимал, что должен заставить их чем-то заняться, пусть даже ерундой. Иначе всеми овладеет панический страх.

Раздался грохот грома. Вспышка молнии озарила внутренность подвала.

— Джонни! — Остерман прижимался лицом к левому заднему окну. — Иди сюда.

Таннер подошел к Остерману и осторожно пригляделся. Сквозь хлещущие порывы дождя он увидел вертикальный луч света, идущий от земли. Он поднимался далеко за лужайкой, за бассейном, откуда-то рядом с лесом. Он слегка покачивался. Затем вспышка молнии высветила фигуру человека с фонарем. Кто-то шел к дому.

— Он боится свалиться в бассейн, — шепнул Берни.

— Что там такое? — донесся встревоженный голос Элис от импровизированного матраса, у которого она сидела рядом с дочерью.

— Там кто-то снаружи, — ответил Таннер. — Всем сохранять полное спокойствие. Может быть, все… все в порядке. Это может быть полиция.

— Или тот, кто стрелял в нас. О Господи!

— Тс-с-с! Тихо!

Лейла оставила пост у окна и присоединилась к Элис:

— Отодвинься от окна, Берни.

— Он приближается. Обходит вокруг бассейна.

Двое мужчин, отодвинувшись, расположились по обе стороны окна. На человеке в потоках дождя было большое пончо, а лицо закрывала шляпа. Приблизившись к дому, он выключил свет.

Обитатели подвала услышали, как над головой у них заскрипела дверь кухни, а затем — глухой звук удара плечом в деревянную панель. Вскоре попытка выломать двери прекратилась и, кроме шума дождя, ничего больше слышно не было. Он отошел от двери кухни — со своего места Таннер мог видеть, как лучик фонарика метался из стороны в сторону. Затем он исчез за дальним концом дома, где гараж.

— Берни! — Лейла стояла рядом с Элис и ребенком. — Глянь! Вон там, наверху!

Сквозь боковое окно были видны вспышки еще одного фонаря. Хотя они появились довольно далеко, луч казался сильным и все приближался. Тот, чья рука держала источник света, шел к дому.

Внезапно все исчезло и остались только вспышки молний и шум дождя. Таннер и Остерман заняли позицию у боковых окон, по одному с каждой стороны. Они ничего не видели, никаких фигур, ничего, кроме косых струй дождя, которые нес ветер.

Сверху донесся громкий треск. Затем другой, более резкий, когда дерево ломает дерево. Таннер двинулся к лестнице. Он запер дверь подвала, но та была такой непрочной, что любой удар мог сорвать ее с петель. Он поудобнее ухватил лом, готовясь обрушить его на любого, кто будет спускаться по лестнице.

Тишина.

Из дома больше не доносилось ни звука.

Внезапно Элис Таннер вскрикнула. Чья-то рука разбила стекло переднего окна. Луч сильного фонаря прорезал темноту. Кто-то снаружи сидел на корточках, пряча лицо под капюшоном дождевика.

Таннер кинулся к жене, подняв дочку с одеяла, на котором та лежала:

— Назад! Назад, к стене!

Стекло разлетелось вдребезги. Удары продолжались. В подвал летели грязь, осколки стекла и щепки. Сквозь разбитое стекло с порывом ветра влетели капли дождя. Шестеро узников прижались к передней стене, пока луч скользил по полу, ступенькам и противоположной стене.

То, что последовало потом, заставило оцепенеть.

В проеме окна показался ствол, и с оглушительным звуком заряд хлестнул по полу и противоположной стене. Наступило молчание. В подвале клубилась цементная пыль, в сильном луче света она вздымалась кверху. Начался дикий, беспорядочный огонь. Былой военный опыт подсказал Таннеру, что происходит. Стрельба прервалась — надо было заменить магазин.

И тут же другой приклад вышиб стекло в левом заднем окне, напротив которого они как раз стояли. Луч света осветил фигуры у стены подвала. Таннер увидел, как его жена прижала к себе дочь, защищая ее хрупкое тельце своим собственным, и буквально взорвался от ярости.

Кинувшись к окну, он рубанул ломом сквозь разбитое стекло по скорчившейся фигуре снаружи. Она опрокинулась на спину и заряд врезался в потолок над головой Таннера. Луч света из переднего окна поймал его. Все кончено, подумал Таннер. Сейчас для него все кончится. Но Берни успел ударом вил отвести ствол в сторону, и выстрел миновал Таннера. Журналист подполз к жене и ребенку.

— Идите туда! — крикнул он, толкая их к дальней стене подвала, за которой был гараж. Джанет рыдала навзрыд.

Берни схватил жену за руку и оттащил ее в дальний угол подвала. Лучи фонарей перекрестились. Непрерывно шла пальба, и в воздухе стояла такая густая пыль, что просто невозможно было дышать.

Свет в заднем окне внезапно исчез. Второй решил сменить огневую позицию. Со стороны дальнего бокового окна раздался треск и звон разбиваемого стекла. Сильный луч света снова озарил подвал, ослепив их. Таннер перетащил жену и сына в задний угол рядом с лестницей. Выстрелы оглушили их. Таннер слышал свист пуль, дробивших стену вокруг него.

Перекрестный огонь!

Сжав лом, он кинулся вперед сквозь огонь, четко осознав, что любая пуля сейчас может покончить с ним. Но ни одна не попала, и он добрался до своей цели. Ничто, казалось, не могло остановить его!

Оказавшись рядом с боковым окном, он наискосок рубанул сквозь него. До него донесся вскрик и из проема на лицо и руки Таннера брызнула кровь.

Ствол в переднем окне попытался нащупать Таннера, но это было невозможно.

Вскинув вилы на плечо, Остерман подобрался поближе. Улучив момент, он метнул их сквозь выбитое окно, как копье. Раздался крик боли, и огонь прекратился.

Таннер стоял, опираясь на стену под окном. При вспышках молнии он увидел, как по бетону струится кровь.

Он остался жив и это главное.

Повернувшись, он подошел к жене и ребенку. Элис держала на руках по-прежнему рыдавшую Джанет. Мальчик прижался лицом к стене, не в силах сдержать слез.

— Лейла! Господи Исусе! Лейла! — истерический вскрик Берни заставил всех содрогнуться. — Лейла, где ты?

— Я здесь, — тихо ответила Лейла, — со мной все в порядке, дорогой.

Таннер увидел такое, что несмотря на все происшедшее, не могло не поразить. На платье Лейлы была большая зеленоватая брошь — раньше он не обращал на нее внимания. Теперь Таннер совершенно четко видел — брошь светилась в темноте. Она люминесцировала — одна из тех новинок, которые продаются в фешенебельных магазинах. Ее просто невозможно не увидеть в темноте.

Очередная вспышка молнии бросила отблеск на стену рядом с Лейлой. Таннер, сделав шаг в ту сторону, убедился: на этой стене щербин от пуль не было.

Обняв жену и дочку одной рукой, Таннер другой прижал к себе голову сына. Берни, кинувшись к Лейле, обнял ее. Сквозь многоголосье бушевавшего шторма донеслись завывания сирены и шум подъезжающей машины.

Силы были на исходе и они остались недвижимы. Но через несколько минут раздались голоса и стук сверху:

— Таннер! Таннер! Откройте двери!

Отпустив жену и сына, он подошел к выбитому переднему окну:

— Мы здесь. Мы здесь, грязные подонки!

26

Этих двух патрульных Таннер видел бессчетное количество раз на улицах Сэддл-Уолли, когда те управляли движением или разъезжали в радиофицированных машинах, но по имени не знал. Они служили здесь меньше года и были моложе Дженкинса и Макдермотта.

И теперь он обрушился на них. Он с силой оттолкнул одного из полицейских к стене холла. Кровь на руках Таннера запятнала его плащ. Второй полицейский стремглав кинулся по лестнице на помощь:

— Ради Бога, что вы делаете?!

— Вы мерзавцы! Вы паршивые сволочи! Нас могли тут… мы чуть не погибли! Все мы! Моя жена! Мои дети! Почему вы так поступили? Вы ответите мне, и ответите сейчас же!

— Да отпустите же вы его! Что мы вам сделали?

— Полчаса назад вы проехали мимо этого дома! Вы видели, черт побери, луч фонарика и не остановились! Вы умчались отсюда!

— Вы с ума сошли! Мы с Ронни были на северном конце! Мы появились тут не больше пяти минут назад. Человек по имени Скенлан сообщил, что слышит выстрелы…

— Так кто же это был? Я хочу знать, кто был в другой машине?

— Если вы уберете руки и отпустите меня, я выйду и загляну в расписание смен. Я не понимаю, кто — но я знаю, где они. Они патрулируют на Эппл-драйв. Там совершено ограбление.

— На Эппл-драйв живут Кардоне.

— Не у них. Я знаю. Ограбили Нидхэмов. Пара стариков.

Элис поднялась в холл, держа на руках Джанет. Девочку тошнило и она судорожно дышала. Элис тихо плакала, укачивая ее.

Появился и их сын — лицо все в пыли, ее прорезали полоски от слез. Затем пришли Остерманы. Берни на лестнице поддерживал жену за талию, словно боялся отпустить ее от себя.

В дверях нерешительно появился второй патрульный. Выражение его лица привлекло внимание напарника.

— Святая матерь Божья, — тихо сказал второй патрульный. — Да там могла быть настоящая бойня. Клянусь, не понимаю, как они вообще уцелели.

— Звони Маккалифу и тащи его сюда.

— Линия перерезана, — сказал Таннер, усаживая Элис на диван в гостиной.

— Я свяжусь с ним по рации. — патрульный Ронни направился к передней двери. — Маккалиф глазам своим не поверит, — тихо сказал он.

Оставшийся полицейский пододвинул Лейле кресло. Рухнув в него, она позволила себе заплакать. Берни склонился к жене, гладя ее по голове. Реймонд прижался к отцу, рядом с матерью и сестрой. Он был настолько перепуган, что не в силах был сдвинуться с места и лишь смотрел в лицо отцу.

Полицейский двинулся к лестнице в подвал. Видно было, что он хотел спуститься туда не только из любопытства, но и потому, что сцена в гостиной носила слишком личный характер.

Открылась дверь — вернулся второй полицейский:

— Я сказал Маку. Поймал его из машины по рации. Исусе, ну, тебе надо было слышать его. Он направляется сюда.

— Сколько его ждать? — спросил Таннер с дивана.

— Недолго, сэр. Дорога ужасная, но живет он в восьми милях отсюда. Он, кстати, сказал, что доберется сюда быстрее, чем кто-либо.


* * *

— Я расставил дюжину людей вокруг дома, двое будут внутри. Один останется внизу, а другой поднимется наверх. Не знаю, что еще я могу сделать, — Маккалиф стоял в подвале с Таннером. Остальные были наверху.

Таннер хотел поговорить с капитаном с глазу на глаз:

— Послушайте меня! Кто-то один из ваших людей, не останавливаясь, проехал мимо дома, не захотел остановиться! И, черт побери, я-то знаю, что он видел луч фонарика! Он видел его и все же уехал!

— Не могу поверить. Я проверял. Ни одной машины здесь не было. Это просто кто-то ехал мимо. Всем нашим дано указание обращать на это место особое внимание.

— Я сам видел, как патрульная машина уезжала! Где Дженкинс? Макдермотт?

— Сегодня у них отгул. Пожалуй, их стоит вызвать.

— Странно, что они отдыхают в уик-энд, не так ли?

— Я стараюсь отпускать своих людей на уик-энды. Но в эти дни мы особенно тщательно несем службу. Точно так как указал городской совет.

Таннер услышал нотки самодовольства в голосе Маккалифа.

— Вам придется сделать еще кое-что.

Маккалиф не обратил внимания на его слова. Он исследовал стены подвала. Остановившись у выломанной рамы окна он поднял несколько сплющенных кусочков свинца:

— Я хочу, чтобы были собраны все вещественные доказательства и тотчас же отосланы на экспертизу Если в Ньюарке с этим не справятся, я обращусь в ФБР… Что вы сказали?

— Я сказал, что вам придется сделать еще одну вещь. Это совершенно необходимо, но можем заняться этим мы с вами на пару. И больше никто.

— Что именно?

— Мы с вами найдем телефон, с которого вы сделаете два звонка.

— Кому? — торопливо спросил Маккалиф, потому что Таннер сделал несколько шагов к лестнице, желая убедиться, что в подвале больше нет никого.

— Кардоне и Тремьянам. Я хочу знать, где они. И где были.

— Что за черт!

— Сделайте, как я вам сказал!

— Вы думаете…

— Я ничего не думаю! Я просто хочу знать, где они были… Давайте предположим, что меня просто волнует их судьба, — Таннер направился к лестнице, а Маккалиф остался стоять в центре подвала.

— Минутку! Вы хотите, чтобы я позвонил им, а потом проверил их версии. О’кей, я это сделаю… А теперь моя очередь. Из-за вас страдаю я. Это из-за вас у меня разыгралась язва. Что тут, черт возьми, происходит? Черт-те что, а мне приходится разбираться! Если у вас и ваших друзей какие-то неприятности, приходите и выкладывайте, в чем дело. Если я не знаю, что мне сейчас свалится на голову, то ничего не могу и сделать. И вот что я вам скажу, — Маккалиф, понизив голос, ткнул пальцем в журналиста, прижимая другую руку к животу. — Я не собираюсь портить свой послужной список лишь оттого, что вы тут заняты какими-то играми. И я не допущу массовой резни, хотя вы не говорите мне то, что я должен знать, а в итоге ничего не могу предпринять!

Таннер, поставив одну ногу на нижнюю ступеньку, стоял на месте, слушая полицейского. Джон мог лишь удивляться глядя на него. Дай ему волю, он никогда не перестанет кипятиться, подумал Таннер.

— Хорошо… «Омега»… Вы слышали об «Омеге»? — Таннер смотрел Маккалифу прямо в глаза, стараясь уловить хоть малейший признак растерянности. — Я и забыл. Вы же не допущены к материалам по «Омеге», не так ли?

— О чем вы, черт побери, толкуете?

— Спросите Дженкинса. Может, он вам расскажет… Идемте ’нам пора.

Из машины Маккалифа они сделали три звонка. Ответ четкий и ясный. Ни Тремьянов, ни Кардоне нет ни дома, ни поблизости.

Кардоне вроде бы в графстве Рокленд, за пределами района Нью-Йорка. Как сказала горничная, супруги обедают вне дома, и если полицейский найдет их, не будет ли столь любезен передать, чтобы они позвонили домой. Их кто-то срочно разыскивал из Филадельфии.

У Тремьянов Вирджиния снова плохо почувствовала себя и они поехали к доктору в Ридж-парк.

Доктор подтвердил, что Тремьяны его посетили. Он был совершенно уверен, что затем они направились в Нью-Йорк В сущности, он прописал им лишь хороший обед и варьете. Переутомление миссис Тремьян носит главным образом психологический характер. Она должна отвлечься от неотвязных воспоминаний о вокзале на Ласситер-роуд.

Уж очень точно, подумал Таннер. И у второй, и у третьей пары все как будто продумано.

Тем не менее ни на кого из них подозрение не падало.

Но вспоминая события в подвале, он подумал, что один из типов, которые пытались убить их, мог быть и женщиной.

Фассет сказал, что «Омега» — это фанатики и убийцы.

— Вот вам и ответ, — слова Маккалифа ворвались в поток его мыслей. — Мы проверим их слова, когда они вернутся. Очень легко проверить все версии… Да вы и сами знаете.

— Да… Да, конечно. Вы позвоните мне после того, как поговорите с ними?

— Этого обещать не могу. Позвоню, если сочту, что вы должны что-то знать.


* * *

Явился механик отремонтировать машины. Таннер провел его через кухню в гараж и увидел, с каким выражением на лице тот уставился на перерезанные провода.

— Вы правы, мистер Таннер. Вся проводка полетела. Я пока поставлю временную, а в мастерской мы потом заменим ее. Кто-то сыграл с вами скверную шутку.

Вернувшись на кухню, Таннер присоединился к своей жене и Остерманам. Дети были наверху в комнате Реймонда, где один из полицейских Маккалифа, выразивший желание остаться там, играл с ними, стараясь отвлечь от разговоров взрослых и успокоить.

Остерман был непоколебим. Они должны уехать из Сэддл-Уолли, им необходимо попасть в Вашингтон. Как только фургон отремонтируют, они тут же уедут, но добираться будут не на машине, а прямиком отправятся в аэропорт Кеннеди и сядут на самолет. Они не доверяют такси. Они не хотят никаких объяснений с Маккалифом, просто сядут и уедут. У Маккалифа нет никакого права задерживать их.

Таннер сидел напротив Остерманов, рядом с Элис, держа ее за руку. Дважды Берни с Лейлой пытались заставить его все рассказать жене, и оба раза Таннер отвечал, что сделает это с глазу на глаз.

Остерманы решили, что они все поняли.

Элис же не поняла ничего, и поэтому он продолжал поглаживать ее руку.

Каждый раз, когда Лейла обращалась к нему, он вспоминал ее светящуюся в темноте подвала брошь и стену, на которой не было следов пуль.

Скрипнула передняя дверь, и Таннер встал посмотреть, кто там. Вернулся он улыбаясь:

— Привет из нормального мира. Явился телефонный мастер, — он не сел на свое место — забрезжил кое-какой план. Ему была нужна Элис.

Жена, поняв, что он что-то задумал, повернулась, глядя на него.

— Я поднимусь взглянуть на детей.

Она ушла, и Таннер оказался возле стола. Взяв свою пачку сигарет, он сунул ее в нагрудный карман рубашки.

— Ты собираешься сейчас с ней поговорить? — спросила Лейла.

— Да.

— Расскажи ей все. Может, она в чем-то и разберется, в этой… «Омеге», — выражение лица Берни по-прежнему оставалось недоверчивым. — Видит Бог, я не могу.

— Ты же заметил отметины на стенах.

Берни как-то странно покосился на Таннера:

— Да, конечно.

— Простите, мистер Таннер, — в дверях кухни показался полисмен, дежуривший внизу. — Вас хочет видеть телефонный мастер. Он в кабинете.

— Хорошо. Я сейчас буду, — он повернулся к Берни Остерману: — Чтобы освежить твою память — знак, который ты видел на стене, означает греческую букву «омега».

Он быстро вышел из кухни и направился в кабинет. За окнами по-прежнему неслись низкие облака и шторм не стихал, но полоса дождя уже проходила. В комнате было сумрачно, горела только настольная лампа.

— Мистер Таннер, — раздался сзади голос, и он резко повернулся.

Это был Коль, в синей куртке телефонной компании, он пристально глядел на Таннера. Рядом стоял другой человек.

— Не поднимайте, пожалуйста, шума, говорите потише.

Гнев, охвативший Таннера, был настолько сильным, что он потерял самообладание. Он бросился на агента:

— Ах ты, сукин сын…

Его остановили, крепко схватив за руки и слегка заведя их за спину. Затем Коль взял его за плечи и быстро, напористо заговорил:

— Прошу вас! Мы знаем, что вам довелось испытать, но теперь можно сказать, что все кончилось. Все кончилось, мистер Таннер. «Омега» раздавлена!

— Не говорите мне ничего! Вы подонки! Вы сволочи! Вас не существует! Они никогда не слышали о Фассете! Ваши телефоны отключены! Ваш…

— Нам пришлось очень быстро сворачиваться! — прервал его агент. — Мы были вынуждены снять оба поста. Это было необходимо. Вам все объяснят.

— Не верю ни единому слову!

— Да послушайте же! Думать будете потом, а сейчас послушайте! Фассет сейчас в двух милях отсюда, собирает воедино последние куски головоломки. Вашингтон поддерживает с ним постоянную связь, и мы уже близки к цели. К утру «Омега» будет взята.

— Какая «Омега»? Какой Фассет? Я звонил в Вашингтон! Я говорил с Маклином в Вирджинии!

— Вы говорили с Дуайтом. Он значится начальником Эндрю, но на самом деле ничего не знает об «Омеге». Он проверил ваши слова через отдел тайных операций, и звонок попал к Директору. И не оставалось иного выбора, как только все отрицать, мистер Таннер. В таких случаях мы всегда все отрицаем. Мы вынуждены так поступать.

— А где ваша наружная охрана? Что случилось с вашими проклятыми «клопами»? С вашими ударными силами, которые вроде бы не должны позволить и пальцем к нам прикоснуться кому бы то ни было?

— Вам все в свое время объяснят… Я не лгу. Допущены определенные ошибки. Или же одна большая ошибка, если хотите. И мы поняли, что ее никак не предотвратить. Но мы никогда раньше не сталкивались с «Омегой» лицом к лицу И главное — мы выбрали правильное направление. И теперь вышли на цель!

— Все это дерьмо и еще раз дерьмо! Главное в том, что моя жена и дети чуть не погибли!

— Взгляните. Взгляните вот на это, — Коль вынул из кармана маленький металлический диск. Его коллега отпустил руки Таннера. — Да возьмите же. Присмотритесь.

Таннер взял предмет и поднес его к свету. Он увидел, что маленький и почти плоский диск изъеден ржавчиной и вспучился:

— Ну и?..

— Это один из наших миниатюрных микрофонов. Его съела кислота. Микрофоны были установлены практически в каждой комнате. Но нам так ничего и не удалось услышать.

— Неужели их кто-то мог обнаружить?

— При соответствующем оборудовании это довольно легко. На всех микрофонах нет никаких следов, никаких отпечатков пальцев. Вот это и есть «Омега», мистер Таннер. Даже я многого не знаю. Все держит под контролем Фассет. Он лучший специалист на трех континентах. Если не верите, спросите Государственного секретаря. Или Президента, если хотите. В этом доме ничего больше не произойдет.

Джон Таннер сделал глубокий вдох и посмотрел на агента.

— Вы считаете, что все мне объяснили?

— Я все вам расскажу. Несколько позже.

— Меня это не устраивает!

Коль спокойно ответил на вопросительный взгляд Таннера:

— А какой у вас выбор?

— Позову сюда полисмена и начну орать.

— Ну и что это даст? Я предлагаю вам просто успокоиться на несколько часов. Сколько это может еще длиться?

Таннер решил задать еще один вопрос. Не важно, какой он получит ответ. Его план уже обрел четкие очертания. Но Коль не должен знать о нем.

— Так что мне остается делать?

— Ничего. Абсолютно ничего.

— Вы, ребята, всегда так говорите, когда начинают палить пушки.

— Пушек больше нет. С ними покончено.

— Хорошо. Я… ничего… не делаю. Могу ли я теперь вернуться к жене?

— Конечно.

— Кстати, телефон теперь в порядке?

— Да, в полном.

Журналист повернулся, потирая ноющую руку, и медленно спустился в холл.

Никому больше нельзя доверять.

Он возьмет «Омегу» своими руками.

27

Элис сидела на краю кровати, слушая рассказ мужа. Были мгновения, когда она сомневалась — в здравом ли он рассудке. Она понимала, что такой человек, как ее муж, когда так часто приходилось действовать на предельном напряжении, может сломаться. Она могла понять, почему маньяки выходят по ночам, панику, которая охватывает юристов и маклеров при крахе их начинаний, понимала даже неуклонное стремление Джона исправить то, что вообще не поддается улучшению. Но то, что он рассказал сейчас, было за пределами ее понимания.

— Почему ты согласился? — спросила она.

— Это звучит дико, но меня загнали в угол. Выбора не было. Пришлось согласиться.

— Ты сам пошел на это! — сказала Элис.

— Не совсем. Как только я согласился, чтобы Фассет назвал имена, мне пришлось подписать документ, по которому пришлось бы отвечать в соответствии с законом о национальной безопасности. Когда стало известно, кто они такие, деваться было уже некуда. Фассет все это понимал. Продолжать с ними нормальные отношения стало просто невозможным. Но плюнь я на правила допуска, меня могли бы привлечь к суду.

— Ужасно, — тихо сказала Элис.

— Гнусно — вот так точнее.

Он рассказал и о разговорах с Джинни и Лейлой возле бассейна. И как Дик Тремьян последовал за ним в гараж. И, наконец, о том, как Берни стал о чем-то говорить с ним, а в этот момент крик Джанет поднял на ноги весь дом.

— Он так и не сказал тебе, о чем шла речь?

— Он сказал только, что может предложить мне деньги для вложений. Я же обвинил их в том, что они входят в «Омегу»… А затем Берни спас мне жизнь.

— Нет. Минутку, — Элис выпрямилась. — Когда ты выбежал поправить тент и мы смотрели, как ты бежишь под дождем… А потом раздались выстрелы, и мы ужаснулись… Я попыталась выскочить к тебе, но они меня держали. Я плакала и пыталась вырваться. Лейла — а не Берни — прижала меня к стене. Внезапно она посмотрела на мужа и сказала: «Ты можешь двигаться, Берни! Все в порядке, Берни!..» Я не поняла тогда, но она прямо приказала ему.

— Женщины не посылают своих мужей под выстрелы.

— Это меня и поразило. Я подумала — а хватило бы у меня сил послать тебя… ради Берни?

И тут Таннер рассказал жене о брошке и о стене, на которой не осталось следов пуль.

— Но они же были в подвале, дорогой. Они не были снаружи. Они же не стреляли в нас, — Элис остановилась. Воспоминания о пережитом ужасе были непосильны. Она не могла заставить себя продолжать. Вместо этого Элис рассказала об истерике, которую Джой устроил в гостиной, и о том, что Бетти Кардоне видела их через окно.

— Вот, значит, что с вами происходило, — сказал он, когда жена закончила рассказ. — Я и не представлял, что такое было.

— Но тот человек внизу сказал тебе, что все конечно. Он же произнес эти слова.

— Он мне много чего нарассказал… Но кто же из них? Или все трое?

— Что? — спросила она.

— «Омега». Речь может идти о парах. Они должны действовать по парам… Однако Тремьянов и Кардоне одурманили в машине. Их бросили на Ласситер-роуд… Но было ли так?

Засунув руки в карманы, Таннер стал мерить шагами комнату. У окна он перегнулся через подоконник, глядя на лужайку внизу:

— Там тьма полицейских. Им смертельно скучно. Ручаюсь, что подвала они не видели. Интересно…

Стекло разлетелось вдребезги. Таннер покачнулся, и кровь хлынула ему на рубашку. Вскрикнув, Элис кинулась к мужу, который опускался на пол.

Снаружи раздавался грохот очередей, но ни одна пуля больше не попала в окно. Все врезались в стены.

Патрульный из холла вломился в двери и бросился к упавшему Таннеру. Через считанные секунды в комнату ворвался охранник, стоявший внизу с пистолетом наготове. Снизу доносились крики. Задыхаясь, вбежала Лейла и кинулась к Элис и лежащему на полу ее мужу:

— Берни! Бога ради, Берни!

Но Остерман не появлялся.

— Положите его на кровать! — рявкнул полисмен, который спустился сверху. — Разрешите, мэм! Разрешите, мы переложим его на кровать!

Остерман еще с лестницы услышал крики:

— Что там, черт возьми, стряслось? — он вошел в комнату — О Исусе!

Таннер пришел в сознание и приподнялся, чтобы осмотреться. Рядом с врачом стоял Маккалиф. Элис сидела на краю постели. Берни и Лейла стояли в ногах, пытаясь ободряюще улыбаться.

— С вами все будет в порядке. Очень удачно сложилось, — сказал врач. — Рана болезненная, но ничего серьезного. Проникающее ранение плеча, только и всего.

— В меня стреляли?

— В вас стреляли, — согласился Маккалиф.

— Кто?

— Этого мы не знаем, — Маккалиф старался скрыть свою ярость, но безуспешно. Капитан не сомневался, что его сознательно подвергли унижению, скрыв какую-то важную информацию. — Но вот что я вам скажу: я собираюсь допросить каждого из вас, пусть даже на это уйдет вся ночь. Я выясню, что тут происходит! Вас тут всех водят за нос, но с собой я этого не позволю!

— Рана обработана и перевязана, — сказал врач. — Вы можете вставать и двигаться, как только почувствуете, что у вас есть силы для этого, но только не делайте резких движений, мистер Таннер. У вас там всего лишь глубокий разрез. Вы, к счастью, потеряли очень мало крови, — улыбнувшись, доктор торопливо покинул их. Оставаться дольше не имело смысла.

Как только за ним закрылась дверь, Маккалиф отдал всем короткое приказание:

— Будьте любезны подождать внизу. Я хочу остаться наедине с мистером Таннером.

— Капитан, он только что получил ранение, — твердо сказал Берни. — Вы не можете его допрашивать в таком состоянии — я этого не допущу.

— Я офицер полиции при исполнении своих обязанностей и в вашем разрешении не нуждаюсь. Вы слышали врача. Ранение у него не серьезное.

— Ему уже и без того досталось! — возразила Элис Маккалифу.

— Простите, миссис Таннер. Это необходимо. А теперь, будьте любезны…

— Нет, мы не будем! — Остерман оставил жену и подошел к шефу полиции. — Допрашивать надо не только его. Но и вас. Всю вашу проклятую полицию надо вытащить на ковер… Я хотел бы знать, почему не остановилась патрульная машина, капитан! Я слышал ваши объяснения, но не принимаю их!

— Если вы будете продолжать и дальше в том же духе, мистер Остерман, я вызову полицейских и на вас наденут наручники!

— Этого я еще не испытывал…

— И не искушайте меня! Я уже имел дело с такой публикой. Я работал в Нью-Йорке, еврейская морда!

Остерман оцепенел:

— Что вы сказали?

— Так что не провоцируйте меня! Вы меня провоцируете!

— Плюнь, — сказал с постели Таннер. — Я не обращаю на него внимания, честное слово.

Оставшись наедине с Маккалифом, Таннер сел. Плечо болело, но он мог свободно двигать им.

Маккалиф подошел к краю кровати и взялся за ее спинку обеими руками, медленно произнося каждое слово:

— А теперь вы будете говорить. Вы расскажете все, что знаете, или я посажу вас по обвинению в утаивании информации, касающейся предумышленного убийства.

— Это меня ведь пытались убить.

— Тем не менее расследуется убийство. Убийство. И не важно, идет ли речь о вас или об этом здоровом еврейском подонке!

— Почему вы так обозлены? — спросил Таннер. — Объясните мне. Вы же должны в ногах у меня валяться. Я налогоплательщик, а вы не смогли защитить мой дом и мою семью.

Маккалиф несколько раз попытался что-то выдавить из себя, но его буквально душил гнев. Наконец он взял себя в руки:

— О’кей. Я знаю, что кое-кому из вас не нравится, как я веду дела. Вы, сукины дети, хотите выставить меня отсюда и посадить какого-нибудь вонючего хиппи, который только что кончил свой паршивый юридический колледж! Так вот, вам удастся это сделать, если я сам решу уйти отсюда, и только. А я не собираюсь выметаться! Мой послужной список останется чистым! И город этот будет в порядке! Так вот, выкладывайте, что тут происходит, и если мне потребуется помощь, я получу ее! Но я не могу требовать помощи с пустыми руками!

Таннер встал с постели, его было повело, но, к собственному удивлению, он тут же пришел в себя:

— Я верю вам. Слишком вы глупы, чтобы врать… И вы правы — кое-кто не любит вас. Но оставим пока это… Я еще не ответил на ваши вопросы. Но вместо этого собираюсь отдать приказ. Вы будете круглосуточно охранять этот дом, пока я не отменю его! Понятно?

— Я не подчиняюсь вашим приказам!

— А этому придется подчиниться. В противном случае вы появитесь на шестидесяти миллионах телевизионных экранов как типичный пример тупого, необразованного и злобного служаки, представляющего собой угрозу для сил охраны порядка. Вас смешают с дерьмом. Лишат пенсии и выкинут.

— Вы не посмеете сделать это…

— Неужто? Хотите убедиться?

Маккалиф уставился в лицо Таннеру. Вены на его шее так вздулись, что журналисту показалось, что собеседника вот-вот хватит удар.

— Как я ненавижу вас, подонков, — холодно сказал он. — Со всеми вашими мозгами.

— Как и я… ибо видел вас в деле. Однако теперь это не важно. Садитесь.


* * *

Через десять минут Маккалиф вылетел из дома прямо под потоки дождя.

С грохотом захлопнув за собой дверь, он стал раздавать отрывистые приказания полицейским. Затем, не обращая внимания на небрежные кивки подчиненных, влез в свою машину.

Таннер вытащил из шкафа чистую рубашку и неловко натянул ее. Выйдя из спальни, стал осторожно спускаться по лестнице.

Элис, стоявшая в холле и говорившая с полицейским, увидела его. Она кинулась поддержать мужа:

— Тут все вокруг заполнено полицией, рыщут по всем углам. Мне кажется, что их тут целая армия… О Господи! Я пытаюсь сохранять спокойствие. Но у меня не получается! — обняв его, Элис почувствовала повязку под тканью рубашки. — Что нам теперь делать? Кто может пресечь все это?

— Все будет в порядке… Просто нам надо еще немного подождать.

— Почему?

— Маккалиф сообщил мне кое-что.

— Что?

Таннер увлек Элис подальше к стене. Он говорил очень тихо, чтобы полицейские не подслушивали их:

— Те, кто был возле окон подвала, получили ранения. Один — весьма серьезное. В ногу. За второго я не уверен, но Берни утверждает, что попал ему в грудь или плечо. Макка-лиф отправился повидаться с Тремьянами и Кардоне. Затем он будет мне звонить. Это может занять некоторое время, но он обязательно свяжется со мной.

— Ты сказал ему, что он должен искать?

— Нет. Ничего. Я просто попросил проверить их версии относительно того, где они были. Вот и все. Я не хочу, чтобы Маккалиф делал какие-то выводы и принимал решение. Пусть этим занимается Фассет.

Нет, не Фассет будет этим заниматься, подумал Таннер. Когда придет время действий, он все расскажет Элис. В последнюю минуту. Поэтому, улыбнувшись, он обвил рукой ее талию и выразил желание освободиться от всех дел, чтобы снова заняться с ней любовью.


* * *

Телефон зазвонил в десять сорок семь.

— Джон? Это Дик. У меня тут был Маккалиф, — Тремьян тяжело дышал в трубку, но старался сохранять спокойствие. Чувствовалось, однако, что он с трудом держит себя в руках.

— …Я представления не имел, что у вас там случилась попытка преднамеренного убийства. Боже мой! Да я и не хочу знать, это свыше моих сил! Прости, Джон, но я забираю отсюда свою семью. Я заказал места в «Пан-Ам» на десять утра.

— Куда летишь?

Тремьян не ответил. Таннер повторил вопрос:

— Я спрашиваю тебя, куда ты летишь?

— Прости, Джон… Может, это звучит ужасно, но я не хотел бы тебе говорить.

— Думаю, что могу понять тебя… Хотя, сделай нам одолжение. Заедь по пути в аэропорт.

— Не могу обещать. Пока.

Таннер так крепко держал трубку, что едва разжал пальцы. Он набрал номер полиции Сэддл-Уолли.

— Полицейский участок. Сержант Дейл.

— Капитана Маккалифа, пожалуйста. Говорит Джон Таннер.

— Его здесь нет, мистер Таннер.

— Можете ли вы найти его? Это очень срочно.

— Попробую связаться с ним по рации. Будете ждать?

— Нет, просто попросите его как можно скорее связаться со мной, — Таннер дал свой номер и повесил трубку.

Маккалиф скорее всего едет к Кардоне. Он должен вернуться в гостиную. Нужно, чтобы Остерманы расслабились.

Это было частью его плана.

— Кто звонил? — спросил Берни.

— Дик. Он слышал о том, что тут случилось… Он забирает свою семью и уезжает.

Остерманы переглянулись.

— Куда?

— Не сказал. У них билеты на утренний рейс.

— Он не сказал, куда едет? — Берни поднялся небрежно, но не мог скрыть своей обеспокоенности.

— Я уже ответил. Он не захотел мне говорить.

— Не захотел? Это не совсем то же, что просто «не сказал»

— Думаю, что… А ты по-прежнему считаешь, что мы должны отправиться в Вашингтон?

— Да.

Теперь Берни смотрел на Таннера:

— Уверен в этом больше, чем когда-либо. Ты нуждаешься в защите. В подлинной защите… Они пытаются убить тебя, Джон.

— Вот это меня и удивляет. Я пытаюсь понять, меня ли они пытаются убить.

— Что ты хочешь сказать? — Лейла, встав, повернулась к Таннеру.

Зазвонил телефон.

Вбежав в кабинет, Таннер сорвал трубку. Это был Маккалиф.

— Слушайте, — тихо сказал Таннер. — Я хочу, чтобы вы точно описали мне — только точно! — как вел себя Тремьян во время разговора с вами.

— Он был у себя в кабинете.

— Где именно в кабинете?

— Сидел за столом. А что?

— Вставал ли он? Прохаживался ли по комнате? Например, встал ли он, чтобы пожать вам руку?

— Нет… Кажется, что нет. Нет, он не делал этого.

— А как его жена? Впустила вас она?

— Нет. Горничная. Жена Тремьяна была наверху. Она себя плохо чувствует. Мы проверяли, она в самом деле вызвала врача.

— Хорошо. Теперь расскажите о Кардоне. Где вы их обнаружили?

— Первым делом я поговорил с его женой. Мне открыли дети. Она лежала на диване, а ее муж был в гараже.

— Где вы говорили с ним?

— Я же сказал вам. В гараже. Но сразу отловить его мне не удалось. Он собирается ехать в Филадельфию. Его отец тяжело болен.

— В Филадельфию?.. Так где же на самом деле он был?

— Да в гараже, говорю я вам! Он сложил вещи. Он уже сидел в машине. И сказал мне, чтобы я поторопился. Он хотел уже трогать с места.

— То есть он сидел в машине?

— Именно так.

— Это не показалось вам странным?

— С чего бы? Ради Бога, у него отец умирает! И он сгорал от желания скорее отправиться в Филадельфию. Я все это проверю.

Таннер повесил трубку.

Маккалифу не удалось увидеть ни одну из этих пар в нормальных условиях. Никто из них не стоял, никто не сделал ни шагу. У всех были веские причины не оставаться дома в воскресенье.

Тремьян, сидящий за столом, испуганный и неподвижный.

Кардоне в машине, думающий только о том, чтобы поскорее уехать.

Один из них или оба — ранены.

Один или, может быть, оба — «Омега».

Время шло. Дождь кончился, что облегчало его планы, хотя с деревьев и капало.

На кухне он переоделся в одежду, которую притащил из спальни: черные брюки, черный свитер с длинными рукавами; проверил, чтобы у него с собой было не меньше шести монеток для автомата. Наконец, прицепил к воротнику свитера тоненький, как карандаш, фонарик.

Выглянув за дверь, он позвал Элис в кухню. Этого разговора он боялся куда больше того, что предстояло. Тем не менее выхода не было. Он понимал, что должен ей все рассказать.

— Что ты собираешься делать? Почему?..

Таннер прижал ей палец к губам и притянул жену к себе. Они отошли в дальний конец кухни, поближе к дверям гаража, в самый дальний от холла угол. Он тихонько шепнул:

— Ты помнишь, я просил доверять мне?

Элис медленно наклонила голову.

— Мне надо выйти прогуляться, просто прогуляться. Я встречусь кое с кем, кто поможет мне. Маккалиф был с ними в контакте.

— Почему они не могут прийти прямо сюда? Я не хочу, чтобы ты уходил. Ты не можешь уйти!

— Практически у меня нет выхода. Все заранее обговорено, — соврал он, догадываясь, что она подозревает его во лжи.

— Чуть погодя я позвоню тебе. И ты поймешь, что все в порядке. Но до этого я хотел, чтобы ты сказала Остерманам, что я пошел пройтись… что я устал, вымотался — все что угодно. Очень важно, чтобы они думали, будто ты веришь, что я пошел прогуляться. И что с минуты на минуту я вернусь. Может быть, я только переговорю с людьми, которые ждут меня.

— С кем ты собираешься встречаться? Ты должен мне сказать.

— С людьми Фассета.

Она в упор смотрела на него. Теперь между ними возникла ложь, и она это чувствовала.

— Ты обязан это сделать? — тихо спросила она.

— Да, — он обнял ее, борясь с желанием остаться, и быстро вышел через дверь кухни.

Снаружи он неторопливо миновал свои владения, стараясь, чтобы не заметили полицейские по обе стороны дома, пока он не оказался там, откуда его уже не увидеть. И, убедившись, что никто не смотрит вслед, исчез в лесу.

Он описал широкий круг к западу от дома, пустив в ход узкий лучик фонарика, чтобы на что-нибудь не наткнуться. Ноги разъезжались по сырой земле, но наконец он увидел огни на заднем дворе своего соседа Скенлана, в трехстах футах от границы своих владений. Он вымок до нитки, когда, поднявшись на заднее крыльцо дома, позвонил в дверь.

Минут через пятнадцать — прошло больше времени, чем предполагалось — он сел в салон «мерседеса» Скенлана и включил двигатель. На поясе — заряженный «смит-вессон» соседа и три запасные обоймы по карманам.

Таннер повернул налево по Орчард-драйв, направляясь к центру городка. Уже было заполночь, и он несколько выбивался из намеченного расписания.

Он еще раз быстро перебрал в памяти все свои действия и прислушался к самочувствию. Он никогда не считал себя очень уж смелым. Все его поступки обычно были продиктованы мгновенным импульсом. Да и теперь явно не ощущал прилива храбрости. Им владело одно лишь отчаяние.

Странное состояние. Весь этот ужас, в котором он пребывал последние несколько дней, как-то уравновесился возникшим гневом. Гневом из-за того, что им кто-то манипулировал. Больше он никому этого не позволит.

Сэддл-Уолли опустел, главную улицу слабо освещали люминесцентные лампы, а витрины магазинов являли собой прообраз изобилия, свойственного этому месту. Не было ни неоновых реклам, ни бегущих огней — все выключено.

Таннер проехал мимо «Виллидж-паба» и стоянки такси, сделал крутой разворот и припарковался. Телефон-автомат оказался как раз радом с «мерседесом». Он поставил машину так, чтобы иметь возможность видеть весь прилегающий район. Перейдя через улицу, сделал первый звонок:

— Тремьян, это Таннер. Молчи и слушай… С «Омегой» все кончено. Она разогнана. Мне об этом сообщили. Сообщили и Цюриху. Мы устроили тебе последнее испытание и ты провалился. Трудно себе представить большую глупость! Сегодня я сообщаю тебе завершающий приказ. В два тридцать быть у вокзала на Ласситер-роуд. И не пытайся звонить мне домой. Я говорю с тобой из города. Я возьму такси, чтобы добраться туда. Благодаря вам за моим домом наблюдают! Будь у старого вокзала в два тридцать и возьми с собой Вирджинию. «Омега» провалилась! Если хочешь остаться в живых, будь на месте.

В два тридцать!

Таннер повесил трубку. Следующий — Кардоне.

— Бетти? Это Таннер. Слушай внимательно. Свяжись с Джоем и скажи ему, что с «Омегой» покончено. Меня не волнует, как ты найдешь его, но он должен быть здесь Это приказ из Цюриха. Скажи ему это!.. «Омега» разгромлена Вы все вели себя, как полные идиоты. Испортить мои машины было абсолютной глупостью. Сегодня вечером я отдаю завершающий приказ у старого вокзала на Ласситер-роуд. Чтобы вы с Джоем в два тридцать были там! Вас ждет Цюрих И не пытайтесь перезванивать мне! Я говорю не от себя. Мой дом под наблюдением. Я воспользуюсь такси. Помни! На Ласситер-роуд — и скажи Джою.

Таннер снова повесил трубку. Третий его звонок был к себе домой.

— Элис? Все отлично, дорогая. Беспокоиться не о чем Стоп, молчи! Позови Берни к телефону… Элис, никаких вопросов! Позови Берни к телефону!.. Берни, это Джон. Прости, что беспокою тебя, но приходится. Я знаю, кто входит в «Омегу», но мне нужна твоя помощь. Я звоню из Виллиджа Потом мне потребуется машина… не сейчас, а позже. Я не хочу чтобы меня тут видели. Я возьму такси. Встречай меня у вокзала на Ласситер-роуд в два тридцать. Сверни вправо от шоссе и поезжай к востоку по Орчард — она поворачивает к северу — примерно с милю. Ты увидишь большой пруд, отгороженный белой изгородью. На другой стороне — Ласситер-роуд. Милю-другую по ней, и ты увидишь старый вокзал… Все кончено. Я возьму там «Омегу» в половине третьего. И ради Бога, не ругай меня! Верь мне! Никому не звони и ничего не делай. Только будь там!

Таннер повесил трубку, открыл дверцу и направился к «мерседесу».

28

Он стоял в темном подъезде магазина игрушек. Ему пришло в голову, что «мерседес» Скенлана знают в Виллидже, а Тремьянам, Кардоне и, может быть, даже Остерманам известно, что Скенлан — его ближайший сосед. Хотя это может пойти на пользу. Если кто-то предположит, что он одолжил машину, то сделает вывод, что и сам он где-то поблизости от нее. И, следовательно, останется лишь ждать неподалеку. Теперь ему надо только ждать, пока не пробьет два, после чего двигаться к Ласситер-роуд.

Пока же следует ждать в центре поселка, чтобы увидеть, кто явится искать его, кто попытается остановить перед этой встречей. Какая из пар? Или появятся все три? Ибо «Омега» теперь перепугана. Сказано то, чего там и не могли себе представить: тайна раскрыта.

«Омега» может попытаться остановить его. Если все, что говорил Фассет, правда, то ей ничего другого не остается. Перехватить, прежде чем он окажется у старого вокзала.

Он посмотрел в оба конца улицы. В поле зрения были только четверо. Пара, прогуливавшая далматинского пса, мужчина, вышедший из паба, и водитель, спящий на переднем сиденье своего такси.

С восточной стороны Таннер увидел фары медленно приближающегося автомобиля. Вскоре он разглядел свой собственный фургон. Он вжался в проем темного подъезда.

За рулем была Лейла Остерман. Одна.

У Таннера забилось сердце, участился пульс. Что ему теперь делать? Ему никогда не приходило в голову, что в критические минуты пары могут и разбиться. Тем не менее Лейла одна! И если Остерман захочет взять его семью в заложники, он ничего не сможет сделать! Остерман был одним из тех, кого защищали, за ним не шла охота. Он может свободно передвигаться, оставляя сообщения о том, куда направляется. И если сочтет необходимым, то может заставить Элис и детей отправиться с ним!

Лейла поставила фургон перед пабом, вышла и быстро пошла к стоянке такси, где тряхнула за плечо спящего водителя. Они тихо переговорили, Таннер не слышал, о чем шла речь. Лейла тут же вернулась к пабу и зашла в него. Таннер остался стоять в подъезде, пересчитывая мелочь в кармане и ожидая ее возвращения. Ожидать было мучительно. Он должен добраться до телефона. Он должен связаться с полицией! Он должен убедиться, что его семья в безопасности!

Наконец она появилась и села в фургон. Проехав пять или шесть кварталов к западу, она повернула направо и машина исчезла.

Таннер побежал через улицу к телефонной будке. Бросив дайм, набрал номер.

— Алло?

Слава Богу! Это Элис!

— Это я…

— Где ты?

— Теперь не важно. Все идет отлично… С тобой все в порядке? — он слушал очень внимательно, стараясь уловить хоть одну фальшивую нотку.

— Конечно, в порядке. Мы ужасно волнуемся из-за тебя. Чем ты занят?

Голос у нее естественный. Все в порядке.

— У меня нет времени. Я хочу…

Она прервала его:

— Лейла поехала искать тебя. Ты делаешь ужасную ошибку… Мы переговорили. Мы с тобой ошибались, дорогой. Очень ошибались. Берни обеспокоен, и он думает…

— Я вынужден прервать разговор. Делай все, что я тебе сказал. Оставайся рядом с охраной. Не позволяй ей отходить слишком далеко!

Прежде чем она успела ответить, он рывком повесил трубку на рычаг. Он не имел права тратить впустую ни одной секунды ни на Остерманов, ни на нее. Он должен связаться с полицией.

— Участок. Говорит Дженкинс.

Значит, в полицию Сэддл-Уолли вернулся хоть один человек, знающий об «Омеге» не понаслышке. Его вызвал Маккалиф.

— Участок, — терпеливо повторил патрульный.

— Это Джон Таннер.

— Исус Христос, куда вы запропастились? Мы с ног сбились в поисках!

— Вы меня не найдете. Пока я сам этого не захочу… А теперь слушайте меня! В доме двое полицейских — и я хочу, чтобы они оставались рядом с моей женой. Чтобы она ни на секунду не оставалась одна! И дети! Ни на секунду! Никто из них не должен оставаться наедине с Остерманами!

— Конечно! Мы это знаем! А теперь — где вы? Перестаньте делать глупости, черт побери!

— Я позвоню вам позже. И не пытайтесь выяснить, откуда я звоню. Я объявлюсь.

Закончив разговор, он приоткрыл дверь будки в поисках лучшего наблюдательного поста, чем подъезд магазина. Он направился обратно через улицу Водитель такси по-прежнему спал.

Внезапно, без всякого предупреждения, Таннер услышал рев двигателя. За спиной его возникли размытые очертания машины. Она возникла словно бы из ниоткуда и летела с дикой скоростью, ее целью был он, Таннер. Таннер успел отпрыгнуть на тротуар, лишь на фут опередив пронесшуюся машину, и кинулся за угол, чудом избежав наезда.

В ту же секунду он почувствовал страшный удар в левую ногу. Раздался пронзительный визг тормозов. Упав, Таннер перекатился через голову и увидел, как черная машина, впритирку миновав «мерседес», умчалась вниз по Уоллей-роуд.

Боль в ноге становилась невыносимой, ныло и болело плечо. Он молил Бога, чтобы тот не лишил его способности передвигаться! Он должен двигаться!

Водитель такси подбежал к нему:

— Боже мой! Что случилось?

— Помогите мне, пожалуйста, подняться…

— Конечно! Конечно! Вы в порядке?.. Этот парень, должно быть, крепко перебрал. Он же мог вас убить! Хотите, я вызову врача?

— Нет-нет. Не стоит.

— Я сейчас добегу до телефона. Я вызову полицию! Они сию же секунду доставят врача!

— Нет. Нет, не надо! Я в полном порядке… Просто помогите мне сделать несколько шагов.



Было мучительно больно, но Таннер выяснил, что двигаться может. Это было слишком важным. Боль его отныне не волновала. Его ничто не волновало, кроме «Омеги». И «Омега» теперь полностью разоблачена!

— Лучше я все же вызову полицию, — сказал водитель такси, поддерживая Таннера под руку. — Этого клоуна надо бы перехватить на дороге.

— Нет… номера я ведь не заметил. Я даже не обратил внимания, какой у него тип машины. Так что толку не будет.

— Пожалуй, в самом деле. Пусть этот сукин сын врежется в дерево.

— Ага. Это верно, — Таннер уже мог двигаться самостоятельно. С ним все будет в порядке.

На другой стороне улицы у стоянки такси зазвонил телефон.

— Это мне… С вами все в порядке?

— Конечно. Спасибо вам.

— Субботний вечер. За всю смену скорее всего и будет только этот звонок. В субботу вечером дежурит только одна машина, да и той многовато, — водитель поспешил к телефону. — Удачи, приятель. Так ты уверен, что обойдешься без врача?

— Совершенно. Спасибо.

Он видел, как водитель записал адрес, а потом услышал, как тот повторил его:

— Тремьян. Пич-трее шестнадцать. Буду через пять минут, мэм, — повесив трубку, он обратил внимание на Таннера, наблюдавшего за ним. — Как вам это нравится? Она хочет отправиться в мотель в Кеннеди. С чего это она решила путешествовать?

Таннер был растерян. У Тремьянов две своих машины… Неужели он решил игнорировать приказ встретиться на Ласситер-роуд? Или, заняв единственное ночное такси в Сэддл-Уолли, Тремьян решил увериться, что Таннеру не добраться до места?

Все возможно.

Таннер захромал по аллее, направляясь обратно к пабу. Неподалеку была муниципальная стоянка, и в случае необходимости отсюда удастся ускользнуть незамеченным. Остановившись, он стал массировать ноющую ногу. Ему нужно собраться с силами, чтобы выдержать. Было без пятнадцати час ночи. Еще час — и он сможет отправиться к вокзалу. Может быть, еще вернется и та черная машина. Возможно, появится кто-то еще.

Ему хотелось закурить, но он решил не чиркать спичкой рядом с улицей. Можно скрыть в ладонях тлеющий огонек сигареты, но не вспышку спички. Он зашел ярдов на десять в глубь аллеи и там закурил. Послышались какие-то звуки. Шаги?

Он осторожно пробился к выходу на Уоллей-роуд. Поселок был пуст. Единственные слабые звуки доносились из паба. Затем дверь его открылась и вышли трое: Джим и Нэнси Лумисы с человеком, которого он не знал. Он разочарованно хмыкнул про себя.

Вот он стоит здесь, Джон Таннер, уважаемый директор службы новостей компании «Стандарт мьючуэл», прячась в темной аллее, — грязный, промокший, с пулевой раной в плече и с огромным синяком на ноге, — молча наблюдая, как Джим и Нэнси покидают ресторанчик. Джим Лумис. «Омега» лишь коснулась его и он никогда не узнает об этом.

С западного конца Уоллей-роуд, где она вливалась в шоссе номер пять, тихо подъехал автомобиль, который двигался со скоростью не больше десяти миль в час. Похоже, водитель искал кого-то или что-то на Уоллей-роуд.

Это был Джой.

Он не поехал в Филадельфию. Не было никакого умирающего отца. Кардоне врал.

Для Таннера открытием это не было.

Прижавшись спиной к стене, он постарался вжаться в нее, стать как можно незаметнее, но фигура у него была крупная. Лишь для того, чтобы чувствовать себя в безопасности, он вытащил из-за пояса пистолет. Если придется, он убьет Кардоне.

Когда машина была не далее чем в сорока футах, два коротких резких звука, донесшихся со стороны машины, подъезжавшей навстречу, заставили Кардоне притормозить.

Вторая машина быстро приближалась.

Это был Тремьян. Когда он проезжал мимо, Таннер успел увидеть, что лицо его искажено страхом.

Юрист приблизился к Кардоне, они быстро и тихо обменялись несколькими фразами. Таннер не смог разобрать слов, но видел, что во время их краткого разговора оба были в большом возбуждении. Тремьян развернулся и уехал в том же направлении, откуда прибыл.

Таннер расслабился. Теперь он должен учитывать любую мелочь. Все, что он знал, и более того. «Омега» плюс кто-то еще, прикинул он. Кто был в том черном автомобиле? Кто хотел свести с ним счеты?

Теперь нет смысла забивать себе голову. Он знает, что делать. Он остановится в нескольких сотнях ярдов от вокзала на Ласситер-роуд и будет ждать, пока «Омега» не заявит о себе.

Миновав аллею, он направился к машине. И тут застыл как вкопанный.

С его машиной что-то было не в порядке. Даже в слабом свете уличных фонарей Таннер заметил, что ее задний хромированный бампер опустился почти до земли. Он повис лишь в нескольких дюймах над мостовой.

Вытащив фонарик, он кинулся к машине. Обе задние шины были проколоты, и автомобиль держался только на металлических дисках. Пригнувшись, он увидел два разреза, сделанных ножом в покрышках.

Как? Когда? Он же не отходил от машины дальше, чем на двадцать ярдов! Улица была совершенно пустынна! Никого! Никто не мог незамеченным подкрасться к «мерседесу»!

Разве что в те несколько минут, когда он скрывался в аллее. Когда закуривал и, прижавшись к стене, наблюдал за Тремьяном и Кардоне. В те секунды, когда показалось, что слышал чьи-то шаги.

Покрышки разрезаны всего лишь пять минут назад!

— О Господи! — подумал Таннер. — Игра вокруг него не прекратилась! «Омега» идет по пятам. Она знает о всех его намерениях. Ни на секунду не спускает с него глаз!

Что там Элис начала говорить по телефону? Берни… что? Он двинулся к телефонной будке, вынимая последний десятицентовик. Пересекая улицу, он вытащил пистолет из кармана и внимательно огляделся. Тот, кто разрезал покрышки, может быть, затаился где-то поблизости.

— Элис?

— Ради Бога, дорогой, возвращайся домой!

— Чуть погодя. Честное слово, у меня нет никаких проблем. Вообще нет… Я просто хотел тебя спросить. Это очень важно.

— Самое важное, чтобы ты был дома!

— Ты говорила раньше, будто Берни что-то решил. Что именно?

— Ох… когда ты позвонил в первый раз, Лейла поехала искать тебя, а Берни не хотел оставлять нас одних. Но он боялся, что ты не послушаешь ее, и так как тут была полиция, решил сам поехать искать тебя.

— Он взял «триумф»?

— Нет. Он одолжил машину у одного из полицейских.

— О Господи! — Таннер старался сдерживаться, разговаривая по телефону, но тут уж не выдержал. Большая черная машина, появившаяся неизвестно откуда! «Плюс один» обрел реальные очертания. — Он вернулся?

— Нет. Хотя Лейла уже здесь. Она думает, что Берни просто заблудился.

— Я перезвоню тебе, — Таннер повесил трубку.

Конечно, он «заблудился». Он еще не успел вернуться. Вовсяком случае, пока Таннер скрывался в аллее, пока ему резали покрышки.

Теперь он понимал — во что бы то ни стало ему надо добраться до Ласситер-роуд. Добраться и расположиться там прежде, чем кто-то из «Омеги» остановит его или выяснит, где он находится.

Ласситер-роуд тянулась по диагонали к северо-западу, примерно в трех милях от центра поселка. Вокзал был еще в миле-другой. Он пойдет пешком. Это все, что можно сделать. Никто его не преследовал.

Пришлось описать дугу, чтобы оказаться на северо-западной окраине городка — здесь уже не было тротуаров, одни только лужайки. Теперь Ласситер-роуд не так уж и далеко. Дважды приходилось ложиться на землю, когда мимо проезжали машины, хотя водители смотрели только на дорогу перед собой.

Наконец, пробравшись сквозь заросли, которые окаймляли газон, смахивающий на его собственный, он выбрался на Ласситер-роуд.

Ковыляя по ее колдобинам, он свернул налево, и начался последний этап его похода. По его подсчетам, предстояло одолеть еще мшпо-полторы. Если нога позволит, он окажется у старого вокзала минут через пятнадцать. Если же нога откажет, придется двигаться медленнее, новее равно он доберется. На его часах без двадцати два. Время есть.

«Омега» не явится туда заблаговременно. Это ни к чему. Она — или они — не знает, что там ждет.

Ковыляя по дороге, Таннер понял, что чувствует себя куда лучше — в большей безопасности, — если держит в руках пистолет Скенлана. У себя за спиной он увидел проблески фар, в трехстах или четырехстах ярдах. Он вломился в лес, стеной стоящий вдоль дороги, и лег ничком на сырую землю.

Мимо медленно проехала машина. Это был тот же самый черный лимузин, который чуть не сбил его на Уоллей-роуд. Водителя он не разглядел, да это и невозможно, если нет уличного освещения.

Когда машина скрылась из виду, Таннер вернулся на дорогу. Он предпочел бы двигаться под прикрытием леса, но это было невозможно. На открытом пространстве он двигался куда быстрее. Прихрамывая, он заковылял дальше, прикидывая, стоит ли уже черный полицейский автомобиль у дома на Орчард-драйв 22. И не писатель ли по имени Остерман за его рулем?

Он одолел примерно с полмили, когда снова увидел огни, но теперь уже впереди. Он кинулся в кусты, моля Бога, чтобы его не заметили, и спустил предохранитель.

Автомобиль приближался на огромной скорости. Кто бы им ни управлял, чувствовалось, что он возвращается в поисках кого-то.

Его ли ищут?

Или Лейлу Остерман?

Или идет поиск Кардоне, у которого нет умирающего в Филадельфии отца? Или Тремьяна, который отнюдь не собирается в мотель при аэропорте Кеннеди?

Встав, Таннер, сжимая пистолет, продолжил движение, хотя нога подламывалась от боли и напряжения.

Одолев поворот дороги, он наконец оказался на месте. Чудом сохранившийся уличный фонарь освещал выщербленные стены старого вокзала. Вьющиеся растения оплетали стены с отлетевшей штукатуркой, а вокруг валялись сгнившие куски древесины. В трещинах фундамента угнездились какие-то уродливые побеги.

Здесь не было ни порывов ветра, ни потоков дождя, и тишину нарушал лишь ритмический стук капель, скатывающихся с листьев и веток, — шторм окончательно выдохся.

Он стоял на краю запущенной и заросшей стоянки машин, прикидывая, где бы расположиться. Уже почти два часа — надо найти надежное укрытие. В самом здании станции! Возможно, удастся пробраться внутрь. Он двинулся сквозь заросли, шурша галькой.

Слепящий свет резанул по глазам, и он инстинктивно кинулся вперед. Он перекатился через раненое плечо, не чувствуя боли. Мощный прожектор обшаривал окрестности вокзала, и ему казалось, что он слышит, как грохот автоматических очередей отражается эхом от стен. Пули врезались в землю рядом с ним и свистели над головой. Прыгнув в сторону, он еще несколько раз перекатился по земле, почувствовав, как одна из пуль попала в левую руку.

Оказавшись на краю дорожки, он прицелился в источник света и несколько раз торопливо нажал на курок, выцеливая своих врагов. Прожектор с грохотом взорвался, и он услышал крик боли. Таннер продолжал давить спусковой крючок, пока обойма не опустела. Он попытался достать из кармана новую левой рукой, но она не слушалась.

Снова наступила тишина. Он отложил пистолет и неловко вытащил вторую обойму, пустив в ход правую руку. Придерживая зубами горячее дуло и обжигаясь, он загнал обойму и защелкнул ее.

Таннер лежал и ждал какого-нибудь движения со стороны врага. Или звука. Но ничего не происходило.

Он медленно поднялся, левая рука безвольно висела вдоль туловища. Прямо перед собой он держал пистолет и был готов при малейшем движении в траве тут же нажать на курок.

Ничего не произошло.

Таннер двинулся к дверям станции, держа пистолет на изготовку и осторожно нащупывая ногой землю перед тем как сделать шаг, чтобы не наткнуться на что-нибудь. Оказавшись рядом с закрытыми дверями, он понял — если те заколочены, их не вышибить. Тела он почти не чувствовал. Силы были на исходе.

Тем не менее он уперся спиной в тяжелые створки дверей и они с громким скрипом слегка приоткрылись. Таннер чуть повернул голову, прикинув, что щель не шире трех или четырех дюймов. Старые петли насквозь проржавели. Он надавил правым плечом на филенку и двери поддались, пропустив Таннера в темноту, скрывающую прогнивший пол станции.

Там же, где-стоял, он опустился на пол и полежал несколько секунд. Дверь станции теперь была открыта на три четверти, а верхняя ее часть едва держалась на петлях. Уличный фонарь светил ярдах в пятидесяти отсюда. Другим источником света служили проломы в крыше.

Внезапно Таннер, прижавшийся ухом к полу, услышал скрип. Ошибиться невозможно — кто-то продвигался по прогнившим половицам. Он попытался было повернуться и приподняться. Но опоздал. Его опередили. Резкий удар по затылку. Теряя сознание, успел увидеть ноги. Одна из них была забинтована.

Он безвольно обмяк на полу, но прежде чем его поглотила тьма, он увидел над собой лицо.

И Таннер понял, что наконец нашел «Омегу».

Это был Лоренс Фассет.

29

Таннер не представлял себе, сколько времени оставался без сознания. Пять минут? Час? Он никак не мог сообразить. Он не видел циферблата и не мог поднять левую руку, чтобы взглянуть на часы. Он лежал лицом вниз на выщербленном цементном полу полуразрушенного станционного здания. Голова раскалывалась, и он почувствовал, как струится кровь из раны на руке.

Фассет!

Вот кто манипулировал им.

«Омега».

Пока он лежал, в голове всплывали отдельные отрывки прошлых разговоров:

«…Мы должны встретиться. — Наши жены должны встретиться…»

Но жена Лоренса Фассета погибла в Восточном Берлине. Убита в Восточном Берлине. Этот факт действовал неотразимо.

И было что-то еще. Что-то, имеющее отношение к передаче Вудворда. К передаче, в которой год назад речь шла о ЦРУ.

«…Я был тогда в Штатах. И видел ее».

Но он не был тогда в Штатах. В Вашингтоне Фассет сказал, что год назад был на албанской границе: «…сорок пять дней занудных переговоров. В полевых условиях». Поэтому он и вышел на контакт с Джонни Таннером, солидным незапятнанным директором «Стандарт мьючуэл», обитателем тех мест, где расположился «Порванный ремень».

Были еще кое-какие противоречия — пусть и не бросались в глаза. Но теперь они ему не пригодятся. Жизнь подошла к концу в развалинах старого вокзала.

Чуть повернув голову, он увидел стоящего над ним Фассета.

— Вы доставили нам немало хлопот. Стреляй вы чуть получше, на вашем счету уже был бы первостатейный труп. Мертвый герой. Но в любом случае при таком ранении он скоро отдаст концы. Он один из нас, но даже он понимает высокую цену своей жертвы… как видите, я вам не врал. Мы фанатики. Мы должны быть такими.

— А что теперь?

— Мы ждем остальных. Должны показаться один или два. И тоща все будет кончено. Боюсь, что и им, и вам придется расстаться с жизнью. И Вашингтон получит свою «Омегу» и, может быть, полевой агент по имени Фассет получит очередную благодарность в приказе. И не исключено, что в один прекрасный день они сделают меня начальником оперативного отдела.

— Вы предатель, — рядом с правой рукой лежала густая тень, в которой пальцы что-то нащупали. Это был отломанный кусок доски пола, фута два длиной и с дюйм шириной. Неловко, морщась от боли, он сел, незаметно подтянув его поближе к себе.

— С моей точки зрения — ни в коем случае. Можно считать меня отступником. Но не предателем. Но давайте не будем углубляться в эту тему. Вы не можете ни понять, ни принять другую точку зрения. А вот я считаю, что предатели вы. Все вы. И если посмотреть…

Таннер размахнулся куском дерева и изо всех оставшихся сил ударил по забинтованной ноге. Кровь тут же пропитала повязку. Приподнявшись, он ударил головой Фассета в пах, тщетно стараясь перехватить его руку с пистолетом. Фассет яростно вскрикнул. Правой рукой Таннер схватил кисть агента, но левая рука, обмякшая, безвольно висела вдоль туловища. Рывком он прижал Фассета к стене и вдавил пятку в раненую ногу Фассета, снова и снова нанося удар по ней.

Таннеру наконец удалось вырвать пистолет, но он упал на пол и отлетел к дверям, где и остался лежать в полоске света. Сдавленный стон Фассета, который, скорчившись, сполз вдоль стены, нарушил мертвенную тишину здания.

Кинувшись за пистолетом, Джон успел схватить его. Все тело кричало от боли, когда он приподнялся, а по руке струилась кровь.

Фассет был почти без сознания, он судорожно втягивал в себя воздух. Таннер хотел, чтобы он остался в живых, потому что ему нужна была живая «Омега». Он вспомнил о подвале, об Элис и детях, прижимавшихся к стене, и, тщательно прицелившись, дважды выстрелил — один раз в кашу крови и плоти, что представляла собой рана Фассета, а другим выстрелом раздробил ему коленную чашечку.

Обессилев, он прислонился к дверному косяку, придерживаясь за него. Морщась от боли, посмотрел на часы: два тридцать семь. Прошло семь минут после времени, назначенного для свидания с «Омегой».

Никто больше не появлялся. Один из «Омеги» корчится на полу в здании вокзала. Другой лежит в высокой мокрой траве за стоянкой для машин.

Он попытался прикинуть, кто бы это мог быть?

Тремьян?

Кардоне?

Остерман?

Оторвав часть рукава, Таннер попытался перетянуть рану на руке. Хоть бы остановить кровотечение, пусть немного. Тогда он сможет добраться через старую стоянку до прожектора, который разбил выстрелом.

Но ничего не вышло и, потеряв равновесие, он упал на пол спиной. Он не в лучшем состоянии, чем Фассет. Обе их жизни угаснут тут. В старом здании вокзала.

Издалека доносилось какое-то завывание — Таннер уже не мог понять — то ли это игра воображения, то ли реальность. На самом деле! Звук нарастал.

Сирена. И теперь он услышал шум двигателей. Скрип тормозов на гравии и шага по мокрой грязи.

Таннер приподнялся, опираясь на локоть. Изо всех сил он пытался встать — хотя бы на колени: хватит и этого. Тогда он сможет ползти. Ползти к дверям.

Лучи фар скользнули через проем по осыпавшейся штукатурке. Затем раздался голос, усиленный мегафоном:

— Это полиция! Здесь же федеральные власти! Если у вас есть оружие, выкиньте его через дверь и выходите с поднятыми руками… Если вы взяли Таннера в заложники, немедленно освободите его! Вы окружены. Скрыться вам не удастся!

Таннер пытался издать какой-то звук, подползая к дверям. Снова раздался тот же голос:

— Мы повторяем. Выбросьте оружие…

Таннер услышал еще чей-то, голос помимо того, что говорил в мегафон:

— Сюда! Направьте сюда свет! К этой машине! Вот сюда в траву!

Кто-то из прибывших нашел того, другого, из «Омеги».

— Таннер! Джон Таннер! Вы внутри?

Таннер дополз до порога и перевалился через него, закрыв глаза от яркого света прожектора.

— Вот он! Боже, вы только посмотрите на него!

Таннер дернулся вперед. Подбежавший Дженкинс успел поддержать его.


* * *

— Вы пришли в себя, мистер Таннер. Мы перевязали вас как могли. Хватит до прибытия скорой помощи. Посмотрим, можете ли вы передвигаться, — Дженкинс придержал Таннера за пояс и помог подняться на ноги.

Двое полицейских выносили Фассета.

— Это он… Это «Омега».

— Мы знаем. Вы просто потрясающий человек. Вы сделали то, что никому не удалось за пять лет работы. Вы передали нам в руки «Омегу».

— Там есть кто-то еще. Вон там… Фассет сказал, что там кто-то раненый…

— Мы нашли его. Он мертв. Он остался на месте. Хотите подойти и посмотреть, кто это? Когда-нибудь будете рассказывать своим внукам.

Таннер посмотрел на Дженкинса и, помолчав, ответил:

— Да. Да, я хотел бы. Думаю, что я уже знаю.

Двое мужчин прошли сквозь высокую траву. Таннер испытывал и возбуждение, и отвращение перед минутой, когда он увидит второе лицо «Омеги». Он надеялся, что Дженкинс его понимает. Он пришел к этому выводу на оснований своих собственных наблюдений, а не получил из вторых рук. Он должен быть свидетелем, который поведает об ужасной стороне деятельности «Омеги».

О предательстве, любви и преданности.

Дик. Джой. Берни.

Несколько человек уже обследовали черную машину с выбитыми фарами. Рядом с дверцей ничком лежал чей-то труп. Несмотря на темноту, Таннер разглядел крупное тело.

Дженкинс включил фонарик и перевернул мертвеца лицом вверх. Луч упал на его лицо.

Таннер застыл на месте.

Загадочным мертвецом, лежавшим на траве, был капитан Альберт Маккалиф.

С края стоянки подошел переговорить с Дженкинсом полицейский:

— Они хотят подъехать.

— Почему бы и нет. Они тут живут. Тут все проверено, и им ничего не угрожает, — Дженкинс не пытался скрыть презрения в голосе.

— Сюда! — крикнул Макдермотт нескольким фигурам стоявшим в тени по другую сторону стоянки.

Таннер видел, как к ним медленно и неохотно двинулись три высокие фигуры.

Берни Остерман, Джой Кардоне, Дик Тремьян.

С помощью Дженкинса он приподнялся с травы, сделав шаг от трупа члена «Омеги». Четверо друзей стояли лицом к лицу и никто не знал, что сказать.

— Идемте, — сказал Таннер Дженкинсу — Прошу прощения, джентльмены.

Часть четвертая

30. Воскресенье. Полдень

Воскресный день в Сэддл-Уолли, Нью-Джерси. Две патрульные машины как обычно разъезжали по поселку, полицейские улыбались детишкам и приветственно махали руками обитателям домов, занятым своими воскресными хлопотами. Небольшие пикапчики иностранного производства и большие сверкающие лимузины загружались клюшками для гольфа и теннисными ракетками. Ярко сияло солнце, листья, промытые недавним дождем, шелестели под порывами легкого ветерка.

Сэддл-Уолли просыпался, готовясь встретить прекрасное июльское воскресенье. Непрерывно звонили телефоны, намечались планы, приносились извинения за неурядицы прошедшего вечера. Их встречали добродушным смехом — какого черта, ведь был же субботний вечер. В Сэддл-Уолли быстро забывали все субботние происшествия.

Темно-синий «седан» подъехал к дому Таннеров. Таннер поднялся с дивана и, морщась от боли, подошел к окну. Верхняя часть груди и вся левая рука были в бинтах. Так же выглядела и левая нога от бедра до лодыжки.

Из окна Таннер увидел двух человек, которые по дорожке шли к его дому. В одном узнал патрульного Дженкинса — но не с первого взгляда. На этот раз он был не в полицейской форме. Сейчас он походил на типичного обитателя Сэддл-Уолли, на банкира или крупного правительственного чиновника. Второго Таннер не знал. Он никоща раньше не видел его.

— Они пришли, — крикнул он в сторону кухни.

Выйдя оттуда, Элис остановилась в холле. Одета она была небрежно — брюки и рубашка, — но по выражению глаз Таннер видел, как жена сосредоточенна.

— Думаю, нам надо с этим смириться. Нянечка гуляет с Джанет. Рей в клубе… И я предполагаю, что Берни с Лейлой уже в аэропорту.

— Если они успели вовремя. Остались заявления и бумаги, которые надо подписать. Дик работал не покладая рук как адвокат.

Раздался звонок и Элис пошла к дверям:

— Садись, дорогой. Врач сказал, что тебе не надо переутомляться.

— О’кей.

Вошел Дженкинс со своим спутником. Элис принесла кофе, и все четверо расселись друг против друга: Таннеры на диване, а Дженкинс и человек, которого он представил как Грувера, в креслах.

— Кажется, это с вами я говорил в Нью-Йорке? — спросил Джон.

— Да, со мной. Я представляю Управление. Как и Дженкинс. Он был направлен сюда полтора года назад.

— Вы очень убедительно исполняли роль полисмена, мистер Дженкинс, — сказала Элис.

— Это было нетрудно. Тут прекрасное местечко и очень приятные люди.

— Я думал, что тут обитал «Порванный ремень», — не скрывал враждебности Таннер. Пришло время для объяснений. И он хотел получить их.

— И это, конечно, тоже, — мягко согласился Дженкинс.

— Тогда вам лучше бы все выложить.

— Очень хорошо, — сказал Грувер. — Итог я могу подвести в нескольких словах. Разделять и убивать. Вот предпосылка, на которую опирался Фассет. Положение, которого придерживалась «Омега».

— Значит, это в самом деле Фассет. И я думаю, что он действовал под своим настоящим именем.

— Так и было. За десять лет Лоренс Фассет выказал себя одним из лучших оперативников в Управлении. Предан делу прекрасный послужной список. А затем с ним что-то произошло.

— Он продался.

— Не так просто, — сказал Дженкинс. — Скажем, он изменил свои взгляды и обязательства. Они претерпели чудовищные изменения. Он стал врагом.

— И вы не подозревали об этом?

Грувер помедлил, прежде чем ответить. Казалось, он искал слова, которые никому не причинят боли. Он чуть наклонил голову:

— Мы догадывались… Мы шли к этому постепенно, год за гадом. Перебежчиков уровня Фассета никогда не удается накрыть врасплох. Процесс идет очень медленно, и истина выявляется шаг за шагом. Но рано или поздно все становится на свои места. И когда наступает момент истины, все обретает ясность… Чем мы и занимались — приближали его.

— Но и я попал в чертовски запутанную и опасную ситуацию.

— Можно говорить об уровне опасности, но не о запутанности. Фассет прибегал к различным приемам, манипулируя вами и вашими друзьями. Он был привлечен к операции «Омега» в силу своей репутации. Ситуация оказалась взрывоопасной, а он считался великолепным работником… Мы правильно предполагали, что враг возложит на Фассета ответственность за сохранение «Омеги», чтобы спасти ее от провала. Он одновременно стоял во главе ее обороны и осуществлял охоту за ней. И, поверьте мне на слово, стратегия была хорошо продумана. Вы начинаете понимать?

— Да, — Таннер с трудом вымолвил это слово.

— Разделять и убивать. «Омега» продолжала существовать. «Порванный ремень» в самом деле обосновался в Сэддл-Уолли. Проверка ее обитателей привела к тому, что мы нашли счета в швейцарских банках у Кардоне и Тремьянов. Когда в поле зрения появился Остерман, выяснилось, что и у него есть счет в Швейцарии. Обстоятельства как нельзя лучше играли на руку Фассету. Он нашел три связанные между собой пары, за которыми числилась незаконная деятельность или, по крайней мере, весьма сомнительные финансовые махинации, связанные со Швейцарией.

— Цюрих. Вот почему это слово заставило их так нервничать. Кардоне просто оцепенел.

— У него были для этого все основания. У него и у Тремьяна. Один принимал участие в спекулятивной деятельности брокерской конторы, которую финансирует мафия. Другой оказывал юридические услуги фирмам по торговле недвижимостью, прибегающим к неэтичным методам, — речь идет о Тремьяне как специалисте. Их могло ждать полное разорение. Остерман мог потерять меньше, но ему, как представителю средств массовой информации, обвинение могло нанести сокрушительный удар. Вы лучше меня знаете, как чувствительна пресса к таким разоблачениям.

— Да, — не проявляя никаких эмоций, сказал Таннер.

— Всего за несколько дней Фассет смог так искусно и настойчиво запутать все три пары, что они стали обвинять друг друга. Следующим этапом должны были стать силовые акции. Как только представилась бы такая возможность, подлинная «Омега» уничтожила бы как минимум две пары, а Фассет мог бы представить нам «Омегу» разгромленную. Кто бы мог оспаривать его достижения? Все подозреваемые мертвы. Это был бы… блистательный ход.

Таннер с трудом поднялся и подошел к камину. Он не скрывал гнева:

— Я просто счастлив, что вы можете спокойно сидеть здесь и профессионально оценивать все происшедшее, — повернулся он к правительственному чиновнику. — Но вы не имеете на это права, не имеете права! Моя жена, мои дети едва не погибли! Почему поблизости не оказалось ваших людей? Что случилось со всем тем оборудованием, которое производят крупнейшие корпорации мира? Кто слушал эти электронные… штучки, которые вы, как говорили, натыкали по всему дому? Где были все? Нас оставили умирать в подвале.

Грувер и Дженкинс встретили его слова смущенным молчанием. Они спокойно и с пониманием приняли взрыв враждебности Таннера. Им уже приходилось сталкиваться с такими ситуациями. Пытаясь успокоить Таннера, Грувер заговорил спокойно и мягко:

— Мы признаем, что в таких операциях могут быть допущены ошибки. Честно говоря, тут речь может идти об одной большой ошибке. Но если вы прибегнете к логике, то увидите, что ошибка была неизбежна.

— Какая ошибка?

— Я бы хотел ответить… — вмешался Дженкинс. — Это была моя ошибка. Я был старшим офицером в этом деле и единственным, кто знал об измене Фассета. Единственным. В субботу днем Макдермотт сказал мне, что у Коля есть исключительно важная информация и он должен немедленно увидеться со мной. Узнав об этом, я как можно скорее помчался в город… Я решил, что Коль или еще кто-то здесь — из имеющих отношение к операции — узнал, кто на самом деле Фассет. В таком случае из Вашингтона поступил бы ворох новых указаний…

— Мы были к этому готовы, — прервал его Грувер. — Тут же вступил бы в действие альтернативный план.

— Я приехал в Нью-Йорк, поднялся в номер отеля, но Коля там не оказалось. Я знаю, что это звучит просто невероятно, но он спокойно пошел обедать. Просто пошел обедать. Он оставил название ресторана, и я помчался туда. Все это потребовало времени. Такси, уличные пробки. Я не мог использовать телефон — все разговоры записывались. Они могли дойти до Фассета. Наконец я нашел Коля. Он понятия не имел, о чем я говорю. Он ничего не просил мне передать.

Дженкинс остановился, потому что рассказ о происшедшем разозлил и смутил его.

— В этом и заключалась ошибка? — спросила Элис.

— Да. Она дала Фассету время, в котором он нуждался. И предоставил его я.

— Но не слишком ли рисковал Фассет? Ведь его могли разоблачить? Коль ведь отрицал, что искал вас.

— Риск у него был рассчитан. Чуть ли не по секундам. Ему нетрудно было внушить, что Коль в самом деле хотел мне что-то передать, потому что он был постоянно на связи со мной, но не имел права общаться через кого-то. И я попался на эту уловку. Откровенно говоря, после разговора с ним я тоже должен был быть убит.

— Но это не объясняет отсутствие наружной охраны. Ваша поездка в Нью-Йорк не объясняет ее исчезновения.

— Мы же говорили, что Фассет блестяще вел дело, — продолжил Грувер. — Когда мы объяснили вам, почему тут никого не оказалось, почему на мили в округе не осталось ни одного патруля, вы должны были понять, как умен он был… Он систематически внушал всем, кто был в засаде вокруг ваших владений, что вы и есть «Омега». Что люди, которых они, рискуя жизнью, охраняют, на самом деле и есть настоящие враги.

— Что?

— Вот и подумайте об этом. И после того как вас убили бы, кто смог бы опровергнуть утверждения Фассета?

— Но как они смогли поверить в это?

— Убедила электроника. Один за другим по всему дому ломались микрофоны. Один за другим они переел авали вести передачи. Вы были единственным, кто знал об их существовании. Значит, вы и уничтожили их.

— Но я этого не делал! Я даже не знал, где они были натыканы! Я и сейчас не знаю!

— Никакой разницы нет, если бы вы даже и знали об этом, — взял слово Дженкинс. — Эти микрофоны могли действовать от тридцати шести до сорока восьми часов — и не больше. Прошлым вечером я показывал вам один такой. Он был разъеден кислотой. Как и все остальные. Кислота постепенно проела их покрытие, и передачи прекратились… Но люди в засадах знали только, что они перестали действовать. И тут Фассет сообщил, что допустил ошибку. Что на самом деле «Омега» — это вы, а он этого не учел. Уверяю вас, что сообщил он это весьма убедительно. Когда такой человек, как Фассет, признает свою ошибку, он делает это очень смущенно. Он убрал охрану, а затем на пару с Маккалифом приступил к плану убийства. Они могли добиться успеха, потому что меня тут не было и я не мог вмешаться. Он убрал меня со сцены.

— Вы знали о Маккалифе?

— Нет, — ответил Дженкинс. — Его даже не подозревали. Прикрытие у него было просто гениальным. Фанатичный коп из маленького городка, ветеран нью-йоркской полиции, с головы до пят сторонник правых взглядов. Откровенно говоря, первое подозрение возникло у нас лишь после того, когда вы рассказали, что полицейский автомо-биль не остановился после ваших сигналов из подвала. Мак-калиф позаботился, чтобы ни одного полицейского патруля в то время поблизости не было. Тем не менее на его машине была мигалка. Знаете, такое простое устройство, которое ставится на крышу. Он сам кружил вокруг вашего дома, стараясь выманить вас. Когда он наконец появился, две вещи поразили нас. Во-первых, то, что его нашли по рации в машине, а не дома. Вторая относилась к рассказу тех, кто был на дежурстве. Что Маккалиф все время держался за живот, жалуясь на приступ язвы. У него никогда не было такого заболевания. И вполне возможно, что он просто получил ранение. Выяснилось, что предположение было совершенно правильным. Его «язва» оказалась дыркой в животе. Благодаря мистеру Остерману.

Таннер взял сигарету. Элис дала ему прикурить.

— Кто убил человека в лесу?

— Маккалиф. И не взваливайте на себя ответственность за это. Он убил бы его и без того, что вы встали и зажгли свет. Он же и одурманил газом вашу семью в прошлую среду. Он использовал полицейские средства для подавления массовых беспорядков.

— А что относительно нашей собаки? В спальне моей дочери.

— Фассет, — сказал Грувер. — В час сорок пять вам принесли лед из магазина и оставили на переднем крыльце. Фассет усмотрел возможность, проникнув в дом, создать там обстановку паники и воспользовался ею. Вы все были у бассейна. Оказавшись в доме, он уже мог свободно действовать — ведь Фассет профессионал. Заметь кто-нибудь его, он бы сказал, что принимает все меры предосторожности для вашей охраны. И вам нечем крыть. Фассет был и тем человеком на дороге, который одурманил Кардоне и Тремьянов.

— Все было рассчитано так, чтобы держать всех нас под гнетом постоянного страха. Чтобы ничего нельзя было понять. И чтобы мой муж подозревал всех их, — посмотрев на Таннера, тихо сказала Элис. — В каком мы теперь положении? Что нам теперь им говорить?

— Я был уверен, что рано или поздно каждый как-то… проявит себя. И оказался прав.

— Вы тщетно надеялись на это, — Грувер посмотрел на Дженкинса. — Во время уик-энда отношения в этом доме носили очень личный и очень напряженный характер. И Фассет учитывал это. Конечно, вы должны были понимать, что все испуганы. У них на то имелись основания. В чем бы ни был виноват каждый из них, всех их объединяло одно большое прегрешение.

— Цюрих?

— Совершенно верно. Из этого проистекали все их последующие действия. Прошлым вечером Кардоне не собирался отправляться к своему умирающему отцу в Филадельфию. Уезжая, он позвонил своему партнеру Беннету. Он не мог откровенно говорить по телефону, потому что боялся, что его дом под наблюдением. К тому же он не хотел расставаться со своей семьей. Они встретились за обедом… Кардоне рассказал Беннету обо всем, что связано с Цюрихом, и сказал, что хочет отойти от дел. Его идея заключалась в том, что он предполагал дать показания Министерству юстиции в обмен на свою неприкосновенность.

— Тремьян сказал, что утром он уезжает…

— «Люфтганза». Прямой рейс в Цюрих. Он хороший юрист, очень гибкий в такого рода делах. Он хотел исчезнуть с тем, что ему удалось сберечь.

— Значит, они оба — то есть каждый в отдельности — бросили Берни.

— У мистера и миссис Остерман были свои собственные планы. Они готовы были сделать вложение в некий синдикат в Париже. Оставалось только послать телеграмму французскому юристу.

Таннер, поднявшись с дивана, прислонился к подоконнику, глядя на лужайку внизу. Он сомневался, что ему хочется слышать дальнейшие факты. Его уже тошнило от них. Казалось, что пятна грязи были на всех без исключения. Как Фассет и говорил.

«Все развивается по спирали, мистер Таннер. И ни у кого нет башни из слоновой кости».

Он медленно повернулся к правительственному чиновнику:

— У меня есть еще вопросы.

— Вряд ли нам удастся ответить на все, — сказал Дженкинс. — Что бы мы вам сегодня ни рассказали, у вас еще долго будут возникать вопросы. Вы станете обнаруживать какие-то неясности, сталкиваясь с противоречиями, и они будут порождать сомнения. И снова у вас возникнут вопросы… Это самое трудное. Для вас все носит слишком личный характер. И субъективный. Пять дней вы жили и действовали в состоянии крайнего напряжения и почти не спали. Фассет учитывал и это тоже.

— Я не это имею в виду. Я говорю о совсем конкретной вещи… У Лейлы была брошь, которая ясно видна в темноте. На стене подле нее не осталось ни одного следа от пуль… Ее мужа не было на месте, когда прошлой ночью я оказался в поселке. Кто-то проколол мне шины и пытался меня раздавить… Встреча на Ласситер-роуд была моей идеей. Как мог узнать об этом Фассет, если никто не сказал ему о ней?.. Почему вы были так уверены? Вы ничего не знали о Маккалифе. Почему вы уверены, что они не… — Таннер остановился, поняв, что готово было вырваться у него. Он посмотрел на Дженкинса, который в упор смотрел на него.

Дженкинс сказал правду: у него опять возникли вопросы, потому что он не мог оправиться от обмана, имевшего к нему самое непосредственное отношение.

Грувер наклонился вперед:

— В свое время все прояснится до конца. Получить ответы на эти вопросы не представляет труда. Фассет и Маккалиф работали в одной команде. Оставив мотель и перебравшись на новое место, Фассет сделал отвод от телефонного «клопа» в вашем доме. Он легко мог связаться по рации с Маккалифом в поселке и передать указание убить вас, а затем направить его к старому вокзалу, когда Маккалифа, на ваше счастье, постигла неудача. Обзавестись автомобилем не проблема, так же, как и пропороть шины. Брошь миссис Остерман? Просто деталь ее платья. Незадетая стена? Ее расположение, насколько я успел разобраться, практически не позволяло вести по ней прямой огонь.

— «Практически», «возможно»… О Господи, — Таннер вернулся к дивану и неловко опустился на него. Он взял Элис за руку.

— Подождите минутку, — помолчав, заговорил он. — Вчера днем в кухне кое-что произошло…

— Мы знаем, — вежливо перебил его Дженкинс. — Ваша жена рассказывала нам.

Посмотрев на Джона, Элис кивнула. Глаза у нее были грустные.

— Ваши друзья Остерманы, — выдающиеся люди, — продолжил Дженкинс. — Миссис Остерман увидела, что ее муж хочет… что он должен выбраться наружу помочь вам. Он не мог оставаться на месте и смотреть, как вас убивают… Они очень дороги друг другу. Но она позволила рискнуть жизнью ради вас.

Джон Таннер прикрыл глаза.

— Так что не ломайте голову над этим, — сказал Дженкинс.

Глянув на Дженкинса, Таннер все понял.

Грувер встал. Это послужило сигналом для Дженкинса, который тоже поднялся:

— Мы уходим. Нам бы не хотелось утомлять вас больше. У нас еще будет много времени. Мы обязаны вам… О, кстати. Это принадлежит вам, — Грувер достал из кармана конверт.

— Что это?

— Заявление, которое вы подписали для Фассета. Ваше соглашение относительно «Омеги». Можете верить мне на слово, все данные похоронены в архивах. Затеряны среди миллионов бумаг.

— Понимаю… И последнее, — Таннер помолчал, боясь своего вопроса.

— Что именно?

— Кто из них звонил вам? Кто из них сказал вам о вокзале на Ласситер-роуд?

— Они сделали это вдвоем. Встретившись, решили позвонить в полицию.

— Вот так просто взяли и решили?

— В этом-то и заключается ирония судьбы, мистер Таннер, — сказал Грувер. — Сделай они раньше то, что от них требовалось, ничего бы этого не произошло. Но только прошлым вечером они наконец решили встретиться и выложить друг другу всю правду.


* * *

Сэддл-Уолли полнился слухами, которые шепотом передавались из уст в уста. В полумраке паба люди собирались небольшими группками и тихо беседовали между собой. В клубе пары сидели вокруг бассейна, вполголоса переговариваясь о странных слухах, циркулирующих вокруг: что Кардоне уехали в долгий отпуск, и никто не знает куда, а у его фирмы, кажется, крупные неприятности. Ричард Тремьян явно выпивает пуще прежнего, хотя и раньше он, бывало, не просыхал. О Тремьянах ходили и другие истории. Горничная от них ушла, и дом ничем не напоминал тот, каким был некогда. Цветники Вирджинии зарастали сорняками.

Но очень скоро разговоры иссякли. Сэддл-Уолли быстро восстановил свое привычное благодушие. Немного погодя никто уже не задавал вопросов ни о Тремьянах, ни о Кардоне. По сути дела, они никогда не принадлежали к сливкам местного общества. Их друзья вряд ли относились к числу тех, кого было бы желательно видеть в клубе. Интересоваться ими просто не имело смысла. Ведь вокруг столько дел. В летние месяцы Сэддл-Уолли представлял собой очаровательное место. И почему бы ему не быть таким в самом деле?

Спокойным, отгороженным от всего мира и безопасным.

«Разделять и убивать».

«Омега» одержала победу.


американский триллер 3


РОБЕРТ ЛАДЛЕМ

УИК-ЭНД С ОСТЕРМАНОМ


ДОНАЛЬД ГАМИЛЬТОН

ЧЕЛОВЕК ИЗ ТЕНИ


УНИСЕРВ МОСКВА

«ЛАЙМА» РИГА

1993

УДК 820 (73)-31

ББК 84.7 США


Американский триллер т. 3; Р. Ладлем Уик-Энд с Остерманом; пер. с англ. Д. Энниса; Д. Гамильтон Человек из тени; пер. с англ. С. Бординга / Сост. В. Старожилец; Оформл. Ф. Цетлина. — Москва УНИСЕРВ, Рига Лайма, 1993. — 400 с.


Р 4703010100-005 Подписное

М 829(09)-93


УДК 820(73)-31

ББК 84.7 США


ISBN 5-86035-001-5

ISBN 5-87066-006-8(t.3)


© Перевод. Оформление. Издательство «Лайма», 1993. Издательство «Унисерв», 1993.

Американский триллер — 3


Роберт Ладлем

УИК-ЭНД С ОСТЕРМАНОМ


Дональд Гамильтон

ЧЕЛОВЕК ИЗ ТЕНИ


Ответственный редактор В. Старожилец

Редактор И. Дижбит

Художник Ф. Цетлин

Корректор Л. Задорнова


Подписано к печати с готовых диапозитивов 30.10.92 Формат 84×108 1/32. Бум. газ. Гарнитура типа «Таймс» Печать высокая. Усл. печ. л. 21,0. Тираж 200 000 экз. Заказ 1783 С 005


109377. «Унисерв», Москва, 4-я Новокузнецкая, дом 11.


Многоотраслевая фирма «Лайма», LV-1012, Рига, ул. Дарзауглю, 2


Отпечатано с оригинал-макета на Тверском ордена Трудового Красного Знамени полиграфкомбинате детской литературы им. 50-летия СССР Министерства печати и информации Российской Федерации. 170040, Тверь, проспект 50-летия Октября, 46

Примечания

1

Таннер вспоминает роман Дж. Орвелла, в котором рассказывается о тоталитарном режиме.

(обратно)

2

Игра слов: tunner (англ.) — дубильщик.

(обратно)

3

Писатель (нем.)

(обратно)

Оглавление

  • Часть первая
  •   1. Воскресенье — полдень
  • Часть вторая
  •   2. Понедельник — 10.15
  •   3. Понедельник — 3.25 пополудни
  •   4. Понедельник — 8.05 пополудни
  •   5. Вторник — 3.30 утра по калифорнийскому времени
  •   6. Вторник — 9.30 по калифорнийскому времени
  •   7. Вторник — 10.00 утра
  •   8. Вторник — 10.10
  •   9. Вторник — 7.00
  •   10. Вторник — 9.40 по калифорнийскому времени
  •   11. Вторник — 4.50 дня
  •   12. Вторник — 5.00 пополудни
  •   13. Среда — 10.15
  •   14. Четверг — 3.00
  •   15. Четверг — 6.40
  •   16. Четверг — 10.15
  • Часть третья
  •   17. Уик-энд
  •   18
  •   19
  •   20
  •   21
  •   22
  •   23
  •   24
  •   25
  •   26
  •   27
  •   28
  •   29
  • Часть четвертая
  •   30. Воскресенье. Полдень



  • Загрузка...