Виньетки к Достоевскому (fb2)

- Виньетки к Достоевскому 51 Кб, 16с. (скачать fb2) - Фигль-Мигль

Настройки текста:




Фигль-Мигль Виньетки к Достоевскому



1. Унижая, оскорбляя

“Прошлого года, 22 марта, вечером” все начинается. Начинается смертью — собака, старик — и смертью, предположительно, заканчивается. То есть Нелли, конечно, умерла не предположительно, но вот рассказчик, этот самый Иван Петрович, литератор неполных двадцати пяти лет, вроде как всерьез собрался помереть в больнице вскоре после описанных в романе событий (“тяжелого, последнего года моей жизни”) — помрет, помрет, вот только все зафиксирует потщательнее — оставленный всеми, кого так много и великодушно любил. Старик Ихменев ему на прощанье скажет: больно, Ваня, с тобой расставаться. (“Замечу, что он ни разу не предложил мне ехать с ними вместе, что, судя по его характеру, непременно бы сделал… при других обстоятельствах”.) Наташа ему на прощанье скажет: “Ваня, зачем я разрушила твое счастье!” (“И в глазах ее я прочел: мы могли быть навеки счастливы вместе”.) Писать роман для него что-то вроде обезболивающего (“если б я не изобрел себе этого занятия, мне кажется, я бы умер с тоски”). Впрочем, тебе, голубчик, так и так умирать, а предполагаемая судьба романа — достаться в наследство фельдшеру, “хоть окна облепит моими записками, когда будет зимние рамы вставлять”. Ихменевы уехали в разгар лета, роман, вероятно, пишется осенью, так что не зря старик доктор говорил, что никакое здоровье не выдержит подобных напряжений.

И все же интересно: как это было? То, что роман до фельдшера не дошел, очевидно — иначе мы бы его сейчас не читали. Антрепренер, “драгоценнейший Александр Петрович” (это он кого так, Краевского?) перехватил уж как-нибудь; или Иван Петрович надул нас, добросердечных, да и не помер — еще и прославился, сам теперь выдает сотрудникам скромные рубли из железного сундука, новую каретку прикупил — премиленькую — ездит на Острова на собственную дачу, поощряя знакомых упражнять сатирическую жилку.

Но хорошо! пусть, пусть; пускай умрет, если хочет, навеки молодой, нищий, обманутый. Обманутый? Но весь-то фокус в том, что никто Ивана Петровича не обманывал, с ним, напротив, были честны, откровенны, рассудительны, он сам вызвался быть на побегушках у любовника своей невесты. (В скобках: все вы будете рады узнать, что и Н. А. Добролюбову случилось однажды в жизни сказать толковое и как раз в этот, иванпетровичев, адрес слово про “тряпичные сердца, куричьи чувства”; жаль, что “Униженные и оскорбленные” рецензенту быстро надоели, и он съехал сперва на другие произведения Достоевского, потом — на вопросы мирового значения.) Итак, сам вызвался — или его ловко к этому подвели? Именно что честностью, прямотой подвели, представьте; ведь это же какой вызов великодушию и какие таятся возможности для сладострастия самого тонкого. Откровенность Наташи (сбегая из родительского дома к Алеше, Ивану Петровичу она говорит: “Я уж слышу, знаю, что без тебя я не проживу; ты мне надобен, мне твое сердце надобно, твоя душа золотая”) допускает только два варианта ответа: убить либо быть убитым… и убивать будут медленно.

(Иван Петрович не рискнул все же описывать сцену, разыгравшуюся, без сомнения, когда он принес старикам письмецо от возлюбленной их дочери. И дальше лакуна длиною в полгода. Гм. “Ведь это страсть, это фатум”.)

Этот же сюжет можно было нарядить в античный костюм, как рассказ о безжалостном роке представить; ведь видно, “какое горькое, какое тяжелое время наступает”, и что “Наташа потеряла уже всякую власть над собой”. Гм. Над собой, может, и потеряла, а над другими — нет, и понимает это прекрасно. Любовь и злой рок, как выясняется, не всегда доводят до помрачения рассудка, точнее говоря, они его мрачат избирательно, так, что человек как-то невзначай оказывается сумасшедшим в свою пользу.

А убитые горем старики Ихменевы, они что проделывают? Занимаются бессовестной эксплуатацией (Иван Петрович хлопочет их оправдать, но нет-нет да и проговорится), которая, пожалуй, была бы комично-циничной, не будь столь устрашающе наивной, без тени улыбки, без оправдания.

Да, он проговаривается — а пуще всего проговариваются состояние его здоровья, состояние его гардероба и маршруты ежедневных прогулок. Обычное слово: “сбегать”. Вот прикиньте, как можно за день набегаться: Ихменевы живут на 13 линии В. О., Наташа сперва — на Литейном, потом — на Фонтанке у Семеновского моста. Маслобоев — в Шестилавочной (ул. Маявовского), сам Иван Петрович — недалеко от Исаакиевской площади; и вся эта физкультура — прекрасной петербургской весной, в негодной обуви.

Что, жалко? Слезы наворачиваются? Погодите, не над тем плачете. Сам-то Иван Петрович каков — в конце кощов, в смерти Нелли повинен именно он. Старичок доктор что сказал? “При малейших неблагоприятных обстоятельствах”, вот что сказал. Тихую жизнь нужно вести, спокойную — и исправно принимать порошки — и вот какие порошки у Ивана Петровича