загрузка...
Перескочить к меню

Что знал Сталин (fb2)

файл не оценён - Что знал Сталин (пер. Ю. П. Бондаренко) 1760K, 441с. (скачать fb2) - Дэвид Э. Мёрфи

Использовать online-читалку "Книгочей 0.2" (Не работает в Internet Explorer)


Настройки текста:



Дэвид Э. Мёрфи Что знал Сталин


Советская разведка с точки зрения «ГП»

Во времена приснопамятной «холодной войны» сокращением «ГП»

— «главный противник», в советских спецслужбах именовались Соединенные Штаты Америки, а также их спецслужбы, в частности — Центральное Разведывательное Управление. Разумеется, что самым главным «ГП» в составе ЦРУ был «советский отдел», работавший, как это тактично формулируют сотрудники спецслужб, «по СССР». В 1963–1968 годах отделом руководил Дэвид Э. Мерфи.

Но это было давно, а после выхода на пенсию г-н Мёрфи занялся литературной и научной деятельностью — в частности, изучением истории советских спецслужб, к которым он испытывает вполне обоснованное профессиональное уважение.

Почему это так, он рассказал корреспонденту газеты «Красная звезда», когда в 2002 году в очередной раз посетил Российскую Федерацию. Говорил г-н Мёрфи и о своей — в ту пору — будущей книге. Хотя за прошедшие годы книга «Что знал Сталин. Загадка плана „Барбаросса“» вышла в США и была переиздана в ряде европейских стран, однако интервью, данное бывшим шефом советского отдела представителю редакции газеты Российской Армии, не утратило своей актуальности. Думается, этот рассказ «от первого лица» — лучшая возможность для знакомства с ее автором и вполне заменит его официальную биографию.

— Господин Мёрфи, это ваш шестой по счету визит в Россию. Когда вы приезжали к нам в первый раз?

— Это было в 1987 году, после того как я вышел в отставку. Следующий раз — в 1993 году, потом — в 1994, 1995 и 2000-м. Тогда я здесь был потому, что вышло русское издание моей книги о Берлине. Причиной предыдущих поездок была работа над этой книгой с моим соавтором генерал-лейтенантом Сергеем Александровичем Кондрашовым.

— Книга «BattlegroundBerlin», а в русском варианте «Поле битвы — Берлин» — об истории «Берлинского туннеля», осуществленного ЦРУ подкопа под линии связи Группы советских войск в Германии. Почему вы обратились к этой теме?

— Я был заместителем начальника и потом начальником нашей резидентуры в Берлине…

— Туннель создавался под вашим руководством?

— Нет! Это было под руководством тогдашнего начальника базы, как мы говорили, — резидентуры, Вильяма Харви, очень известного… по многим причинам. Он приехал в Берлин, чтобы строить туннель в декабре 1952 года. А я был ответственным за обработку материала, который мы получили через туннель от вашей кабельной линии. Я собирал материал, имеющий отношение к нашей работе. Если кто-то звонил: «Я бы хотел говорить с товарищем Питоврановым», то это попадало ко мне. Я включал эти материалы в отдельный архив.

— Генерал-майор Евгений Питовранов был представителем КГБ при МГБ ГДР в 1953–1957 годах… Известно, однако, что наша контрразведка знала об этой операции, которую западная пресса именовала одним из самых выдающихся успехов ЦРУ времен «холодной войны». Как писал в своих мемуарах Джордж Блейк: «Советские власти были детально ознакомлены с операцией „Туннель“ еще до того, как первая лопата вонзилась в землю».

— Я знаю, что есть много людей — особенно на Западе! — которые говорят, что советская контрразведка все знала от Джорджа Блейка, и они использовали все эти линии сообщения для того, чтобы давать дезинформацию американцам…

— Но давать дезинформацию наши не могли и не давали…

— Да, у нас были источники в Карлсхорсте, в вашем главном штабе в Восточной Германии. Я всегда сравнивал ту информацию, что пришла к нам через туннель, и то, что было в нашем архиве из других источников. Если бы мы нашли что-то подозрительное, то сказали бы об этом сразу. И тогда и англичане, и американцы начали бы искать виновника. Уверяю вас, что первый человек, на которого подозрение бы пало, — Джордж Блейк. Он не был урожденным англичанином, побывал в плену у северокорейцев после корейской войны…

— И наша разведка не могла им рисковать…

— Да, в личности Дж. Блейка у них была идеальная возможность иметь молодого человека — умного и талантливого, который мог бы идти выше и выше… Поэтому КГБ не хотел им рисковать. Так говорил мне мой соавтор Кондрашов…

Но для журналистов — простите, что я так говорю, — это неинтересно. Интереснее, конечно, что «американцы растратили столько денег, но ничего не получили, потому что все, что они получили, — сплошная дезинформация». А мы ведь имели доступ ко всей Группе войск — начиная с Гречко, командующего Группой войск, до последнего младшего лейтенанта.

— Известно, что всех предупреждали, что секретные переговоры по телефону категорически запрещены. Но, думается, не все прислушивались к этим рекомендациям… Скажите, мистер Мерфи, вы много тогда узнали?

— Если откровенно, то да. Имейте в виду, что для военных — для нашей разведки, для английских специалистов — это было в первый раз с конца Второй мировой войны, когда они могли иметь настоящую информацию об организации Советской Армии. О ее вооружении, учениях… Например, когда у вас появились новые танки — о них только шепотом говорилось. А тут мы могли узнавать, что едут на полигон с новыми танками, с новой артиллерией… То же самое — с самолетами. Тогда только что были приняты на боевую службу новые реактивные самолеты. Мы имели доступ ко всему этому — и это было очень интересно!

— Обидно все это слышать, но урок — хороший… Господин Мерфи, наших читателей, несомненно, интересует, как вы стали разведчиком…

— Я родился в штате Нью-Йорк. После университета был призван в армию — мне было 20 лет, это был 1942 год, шла война, японцы недавно атаковали Перл-Харбор… А потом меня направили на армейские курсы иностранных языков. Выбрали меня потому, что я хорошо говорил по-французски, и меня хотели направить в университет в Лос-Анджелесе (штат Калифорния). Там я должен был три месяца изучать военную терминологию и так далее. Но армия — как армии везде в мире — ошибается. Меня направили в университет в Беркли.

— Как вы отнеслись к этой замене?

— Во время войны ездить в одиночку — не в дивизии и даже не в роте — это счастье! Я был так рад, что даже не заметил, какая сделана ошибка.

Я прибыл в Денвер (штат Колорадо) и остановился там на два дня — надо было ждать поезда в Калифорнию. Но на железнодорожной станции сержант из службы военных сообщений посмотрел и сказал: «Вам не надо в Лос-Анджелес — ваше предписание и ваш билет только до Беркли». И я поехал…

В Беркли мне предложили изучать китайский, итальянский или русский язык. Я служил в танковой дивизии и как раз посмотрел там русский фильм «Ниночка». Старый, но очень хороший фильм. Поэтому я сказал: «О'кей! Я пойду на русский!» Вот так решается судьба…

— Пришлось ли вам в армии работать с русским языком?

— Да, по окончании войны я был офицером связи с Красной Армией в Германии — на границе между советской и американской зонами. Мы работали с частями из 47-й гвардейской армии в районе Нордхаузен. Большинство офицеров там были украинцы, и я стал говорить как украинец. Потом долгое время, когда волновался или огорчался, говорил с украинским акцентом.

— Тогда вы и решили продолжать службу?

— Нет, я вернулся в Калифорнию, чтобы изучать русскую историю и продолжать заниматься русским языком. Но мой профессор мне сообщил, что государственный департамент ищет людей, говорящих по-русски, для службы в совместной советско-американской комиссии в Корее. Он сказал: «Вот идеальная возможность — вы имеете опыт работы в Европе, а тут будет опыт в Азии». И я поехал в Корею… Однако этой комиссией ничего не было сделано… А потом ко мне пришел один человек, который сказал, что он из УСС…

— Управление стратегических служб, предшественник ЦРУ…

— Именно так, но тогда это назвалось Центральная разведывательная группа. Я согласился и к занятиям историей вернулся только после выхода в отставку. До этого я занимался как оперативной, так и информационной работой.

— Когда же вы руководили советским отделом ЦРУ?

— В 1963–1968 годах.

— А для чего вы приехали в Россию на этот раз?

— Сейчас по предложению Йельского университета я работаю над новой книгой. Книгой о том, что знала советская разведка о немецком нападении на Советский Союз…

— Вопрос, вызывающий ожесточенные споры…

— О да! Есть люди, которые говорят, что советская разведка ничего не знала и не могла дать руководству никакой информации о гитлеровских намерениях. Например, года два тому назад я читал статью вашего историка Михаила Мельтюхова — он писал, что советская разведка не знала ни точных намерений немцев, ни точных дат нападения. Я видел, что автор не понимает ни военного дела, ни разведки… Но он еще написал книгу «Упущенный шанс Сталина». Вы знаете, что это такое? Это свой вариант «Ледокола», я бы сказал, «Ледокол» для взрослых.

— Я вижу, вы хорошо знаете выходящую у нас литературу этой тематики.

— Да, меня попросили читать всю литературу, которая существует, и в течение полутора лет я только это и делал… Конечно, у меня возникло много вопросов. Ответить на ряд из них мне помогла пресс-служба СВР, но я никак не могу найти, кто бы мог мне помочь в «военном вопросе». Это очень жалко…

— Какая же картина деятельности советской разведки у вас складывается?

— Как разведчик, имеющий опыт и оперативной, и информационной работы, я уверен, что советская разведка имела подробную картину происходящего на той стороне. Причем я не говорю только о военной разведке и о разведке ГПУ, но я говорю и о пограничниках, и о ДТУ — дорожно-транспортном управлении, у них тоже была своя агентура. Масса информации!

— То есть вы достаточно высоко оцениваете деятельность советской разведки?

— Абсолютно! Я знаю все трудности любой разведки — они где-то аналогичны. Правильно оценивать количество войск неприятеля, их развертывание, делать такие выводы — очень трудно. Но все-таки ваши разведчики такие оперативные возможности имели. Говорят, что у них не было никаких документов, которые сказали бы, что немцы будут нападать. Но ведь даже немцы не были уверены, что именно тогда они начнут войну против СССР. Весной 1941 года они имели дело с народами Югославии, Греции и не ожидали такого сопротивления…

— Господин Мёрфи, задаю вопрос, который также вызывает споры: как вы считаете, верил ли Сталин нашей разведке?

— Я должен сейчас прыгнуть вперед, потому как еще не окончил мою книгу… Скажу, что Сталин, на мой взгляд, хорошо знал разведку, использовал ее во многих вещах. Но он был уверен, что Гитлер не нападет, он был просто зафиксирован на этой идее, так что если бы ему дали копию плана «Барбаросса», он бы ее выбросил…

— Когда вы собираетесь закончить работу над книгой?

— Примерно через год — полтора.

— Мы знаем, что вы читаете «Красную звезду» в ее электронной версии. А когда вы познакомились с нашей газетой?

— Давно-давно! Еще когда я был студентом, мы уже тогда с большими трудностями получали «Красную звезду». Общество советско-американской дружбы имело свой магазин в Сан-Франциско — мы там ее покупали. По «Красной звезде» я учился читать по-русски.

— Вы долго работали по информационной линии, поэтому интересно было бы получить от вас профессиональную оценку нашей газеты.

— Мое впечатление, что «Красная звезда» — очень активная газета, которая старается быть в курсе всех проблем российских Вооруженных Сил и делает это очень хорошо.

Но основное, что меня сейчас интересует, — это военно-историческая тема, Великая Отечественная война. Когда появляется статья по этому поводу, я ее сразу беру на заметку…

Беседу вел Александр Бондаренко.

Опубликовано в газете «Красная звезда» 14 ноября 2002 года.

Посвящается моей жене Стар

В начале 1920-х годов Сталин с несколькими коллегами, лежа на траве,

отдыхали в парке Морозовка. Кто-то из них спросил:

«Что самое приятное на свете?» «Книги», — ответил один.

«Нет большего удовольствия, чем женщина, твоя женщина», —

сказал другой. Потом сказал Сталин: «Самая сладостная вещь

разработать план, затем, будучи начеку, до-ооо-лгое время

сидеть в засаде, высматривая, где прячется противник.

А затем, поймать его и отомстить».

Миклош Кун «Сталин. Неизвестный портрет».

Признательность

Эта книга является результатом предложения главного редактора издательства «Йейл Юниверсити Пресс» Джонатана Брента, который первым обратил мое внимание на огромное собрание архивных документов по Советской разведке, обнаруженных Александром Николаевичем Яковлевым и членами его Международного демократического фонда в Москве. Брент почувствовал, что ценным вкладом в понимание событий, приведших к нападению Германии на СССР 22 июня 1941 года, будет, если я, кадровый офицер разведки, тщательно исследую, как Советские разведывательные службы действовали в то время, и как Сталин реагировал на информацию, которую они представляли об угрозе Германии. С самого начала Джонатан Брент и его сотрудники в Йельском Университете оказывали мне огромную поддержку в моих усилиях. Особая благодарность моему редактору текста Рослин Шлосс, чей громадный труд преобразил это сочинение.

Мое исследование очень выиграло от совета и помощи друзей и коллег в Соединенных Штатах, которые обратили мое внимание на публикации по этой тематике. Роберт Тарлетон предоставил мне материалы из своей обширной библиотеки, так же как и Хэрриет Скотт, которая продолжает следить за военными вопросами России. Мой старый друг Уильям Дж. Шпар — биограф маршала Жукова — был всегда готов ответить на мои вопросы. Другой друг — Хейден Б. Пик, ныне куратор исторического архива ЦРУ, вдохновлял меня в работе, так же как и историки ЦРУ Кевин С. Раффнер, Дональд П. Стэри и Майкл Уорнер. Сергей Карпович — бывший коллега и давний друг, очень помог мне с обеспечением жилья в Москве, познакомил со своими друзьями и родственниками и помогал разбираться в особо трудных русских выражениях, которые попадались в период перевода.

Особую благодарность хотелось бы выразить Геннадию Иноземцеву и членам его семьи в Москве за гостеприимство и за его помощь в лавировании по извилинам российской бюрократии и русскому Интернету. Очень важной была его встреча, которую он осуществил по моей просьбе, с Лидией Ивановной Морозовой, дочерью генерала Проскурова, которая поделилась воспоминаниями о своем отце. Также заслуживает упоминания Сергей Александрович Кондрашев — мой соавтор по книге «Поле битвы Берлин: ЦРУ против КГБ в „холодной войне“» — за усилия в контактах от моего имени с Российской Службой внешней разведки (СВР) и за его гостеприимство в Москве.

И, наконец, что самое важное, без помощи моей жены Стар эта книга никогда не была бы закончена.

Ее поддержка была постоянной — чтение корректуры, терпеливое преобразование моих необработанных строк в приемлемый для компьютера вид.

Источники

Моим главным источником в исследовании, проводимом в процессе написания этой книги, было двухтомное собрание документов под названием «1941 год», опубликованное в Москве в 1998 году Международным фондом в серии «Россия — XX век». По сообщению главного редактора академика А. Н. Яковлева, сборник был подготовлен в соответствии с директивой, подписанной в 1995 году Борисом Николаевичем Ельциным, тогдашним президентом Российской Федерации. Русские документы были получены из Архива Внешней Политики Российской Федерации (АВП РФ), Архива Президента Российской Федерации (АП РФ), Центрального Архива Службы Внешней Разведки (ЦА СВР), Российского Государственного Военного Архива (РГВА), Российского Государственного Архива Экономики (РГАЭ), Российского Центра Хранения и Изучения Документов Новейшей Истории (РЦХИДНИ), Центра Хранения Современной Документации (ЦХСД), Центрального Архива Министерства Обороны Российской Федерации (ЦАМО РФ) и Центрального Архива Федеральной Службы Безопасности (ЦА ФСБ). В сборнике также содержатся немецкие документы, относящиеся к этому периоду, из различных архивов Федеративной Республики Германии. В дополнение к основному сборнику А. Н. Яковлева я использовал еще два сборника документов. Один — первый том, «Накануне», сборника «Органы Государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне», был опубликован в двух книгах в начале 1995 года Федеральной Службой Контрразведки (ФСК), позднее переименованной в Федеральную Службу Безопасности (ФСБ). Он содержит документы, отражающие сообщения, полученные как органами контрразведки, так и внешней разведкой за период, предшествующий 22 июня 1941 года. Сборник особенно ценен тем, что содержит детальные биографические данные каждого человека, указанного в документах. Второй, «Секреты Гитлера на столе у Сталина», был опубликован позднее, в 1995 году, совместно ФСБ и СВР. В нем помещены документы, отражающие период с марта до 22 июня 1941 года. В обеих книгах встречаются повторения документов из ЦА СВР и ЦА ФСБ. Некоторые документы из обоих сборников можно также найти в книге «1941 год».

Целью данных изданий было продемонстрировать, что в предвоенный период службы внутренней безопасности и внешней разведки предоставляли советскому руководству многочисленные предостережения о неминуемом германском нападении, но их сигналы были проигнорированы. Очевидные причины этого обсуждаются в обеих книгах с несколько разных позиций. К тому же, они обе представляют свои версии событий и обстоятельств, которые привели к германскому вторжению в Советский Союз, утверждая, что Франция и Англия, поддерживаемые Соединенными Штатами Америки, с начала 1930-х годов планировали направить растущую военную мощь Германии против СССР для уничтожения «большевизма». В результате Запад и Советский Союз не смогли создать антигитлеровскую коалицию, и Сталин был вынужден заключить договор о ненападении с Германией. Я не согласен с этой точкой зрения, но она имеет сегодня широкую поддержку в официальных кругах России. Она все еще используется некоторыми для того, чтобы оправдать Сталина за его поведение в последние месяцы перед германским вторжением и объяснить тщетность попыток разведчиков изменить убеждение Сталина, что если только не провоцировать Гитлера советскими оборонительными мерами, то он не станет нападать до того времени, когда СССР будет лучше подготовлен.

В отличие от этих двух сборников, «1941 год» Яковлева прямо возлагает вину на Сталина. Некоторые пеняют, что в своем сборнике документов Яковлев делает упор на тех, кто предсказывал нападение Германии на СССР, а не на других, которые указывали, что германские войска будут использованы против Англии. Эта критика является не совсем правильной, но действительно, в сборнике не обсуждаются соответственные архивные критерии на предоставление документации, или то, какой стандарт составители должны соблюдать в процессе отбора. Однако, нам известно, что «1941 год» является единственной русской публикацией, в которой содержатся официально разрешенные к публикации военные разведывательные донесения и сводки с соответствующими ссылками из Центрального архива Министерства обороны.

Официальная история советской — российской военной разведки (ГРУ Генштаба) еще не опубликована. В 2001 году издательство «Олма Пресс» в Москве опубликовало двухтомный сборник Александра Колпакиди и Дмитрия Прохорова под названием «Империя ГРУ», в котором собрана информация по истории, организации и персоналиях военной разведки, хотя и без указания архивных ссылок. 2002 году в Петербурге в издательском доме «Нева», совместно с «Олма Пресс», была опубликована книга «ГРУ: Дела и люди» в серии «Россия в лицах». Эта работа Вячеслава Лурье и Валерия Кочика, хотя также неофициально, содержит имена более тысячи офицеров военной разведки и, чудо из чудес, снабжена списком персоналий. Однако в ней отсутствуют архивные ссылки, подтверждающие эти данные.

Другие ссылки на разведывательные донесения и различные документы в моей книге были взяты из русских и иностранных книг и журналов, названных в указателе в конце книги. Практически, все эти источники страдают от того же отсутствия архивного документального подтверждения. Таким образом, почти невозможно доказать или опровергнуть помещенные в них утверждения, которые цитируются одними и признаются фальшивыми другими. Хорошим примером является серия статей Овидия Горчакова, озаглавленная «Накануне или трагедия Кассандры: повесть в документах» в 6-м и 7-м номерах журнала «Горизонт»(1988 г.). Горчаков представляет ряд донесений агентов НКГБ по различным иностранным посольствам. Я проверил эти донесения совместно с недавно ушедшим в отставку генерал-майором государственной безопасности, который заявил, что списки псевдонимов агентуры отсутствуют, и выразил сомнение в достоверности Горчакова, добавив, что в любом случае, из-за потерь, понесенных в «чистках», НКГБ было бы неспособно оперировать агентами в таком масштабе. Вполне возможно, однако, обзор 8-й главы «Органы государственной безопасности в предвоенный период (1939 — июнь 1941)» в «Истории Советских органов безопасности» — это совершенно секретный документ, опубликованный в 1977 году под редакцией тогдашнего Председателя КГБ Виктора Чебрикова, для использования в качестве учебника в школах КГБ. Он показывает, что Второе (Контрразведывательное) управление НКГБ было в действительности способно проводить очень сложные агентурные и технические операции против иностранного персонала и дипломатических представительств в Москве. В частности, описывается очень сложная техническая операция по установке подслушивающей техники в резиденции германского военного атташе, включающая в себя прорывку туннеля из соседнего дома. Осуществленная в апреле 1941 года, эта операция предоставила великолепную возможность понять взаимоотношения и происходящее в германском посольстве во время двух последних месяцев перед вторжением.

Моим единственным непосредственным заходом в архив было посещение Российского Государственного Военного архив, где я смог просмотреть личное дело Ивана Иосифовича Проскурова. Характеристики начальства и политработников показывают, что он был испытанным пилотом и преданным коммунистом. Что касается Центрального архива Министерства обороны, то я не смог получить ни доступа в него, ни возможности получить ответы на большое количество вопросов, которые я приготовил по публикациям о военной разведке, которые были в открытой печати.

Я знал, что доступ в Центральный архив СВР, правопреемницы Первого главного управления КГБ, будет невозможен, поэтому приготовил аналогичный список вопросов, также базирующихся на статьях из архива СВР и опубликованных в сборнике «1941 год». Для этого я также включил официальные архивные ссылки и передал их в Бюро по связам с общественностью СВР в октябре 2003 года. В мае 2003 года мне было сообщено, что СВР не раскрывает даже те документы, которые появились в сборнике «1941 год», так как они вновь засекречены. Более того, СВР не будет выдавать архивные документы, относящиеся по вопросам событий или происшествий, освещенных в открытых статьях или собственных несекретных публикациях СВР.

Первый выпуск Бюллетеня Проекта «Международная история „Холодной войны“» (1992 г.) содержит такое предположение: «Для историков „холодной войны“, в течение десятилетий разочарованных секретностью, которая покрывает советские архивы, кажется наступает конец долгого ожидания». Десять лет спустя я, как исследователь, обнаружил, что для моей темы — разведывательная информация, доступная Сталину, о германских планах в 1940 — 41 годах, — не было абсолютно никакого доступа к довоенным архивам советских разведывательных и контрразведывательных служб. Очевидно, что это отсутствие отражает политические решения нынешнего российского руководства гарантировать, что эти службы, и только они, будут иметь возможность использовать свои архивные материалы в интерпретации прошлого.

Предисловие. Полный контроль Сталина. Ошибочные представления и пагубные решения

17 июня 1941 года Сталин получил докладную записку, подписанную Павлом Михайловичем Фитиным, начальником внешней разведки НКГБ, в которой утверждалось, что «все военные приготовления Германии для подготовки вооруженного выступления против Советского Союза закончены и удар можно ожидать в любое время». Источником был офицер разведки в министерстве авиации Германа Геринга. На полях рапорта Сталин начертал записку шефу Фитина — Народному Комиссару государственной безопасности В. Н. Меркулову: «Товарищ Меркулов, вы можете послать вашего „источника“ из штаба германской авиации к ё-ой матери. Это не „источник“, а дезинформатор». Спустя пять дней после того, как Сталин выразил свои чувства, началось германское нападение, война, жертвами которой стали двадцать миллионов советских граждан. Масштаб этой катастрофы был таков, что русские люди не могут осознать его до сих пор. Их желание разобраться и закрыть эту тему так велики, что мучительные споры в России продолжаются до сих пор, сосредоточиваясь, прежде всего, на роли Сталина. Но прежде чем проанализировать действия Сталина в годы, предшествующие войне, необходимо понять, что Сталин полностью контролировал в стране все. Не имеющий никакой серьезной оппозиции, он стал центральным лицом, самостоятельно принимающим все решения, руководителем внешней и внутренней политики, высшим «хозяином», не терпящим возражений. Уже будучи Генеральным секретарем Центрального Комитета ВКП(б), 6 мая 1941 года Сталин стал Председателем Совета Народных Комиссаров. Многие западные обозреватели полагали, что новая должность была нужна Сталину, чтобы играть более весомую роль в переговорах с Германией. В действительности, изменение создало только впечатление укрепления власти. В качестве Генерального секретаря партии Сталин уже единовластно руководил Политбюро и Центральным Комитетом.

Безграничная власть Сталина только частично происходила от его официального положения, а в большей степени — от всеобщего страха, что без предупреждения, по повелению Сталина, граждане могут оказаться в лапах Берии и его палачей. Все, от народных комиссаров и высших военачальников до самых мелких функционеров знали, что в любое время им грозит либо расстрел, либо длительный срок в ГУЛАГе. Играя на этом страхе, Сталин имел возможность продвигать свои ошибочные взгляды на внешнюю политику, военную стратегию, развитие вооружений и так далее, обычно без возражений профессионалов. Его настойчивое требование принять предложение своего закадычного друга маршала Г. И. Кулика, чтобы 107-мм полевые орудия, которые использовались в Гражданской войне 1918–1920 годов должны быть приспособлены для установления на танках в начале 1941 года, являются одним из примеров. Его отказ разрешить советским противовоздушным силам остановить массированные немецкие разведывательные полеты накануне нападения, является другим.

Обстановка всеобщего страха, усиленная полной секретностью, в которой работали Сталин и его ставленники, выбивала из колеи даже лучших советских генералов и руководителей в то время, когда приближалась конфронтация с Германией. В общении с теми, кто окружал его, как и с иностранными представителями, Сталин вел себя полным конспиратором; обычно он исполнял роль или доброжелательного руководителя, или твердого переговорщика. Обращаясь к своему народу или представителям Коминтерна, Сталин придерживался ленинских формулировок и партийного жаргона. Некоторые западные историки говорили, что он был не революционером, а государственным деятелем, целью которого было продвигать национальные интересы своей страны. Они игнорировали тот факт, что в то время как Сталин мог смягчать свою революционную риторику, он продолжал оставаться верящим в дело коммунизма, и был готов использовать для достижения своих целей революционную тактику — когда сложатся соответствующие обстоятельства.

Еще в 1937 году террор против партийных функционеров, заподозренных в оппозиции Сталину, распространился и на Красную Армию. Предположительно, что действия Сталина необходимые для того, чтобы избежать создания «пятой колонны» в случае войны, имели следствием не только потери высшего командного состава — такого как маршал Михаил Николаевич Тухачевский, но и резко сократили ряды офицерского корпуса на всех уровнях. Тысячи офицеров с боевым опытом и с высшим образованием были расстреляны, отправлены в ГУЛАГ или уволены со службы. Эти действия не закончились в 1938 — 39 гг., но продолжались до первых дней германского нашествия. Аресты и казни на этой более поздней стадии были направлены в большей мере на руководящий состав авиационной промышленности и технических специалистов Воздушных Сил Красной Армии, которые были сделаны «козлами отпущения» за провал сталинской системы развития эффективных ВВС.

Другая группа, попавшая в опалу в мае — июне 1941 года, — это ветераны испанской гражданской войны. Бывшие советники республиканского правительства, они были возвращены в Москву под предлогом замены офицеров, попавших ранее в «чистку». Многие из них получили повышения в званиях в Красной Армии. Тем не менее, они выражали независимость суждений, что Сталин допустить не мог. Этих награжденных ветеранов пытали, а потом по настоянию Сталина, казнили без суда, лишив советские войска единственных кадров, имевших действительный опыт сражения с немцами.

Решение Сталина заключить пакт о ненападении с Германией с секретными протоколами, дал возможность СССР отодвинуть свои западные рубежи за счет разгромленной Польши, заложить основание для вхождения Прибалтийских государств в состав СССР и получить территорию в Румынии. Но это расширение обошлось дорого. Вместо улучшения, оборонительное положение Советского Союза оказалось подорвано. Советы получили озлобленное враждебное население, которое снабжало германскую разведку готовым пополнением для ведения подрывной работы накануне вторжения. С военной точки зрения, эти операции наносили разрушение советским коммуникациям и транспорту. Полевые укрепления вдоль старой границы, жизненно важные для передовых частей Красной Армии, были разоружены, а новая фортификационная линия вдоль новой границы так и не была создана. В спорах по этому вопросу Сталин настаивал, чтобы первый эшелон был расположен вблизи новой границы, несмотря на отсутствие оборонительных сооружений, что явилось пагубным решением. Он отказался рассматривать оборонительную стратегию, на которой настаивали такие люди как маршал Шапошников, который твердо считал, что советские оборонительные сооружения вдоль старой границы 1939 года, должны сохраниться, обеспечивая таким образом глубину обороны. Говорилось, что Сталин не хотел уступать ни пяди этих новых земель агрессорам из-за своей гордости за отторжение новых территорий на западе. Его главные военные советники не могли изменить это решение. Но была ли гордость Сталина единственной причиной отказа от стратегии «глубоко эшелонированной обороны»?

Существуют и другие возможные объяснения не только его отказа от «глубоко эшелонированной обороны», но и решения заключить пакт о ненападении. Одним из факторов было твердое убеждение Сталина, подтвержденное Судетским кризисом 1938 года, что ни Франция, ни Англия, как капиталистические государства, никогда не будут сотрудничать с Коммунистической Россией в поддержании мира в Центральной и Восточной Европе. Сталин был убежден, что они скорее будут потворствовать Гитлеру, чтобы гарантировать, что он повернет на восток, оставив Западную Европу нетронутой, и даже пойдут так далеко, что присоединятся к Гитлеру в наступлении на СССР. И снова Сталин был неправ в своей оценке — как только Англия объявила войну Германии и Черчилль вошел в кабинет Чемберлена, осталась очень малая возможность, что эти страхи будут реализованы. Сталин знал только, что, начиная с 1920-х годов, Черчилль был непреклонным противником коммунизма, как системы, и полагал, что он охотно поддержит германскую агрессию против СССР. Казалось, что Сталин плохо осведомлен о том упорстве, с которым Черчилль, описывая Гитлера, как главную угрозу британским интересам, пытался убедить последующее Консервативное правительство улучшить оборону Англии в 1930-е годы. Отсутствие у Сталина информированности о сложностях западной политики и наивное, бездумное принятие марксистской догмы, многое объясняет в его нелогичных действиях в международных делах в годы, предшествующие германской агрессии.

Версия того, что планы Сталина нанести превентивный удар по Германии объясняют его пассивность перед лицом немецкого наращивания сил, продолжает жить в современных российских исследованиях. С этой теорией связывается обвинение, что из-за неспособности советской разведки узнать точную дату нападения Германии, Сталин не мог точно определить, когда наносить упреждающий удар.

Документы, проанализированные в этой книге, бесспорно устанавливают, что советские спецслужбы были полностью осведомлены об этой угрозе (Хронологию сообщений агентуры смотрите в Приложении 4.). Как внешняя разведка, так и контрразведывательные подразделения, использовали весь диапазон источников, людских и технических, которые были им доступны. Естественно, они не имели подходов ни к личному окружению Гитлера, ни к верхним эшелонам верховного командования. Также, насколько нам известно, в самые последние дни перед началом вторжения у них не было «разведки срочного оповещения» — такого уровня как у англичан. Тем не менее, их освещение германских военных приготовлений на июнь 1941 года, по всем меркам, было внушительным. Также мы не можем принять довод, выдвигаемый в некоторых публикациях, что главным образом немецкие обманные действия затруднили советским спецслужбам анализировать получаемую информацию, выделяя ложные сведения и сообщать результаты советскому политическому и военному руководству. Защитники спецслужб приводят доводы, что у них не было в то время аналитических возможностей. Конечно, это не соответствует действительности, так как советская военная разведка имела аналитическое подразделение, которое проводило основную работу по анализу активности немецких войск в пограничных районах СССР. Что касается Службы внешней разведки Государственной безопасности (НКВД/НКГБ), то практика обмана или «активных мер» являлась основной частью доктрины и операций со времени ее создания. Хотя это не превышало возможностей службы, чтобы распознать главные черты немецкой дезинформационной кампании.

Конечно, не впервые службы разведки чувствовали себя вынужденными предоставлять оперативные оценки, которые соответствовали бы планам и позиции политических лидеров — так же, как порой неизбежны были и провалы политических лидеров, которые принимали действия, основанные на предостережениях разведки. Эти вечные проблемы наносят ущерб многим государствам, но больше всего превалируют вдемократических, где общественное мнение может препятствовать свободе действий руководителя. Нежелание Консервативных правительств в Англии в 1930-е годы оценить опасность германской угрозы является одним из таких примеров. Недавним аналогом может служить провал американской администрации президента Буша в Ираке. В то время как разведывательное сообщество проводило поиски оружия массового уничтожения, которые, как оказалось, были напрасными, предыдущие администрации, очевидно, проигнорировали ряд признаков того, что Аль-Каида намеревается совершить крупное нападение на цели внутри самих Соединенных Штатов.

Нельзя, однако, сравнить советскую ситуацию 1941 года с ситуациями в других странах и в иные времена. Прежде всего, масштабы угрозы были значительно больше. Наглые после своих побед во Франции в июне 1940 года, немцы сконцентрировали вдоль советской границы с оккупированной Польшей огромные силы закаленных в боях ветеранов. У них было испытанное оружие и такая боевая тактика, которая изначально угрожала не только частям Красной Армии, стоящим перед ними, но даже и самому существованию советского режима. И хотя добытый для Советского руководства объем разведывательной информации об особенностях этой угрозы был точным и детализированным, Сталин, тем не менее, отверг его и отказался разрешить военным принять необходимые меры для ответа, чтобы не «провоцировать» немцев. Результаты — в показателях людских потерь — были катастрофическими, превышая число погибших любой другой страны в период Второй Мировой войны.

21 июня 1941 года войска Германии и ее союзников уже находились на советской границе в полной боевой готовности. Стоящие перед ними советские войска не были полностью развернуты и ни в коей мере не были готовы к сражению. В советской и иностранной историографии отсутствие их готовности обычно приписывается промедлению Сталина. Мотивы этого промедления все еще являются предметом споров как в бывшем СССР, так и за границей. Некоторые историки утверждают, что у него были разумные причины. Например, что он очень верил, что Гитлер, преуспев в покорении Западной Европы, был чересчур умным, чтобы верить, что он сможет победить Россию, где перед ним потерпели поражение другие агрессоры. Действительно, действия Сталина в июне 1941 года показывают, что он был убежден Гитлером и немецкой мистификацией, что германские войска были дислоцированы только с целью избежать бомбардировок и наблюдения англичан. Он также был убежден, что Гитлер все еще намеревался оккупировать Британские острова — акция, которая без сомнения отодвинула бы любое нападение на Советский Союз, но могла, если немецкие войска будут разбиты и отброшены назад, открыть Сталину дорогу в Западную Европу. Все это оказалось бредовой идеей.

Другие могут спорить, что промедление Сталина, его настойчивое требование, чтобы военные не совершали действий, которые могут спровоцировать Гитлера или его генералов вторгнуться в СССР, происходили из его осведомленности, что Красная Армия не готова противостоять Вермахту. Но в этом был виноват сам Сталин — та система, которую он создал, привела к такому положению. Его чистки офицерского корпуса, вызванные боязнью, что военачальники они угрожают его власти; его отказы выступать против постоянных разведывательных полетов Люфтваффе; постоянные отсрочки в завершении создания укрепрайонов; неспособность экономики обеспечить Красную Армию необходимым транспортом — все это возникало из системы, в которой один человек, всегда боящийся угрозы для своей личной власти, сумел подчинить нужды нации своим собственным абсурдным заблуждениям. Результатом была историческая катастрофа.

Хотя Сталин несет полную ответственность, он не мог действовать в одиночку, как не смог бы и провести чистки только своими руками. У Сталина было много усердных пособников в партии, правительстве, армии, в разведке и в правоохранительных органах. В обстановке страха и раболепия, которую он создал, многочисленные ошибки и недосмотры в выполнении поручений были неизбежны, особенно в разведывательных службах. Информация о подготовке Германии к нападению так распространялась в Москве, что даже самые льстивые сотрудники этих служб испытывали трудности в попытках заглушить постоянный приток разведывательной информации.

Без сомнения, Сталину было доступно достаточное количество информации по подготовке Германии к нападению на СССР. Если бы она правильно оценивалась и распространялась, то оборонительные меры могли быть вовремя приняты, что в итоге либо разубедило бы Гитлера, либо свело на нет его агрессию.

Глава 1. Сталин против Гитлера: подоплека

В 1945 году мир увидел конец самой разрушительной войны в истории человечества. Среди стран, понесших самые большие человеческие и материальные потери были Германия и Советская Россия. Именно решение, окончательно принятое в августе 1939 года германскими и советскими руководителями, сделало эту катастрофическую войну неизбежной. Почему было принято это решение? Как германский руководитель Адольф Гитлер и его советский коллега Иосиф Сталин видели мир в то время?

Как Германия, так и Советская Россия понесли поражение в Первой Мировой войне. После относительно короткого, но важного периода дипломатического, военного и экономического сотрудничества в 1920-е годы, обе нации пошли различными путями развития в 1930-е годы. Сталин добился абсолютного контроля над правящей Коммунистической партией и приступил к крупномасштабному преобразованию сельского хозяйства, уничтожив растущую группу независимых крестьян и загнав остальных в колхозы. Эта политика постепенно позволила государству контролировать выпуск аграрной продукции, но вызвала массовый голод, приведший к гибели миллионов людей. Одновременно с этим Сталин начал гигантскую программу индустриализации, которая в значительной степени расширила существующие отрасли промышленности — большинство из них были экспроприированы после революции 1917 года, и создала новые обширные промышленные центры. Темпы и мощность этих усилий были беспрецедентными, но необходимыми, по мнению Сталина, из-за «капиталистического окружения» Советской России.

Сталин воспринимал критику любых аспектов своей аграрной и индустриальной политики, как нападки на его руководство партией и отвечал проведением широкомасштабных «чисток» тех, кого он называл «оппозицией». Аресты, тюремное заключение или казни многих тысяч самых талантливых граждан страны будет со временем чувствоваться повсюду — в партии, правительстве, экономике, но более всего в Вооруженных Силах. Кроме проблем, вызванных потерей опытных кадров, «чистки» создали атмосферу страха и подозрения, которая парализовала многих из уцелевших, сделала их неспособными или несклонными работать эффективно и творчески.

За границей Сталин видел свой социалистический режим окруженным капиталистическими государствами, враждебными Советской России еще с революции 1917 года. На западе были Великобритания, Франция и их сателлиты, такие как Чехословакия, Румыния и Польша, которые все до какой-то степени были антисоветскими. Японская агрессия, особенно в Манчжурии и Северном Китае, расценивалась как главная угроза на Дальнем Востоке. Когда Гитлер и его Национал-социалистическая партия пришли к власти через выборы в Германии, Сталин воспринял его избрание, как естественную эволюцию от демократического капитализма к фашизму, которая ускорит развитие революционной ситуации. Поэтому он запретил немецким коммунистам — многочисленной, хорошо организованной партии — действовать сообща с Германской социалистической партией, в то время крупнейшей из левых партий, против нацистов и их штурмовиков. Конечным результатом этого решения было уничтожение обеих партий и укрепление власти Гитлера, как фюрера германской нации.

Пока Сталин был занят «чистками», Гитлер приступил к ликвидации ограничений, наложенных на Германию Версальским договором. 14 октября 1933 года Германия вышла из Лиги наций. В январе 1935 года, после поведения плебисцита, возвратила Саар, германскую провинцию, которая после Первой Мировой войны находилась под мандатом Лиги Наций. 16 марта 1935 года Гитлер восстановил в стране всеобщую военную повинность и создал военно-воздушные силы. Год спустя он ликвидировал Рейнскую демилитаризованную область. Бывшие союзники протестовали, но не предприняли никаких других действий.

В июне 1935 года Германия подписала морское соглашение с Великобританией, которое очень ослабило ограничения, наложенные Версальским договором на тоннаж германского морского флота, и разрешило создание подводного флота, запрещенного Версалем. Соглашение явилось шоком для многих, включая Уинстона Черчилля, так как оно производило впечатление, что британское правительство поддерживает нарушения Гитлером договора. По общему признанию, строгое принуждение к исполнению его условий никогда не было популярным в Великобритании, где симпатии к Германии, как к аутсайдеру, всегда были значительными. Более того, если ограничения угрожали войной, маловероятно, что британская публика была бы за нее. Воспоминания об окопном кровопролитии 1914–1918 годов было свежо в памяти большинства семей, а британская экономика все еще продолжала страдать от последствий «Великой Депрессии». Некоторые британские политики поэтому стали считать морское соглашение, как попытку продемонстрировать Гитлеру, что Великобритания готова сотрудничать с ним, чтобы обеспечить стабильность в Европе. В данном случае они, конечно, составили себе абсолютно ошибочное суждение об этом человеке. 23 июня 1939 года Гитлер отказался как от морского соглашения 1935 года, так и от его более поздней версии.

Несмотря на очевидное сходство в своих правительственных структурах, фашистская Италия и Германия не были очень близки до октября 1935 года, когда итальянская армия оккупировала Эфиопию. Лига наций заклеймила Италию как агрессора, и ввела экономические санкции, но они оказались бесполезны. Сопротивление эфиопов было сломлено в мае 1936 года, и король Италии был коронован императором Эфиопии. Престиж Лиги наций, а также Англии и Франции, пострадали. В это время Германия была единственным европейским государством, воздержавшимся от выступлений против Италии. После этого обе «воздержавшиеся» страны сблизились. Военное сотрудничество между ними еще больше возросло, когда они соединились в поддержке мятежа генерала Франсиско Франко против Испанской республики, который начался в июле 1936 года.

Этот мятеж имел свои истоки в существующей издавна напряженности между городскими рабочими и безземельными крестьянами с одной стороны, и крайне консервативными землевладельцами и промышленниками — с другой. Последние группы и католические иерархи поддерживали монархию, в то время как городская и сельская беднота поддерживали тех, кто стремился к установлению республики. Победа на муниципальных выборах в апреле 1931 года была воспринята как принятие республики, и король Апьфонсо отправился в изгнание. Однако новая республика не могла удовлетворить требований социальной справедливости бедняков, и в то же время убедить верхушку среднего класса, что их права будут соблюдаться. Разочаровавшись, беднота стала бастовать на заводах, захватывать землю, нападать на церковную собственность, вызывая жестокое подавление выступлений армией и, в свою очередь, создание Народного фронта, формируемого либеральными республиканцами и социалистами. Народный фронт победил на выборах в феврале 1936 года, получив контроль над парламентом. В течение последующих нескольких месяцев испанское общество раскололось на две группировки. Левая стала еще более радикальной, а правая оппозиция республике сконцентрировалась в фалангистской партии — испанской версии фашистов. К июлю большая часть армии, особенно из числа офицерского корпуса, почувствовала, что им нужно спасать Испанию от коммунизма.

Это было причиной начала мятежа под руководством генерала Франко, обратившегося за помощью к Германии и Италии, которые послали регулярные воинские части, слегка закамуфлированные под «добровольцев». Республиканцы обратились за помощью к Англии, Франции и Соединенным Штатам, но эти страны стали колебаться, предпочитая вести политику невмешательства, хотя некоторые их граждане выступили в частном порядке. Советская Россия послала оружие и своих собственных добровольцев, чтобы поддержать дело республиканцев, но старалась замаскировать объем помощи (см. главу 2, касающуюся действий советских добровольцев в Испании). Они также координировали действия интернациональных бригад, укомлектованных из коммунистических партий других стран [1]. Когда в начале 1939 года испанская гражданская война закончилась победой Франко, многие видели в ней победу «над коммунизмом», что добавило престиж Тройственному антикоммунистическому пакту, к которому Италия присоединилась в ноябре 1937 года.

Пока продолжался испанский конфликт, Гитлер начал предпринимать другие действия для расширения территории Германии. В марте 1938 года, когда нацист Артур Зейсс-Инкварт был объявлен канцлером Австрии, австрийская граница была открыта для германской армии. Со стороны Франции и Великобритании протестов не последовало. 13 марта Гитлер объявил о присоединении Австрии к Рейху. Таким образом произошла изоляция Чехословакии, следующей жертвой Гитлера[2].

В Чехословакии тактика Гитлера была подобна той, которую он применил в Австрии. Немецкое меньшинство, проживавшее в Судетской области вдоль западной границы Чехословакии с Германией, было включено в нее по Версальскому договору. Этот район был также местом размещения новой линии современнейших оборонительных сооружений Чехословакии, жизненно важных для обороны страны от Германии. На протяжении лета 1938 года судето-немецкие национал-социалисты продолжали предъявлять чехам невыполнимые требования, которые Гитлер поддерживал угрозами военного вмешательства. В этот момент британский премьер-министр Невилл Чемберлен принял руководство происходящим на себя. 15 сентября он посетил Гитлера в немецком Оберзальцберге, а затем 20–24 сентября в Годесберге, предлагая содействовать примирению с чехами. Гитлер не уступил, но заявил, что «это будет последней территориальной претензией, которую я должен осуществить в Европе». 26 сентября он опубликовал сорокавосьмичасовой меморандум. Франция и Великобритания начали мобилизацию. Теперь вмешался Муссолини, чтобы согласиться с предложением Чемберлена о четырехсторонней конференции, которая была проведена в Мюнхене. Ни Советская Россия, ни сами чехи на нее приглашены не были. Британия и Франция приняли требования Гитлера, и 1 октября германские войска вошли в Судетскую область. Чемберлен вернулся в Лондон, заявив, что он добился «мира в наше время». В день 15 марта 1939 года, когда пала Испанская республика, гитлеровская армия вошла в Прагу. 16 марта Гитлер провозгласил «Протекторат Богемию и Моравию». Словакия объявила свою независимость; в действительности она стала сателлитом Германии[3]. Эти события несомненно убедили Гитлера в том, что если он сможет получить гарантии, что Советский Союз сохранит нейтралитет в Польско-Германском конфликте, то у него будут хорошие шансы на то, что ни Франция, ни Великобритания не вмешаются, чтобы помочь Польше. С другой стороны Сталин, должен был отлично понимать, что после того как Англия и Франция отвергли его участие в разрешении чешского кризиса, он мало может ожидать помощи от них, если выступит против германского вторжения в Польшу. Следовательно, он выгадает больше, если заключит сделку с Гитлером. Поэтому он будет смотреть на свои летние переговоры с англичанами и французами просто как на переговорный прием, чтобы больше получить от Гитлера. Сталин никогда не мог предположить, что, достигая соглашение с Гитлером, что он будет обманут фюрером так сильно, что это можно сравнить с известным Троянским конем.

Глава 2. Искренний генерал Иван Иосифович Проскуров

Как Сталин мог доверять Гитлеру? Вот рассказ, согласно которому Сталин, получив абсолютно достоверную информацию о намерениях Гитлера, которую ему предоставили разведывательные службы собственной страны, слепо пренебрег ею в пользу гитлеровской лжи.

Переплетенные карьеры трех офицеров разведки драматизируют эту историю и дадут возможность читателю определить, что Сталин знал и каким образом он это узнал. Первым из этой троицы был И. И. Проскуров, талантливый военный летчик и командир военно-воздушных сил, воевавший в Испании. Вторым был П. А. Фитин, который был направлен партией на работу во внешней разведке НКВД, быстро рос по службе и в мае 1939 года стал ее руководителем. Последним был Ф. И. Голиков, который служил в Красной Армии со времен Гражданской войны, поначалу на партийных должностях. В июле 1940 года Сталин назначил Голикова главой Советской военной разведки, где он сменил Проскурова.

У Проскурова не было опыта разведывательной работы, но он идеально подходил для доверенного ему поста. Боевой офицер, одаренный командир, он был высокообразованным человеком и имел великолепную память. Безотчетно честный, он отказывался вуалировать правду при подготовке разведывательных докладов. Он был также скромным, непритязательным человеком, преданным своей стране, жене и детям. Что было необычным для того времени и места, он всегда проявлял большую заботу о материальном положении подчиненных, защищая, когда мог, тех, кто опасался репрессий — «чисток». Между тем, в СССР при Сталине подхалимство перед «хозяином» и сокрытие неприятной правды были правилом, так что качества Проскурова — особенно независимость его точки зрения, были не теми, которые могли внушить к нему любовь вождя. И действительно, прямота Проскурова часто приводила в ярость Сталина, который знал, что не может им управлять.

Проскуров родился 18 февраля 1907 года в деревне Малая Токмачка, ныне в Запорожской области, на Украине. [4] Его отец был железнодорожником, и Иван учился в Александровской Железнодорожной академии в Запорожье и в Харьковском Институте механизации и электрификации сельского хозяйства. С 1924 по 1926 год работал на Запорожской кабельной фабрике, состоял в комсомоле. С 1926 по 1927 год был председателем районного совета профсоюзов, был принят в партию в 1927 году. С 1931 года — в Красной Армии и поступил в школу военных летчиков в Сталинграде, которую окончил в марте 1933 года.

Некоторые из биографов Проскурова объясняют его поступление в Военно-Воздушные Силы, просто как партийное поручение — партнабор. Сам Проскуров якобы согласился, заявляя, что он не был пилотом «от рождения, а скорее случайно — я был даже немного напуган мыслью летать». Но «в райкоме меня уговорили поступить в летную школу». [5] Ему повезло с этим назначением, так как он смог избежать жестокий голод, пришедший на его родную Украину после сталинского решения о проведении поголовной коллективизации крестьянских хозяйств, после которого советское сельское хозяйство никогда не оправилось. Однако проходящие обучение пилоты получали достаточное продовольственное снабжение.

Проскуров был назначен летчиком-инструктором в авиабригаду престижной Военно-воздушной академии им. Жуковского в Москве, а через год направлен на командирские курсы в Сталинскую школу морской авиации в Ейске, на Азовском море, где окончил учебу первым в классе. В марте 1934 года специальная комиссия назначила его командиром самолета 19-й тяжелой бомбардировочной эскадрильи. Затем он был назначен в 89-ю тяжелую бомбардировочную эскадрилью 23-й авиационной бригады в качестве инструктора аэронавигации; начальство характеризовало его как «исключительно дисциплинированного офицера». Партийная организация его части делегировала его на партийный съезд, ему присвоили звание старшего лейтенанта. В следующем году Проскуров становится членом советской команды на авиа-шоу в Румынии. В 1936 году совершает рекордный перелет в Хабаровск, чтобы доставить механиков и запасные части знаменитом советскому летчику Валерию Чкалову, чей самолет был поврежден в аварии. Проскуров и его штурман долетели до Хабаровска за 54 часа 13 минут, включая посадки для заправки — рекорд, за который Народный комиссар обороны К. Е. Ворошилов наградил их грамотами и золотыми часами с гравировкой. Когда после полета Проскуров и его штурман были в заслуженном отпуске, они услышали о вторжении в республиканскую Испанию армии генерала Франко. Они сразу же подали рапорта о направлении их добровольцами помогать силам республиканцев. [6]

В личном деле Проскурова единственной ссылкой на его участие в гражданской войне в Испании является краткая справка, в которой написано, что «Ст. л-т Проскуров был за границей со специальным заданием (сент. 1936 — июнь 1937), выполняя особое поручение правительств по укреплению оборонной мощи СССР». [7] Эта туманная трактовка не является удивительной. Вся испанская операция от набора советников до поставок оружия проводилась и контролировалась Разведывательным управлением Красной Армии (РУ). Очень опытный бывший руководитель РУ Ян Берзин дирижировал постановкой в Испании, в то время как Семен Урицкий, начальник РУ в Москве, нес ответственность за информирование наркома обороны. [8]Представляется, что для этого была своя причина: никто из государств, вовлеченных в помощь одной из сторон конфликта — Германия, Италия и Советский Союз — не хотел открыто вступать в драку. Правда, Германия и Италия не особенно скрывали, что их воинские части находятся в Испании без объявления войны, и спокойно раскланивались перед международным дипломатическим сообществом.

Другое дело конспираторский советский режим: советский персонал от Берзина до простого советника по артиллерии делал все, чтобы скрыть свои истинные имена и национальности. Очень поучителен случай с Проскуровым и его штурманом. В их документах было указано, что они, как представители Московского автозавода планируют посетить французский завод «Рено» в Париже. В своих документах Проскуров имел чешскую фамилию «Солдатчик». Военные летчики прибыли на гражданском самолете из Москвы в Париж, где их встретили проводники из РУ, которые провезли их через Францию до испанской границы в район Альбасете. По прибытии они были определены в 1-ю Интернациональную бомбардировочную эскадрилью. [9]В феврале 1937 года у советских авиаторов произошли изменения: Яков Смушкевич сменил старшего военно-воздушного советника Бориса Свешникова, а на место командира 1-й бомбардировочной эскадрильи Эрнста Шахта встал Проскуров. В числе выполненных эскадрильей заданий была успешная попытка сорвать весной 1937 года операции итальянских экспедиционных сил, участвовавших в наступлении на Мадрид с севера. Эскадрилья атаковала с востока и уничтожила вблизи узловой станции Сигуэнса поезд с итальянскими войсками и боеприпасами. Затем летчики Проскурова обратили внимание на проходящее рядом шоссе, забитое грузовиками, перевозящими итальянские войска, двигающиеся на юг к Мадриду. Пулеметные очереди эскадрильи врезались в колонны грузовиков, поджигая их, в то время как солдаты убегали в прилегающие поля. Проскуров был равнодушен к собственной безопасности и усталости, что проявлялось в то время, когда его эскадрилья совместно с другими подразделениями республиканской авиации осуществляла длительные полеты против мятежников. Его храбрость и выносливость, сочетаемые с тщательным вниманием к подготовке и выбору планов атаки, характеризовали его как исключительно способного командира. [10]

Последний бой, в котором принимали участие бомбардировщики Проскурова, без сомнения привлек к нему внимание Сталина. 29 мая 1937 года республиканская авиация получила приказ бомбардировать порт Пальма на острове Майорка. Внезапно два бомбардировщика, ведомые советскими пилотами, отделились от группы и нанесли удар по немецкому линкору «Дойчланд» в соседнем порту Ибиса. Тридцать один германский моряк был убит и семьдесят четыре ранены. Разъяренный Гитлер отомстил, приказав бомбить республиканский порт Альмерия. В телеграмме, присланной из штаба РУ в Москве главным советским советникам, было указано, что «Босс» «считает неприемлемым, чтобы самолеты бомбили итальянские и немецкие корабли, и что это должно быть запрещено». [11] Некоторые источники приписывали Проскурову участие в этом рейде. [12] Но кажется сомнительным, что офицер с его данными мог ослушаться приказа или совершить навигационную ошибку такого масштаба — Ибиса находится по крайней мере в 115 километрах от Пальма. Поэтому вряд ли Проскуров не имел молчаливого разрешения атаковать «Дойчланд», но когда Сталин увидел реакцию Гитлера, он отступил и дал приказы, запрещающие дальнейшие действия подобного рода. Каким бы ни было объяснение, вскоре после этого события Проскуров вернулся в Советский Союз. 21 июня 1937 года он получил звание майор, и ему было присвоено звание Героя Советского Союза. Вероятно, это был самый счастливый день из всей его короткой и нелегкой жизни.

В июле 1937 года Проскуров принял командование 54-й бомбардировочной бригадой. 22 февраля 1938 года он получил высокое звание комбрига, а в мае стал командиром 2-й авиационной армии особого назначения, оставаясь на этом посту до апреля 1939 года. За это время он получил репутацию требовательного офицера, который говорит и делает то, что он считает правильным. Его храбрость не ограничивалась полем боя. Гавриил Прокофьев, его бывший штурман, вспоминает, как Проскуров, был на заседании комиссии, обсуждавшей проект четырехмоторного самолета с втягивающимся шасси. Известный военный летчик-испытатель Владимир Коккинаки спросил: «Зачем нам нужен такой дорогой и сложный самолет — Ил-4 и ТБ-3 вполне достаточны; на них мы можем спокойно долететь от Москвы до Берлина». После его замечания наступила тишина, и все присутствующие ждали, когда Сталин выскажет свое мнение. Обычный протокол состоял из «никогда не выступай, пока не услышишь мнения Сталина, а затем соглашайся с ним», но Проскуров резко сказал: «Вы, Коккинаки, летаете один, для рекорда. Мы летаем эскадрильями и должны маневрировать». Сталин, который мог быть разозлен, подошел к глобусу и спросил: «Товарищ Коккинаки, что если вы будете должны лететь на Берлин через Балтику, Финляндию?» Коккинаки признал, что на старом самолете это невозможно. Вопрос был решен. Как показывают дальнейшие события, сомнительно, чтобы Сталин забыл показ независимости Проскуровым[13].

Проскуров был сделан начальником РУ 14 апреля 1939 года. Ранее, 21 мая 1937 года Сталин заявил, что «Разведывательное управление попало в лапы к немцам», сигнализируя о фактическом обезглавливании РУ в чистках и потерю ценных кадров. Вероятно для того, чтобы восстановить уверенность службы в себе и улучшить моральное состояние, был выбран Герой Советского Союза с боевым опытом в испанской гражданской войне. Говорилось, что за два месяца до этого, в феврале 1939 года, нарком обороны Ворошилов спросил собранных офицеров военной разведки, примут ли они Александра Орлова, исполняющего обязанности главы РУ, как постоянного начальника. Офицеры возразили, отметив, что Орлов был хорошим аналитиком, знающим несколько иностранных языков, но не был оперативником. Что было нужно РУ, так это новое лицо. [14]Вместе с женой и двумя дочерьми Проскуров приехал в Москву в качестве начальника РУ и заместителя наркома обороны. Его должность предусматривала предоставление ему квартиры в знаменитом «Доме на Набережной», который в течение многих лет был резиденцией привилегированных лиц советского общества. [15] Его награды давали ему право на повышение зарплаты, но он отказался, сказав, что это был его долг. Ему также предоставили двухэтажную дачу в престижном усадебном ансамбле Архангельское, к западу от Москвы. Проскуров никогда не пользовался дачей, передав ее коллегам по военной разведке в качестве летнего лагеря для их детей. Его младшая дочь, которой тогда было семь лет, также отдыхала в нем.

Обычно Проскуров проводил отпуск на Черном море, в Сочи, а летом по воскресеньям ездил на подмосковные дачи к своим товарищам. Его любимым времяпрепровождением были поездки на своем новом «Рено» на аккуратную дачу наркома ВМФ адмирала Николая Кузнецова, которого он знал по совместной службе в Испании; у него на даче собирались многие из ветеранов-добровольцев, чтобы предаваться воспоминаниям об испанской войне. [16]Проскуров был также другом Михаила Водопьянова, одного из первых Героев Советского Союза, известного полярного летчика.

Как заместитель наркома, Проскуров 9 июня 1939 года был назначен членом Главного Военного Совета. Этот Совет, возглавляемый наркомом обороны Ворошиловым, был создан в марте 1938 года. Состоящий из высших офицеров Красной Армии и руководителей партии, включая самого Сталина, он служил совещательным органом для обсуждений наиболее важных вопросов военной политики. Приказы по этим вопросам, представляемые наркомом обороны, сначала обсуждались и одобрялись Советом. За период с июня 1939 года до его освобождения от должности в июле 1940-го, Проскуров регулярно посещал заседания Совета, на которых также присутствовал Сталин. Так как мы следим за карьерой Проскурова, важно понимать, что он участвовал в решение важнейших политических вопросов и был хорошо известен Сталину. [17]

Почему именно Проскуров был выбран для такого высокого поста? Некоторые указывали на его знакомство с Яном Берзиным, который был главным советским военным советником в Испании. Другие отмечали его молодость и быстрый рост в званиях и положении. По возвращении из Испании он провел несколько недель в Париже, а его частое отсутствие предполагает, что он выполнял некие тайные поручения, хотя еще и не нашлось информации, которая проливала бы свет на эту догадку. Вполне вероятно и то, что Сталин мог просто хотеть поставить на эту должность кого-либо, кто ранее не имел связей в РУ — такова была практика, которой он следовал при заполнении вакансий в Вооруженных Силах, вызванных «чистками». [18]

Хотя донесения, получаемые Сталиным от Советской военной разведки и излагались марксистско-ленинским жаргоном, однако они все равно имели тенденцию отражать реалии некоммунистического мира, стоящего перед СССР. К тому же, Красная Армия унаследовала военную традицию царского времени, которая на практике требовала разумной дисциплины и повиновения своему непосредственному начальству. Для высших офицеров Красной Армии было практически невозможно найти соответствие между атмосферой, в которой протекала их жизнь и неутолимыми сталинскими требованиями полной покорности. Такое балансирование было еще более трудным для сотрудников военной разведки. С одной стороны, они имели дело с иностранными материалами, говорили на иностранных языках и долгое время жили за границей. Лучшие из них были приучены быть в своих докладах абсолютно объективными. С другой стороны, эти качества гарантировали, что патологически подозрительный Сталин, которому постоянно мерещились заговоры, в конце концов истолкует такое поведение как измену. [19]

Честность и компетентность нового руководителя РУ, его настойчивое требование быть справедливым в отношениях с подчиненными и способность смело встречать давление, оказываемое на разведывательный процесс советским руководством, все эти качества вместе определяют, насколько эффективной будет разведслужба в борьбе с кризисом 1939–1941 гг. Руководитель отвечал за все усилия, начиная от сбора до анализа, представления доказательств и распределение информации. Он также отвечал за отбор сотрудников, необходимых для комплектации службы. Изменения, произошедшие в руководстве РУ, за четыре года до прихода Проскурова, едва ли могли способствовать улучшению работы управления. В 1935 году, приняв на себя ответственность за серьезный оперативный провал в Западной Европе, с поста руководителя ушел Берзин — хотя уже в 1936 году он был направлен в Испанию в качестве главного советника. На его место встал Семен Урицкий, человек с малым разведывательным опытом, который продержался на этом посту до июня 1937 года. В ноябре он был арестован и расстрелян в январе 1938 года. Тогда вернули из Испании Берзина, и он занимал должность начальника РУ с июня до августа, затем был арестован в ноябре 1937-го и расстрелян в июле 1938 года. Следующие два шефа — Семен Гендин и Александр Орлов — оба были исполняющими обязанности. Назначение Проскурова должно было показать степень того, насколько Сталин действительно заинтересован в эффективной военной разведывательной службе.

Все разведывательные донесения направлялись Советскому руководству, то есть Сталину. Считал ли Сталин донесения верными, это другое дело. В 1939 году, во время событий ведущих к пакту о ненападении и вторжению в Польшу, Сталин, очевидно, принимал во внимание сведения, получаемые Проскуровым от великолепных источников резидентуры РУ в Варшаве.

Глава 3. Проскуров поправляет Сталина

Чтобы понять ценность разведывательной информации варшавской резидентуры РУ, подчиненной Проскурову в 1939 году, необходимо знать хоть что-либо из ее истории, а также биографические данные и возможности ее агентурных источников. Варшава была важной резидентурой РУ (термин обозначающий разведывательную группу/станцию разведки за рубежом), потому что Польша считалась потенциальным противником СССР со времен советско-польского конфликта в 1920 году. Но разведывательная деятельность, которая оказала сильное воздействие в период 1939–1941 гг., началась с прибытием Рудольфа Гернштадта в Варшаву в 1933 году. Московский корреспондент немецкой газеты «Берлинер тагеблатт» был вынужден уехать вместе с другими немецкими корреспондентами — они были высланы в качестве ответной меры на выдворение нацистским правительством советских журналистов из Берлина. В период работы в Москве Гернштадт был завербован РУ и, выполняя ее задание, переехал в Варшаву, чтобы стать там корреспондентом газеты. Сразу же по прибытии, он окунулся в жизнь германского землячества, где его очень ценили за знания восточноевропейских дел. Он установил тесные отношения с германским послом Хансом-Адольфом Мольтке, который часто обращался к нему за советом, и через которого он имел возможность знакомиться, оценивать и завербовать нескольких лиц, которые предоставляли ему великолепные разведывательные сообщения.

Среди них оказалась отважная Ильзе Штёбе (псевд. «Альта») известная журналистка, а также любовница Гернштадта. Впоследствии являлась связником нескольких лучших источников Гернштадта, которого перевели в Берлин и Бухарест. Она была арестована Гестапо в августе 1942 года, подверглась жестоким пыткам, но не выдала ни одного члена своей разведгруппы, чем сохранила им жизнь. 21 декабря 1942 года приговорена к смертной казни и обезглавлена. Среди тех, с кем она работала, был Герхард Кегель (псевд. «ХВС») сотрудник коммерческого отдела посольства Германии в Варшаве, который впоследствии был назначен в посольство в Москве. Другой был Рудольф фон Шелиа (псевд. «Ариец») — первый секретарь посольства Германии в Варшаве, после захвата Польши Германией он был направлен в информационный отдел МИД в Берлин. Многие годы проработавший на дипломатическом поприще, он имел отличные контакты в германских политических и военных кругах. Третьим и четвертым членами этой варшавской группы были Курт и Маргарита Фёлькиш (псевд. «ABC» и «ЛЦЛ»). Курт занимался контактами с прессой в варшавском посольстве, а позднее был переведен в посольство в Бухарест. Его жена Маргарита работала там секретарем. Рассматриваемая в целом, эта группа снабжала РУ очень ценными сведениями по немецким планам и деятельности.

17 мая 1939 года Проскуров направил Сталину докладную записку с приложением на шести страницах, озаглавленным «Будущие планы агрессии фашистской Германии, по оценке чиновника Германского министерства иностранных дел Клейста». Записка была с грифом «Совершенно секретно» и «Особого интереса». Добытая варшавской резидентурой советской военной разведки, она основывалась на инструктивном совещании, которое проводилось д-ром Петером Клейстом, главой Восточного департамента ведомства Риббентропа, для высших сотрудников Германского посольства в Варшаве во время визита Клейста туда 2 мая 1939 года. [20]

По случайному совпадению, именно 2 мая Сталин проинформировал Максима Литвинова, что он будет заменен Молотовым на посту Наркома иностранных дел. Литвинов был еврей и поддерживал идею заключения соглашения с Англией и Францией, чтобы сдержать германскую агрессию. Соответственно, действия Сталина были сигналом Гитлеру о возможности соглашения между двумя странами. Это должно было стать одним из первых шагов в менуэте, который следующие несколько месяцев танцевали Москва, Берлин, Лондон и Париж, разбираясь, что делать с Польшей.

Комментарии Клейста по планам Гитлера по Польше и долгосрочные намерения Германии Сталин должно быть читал с большим интересом. В конце концов, Кпейст был единственной персоной в ближайшем окружении Риббентропа, который постоянно занимался германскими делами в Восточной Европе. Он начал с утверждения, что:

«По собственному высказыванию Гитлера, сделанному им в разговоре с Риббентропом, Германия переживает в настоящий момент первый этап своего абсолютного военного закрепления на востоке, которое, невзирая на идеологические соображения, должно было быть достигнуто какими угодно средствами. За беспощадным очищением востока последует „западный этап“, который должен будет окончиться поражением Франции и Англии, будь то военным или политическим путем. Лишь после этого можно будет рассчитывать на осуществимость разгрома Советского Союза. В настоящее время мы еще находимся в стадии военного закрепления Востока. На очереди стоит Польша. Подготовка уже предпринятая Германией — создание протектората в Богемии и Моравии, образование Словацкого государства, присоединение Мемельской области — были все направлены против Польши».

Здесь Клейст, по-видимому, имеет в виду договор от 15 марта 1939 года, навязанный чешскому правительству, который привел к оккупации Богемии и Моравии, создание Словакии и оккупацию Мемельской области 23 марта. Клейст продолжал, заявив, что:

«Гитлер решил необходимым поставить Польшу на колени. Узкому кругу лиц вокруг Гитлера было известно, что последнее германское предложение будет отвергнуто Польшей. Гитлер и Риббентроп были убеждены, что по соображениям внутренней и внешней политики польское правительство не сможет принять германские требования. Только по этой причине Германия вставить в свое предложение пункт о неприкосновенности границ на 25 лет. Германские расчеты оказались правильными. В силу отказа Польши мы получили по отношению к ней свободу рук».

В данном пункте своего доклада Клейст, вероятно, имел в виду переговоры с Министром иностранных дел Польши Юзефом Беком. Следующие слова Клейста звучат еще более жестко:

«Если Польша не согласится с германскими предложениями и не капитулирует в ближайшие надели, то вряд ли можно предположить, что в июле — августе она не будет подвергнута военному нападению ‹…›. Большое стратегическое сопротивление польской армии должно быть сломлено в 8 — 14 дней. Нападение на Польшу должно вестись одновременно — с германской восточной границы, из Словакии, Карпатской Украины и Восточной Пруссии. Наступление должно вестись самым яростным образом, и как мыслят в германском генеральном штабе, должно привести к ошеломляющему успеху. Оставшиеся очаги сопротивления, которые, без сомнения, будут еще по всей стране и не в малом количестве, должны подавляться самым беспощадным образом ‹…›, Германские подготовки против Польши отложены на июль — август. Военные мероприятия будут предприняты лишь незадолго до выступления. Они должны быть осуществлены основательно и при полной маскировке».

Клейст сконцентрировался на темах для пропаганды перед нападением, перечислив уловки и лозунги, которые необходимо было усилить в ходе этой кампании:

Под лозунгом «Польша — государство реакции и упадка» мы должны вскрыть нищету польского крестьянства, культурную отсталость страны, феодальный способ ведения хозяйства и голодное существования польского населения ‹…›. Цель этой кампании — воздействие на мировое общественное мнение и на польское население; надо будет добиться раскола внутри польской нации и недовольства польским руководством населения, используя для этого классовые противоречия. Подготовка этой пропагандистской кампании займет около двух месяцев.

Клейст рассмотрел различные ситуации, которые могли бы дать Германии предлог для начала боевых действий:

«Идеальным было бы, если бы конфликт с Польшей был вызван не со стороны Германии. В настоящее время мы в Берлине обсуждали вопрос вовлечения в это дело Украины. С А. Волошиным (В 1938–1939 гг. — глава автономного правительства Карпатской Украины) и Ю. Реваем (министр автономного правительства) условлено относительно узаконения широкой автономии Карпатской Украины в рамках венгерского государства. Этим самым мы бы снова завоевали доверие украинских масс в Восточной Галиции и укрепили бы потрепанную мощь украинцев. Специальной обработки украинских руководящих кругов не требуется; они остаются преданными Берлину. Мы можем затем дать Западной Украине сигнал к восстанию. Из Словакии и Карпатской Украины мы могли бы направить большие партии оружия и боеприпасов, а также хорошо подготовленных украинских бойцов. Между Львовом и Берлином установлен такой тесный контакт, что относительно массового восстания Украины не может быть сомнения. Созданный таким образом очаг беспокойства на Украине дает Германии повод для военного вмешательства в крупных размерах. Этот проект вызывает в Германии единственное опасение — возможность реакции Советского Союза. Если в ближайшее время мы убедимся в обратном, то украинский фактор будет нами введен в действие».

Подписание Германско-Советского пакта о ненападении мешало этой схеме. Однако она демонстрировала степень, до которой немцы могли объединиться с украинскими националистами ради «общего дела» — фактор, который начнет действовать весной и летом 1941 года. Видение будущего Клейстом звучало до удивления пророчески:

«Мы придерживаемся мнения, что конфликт с Польшей можно локализовать. Англия и Франция по-прежнему не готовы к выступлению на стороне Польши. Если мы в короткий срок сломим главное сопротивление Польши, то Англия продемонстрирует своим флотом в Средиземном море. Франция побряцает оружием за линией Мажино — этим и кончится. Если, несмотря на ожидания, европейская война, в связи с выступлением против Польши послужит поводом к войне против Германии, то превентивная война дело решенное. В таком случае Гитлер готов на длительную дискуссию. В любом случае мы не дадим спровоцировать себя в невыгодное время. Выбор момента действия мы оставили за собой. В настоящее время мы не решились бы ввязываться в европейскую войну вследствие нашей недостаточной подготовленности и маловыгодной международной обстановки; однако, за три — четыре месяца мы можем быть полностью готовы. Германское командование убеждено в своей победе ‹…› благодаря нашей авиации. По расчетам германских военных специалистов все английские порты могут быть разрушены в течение шести часов. Опустошающее действие германской авиации до сего времени было продемонстрировано лишь один раз: в испанской гражданской войне под Герникой. Успех был потрясающим — город сравняли с землей. В этом свете покорение Англии и Франции не представляется слишком трудным делом ‹…›. Америка со своим вмешательством не поспеет вовремя, а Советский Союз окажется нейтральным».

Клейст продолжил свои пророчества:

«Для нанесения удара по Польше, в Берлине в настоящее время снова начали интенсивно заниматься юго-востоком. Мы должны ближе подойти к Румынии. Гафенку (румынский министр иностранных дел) рассыпался в Берлине хорошими фразами, а в Лондоне и Париже занимался антигерманской политикой. Таким способом мы не добьемся нашей цели. Требуется непосредственный нажим на Бухарест. Мы ‹…› сделаем Венгрию германским протекторатом, а затем выдвинем войска к румынской границе. Румыния капитулирует. В Прибалтийских государствах мы рассчитываем достичь эти же цели другим путем ‹…›. Нейтралитет прибалтов в случае войны для нас так же важен, как нейтралитет Бельгии или Голландии. Когда-нибудь позднее, когда у нас будет для этого подходящий момент, мы сможем нарушить его, но, в силу заключенных пактов о ненападении (с Польшей в 1934 году), мы избежим автоматического вмешательства Советского Союза».

В заключение он сказал:

«Итак, наступление против Польши намечается на июль или август. Если же поляки спровоцируют превентивную войну ранее этого срока, то дело будет обстоять иначе. Ответим ли мы на эту провокацию решительным выступлением — будет зависеть от решения фюрера и его оценки международной обстановки. Во всяком случае для нас будет неприятно, если поляки вынудят нас к войне в настоящий момент, когда международная обстановка не благоприятна нам и наша подготовка к войне еще не закончена».

Прочитав докладную записку, Сталин написал на полях: «Спросите у Проскурова — кто этот „источник“?» Слово источник было дважды подчеркнуто. У Проскурова имелся ответ на вопрос Сталина. Среди сотрудников Германского посольства в Варшаве было три советских агента: Рудольф фон Шелиа, Герхард Кегель и Курт Фёлькиш, жена которого также сотрудничала с нами, фотографируя документы, добытые другими членами группы Гернштадта. Фон Шелиа должен был присутствовать на брифинге Клейста, и сообщение, вероятно, было его работой. Проскуров, естественно, доложил Сталину, по каким причинам он склонен верить в надежность данных источников, и если кто-либо сравнит вопросы, поднятые Клейстом, и действиями, предпринятыми Сталиным, чтобы разрушить некоторые из планов Гитлера, то видно, что он отнесся серьезно хотя бы к некоторым частям этого доклада. Естественно, что у Сталина не было намерения с молчаливого согласия допустить «разрушение Советского Союза», хотя он должно быть видел, что замыслы Гитлера против Польши серьезные, и, вероятно, понимал, что и Англия и Франция могут мало что сделать, чтобы предотвратить ее поражение. И вполне вероятно, что эта линия рассуждения привела к заключению нацистско-советского пакта о ненападении, соглашение, которое, как чувствовал Сталин, отодвинет возможное германское вторжение. Он соглашался с тем, что когда победа над Польшей будет пережита, Гитлер повернет на Англию и Францию. Однако он не мог предугадать, что разгром Германией их сил во Франции произойдет почти так же быстро, как предсказал Клейст.

Рассуждения Клейста о германских планах в отношении Прибалтийских государств, последовавшее после немецкой оккупации Мемеля, должно быть, осели в мозгу Сталина. Как только пакт с Германией был подписан, а нападение немцев на Польшу произошло, так СССР вступил в переговоры с Прибалтийскими государствами о заключении двусторонних договоров о взаимопомощи, которые предусматривали размещение там советских войск. По мнению Сталина, эти действия показывали Гитлеру, что Литва, Латвия и Эстония были и останутся в сфере советских интересов. Постоянный приверженец дипломатических тонкостей, Сталин дожидался до лета 1940 года, чтобы провести выборы в Прибалтийских странах, за чем последовало их вхождение в СССР в качестве союзных республик. Что касается замечаний Клейста огерманских планов в отношении Румынии, то Сталин дождался 1940 года, чтобы вновь обрести Бессарабию и Северную Буковину.

На протяжении лета 1939 года обе стороны были заняты посылкой сигналов друг другу. Гитлер, конечно, хотел, чтобы его интерес в достижении соглашения со Сталиным, был замаскирован несколькими путями — например, торговыми переговорами. Известный на протяжении долгого времени как явный антикоммунист, он не хотел, чтобы его истинные цели стали известны. Например, 5 июля 1939 года Проскуров послал наркому Ворошилову перевод анонимного письма, полученного советской дипломатической миссией в Берлине, которое могло быть «тайной» дипломатической нотой, начинавшейся следующим заявлением: «Германское правительство будет приветствовать предложение от Советского правительства, касающееся немедленного соглашения обоими правительствами по будущей судьбе Польши и Литвы». [21] Далее следовало предложение о возвращении к границам 1914 года, «то есть, возвратить обратно земли, захваченные третьим государством». Явный намек на Польшу. В следующем параграфе говорится, что «перед началом акции обеими сторонами будет целесообразно провести демаркационную линию, которую ни одна из сторон не будет нарушать». Добавлялось, что ввиду «относительно большой территории, которую получит СССР, Германия оккупирует Литву».

Хотя и специально сформулированное в неопределенных выражениях, это неофициальное предложение подходило по формулировкам к секретному протоколу, который в конечном счете будет согласован Германией и СССР во время обсуждения пакта о ненападении. В то время как пакт обязывал обе стороны воздерживаться против агрессивных действий друг против друга в одиночку или вместе с другими странами, секретный протокол отводил Латвию, Эстонию и Финляндию в советскую сферу интересов, а Литву — в германскую. Было согласовано, что граница между сферами интересов Германии и СССР в Польше будет проходить по рекам Нарев, Висла и Сан.

Сталин держал каналы открытыми, как для Германии, так и для англо-французской стороны в надежде на заключение более выгодной сделки для Советского Союза. Отдавая себе отчет в том, что Гитлер твердо решил напасть на Польшу и поэтому страстно желал обеспечить себе нейтралитет СССР, советская сторона попыталась получить согласие Англии и Франции начать переговоры по военным вопросам. Однако только 25 июля Британский кабинет дал свое согласие. Но уже тогда, советскому послу в Лондоне Ивану Майскому было ясно, что англичане не будут торопиться с началом обсуждения. Он был прав в своих оценках. Перед самым отъездом глава британской делегации адмирал Реджиналд Драке спросил британского министра иностранных дел виконта Галифакса, как он должен поступить, если будет невозможно заключить договор. Ему было сказано «тянуть переговоры как можно дольше» в надежде, что германское вторжение в Польшу будет отложено. [22]

Сталин верил, что подобные обсуждения, проводимые параллельно с переговорами о торговом договоре, создадут дополнительное давление на Гитлера, который согласится с его требованиями в обмен на советское согласие. Поэтому он надеялся, что военные переговоры начнутся без промедления. Однако задержки продолжались в связи с выбором средств транспорта. Регулярного воздушного сообщения между Лондоном и Москвой не было, а поездка по железной дороге выглядела неподходящей. В конце концов, было решено, что делегации прибудут морским путем. Но вместо того, чтобы воспользоваться быстроходным крейсером, французская и английская делегации выбрали, соответственно, медленные грузовое и пассажирское суда, прибыв в Ленинград только 9 августа. Этой же ночью они отравились в Москву. Русские, конечно, уже назначили членов своей делегации и приняли меры, чтобы обеспечить скорейшее проведение переговоров. [23]

Проскуров тоже был вовлечен в эту подготовку, добыв франко-говорящего переводчика для Ворошилова. Проскуров помнил о встрече с молодым русским студентом, который учился в Сорбонне, когда он сам находился в Париже во время Испанской гражданской войны. Этим студентом был Александр Николаевич Пономарев, который впоследствии стал инженер-генерал-полковником, ведущей фигурой в советской авиапромышленности. «Как я понимаю, вы говорите по-французски лучше, чем по-русски, — сказал Ворошилов, когда Проскуров представил ему Пономарева. — Расскажите нам по-французски, что вы делали в Париже». Пономарев выполнил просьбу, и его французский был действительно очень хорошим. Ворошилов поблагодарил Проскурова за помощь и приказал адъютанту экипировать Пономарева в течение тридцати шести часов. [24]

Только после этого Ворошилов объяснил, что послезавтра должна прибыть англо-французская военная делегация для переговоров, ведущих к заключению военного договора. Как сказал Ворошилов, «понадобилось два с половиной месяца, чтобы они сделали это. Наконец они согласились, но не по своей доброй воле: народы требуют надеть намордник на Гитлера. Господа и сейчас не торопятся. Обе делегации отказались от самолета и крейсера, уселись на тихоходный пакетбот и вот уже неделю плывут в Ленинград. И это в такое горячее время, когда каждый упущенный день грозит катастрофой». После этой речи Ворошилов сказал Пономареву, что он должен выступать в качестве переводчика советской делегации, и каждый вечер делать расшифровку переговоров за день. Затем ему была выдана новая белоснежная форма, такая, в какую были одеты все остальные офицеры советской делегации.

Советская делегация была на голову выше и английской и французской — возглавляемая наркомом обороны Ворошиловым, она включала в себя высших советских руководителей: начальника Генерального штаба Бориса Шапошникова, наркома ВМФ адмирала Николая Кузнецова, нового руководителя советских ВВС Александра Локтионова и зам начальника Генштаба И. В. Смородинова. Это была внушительная группа, чьи звания и должности были явно выше, чем у членов англо-французской делегации.

Пономареву показалось, что Ворошилов решил унизить членов англо-французской делегации на первом заседании 12 августа, попросив предъявить документы, удостоверяющие их полномочия.

Когда генерал Жозеф Думенк зачитал документ, подписанный премьер-министром Эдуардом Даладье, что он «уполномочивается вести с Верховным командованием Советских вооруженных сил переговоры по всем вопросам, относящимся к сотрудничеству», Ворошилов ответил, что ведение переговоров и заключение военной конвенции — это понятия весьма различные. Глава британской делегации Сэр Реджиналд Драке не исправил атмосферу, когда признал, что у него нет письменных полномочий. Положение ухудшилось 13 августа, когда Ворошилов попросил описать силы, которые они могут предоставить для общей обороны и их оперативные планы по развертыванию этих сил. Ворошилов сказал Пономареву, чтобы тот очень тщательно переводил их объяснения. Думенк назвал количество 110 имеющихся дивизий, но был неуверен, когда Ворошилов спросил, что будут делать французы, если Советский Союз, Польша или Румыния подвергнутся нападению Германии. Когда подошла очередь англичан, они назвали цифру шестнадцать дивизий. Советская сторона посчитала, что в нее трудно поверить, но когда стала ее уточнять, выяснилось, что британские планы предусматривают направление экспедиционных сил во Францию, состоящих только из пяти пехотных дивизий и единственной механизированной дивизии. 14 августа наступила очередь Шапошникова представлять советские цифры. Он заявил, что Советский Союз предоставит для общей обороны 120 пехотных дивизий, 16 кавалерийских дивизий, 5000 тяжелых орудий, 9000 — 10000 танков 5000–5500 боевых самолетов!

После доклада Шапошникова наступила полная тишина, после которой английская и французская делегации перешли к вопросам об авиации. Они, естественно, были очень интересны Пономареву. Маршал авиации Чарльз Бернет мог сказать очень мало о состоянии английской авиации. На Британских островах было 3000 самолетов первой линии, причем в месяц изготовлялось 700 новых машин. В конце 1-й Мировой войны, сказал он в заключение, у Англии было 22000 самолетов, и она имела самый большой воздушный флот в мире. На это Локтионов прошептал Пономареву: «Реклама для дураков!»

Следующим взял слово генерал французских воздушных сил Валэн, который заявил, что в 1940 году Франция будет иметь 3000 самолетов первой линии, включая бомбардировщики со скоростью 450–500 км/час с радиусом действия 800-1000 км. и бомбовой нагрузкой 1000–2500 кг. Это было довольно расплывчато, и Локтионов попросил Пономарева перевести для него вопрос о подробностях рассказанного. К сожалению, сказал генерал Валэн, он не может сообщить дополнительной информации. Локтионов закончил дискуссию по авиации детальной картиной советской военной авиации, после чего ответил на вопросы как британских, так и французских авиаторов.

Настоящий камень преткновения возник в следующие дни по вопросам, действительно ли правительства Англии и Франции заключили договор с поляками и румынами. Английский генерал Хейвуд ответил, что так как Польша и Румыния являются суверенными государствами, то такое разрешение могут дать только они. Французская и английская делегации должны связаться со своими правительствами, чтобы они вместе с Польшей и Румынией рассмотрели эту проблему. «Хорошо, — сказал Ворошилов, — я думаю, что мы должны отложить заседание пока вы не получите ответа от ваших правительств». Затем он добавил: «Все это дает основание сомневаться в стремлении Англии и Франции к действительному сотрудничеству с СССР. Ответственность за неудачу наших переговоров естественно падает на английскую и французскую стороны». Это замечание вызвало негодующие крики и обвинения, что Пономарев перевел неправильно. «Нет, перевод был правильным, — сказал Ворошилов. — Мы просили пропустить наши войска, чтобы они смогли оказать отпор агрессору. Неужели нужно спрашивать, чтобы нам дали право сражаться с нашим общим врагом?».

Хотя было назначено, что конференция будет продолжена в понедельник 21 августа, это было последнее из серьезных заседаний. Ворошилов посмотрел на Пономарева и сказал, горько улыбнувшись: «Мы довольно плохие дипломаты». Пономарев закончил описание этого события своим наблюдением, которое по сей день остается советской версией того, что произошло: «Советская делегация сделала все для успеха переговоров. Но усилия представителей Англии и Франции сводились к тому, чтобы под прикрытием московских переговоров заключить коварную сделку с фашистской Германией и заставить ее устремиться на восток. Ради этого они пошли бы на любой сговор с фашистами». [25]

В конце недели французы попытались убедить поляков согласиться на проход советских войск в случае германского вторжения. Сделать это им не удалось. Переговоры все-таки возобновились 21 августа, но вскоре были отложены, так как было видно, что Ворошилову хорошо известно о бесплодных попытках французов договориться с поляками. Однако, в тот же день Сталин, получив заверения Гитлера, что к пакту о ненападении будет заключен секретный протокол, вероятно, гарантирующий ему уступки, которых он добивался в Польше, Балтийских странах, Финляндии и Румынии, написал ему о согласии заключить пакт и выразил готовность принять Министра иностранных дел Риббентропа 23 августа в Москве.

Конец недели, 18–20 августа, был очень напряженным для Сталина. Он решил вести переговоры по пакту о ненападении с Гитлером и отказаться от англо-французских военных переговоров. Во всяком случае, он никогда не ожидал от них ничего серьезного, а низкий уровень представительства и ограничение их военных ресурсов убедил его в своей правоте. Кроме того, он, вероятно, знал, что некоторые члены в британском правительстве, действуя через доверенное лицо Чемберлена — сэра Хораса Уильсона — все еще старались обмануть поляков и заключить сделку с Гитлером. [26] Какие мысли обуревали Сталина в эти судьбоносные дни?

Ограничивались ли они ожиданиями, что он сможет вернуть те части Белоруссии и Украины, которые оставались под властью Польши, добьется ли он молчаливого согласия Германии на получение от Румынии Бессарабии, и получит ли согласие Гитлера на советское превосходство в прибалтийских странах? Или он вернется к давнишним взглядам Ленина, что капитализм/империализм полностью истощат себя в войнах, проложив таким образом путь революционному социализму в промышленных странах? По словам Черчилля, решение заключить пакт о ненападении с Германией было принято на заседании Политбюро 19 августа 1939 года, на котором присутствовали и руководители Коминтерна. Другие заявляют, что заседания Политбюро не было, а что текст речи, якобы произнесенной Сталиным и опубликованной французским информационным агентством «Гавас», был фальшивкой. Вероятно, самое тщательное исследование данного вопроса содержится в статье русского историка Сергея Случа. [27]

В конце 1994 года русский перевод французской версии речи Сталина был опубликован в Москве в журнале «Новый Мир». По словам автора, историка Т. С. Бушуевой, эта французская версия была обнаружена в Центре хранения историко-документарных коллекций, (быв. Особый архив СССР, ф. 7, оп. 1, д. 1223). [28] Хотя Бушуева утверждает в своей статье, что этот документ был среди других, захваченных Группой Советских войск в Германии и переслан в Москву, она не сделала описания этого особого файла, что было серьезным упущением, так как данный текст находился в разделе файла Разведывательного отдела (DeuxiemeBureau) Министерства обороны «Виши», которое занималось французской Коммунистической партией и пропагандистской деятельностью секретной службой «Виши» против этой партии. Случ раскрывает это и приписывает авторство различных версий «речи», которые до сих пор продолжают обсуждаться многими историками, пропагандистскому использованию «Виши» текста «Гавас».

Ниже приводится перевод этого текста с французского языка:

«Вопрос мира или войны встает в критическую для нас фазу. Если мы заключим договор о взаимопомощи с Францией и Великобританией, Германия откажется от Польши и станет искать „модус вивенди“ с западными державами. Война будет предотвращена, но в дальнейшем события могут принять опасный характер для СССР. Если мы примем предложение Германии о заключении с ней пакта о ненападении, она, конечно, нападет на Польшу, и вмешательство Франции и Англии в эту войну станет неизбежным. Западная Европа будет подвергнута серьезным волнениям и беспорядкам. В этих условиях у нас будет много шансов остаться в стороне от конфликта, и мы сможем надеяться на наше выгодное вступление в войну.

Опыт двадцати последних лет показывает, что в мирное время невозможно иметь в Европе коммунистическое движение, сильное до такой степени, чтобы большевистская партия смогла бы захватить власть. Диктатура этой партии становится возможна только в результате большой войны. Мы сделаем свой выбор, и он ясен. Мы должны принять немецкое предложение и вежливо отослать обратно англо-французскую миссию. Первым преимуществом, которое мы извлечем, будет уничтожение Польши до самых подступов к Варшаве, включая украинскую Галицию.

Германия предоставляет нам полную свободу действий в Прибалтийских странах и не возражает по поводу возвращения Бессарабии СССР. Она готова уступить нам в качестве зоны влияния Румынию, Болгарию и Венгрию. Остается открытым вопрос, связанный с Югославией ‹…›. В то же время мы должны предвидеть последствия, которые будут вытекать как из поражения, так и из победы Германии. В случае ее поражения неизбежно произойдет советизация Германии и будет создано коммунистическое правительство. Мы не должны забывать, что советизированная Германия окажется перед большой опасностью, если эта советизация явится последствием поражения Германии в скоротечной войне. Англия и Франция будут еще достаточно сильны, чтобы захватить Берлин и уничтожить советскую Германию. А мы не будем в состоянии прийти на помощь нашим большевистским товарищам в Германии.

Таким образом, наша задача заключается в том, чтобы Германия смогла вести войну как можно дольше, с целью, чтобы уставшие и до такой степени изнуренные Англия и Франция были бы не в состоянии разгромить советизированную Германию. Придерживаясь позиции нейтралитета и ожидая своего часа, СССР будет оказывать помощь нынешней советизированная Германии, снабжая ее сырьем и продовольственными товарами. Но само собой разумеется, наша помощь не должна превышать определенных размеров для того, чтобы не подорвать нашу экономику и не ослабить мощь нашей армии.

В то же самое время мы должны вести активную коммунистическую пропаганду, особенно в англо-французском блоке и преимущественно во Франции. Мы должны быть готовы к тому, что в этой стране в военное время партия будет вынуждена отказаться от легальной деятельности и уйти в подполье. Мы знаем, что эта работа потребует много жертв, но наши французские товарищи не будут сомневаться. Их задачами в первую очередь будут разложение и деморализация армии и полиции. Если эта подготовительная работа будет выполнена в надлежащей форме, безопасность советской Германии будет обеспечена, а это будет способствовать советизации Франции.

Для реализации этих планов необходимо, чтобы война продлилась как можно дольше, а именно в эту сторону должны быть направлены все силы, которыми мы располагаем в Западной Европе и на Балканах.

Рассмотрим теперь второе предположение, то есть победу Германии. Некоторые придерживаются мнения, что это представляет для нас серьезную опасность. Доля правды в этом утверждении есть, но было бы ошибочно думать, что опасность так близка и так велика, как некоторые ее представляют. Если Германия одержит победу, она выйдет из войны слишком истощенной, чтобы начать вооруженный конфликт с СССР по крайней мере в течение десяти лет.

Ее основной заботой будет наблюдение за побежденными Англией и Францией с целью помешать их восстановлению. С другой стороны, победоносная Германия будет располагать огромными территориями, и в течение многих десятилетий она будет занята „их эксплуатацией“ и установлением там германских порядков. Очевидно, что Германия будет очень занята в другом месте, чтобы повернуться против нас. — Есть и еще один аспект, который послужит укреплению нашей безопасности. В побежденной Франции ФКП всегда будет очень сильной. Коммунистическая революция неизбежно произойдет, и мы сможем использовать это обстоятельство для того, чтобы прийти на помощь Франции и сделать ее нашим союзником. Позже все народы, попавшие под „защиту“ Германии, также станут нашими союзниками. У нас будет широкое поле деятельности для развития мировой революции.

Товарищи! В интересах СССР — Родины трудящихся, чтобы война разразилась между Рейхом и капиталистическим англо-французским блоком. Нужно сделать все, чтобы эта война длилась как можно дольше в целях изнурения двух сторон. Именно по этой причине мы должны согласиться на заключение пакта, предложенного Германией, и работать над тем, чтобы эта война, объявленная однажды, продлилась максимальное количество времени. Надо будет усилить пропагандистскую работу в воюющих странах для того, чтобы быть готовыми к тому времени, когда она закончится».

28 ноября 1939 года «Гавас» опубликовало отрывки из указанной речи. 30 ноября Центральный орган ВКП(б) «Правда» напечатал письмо Сталина по публикации «Гавас»:

«Редактор „Правды“ обратился к товарищу Сталину с вопросом: как относится товарищ Сталин к сообщению агентства Гавас о „речи Сталина“, якобы произнесенной им в „Политбюро 19 августа“, где проводится якобы мысль о том, что „война должна продолжаться как можно дольше, чтобы истощить воюющие страны?“»

Товарищ Сталин прислал следующий ответ:

«Это сообщение агентства Гавас, как и многие другие его сообщения, представляет вранье. Я, конечно, не могу знать, в каком именно кафе-шантане сфабриковано это вранье. Но как бы ни врали господа из агентства Гавас, они не могут отрицать того, что:

а) не Германия напала на Францию и Англию, а Франция и Англия напали на Германию, взяв на себя ответственность за нынешнюю войну;

б) после открытия военных действий Германия обратилась к Франции и Англии с мирными предложениями, а Советский Союз открыто поддержал мирные предложения Германии, ибо он считал и продолжает считать, что скорейшее окончание войны коренным образом облегчило бы положение всех стран и народов;

в) правящие круги Англии и Франции грубо отклонили, как мирные предложения Германии, так и попытки Советского Союза добиться скорейшего окончания войны.

Таковы факты.

Что могут противопоставить этим фактам кафе-шантанные политики из агентства Гавас?

И. Сталин.» [29]

«Гавас» получил этот текст от своего корреспондента в Женеве, который никогда не раскрыл своего источника. Сам текст «Гавас» мог быть фабрикацией.

Однако, реакция Сталина в «Правде» предполагает, что сообщение «Гавас» сильно разозлило его, так как оно вышло накануне войны с Финляндией. Что касается «мирных предложений» Германии, поддержанных Советским Союзом, заботой Сталина в первые дни сентября был не мир, а быстрота наступления Вермахта, крах польского сопротивления и опасение, сможет ли Красная Армия занять обещанный кусок польской территории в Белоруссии и Украине прежде, чем немцы захватят его.

Главным вопросом, вытекающим из языка речи 19 августа 1939 года, является не то, как «Гавас» получил ее, но отражает ли она сокровенные мысли Сталина по «вопросу войны и мира». Я полагаю, что да, и моя вера подкрепляется замечаниями Сталина, сделанными 7 сентября 1939 года в присутствии Георгия Димитрова, Молотова и Андрея Жданова, и которые были записаны Димитровым в своем дневнике. В целом они соответствуют высказываниям, содержащимся в предполагаемой речи 19 августа. Рассмотрим это: «Идет война между двумя группами капиталистических стран ‹…› за передел мира, за господство над миром. Мы не видим ничего плохого в том, чтобы они хорошо повоевали и ослабили друг друга. Будет неплохо, если от рук Германии позиции богатейших капиталистических стран (особенно Англии) пошатнутся». Или это: «Положение коммунистов у власти отличается от положения коммунистов в оппозиции. Мы являемся хозяевами в своем доме. Коммунисты ‹…› в оппозиции находятся в оппозиции; там буржуазия является господином. Мы можем маневрировать, натравливать одну сторону на другую, чтобы они дрались друг с другом как можно яростней». В заключение своих комментариев Сталин раскрыл причины отказа от «Народного фронта», объяснил, почему он решил не продолжать переговоров с англичанами и французами и наметил в общих чертах лозунги, направляющие рабочий класс в борьбе против «хозяев капиталистических стран ‹…› развязывающих войну в своих собственных империалистических интересах». В сентябре 1939 года Сталин не мог предвидеть, как быстро Гитлер захватит Западную Европу, но он цеплялся к своей идее, что Германия не нападет на СССР в 1941 году, и никогда не оставлял надежды, что Гитлер сначала разделается с Англией, прежде чем осуществит это нападение. [30]

Еще 5 мая 1941 года в речи, которую Сталин произнес перед выпускниками военных академий, прозвучали отзвуки ленинского взгляда на войну, как на повивальную бабку революции. Вдохновленное этой речью, Главное политическое управление Красной Армии начало работу над новым «Красноармейским политучебником». В этом руководстве были и такие утверждения:

«Если в результате войны в некоторых странах возникнет ситуация, при которой революционный кризис будет зреть, а власть буржуазии — ослабевать, СССР начнет войну против капитализма, чтобы помочь пролетарской революции. Ленин сказал: „Как только мы станем настолько сильны, чтобы раздавить капитализм, мы немедленно схватим его за шиворот“.

Если СССР пойдет вместе с Англией и Францией, Германская военная машина, без сомнения, повернет против Советского Союза.

Не исключена возможность, что СССР в ситуациях, которые могут возникнуть, возьмет инициативу наступательных военных операций».

Новое руководство было прорецензировано членами Главного военного совета 10 июня 1941 года, и эти параграфы (со страниц 149, 152 и 155) были удалены. [31]

17 сентября 1939 года Красная Армия начала оккупацию западных областей Белоруссии и Украины. Воздействие этих и других территориальных приобретений будет рассмотрено в следующей главе.

Глава 4. Советские границы двигаются на запад

Многие историки присоединились к мнению, что возвратив себе пограничные земли, потерянные Россией после 1-й мировой войны, и подвинув советские границы на запад, СССР улучшил свое оборонительное положение. Однако это было не совсем так. После включения частей Румынии и Польши в состав Украинской, Белорусской и Молдавской союзных республик, и поглощения прибалтийских государств, Советским Вооруженным силам и органам безопасности пришлось вступить в противоборство с чрезвычайно враждебным населением. Украинские и белорусские националисты помогали германской разведке в шпионских операциях до июня 1941 года и занимались диверсиями в первые часы и дни войны, разрушая коммуникации и военные объекты Красной Армии. Так же поступали литовцы, латыши и эстонцы — большинство воинских частей этих стран, вошедших в состав Красной Армии, оказались совсем ненадежными. С чисто военной стороны, у Красной Армии не было времени, чтобы закончить новые оборонительные позиции на новых территориях до 22 июня, а предложения укомплектовать личным составом оборонительные сооружения вдоль старой границы были отвергнуты Сталиным. Возвращение земель, которые были традиционно русскими, Сталин считал повышением Советского престижа и расширением границ социализма. Он был нетерпим с профессиональными офицерами Красной Армии, такими как начальник Генерального штаба Борис Шапошников, который предвидел проблемы в защите этих вновь приобретенных областей. Но был доволен тем, как Берия и его ставленники жестоко обращались с антисоветскими «элементами».

Быстрота, с которой немцы продвигались по территории Польши, похоже, обескуражила Сталина, и только 17 сентября 1939 года он сделал заявление, обвиняя поляков в том, что они бросили на произвол судьбы «беззащитные родственные украинский и белорусский народы», заявив о вводе в Польшу частей Красной Армии. В действительности, большая подготовка началась значительно раньше. Поэтому советские войска совместно со специальными частями НКВД начали наступление в 5.40 утра того же дня — двумя формированиями из Белорусского и Киевского особых военных округов. Белорусский фронт под командованием генерала М. П. Ковалева, состоящий из четырех армий, быстро продвигался, испытывая слабое сопротивление. К 28 сентября было возможно организовать выборы в Народное собрание, которое 2 ноября проголосовало за вхождение «освобожденных территорий» в Белорусскую ССР. [32]

Западные районы Украины были заняты Украинским фронтом под командованием генерала С. К. Тимошенко. В состав фронта входили 5-я, 6-я и 12-я армии, состоявшие из восьми пехотных корпусов, трех кавалерийских корпусов, танкового корпуса и пяти танковых бригад. В каждой армии были созданы специальные мобильные подразделения из танковых и кавалерийских частей для того, чтобы достичь демаркационной линии в самое короткое время. [33] Сталин хотел избежать любых случайностей: хотя у него было согласие Гитлера на территорию, которую он должен был занять, но помощник советского военного атташе в Берлине ранее сообщил, что там есть иной план. Этому атташе показали карту Вермахта, где демаркационная линия проходит восточнее Львова и Дрогобыча, нефтедобывающего района, которого очень домогались немцы. [34] Поэтому, как и следовало ожидать, когда 19 сентября передовые части 6-й армии дошли до окрестностей Львова, немцы уже подходили к городу с запада. В результате произошла перестрелка, приведшая к потерям живой силы и техники с обеих сторон. [35] Кстати, командиром 6-й армии был Ф. И. Голиков, который в 1938 году был членом Военного совета Белорусского военного округа, а в 1940 году стал руководителем советской военной разведки. [36] К середине октября, параллельно с Белоруссией, на Западной Украине были проведены выборы в Народное собрание. 27 октября Народное собрание, заседавшее во Львове, проголосовало за вхождение в Украинскую ССР. 15 ноября 1939 года это решение было утверждено. В Москве были получены яркие доклады, в которых описывалось счастье западных украинцев, вошедших в советскую семью.

Один из таких докладов, полученный от начальника Главного политического управления Красной Армии, был типичным: «Украинское население встречает нашу армию как настоящих освободителей ‹…›. Как правило, даже передовые части встречаются всем населением, выходящим на улицы. Многие плачут от радости». Юноша из Дрогобыча сказал: «Наши сердца наполнены глубокой любовью к великому советскому народу, Красной Армии и Украинской Коммунистической партии». [37]

Эти первые отклики западных украинцев отражают их неприязнь к полякам, которые правили ими с 1919 года, и отсутствие опыта контакта как с царским, так и с советским правительствами — они были частью Австро-Венгерской империи после первого раздела Польши в 1772 году и до конца 1-й Мировой войны.

У советских органов безопасности был более реалистический взгляд на трудности, с которыми им придется встретиться, когда украинское и белорусское население Польши попадет под советский контроль.

1 сентября 1939 года, вскоре после германского нападения на Польшу, они начали планирование широкого присутствия НКВД на новых территориях. Через неделю нарком НКВД Берия издал приказы руководителям НКВД Украинской и Белорусской ССР И. С. Серову и Л. Ф. Цанаве создать специальные чекистские группы из оперативных и политических сотрудников своих управлений и пограничных войск округов, находящихся на территории данных республик. Личный состав для этих групп — приблизительно 500 человек, был также набран из прикомандированных сотрудников Ленинградского управления НКВД и из центрального аппарата НКВД. Было обговорено, что эти группы будут распределены по воинским частям в соответствии с планами Наркома обороны. Серов получил указание координировать свою работу с 1-м секретарем ЦК КП(б) Украины Н. С. Хрущевым и с командующим Украинским фронтом генералом С. К. Тимошенко. В Белоруссии был принят тот же порядок. Каждый день, в 18.00, Серов и Цанава должны были докладывать по телеграфу о своих передвижениях. Заместитель начальника НКВД СССР по армии должен был передать личный состав Украинского и Белорусского пограничных округов в распоряжение начальников оперативных чекистских групп; эти войска должны были быть сформированы в батальоны, один на группу, для выполнения специальных задач. Заместитель наркома С. Н. Круглов был командирован для создания резервной группы из 300 человек из местных органов НКВД и составить список отобранных сотрудников к 10 сентября. Организационный период Берия закончил назначением наблюдающими за операцией своего 1-го заместителя В. Н. Меркулова на Украину, а начальника Спецотдела НКВД В. М. Бочкова — в Белоруссию. На следующий день Серов доложил, что требуемый персонал был либо в наличии, либо в пути, а Первая и Вторая оперативные группы предоставлены Киевским особым военным округом. Серов добавил, что он поддерживает регулярный контакт с Хрущевым и Тимошенко. Из этих сообщений видно, насколько быстро и эффективно действовали органы НКВД по созданию административных структур для поддержки военных операций на новых территориях. [38]

15 сентября, за два дня до наступления Красной Армии, Берия послал директиву Серову и Цанаве, что и как нужно делать, когда советские войска войдут на бывшую польскую территорию. Когда войска занимают город, необходимо создать временную гражданскую администрацию, в которую войдут руководители оперативных групп НКВД. Работая в тесном контакте с военными и под руководством временных гражданских администраций, сотрудники НКВД должны поддерживать общественный порядок, бороться с саботажем, подавлять контрреволюционные выступления и создавать ячейки будущих отделов НКВД в области. Вот некоторые из их специфических задач:

«Немедленно занять все учреждения связи: телеграф, телефон, радиостанции и радиоузлы, почту, поставив во главе органов связи надежных людей. Занять помещения государственных и частных банков, казначейств и всех хранилищ государственных и общественных ценностей и взять на учет все ценности, обеспечив их хранение.

Оказать всяческое содействие политотделам армии и прикомандированным к ним работникам в немедленном занятии типографий, редакций газет, складов бумаги и в налаживании издания газет.

Немедленно занять все государственные архивы, в первую очередь архивы жандармерии и филиалов 2-го отдела генштаба.

Арестуйте наиболее реакционных представителей правительственных администраций (руководителей местной полиции, жандармерии, пограничной охраны и филиалов 2-го отдела генштаба, воевод и их помощников), руководителей контрреволюционных партий ‹…›. Занять тюрьмы, проверить весь состав заключенных. Освободить всех арестованных за революционную и прочую антиправительственную работу. Организовать новую тюремную администрацию из надежных людей во главе с одним из работников НКВД».

В дополнение к вышеуказанным мерам сотрудники НКВД в администрации должны были заниматься уголовными делами и созданием надежной пожарной части. Однако основной задачей оставалось выявление и пресечение шпионажа и терроризма, так же как и саботажа в промышленности и на транспорте. Но создавая эту «копию» операций НКВД внутри существующего Советского Союза, Сталин и Берия ни на минуту не подумали о какой-либо другой модели и не дали времени для переходного периода. Жителям новых территорий нужно было в одну ночь перевоплотиться в послушных советских граждан. Термин послушные люди относился к тем лицам, которые были известны как антипольские и просоветские, некоторые из которых уже были агентами советской разведки. [39]

Проблемы на Западной Украине

19 сентября 1939 года Меркулов и Серов уже почувствовали первый вкус оперативных проблем, с которыми им придется столкнуться при выполнении приказов Берии. Они жаловались, что им понадобится больше оперативных групп, чем они планировали создать. 28 сентября в предварительном докладе по проведенным операциям НКВД Меркулов отметил, что украинские националисты, такие как члены Организации Украинских Националистов (ОУН) превысили всех других лиц, арестованных в соответствии с критериями, установленными приказом Берии. Чтобы продемонстрировать это, Меркулов доложил, что из 1923 арестов, произведенных 1-й оперативной группой, более 1000 лиц были членами или активистами националистических организаций. Он также сообщил об «огромном количестве» обнаруженного оружия. [40]

Упоминание Меркуловым ОУН не должно было удивить Серова или Хрущева. Эта группа существовала в различных формах со времени падения недолговечной Украинской народной республики. Объявленное в январе 1919 года и объединившее все украинские земли, включавшие Западную Украину, или так называемую Галицию, район Карпатских гор, Буковину и Бессарабию, это недолгое независимое образование прекратило свое существование после Рижского договора 18 марта 1921 года. Советский Союз сохранил восточную и центральную части Украины как Украинскую ССР. Чехословакия получила Карпатскую Украину, Румыния оккупировала Буковину и Бессарабию, а Западная Украина была отдана Польше. В период 1920 — 30-х годов идея независимой Украины продолжала жить в Галиции, несмотря на усилия поляков подавить ее поборников. Советские органы НКВД считали ОУН серьезной угрозой, полагая, что ее руководитель полковник Евген Коновалец установил контакт с германским Абвером, встречался с Гитлером и даже получил разрешение обучать своих приверженцев в нацистской партийной школе в Лейпциге. Как писал Павел Судоплатов, ветеран НКВД, сотрудник отдела спецопераций, в 1935 году он был послан, как нелегал, за границу, чтобы установить контакт с Коновальцем и проникнуть в ОУН; два года спустя он лично докладывал об этом Сталину. В мае 1938 года Судоплатов убил Коновальца, на место которого в ОУН встал его заместитель полковник Андрей Мельник. Его полномочия оспаривал Степан Бандера, и ко времени разгрома Польши националистическое движение раскололось на два лагеря — сторонников Мельника и сторонников Бандеры, получивших название «бандеровцы». Обе стороны заявляли о своей верности принципам независимости Украины и отрицали, что служили германским интересам. [41]

Свидетельства о размерах украинских националистических военизированных формированиях росли. В декабре 1940 года член одной из военизированных групп, арестованный во время перехода границы, рассказал, что во Львове есть контрреволюционная повстанческая организация, насчитывающая 2000 вооруженных членов. В группе есть шесть тяжелых пулеметов; она имеет подчиненные отряды в городах Станислав (с 1962 г. — Ивано-Франковск), Коломыя, Перемышль и Тарнополь (с 1944 г. — Тернополь). К декабрю 1940 года НКВД Украинской ССР знал от своего агента «Украинца», что Львов является подпольным центром ОУН на Западной Украине. Также было известно о расколе между Бандерой и Мельником, которые оба поддерживали контакты с немцами. [42]Страхи, растущие в Киеве и Москве по поводу усиления ОУН, не были беспочвенными, как можно видеть из «объединенного генерального плана штаба восстания ОУН» — ответа на директивы Абвера поднять восстание на Украине для подрыва тыла Красной Армии, восстания, в котором ОУН выйдет из подполья, чтобы вести народ «во всех украинских землях, чтобы полностью разбить „Московию, Советскую тюрьму народов“». [43]

В середине апреля 1941 года комиссар госбезопасности Украинской ССР П. И. Мешик написал Хрущеву, что его организация пришла к выводу, что немцы будут использовать оуновцев как «пятую колонну» в своем планируемом нападении на СССР, потому что «они представляет серьезную силу, поскольку хорошо вооружены и пополняют свои запасы путем переброски оружия из Германии». ОУН не собиралась ждать до начала войны, ее отряды терроризировали председателей сельсоветов до такой степени, что даже просоветски настроенные люди боялись сообщать о них. Мешик рекомендовал предпринять конкретные действия, чтобы лишить оуновцев базы поддержки — включая смертную казнь для членов организации, нелегально живущих на территории Западной Украины, конфискацию их имущества и ссылку членов их семей. В связи с тем, что кулаки составляли важную часть структуры ОУН, их также нужно было высылать в отдаленные области, а их земли передавать колхозам. [44]

29 апреля Берия направил директиву комиссарам госбезопасности и внутренних дел Украинской ССР по укреплению мер для прекращения террористической активности ОУН в западных областях республики. Он сообщал об увеличении случаев террора (в апреле 1941 года их было тридцать восемь) и отмечал, что оуновцы наносят потери даже сотрудникам НКГБ и НКВД. Он подчеркивал, что на органах НКГБ лежит полная ответственность за уничтожение ОУН. [45]Следуя этому и ряду аналогичных приказов, НКГБ УССР объявил 23 мая 1941 года, что задержал и погрузил в товарные вагоны для отправки в ссылку 11476 человек. [46] 31 мая 3-е (Секретно-политическое) управление НКГБ СССР выпустило ориентировку по антисоветским националистическим организациям, действующим на бывших польских территориях. Оно назвало ОУН как наиболее активную и описало ее тесные связи с Абвером и украинской эмиграцией на Западе. По данным, приведенным в ориентировке, после присоединения Западной Украины, та часть ОУН, которой руководил Степан Бандера, перенесла свой штаб из Львова в Краков, который был также местонахождением крупного подразделения Абвера, со школой и тренировочными лагерями для членов ОУН — по шпионажу, саботажу, диверсиям и организации подрывной деятельности. После окончания обучения отобранные выпускники направлялись в полк Бранденбург-800 германских специальных войск для дополнительной подготовки, после которой перебрасывались с заданиями на Советскую Украину — либо группами, либо поодиночке. Эта ориентировка НКГБ также обвиняла духовенство украинской, или униатской греко-католической, церкви в поддержке ОУН. В связи с тем, что к этому времени большинство украинского населения западных областей ненавидело советский режим и стремилось к независимости, они, вместе с духовенством часто рисковали сотрудничать с ОУН — организацией, которую считали патриотической и борющейся за независимость. [47]

15 июня 1941 года комиссар НКГБ Серов доложил о результатах о его операций против оуновцев за период с января 1941 года. Хотя было ликвидировано шестьдесят три политических и уголовных банды с арестами 273 членов, а также 212 их пособников, Серов признал, что значительное число этих банд все еще активно действовали в Львовской, Ровненской и Дрогобычской областях. [48] То же самое имело место в Тернопольской и Волынской областях. Что озабоченность Серова была обоснованной, видно из директивы НКГБ УССР, которую Меркулов выпустил буквально за несколько часов до немецкого нападения. Явно недовольный безуспешными попытками НКГБ обуздать ОУН, Меркулов предлагает провести новую широкомасштабную операцию, направленную на аресты и высылку «контрреволюционных элементов, особенно членов ОУН». Директива заканчивалась следующим приказом: «Немедленно телеграфируйте даты, к которым вы можете подготовить такую операцию». Но у адресатов уже не было возможности, чтобы рассмотреть этот приказ, потому как ко времени его получения началось немецкое вторжение. Одновременно с этим, активисты ОУН всеми своими силами стали сеять панику и вести диверсионную работу в тылу советских войск. [49]

Белоруссия

Доклад Белорусского НКВД от 12 сентября 1939 года о положении на бывших польских территориях, показал, что единственная «партизанская» активность, которую они ожидали, происходила от батраков, которые пытались организовать группы с намерением громить помещичьи имения, кулаков и коммерческие учреждения. Каких-либо проявлений со стороны антисоветских националистических организаций, которые могли бы создать проблемы, сходные с теми, с которыми столкнулись на Западной Украине, вообще не было. [50] Однако, к маю 1941 года НКВД СССР смог в некоторых деталях описать историю и деятельность крупных антисоветских организаций в западных областях Белорусской ССР. Самой крупной была «Громада» («Товарищество»). Эта организация была создана в 1920-е годы польской разведкой, как прикрытие для вербовки агентуры из числа белорусов для засылки в Советскую Белоруссию. Но вопреки желаниям поляков, «Громада» выросла в огромную организацию с количеством более 100 тысяч членов, особенно из числа сельских жителей. Боясь потерять над ними контроль, польская разведка распустила общество. Следующими были Христианские демократы, которые избрали своим центром Вильнюс, чтобы оттуда вести пропаганду среди белорусских крестьян в Польше. Были также группы, проповедующие «национальный социализм», но самым привлекательным оказался «Белорусский комитет самопомощи» (БКС), созданный в конце 1939 года после присоединения Западной Белоруссии. Доклад НКГБ по белорусским антисоветским организациям включает большой раздел по еврейскому Бунду, который существовал в Белоруссии, Польше, Литве и России. По данным НКГБ, в нем было много членов троцкистских убеждений. Хотя, по понятным причинам, бундовцы имели антигерманскую ориентацию, но осуждали меры, принимаемые в Белоруссии советскими органами власти. [51]

В длинном специальном докладе НКГБ содержится раздел по диверсиям, которые после начала боевых действий должны были проводить агенты Абвера. 17 июня 1941 года советские войска арестовали пятерых агентов при попытке перехода границы. На допросах они показали, что прошли подготовку на полигоне Ламсдорф в окрестностях Берлина. В их классе было пятьдесят курсантов, один из которых 16 июня уехал, чтобы произвести диверсию в районе Лунинца Брестской области. Из числа арестованных агентов, у каждой группы из двух человек были особые цели диверсий. Одна была на участке железной дороги между Барановичами в Брестской области и Столбцами в Минской, другая — на участке между Лидой в Брестской области и Молодечно в Минской. Как пояснили агентам, эти диверсии отрежут подвоз пополнения Красной Армии к фронту, когда начнутся боевые действия между Германией и Советским Союзом. Пятому агенту было поручено произвести диверсии в районе Лунинца. Хотя агентам сообщили, что военные действия начнутся в начале июля, но если война не начнется до 1 августа, они должны были произвести диверсию вне зависимости от обстоятельств и вернуться обратно в Германию. Они были вооружены пистолетами, пироксилиновыми шашками и детонаторами и имели 1800 советских рублей на расходы, а также сигнальные полотнища для немецких самолетов. Как сказали агенты, их диверсионная группа была не единственной. Шесть других групп должны были проникнуть на советскую территорию в то же самое время с подобными заданиями. [52]

Чтобы кто-либо не решил, что эти сообщения являются плодом «живого воображения» молодых агентов, может быть полезным ознакомиться с приказом Группы Б Германской армии, в котором дается инструктаж диверсантам об уничтожении объектов на плацдарме германской 4-й армии до или во время наступления армии. Диверсионные группы, приписанные к 4-й армии, состоящие из одной роты полка Бранденбург-800, проходят подготовку на полигоне Ламсдорф; роты Бранденбург-800 разделены на два отряда по 220 человек в каждом. Некоторые из объектов, порученных 4-й армии должны быть захвачены и выведены из строя группами по тридцать человек, экипированных в красноармейскую форму; проведение этих операций планируется провести перед самим главным наступлением. Другие объекты должны быть распределены между группами по шестьдесят человек, одетых в гражданскую одежду поверх формы Вермахта. Остальные должны быть захвачены остающимися группами полка Бранденбург-800 во время наступления первого эшелона 4-й армии. Офицеры связи будут назначены из Абвера, а полк должен вести работу с подразделениями 4-й армии в различных местах нахождения объектов. Сравните этот приказ Группе Б со сведениями, сообщенными захваченными диверсантами советским пограничникам, и становится ясно, что агенты, завербованные из местного населения, являлись важной частью германского оперативных планов на вторжение 22 июня. [53]

Молдавия

В формулировку «Германские и Советские сферы интересов» секретного протокола к пакту о ненападении, Сталин включал и получение Бессарабии — бывшей российской провинции, захваченной Румынией после 1-й Мировой войны. Однако только в конце июня 1940 года Красная Армия перешла границу и заняла Бессарабию. Центр провинции Кишинев превратился в столицу значительно расширившейся Молдавской ССР. Начался процесс «советизации». И здесь Советская власть столкнулась с трудностями, похожими на те, которые портили им кровь в западных областях Украины и Белоруссии.

Доклад НКГБ СССР от 11 мая 1941 года предупреждал власти Молдавской ССР о подготовке немцев к проведению диверсий против объектов в районе Бендер. 19 июня 1941 года НКГБ Молдавии сообщило о проведении операции по аресту некоторых категорий потенциально антисоветских элементов и высылке их семей. Арестованные были перечислены по категориям, и вторая по величине группа, 1681 человек, состояла из членов контрреволюционных ячеек и участников националистических организаций. Более же крупную группу, 1719 человек, составляли так называемые «нетрудовые элементы»: бывшие землевладельцы, фабриканты, богатые торговцы и домовладельцы. Вероятно, у них были большие семьи, потому что общее число членов высланных семей равнялось 13980 человекам. [54]

Прибалтийские страны

Сталин категорически не хотел не дать возможности немцам создать плацдарм в Прибалтийских странах, народы которых, как он знал, после двадцати лет независимости были настроены явно антисоветски. Он не мог аннулировать германскую аннексию литовского порта Мемель (с 1923 года — Клайпеда) в марте 1939 года, но ему было известно о замысле Гитлера в отношении Литвы. По этой причине он настоял, чтобы секретный протокол к пакту о ненападении обеспечивал нахождение всех Прибалтийских государств в советской сфере влияния. Едва успели высохнуть чернила на протоколе, как Сталин закрепил свои права на Балтику, заключив договоры о взаимопомощи, начиная с Эстонии — 28 сентября 1939 года, затем 5 октября — с Латвией и Литвой. Договоры давали право Советскому Союзу разместить в каждой из этих стран свои войска. Берия, конечно, понимал, что нахождение советских гарнизонов в странах, которые в течение двух десятилетий имели более высокий чем в СССР уровень жизни, среди людей, которые привыкли к свободному выражению своих мыслей, вызовет серьезные проблемы морального и политического характера. 19 октября 1939 года он дает новые приказы Особым отделам военной контрразведки, которые будут приписаны к этим частям. После ритуального кивка в сторону опасности вербовки красноармейцев иностранными разведками, Берия приступает к делу. Он предупреждает о необходимости проверки агентурной сети в войсках, расширяя ее при необходимости для наблюдения любой подозрительной активности со стороны местного населения. Доклады о боевом духе войск и нарушениях дисциплины должны были посылаться в Москву каждые три дня. Явно, Берия был очень обеспокоен влиянием буржуазного окружения на красноармейцев.[55] Нарком обороны Ворошилов 25 октября направил приказы в каждую крупную воинскую часть: командирам вменялось объяснять солдатам необходимость договоров о взаимопомощи и разъяснять политику дружбы Советского Союза по отношению к Прибалтийским государствам. После предупреждения войск о возможности провокаций, Ворошилов запрещал красноармейцам устанавливать контакты с местным населением как в одиночку, так и группами.[56]

Рапорт советского военного атташе в Риге от 23 ноября 1939 года иллюстрирует, какой сложной была эта операция для Красной Армии. Латвийские военные, ответственные за ведение дел с советскими войсками по проблемам в гарнизонах, были настроены недружелюбно и отказывались от сотрудничества. Старшие латвийские офицеры выражали надежду, что советское присутствие будет кратковременным. Такое отношение приносило вред всем сторонам деловых связей с Красной Армией [57].

Подобное отношение к советским гарнизонам существовало в каждой Прибалтийской стране. Пока шла «Зимняя война» с Финляндией, Сталин мог мало что сделать. Однако к середине 1940 года Советское правительство было готово приступать к выполнению последней стадии своего плана по ликвидации независимости Прибалтийских государств. Обвиняя их руководство в совместном заговоре с целью создать антисоветский военный союз, СССР потребовал отставки правительств и дополнительного приема советских войск для размещения вблизи всех главных городов.[58]

19 июня 1940 года Проскуров распространил по подразделениям разведывательное донесение, в котором указывалось на увеличение германских вооруженных сил вдоль восточнопрусско-литовской границы после введения дополнительных советских войск в Прибалтику. Через два дня новый нарком обороны Тимошенко получил взволнованную, написанную от руки докладную записку от командующего Белорусским особым военным округом генерал-полковника Д. Г. Павлова. После заявления о том, что невозможно разрешить подразделениям литовской, латвийской и эстонской армий оставаться вместе, Павлов рекомендует разоружить все три армии, а оружие вывезти в Советский Союз, либо «после чистки офицерского состава и укрепления частей нашим комсоставом ‹…›, использовать для войны возможно против афганцев, румын и японцев, но не в Белорусском особом военном округе ‹…›. Считаю необходимым разоружить латышей полностью». После того, как с армиями будет покончено, немедля разоружить все население всех трех стран. «За несдачу оружия расстреливать», — добавляет он. «Особый военный округ готов помочь в проведении этих мер», — писал Павлов, но просил, чтобы приказ об этом «был дан за 36 часов до начала акции». Нет никаких данных о каком-либо ответе Тимошенко.

В то время реакция Павлова на проблемы, вызванные интеграцией армий Прибалтийских стран в Красную Армию, могла показаться преувеличенной, но вскоре сбылись его самые худшие опасения: литовские части на левом фланге Западного фронта взбунтовались и стали помогать наступающим немецким войскам. [59]

К 6 августа 1940 года Верховный Совет признал вхождение Прибалтийских государств в СССР, а 17 августа нарком Тимошенко приказал сохранить на один год существующие армии Литвы, Латвии и Эстонии, очистив их от неблагонадежных элементов. Затем армия каждой республики будет преобразована в корпус в составе РККА. Этот процесс «советизации» военной и гражданской жизни вызывал гнев даже политически умеренных лиц во всех трех странах [60] Но советская контрразведка, казалось, была более озабочена опасностью шпионажа происходившего от присутствия Германской репатриационной комиссии и других организаций, к которым принадлежали ожидающие репатриации немцы. К началу апреля 1941 года стало ясно, что эти немцы пытаются объединить латвийских националистов, создавая группы, известные как «Защитники Латвии» ‹«Тевияс саргс»›, с целью терроризировать латышей, сотрудничающих с советской администрацией. Немцы также снабжали группы оружием и снаряжением для использования против гарнизонов Красной Армии. [61] 3 мая НКГБ Литовской ССР раскрыла в Каунасе германскую разведывательную группу, имеющую радиопередатчик, которая поддерживала радиосвязь со Штеттином, где дислоцировался центр Абвера по подготовке агентов для диверсионных операций в Прибалтике. Руководителем радиостанции в Каунасе был бывший офицер литовской армии. Понятно, что хотя литовское националистическое подполье могло разрастаться медленно, его ярость раздувалась репрессивными мерами советских органов. По сообщению НКГБ, между июлем 1940-го и маем 1941 года им было раскрыто и ликвидировано семьдесят пять нелегальных антисоветских организаций, все из которых имели задания к подстрекательству восстаний против Советского правительства, как только начнется война между Германией и СССР. Среди националистов было много различных группировок, но в январе 1941 года все они объединились в организацию «Литовский союз активистов». [62]

К 16 мая 1941 года Советские власти были в отчаянии. Центральный Комитет ВКП(б) и Совет Народных комиссаров издали указ «О мерах по очистке Литовской, Латвийской и Эстонской ССР от антисоветских, уголовных и социально опасных элементов». Указ перечислял категории лиц (и членов их семей) — «значительное число бывших членов различных контрреволюционных, националистических партий, бывших полицейских, жандармов, землевладельцев, фабрикантов, крупных чиновников бывших правительственных аппаратов Литвы, Латвии и Эстонии, а также других лиц, занимающихся подрывной антисоветской деятельностью и используемых иностранными разведками для шпионских целей» — которые подлежали тюремному заключению, ссылке и конфискации имущества, а так же определял процедуры, которые должны были быть для этого использованы, и конкретизировал места нахождение лагерей и пунктов ссылки. Вся операция должна была быть выполнена за три дня, под наблюдением народного комиссара государственной безопасности В. Н. Меркулова, его заместителя И. А. Серова и заместителя комиссара внутренних дел B. C. Абакумова. Говорят, что даже в то короткое время до германского вторжения, Сталин сумел депортировать тысячи людей, достигающих четырех процентов населения Эстонии и двух процентов населения Литвы и Латвии. [63]

Тем не менее, ему не удалось истребить все остатки литовского национализма. 27 мая НКГБ Литовской ССР подготовило материалы по группе, называющей себя «Литовским легионом». Предвидя надвигающееся нападение Германии на СССР, эта группа поставила целью «поднять восстание в тылу Красной Армии и развивать диверсионно-подрывную работу по взрыву мостов, разрушению железнодорожных магистралей, нарушению коммуникаций». В докладе НКГБ от 10 июня сообщается о «Гвардии обороны Литвы», которая искала возможности объединения литовцев вокруг идеи государственной независимой. Группа инструктировала своих членов, что сигналом к национальному восстанию будет момент, когда Германия пересечет границу Литовской ССР; в ее задачи будет входить «арест комиссаров и коммунистических активистов, захват центров Коммунистической партии без уничтожения их архивов, остановка депортации, приводить железнодорожные пути и шоссейные дороги в тылу советских войск в непригодное состояние и, наконец, в случае помощи Литовского корпуса (Красной Армии), разоружать советские войска и создавать панику». Другое сообщение о «Гвардии» и так называемых «Диверсантах» было послано в Москву оперативной группой НКГБ СССР, работающей в Литве; они описываются как готовящиеся оказывать вооруженную помощь германским войскам, которые нападут на СССР. НКГБ Литовской ССР намеревался арестовать 24 членов этих организаций и запросил Москву прислать группу «квалифицированных следователей». Интересно, удалось ли это сделать до 22 июня? [64]

Инфраструктура театра военных действий и укрепрайоны

Не только враждебность населения областей, присоединенных Советским Союзом в 1939 — 1940-х годах, создавала напряженность для Красной Армии. Сказывалось и отсутствие хорошо развитой военной инфраструктуры того типа, который существовал вдоль старой границы. Удовлетворение требований полностью отмобилизованной армии означало улучшение шоссейных и железных дорог, коммуникаций и сооружение аэродромов, полигонов, казарм, ремонтных мастерских, госпиталей, складов, нефтехранилищ и т. д. Ценой огромных расходов, эта работа велась безостановочно в течение 1930-х годов в Киевском и Белорусском особых военных округах, а также на Дальнем Востоке — свидетельством того, что Германия и Япония воспринимались как потенциальные противники. После расширения территорий в 1939–1940 годах советские западные границы отодвинулись на 400 километров. Военная инфраструктура, которую многие годы создавали вдоль старой границы, оказалась потерянной. Пропускная способность дорожной сети требовала увеличения, а железные дороги нуждались в расширении, чтобы соответствовать более широкой русской колее. Хотя существующие сооружения, такие как казармы или склады, могли быть приспособлены для военных нужд, многое должно было быть построено на пустом месте. Самой большой проблемой было полное отсутствие укреплений, подобных известной «Линии Сталина», сооруженной вдоль старой государственной границы.

Вот описание укреплений вдоль этой линии:

Первоначальные укрепленные районы (укрепрайоны, УРы) были от 40 до 150 км длиной, с широко растянутыми главными линиями коммуникаций, как правило, с одним или обоими флангами закрепленными на естественных препятствиях. К примеру, Киевский укрепрайон образовывал дугу к западу от города, концы которой упирались в берег Днепра. Общее расположение предусматривало вспомогательную зону глубиной от 10 до 12 км, находящейся впереди оборонительной зоны укрепрайона; предполагалось, что разбросанные аванпосты и препятствия вспомогательной зоны будут предупреждать, изнурять и задерживать наступление противника. Позади них укрытия и долговременные огневые сооружения в главной оборонительной зоне были разбросаны среди прокосов с глубиной 3–4 км. Внутри них группировка из нескольких укреплений формировала вспомогательный пункт; группа из 3–5 вспомогательных пунктов составляла вспомогательную зону батальона, приданного пулеметному батальону. Батальонная оборонительная зона была расположена так, что его стационарное вооружение господствовало над дорогами, которые защищают сектор. Двухэтажные бункеры и одноэтажные доты обычно были оснащены пулеметами, установленными в казематах. Амбразуры с бронированным покрытием давали возможность вести огонь с оборудованной позиции прямо и вбок. Укрепления были снабжены системами фильтрации воздуха для защиты от химического оружия, цистернами для воды, генераторами и наземными линиями сообщения. Процесс электроснабжения не был ни гладким, ни полностью эффективным; например, батальонные оборонительные зоны были часто связаны незащищенными открытыми проводами или тактическими полевыми кабелями из-за дефектов подземных кабелей. В дополнение к оборудованным огневым позициям имелись командные посты, коммуникационные центры, персональные укрытия и склады, раскинутые по всей территории укрепрайона. Укрепления сами получали дополнительную защиту типа противотанковых рвов, колючую проволоку и минные поля, которые устанавливались в мобилизационный период. [65]

Оборонительные операции должны были обеспечить только краткую передышку, необходимую для мобилизации и быстрого перехода к наступлению, в котором противник должен был быть обязательно разбит, его страна оккупирована, а социализм празднует победу. Наступательный дух преобладал в советской военной мысли в 1930-е годы. Это, а так же неспособность советского военного руководства избавиться от уверенности, что начальные фазы следующей войны будут следовать неспешному характеру предыдущих войн, затруднили для Красной Армии решение, как нужно защищать новые территории.

Вопрос, который стоял перед Сталиным и его Генеральным штабом — что делать с существующими укрепрайонами, прикрывающими старую границу, и как и где строить новые оборонительные сооружения на новообретенных западных территориях. Некоторые военные специалисты, такие как Шапошников, ратовали за глубоко эшелонированные укрепления, что означало сохранение старых укреплений для того, чтобы иметь возможность отступить на них перед лицом германского нападения. Этот взгляд был проклятием для Сталина, который не хотел уступать «ни одного вершка» новых земель. И действительно, всецело вдохновляемый желанием продемонстрировать, что Советская держава продвинулась на запад, Сталин настаивал, чтобы оборонительные укрепления в западных районах были сооружены вдоль линии новой границы. Это решение означало, что немецкие наблюдатели имели возможность следить за ходом строительства и засекать слабые места. Но Сталин, пока не грянул гром, никогда не придавал значения военным деталям, которые противоречили его собственным взглядам. Соответственно, было решено закрыть укрепления «Линии Сталина» и перевести их вооружение для использования в новой системе. [66]

Что же произошло в действительности? Прежде всего, далеко не все было хорошо и в укрепрайонах первоначальной «Линии Сталина». 11 января 1939 года, незадолго до подписания нацистско-советского пакта о ненападении и секретного протокола, НКВД Украинской ССР информировало Центральный комитет Компартии Украины о плачевном состоянии Киевского УРа: «Из 257 сооружений, имеющихся в районе, только пять готовы к боевому действию. Они состоят в основном из пулеметных огневых позиций, но совершенно не обеспечены специальным оборудованием, таким, как связь, химическая защита, водоснабжение, отопление, освещение и т. д. ‹…›. В 175 из 257 сооружений естественный рельеф (бугры, горы, густой лес, кустарник) ограничивает горизонт обстрела. Передний край долговременной полосы обороны находится всего в 15 км от Киева, что дает возможности обстрела противником Киева, не вторгаясь в укрепрайон ‹…›. Герметические заслонки для пулеметных амбразур датируются 1929-30 гг.» Далее список недостатков продолжается. «Особый отдел Киевского особого военного округа проинформировал командование Киевского ОВО о его небоеспособности, но несмотря на это, ничего не делается», — говорится в заключение. В тот же день подобный рапорт о недостатках в Тираспольском УРе был передан в ЦК Компартии Украины. Первый секретарь Н. С. Хрущев написал на нем следующую резолюцию: «Товарищ Тимошенко. Вопрос очень важный. Надо проверить и обсудить на Военном совете. Хрущев». Но, видимо, указание Хрущева немного значило для Тимошенко, потому что 16 января 1939 года в Киев был послан НКВД УССР третий рапорт по недостаткам в укрепрайонах. На этот раз в рапорте говорилось о Могилев-Ямпольском УРе. Теперь, кроме обычных проблем с проектированием и оборудованием, укрепрайон был раскритикован за нехватку среднего командного состава, особенно артиллеристов. И опять рапорт оканчивался замечанием, что Особый отдел Киевского ОВО представил этот доклад вниманию командующему округом генералу С. К. Тимошенко. Ничего не было сделано. [67]

В ноябре 1939 года, после завоевания новых территорий, существующие укрепрайоны были упразднены, их вооружение отправлено на долгосрочное хранение, а персонал переподчинен. Казалось сомнительным, учитывая их плачевное состояние в начале 1939 года, что сохранение старых оборонительных укреплений будет проведено эффективно. И действительно, когда в июле 1941 года отступающие подразделения Красной Армии попытались организовать позиции для обороны в этих укрепрайонах, они обнаружили их заброшенными и заросшими высокой травой и сорняками. [68]

Строительство укрепрайонов вдоль новой западной границы началось только в 1940 году. И хотя в марте 1941 года ответственность за программу была возложена на бывшего начальника Генерального штаба Б. М. Шапошникова, выполнить план по сооружению, оборудованию и укомплектованию новых оборонительных районов было невозможно. К началу войны советские войска сумели построить 2500 железобетонных оборудованных огневых позиций, но только 1000 из них была вооружена артиллерией, а в остальных были установлены пулеметы. Когда началась война, эти «изолированные, недостроенные укрепления были захвачены или обойдены в первый же день». [69]

Решения, которые привели к этой катастрофе, произросли не просто от довольно туповатого сталинского упрямства не отдавать ни сантиметра советской земли, а от нереалистического планирования советских военных, полагающихся на медленный, размеренный переход от объявления войны к пограничным стычкам, а затем к полной мобилизации вражеских сил. Ко времени, когда советское руководство осознало реальную опасность в германском расположении войск на новых границах и попыталось ускорить строительство новых оборонительных укреплений, а так же вернуть в строй старые УРы, необходимые для глубокой обороны, советская промышленность не могла справиться с заданием по их оснащению. К тому же, Сталин оставался убежденным, что Гитлер не нападет на него в 1941 году.

Глава 5. Финны сражаются: Проскурова делают козлом отпущения

Едва советские договоры о взаимопомощи со всеми тремя Прибалтийскими странами были подписаны, как Сталин решил, что настало время передвинуть северную границу с Финляндией. Тартусский договор с Финляндией 1920 года присудил финнам район Петсамо в Арктике и передвинул границу на Карельском перешейке на расстояние всего в 30 километров от Ленинграда. Опасность для города была очевидной, и Сталин в начале 1938 года начал зондировать готовность финнов согласиться на корректировку границы.

В апреле 1938 года он выбрал Бориса Аркадьевича Рыбкина, легального резидента НКВД в Хельсинки, для ведения секретных переговоров с финскими властями. [70] В то время Рыбкин работал в советском представительстве под прикрытием должности второго секретаря по фамилии Борис Ярцев. Заместителем резидента была его жена Зоя Рыбкина, работавшая под «крышей» «Интуриста». В апреле 1938 года они были отозваны в Москву после трехлетней работы в Финляндии, но вечером 7 числа Рыбкин был вызван в Кремль, где Сталин сказал ему о своем выборе. Чтобы облегчить выполнение задания, посол и советник посольства были отозваны в Москву, оставив Рыбкина в качестве временного поверенного в делах. [71]

Вяйне Таннер, один из руководителей Финляндии, с которым встречался Рыбкин, описал его как «энергичного, довольно приятного человека», который, как говорилось, «представлял ГПУ ‹…› государственную полицию СССР ‹…› в представительстве». Тот факт, что он был назначен поверенным в делах, «растопило ледок» в отношениях с финнами, которые знали Рыбкина как «секретаря миссии Ярцева». 14 апреля Рыбкин позвонил финскому министру иностранных дел Рудольфу Холсти и договорился о встрече в тот же вечер. Рыбкин сказал Холсти, что недавно получил полное полномочие своего правительства обсудить вопрос улучшения отношений с Финляндией. Правительство было озабочено, — сказал он, — что Германия может напасть на СССР. Одной из возможностей нападения будет высадка войск в Финляндии, за которой последует бросок в сторону Ленинграда. Склонная к политике нейтралитета, будет ли Финляндия противостоять этой германской агрессии или оставит высадку немцев без сопротивления? Во втором случае, советское правительство не будет ждать германского нападения, но войдет в Финляндию и вступит там с ними в бой. Если, напротив, финны планируют оказать им сопротивление, Советский Союз окажет экономическую и военную помощь и гарантирует вывести войска после войны. После дальнейшего обсуждения министр иностранных дел сказал, что ему необходимо получить согласие правительства для переговоров. [72]

В июне Рыбкин встретился с финским премьер-министром А. К. Каяндером, заявив ему, что если Финляндия гарантирует, что не разрешит Германии иметь там баз, то Советское государство поможет Финляндии защитить себя от германского нападения. Когда Каяндер стал настаивать на расширении финско-советской торговли, Рыбкин ответил, что торговля должна будет подождать до заключения политических соглашений — необходимы финские гарантии, но какие, Рыбкин не конкретизировал. После этого Каяндер попросил члена комитета по иностранным делам правительства Таннера встретиться с Рыбкиным и попытаться уточнить советские предложения, которые все еще оставались секретными даже для советского посла и его штата. Соответственно, 30 июня Таннер встретился с Рыбкиным и попросил конкретизировать предложение. Когда они встретились снова 5 августа, Рыбкин ничего не сообщил, но высказал предположение, что может, было бы лучше перенести переговоры в Москву. Удивленный Таннер заметил, что это может привлечь внимание, и, соответственно, затруднит соблюдение секретности. Они снова встретились 10 августа, но у Рыбкина так и не было никаких предложений. Министр Каяндер посоветовал Таннеру сказать Рыбкину: «Финляндия всегда будет придерживаться политики нейтралитета северных стран; Финляндия ‹…› никогда не разрешит ни нарушения финской территориальной целостности, ни, соответственно, захвата любой великой державой плацдарма в Финляндии для нападения на Советский Союз». Таннер выполнил инструкцию Каяндера, но Рыбкин вновь заговорил о переносе переговоров в Москву. Затем 18 августа Рыбкин зачитал Таннеру заявление на «довольно слабом немецком языке». По существу, в нем говорилось, что СССР будет удовлетворен получением письменного соглашения, в котором говорится, что Финляндия готова отразить возможное нападение, и с этой целью принять советскую военную помощь. Советский Союз изъявит согласие на укрепление Аландских островов, если будет допущен принять участие в вооружении укреплений и проведении наблюдения за их использованием. Он готов гарантировать неприкосновенность Финляндии в пределах существующих границ, прежде всего, морских. В случае необходимости, Советский Союз окажет помощь Финляндии силой оружия. Москва «также одобрит исключительно выгодный торговый договор». [73]

В течение октября Рыбкин вел дополнительные переговоры с министром Холсти и получил от него чрезвычайно отрицательный ответ в письменном виде. По словам Таннера, это вызывало у Рыбкина только пожимание плечами, который заявил, что он сам «просто неопытный молодой секретарь». Последней попыткой Рыбкина была беседа с исполняющим обязанности министра иностранных дел Вяйно Войонмаа-Холсти покинул правительство 16 ноября. Когда Рыбкин продолжил настаивать на переносе переговоров в Москву, Войонмаа согласился на посещение делегацией Москвы в декабре 1938 года, использовав в качестве предлога торжественное открытие нового здания финского посольства. Рыбкин вернулся в Москву; его последним выступлением в этой драме было заявление финнам, что они «будут иметь возможность встретиться с высокопоставленным должностным лицом советского правительства». Этим «лицом» оказался нарком внешней торговли Анастас Микоян. Было похоже, что Наркомат иностранных дел ничего не знал о целях делегации, кроме открытия нового здания посольства. В результате, посол Финляндии в Москве А. С. Юрьо-Коскинен удалился и не принимал участия в переговорах, которые проходили в кабинете Микояна. На этих переговорах, проходивших 7 декабря, поднимались те же вопросы, которые вел в Хельсинки Рыбкин-Ярцев, и никакого соглашения достигнуто не было. [74]

Так закончилась авантюра Бориса Рыбкина в секретной дипломатии. Когда началась Зимняя война, он вернулся в Москву, где получил назначение начальником отделения Пятого отдела (внешней разведки) Главного управления государственной безопасности (ГУГБ) НКВД СССР. В феврале 1941 года Рыбкин был назначен начальником отдела теперь уже Первого управления вновь созданного Народного комиссариата государственной безопасности (НКГБ). В сентябре 1941 года направлен резидентом в Стокгольм, на этот раз под прикрытием советника посольства Бориса Ярцева. [75] Некоторые историки считают, что предложения, которые он продвигал, были на самом деле выдвигаемы Сталиным, как возможность улучшить оборону Ленинграда, не навязывая финнам неприемлемых условий. Однако, зная подход Сталина к переговорам такого типа, это кажется маловероятным. Скорее Сталин мог использовать трюк с Рыбкиным-Ярцевым для того, чтобы изучить позицию и отношения Финляндии без раскрытия своих конечных требований.

Однако до марта 1939 года советские руководители, действуя на этот раз по дипломатическим каналам, просили финнов сдать в аренду несколько островов в Финском заливе, «как защитных постов на подступах к Ленинграду». Финны отказали, ссылаясь на свой нейтралитет. Новый нарком иностранных дел В. М. Молотов вновь поднял этот вопрос 7 октября, предложив представителям Финляндии и СССР встретиться в Москве, чтобы продолжить переговоры. 9 октября финны заявили, что они направят в Москву финского посланника в Швеции Ю. К. Паасикиви. Ему будут даны полномочия обсуждать только передачу островов в Финском заливе в обмен на территориальные компенсации в других местах. Во время этой встречи и последовавших переговоров стало ясно, что минимальная позиция Сталина перекрывала все, что обсуждалось ранее, включая те переговоры, которые велись с Рыбкиным-Ярцевым. Требования Сталина включали использование острова Ханко как советской базы, передачи некоторых островов в Финском заливе и передвижения границы на Карельском перешейке на север. Эти требования были отвергнуты финским правительством. Обсуждения спорадически велись какое-то время, но 13 ноября финская делегация вернулась в Хельсинки. [76]

В своих мемуарах маршал К. А. Мерецков, назначенный командующим войсками Ленинградского военного округа в феврале 1939 года, вспоминает свой визит в Москву к наркому обороны Ворошилову, который предложил ему оценить округ, как возможный театр военных действий. Это может указывать на то, что Сталин уже тогда рассматривал использование против финнов военной силы. Мерецков нашел оперативные планы округа устаревшими, а его инфраструктуру не отвечающей требованиям. Он также заявил, что отсутствуют разведданные по «линии Маннергейма» — финским оборонительным сооружениям на Карельском перешейке — странное заключение, так как огневые позиции этой линии были спроектированы иностранными специалистами и напоминали элементы французских оборонительных сооружений. Рекомендациями Мерецкова, которые поддержал первый секретарь Ленинградского обкома партии и член Политбюро А. А. Жданов, было предпринять большие усилия для постройки новых дорог, аэродромов и укреплений. Когда стало ясно, что финны не собираются уступать советским требованиям и что война стала возможной, начальник Генштаба Б. М. Шапошников предсказал, что финнов будет нелегко победить, и рекомендовал, чтобы фронт был создан таким, чтобы смог прорвать «линию Маннергейма» — при необходимости, до самых Хельсинки. По каким-то непонятным до сих пор причинам, Сталин отверг его совет и передал всю операцию в руки Жданова, Мерецкова и Ленинградского военного округа. Оперативный план, разработанный Мерецковым, включал в себя прямое наступление на «линию Маннергейма» 7-й армией ЛенВО, в то время как 8-я армия будет наступать к северо-востоку от Ладожского озера в попытке окружить линию. Мерецков полагал, что ему удастся сломить финское сопротивление за 12–15 дней. [77]

Как сообщило агентство ТАСС, 26 ноября финская артиллерия открыла огонь по советским пограничникам. Предположительно, было выпущено семь снарядов и, как было заявлено, «убито три рядовых и один младший командир Красной Армии, ранено семь рядовых и двое из командного состава». Советское правительство заявило протест, потребовав, чтобы финны отвели свои войска на расстояние 20–25 километров от границы. «Финны расследовали инцидент и выяснили, что финские пограничники слышали семь выстрелов и наблюдали разрывы снарядов на деревенской площади советской деревни, — писал один историк. — Пограничники решили, что орудие или орудия, которые произвели семь выстрелов, находились где-то в полутора километрах от места, где разорвались снаряды». Никакой финской артиллерии в данном районе не находилось. Если финский доклад является точным, то так называемый артиллерийский обстрел должен являться подготовленной советской провокацией. Так это или нет, но финская информация была передана советской стороне, которая ответила, обвинив финское правительство в совершении недружеского акта против СССР. Обвинение освободило советское правительство от обязательств по договору о ненападении между двумя странами. Теперь война могла начаться, что и произошло 30 ноября неожиданным советским нападением. [78]

Между тем, на советской стороне были подготовлены уже другие мероприятия. 10 ноября 1939 года Отто Куусинен, эмигрировавший в СССР бывший руководитель Коммунистической партии Финляндии и член Президиума Исполкома Коминтерна, встречался со Сталиным «относительно финских дел». [79] Очевидно, на основании решений, достигнутых во время их бесед, 13 ноября Куусинен написал Арво Туоминену, генеральному секретарю Коммунистической партии Финляндии, который в то время жил в эмиграции в Швеции, предписывая ему как можно скорее прибыть в Москву. Как позднее писал Вяйно Таннер, Куусинен сообщил Туоминену, что «было необходимо прибегнуть к более сильным мерам в отношении Финляндии ‹…› того рода, какого финская Коммунистическая партия давно ожидала, и что Туоминен найдет, что его ожидает задание, которое сделает его очень счастливым». [80] Туоминен, отношение которого к Москве во время эмиграции очень изменилось, ответил 17 ноября, что он не может приехать. В скором времени он получил приказ из советской миссии в Стокгольме немедленно выезжать в Москву. Так как это не произвело никакого эффекта, то 21 ноября из Москвы прибыл курьер с письмом из Политбюро, в котором приказывалось вылететь на следующий день на московском самолете. Курьер сообщил, что создается финское «народное правительство», состоящее из финских эмигрантов, живущих в Советском Союзе. Куусинен будет президентом, а он — премьер-министром. Туоминен все равно отказался. Тем не менее, согласно коммюнике ТАСС от 1 декабря 1939 года в маленьком городке Териоки ‹с 1948 года Зеленогорск› на советско-финской границе была создана Финская Демократическая Республика (ФДР). [81]

2 декабря Москва объявила о заключении договора между ФДР и СССР, в соответствии с которым ФДР гарантировала СССР все, что тот требовал, и даже больше. Финские социал-демократы и другие политические партии полностью отвергали «марионеточное правительство Куусинена». [82] Почему Сталин создал ФДР? Было ли это просто намерением успокоить Лигу Наций заявлением, что это Финская Демократическая Республика попросила Советский Союз прийти ей на помощь? Если так, то оно не сработало, и 14 декабря СССР был единогласно исключен из Лиги Наций. Действительно ли Сталин верил — как сказал Вяйно Таннер, — что это будет простой прогулкой до Хельсинки, «где ‹…› русские войска будут радостно приветствоваться как освободители»? [83]

В соответствии с планом Мерецкова, 7-я армия двигалась на север против жесткого финского сопротивления. Вся финская пограничная охраняемая территория была сильно заминирована, укреплена и защищена; Красная Армия не могла сравниться с тепло одетыми, вооруженными автоматами «Суоми» финнами. Главные силы 7-й армии не смогли подойти к «линии Маннергейма» до 12 декабря. Этот укрепленный район начали строить в 1920-е годы, затем темп работ снизился и возобновился только в конце 1930-х. К лету 1939 года тысячи добровольцев приняли участие в строительстве. Говорят, что название «Маннергейм» было дано району иностранными журналистами, которым эту линию показали осенью 1939 года. Перекрывая весь Карельский перешеек, от Ладожского озера до Финского залива, она в большой степени опиралась на естественные преграды — реки и озера. Ее глубина достигала девяноста километров. Железобетонные огневые позиции были двухэтажными, артиллерийские и пулеметные амбразуры, так же как потолки и крыши, были покрыты броневыми плитами. Окруженная болотистой и густо заросшей лесом местностью, «линия Маннергейма» была буквально непреодолима для пехоты и бронетехники. Это явилось причиной отсутствия продвижения 7-й армии, в то время как 9-я армия, предполагавшая наступать на центральную Финляндию, оказалась в непроходимых лесах, преследуемая финскими лыжными отрядами, — причем некоторые ее подразделения, такие как 44-я стрелковая дивизия, были полностью окружены. Остаткам дивизии удалось уйти к советской границе, бросив вооружение и снаряжение. Некоторые наблюдатели оценивают советские потери начала декабря в 25 000 убитых.

Образ отважной Финляндии, противостоящий советскому колоссу, пробудил гражданские чувства на Западе, и хотя усилия навербовать добровольцев сражаться за Финляндию были равны нулю, имидж СССР сильно поблек во всем мире. Но, что хуже, подвергнув свою армию таким унизительным поражениям, Сталин дал оружие Гитлеру и его генералам, чье мнение о Красной Армии сформировалось на опыте Зимней войны. [84]

Нужно было что-то делать. В срочном порядке была сформирована 13-я армия, состоящая из двух стрелковых корпусов, каждый в составе двух дивизий. 7 января 1940 года был создан Северо-Западный фронт под командованием С. К. Тимошенко, который был вызван из Киевского особого военного округа. Мерецкову передали командование 7-й армией, которая во взаимодействии с новой 13-ой армией была должна прорвать «линию Маннергейма». Войска провели следующие несколько недель в обучении в условиях, приближенных к реальным. Все части этих новых соединений были усилены пополнением, но самое главное — новыми командирами. Начальником штаба фронта стал И. В. Смородинов, бывший заместитель начальника Генерального штаба; Е. С. Птухин, еще один ветеран испанской гражданской войны, стал командующим ВВС фронта. Пока формировалась 15-я армия, новыми командующими 8-й и 9-й армий стали испытанные военачальники Г. М. Штерн и В. И. Чуйков.

В ходе наступления, которое началось 11 февраля, Красная Армия прорвала «линию Маннергейма», а затем перешла на вторичный пояс обороны вокруг Выборга, который вскоре был захвачен. Финны запросили о мире, и Зимняя война закончилась 13 марта 1940 года. Последовавший мир восстановил старую границу, установленную Петром Великим. Однако советские потери были огромными, а удар по престижу Сталина и по Красной Армии — очень чувствительным. [85]Сталин, конечно, понимал, что он был ответственным за два самых плохих своих предвоенных просчета: что вся военная фаза сможет быть выполнена силами одного Ленинградского военного округа и что создание Финской Демократической Республики или привлечет поддержку финнов, или изменит за границей направление критики советских действий. Поэтому он стал искать «козла отпущения» и нашел, главным образом, в лице руководителя военной разведки И. И. Проскурова. Другие, чисто военные проблемы, которые всплыли на поверхность во время войны, также требовали соответствующей реакции. Чтобы разобраться с ними и отвести внимание от своей роли в этих событиях и в решениях, принятых перед войной, Сталин подготовил крупное совещание под эгидой Центрального комитета ВКП(б) для рассмотрения уроков «военных операций против Финляндии» «официальное название: „Совещание при ЦК ВКП(б) начальственного состава по сбору опыта боевых действий против Финляндии“;». Присутствовать на нем должны были командующие армиями, корпусами и дивизиями, представители Наркомата обороны и Генштаба, политические работники, чтобы обсудить недостатки в вопросах применения вооруженных сил, боевой техники, системе обучения войск, так же как состояние разведки. [86]

Совещание началось 14 апреля 1940 года, всего через месяц и один день после окончания войны, и закончилось 17 апреля. Выбор времени показывает нетерпение Сталина. Хотя он сам и находился на совещании, но председательствующими назначил наркома К. Е. Ворошилова и его заместителя по вооружению Г. И. Кулика, которые были его закадычными друзьями еще с обороны Царицына во время Гражданской войны. Таким образом, он мог контролировать повестку дня и выбор выступающих. Вопрос о неудовлетворительной работе разведки был впервые поднят в независимой форме на утреннем заседании 16 апреля, в предпоследний день совещания. Он вновь обсуждался в тот же день на вечернем заседании и на заключительном заседании на следующее утро, когда присутствовал Проскуров. Прения завершились созданием комиссии по рассмотрению выводов совещания. Проскуров был среди назначенных в комиссию лиц. [87]

Жаловаться на разведку начал на утреннем заседании 16 апреля командующий авиацией 8-й армии, ветеран войны в Испании Иван Копец. [88] По его заявлению, разведывательные материалы в штабах датированы, в основном, 1917 годом, а самые последние — 1930-м: «У нас нет никаких материалов от агентурной разведки». За ним выступил командарм 7-й армии Кирилл Мерецков, который сказал: «У нас не было настоящего знания „линии Маннергейма“. Информация была, но к нам она не поступала. Также, мы наступали без предварительного изучения и детальной разведки по врагу». Однако позднее Мерецков уточнил: «Мы обвинили агентуру в том, что она нам не дала самых детальных сведений. Тут надо меру знать, агентуру нельзя всегда обвинять. У нас, например, был альбом укрепрайона противника; по нему мы и ориентировались, используя его. Я держал его на своем столе. Но данных агентуры недостаточно, нужна хорошая войсковая разведка», — тут Мерецков привел пример из недавних боев. Затем он задал Проскурову риторический вопрос: «Вы мне скажите, кто ведает у нас войсковой разведкой?» [89]

На вечернее заседание 16 апреля был приглашен начальник Генштаба Шапошников. «Нужно сказать, — заявил он, — что оперативный план противника был мало известен нам по агентурной разведке. Имелись, как говорил командующий Ленинградским военным округом, отрывочные агентурные данные о бетонных полосах укреплений на Карельском перешейке, это были лишь общие данные, но той глубины обороны, которая здесь была обрисована командующим Ленинградским военным округом, мы не знали ‹…›. То же самое произошло и с развертыванием вооруженных сил, которые финны сосредоточили в Финляндии. Разведка давала, что финская армия в военное время будут иметь до 10-ти пехотных дивизий и десятка полтора обходных батальонов ‹…›. В действительности, у финнов было развернуто до 16 пехотных дивизий и нескольких обходных батальонов». [90]

Противоборство между Сталиным и Проскуровым произошло во время утреннего заседания в последний день совещания. Кулик, защитник Царицына, был председателем. Проскуров начал выступление, сказав, что «разведке в выступлениях многих командиров доставалось как будто больше всего». Сталин перебил его: «Нет, еще будет». Проскуров ответил, что «был бы очень рад, чтобы разведку с сегодняшнего дня как следует потрясли, обсудили. Всякими вопросами занимались, а разведкой мало». Затем он продолжил:

«Что мы знали о финнах? Мы считаем, что для общих расчетов сил подавления противника разведка имела необходимые отправные данные. Разведка эти данные доложила Генеральному штабу. Это не заслуга теперешнего состава Разведывательного управления, так как основные данные относятся к 1937–1938 гг. Мы знали к 1 октября 1939 года, что Финляндия создала на Карельском перешейке 3 оборонных рубежа и две отсечные позиции. Первый оборонительный рубеж, предназначенный для частей прикрытия, располагался непосредственно около границы и упирался флангами в Ладожское озеро и Финский залив ‹…›. Его укрепления состояли главным образом из сооружений полевого типа: окопы стрелковые, пулеметные, артиллерийские. Были и противотанковые сооружения. Имелось также небольшое количество железобетонных, каменных и деревоземельных точек, общая численность которых доходила до 50. Это так называемое предполье. Второй оборонительный рубеж стал известен разведке на 1 октября».

Он был прерван Львом Мехлисом, начальником Политического управления Красной Армии: «1 октября какого года?» Проскуров ответил — «1939 года», и продолжил описание 2-й и 3-й линии обороны и их бетонных бункеров: «Эти точки нанесены на схемы, был альбом, который, как говорил сам Мерецков, все время лежал у него на столе». Мерецков: «Но ни одна не соответствовала». Проскуров: «Ничего подобного. Донесения командиров частей и разведки показали, что большинство этих точек находится там, где указаны на схеме». «Это ложь», — сказал Мерецков, описав расположение двух точек. «Ничего подобного», — повторил Проскуров. Опять вмешался Мехлис, который спросил, когда этот материал был передан в Генеральный штаб. «До 1 октября 1939 года, — ответил Проскуров. — К этому времени было известно, что финны развертывают большие строительные работы. В течение лета 1939 года в различных сводках было указано, что идет подвозка большого количества различного стройматериала. Точных данных во 2-ю половину 1939 года мы не имели. Все имеющиеся сведения об укрытиях и заграждениях были разработаны, нанесены на карту в Ленинграде и распределены в войска по соединениям. По людским ресурсам, что было известно по данным разведки? Мы знали, что Финляндия располагает 600.000 человек военнообязанных. Военнообученных насчитывалось до 400.000 человек. Кроме того, имелись силы гражданской обороны, состоящие из женщин и мужчин, до 200.000 человек ‹…›. Данные о пистолете „Суоми“ „позднее этот вид оружия стали называть „пистолет-пулемет“ или „автомат““ были сообщены разведкой в 1936 году. Подробные данные были даны в справочнике 1939 года с фотографиями». Началась дискуссия по использованию автоматического оружия для пехоты. [91]

Сталин и Проскуров отклонились к вопросу, почему понадобилось время до середины декабря, чтобы разослать по войскам информацию о боевой тактике финнов. Когда Проскуров попытался объяснить, что такую информацию нужно доставать из архивов, выбирать и рассекречивать пригодные материалы, прежде чем их можно будет распространять, Сталин притворился, что не знает, что документы, поступающие из-за границы, все засекречены и не выдаются рядовым сотрудникам. Проскуров повторил, что им не разрешается делать иностранную периодику доступной. В этом месте Сталин сказал: «У вас душа не разведчика, а душа очень наивного человека, в хорошем смысле слова. Разведчик должен быть весь пропитан ядом, желчью, никому не должен верить. Если бы вы были разведчиком, вы бы увидели, что эти господа на Западе друг друга критикуют: у тебя тут плохо с оружием, у тебя тут плохо; вы бы видели, как они друг друга разоблачают, тайны друг у друга раскрывают, вам бы схватиться за эту сторону, выборки сделать и довести до сведения командования, но душа у вас слишком честная». Не осознавая, что он в действительности описывает себя самого, Сталин продолжал: «Можно назвать сообщение несуществующей газеты, несуществующего государства, что-либо в этом роде, или по иностранным данным и т. д. и пустить это в ход. Фирму можно снять, а существо оставить и преподать людям открыто, ведь есть у нас газеты». Проскуров попытался объяснить, что пока материал не засекречен, большие начальники не будут читать. Сталин повторил свою идею, но Проскуров указал, что для этого надо аппарат увеличить. Когда Сталин сказал, что «если это нужно, увеличим», Проскуров заметил: «Я пять раз докладывал наркому об увеличении, но мне срезали, и сейчас получилась такая организация, которая еле-еле способна издавать секретную литературу». В то время как Проскуров продолжал проталкивать свою идею об использовании иностранной литературы на несекретной основе, Сталин заметил, что военная газета «Красная Звезда» вообще ни черта не стоит, в связи с чем Мехлис вступил в спор о проблеме с редактором. Проскуров попытался вернуть дискуссию к разведке, описав, как командиры разного уровня используют сообщения разведки. Он пожаловался, что некоторые командиры держат их в своих сейфах непрочитанными по три и более месяцев. В ответ на ремарку Сталина, что «надо уметь преподнести блюдо, чтобы человеку было приятно есть», Проскуров сказал: «Если материал к вам приходит, вы должны его прочитать. Он красиво издан, с иллюстрациями, с картинками». Они продолжали подробное обсуждение, какую информацию нужно печатать, и как она должна быть принята теми, кому она доставлена. [92]

Сталин (показывает книжку): «Здесь напечатана дислокация германских войск?» Проскуров: «Так точно». Сталин: «Этого нельзя вообще печатать». Проскуров: «Нельзя и секретно?» ‹…› Сталин: «Нельзя такие вещи излагать, вообще печатать нельзя, печатать нужно о военных знаниях, технике, тактике, стратегии, составе дивизии, батальона, чтобы люди имели представление о дивизии, чтобы люди имели понятие о частях, артиллерии, технике, какие новые части есть». Из этого последнего диалога становится очевидным, что Сталин не понимает сущности и назначения разведки, и что он не знает многого из военного дела. С одной стороны, он бранит Проскурова за слабость разведки во время финской войны, а с другой — что публикация материалов по дислоцированию иностранных войск является неправильным. Или эти утверждения отражают затаенный страх Сталина восстановить Гитлера против себя, сообщив о размещении его войск? Мы не знаем. Но ясно, что он всеми силами стремился к тому, чтобы ухватить Проскурова, а самому оправдаться от любого осуждения. [93]

Мерецков добавил жалобу, что «так как эти доклады являются секретными, я не могу взять книгу домой, а на работе не могу читать, работой нужно заниматься». Сталин спросил: «Кто это придумал?» Проскуров: «Был приказ Народного комиссара № 015». Голос из зала: «Книги должны быть в штабе». Проскуров: «Чем же объяснить, товарищ Воронов ‹Н. Н. Воронов, начальник артиллерии РККА›, что из 50 переведенных статей в Артиллерийском управлении прочитано только семь статей двумя лицами? Эти статьи без всяких грифов, несекретные». Проскуров закончил обсуждение замечанием, что штаб Первой Краснознаменной Армии держал сводки три месяца, не рассылая по частям, считая, что эти сводки Разведывательное управление должно рассылать само. «Значит ли это, — спросил Проскуров, — что Разведупр должен знать дислокацию всех частей? Я считаю, что это дикость!» Должно быть, все находившиеся на совещании поморщились, зная манию к секретности, которая пропитала все военное и гражданское руководство. [94]

Проскуров перешел к вопросу, который Мерецков поднял раньше — о том, кто был ответственным за руководство войсковой разведкой, сказав, что он получил сотни писем по этому вопросу. «С первых дней сражения, — сказал он, — кадры войсковых разведчиков готовились очень плохо, несмотря на состоявшееся в июне 1939 года заседание Главного военного совета, в котором участвовал и товарищ Сталин, на котором было принято решение возложить ответственность за войсковую разведку на Оперативное управление в Генеральном штабе РККА, штабы округов, армий и армейских групп. Переход на новую организацию штабов следует провести к 1 августа. Сейчас разведка не имеет хозяина, и войсковой разведкой никто не занимается. ОРБ не готовятся как разведчасти». «Что такое ОРБ?» — спросил Сталин. «Отдельный разведывательный батальон, — ответил Проскуров — имеющийся по штатам в каждой дивизии, однако ОРБ не были правильно использованы, как и разведывательные роты, приданные каждому полку. Во время финских событий разведотдел Ленинградского военного округа забрала себе 7-я армия, а остальные армии остались без кадровых разведчиков». Сталин сказал: «Необходимо последовать опыту иностранных армий и сосредоточить всю разведывательную работу в одних руках. Мы должны создать аппарат, который будет отвечать и руководить войсковой разведкой, или оставаться только с агентурной разведкой». [95]

Затем Проскуров перешел к проблеме рассылки разведывательных сводок: «Командующие 8-й и 9-й армиями Штерн и Чуйков жалуются, что они не получали сводок. Как выяснилось, работники Генерального штаба во главе с товарищем Смородиновым считают, что то, что происходит на участке 8-й армии не нужно знать 7-й армии, и поэтому никогда не пересылают сводки. Это идиотство! — возмущенно сказал Проскуров. — Командующие армиями должны были знать, что делается на соседнем участке. Нужно повернуть мозги нашим большим и малым командирам к разведке ‹…›. У нас нет точных данных, сколько тысяч жизней мы потеряли из-за отсутствия разведки».

Сталин не ответил. Вероятно, он не хотел быть вовлеченным в вопрос, кто был виноват за ужасающий список потерь в Зимней войне. Вместо этого, он изменил тему и спросил об агенте в Лондоне, который прислал сообщение о планируемом английском воздушном налете на Баку, но не сообщил никаких дополнительных деталей. Этот же человек сообщил, что 12 тысяч цветных войск вводится в Румынию. Проскуров ответил, что источник не агент, а военно-воздушный атташе генерал-майор Иван Черный. Сталин ответил, сказав: «Вы говорите, что он честный человек. Я согласен, что он честный человек, но дурак. Я боюсь, что если ваши агенты будут так и дальше работать, то из их работы ничего не выйдет» [96].

Мерецков вмешался, сказав, что командиры боятся идти в такую разведку, потому что они говорят, что им запишут, что они были за границей. Проскуров согласился, заметив, что «если записано в вашем личном деле, что вы были за границей, это остается там на всю жизнь». Сталин возразил, сказав, что «есть же у нас несколько тысяч человек, которые были за границей. Ничего в этом нет. Это заслуга». Можно представить мысли присутствующих, все из которых прекрасно знали, что Мерецков и Проскуров были правы в отношении подозрений, которые приписывались людям, служившим за границей.

Проскуров поднял вопрос о трудностях, с которыми столкнулись наши агенты-парашютисты, заброшенные на семьдесят километров за линию фронта, «включая то, что наши разведчики были заражены тем же, чем и многие большие командиры, которые считали, что там их будут с букетами цветов встречать, а вышло не то». Это была едва прикрытая ссылка на Финскую Демократическую Республику, которая, как предполагалось, должна была заручиться поддержкой финского рабочего класса, что было идеей Сталина. Явный намек в присутствии других лиц на провал его плана, мог привести в ярость Сталина, который затем обвинил Проскурова в посылке в Финляндию русских, не знавших финского языка: «Надо, чтобы они язык населения знали. Дайте в Главный военный совет список, кого вы посылали и когда». Проскуров ответил: «Я рад, что вы заинтересовались этими вопросами, потому что после этого дело пойдет лучше». Он добавил, что одно дело для туриста посмотреть на ДОТ, а описать его конструкцию, точное местонахождение, это другое дело. «У нас был такой курьез: Скорняков ‹Н. Д. Скорняков, пом. военно-воздушного атташе в Берлине› прислал телеграмму. А Кулик звонит — прикажи Скорнякову прислать чертежи и конструкции. Но он этих сведений дать не может. Эту проблему мы не можем решить посылкой туристов». Сталин не понял существа дела и стал доказывать, что самое лучшее вызвать Скорнякова и подробно опросить. Кулик объявил перерыв. [97]

Так закончилось участие Проскурова в совещании. Проскуров не уступал Сталину, который демонстрировал слабое понимание военной разведки или то, каким образом информация добывается, анализируется и распространяется. Сталину явно не нравилось, как Проскуров вел себя по отношению к нему, и потому время от времени старался свернуть обсуждение с серьезных предметов на несерьезные. По той манере, в которой Сталин и другие реагировали на выступление Проскурова и на вопросы разведки, было ясно, что Проскурова и его Управление разведки собираются сделать «козлами отпущения» за провалы, которые привели к злополучной финской войне. Проскуров же своими отрицательными пофамильными упоминаниями многих высших офицеров, казалось, был готов вступить в противоборство с любым, кто, по его мнению, чернил службу разведки. Конечно, одним делом для Сталина и прочих было использовать апрельское совещание для критики разведки за ошибки в финской войне, другим — выдвинуть официальное обвинение в том, что служба разведки не отвечает требованиям. Избранным для этого средством был акт передачи Наркомата обороны от Ворошилова Тимошенко в мае 1940 года; в акте содержались докладные руководителей центральных управлений, переданные в присутствии А. А. Жданова, секретаря ЦК ВКП(б) Г. М. Маленкова и зам председателя СНК Н. А. Вознесенского. Раздел «Состояние разведывательной работы» звучал так:

«Организация разведки является одним из наиболее слабых участков работы Наркомата обороны. Организованной разведки и систематического поступления информации по иностранным армиям не имеется. Работа Разведывательного управления не связана с работой Генерального штаба. Наркомат обороны не имеет в лице Разведывательного управления органа, обеспечивающего Красную Армию данными об организации, состоянии, вооружению и подготовке к развертыванию иностранных армий. В момент, когда нужно принять на себя ответственность, Наркомат обороны не располагает такой информацией. Театры военных действий и их подготовка не изучены». [98]

Дни Проскурова, как руководителя разведки Красной Армии, были явно сочтены. Но именно в то время, когда происходили эти нападки на советскую военную разведку, внезапно вспыхнула война на Западе. В начале апреля 1940 года немцы оккупировали Данию и Норвегию, а 10 мая вторглись в Голландию, Бельгию, Люксембург и Францию. 15 мая голландцы капитулировали, а за ними 27 мая последовали бельгийцы. К 4 июня английские войска покинули Францию; Париж пал 14-го, а 17-го маршал Петэн приказал французской армии сложить оружие. Надежды Сталина на продолжительную войну между Германией и союзными странами разбились вдребезги — теперь ему было необходимо знать, какой будет следующий шаг Гитлера. При таких обстоятельствах было маловероятно, что Сталин выступит против своего руководителя разведки Проскурова. [99]

Глава 6. Резидентуры Советской военной разведки в Западной Европе

В июне 1940 года советская военная разведка, которую все еще возглавлял Проскуров, подготовила две информационные записки о событиях, происходящих в Европе. Одна отражала взгляд немцев на успехи Вермахта во Франции, другая содержала прогнозы того, что будет делать Гитлер после разгрома Франции.

4 июня 1940 года Проскуров послал первое донесение Сталину. Оно была основано на результатах визита в посольство Германии полковника Герхарда Матцке, германского военного атташе в Токио. Он останавливался в Москве по пути в Токио после двухнедельного нахождения в мае в действующей немецкой армии во время кампании в Бельгии и северной Франции. Полковник поделился своими впечатлениями с помощником военного атташе Германии в Москве подполковником Хегендорфом и другими атташе. Источником, вероятно, был Герхард Кегель (псевдоним «ХВС»), опытный агент РУ, ранее работавший в Варшаве, а ныне — сотрудник коммерческого отдела посольства Германии. Кегель, видимо, услышал об отчете Матцке от Хегендорфа. Справка была послана Сталину, но неизвестно, как он или его высшие военные советники на нее отреагировали.

Матцке сказал, что он был потрясен быстротой и силой, с которой германские войска наступали в Нидерландах и Франции, опрокинув все планы обороны противника. Он упомянул об эффективности использования парашютистов и воздушно-десантных частей в захвате роттердамского аэропорта и быстром преодолении канала Альберта, которое предотвратило разрушение мостов. Матцке и Хегендорф говорили, что захват льежских крепостей удалось осуществить благодаря тому, что удалось заранее опробовать технологию и проверить вооружение. Например, танки с огнеметами были проверены на схожих укреплениях в чешских УРах в Судетской области, которые были оставлены чехами после Мюнхенских соглашений в сентябре 1938 года. Другие новинки вооружений включали в себя пикирующие бомбардировщики с 1700-килограммовыми бомбами, снабженными сиренами, издававшими оглушающий рев, который деморализовал защитников. Матцке отнес успех немцев интенсивным тренировкам, которые их войска получили во время подготовки к западной кампании; французы наоборот — похоже, проспали всю зиму. [100]

Через два дня после того как Проскуров послал первое донесение, он получил телеграмму от советского военного атташе в Софии полковника И.Ф. Дергачева. В ней находилось сообщение надежного источника о перспективных германских планах — к этому времени было уже ясно, что Вермахт был накануне победы во Франции. Как сообщалось в донесении «немцы стремятся заключить перемирие с Францией при посредничестве Италии. Для этого Италия, путем военной угрозы Франции, должна добиться заключения мира. После заключения мира Германия в течение месяца приведет армию в порядок и совместно с Италией и Японией внезапно нападет на СССР с задачей уничтожения коммунизма в Советском Союзе и установления там фашистского строя. Источник ручается за достоверность этой информации и просит, чтобы она была направлена Советскому Правительству». Это донесение было направлено Сталину, Молотову и Тимошенко. [101] Через четыре дня после получения его Проскуровым Италия напала на Францию; 22 июня французы заключили перемирие с Германией, а 24 июня — с Италией. Теперь мы знаем из германских архивов, что менее чем через месяц Гитлер приказал своему штабу готовиться к вторжению в СССР.

Каких-либо архивных данных на реакцию Сталина по второму сообщению не имеется, но оно, так же как и предыдущее донесение, является примером высококачественной военной разведывательной информации, которая ему доставлялась. Как резидентуры советской военной разведки работали в следующем году, сообщая о германских планах и действиях? Так же важно знать, как РУ обрабатывало поступавшие в Москву донесения, куда они затем поступали, и какова была на них реакция получателей? Хотя обычно сообщения регулярно рассылались Сталину и другим членам гражданского и военного руководства, некоторые из них утаивались или исправлялись, очевидно, чтобы подтвердить сталинские точки зрения. Также известны случаи, когда Сталин негативно реагировал на донесение, называя его «дезинформацией» или даже угрожая источнику. В этой и двух последующих главах я проанализирую, какая из легальных и нелегальных резидентур за границей проводила наилучшую работу по предупреждению Сталина и руководство о германской угрозе.

Первое слово, однако, о Герхарде Кегеле или «ХВС», коммерческом специалисте в германском посольстве в Москве. В дополнение к сообщенному, вероятно, первому из донесений Проскурову, он также представлял очень высоко оцененные донесения по торговым переговорам между Германией и СССР, которые руководством РУ всегда незамедлительно доставлялись Сталину, Молотову и Микояну.

21 июня 1941 года Кегель сообщил, что Германия нападет на СССР 22 июня между 3.00 и 4.00 утра. Нет никаких данных, что это сообщение произвело сильное влияние на Сталина, хотя он должен был помнить, что этот источник был тем самым агентом, который представил такие подробные отчеты по германской позиции на советско-германских торговых переговорах. Однако весной 1941 года, когда беспокойство по поводу неизбежного вторжения все возрастало, от «ХВС» ничего не было слышно. Только 11 июня он сообщил, что персонал Германского посольства будет готов эвакуироваться из Москвы через семь дней и что сжигание документов уже началось. Принимая во внимание занимаемое им положение и возможности, кажется странным, что между 10 октября 1940 года (его последнее донесение по торговым переговорам) и 11 июня 1941 года, от него не поступало ни слова о подготовке Германии к войне. [102]

Берлин

Из всех резидентур РУ, чьи сообщения теперь доступны для изучения, берлинская имеет самое большое количество донесений, и была самой эффективной. Ее возглавлял военный атташе генерал-майор Василий Тупиков (оперативный псевдоним «Арнольд»), его заместитель военно-воздушный атташе полковник Николай Скорняков («Метеор»), их помощниками были В.Е. Хлопов, И.Г. Бажанов и Н.М. Зайцев, который был ответственным за поддержание связи с нелегалом «Альтой» (Ильзе Штёбе), руководившей источником «Арийцем» [103].

Крупный поставщик информации в период своего нахождения в Варшаве, «Ариец» продолжал работу и в Берлине, числясь в информационном отделе МИД Германии. 2 сентября 1940 года он сообщил, что отношения между СССР и Германии ухудшаются, и что Гитлер намеревается «решить проблемы на востоке весной следующего года ‹1941›». Он назвал своим источником Карла Шнурре, начальника русского сектора Экономического департамента МИДа. [104]

29 декабря 1940 года «Ариец» сообщил, что из «высокопоставленных кругов» он узнал, что Гитлер дал приказ готовиться к войне с СССР. Конкретно в донесении говорилось, что «война будет объявлена 1 марта 1941 года». На полях справки новый начальник РУ Филипп Иванович Голиков написал: «Направьте копию наркому ‹С.К. Тимошенко› и начальнику Генерального штаба». Своим сотрудникам он приписал: «Кто эти высоко информированные военные круги? Нужно уточнить, кому конкретно был дан приказ?» Он также добавил: «Потребуйте более внятного освещения вопроса; затем приказать проверить его. Первое донесение телеграфом получить от „Метеора“ дней через пять и дать мне. Голиков». Записка была направлена Сталину в двух экземплярах, а так же Молотову, Тимошенко и Мерецкову, начальнику Генерального штаба. Можно понять, что Голиков не был в курсе ни досье, ни возможностей «Арийца». [105]

4 января 1941 года «Ариец» подтвердил, что «он получил эту информацию от друга в армии; более того, она основана не на слухах, а на специальном приказе Гитлера, который был особо секретным и известным всего нескольким людям». 28 февраля 1941 года «Ариец» дал более конкретное сообщение о подготовке войны: «Люди, занимающиеся проектом, подтверждают, что война с Россией определенно назначена на этот год ‹1941›». Сформированы три армейские группы под командованием маршалов фон Бока, фон Рунштедта и фон Лееба, готовых наступать на Ленинград, Москву и Киев. «Начало нападения предварительно назначено на 20 мая. Судя по всему, охватывающий удар планируется из района Пинска силами 120 немецких дивизий. Проведены подготовительные меры, например, говорящие по-русски офицеры и унтер-офицеры уже распределены по штабам. Кроме того, строятся бронепоезда с широкой колеей, как в России». От источника близкого Герингу «Ариец» слышал, что «Гитлер намерен вывезти из России около трех миллионов рабов, чтобы полностью загрузить производственные мощности». [106]

Информация «Арийца» была довольно точной. Принимая во внимание его послужной список, она должна была занять достойное место в информационном отделе РУ для оценки сообщений других источников о германской подготовке к нападению. К несчастью для СССР, Голиков был новым человеком, а в период, когда поступали сообщения «Арийца», в управлении сменилось и много других начальников. Результатом было то, что его информация никогда не получала соответствующей оценки.

Василий Тупиков прибыл в Берлин в декабре 1940 года в качестве военного атташе и легального резидента. В конце апреля 1941 года, изучив обстановку в Берлине и проанализировав донесения источников резидентуры, включая «Арийца», он обратился к Голикову с необычным письмом: «Если выяснится, что в этом сообщении о моих заключениях я ломлюсь в открытую дверь, это не обескуражит меня, — писал он. — Если я заблуждаюсь в них, и вы поправите меня, я буду очень благодарен». Его исходными выводами были: «1 В нынешних планах по развязыванию войны СССР фигурирует как следующий противник. 2. Конфликт определенно произойдет в нынешнем году». Голиков направил письмо всем адресатам, включая начальника Генерального штаба Г.К. Жукова, но без выводов Туликова.

В приложении, сообщая дислокацию немецкой армии на 25 апреля 1941 года, Тупиков утверждает, что концентрация войск на западе сокращена, в то время как на востоке, вдоль границы с СССР, увеличена. Эти выводы старшего представителя РУ в Берлине подкрепили донесения «Арийца». Голиков не ответил на письмо лично, но приказал полковнику Кузнецову, начальнику Первого (Западного) управления: «В вашей следующей депеше Туликову необходимо ответить на это письмо». [107]

Но на этом Тупиков не остановился. 9 мая он посылает рапорт Жукову и Тимошенко, в котором описывает план возможных операций немецкой армии против СССР. «Разгром Красной Армии, — писал он, — будет осуществлен в течение одного или полутора месяцев с появлением немецкой армии на меридиане Москвы». [108]

Из-за того, что ГРУ не дает разрешение на доступ в свои архивы, мы не знаем, ни какие другие сообщения были посланы берлинской резидентурой РУ, ни содержания переписки между РУ в Москве и ее берлинской группой. Тем не менее, из донесений «Арийца» и позиции, занятой Тупиковым в апреле 1941 года, становится ясно, что резидентура почти не сомневалась в отношении немецких намерений. Что касается самого Туликова, то по возвращению из Берлина он был назначен начальником штаба Юго-Западного фронта и погиб летом 1941 года при обороне Киева.

Хельсинки

Легальным резидентом РУ в Хельсинки был полковник И.В. Смирнов (оперативный псевдоним «Освальд»), его заместителем — М.Д. Ермолов. У нас есть только два сообщения из резидентуры, датированные 15 и 17 июня 1941 года. Они оба основаны на личных наблюдениях и ясно показывают, что немецкие войска прибывают в Финляндию в значительном количестве. В одном, от источника резидентуры «Бранда», говорится, что Финляндия начала мобилизацию и проводит эвакуацию женщин и детей из крупных городов. [109] Оба донесения подтверждаются телеграммой от 18 июня, обнаружен-ной в архивах ФСБ, от японского посла в Хельсинки японскому послу в Москве, в которой тот информирует коллегу об общей мобилизации, включающей в себя призыв женщин на работу в медицинских подразделениях и на пищеблоках. Оборонительные сооружения, добавляется в телеграмме, создавались на восточных границах, а в Хельсинки была размещена зенитная артиллерия. [110]

Лондон

По какой-то причине, в материалах РУ, предоставленных академику А.Н. Яковлеву для включения в «1941 год», не оказалось никаких разведывательных сообщений из резидентуры РУ в Лондоне. Также нет никаких ссылок на Лондон и в двухтомной работе А. Колпакиди и Д. Прохорова «Империя ГРУ». И это несмотря на то, что лондонская резидентура ГРУ была одной из самых крупных и самых продуктивных из зарубежных позиций ГРУ до и во время Второй Мировой войны. [111]

Резидентом и военным атташе до августа 1940 года был генерал-майор Иван Черный, которого сменил полковник И.А.Скляров (оперативный псевдоним «Брайон»). [112]

Важное событие для резидентуры произошло в марте 1939 года, когда немцы оккупировали Прагу, и Чехословацкое правительство перестало существовать. Разведслужба Великобритании МИ-6 организовала побег из Праги руководителя чешской военной разведки полковника Франтишека Моравца вместе с несколькими лучшими сотрудниками и архивом. Вскоре после прибытия в Лондон они встретились с советским военным атташе генерал-майором Черный и договорились об официальном контакте. Впоследствии этот контакт перевел на себя Скляров. В какой-то момент Моравец был, якобы, завербован Семеном Кремером под псевдонимом «Барон» — этот секретный контакт с ним поддерживал майор Шевцов, отдельно от официальной связи. Как писал Владимир Лота, вербовка Моравца означал, что РУ завербовала не просто одного агента, а целую разведывательную сеть Чехословакии. [113]

Самым тщательно сохраняемым секретом в резидентуре было проникновение в одну или несколько британских организаций с доступом в «Ультра» — кодовое название операции по взлому немецкой шифровальной машины «Энигма». Кроме информации по немецкому порядку боевого и войскового базирования, эти источники могли предоставлять надежную информацию от «Ультра» по действиям германских «Люфтваффе» осенью 1940 года, что способствовало выведению из строя станций связи и других установок, первоначально созданных немцами для обеспечения нападения на Британские острова. После января 1941 года эту аппаратуру перестали использовать, что явилось указателем, что немцы действительно отказались от планов захватить Англию, несмотря на то, что ими говорилось в операциях по дезинформации. Видел ли Сталин, который горячо верил, что Гитлер не нападет на СССР, пока не победит Англию, эти отчеты? Верил ли он им? Мы этого не знаем. [114]

Самая наглядная картина деятельности лондонской резидентуры РУ в период 1940–1941 года высвечивается из перехватов в ходе американской операции «ВЕНОНА» сообщений между Лондоном и Москвой. [115] Сотрудники резидентуры усиленно освещали результаты немецких налетов на британские военные предприятия, рельсовый транспорт, морские порты, а также моральное состояние населения. Они представляли сообщения по противовоздушным мерам англичан, немецкой технике бомбардировок, и организацию обороны против возможной немецкой высадки. Значительное внимание уделялось сбору информации по немецкой тактике во время «Битвы за Францию» от британских военнослужащих, принимавших в ней участие. Во всех этих делах резидентура полагалась не только на агентуру, но также на помощь членов Британской Коммунистической партии или «друзей». [116]

Париж и Виши

Резидентом РУ в Париже (после поражения Франции и сформирования правительства Петэна — в Виши) был военный атташе генерал И.А. Суслопаров; его заместителем был М.М. Волосюк, помощник военно-воздушного атташе (оперативный псевдоним «Рато»). На связи у них были два нелегальных резидента — Генри Робинсон (псевдоним «Гарри») и Леопольд Треппер («Отто»). Робинсон был советским агентом с 1930-х годов. Считается, что он был источником донесения от 3 апреля 1941 года, которое было отправлено «Рато». В нем описывался германский оккупационный режим, три зоны, которые существуют — запрещенная, оккупированная и свободная — их назначение и виды деятельности в каждой из них. Донесение имеет близкое сходство с подготовленным сообщением Робинсоном от 30 января. В 1940–1941 годах Робинсон представил много информации по перемещению немецких войск на восток и по их защитным сооружениям вдоль Атлантического побережья. Он также сообщал о французских предприятиях, работающих по заводским наряд-заказам для немецкой армии, а также о полицейском контроле и системе документации в оккупированной и неоккупированной Франции. В донесении от 20 сентября 1940 года «Гарри» выразил сомнение, что немцы всерьез готовятся к нападению на Англию, потому что их подготовка была чересчур явной. 4 апреля 1941 года он прямо заявил, что немцы больше не планируют оккупацию Англии, хотя будут продолжать бомбардировки. [117]

Что касается Треппера, известного также как Жан Жильбер, то он прибыл во Францию летом 1940 года и начал разрабатывать новое прикрытие и обзаводиться источниками. 21 июня он информировал резидента Суслопарова, что «командование Вермахта закончило перемещение своих войск к советской границе и завтра — 22 июня — внезапно нападет на Советский Союз». Когда Сталин прочитал это сообщение, он написал на полях: «Эта информация является английской провокацией. Выясните, кто автор этой провокации, и накажите его». [118]

Швейцария

Единственная другая информация от агентурных источников РУ в Западной Европе, о которой мы знаем, поступала из Швейцарии, где вела активную деятельность нелегальная сеть, руководимая Александром (Шандором) Радо (псевдоним «Дора»). Хотя самая лучшая информация от его сети стала поступать после германского нападения 1941 года, некоторые донесения были зарегистрированы зимой и весной 1941 года. Например, 21 февраля 1941 года «Дора» направил сообщение в московское РУ, основанное на информации от главы разведки швейцарского Генерального штаба. По данным источника, «Германия имеет сейчас на востоке 150 дивизий. По его мнению, германское наступление начнется в конце мая». На полях рапорта Голиков написал: «Это, возможно, ‹…› провокация. Об этом нужно сообщить „Доре“». «Дора» писал это в то время, когда другие источники также сообщали о германских намерениях, а на западных границах Советского Союза продолжалось быстрое наращивание немецких сил. Можно только прийти к мысли, что Голиков знал об убеждении Сталина, что Германия не нападет на Советский Союз в 1941 году, и не осмелился опубликовать докладную, которая противоречила его мнению. [119]

6 апреля 1941 года «Дора» сообщил: «Все германские моторизованные дивизии на Востоке». Интересно донесение от 2 июня: «Все германские моторизованные дивизии на советской границе в постоянной готовности ‹…›. В отличие от апрельско-майского периода подготовка на русской границе проводится менее демонстративно, но более интенсивно», 22 апреля источник «Пуассон» (не установлен) сообщил «Доре», что по словам главного редактора «Базлер нахтрихтен», высокопоставленные правительственные чиновники в Берлине считают, что «украинская кампания» начнется 15 июня. «Большого сопротивления мы не ожидаем». [120]

Еще одно сообщение «Доры», датированное 19 мая, на этот раз от «Дианы» (не установлена), приписывается швейцарскому военному атташе в Берлине. Оно звучит как сплетня, которую можно услышать в дипломатических кругах, и которая, кажется, состоит из стандартных немецких дезинформаций. После заявления, что «информация о предполагаемой немецкой кампании на Украине исходит из наиболее надежных немецких источников и является обоснованной», «Диана» сообщает, что «эти источники добавляют, что это наступление может произойти только, если английский флот не сможет войти в Черное море, и когда Германия укрепится в Малой Азии. Следующей целью Германии будет захват Гибралтара и Суэцкого канала, чтобы выдавить английский флот из Средиземного моря». Если это не было дезинформацией, то мечта немцев захватить Гибралтар и вытолкнуть британский флот из Средиземного моря была просто несбыточной. Генерал Франко отказал им напасть на Гибралтар через территорию Испании, а британский флот нанес тяжелое поражение итальянскому флоту в Таранто. [121]

Последнее сообщение, полученное от «Доры» до начала агрессии, датировано 22 июня и содержит порядок боевого базирования немецкой армии, но ничего о нападении. [122] Это перечисления вклада сети «Доры» подтверждает, что их лучшая работа — впереди.

Глава 7. Резидентуры Советской военной разведки в Восточной Европе

В Восточной Европе можно найти такую же смесь агентурных возможностей, как и в Западной. Там они были с большими возможностями доступа к хорошо осведомленным источникам, располагавшим солидной разведывательной информацией и снабжавшим первоклассными сообщениями и, наоборот, имевшими чисто общественные связи, которые повторяли сплетни или беспочвенную информацию, базирующуюся на слухах. Информация, поступающая от подобных «источников», вероятно, могла являться немецкой дезинформацией. Однако Сталин отвергал точную информацию, считая ее дезинформацией. За эти действия его народу пришлось заплатить исключительно высокую цену.

Бухарест

Самым лучшим «поставщиком» информации в Восточной Европе была резидентура РУ в Бухаресте, которой руководил полковник Г.М. Еремин (оперативный псевдоним «Ещенко»), чьим прикрытием была должность третьего секретаря посольства СССР. Ранее Еремин возглавлял румынско-болгарский отдел Первого отдела Московского центра РУ. Его заместителем был М.С. Шаров («Корф»). Асами среди источников резидентуры были пресс-атташе посольства Германии Курт Фелькиш и его жена Маргарита («АБЦ» и «ЛЦЛ»); другие источники, как правило, подтверждали и дополняли сообщения «АБЦ». Если бы Сталин и остальные в советском политическом и военном руководстве относились к этим бухарестским донесениям ответственно, то было бы трудно понять, как они пропустили подготовку Германии к нападению на СССР. Вот как описывает Центр важность своего источника: «АБЦ» имеет возможность внимательно следить за деятельностью Германского посольства в Бухаресте. Он в курсе всей работы, которая проводится немцами в Румынии. Он был направлен германской разведкой поддерживать связь с украинскими антисоветскими организациями в Румынии и знает об их планах и деятельности, направленной против СССР. У него много знакомых среди ответственных официальных лиц в МИД Германии и он пользуется их доверием. «АБЦ» знаком с германским военно-воздушным атташе в Румынии Герстенбергом, который выполняет специальные задания правительства. Центр, понимая важность «АБЦ», направил Михаила Шарова в резидентуру прежде всего для поддержания контакта с ним. Прикрытие Шарова, как корреспондента ТАСС, открывало перед ним возможность широко вращаться в обществе и давало повод периодически встречаться с «АБЦ» и «ЛЦЛ». [123]

Принимая во внимание его возможности, Центр поставил перед «АБЦ» следующие задачи: «Сообщать о деятельности Германии в Румынии, а также Англо-французского блока в Италии. Следить за деятельностью украинских националистов в Румынии и докладывать о попытках Германии использовать их ‹…› против СССР». Его донесения посылались Сталину, Молотову, Тимошенко, Жукову и другим высшим руководителям. 1 марта 1941 года «АБЦ» описывал свою поездку в Берлин, где «много говорилось о предстоящем немецком нападении на СССР. Русский отдел Германского верховного командования интенсивно трудится над этим». Доклад в Центральном архиве Министерства обороны (см. примечание 2) приводит весь текст и повторяет слово в слово отрывок, в котором говорится о «предстоящем немецком нападении», но, перед тем констатирует, что «крупномасштабная военная операция против Британских островов ‹…› считается маловероятной из-за большого риска и связанной с большими потерями». Последняя часть доклада завершается, однако, утверждением, что слухи о германских планах войны против СССР специально внушаются, чтобы посеять неуверенность в Москве и послужить германским военным целям в будущем. Последнее предложение звучит так: «Возможность нападения на СССР германскими войсками, сосредоточенными в Румынии, решительно исключается в Берлине». Сообщение было послано Сталину, Молотову, Тимошенко, Ворошилову, Димитрову, Берии и Жукову. Каждый получивший мог интерпретировать его так, как ему хотелось. Сталин, по-видимому, отверг идею, что Германия отказалась от планов напасть на Англию, идею, противоречившую его убеждениям, которое подкармливалось немецкой дезинформацией о том, что Гитлер не нападет на СССР, пока Англия не капитулирует. Вероятно, он не принял в расчет отрывок, в котором говорится о германской подготовке к нападению на СССР, и предпочел последнее предложение. [124]

13 марта «Купец» — другой источник бухарестской резидентуры РУ — сообщил, что он спросил у офицера СС: «Когда мы выступим против Англии?» Офицер ответил: «О марше на Англию нет и речи. Фюрер теперь не думает об этом. С Англией мы будем продолжать бороться авиацией и подводными лодками». Второй источник — «Корф» — сообщил, что немецкий майор, занимающий комнаты у его знакомого, заявил, что «мы полностью меняем наш план. Мы направляемся на восток, на СССР. Мы заберем хлеб, уголь, нефть. Тогда мы будем непобедимы и можем продолжить войну с Англией и Америкой». Оба эти донесения подтверждают сообщение о германском решении отказаться от планов нападения на Англию. [125]

24 марта 1941 года бухарестская резидентура направила донесение «АБЦ», что немецкий посол барон Манфред фон Килленгер, возвращения которого из Берлина ожидали 23 марта, вернулся победителем в большой борьбе с шефом СС Генрихом Гиммлером по вопросу, кого должна поддерживать Германия: румынского диктатора Йона Антонеску, или «легионеров» — ультранационалистических антисемитов. Гиммлер и другие по идеологическим причинам поддерживали «легионеров», но Килленгер, очень влиятельный старый нацистский функционер, назначенный послом в 1940 году, сумел убедить Гитлера и Геринга, что Германия должна поддержать Антонеску. «АБЦ» также сообщил, что во время встречи в Вене Геринг и Антонеску обсуждали роль Румынии в предстоящей войне с СССР. Источник описал нарастающий хор голосов, призывающих к войне с СССР. Как сообщал «АБЦ», германская военщина опьянена своими успехами и заявляет, что война с СССР начнется в мае.

«АБЦ», только что вернувшийся из Берлина, 26 марта спросил советника посольства Гамилькара Хоффмана, что он думает о слухах о предстоящей войне с СССР. Хоффман рассказал о своем разговоре с Михаилом Антонеску, племянником диктатора и министром юстиции в его правительстве. По словам Михаила, в январе 1941 года Антонеску был посвящен Гитлером в германские планы войны против СССР. В Вене он имел детальное обсуждение с Герингом вопросов по румынской мобилизации и подготовке к войне. Антонеску обещал Герингу, что Румыния примет активное участие в кампании против СССР. Май будет решающим месяцем. [126]

Также 26 марта полковник Еремин направил донесение другого источника — отставного офицера румынского штаба Немеша. Это донесение добавляет веса сообщениям «АБЦ» о германских планах по войне с СССР. Немеш утверждает, что «румынский Генеральный штаб имеет точную информацию о том, что через два-три месяца Германия нападет на Украину. Одновременно немцы вторгнутся в Балтийские страны, где надеются на восстание против СССР ‹…›. Румыны примут участие в этой войне вместе с немцами и вернут Бессарабию». Немеш также описал военные приготовления, которые проводятся в румынской Молдавии. Прочитав сообщение, Голиков дал указание проверить его содержание через полковника Павла Гаева, начальника разведывательного отдела Одесского военного округа, который является также ответственным за румынское направление. [127]

30 марта «АБЦ» сделал добавление к своему предыдущему сообщению о совещании Антонеску с Герингом в Вене о том, что якобы было достигнуто соглашение с условием, что Германия предоставит вооружение не более, чем на двадцать румынских дивизий. Антонеску хотел провести намного более крупную мобилизацию, но немцы боятся, что это может помешать весенним полевым работам. «Всюду чувствуется растущая угроза германской подготовки к войне против СССР», — продолжил агент[128].

14 апреля «АБЦ» сообщил о нескольких беседах возвратившегося из Берлина фон Киллингера с Антонеску. С одной стороны, посол заверил Антонеску, что Гитлер «считает его единственным человеком в румынском руководстве, способным обеспечить стабильное развитие Румынии». С другой, он напомнил, что только сама Германия будет определять, «когда наступит очередь России». Пока Румынии нечего бояться советского нападения, но она не должна «провоцировать СССР». Что касается Бессарабии, Антонеску получит ее обратно, но Берлин сам определит выбор времени. 20 апреля «АБЦ» добавил, что подготовка к войне с СССР продолжает двигаться вперед. Он заметил, что Берлин не хотел, чтобы Румыния участвовала в войне с Югославией, потому что необходимо, чтобы румынский генеральный штаб сконцентрировался на «задаче военных приготовлений в Молдавии, развертывая там войска с германской помощью». Эта работа сейчас продвигалась «в координации с Германской военной миссией». Также, «германские войска, находящиеся в Югославии, будут возвращены в Румынию и концентрироваться на русском фронте ‹…›. Дата нападения на СССР будет от 15 мая до начала июня». Это донесение «АБЦ» закончил информацией об усилении противовоздушной обороны вокруг Плоешти и о прибытии из Германии украинских «эмиссаров», которые будут посланы в районы, граничащие с Буковиной и Бессарабией для «организации шпионских и диверсионных групп». Они будут засланы на советскую территорию для «подстрекательства крестьянских восстаний и проведения актов саботажа»[129].

Эти сообщения «АБЦ» были подкреплены 23 апреля другим источником бухарестской резидентуры — Самуилом Шефером («Врач»). Полковник в германской авиационной миссии сказал ему, что «один — два налета авиации продемонстрируют русское бессилие, ‹…› начав войну в мае, мы закончим ее в июле». Другой высокопоставленный офицер следующими словами объяснил, почему победит Германия: «Наше главное преимущество заключается в том, что мы всегда удерживаем инициативу. Мы будем делать так и в нашем противостоянии с СССР. После первого удара мы деморализуем русскую армию. Самая главная вещь — всегда сохранять инициативу». Это сообщение заканчивается подробностями дислокации германских войск в Румынии.

5 мая бухарестская резидентура РУ направила еще одно сообщение «АБЦ», в котором он ссылается на офицера-летчика расквартированного в Румынии подразделения Люфтваффе, который только что вернулся из поездки в Берлин: «Хотя раньше датой начала германских военных операций против СССР было 15 мая, в связи с событиями в Югославии ее сейчас отодвинули на середину июня. „АБЦ“ заявил, что офицер твердо верит в неизбежность предстоящего конфликта». Герстенберг, который, по мнению московского Центра, является одним из лучших источников, говорил о предстоящей германско-русской войне как о чем-то решенном и сказал, что «вся работа его службы посвящена этому событию». Он также сказал как факт, что «месяц июнь увидит начало войны ‹…›. Красная Армия будет разбита за четыре недели. Немецкая авиация уничтожит железнодорожные узлы, шоссейные дороги, аэродромы в западных районах СССР в самое короткое время; неподвижная русская ‹армия› будет окружена и вдребезги разбита наступающими бронетанковыми частями и повторит судьбу польской армии». Более того, Герстенберг выразил сомнение в возможности русских авианалетов на румынскую территорию, потому что «дислокация русских аэродромов известна немцам, и они выведут их строя в первый день войны». [130]

На основе опроса немецкого визитера из Берлина, «АБЦ» сообщил 28 мая, что «военная акция Германии против СССР продолжает планомерно подготавливаться и, как прежде, является в высшей степени актуальной. Военные приготовления идут как часовой механизм и делают вероятным начало войны еще в июне этого года». Ключевым моментом было сообщение об осторожности, которую проявляет Гитлер, чтобы в обсуждениях с союзниками не раскрыть точную картину своих планов в отношении СССР. Тем не менее, «германские действия, предпринимаемые для кампании против СССР проводятся с большой точностью». ‹…›‹Альфред› Розенберг, который был назначен вместо Риббентропа вести политические аспекты «Русского комплекса», сейчас напрямую работает с генералом ‹Альфредом› Йодлем — начальником оперативного штаба верховного командования Вермахта. Он принимает активное участие в подготовке кампании против СССР ‹…›, Все приготовления должны быть закончены к середине июня ‹…›. Война против СССР не представляет проблем с военной точки зрения ‹…›. За два-три месяца германские войска будут на Урале. В заключение «АБЦ» повторил свою точку зрения, что «немцы продолжают готовиться к войне против нас». [131]

Это была информация бухарестской резидентуры и «АБЦ», которая составила основу специального рапорта РУ 7 июня 1941 года по «Подготовки Румынии к войне», которая кончалась словами «Офицеры румынского генерального штаба настойчиво утверждают, что в соответствии с неофициальными заявлениями Антонеску, война между Румынией и СССР начнется в скором времени». Рапорт был доложен Сталину, Молотову, Ворошилову, Тимошенко, Берии, Кузнецову, Жданову, Жукову и Маленкову. Так как Румыния никогда бы не напала на Советский Союз в одиночку, рапорт должен был вызвать какую-то реакцию. Очевидно, этого не произошло. [132]

Ясно, что «АБЦ» внес неоценимо важный вклад в раскрытие для РУ германских планов и замыслов. Что же произошло с ним потом? Когда началась война, члены Советского посольства были интернированы, а затем высланы в СССР. «АБЦ» остался с Германским посольством, но потерял контакт с Шаровым и связями в Центре, который пытался внедрить агентов в Румынию, чтобы выйти на контакт с ним, но эти операции не удались. «АБЦ» с женой выезжали в Берлин, где встречались с «Апьтой», в надежде, что она найдет возможность передать их информацию в Москву. Однако этого не произошло, а сама «Альта» была арестована гестапо и впоследствии казнена. «АБЦ» оставался с Германским посольством в Бухаресте до вступления туда Красной Армии в 1944 году, а затем выехал в СССР.

«АБЦ» согласился на продолжение сотрудничества с ГРУ и делал это до конца войны. Когда же было заявлено о разделении Германии на четыре оккупационные зоны, он выразил протест, заявив, что это решение было принято в ответ на советское требование. Тогда он отказался от продолжения сотрудничества с ГРУ и, как было указано в постановлении МГБ СССР, 16 января 1952 года вместе со всей семьей был отправлен в ГУЛАГ. После смерти Сталина их освободили, но не реабилитировали. В октябре 2003 года, когда первые очерки Владимира Лоты ‹в газете «Красная звезда»› об «АБЦ» привлекли внимание сотрудников белорусской прокуратуры, их дело было пересмотрено. Приговор 1952 года был отменен, а они посмертно реабилитированы. Один их сын умер в ГУЛАГе, второй теперь проживает в Германии. [133]

Белград

До тех пор пока в апреле 1941 года Белград не был разрушен Люфтваффе, а Югославия не опустошена Вермахтом, резидентура РУ поддерживала великолепные контакты с югославским генеральным штабом. Это и другие источники дали возможность составлять ценные сообщения как по положению на Балканах, так и по намерениям Германии напасть на СССР.

Легальным резидентом РУ в Белграде был военный атташе генерал-майор Александр Самохин («Софокл»), помощником военного атташе — полковник Михаил Маслов, секретарем — капитан Андрей Васильев. Виктор Лебедев («Блок»), прикрытием которого была должность советника полпредства, как в то время назывались советские посольства, был очень активен в белградском дипломатическом обществе. С началом 1941 года резидентура отвечала на требования Центра по информации о передвижении немецких войск в Румынию и по общей обстановке на Балканах. 27 января было направлено сообщение о том, что в Румынии находятся четырнадцать немецких дивизий, подтверждая германские интересы в защите румынской нефти и расширяя свою балканскую территорию. В тот же день посол Германии в Белграде провел закрытое совещание в посольстве, на котором, выражая точку зрения германского руководства, сообщил о связи между развитием ситуации на Балканах и будущих отношениях между Германией и СССР. Как заявил посол, Балканы должны «быть включены в Новый Порядок в Европе, но СССР никогда не согласится на это, и поэтому война между нами неминуема». [134]

14 февраля резидентура получила материалы югославского генштаба по размещению и численности немецких войск. В донесении перечислены 127 дивизий в Восточной Европе, 5 — в Скандинавии, и 50 — вдоль Ла-Манша. Остальные состояли в резерве в Германии, в оккупированной Франции — 11, и в Италии — 5. Что касается Румынии, это было 3 бронетанковых, 4 моторизированных и 13 пехотных дивизий. На полях рапорта Голиков приказал информационному отделу «доложить это с картой». [135]

9 марта 1941 года агент резидентуры Рыбникарь ‹фамилия настоящая› получил сведения от министра королевского двора, что германский генштаб отверг план нападения на Британские острова; следующей задачей будет захват Украины и Баку, что должно произойти в апреле-мае этого года. [136]

4 апреля генерал Самохин сообщил в Центр: «Концентрация германских войск вдоль границы СССР от Черного до Балтийского моря, плохо замаскированные реваншистские заявления в отношении Северной Буковины, поездки ‹немецких› „инструкторов“ в Финляндию, благожелательная реакция на шведскую мобилизацию, новая передислокация германских войск в Генерал-Губернаторстве ‹немецкое название оккупированной Польши› и, наконец, факт превращение Балканских государств в ‹германских› союзников не позволяет нам исключить мысль о германских военных намерениях в отношении нашей страны, особенно если Германия преуспеет укрепится на берегах Адриатического и Эгейского морей.». Казалось, что германская дипломатия говорит Балканским странам «Имейте в виду ‹…› мы начинаем войну с СССР, мы будем в Москве через неделю, присоединяйтесь к нам, пока не поздно». [137]

В тот же день Самохин послал предупреждающее сообщение, полученное офицером резидентуры Лебедевым, о том что «Немцы направляют войска в Финляндию; они посылают значительные силы, состоящие из десяти пехотных и трех танковых дивизий в Венгрию через Австрию, и планируют напасть на СССР в мае. Отправной точкой этого действия будет требование, чтобы СССР присоединился к Оси и предоставил экономическую помощь ‹…›. Против СССР немцы имеют три группировки: Кенигсбергская, командующий Рундштедт, Краковская, командующий Бласкович или Лист и третья, командующий Бок». [138]

Понятно, почему Белградская резидентура предсказывала, что германское нападение на СССР произойдет в апреле. Видя быстрый крах югославского сопротивления (к 17 апреля Вермахт подавил всю оппозицию), резидентура не могла знать о решении Гитлера от 30 апреля отложить нападение на СССР на четыре недели. Тем не менее, информация, полученная Самохиным из югославских источников пока это можно было сделать, действительно подтверждает контуры германских намерений в отношении Советского Союза.

Будапешт

Резидентура РУ в Будапеште является ярким примером тех проблем, с которыми сталкивается разведывательная группа, не имеющая других возможностей, кроме нескольких агентурных источников и светских контактов в дипломатическом обществе и правительственных кругах. Легальным резидентом РУ в Будапеште был военный атташе Ляхтеров («Марс»), который прибыл в июне 1940 года. У него были помощник, секретарь и шофер. У резидентуры было только два агента: «Вагнер» и «Словак», но об их биографических данных и возможностях практически ничего не известно. Первое обнаруженное сообщение из резидентуры датировано 1 марта 1941 года и недвусмысленно гласит: «Все считают, что в настоящее время германское выступление против СССР неправдоподобно до разгрома Англии». Оно произошло из окружения военного атташе, где итальянский атташе заявил: «Немцы готовят четыре парашютных дивизии и до тридцати пехотных дивизий для высадки с быстроходных судов в качестве авангарда их наступления на Англию». Поскольку у немцев была только одна парашютная — Седьмая — дивизия, эта пустая болтовня выглядит явной немецкой дезинформацией, основным элементом которой была точка зрения, что Германия не может и не будет воевать на два фронта — следовательно, войны с СССР не будет, пока Англия не капитулирует. [139]

13 марта 1941 года резидент выдал «перл», полученный в венгерской военной разведке, когда он был приглашен в их офис: «В дипломатических кругах циркулируют ложные слухи о подготовке Германии, Венгрии и Румынии к нападению на СССР, о мобилизации в Венгрии и о посылке больших контингентов войск к Советско-Венгерской границе. Это английская пропаганда». Ляхтерову предложили посетить Карпатскую Украину и самому убедиться, что эти слухи являются лживыми. Когда это сообщение было получено в Москве, Голиков приказал Информационному отделу сообщить в резидентуру, что их донесение было доложено руководству. Сообщение в резидентуру, что одно из их сообщений направлено «руководству», было необычным. Большинство докладов проводилось в соответствии со стандартными списками по конкретным адресам. Можно предположить, что Голиков действовал таким образом, потому что знал, что доклад, заклеймивший подготовку немецкого нападения на СССР, как «английскую пропаганду», подтвердит точку зрения Сталина. [140]

Сообщение от 15 марта главным образом посвящено передислокации немецких войск на Балканах. 24 апреля Ляхтеров выдал раскладку немецкой армии по дивизиям; информация была получена от «коллег» из числа военных атташе. В нем было несколько ошибок, как часто бывает, когда слухи поступают в общество атташе. Например, в докладе говорится о «пяти парашютных дивизиях ‹…›, четыре из которых базируются в Норвегии», тогда как у немцев была всего одна дивизия. [141]

30 апреля резидентура сообщила о возвращении в Венгрию немецких дивизий, которые сражались в Югославии. Солдаты говорили, что после короткого отпуска они будут посланы в Польшу. В Будапеште и Бухаресте продолжали циркулировать слухи о предстоящей войне Германии с СССР. В рапорте также была информация о подразделениях венгерской армии, теперь находящихся в восточной Венгрии. Хотя источники данной информации указаны не были, Голиков приказал включить его в особый рапорт от 5 мая, указав, что очень важно определить конечные пункты направления германских войск, покидающих Югославию. В сообщении от 1 мая отмечено передвижение немецких войск из Белграда в Польшу, в то время как находящиеся в Румынии части двигались к советской границе. Во второй части рапорта была следующая фраза: «Среди германский войск усиливаются слухи, что через двадцать дней Англия больше не будет считаться военным фактором, а война с СССР станет неминуемой в ближайшее время». В комментарии Информационного отдела указывалось, что первая часть рапорта о движении войск к советской границе будет использована в специальных обзорах, но не вторая часть, в которой говорилось о неизбежности войны с Советским Союзом. Это показывает, как Голиков и его подчиненные тенденциозно готовили материалы, чтобы ублажить Сталина, и пропускали в них мнения, которые противоречили взглядам Сталина. [142]

Последнее сообщение, полученное из будапештской резидентуры, датировано 15 июня 1941 года, его источником указан агент «Словак». В первом абзаце указывается, что немецкие войска из Белграда направляются в Польшу, в то время как находящиеся в центральной Румынии двигаются к советской границе. Во втором абзаце «Словак» прямо указывает: «Немцы закончат стратегическое расположение войск к 15 июня. Возможно, что они не сразу начнут нападение на СССР, но готовятся к нему. Офицеры открыто говорят об этом». Письменная реакция Голикова: «Давайте обсудим это». Из комментариев Информационного отдела видно, что только первый абзац был направлен Сталину, Молотову, Ворошилову, Тимошенко и Жукову. [143]

Прага

После германской оккупации Праги в марте 1939 года и превращении чешских земель в германский протекторат (Словакия получила «независимость» как германский сателлит), Советское посольство в Праге стало Генеральным консульством. Легальным резидентом РУ с 1939-го по 1941 год был Л.Е. Михайлов («Рудольф»), который работал заведующим канцелярии Генерального консульства под именем Мохова. Резидентура была чрезвычайно активной в работе с различными агентурными сетями и поддерживании контактов с чешским сопротивлением. [144] Два ее сообщения прямо указывали на грозящее германское нападение. 15 апреля 1941 года пражская резидентура сообщила, что «от источника, входящего в круг лиц близких к германскому министру иностранных дел, стало известно, что руководство Германии решало вопрос о вторжении в СССР. Предварительная дата установлена на 15 мая. Подготовка к агрессии будет маскироваться широкомасштабной подготовкой к решающему удару по Англии». [145]

17 апреля легальный резидент РУ в Праге направил донесение источника, работающего в фирме «Шкода», который, как было сообщено, сотрудничает с РУ из патриотических чувств в связи с оккупацией его страны: «Высшее командование Германии приказало немедленно прекратить изготовление советского вооружения на заводах „Шкода“. Старшие немецкие офицеры, расквартированные в Чехословакии, говорили своим друзьям, что германские дивизии концентрируются на западных границах СССР. Полагают, что Гитлер осуществит нападение на СССР во второй половине июня». Источником этого донесения, вероятно, был агент резидентуры Владимир Врана, который работал в экспортном отделе «Шкоды» вскоре после немецкой оккупации. Через три дня после того, как донесение было направлено Сталину, Голиков получил его обратно с резолюцией Сталина, написанной красными чернилами: «Английская провокация! Расследуйте!» [146]

София

По объему и уровню агентурных сетей резидентура РУ в Болгарии многим обязана традиционным связям по языку и религии между Россией и Болгарией. Описание этих сетей в недавно вышедшей литературе по ГРУ занимает внушительное перечисление количества агентов и их источников среди болгарских официальных лиц и в военных кругах. Когда-то София служила главным центром РУ на Балканах. Одним их лучших источников был инспектор артиллерии Владимир Займов («Азорский»), который ушел в отставку в 1936 году в звании генерал-майора. У Заимова была обширная сеть контактов в болгарских вооруженных силах, которые сотрудничали с ним из-за его прорусских и антигерманских взглядов. В начале апреля 1941 года Займов доложил Я.С. Савченко, офицеру легальной резидентуры, который был его главным куратором, что немцы планируют нападение на СССР в июне. При наличии такого источника и других (о некоторых будет написано ниже), становится удивительным, что только небольшое количество донесений изсофийской резидентуры появилось в книге А.Н. Яковлева «1941 год». [147]

Резидентом и военным атташе в Софии с октября 1939-го по март 1941 года был полковник Иван Дергачев. Его заместителем был Леонид Середа («Зевс»), который прибыл в декабре 1940-го и являлся исполняющий обязанности резидента с марта по июнь 1941 года. [148]Самым ранним сообщением от него из Софии было заявление 27 апреля 1941 года немецкого генерала болгарскому прелату, что «немцы готовят удар по СССР ‹…›. Всем офицерам, владеющим русским языком, приказано прибыть в Берлин для прохождения специальной подготовки, после которой они направляются в районы советской границы. Им будут помогать белоэмигранты, которые знают украинский язык»[149].

Одной из самых удивительных сторон дальнейших сообщений резидентуры является настойчивое сообщение о наличии немецких войск в Турции. 9 мая агент «Маргарит» сообщил, что «германские войска из западной Македонии двигаются через Турцию официально разрешенными колоннами в Ирак!» Затем донесение возвращается на советско-германские отношения: «Германия готовится начать военные действия против СССР летом 1941 года до сбора урожая. Через два месяца столкновения начнутся вдоль советско-немецкой границы. Удар будет нанесен с польской территории, морем на Одессу и из Турции на Баку». Резидент добавил, что информация о присутствии германских войск в Турции поступила от агента «Боевого», одним из источников которого был «Журин», начальник Военно-судебной части Военного министерства Болгарии, член Высшего военного совета. Голиков прибавил нижеследующий комментарий на поле: «София дважды сообщала, что германские войска официально движутся через Турцию в Ирак. Это действительно так?» [150]

14 марта 1941 года источник «Бельведер» дал ценную информацию о встрече царя Бориса и фельдмаршала Вальтера фон Браухича, и о применении танков с огнеметами во время кампании в Югославии. «В Турции находятся по меньшей мере три или четыре дивизии, которые движутся в Сирию», — добавил он. Резидент, отвечая на московский запрос, указал, что он «не настаивает на достоверности этих сообщений», но считает «необходимым сообщить, что я получил эти данные о движении немецких войск через Турцию от третьего источника. „Соседи“ ‹так резидент называет резидентуру НКГБ — обычная практика между сотрудниками ГРУ и СВР до сих пор›, работающие по этой же проблеме имеют аналогичную информацию». Этот спорный вопрос вероятно был разрешен, потому что он больше не встречался в доступных материалах. Как он вообще был поднят, сказать трудно. Турция не являлась частью немецкой дезинформационной программы 15 февраля 1941 года, но Москва была очень озабочена германским влиянием на Турцию. Таким образом, просьбы Москвы информировать о немецкой активности, затрагивающую Турцию, ранее переданные по цепочке в софийскую резидентуру, могли вызвать желание получить требуемые ответы, какими бы они ни были — истинными или нет. Во всяком случае, источники «Боевой» и «Журин», позднее оба сообщили, что «главное командование Германии не имеет намерений нападать на Турцию». [151]

В донесении от 15 мая от другой агентурной сети резидентуры «Коста», говорится о возвращении отрядов германской армии воевавших в Греции. «Пехота, моторизованные части 12-й армии возвращаются из Греции через Софию в Румынию ‹…›. С 20 мая болгарские воинские части будут посланы в Грецию в качестве оккупационных войск». [152] 27 мая «Боевой» сообщил, что «немецкие войска двигаются из Болгарии в Румынию ‹…›, а затем к Германско-советской границе». В резолюции к донесению Голиков приказал резиденту РУ в Бухаресте «поставить людей вдоль линии марша немецких колонн для наблюдения и доклада о них. „Ещенко“ отстает от событий». Здесь опять Голиков демонстрирует отсутствие знаний об источниках резидентуры. Лучшим источником «Боевого» являлся «Журин», начальник Военно-судебной части Военного министерства Болгарии, член Высшего военного совета страны. Казалось бы, что Голиков или его Информационный отдел могли разработать более важные задачи для «Боевого» и сотрудников резидентуры, чем стоять у края дороги и следить за проходящими мимо немецкими войсками. [153]

13 июня «Боевой» сообщил, что «по информации от „Журина“, фюрер принял решение напасть на СССР в до конца месяца. Немцы сосредоточили более 170 дивизий на Советской границе». Из Центра поступил запрос: «Кто источник этой информации?» — Ответ: «Это заявление Министра обороны ‹Болгарии› Теодоси Даскалова на совещании Высшего военного совета». Ясно, что источником этого важного сообщения был «Журин». Как отреагировало советское руководство на эту информацию, неизвестно. [154]

Последнее известное сообщение изсофийской резидентуры до нападения 22 июня было передано сетью «Косты». 20 июня немецкий агент сообщил, что «военный конфликт начнется, как предполагается, 21 или 22 июня. В Польше находятся 100 германских дивизий, 40 — в Румынии, 6 — в Финляндии, 10 — в Венгрии и 7 — в Словакии. Всего в наличии 60 моторизованных дивизий». Курьер из Бухареста сообщил, что «мобилизация в Румынии закончена и военные действия ожидаются с минуты на минуту». [155]

Так, по кусочку за кусочком, сложилась картина из донесений резидентур РУ в Восточной Европе о германских приготовлениях к нападению на Советский Союз. События в Греции и Югославии сдвинули первоначальное расписание, но сообщения сделали ясным, что прекращения в этой подготовке нет, а есть только отсрочка «Дня X.»

Глава 8. Кто вы, доктор Зорге? Сталин никогда о вас не слышал

Картина, которую предоставили резидентуры РУ в Западной и Восточной Европе, должна быть подкреплена сообщениями из Японии, которая стала главным игровым полем для советской военной разведки на Дальнем Востоке в период, предшествовавший германской агрессии 22 июня 1941 года. Там, в Токио была легальная резидентура, которой руководил Иван Гущенко — военный атташе с февраля по июнь 1940 года. Двое его подчиненных — Сергей Будкевич, который служил в Токио с 1936 по 1941 год и Виктор Зайцев, работавший там с июля 1940 года до февраля 1942-го — являлись связными с «бриллиантами» резидентуры — агентурной сетью, созданной и руководимой нелегалом Рихардом Зорге (псевдоним «Рамзай»). Зорге был «шилом в стуле» для Сталина, посылавшим в Центр жуткие предсказания о германском нашествии на СССР, он даже называл Сталину точную дату. Смешно, но в конце войны Сталин, как говорят, отметил, что у Москвы был агент в Токио, который стоил «корпуса или даже целой армии». Это совсем не то, что он говорил о д-ре Зорге раньше. [156]

Зорге был героем стольких книг, статей, фильмов и исторических конференций, что осветить все аспекты его жизни во всей детализации невозможно, но важно дать хотя бы приблизительный набросок его биографии и некоторых событий его жизни. Зорге родился в Баку у немца отца и русской матери 4 октября 1895 года. Семья переехала в Германию в 1897 году. Он служил в армии кайзера в 1-й Мировой войне, окончил университет и вступил в Германскую Коммунистическую партию в 1919 году. В 1924 году он уехал на работу в Коминтерн в Москву. К сотрудничеству с советской военной разведкой его привлек Ян Карлович Берзин, направив его в 1930 году в Шанхай, а затем в 1933 году в Японию. Он съездил в Советский Союз в 1935 году, вернулся в Токио, где оставался до своего ареста в октябре 1941 года и казни в ноябре 1944-го. Работая в Токио как журналист газеты «Франкфуртер Цайтунг», он стал членом Нацистской партии и был в полном доверии германского военного атташе Ойгена Отта, позднее ставшего послом, и других сотрудников германского посольства. Довольно часто он помогал писать черновики официальных донесений Отту, который знакомил его с важной засекреченной документацией из Берлина.

Зорге добился большого триумфа в 1938 году, когда он разрабатывал офицера немецкой контрразведки, направленного из Берлина адмиралом Канарисом для участия в допросе совместно с японцами генерала НКВД Люшкова, который перешел границу в Манчжурии и сдался японской армии. В телеграмме Зорге по поводу измены Люшкова Центр усиленно просил его «сделать все и использовать все имеющиеся возможности добыть копии документов, которые должен получить специальный посланник Канариса от японской армии. Добудьте копии документов, полученных посланником от Люшкова». [157]Зорге быстро скопировал большую часть длинного доклада и послал его в Москву. [158] Материалы допроса Люшкова открыли, как НКВД оценивает состояние обороны Красной Армии в пограничном районе между Манчжурией и Монголией, реальное состояние боевой техники и низкий боевой дух советских войск. В течение лета были произведены исправления, а прибытие генерала Г.К. Жукова дало возможность Красной Армии решительно разгромить японцев в сентябре 1939 года у Халкин-Гола на границе между Монгольской Народной республикой и оккупированной японцами Манчжурией.

18 ноября 1940 года Зорге был одним из первых, кто сообщил о подготовке Германии к войне против СССР; 28 декабря он сообщил, что новая резервная армия из сорока дивизий создана в районе Лейпцига. [159] В этот же самый день в донесениях № 138 и № 139 он сообщил, что каждый вновь прибывающий в германское посольство из Берлина говорил о восьмидесяти немецких дивизиях, дислоцированных на советской границе с Румынией. Он заявил, что это является целью повлиять на советскую политику. Если СССР «начнет развивать активность против интересов Германии, как это было в Прибалтике, немцы смогут оккупировать территорию по линии Харьков, Москва, Ленинград ‹…›. Немцы хорошо знают, что СССР не может рисковать этим, так как лидерам СССР, особенно после финской кампании, хорошо известно что Красная Армия нуждается иметь по меньшей мере 20 лет, чтобы стать современной армией, наподобие немецкой». [160] 1 марта 1941 года Зорге сообщил, что двадцать немецких дивизий были передислоцированы из Франции к Советской границе — в дополнение к уже находящимся там восьмидесяти. [161]

Другая серия телеграмм, описывает осложнения, которые возникли от различия японских и германских интересов, касающихся отношений с СССР. 10 марта сообщалось, что «японцы заинтересованы в неожиданном нападении на Сингапур, как в способе придать Японии более активную роль в Антикоминтерновском пакте. Однако немцы хотят, чтобы японцы выступили против Сингапура только в том случае, если Америка останется вне войны, и если Япония не сможет больше использована для давления на СССР». 15 марта Зорге сообщил содержание послания Риббентропа послу Отту: «Я прошу Вас при этом всеми имеющимися в вашем распоряжении средствами побудить Японию к немедленному наступлению на Сингапур». Отт добавил, что германский генеральный штаб считает начало военной операции против Сингапура единственной гарантией против возможного нападения Красной Армии на Манчжурию. [162]Меморандум РУ, суммировал несколько сообщений Зорге по дискуссиям между послом Оттом и японским премьер-министром Фумимаро Конойе. Когда Конойе не затронул тему нападения на Сингапур, посол спросил его об этом. Премьер-министр заметил, что вопрос Сингапура интересует всех. Позднее, разговаривая с Зорге, посол спросил, не мог бы он подтолкнуть японцев на нападение на Сингапур. В свою очередь, он поставил этот вопрос перед Центром. В двух телеграммах, датированных 10 мая, в одной — основанной на беседе с германским военно-морским атташе, и в другой — с послом Оттом, Зорге дал ясно понять, что «пока Япония продолжит получать сырье из Соединенных Штатов, она не нападет на Сингапур». Несмотря на усилия Германии подтолкнуть их к акции против Сингапура, японцы продолжают уклоняться. [163]


Главный вопрос — о германско-советских отношениях — недолго оставался на втором плане. 2 мая Зорге обсуждал его с послом Оттом и военно-морским атташе, которые утвердительно сказали, что после завершения операции против Югославии в германско-советских отношениях будут две критические даты. Первая дата — время окончания сева в СССР. После окончания сева война может начаться в любой момент, так, что Германии останется только собрать урожай. Вторым критическим моментом являются переговоры между Германией и Турцией. Если СССР будет создавать какие-либо трудности в вопросе принятия Турцией германских требований, то война будет неизбежна. Затем оба немца добавили: «Возможность войны очень велика, потому что Гитлер и его генералы уверены, что она нисколько не помешает ведению войны против Англии. Немецкие генералы оценивают боеспособность Красной Армии настолько низко, что полагают, что Красная Армия будет разгромлена в течение нескольких недель». [164]

5 мая 1941 года Зорге переслал в Центр микрофильм телеграммы от Риббентропа послу Отту с сообщением, что «Германия начнет войну против СССР в середине июня 1941 года». 15 мая он сообщил, что война начнется 20–22 июня! [165] Зорге сообщил, что прибывшие из Берлина новые немецкие представители заявили, что «война начнется в конце мая, потому что к этому времени им приказано вернуться в Берлин». Они также заявили, что «в этом году опасность может миновать», но добавили, что «у Германии девять армейских корпусов против СССР, в которых 150 дивизий. Одним из корпусов командует хорошо известный ‹Вальтер фон› Рейхенау». Голиков запросил, имел ли Зорге в виду армейские корпуса или армии. «Если он имел в виду армейские корпуса, тогда это не соответствует нашему пониманию корпуса». [166] Этот комментарий показывает, что у Голикова были слабые понятия о боевой организации войск. «Рейхенау командовал Шестой армией в группе армий „Юг“ генерал-фельдмаршала Герда фон Рундштедта. Было понятно, что в донесении Зорге говорилось об армии, а не о корпусе. Вероятно, Голиков просто дразнил его.» [167] Вероятно, в ответ на вопрос Голикова Зорге сообщил 13 июня: «Я повторяю: девять армий численностью в 150 дивизий начнут нападение на рассвете 22 июня 1941 года». [168] 11 июня германский курьер сказал военному атташе, что «он уверен, что война против СССР видимо будет отложена до конца июня». Зорге понимал, что контакты с Берлином ведутся с той целью, что «в случае возникновения германско-советской войны, Японии понадобится около шести недель, чтобы начать наступление на советский Дальний Восток, но немцы считают, что японцы потребуют больше времени потому, что эта будет война на суше и на море». [169] Посол Отт сказал Зорге 20 июня, что «война между Германией и СССР неизбежна‹…› „Инвест“ (Одзаки Хоцуми, ведущий японский член агентурной сети Зорге) доложил, что японский генеральный штаб уже обсуждает вопрос о позиции, которая будет занята в случае войны». [170]

Сталин не мог терпеть этих грозных сообщений от Зорге. Когда он получил донесение от 19 мая, в котором предсказывалось нападение 150 дивизий в конце того месяца, он заявил, что Зорге «кучка дерьма, который открыл несколько маленьких фабрик и борделей в Японии» [171]. Докладная записка из РУ, основанная на информации Зорге, которая была передана Сталину в конце 1936 года, была возвращена с указанием: «Прошу больше не присылать мне этой немецкой дезинформации». [172]

Однако, 11 августа 1941 года, когда война, которую Зорге предрекал, сокрушала Красную Армию, а его сеть изо всех сил старалась ответить на запросы Москвы установить, нападет ли Япония на советский Дальний Восток, в штабе РУ была подготовлена докладная записка, бросающая тень на лояльность Зорге. В ней использовались обвиняющие его показания, полученные от сотрудников, которые во время «чисток» признались, что были немецкими и японскими шпионами; вероятно, они назвали Зорге своим немецким и японским вербовщикам, как сотрудника советской разведки. В докладной утверждалось, что Зорге находится под вражеским контролем, так как противник знал правду о нем. Все три упомянутые сотрудника были впоследствии реабилитированы. [173] Это отрицательное отношение к Зорге имело и другие последствия. В феврале 1941 года, когда советская военная разведка в Москве должно быть озаботилась, что может предоставить Зорге, Голиков информировал его, что «Я считаю необходимым сократить расходы в вашем офисе до 2000 йен в месяц». 26 марта 1941 года Зорге ответил: «Когда мы получили Ваши указания о сокращении наших расходов наполовину, мы встретили их как своего рода меру наказания. Вы уже вероятно прочли нашу подробную телеграмму, где мы пытались доказать, что это сокращение вдвое ‹…›, равносильно уничтожению нашего аппарата». [174] С подобным поведением Голикова контрастирует поступок его предшественника, Проскурова, когда он должен был отказать Зорге в просьбе возвратиться в Москву в июне 1939 года. Проскуров послал записку в Японский отдел РУ, курирующий Зорге: «Основательно продумать, как компенсировать отзыв „Рамзая“ (Зорге). Составить телеграмму и письмо „Рамзаю“ с извинением за задержку с заменой и изложением причин, по которым ему необходимо еще пробыть в Токио. „Рамзаю“ и другим членам его организации выдать единовременную денежную премию». [175]

Что касается Голикова, то еще в начале 1960-х годов он, вероятно, продолжал считать, что Зорге находился под вражеским контролем. Во время демонстрации высшим офицерам франко-германского фильма «Кто вы, доктор Зорге?» маршал Жуков, обозленный тем, что ему не показывали донесений Зорге о прогнозировании начала войны и точной даты ее начала, встал в зале и обратился к Голикову: «Почему, Филипп Иванович, вы прятали эти донесения от меня? Не сообщали такую информацию начальнику Генерального штаба?» Голиков ответил: «А что я мог сообщить вам, если этот Зорге был двойником — нашим и их?» [176]

23 июня, на следующий день после начала войны, Центр направил категорическое указание Зорге: «Доложите вашу информацию о позиции японского правительства в отношении войны Германии против Советского Союза». Ответы на этот жизненно важный вопрос станут его последним подарком своей Родине до ареста 18 октября 1941 года. Зорге подробно сообщил о провале усилий посла Отта получить в июле — августе твердый ответ японцев на вопрос, нападут ли они на советский Дальний Восток. 10 июля Зорге сообщил, что «37 транспортных пароходов с войсками находятся в пути в направлении Формозы». Он также сказал, что «решено не изменять плана действий против Французского Индокитая, но одновременно решено подготовиться к действиям против СССР на случай поражения Красной Армии». Однако Отт сказал Зорге, что «японцы начнут воевать только когда немцы дойдут до Свердловска!» На встрече с Оттом министр иностранных дел Йисуке Мацуока выразил озабоченность в отношении того, что «японцы подвергнутся авианалетам на жизненные центры Японии». Отт сказал, что «это не будет возможно, потому что у Красной Армии только два типа бомбардировщиков, которые могут долететь до Японии и вернуться обратно, но их еще нет на Дальнем Востоке». Исполняющий должность начальника ГРУ генерал-майор танковых войск А.П. Панфилов в дополнении к этому сообщению выразил резкое изменение в отношении к Зорге. Он написал: «Учитывая большие возможности источника и достоверность значительной части его предыдущих сообщений, данное сведение заслуживает доверия». [177]

Японские колебания в отношении нападения на советские позиции на Дальнем Востоке были прямым результатом решения правительства не вступать в советско-германскую войну, пока не станет ясно, что Красная Армия окончательно разгромлена. В течение лета 1941 года были предприняты меры по укреплению Квантунской армии на случай победы немцев. Однако более важным приоритетом был захват источников стратегического сырья в Нидерландской Ост-Индии и других районах Южного Тихого океана.

К середине сентября послу Отту и его военному и военно-морскому атташе стало ясно, что никакой надежды на то, что Япония вступит в войну с СССР, нет. Как заявил один из представителей Министерства иностранных дел Японии: «Если Япония и вступит в войну, то только на юге, где она сможет получить сырье — нефть и металлы» [178] К началу осени 1941 года японцы воспринимали Америку, как своего главного врага. Когда эти новости дошли до Ставки ‹Ставка Верховного Главнокомандования›, в Москве началась подготовка для передислокации советских войск с Дальнего Востока в московский регион.

В октябре — ноябре Сталин переправил от восьми до десяти стрелковых дивизий вместе с 1000 танков и 1000 самолетов с Дальнего Востока в район Москвы. Ранним утром 5 декабря началось советское контрнаступление. Благодаря Рихарду Зорге, германская армия больше никогда серьезно не угрожала Москве. [179]

И как же Зорге был вознагражден за свою выдающуюся службу? Профессор Хасая Шираи, президент Японско-русского центра исторических исследований, заявил следующее: «Когда Зорге был приговорен к смертной казни и находился в тюрьме в Японии, ожидая исполнения приговора, Токио предложил Сталину обменять его на японского офицера, но Сталин ответил: „Рихард Зорге? Человек по имени Зорге нам неизвестен“». [180]

Глава 9. Внешняя разведка НКВД

Параллельно с Разведывательным Управлением, главной организацией по обеспечению Сталина разведывательной информацией из агентурных источников был Пятый отдел Главного управления государственной безопасности (ГУГБ) НКВД — Внешняя разведка. Он начинал свою деятельность, как Иностранный отдел Всероссийской чрезвычайной комиссии (ВЧК) 20 декабря 1920 года. Большую часть 1920-х годов он был сосредоточен на угрозах молодому социалистическому государству из-за рубежа, начиная от русских эмигрантов и кончая последователями Льва Троцкого. Постепенно он расширил свои функции получением иностранных технических секретов. С приходом Гитлера к власти в Германии, он стал расширять свои легальные и нелегальные резидентуры, чтобы противостоять новым угрозам. [181]

Причина, почему Пятый отдел ГУГБ НКВД не сделал больших дополнений к тому, что уже было известно Сталину, произошло потому, что он был опустошен сталинскими «чистками». В постсоветских публикациях Российской Службы внешней разведки (СВР) указываются потери, понесенные Советской внешней разведкой из-за «репрессий». Это успокаивающее выражение, очевидно, предпочитается более точному определению манеры, в которой действительно происходили эти «чистки». Сотни сотрудников Советской службы внешней разведки НКВД были арестованы, подверглись пыткам во время допросов, чтобы вытянуть из них признания, основанные на сфабрикованных обвинениях, а затем либо расстреляны, либо отправлены в ГУЛАГ. Например, в 1938 году почти все нелегальные резидентуры были ликвидированы. Была потеряна связь с ценными агентурными источниками, и не протяжении долгого времени никакой \ разведывательной информации в Москву не поступало. Многие легальные резидентуры сократились до одного-двух сотрудников, восновном молодых и неопытных. Такой же участи не избежал и «главный штаб» внешней разведки, потерявший старших сотрудников, включая руководителей службы. Чтобы помочь разведке оправиться, партийные организации выбирали людей из гражданских организаций и из Вооруженных Сил, посылали их в специальные школы для подготовки и назначали на должности в Службе. Лучшим из тех, кто таким образом стали сотрудниками внешней разведки, был Павел Михайлович Фитин. [182]

Фитин родился 28 декабря 1907 года в русской крестьянской семье в деревне Ожогино в Курганской области. После окончания начальной школы в 1920 году работал в сельхозкоммуне в родном селе, здесь же вступил в комсомол. Окончив среднюю школу, в 1928 году он поступил на инженерный факультет Сельскохозяйственной академии им. Тимирязева. После окончания учебы, в 1932–1934 годах работал заведующим «Сельхозгиза». В 1934–1935 годах был призван в Красную Армию и служил в Московском военном округе. Демобилизовавшись, он вернулся в свое издательство, где дослужился до заместителя главного редактора. В марте 1938 года был направлен по партнабору на учебу в Высшую школу НКВД, в ноябре переведен стажером в Пятый отдел ГУГБ НКВД. При отсутствии опытных кадров, Фитин рос быстро и 1 ноября 1938 года когда В.Г. Деканозов стал начальником Пятого отдела, он был назначен его заместителем. 13 мая 1939 года Сталин перевел Деканозова в НКИД (Народный Комиссариат иностранных дел), чтобы наблюдать за «чисткой» дипломатов — сторонников Литвинова, а Фитин возглавил Пятый отдел. Павел Судоплатов, исполнявший обязанности начальника отдела до назначения Деканозова, остался в отделе на должности заместителя Фитина. 3 февраля 1941 года, когда ГУГБ стало Наркоматом государственной безопасности, Фитина назначили начальником Первого (внешняя разведка) Управления НКГБ, которое 31 июля 1941 года было вновь возвращено в НКВД. [183]

Отношения Судоплатова-Фитина были интересными. Оба они были совершенно разными людьми. Судоплатов был «трудным» человеком, который прошел всю свою карьеру в отделе спецопераций НКВД, был ответственным за диверсионную работу, похищения и ликвидацию врагов СССР и Сталина. Он сделал себе имя ликвидацией Евгена Коновальца, украинского националиста, проживавшего в Роттердаме. Впоследствии руководил покушением на Льва Троцкого в Мексике. Судоплатов открыто возмущался, что Фитин, новичок в разведке был сделан начальником службы, в то время как он остался заместителем. Также Судоплатов был тесно связан с Берией и следовал его указаниям, признавая негодными все разведывательные сообщения, которые противоречили мнению Сталина о том, что Гитлер не нападет на СССР. Например, 19 июня 1941 года, когда римская резидентура передала, что итальянскому послу в Берлине высокопоставленные офицеры сообщили, что военные операции против СССР начнутся между 20 и 25 июня 1941 года, Судоплатов сделал заметку на полях телеграммы: «Похоже, что это точно дезинформация». [184]

Фитина, наоборот, подчиненные очень любили и считали вдумчивым, сердечным руководителем, у которого был собственный подход к любому вопросу, но который был готов выслушать мнение других. Хотя он действительно был новичком в разведке, но казалось, что он чувствует ее инстинктивно. При своем осторожном, тщательном отношении к делу Фитин стал великолепным руководителем. [185]

Пятый отдел, возглавленный Фитиным в 1939 году, значительно отличался от более крупного Первого Главного управления Внешней разведки и контрразведки КГБ, который появился во время «Холодной войны». Но даже и в то время его обогнали большинство других отделов ГУГБ, все из которых занимались внутренней безопасностью. Это были Первый отдел, ответственным за безопасность руководства, Второй, или Секретно-политический, обслуживающий сеть секретных агентов на всех уровнях советского общества. Третий, или контрразведывательный, отдел, руководивший агентурной сетью, которая работала по иностранцам, иностранным учреждениям и по советским гражданам, подозреваемым в шпионской деятельности в интересах иностранных разведывательных служб. Четвертый отдел руководил системой Особых отделов, ответственных за контрразведку и политическую надежность в Вооруженных Силах. Из общего числа в 1484 сотрудников ГУГБ, в Пятом отделе было всего 225 человек, которые все размещались в Здании № 2, более известном как «Лубянка». От этого места несло «репрессиями». [186]

К февралю 1941 года ГУГБ было выведено из НКВД и сделано независимым Наркоматом — НКГБ. Пятый отдел стал Первым управлением, что свидетельствовало о растущей важности внешней разведки. Другие отделы ГУГБ были объединены во Второе управление по контрразведке и Третье секретно-политическое управление. Под руководством Фитина московский штат нового Управления иностранной разведки продолжил свой рост. Количество сотрудников в зарубежных резидентурах насчитывало 242 человека. Структура оперативных отделов затем была модернизирована, но Германия оставалась Первым отделом. В 1939 году Пятому отделу были подчинены четырнадцать географических отделов. Первый курировал Германию, Венгрию и Данию, Второй — Польшу, Третий — Францию, Бельгию, Голландию и Швейцарию, Четвертый — Англию и так далее. Пятнадцатый отдел занимался технической разведкой; Шестнадцатый осуществлял оперативно-технические дела — такие как документация и тайниковые устройства. [187]

В отличие от начальника военной разведки, Фитин никогда не имел прямого доступа к Сталину. Так как его отдел был подчинен Главному управлению государственной безопасности НКВД, его рапорта должны были подписывать либо Л.П. Берия, либо В.Н. Меркулов, начальник ГУГБ. Меркулов служил во внутренней безопасности с 1921 по 1931 год. В декабре 1938 года он прибыл в Москву с партийной работы в Грузинской ССР вместе с другими близкими друзьями Берии; в ноябре Берия стал Наркомом внутренних дел. Затем, в феврале 1941 года, когда Наркомат государственной безопасности был выделен из ГУГБ НКВД, Меркулов стал наркомом, а Богдан Кобулов — его заместителем. Когда Меркулов отсутствовал, как например, с 9 по 13 июня, — рапорта Сталину и другим указанным в списке получателям, были подписаны Кобуловым. В тех немногих случаях, когда Фитин лично встречался со Сталиным, всегда присутствовал Меркулов; сомнительно, что Берия или Меркулов разрешили бы Фитину увидеть Сталина наедине. Но даже, если б он и имел такое разрешение, вряд ли, что Фитину удалось бы убедить Сталина согласиться с обоснованностью той информации, с которой он не соглашался. [188]

В то время как озабоченность германскими военными приготовлениями на западных границах все увеличивалась, Фитин был должен проводить все больше времени с начальником немецкого направления в Центре — Павлом Журавлевым. Фитин был лично ответственным за контакт с военной разведкой. Начиная с лета 1940 года и кончая июнем 1941-го, между двумя организациями поддерживалась постоянная связь. РУ часто передавало специфические необходимые запросы в НКГБ, после чего люди Журавлева приспосабливали их к возможностям конкретных резидентур и их источников, и посылали в нужные резидентуры. Все обмены между РУ и Первым управлением должны были быть одобрены Фитиным. Была, в частности, одна просьба в июле 1940 года, в которой Фитин переслал в РУ донесение источников в Братиславе — Словакия, о германизации словацкой армии. Это донесение Фитин лично переписал от руки. [189]

Другой задачей, ответственной за которую являлся германский отдел, было получение рапортов от пограничных войск НКГБ и их агентуры и рассылка в РУ и руководство. Оценивая сообщение НКГБ в мае 1941 года, РУ заявило, что оно без сомнения признает увеличение присутствия немецкой армии вдоль Советской границы. Однако РУ указало, что перемещая свои войска из одного района в другой, немцы могут пытаться спутать оценки РУ, поэтому они попросили проявлять большую точность в установлении подразделений и характер их передвижения. [190] То, что эта рекомендация имела какой-то эффект, можно увидеть из детального рапорта в НКГБ СССР из НКГБ Белорусской ССР, в котором сообщается точная идентификация частей и их организационная структура. На полях Меркулов написал резолюцию Фитину: «Сверьте с имеющимися у Вас данными и подготовьте информацию в ЦК ВКП(б)». [191]

В отличие от военной разведки, внешняя разведка НКВД никогда не создавала аналитическую составляющую или «информационную» часть. Она всегда полагалась на рассылку рапортов конкретным «клиентам», оставляя им решение по толкованию. На этой процедуре настоял Сталин, прояснив, что только он один будет судить конкретные сообщения и их ‹скрытый› смысл. Однако его проблемой была ограниченная способность понимать иностранные дела. Кроме кратких поездок заграницу до 1-й Мировой войны на партийные конференции, его первым значительным путешествием была поездка в Иран на Тегеранскую конференцию в 1943 году. Последним — его вояж в Потсдам, в советскую зону оккупации Германии в 1945. [192] Ограниченный марксистско-ленинской идеологией и заговорщическим складом ума, Сталин был плохим экспертом по анализу информации. Самым убедительным доказательством этого является его зацикпенность на идее, что Гитлер не сможет напасть и не нападет на СССР, пока не завоюет Англию. [193] К весне 1941 года Фитин получил огромное количество сообщений от своих источников и из других подразделений НКГБ и НКВД. Понимая, что какие-то аналитические структуры должны быть созданы, было образовано первое аналитическое подразделение НКГБ — информационный отдел. Он был организован М.А. Аллахвердовым, ветераном-чекистом, специалистом по Средней Азии, который только что вернулся из Белграда, якобы, после попытки организовать свержение прогерманского правительства. Некоторые говорят, что на самом деле его послали туда, чтобы наблюдать, как англичане проведут свой собственный переворот. Операция прошла удачно, но «пациент умер» — Гитлер немедленно вторгся в Югославию. [194]

Заместителем Аллахвердова была Зоя Ивановна Рыбкина, которая поступила на работу в ОГПУ в 1928 году и к 1935 году занимала должность заместителя резидента в Хельсинки, где служила до 1939 года. В 1940 году она была направлена в германский отдел, где специализировалась в анализе намерений немцев в отношении СССР и занималась обработкой сообщений источников берлинской резидентуры. Поэтому она была хорошо подготовлена, чтобы занять пост заместителя начальника первого информационного отдела НКГБ. [195]

Одним из участков деятельности отдела была подготовка «календаря» контактов с двумя самыми плодовитыми берлинскими источниками «Корсиканцем» и «Старшиной», сообщавшим о германских планах и подготовке к нападению на СССР. Оказалось, что это было последним усилием вновь созданного отдела до того, как началась война. [196]

Глава 10. Фитин вербует шпионов

Управление внешней разведки Фитина было частью государственного аппарата безопасности, на который Сталин всегда полагался. Видимо из-за того, что этот аппарат возглавляли такие люди как Берия и Меркулов, на кого, как он считал, он мог всегда опереться, Сталин склонялся к тому, чтобы обратить особое внимание на рапорта Фитина. Кто из шпионов Фитина сообщал самые лучшие разведывательные данные для Сталина, и удовлетворяли ли его их донесения? Перечислим город за городом — здесь лежит ответ на эти вопросы.

Берлин

Берлинская резидентура начала перестраиваться после прихода Гитлера к власти. Новый резидент Б.М. Гордон, прибывший в 1934 году, начал вербовку источников. Его самым удачным агентом был Арвид Харнак, сотрудник германского министерства хозяйства. У Харнака был широкий круг знакомств, все из которых были в оппозиции к Гитлеру и имели доступ к различной разведывательной информации. Разработка Харнака (псевдоним «Корсиканец») была прервана в мае 1937 года, когда Б.М. Гордон был отозван в Москву, арестован и казнен по ложным обвинениям. Заменивший его Александр Агаянц прибыл вскоре после его отъезда и начал восстанавливать контакты с различными источниками, включая Вильгельма ‹Вили› Лемана («Брайтенбах»), сотрудника гестапо, осуществлявшего по своей службе контрразведывательные операции против советской миссии.

К несчастью для резидентуры, в декабре 1937 года Агаянц скончался на операционном столе во время операции перитонита. Его смерть оставила резидентуру без руководителя, а многих из лучших агентов — вне связи. В августе 1939 года прибыл новый резидент под прикрытием первого секретаря, а затем советника советской миссии. Это был Амаяк Кобулов, чей старший брат Богдан Кобулов, любимец Берии, в то время был начальником отдела в зловещем Главном управлении государственной безопасности НКВД. Назначение человека, у которого не было опыта работы в зарубежной разведке, который никогда не был заграницей и не говорил по-немецки, было типичным для кумовства, процветавшего в бериевском НКВД. Это было очень отрицательно воспринято профессиональными сотрудниками в германском отделе. Хотя Фитин попытался сдержать свое неудовольствие этим назначением, но было ясно, что если оперативная дисциплина и контакты с ключевыми источниками должны быть восстановлены, необходимо направить в Берлин опытного заместителя.

Им оказался Александр Короткое, опытный оперработник, который был на нелегальной работе в Западной Европе с 1933 года. Именно Короткое 17 сентября 1940 года восстановил связь с «Корсиканцем», используя псевдоним Апександер Эрдберг. Он продолжил работу с ним, а затем вступил в прямой контакт с его другом Харро Шульце-Бойзеном (Старшина), который служил в штабе ВВС (контрразведывательный отдел Люфтваффе). Среди агентов, которых курировали «Корсиканец» и «Старшина», были: член технического департамента Вермахта («Грек»), главный бухгалтер промышленного химического гиганта И.Г.Фарбен («Турок»), русский эмигрант, промышленник и бывший царский офицер с хорошими контактами среди немецких военных («Албанец»), офицер германской военно-морской разведки («Итальянец»), служащий фирмы тяжелого машиностроения AEG(«Лучистый») и офицер связи между министерством авиации и министерством иностранных дел («Швед»).

Третьим человеком, с которым Короткое находился на прямой связи, был «Старик», давний друг «Корсиканца», который имел возможности сообщать об оппозиции Гитлеру и помогать в связях внутри группы. Обзор доступных рассекреченных сообщений из Берлина в период 1940–1941 годов показывает, что это была обширная разведывательная команда, предоставлявшая большой объем информации. [197]

Берлинская резидентура НКГБ проводила отличную работу по использованию источников. В октябре 1940 года «Корсиканец» сообщил, что «в начале будущего года Германия начнет войну против Советского Союза». Начальной фазой операции будет оккупация Румынии. Другой источник в германском Верховном командовании сказал «Корсиканцу», что «война начнется через шесть месяцев». В начале января 1941 года «Старшина», офицер Люфтваффе в разведывательном отделе министерства авиации, сообщил, что «дано распоряжение начать в широком масштабе разведывательные полеты над советской территорией с целью фотосъемки всей пограничной полосы. В то же самое время Герман Геринг дал распоряжение о переводе „русского реферата“ Министерства авиации в так называемую активную часть штаба авиации, разрабатывающую и подготавливающую военные операции». 9 января «Корсиканец» сообщил: «Военно-хозяйственный отдел Имперского статистического управления получил от Верховного командования вооруженных сил распоряжение о составлении карт промышленности СССР». Через «Старшину» в марте 1941 года пришла информация: «Операции германской авиации по аэрофотосъемкам советской территории проводятся полным ходом. Немецкие самолеты действуют с аэродромов в Бухаресте, Кенигсберге и из Северной Норвегии — Киркенес. Съемки производятся с высоты 6000 м. ‹…› Геринг является главной движущей силой в разработке и подготовке войны против Советского Союза». [198]

20 марта «Корсиканец» узнал, что «В Бельгии, помимо оккупационных войск, находится только одна активная дивизия, что является подтверждением, что военные действия против Британских островов отложены ‹…›. Подготовка удара против СССР стала очевидностью. Об этом свидетельствует расположение сконцентрированных на границе СССР немецких войск. Немцев очень интересует железная дорога Львов-Одесса, имеющая западноевропейскую колею». 2 апреля «Старшина» описал оперативный план, подготовленный штабом авиации для нападения на Советский Союз: «Авиация концентрирует свой удар на железнодорожные узлы центральной и западной части СССР, электростанции Донецкого бассейна, предприятия авиационной промышленности Москвы. Авиационные базы под Краковом являются основным исходным пунктом для нападения на СССР. Немцы считают слабым местом обороны СССР наземную службу авиации, и поэтому надеются путем интенсивной бомбардировки аэродромов сразу же дезорганизовать ее действия». [199]

14 апреля «Старшина» услышал от офицера связи при штабе Геринга, что «Военная подготовка проводится Германией нарочито заметно в целях демонстрации своего военного могущества ‹…,›. Началу военных действий должен предшествовать ультиматум Советскому Союзу с предложением о присоединении к Пакту трех. Начало осуществления плана увязывается с окончанием войны с Югославией и Грецией». Идея, что Германия сначала предъявит ультиматум, была символом веры для Сталина и его генералов (разве раньше войны не начинались и не таким образом?), но это была очевидная часть немецкой дезинформационной программы. То, что «Старшина» передал этот «лакомый кусочек», не должно бросать тень на его чисто военные донесения. Например, 17 апреля он отметил, что немецкие победы в Северной Африке вызвали у некоторых надежду, что Англия все-таки может быть разбита; однако, продолжал он, «генеральный штаб с прежней интенсивностью проводит подготовительные работы для операций против СССР, выражающиеся в детальном определении объектов бомбардировок». 30 апреля «Старшина» заявил, что «вопрос о выступлении Германии против Советского Союза решен окончательно, и начало его следует ожидать со дня на день. Риббентроп, который до сих пор не является сторонником выступления против СССР, зная твердую решимость Гитлера в этом вопросе, занял позицию сторонников нападения на СССР». НКГБ направило эту справку в Центральный Комитет, Совет Народных Комиссаров и НКВД. [200]

«Старшина» предварил свое сообщение от 9 мая нижеследующим заявлением, очевидно предназначенным своему куратору Александру Короткову: «Необходимо серьезно предупредить Москву обо всех данных, указывающих на то, что вопрос о нападении на Советский Союз является решенным, выступление намечено на ближайшее время, и немцы этой акцией хотят решить вопрос „фашизм или социализм“ и, естественно подготавливают максимум возможных сил и средств». После замечания, что некоторые в штабе германской авиации полагают, что 20 мая будет началом войны, в то время как другие считают, что это произойдет в июне, «Старшина» вернулся к своему предыдущему замечанию об «ультиматуме», заявив, что он «будет включать требования более широкого экспорта в Германию и отказа от коммунистической пропаганды. В качестве гарантии этих требований в промышленные районы и хозяйственные Центры и предприятия Украины должны быть посланы немецкие комиссары, а некоторые украинские области должны быть оккупированы немецкой армией. Предъявлению ультиматума будет предшествовать „война нервов“ в целях деморализации Советского Союза». Сообщение заканчивалось ссылкой на направленный СССР в Берлин дипломатический протест, касающийся немецких облетов: «Несмотря на ноту Советского правительства, германские самолеты продолжают полеты на советскую сторону с целью аэрофотосъемки. Теперь фотографирование происходит с высоты 11 тыс. м, а сами полеты проводятся с большой осторожностью»[201].

В качестве дальнейшего показателя серьезности немецкой подготовки к вторжению, 11 мая «Старшина сообщил, что „Флот № 1 германской авиации предназначен для действий против СССР в качестве основной единицы. Находится он пока на бумаге, за исключением соединений ночных истребителей, зенитной артиллерии и отрядов, тренирующихся специально в „бреющих полетах“. Однако, его „бумажный“ статус не означает, что он не готов к выступлению, так как по плану все налицо — организация подготовлена, самолеты могут быть переброшены в кратчайший срок. До сего времени центром расположения 1-го воздушного флота был Берлин. Сейчас центр перенесен в район Кенигсберга, но точное место его нахождения тщательно конспирируется“. Все аэродромы в Генерал-Губернаторстве и Восточной Пруссии получили приказ подготовиться к приему самолетов».

11 июня «Старшина» сообщил: «18 июня главная штаб-квартира Геринга переносится из Берлина в Румынию. В руководящих кругах германского министерства авиации и в штабе авиации утверждают, что вопрос о нападении на Советский Союз окончательно решен. Можно ожидать возможность неожиданного нападения». В своем донесении от 17 июня «Старшина» подтвердил, что «все военные мероприятия Германии по подготовке вооруженного выступления против СССР полностью закончены, и удар можно ожидать в любое время». Именно это донесение, представленное Сталину наркомом НКВД Меркуловы и начальником Первого управления НКГБ Фитиным, вызвало резкое выражение Сталина, что «Старшину» надо послать к «е…ни матери». [202]

В том же донесении «Корсиканец» описывает структуру германской гражданской администрации для оккупированных районов СССР, которой будет руководить Альфред Розенберг. Его перечисление остальных начальников военно-хозяйственных управлений кончалось отчетом о речи Розенберга перед своими подчиненными. В ней он заявил, что «понятие Советский Союз должно быть стерто с географической карты». [203]

Последним вкладом берлинской резидентуры в это мрачное предзнаменование было донесение Вилли Лемана, который 19 июня сообщил, что «его подразделение гестапо получило приказ о том, что Германия нападет на СССР в 3.00 утра 22 июня 1941 года».[204]

Указываемое время вторжения различалось, и отдельные сообщения содержали, как было впоследствии доказано, элементы немецкой дезинформации. Однако собранная вместе информация от этих источников не должна была бы оставлять у Сталина сомнения, что Германский Рейх и его огромная военная машина готовили массированное вторжение в СССР.

Александр Короткое, восстановивший в 1940 году связь с «Корсиканцем», написал 20 марта 1941 года, нарушив правила субординации, длинное письмо Берии. Короткое сделал обзор разведывательной информации, полученной от «Корсиканца» и других, включая резидентуру военной разведки, заключив, что Германия действительно готовится к нападению на СССР, Понимая, что доверие к «Корсиканцу» является ключевым элементом в оценке его информации, он предложил, чтобы с «Корсиканцем» встретился резидент Амаяк Кобулов. Короткое, видимо, надеялся, что рекомендуя этот шаг, он обеспечит материалам «Корсиканца» более сильное воздействие. Он знал, что Кобулов был креатурой Берии. Но хотя он писал о Кобулове уважительно, он понимал, что Берия никогда не привлечет его к серьезному обсуждению разведывательных материалов. Увы, Короткое видимо не понял, что ни Берия, ни Кобулов никогда не рискнут перечить Сталину в вопросе о германских намерениях. Кобулов действительно встретился с «Корсиканцем», но нет никаких сведений, что эта встреча изменила мнение Сталина о сведениях от этого и других берлинских источниках. Еще в конце октября 1940 года, когда «Корсиканец» доложил, что Германия начнет войну против СССР в начале 1941 года и что первой фазой будет германская оккупация Румынии, Сталин вызвал Берию. Зная отрицательное мнение Сталина по этому вопросу, Берия заявил ему: «Я вытащу этого „Корсиканца“ из Берлина и засажу за дезинформацию». [205]

В берлинской резидентуре также был источник «Юн», работавший по американскому посольству. Об этом источнике известно очень мало, кроме того, что он контактировал с первыми секретарями посольства Дональдом Р. Хиссом и Дж. Паттерсоном, вторым секретарем Л.М. Харрисоном, военно-воздушным атташе полковником В.П. Пэйтоном. 9 и 10 апреля 1941 года «Юн» сообщил, что эти дипломаты были убеждены, что вскоре после окончания войны с Югославией, Германия нападет на СССР.[206]

Лондон

Лондонская резидентура в предвоенный период была в готовности собирать урожай, полученный благодаря «Кембриджской пятеркой», чья вербовка и совершенствование в 1930-е годы была шедевром разведывательных операций. Их интеллект и оперативный потенциал постов, которые занимали эти агенты, был сногсшибательным. Джон Кэрнкросс («Лист») сумел стать личным секретарем сэра Мориса Хэнки, одного из старших министров в кабинете Невилла Чемберлена, через офис которого проходила «золотая жила» разведывательных и политических документов британского правительства. В свете рассматриваемого вопроса, еще в сентябре 1940 года «Лист» представил документ «Оценка вероятностей войны», указывающий, что Гитлер не сможет вторгнуться на Британские острова. Так как Сталин был убежден, что немцы не нападут на СССР, пока не победят англичан, это сообщение, должно быть, было отвергнуто «Хозяином». Другие материалы, сообщенные «Листом», отражали отсутствие согласия внутри Британского объединенного разведывательного комитета (JIC). Их разногласия касались того, является ли явное расположение немецких войск вдоль советской границы предзнаменованием нападения или оно сделано для того, чтобы заставить Сталина пойти на новые уступки. Явная уверенность JIC, что немцы старались заставить СССР начать переговоры, подходила предвзятому мнению Сталина, что война начнется только после ультиматума. И только за десять дней до вторжения JIC решил, что Гитлер на самом деле осуществит агрессию.

Даже если бы НКГБ обладал аналитическими возможностями, кажется сомнительным, что он преуспел бы в понимании работы политических сил в британском правительстве в то критическое время. [207] Некоторые из сообщений «Листа» включали в себя копии телеграмм, отправленных послом Стаффордом Криппсом и ответы министра иностранных дел Антони Идена, так же как выписки из различных разведывательных донесений. Может быть, из-за того, что с одной стороны, сообщения «Листа» содержали очень точную английскую информацию по германской подготовке к войне, но, с другой — также отражали продолжающееся английское беспокойство о новых германо-советских переговорах, они, вероятно, укрепляли убеждение Сталина, что война была маловероятной.

Сообщения Антони Бланта («Тони»), который сумел поступить в британскую котнтрразведку МИ-5, где он служил офицером связи с различными организациями, такими как СИС (МИ-6 — политическая разведка), МИД, и Военное министерство, должны были представлять исключительный оперативный интерес для резидентуры. [208] Однако мало известно, что «Тони» сообщал о приближающемся кризисе. Что же доступно из его материалов исследователям, то представляет те же самые проблемы аналитической интерпретации, как и от других кембриджских источников. Их можно увидеть в донесении, основанном на сводке отдела «Советская Россия» разведки военного министерства за 16–23 апреля 1941 года, в которой говорится, что «германские подготовки к войне с СССР продолжаются, но нет никакого доказательства, что Германия намеревается нападать на СССР летом этого года». Другое сообщение «Тони», основанное на перехваченной телеграмме в японское министерство иностранных дел, могло бы быть интересно дешифровальщикам НКВД так как они уже расшифровали некоторые японские дипломатические сообщения. [209]

Два из донесений «Тони» относятся к Финляндии и предсказывают финское участие в войне против СССР на стороне Германии. В сравнении их с рапортами из резидентуры НКГБ в Хельсинки (см. ниже), ясно видно, что немцы убедили финнов присоединиться к вторжению.

Гай Берджесс («Медхен») первоначально использовался как талантливый «наводчик и вербовщик», но сделал очень мало ценного в критические месяцы, предшествовавшие 22 июня 1941 года. Его большая ценность проявилась в послевоенный период, когда он стал личным секретарем Гектора Макнейла в «Форин Офис». [210] Ким Филби («Зёнхен»), несмотря на свою известность в связи с проникновением в британскую службу разведки, мало сделал для осведомления русских о германских приготовлениях к нападению на СССР. В действительности он поступил в СИС не раньше сентября 1941 года. До этого он был в Службе руководителя особых операций (SOE), которая была создана для поддержки движения сопротивления в оккупированных Германией странах Европы. Центр обратился к Филби в отчаянном желании выяснить, привез ли Рудольф Гесс особые предложения британскому правительству для англо-германского согласия. В своем первом ответе 14 мая «Зёнхен» смог сообщить только второстепенную информацию, объясняющую, почему Гесс пытался контактировать с герцогом Гамильтоном, и комментарий сэра Айвона Кирпатрика о том, что Гесс привез мирные предложения, но их суть неизвестна. Следующий вклад «Зёнхена» 18 мая 1941 года был получен от заместителя шефа пресс-бюро «Форин Офис» Тома Дюпри. Во вступительном абзаце этого сообщения лондонский резидент Анатолий Горский («Вадим») честно заявляет, что он все еще не имеет точной информации о цели путешествия Гесса в Англию. После представления информации, которую он получил от Дюпри, «Зёнхен» добавляет свое собственное мнение, что «это не время для мирных переговоров», но что позднее Гесс может «стать центром интриги для заключения компромиссного мира и будет полезен партии мира в Англии и для Гитлера». Это утверждение, плюс какие-то неуклюжие попытки, сделанные позднее британским правительством через СИС, чтобы убедить Сталина, что Гесс на самом деле не имел никаких мирных предложений, привел к эффекту, убедившему параноидального диктатора, что и англичане, и немцы намериваются повернуться против него. [211]

Хельсинки

Задолго до германского нападения, хельсинкская резидентура играла ключевую роль в советско-финских отношениях. В апреле 1938 года Сталин дал поручение Борису Рыбкину, бывшему резиденту НКВД в Хельсинки провести секретные переговоры с высшими государственными деятелями в финском правительстве по вопросам, касающимся советско-финской границы. Рыбкин вернулся в Финляндию как советский поверенный в делах, продолжая использовать псевдоним Борис Ярцев. Переговоры успеха не имели, и Рыбкин уехал, когда началась Зимняя война в ноябре 1939 года.

После войны в качестве резидента прибыл Елисей Тихонович Синицын. Как и его предшественник, он стал советским поверенным в делах. Благодаря этому прикрытию, резидентура смогла разрабатывать впечатляющих источников и добывать одну из лучших информации получаемых Центром о нависший угрозе войны, и перспективной роли Финляндии в ней. 26 апреля 1941 года резидентура сообщила, что высокопоставленные немецкие офицеры были убеждены в неизбежности германского нападения на СССР после завершения операций на Балканах. Она также сообщила, что финны выражают уверенность, что Финляндия поддержит в этом Германию.

К началу мая беспокойство о финском участии углубилось. В сообщении от 7 мая цитируются офицеры финского генштаба, которые заявляют, что Германия сделает все, чтобы вовлечь страну в войну на своей стороне. Наступление на Мурманск начнется воинскими частями, размещенными в северной Норвегии, в то время как немецкие военно-воздушные и морские силы окажут поддержку финской армии в южной Финляндии. Во время пасхальных праздников 1941 года немецкие и финские штабные офицеры приняли участие в обсуждениях по вопросу предстоящих маневров финской армии. Другой рапорт, от 10 мая, информирует Центр, что немцы активно добиваются поддержки финских беженцев из Карелии, отторгнутой СССР после Зимней войны, обещая, что Финляндия не только вернет утраченные земли, но и получит новые территории в Восточной Карелии и на Кольском полуострове. 5 июня источник резидентуры «Поэта» подтвердил, что количество немецких войск пересекающих Финляндию будет увеличиваться, и что германское давление на финнов с целью их участия в войне, растет. Другой источник, «Адвокат», сообщил, что в ответ на немецкие требования была объявлена частичная мобилизация, огромное число немецких частей находятся в движении, а немцы потребовали выдворения всех британских подданных из некоторых районов Финляндии. [212]

Последней каплей было сообщение «Монаха» Синицыну, что между Германией и Финляндией было подписано соглашение о ее участии в войне против СССР, и что нападение произойдет 22 июня. Ответа из Москвы не последовало, и пока Синицын не вернулся из Хельсинки, он не узнал от Фитина о том, что произошло. Фитин сопровождал Меркулова на встречу со Сталиным, чтобы доложить о содержании донесения из Берлина от «Старшины». Фитин также представил сообщение «Монаха», указав, что это был надежный источник, который получил информацию от кого-то, кто присутствовал на церемонии подписания. Все, что Сталин сказал, было: «Проверьте это все и доложите». Меркулов не сделал никакой попытки поддержать Фитина. [213]

Варшава

В то время как никто из других резидентур НКГБ не мог сравниться с беспрестанными предупреждениями из Берлина о надвигающемся германском нападении, немногие имели особый доступ и доставали материалы, подтверждавшие берлинские сообщения. Этому описанию отвечает легальная резидентура в Варшаве.

В ноябре 1940 года внешней разведкой НКГБ была создана резидентура, которую возглавил Петр Ильич Гудимович («Иван»), использовавший крышу управляющего советским имуществом. Ему помогала его жена Елена Морджинская («Марья»), опытная разведчица, которая прибыла в Варшаву 15 декабря. [214]

Обязанности по «крыше» не требовали от «Ивана» больших усилий, а для почтовой и телеграфной связи он должен был полагаться на берлинскую резидентуру. Тем не менее, Москва имела важную причину для создания резидентуры в Варшаве. К лету 1940 года стало явным, что Варшава становится центром оккупированной немцами Польши для материально-технического обеспечения Вермахта при подготовке к нападению на Советский Союз. Поместив туда «Ивана» и «Марью», Центр мог надеяться на вербовку агентуры, а в крайнем случае — хотя бы иметь в Варшаве двух опытных наблюдателей, которые могли свободно передвигаться по региону. Постепенно они сумели найти источников среди поляков, чья ненависть к немецким оккупантам пересиливала их традиционную неприязнь к русским. К весне 1941 года «Иван» и «Марья» пришли к заключению, что Германия готовится к войне с СССР. «Иван» попросил разрешения доложить о своих выводах наркому государственной безопасности Меркулову лично. Выслушав его, Меркулов ответил «Вы сильно преувеличиваете. Это все должно быть перепроверено. Только после этого, вероятно, ваша информация может быть доложена руководству СССР». [215]

20 апреля 1941 года «Иван» выехал в Берлин, где подготовил свой отчет. 5 мая Сталин, Молотов, Ворошилов и Берия получили результаты его работы:

«Военные приготовления в Варшаве и на территории Генерал-Губернаторства проводятся открыто, и о предстоящей войне между Германией и Советским Союзом немецкие офицеры и солдаты говорят совершенно откровенно, как о деле уже решенном. Война якобы должна начаться после окончания весенних полевых работ. Немецкие солдаты, со слов своих офицеров, утверждают, что захват Украины немецкой армией якобы обеспечен изнутри хорошо работающей на территории СССР пятой колонной.

С 10 до 20 апреля германские войска двигались через Варшаву на восток беспрерывно, как в течение ночи, так и днем. Из-за непрерывного потока войск останавливалось все движение на улицах Варшавы. По железным дорогам в восточном направлении идут составы, груженные главным образом тяжелой артиллерией, грузовыми машинами и частями самолетов. С середины апреля на улицах Варшавы появились в большом количестве военные грузовики и автомашины Красного Креста.

Немецкими властями в Варшаве отдано распоряжение привести в порядок все бомбоубежища, затемнить все окна, создать в каждом доме санитарные дружины, созвать все распущенные дружины Красного Креста. Мобилизованы и отобраны для армии все автомашины частных лиц и гражданских учреждений, в том числе и немецких.

С начала апреля закрыты все школы и курсы, и помещения их заняты под военные госпитали ‹…›.

Немецкие войска занимаются здесь улучшением старых и постройкой новых шоссейных дорог, ведущих по направлению к советской границе. На всех дорогах деревянные мосты укреплены железными брусьями. Проводится заготовка переправочных средств через реку Буг».

Пока варшавская резидентура придерживалась фактов, имеющих отношение к их региону, они попадали точно в цель. Единственной фальшивой нотой в их длинной записке было утверждение, что «немцы рассчитывают якобы сначала забрать Украину прямым ударом с запада, а в конце мая через Турцию начать наступление на Кавказ». Этого единственного предложения было достаточно для Сталина, чтобы забраковать весь отчет. [216]

Глава 11. Слушая врага

Внешняя разведка ГУГБ — НКГБ была не единственной составной частью ведомства наркома Меркулова, которая поставляла ценную информацию Сталину о германских намерениях. Нам известно из официальной засекреченной истории органов государственной безопасности 1977 года, что в период, предшествующий нападению Германии, контрразведывательные подразделения проводили широкие операции против иностранных миссий в Москве. Эти операции включали в себя агентурное проникновение, прослушивание телефонов, установку подслушивающих устройств и попытки подкупа и вербовки членов этих миссий. Хотя их главной целью было выявление иностранных разведчиков, слежка за их деятельностью и проверка контактов с советскими гражданами, эти операции давали важную разведывательную информацию в качестве «побочной». В то время как «улов» из германского посольства и посольств их союзников считался самым лучшим, операции против американского, британского и иных посольств, так же, как и их служб и резиденций иностранных корреспондентов, давали дополнительные, подтверждающие данные. [217]

В феврале 1941 года Главное управление государственной безопасности стало НКГБ — все еще под руководством Меркулова. Его Третий отдел стал Вторым контрразведывательным управлением, так как контрразведывательные операции продолжились и расширились. [218]

Главой контрразведки остался Петр Васильевич Федотов, опытный чекист, принимавший участие в операциях против чеченских горцев с 1923 по 1937 год. К 1939 году, после того как Берия возглавил НКВД, Федотов стал начальником Секретно-политического отдела. В сентябре 1940 года он был переведен в контрразведывательный отдел. [219]При Меркулове Третий, или Секретно-политический отдел, также использовал секретных сотрудников, чтобы выявлять и действовать против антисоветских элементов среди населения. Эти секретно-политические операции представляющие для нас большой интерес в определении размеров сообщений по немецким намерениям, уже описывались в 4-й главе. Эти операции проводились в новоприобретенных районах Молдавской, Украинской и Белорусской ССР и в Прибалтийских республиках — Литве, Латвии и Эстонии, недавно включенных в СССР.

Московские операции Второго управления дали серьезную информацию по намерениям Германии и ее союзников. В конце апреля 1941 года Первый, или немецкий, отдел Управления направил Сталину расшифровку разговора от 25 апреля между полковником Гансом Кребсом, помощником германского военного атташе, и его помощником Шубутом: «Ну, мы покончили с греками. Скоро начнется новая жизнь — СССР. Мы планируем призвать всю армию?», — спрашивает один голос. «Да». — «Но они даже не заметили, что мы готовимся к войне». Эти замечания, как и предыдущие — в разговоре о слабости железнодорожной и шоссейной систем, должны были не оставить у Сталина сомнения о германских намерениях. Тем не менее, это была довольно откровенная беседа немецких офицеров, которые должны были быть осведомлены, что их кабинеты и жилые помещения могли прослушиваться. Раньше их разговоры были более осторожными. Как же произошло это изменение?

Собеседники разговаривали в доме военного атташе генерала Эрнста Кёстринга. Это был отдельный дом, полностью занимаемый германскими атташе, поэтому не такой доступный для обычных подслушивающих операций, как обыкновенная квартира. Советские контрразведчики еще раньше поняли важность особняка Кёстринга, и в конце апреля 1941 года решили попытаться проникнуть в него. Они использовали соседний дом в качестве базы, объяснив его жильцам, что ремонтируют лопнувшие трубы, и это требует больших работ. Из подвала они проделали тоннель в подвал дома Кёстринга и проникли в его кабинет. Был открыт сейф, сфотографированы документы и поставлены микрофоны по всем помещениям, после чего все следы визита были убраны. Федотов лично разработал операцию. В результате с этого момента до 22 июня советская контрразведка получала отчеты о конфиденциальных беседах немцев между собой. Они также получали доклады о совещаниях между немцами и их итальянскими, венгерскими и финскими союзниками. [220]

Эти разговоры, все из которых указывали на возможность нападения Германии на Советский Союз, были переданы руководству страны. Например, 26 апреля есть запись о встрече немецкого офицера с неизвестным, по своей речи и манерам поведения похожего на агента, которого немец опрашивает после выполнения задания. Офицер говорит: «Мы должны иметь информацию по дивизиям. У нас она есть, но она недостаточна ‹…›. Что касается России, то здесь мы не встретим больших трудностей». Далее агент заявляет, «что прошлым вечером развлекал русских военно-морских офицеров у себя дома, и они ему сказали, что теперь немцы объявят войну». Немецкий офицер закончил беседу словами: «Я хочу вам дать одно маленькое поручение — проникайте прямо в воинские части и собирайте информацию». [221] Затем, 31 мая состоялся разговор между Кёстрингом и словацким посланником. Кёстринг: «Здесь нужно провести какую-нибудь провокацию. Она должна быть проведена так, что какой-либо немец будет убит, и это приведет к войне». Это замечание могло способствовать страху Сталина перед провокаций со стороны немцев. Однако, более вероятно, что Кёстринг имел в виду способ, который Гитлер придумал, чтобы начать войну с Польшей. Тогда эсэсовцы, переодетые в польскую форму, напали на радиостанцию на территории Германии. [222]

Однако 18 мая Немецкий отдел представил выписки из подслушанных разговоров 13 и 15 мая, в которых немецкие офицеры заявляют абсолютно ясно, что они вскоре ожидают начало войны с Советским Союзом. Один говорит: «По мнению русских, у нас расшаталась дисциплина в войсках ‹…›, но они ‹русские› совершенно не думают о том, что мы знаем, что делаем ‹…›. Генерал, нам нужно начинать войну». Второй собеседник комментирует: «Правда, многие говорят, что атака у русских очень плохо разработана. Это их больное место. Поэтому наши войска должны быть брошены в стремительную атаку. Тогда уж русские войска будут смяты ‹…›. Я думаю, что русские будут кусать пальцы, когда мы появимся нежданно-негаданно». Выборка кончается следующими словами: «‹…› то дело, о котором мы говорим, должно остаться в абсолютной тайне ‹…›. Русские, конечно, будут застигнуты врасплох ‹…›. Мой визит в Генеральный штаб Красной Армии показал мне, что они ничего не подозревают». [223]7 июня Немецкий отдел сделал расшифровку, датированную 5 и 6 июня. Обе содержат комментарии, отражающие немецкие планы нападения на СССР. Последняя строчка расшифровки от 5 июня звучит так: «Москву нам нужно совершенно отрезать от Ленинграда». 6 июня эти замечания были услышаны: «Если мы будем применять здесь в большом количестве истребители, то нам понадобится восемь недель…». Ответ: «…У русских было почти два года передышки». [224]

Конечно, имелись микрофоны, установленные в помещениях посольств и других стран. Расшифровка из финского посольства от 12 мая, взятая вместе с информацией из резидентуры Первого управления в Хельсинки (см. главу 9), не должна была оставить никакого сомнения в мозгах советского руководства, что финны будут сотрудничать с немцами в их войне против СССР. Финский чиновник, выступая 12 мая, заявил: «Мы должны стоять на стороне Германии, так как она единственная великая держава, которая близка к нам». [225]

Микрофоны продолжали предоставлять своевременную информацию, подкрепленную агентурными сообщениями об эвакуации штата посольств, когда война стала приближаться. 11 июня агент Третьего — Английского — отдела Второго управления сообщил, что британское посольство получило телеграмму из Форин Офис в Лондоне, с приказом подготовить эвакуацию посольства в течение семи дней. Вечером 11-го в подвале посольства уже шло полным ходом сожжение документов. 18-го была получена дополнительная информация в отношении эвакуации членов Британского посольства и их семей, а также и тридцати четырех членов германского посольства. В рапортах о следующей волне отъездов из Германского, Итальянского, Румынского и Венгерского посольств отмечалось, что дипломаты, нарушая установленный порядок подачи заявлений в «Интурист», сами звонили по телефону и просили устроить любые места, не позднее 19 июня. [226]19 июня Четвертый — Итальянский — отдел представил информацию по положению в Итальянском посольстве. Посол Аугусто Россо посетил посла Германии Фридриха Вернера фон дер Шуленбурга, который сказал, что хотя он не имеет конкретной информации, но полагает, что война неизбежна. Вернувшись в свое посольство, Россо сначала послал телеграмму жене в Токио, сказав ей отложить возвращение в Москву. Затем он продиктовал телеграмму в Рим, запросив, что будет делать Италия в случае конфликта между Германией и СССР. Он также запросил инструкции о том, что делать с итальянской собственностью и документацией.

В то время как американские официальные лица не были уверены, будет ли вообще война, они все же подтвердили итальянским дипломатам планы эвакуации американского посольства. Журналистка, корреспондент журнала «Кольерс» Элис Леон-Моутс сообщила, что жена американского посла Лоренса Стейнхардта ‹в советских документах — Лоуренс Штейнгардт› подготавливает дачу, которая, по ее словам, будет служить убежищем для тех иностранных дипломатов, которые останутся в Москве во время войны в Советском Союзе. [227]

Три расшифровки ‹прослушанных разговоров›, подготовленных Немецким отделом, раскрывают содержание разговоров, которые происходили 20 июня и относились к намерениям Германии напасть на Советский Союз. В первой отмечалось приводящее в замешательство отсутствие подготовки, заметное в Москве: «Они не делают ничего, хотя слышали слухи и знают об эвакуации дипломатического корпуса». Во второй содержатся такие замечания, как «будет очень хорошо начать воевать сейчас ‹…›. Русские нас боятся». Последовало обсуждение качества дорог в различных местах Европейской части СССР. В последнем сообщении говорится о визите приехавшего ‹германского› генерал-лейтенанта к Наркому обороны Тимошенко и начальнику Генерального штаба Жукову. Он был принят очень любезно, «но это был только визит. Ни по каким политическим или военным вопросам не говорили». Далее один собеседник говорит: «Россия не хочет и не может воевать». Кто-то отвечает: «Да». [228]

Один из последних и самых острых прослушанных разговоров состоялся 20 июня в особняке генерала Кёстринга между ним и послом фон Шуленбургом. Посол начал словами: «Я лично очень пессимистически настроен и, хотя ничего конкретного не знаю, думаю, что Гитлер затевает войну с Россией. В конце апреля месяца я виделся лично с Гитлером и совершенно открыто сказал ему, что его планы о войне с СССР — сплошное безумие, что сейчас не время думать о войне с СССР. Верьте мне, что я из-за этой открытости впал у него в немилость и рискую сейчас своей карьерой и, может быть, я буду скоро в концлагере». Кёстринг не разделил пессимизм посла относительно победы над СССР. Богдан Кобулов, замещавший Меркулова, отослал этот патетический рапорт Сталину, Молотову и Берии. [229] Неизвестно, вызвал ли он отклик.

Второе управление продолжало получать сообщения от агентуры в различных иностранных посольствах. Среди очень интересных сообщений — представленные покойным российским писателем Овидием Горчаковым. Он описывает агента («Ястреб»), который разрабатывал старшего офицера германского посольства, проходящего только как «Фон В.», угощая его великолепными обедами и поставляя дамское общество за счет Второго управления. Целью этих отношений была возможная вербовка. Но до этого, задачей стояло получение любых материалов о текущей деятельности и персонале германского посольства. «Фон В.» заявлял, что он якобы участвовал в переговорах 1939 года по пакту о ненападения. Он описал сцену в московском аэропорту 23 августа, — посол фон Шуленбург и ответственные сотрудники германского посольства приветствовали министра иностранных дел Риббентропа и немецкую делегацию. Среди других интересных информационных деталей, сообщенных «Фон В.», было его заявление, что германская разведка знала, что после выхода коммюнике ТАСС от 14 июня 1941 года, утверждавшего, что войны не будет, Берия приказал начальнику Главного политического управления Красной Армии Льву Мехлису распространить его. [230]

Другим источником в германском посольстве («Эрнст») мог быть мелкий чиновник штата или советский работник. Информация, сообщаемая «Эрнстом», хотя и прозаичная, ясно показывала, что посольство готовилось к серьезным событиям. 19 мая он сообщил о встрече советского посла в Берлине В.Г. Деканозова (в сопровождении своего переводчика В.П. Павлова) с послом фон Шуленбургом, которого сопровождал его близкий друг Густав Хильгер, и секретарь посольства Гебхардт фон Вальтер. Шуленбург пытался предупредить Деканозова о намерении Гитлера начать войну с СССР, но Деканозов сказал, что не уполномочен слушать подобные заявления и что только Молотов может затрагивать этот вопрос. По словам «Эрнста», Деканозов сообщил о разговоре Берии, который сказал, что Германия пытается шантажировать СССР. 2-го и 3-го июня «Эрнст» передал разговоры с германским помощником военного атташе Гансом Кребсом, в которых тот хвалил Сталина за приверженность пакту о ненападении и о решении Советского военного совета не требовать повышения режима готовности войск. Конечно, это было продвижением немецкой дезинформации. 11 июня «Эрнст» сообщил, что германское посольство получило приказ из Берлина быть готовому к эвакуации через семь дней. В подвале уже начали жечь документы. Что касается коммюнике ТАСС от 14 июня 1941 года, «Эрнст» сказал, что Молотов вручил Шуленбургу его копию до публикации. Шуленбург выразил свое мнение многим, что коммюнике было мудрым шагом. [231]

Другой агент («Гладиатор») обслуживал итальянское посольство. 12 июня он сообщил, что там все открыто говорят о предстоящем германском нападении. Посол Россо был обеспокоен положением своей жены, которая планировала вернуться в Москву из поездки по Дальнему Востоку (позднее он решил, что ей нет смысла возвращаться). 20 июня «Гладиатор» сообщил, что посол собирается уезжать в этот день и выступил с прощальной речью перед советскими служащими. [232]

Похоже, что в американском посольстве было много обслуги из числа советских граждан, сотрудничавших с контрразведкой. Одна («Кармен»), владевшая английским языком, очевидно, была личной переводчицей и помощницей жены посла. 4 мая «Кармен» сообщила о решении посла «снять большую дачу вблизи Москвы». Он сделал это «потому, что убежден, что немцы вскоре нападут на Россию — этим летом». О найме дачи было также отмечено в прослушке от 19 июня Четвертым (Итальянским) отделом. 5 мая жена посла попросила «Кармен» проследить за упаковкой серебра, дорогого столового и постельного белья для отправки в Америку. [233]

6 июня «Кармен» сообщила, что в посольстве все знают, что госсекретарь Корделл Халл прислал послу Стейнхардту копии телеграмм от американских послов в Бухаресте и Стокгольме. 8 июня «Кармен», подслушала, как американская журналистка Элис Леон-Моутс описывала поездку на дачу германского посольства, где Герхардт фон Вальтер сказал ей, что немцы нападут на Россию 17 июня. По сообщению «Кармен», 19 июня Элис Леон-Моутс сказала всем в американском посольстве, что фон Вальтер исправил свое предыдущее предупреждение; теперь он заявил, что нападение произойдет 21 июня, и Леон-Моутс почувствовала, что он ожидал, что она предупредит американцев. Посмотрев прямо на «Кармен», он сказала: «Мы устали предупреждать русских». [234]

В пятницу 20 июня жены дипломатов и служащие американского посольства были заняты сборами. Миссис Стейнхардт взяла с собой «Кармен», чтобы совершить последний поход по комиссионным магазинам. Она сказала «Кармен», что все женщины улетают на следующий день — она в Стокгольм, остальные — в Тегеран. Посольские мужчины переедут на новую дачу в Тарасовке, а журналисты из гостиниц переберутся за город. Все иностранцы, с которыми «Кармен» была в контакте, предсказывали, что Германия разобьет СССР за время от шести недель до трех месяцев. «Кармен» спросила, почему ее предыдущие сообщения не получили ответа, и потребовала, чтобы их послали на более высокий уровень. [235]

Среди других агентов, работавших по американскому посольству, был «Верный» — шофер с хорошим знанием английского языка, который также сообщил о планах снять новую дачу. 20 июня «Верный» вывез посла за город, чтобы разведать дороги, которые можно будет использовать, когда город станут эвакуировать. Слуга посла Джек рассказал, что 1 июня он помогал послу паковать три чемодана. Необходимые вещи были положены в первый чемодан, который поставили у дверей; во втором были вещи не такие нужные. Первый будет взят, если у них будет только пятнадцать минут на сборы, второй — если будет полчаса, и так далее. [236]

Такие детали были, вероятно, типичными для донесений агентуры Второго управления, работающих в различных дипломатических учреждениях в Москве, которые они отправляли своим кураторам. Собранные вместе детали свидетельствовали о мыслях и поступках иностранцев, которые, казалось, были убеждены, что война с Германией была уже рядом. Соединенная с материалами прослушивания и телефонных разговоров, информация, казалось, должна была убедить получателей — Сталина, Молотова и Берию — что надвигается нечто смертельно опасное.

Также были и другие «сигналы». 14 июня германские власти издали приказ всем немецким торговым судам не входить в советские порты, а тем, которые находились там, немедленно их покинуть. 20 июня Ленинградское управление Балтийского морского пароходства сообщило о получении радиограммы, отправленной открытым незакодированным текстом с парохода «Магнитогорск», что оно по неизвестным причинам задержано в немецком порту Данциг. В сообщении Балтийского морского пароходства говорилось, что «Магнитогорск» не отвечает на запросы: «Хотя у нас нет инструкций из Москвы, завтра 22 июня мы прикажем „Луначарскому“ возвращаться в Ленинград, а „Второй Пятилетке“ — в Ригу». Последний немецкий пароход ушел из Ленинграда 15 июня, увозя немецких специалистов, которые помогали окончить отделку германского крейсера «Лютцов», ранее купленного СССР. Кажется невероятным, что никто на советском военно-морском Балтийском флоте не знал из истории этих первых указателей приближающихся военных действий. [237]

В дополнение к контролированию московских оперативных отделов, Второе управление наблюдало и в некоторых случаях руководило контрразведывательными операциями в союзных республиках. По этой причине его постоянно информировали об операциях немецкой военной разведки — Абвера — в важнейших пограничных районах. Правда, можно удивляться, как люди Меркулова интерпретировали нижеуказанную разведсводку и что они с ней сделали. В конце описания германской военной активности на советской границе следовали такие зловещие строки: «Германская разведка направляет свою агентуру в СССР на короткие сроки — три-четыре дня. Агенты, следующие в СССР на более длительные сроки — 10–15 суток, инструктируются о том, что в случае перехода германскими войсками границы до их возвращения в Германию, они должны явиться в любую германскую часть, находящуюся на советской территории» [238] Такие рапорты показывают необходимость уметь делать стратегические выводы из простых контрразведывательных сводок. Если допрос задержанных агентов Абвера отражал инструктаж вдоль этих линий их наставниками, должно было быть ясно, что Вермахт был на грани нападения на Советский Союз.

Если взять в целом, информация, полученная контрразведкой НКВД, подтверждала сведения, добытые источниками внешней разведки, но, однако, нет никакого намека, что она в какой-либо повлияла мере на убеждение Сталина, что Гитлер не нападет на СССР, потому как он продолжает готовиться к вторжению в Великобританию. Но каково влияние этих сообщений на профессиональных сотрудников, которые прекрасно понимали их значение? Их молчание было результатом жизни и работы в мире страха, где никто не мог довериться своим коллегам. Когда полученный ими материал становился все более угрожающим, некоторые из них — те, кто стоял ближе к центру, — начинали выражать свою обеспокоенность открыто, но никогда, конечно, не самому Великому Вождю.

Глава 12. Работа на железных дорогах

До и во время войны советская экономика в своем большинстве работала так, как и раньше, со времени создания Сталиным Первого Пятилетнего плана. Проблемы в ускорении превращения Советского Союза в современное промышленное государство решались с помощью карательных мер, проводимых экономическими подразделениями НКВД. Например, аварии в промышленности, агенты ‹сотрудники НКВД› объявляли саботажем, поэтому они карались смертной казнью или тюремным заключением. Таким образом, на Первый (железнодорожный) отдел Главного транспортного управления (ГТУ) НКВД была возложена ответственность за улучшение работы национальной системы железных дорог. Менее известно о важном вкладе, который он сделал по сбору разведывательной информации о наращивании численности германских войск в оккупированной Польше.

Еще в июле 1939 года ГТУ начал сообщать об увеличении актов саботажа на железных дорогах СССР, но диверсанты так никогда и не были пойманы. ГТУ потребовало улучшить агентурное обеспечение на наиболее уязвимых местах пути и на некоторых важнейших объектах, таких как паровозовагоноремонтные заводы, железнодорожные мосты, сортировочные станции, водокачки и т. п. [239] Агентура, действующая в классическом стиле НКВД, сообщала об отдельных лицах из числа паровозных бригад или на станциях, кого они подозревали в антисоветских взглядах или действительном саботаже. Когда СССР присоединил западные области Украины и Белоруссии осенью 1939 года, железнодорожное сообщение в них было организовано регионально, по советскому принципу. Агентура была перевезена из других частей СССР или завербована из местных железнодорожных служащих. Как и в других контрразведывательных и охранных мероприятиях, их действия также были направлены на сбор важных разведывательных данных в местах, где они работали.

Спецсообщение ГТУ от 12 июля 1940 года дает предварительный показ того, что могут обнаружить агенты. В сообщении находится информация от закордонной агентуры в Гамбурге, Любеке, Штеттине, Мемеле, Тильзите, Кенигсберге и Данциге, которая утверждает, что количество паровозов, занятых на перевозке строительных материалов, цемента и железа для строительства укреплений на границе с СССР, значительно возросло. В сообщении описываются новые базы гидросамолетов в Свинемюнде и активность на верфях Штеттина, обеспечивающая деталями новые классы моторов для торпедных катеров. Оно подписано начальником ГТУ Соломоном Мильштейном и направлено наркому Берии и Богдану Кобулову, который, как начальник Главного экономического управления, был ответственным за безопасность в промышленности. Естественно, что это спецсообщение должно было бы быть направлено также и в военную разведку. [240]

Спецсообщение ГТУ от 28 июля 1940 года отражает работу агентуры транспортного управления. Агент «Загорский», работник Белостокской железной дороги, выезжавший с поездами на пограничную станцию Германии Проскен, имел беседы со служащими германских железных дорог, которые сообщили, что в пятнадцати километрах от станции сосредоточены германские воинские части, численностью около 30 тысяч человек. Эта информация подтверждается агентом «Шивановым».

В начале августа агентура НКВД Белостокской дороги, выезжавшая с поездами на территорию Германии, на основании личных наблюдений и разговоров сообщает, что «в районе станции Малкино спешно подвозятся германские воинские части к нашей границе. 20 июля с.г. на ст. Малкино выгрузились из двух составов воинские части. По большому количеству платформ в этих составах агентура считает, что выгружались мотомеханизированные части. Имеющийся на ст. Малкино треугольник для поворота паровозов занят немецкими эшелонами с воинскими частями, где производится их выгрузка. Вследствие этого наши паровозы немцами не допускаются на треугольник, а поворачивают на кругу вручную». «На ст. Седлец за последние дни прибывает большое количество бронетанковых немецких войск, которые после выгрузки направляются к советской границе». Эти сообщения были подписаны зам. начальника Первого отдела ГТУ капитаном госбезопасности М.Л. Бененсоном и имеют визу-автограф Мильштейна. Получатели те же — Берия и Богдан Кобулов. И снова нет указания, что эта информация передавалась и в военную разведку. [241]

16 августа 1940 года закордонная агентурная сеть ГТУ сообщила важные детали. 1 августа на станцию Тересполь прибыла германская военная комиссия во главе с генералом и группой офицеров, которая производила обследование местности в районе Тересполя. Вместе с комиссией на станцию прибыл бронепоезд.

«На ст. Тересполь наш агент „Быков“, работающий там, видел группу германских офицеров, у которых на погонах был номер 58, а на правом рукаве „орел“ и эмблема. В последние дни на ст. Тересполь прибыло много германских войск разных родов оружия, а именно: артиллерия, танковые части, кавалерия и пехота, большинство их расположилось в палатках около города Остроленк. В район ст. Тересполь якобы ожидается прибытие германских войск около 18 дивизий. В районе Люблина и Демблина расположена воинская часть зенитной артиллерии. В города Луков и Седлец за последние дни прибыло много германских войск, в том числе танковая часть. В целях экономии горючего один танк тащит за собой два танка в холодном состоянии. Солдат германских пограничных войск в разговоре с нашим агентом рассказал, что большое количество германских войск прибыло с Западного фронта, что все бывшие польские казармы отремонтированы и в них разместились воинские части. Агент также сообщил, что 2 августа команда подрывников взорвала старые австрийские и польские укрепления и вместо них строят новые». Сообщение кончалось большими деталями о вербовке немцами украинских националистов в районе Перемышля, и о распространении немецкой пропаганды за независимую Украину.

Второе сообщение, также от 16 августа, закордонного агента Белостокской жел. дороги, который также подчеркивал, что продолжается концентрация германских войск в пограничных с СССР районах. «29 и 30 июля на ст. Малкино были разгружены два состава артиллерийских войск, в том числе 74 платформы с орудиями и боеприпасами. 31 июля на ст. Малкино прибыли еще 12 платформ с орудиями 3-х и 6-дюймовыми, и ящики со снарядами. На ст. Седлец скопилось около 40 составов германских войск, которые после выгрузки направляются вдоль советской границы на реке Буг. Машинист германских жел. дорог в разговоре с агентом ГТУ рассказал, что у них все паровозы и вагоны заняты для перевозки войск к советской границе. С французского фронта под предлогом отпуска перевозят солдат к советской границе, в отпуск же солдат не отпускают». Оба сообщения подписаны капитаном Бененсоном и скреплены подписью Мильштейна. [242]

На этом этапе можно видеть первый признак того, что военная разведка получала копии этих агентурных донесений из ГТУ. 17 сентября 1940 года капитан Бененсон направил служебную записку исполняющему обязанности начальника информационного отдела РУ Генерального штаба полковнику Г.П. Пугачеву, с которой направлялось сообщение ГТУ от 16 августа, с просьбой оценки полученного донесения. Хотя, по правде говоря, на это понадобился целый месяц, но, по крайней мере, есть указатель на межведомственную согласованность. [243]

23 августа закордонная агентура на Львовской железной дороге сообщила, что германские войска в окрестностях Перемышля усиленно работают по строительству укреплений вдоль всей советской границы. Среди них были траншеи и большие канавы, в которые заливали бетон для укрепления стен. На дне укладывали стальные плиты для установки крупнокалиберных полевых орудий. От агентуры поступают сообщения о продолжающихся усилиях немцев вербовать украинцев под знамена независимой Украины. Рапорт, подписанный капитаном. Бененсоном, был направлен Берии и Богдану Кобулову, однако на этот раз в рассылку был включен и начальник ГУГБ НКВД Всеволод Меркулов.

В конце сентября 1940 года агентура на Львовской дороге сообщила, что в 15 километрах западнее станции Журавицы немцами производится строительство малых укрепленных точек, состоящими из окопов с пулеметными гнездами. Эта линия укреплений маскируется, работы производятся только в ночное время, и в зону строительства без специальных пропусков никто не допускается.

Наряду с этим усиленно сооружаются крупные бетонные укрепления и проволочные заграждения вблизи Ярослава и Ржешева. На станцию Ярослав в большом количестве прибывают и разгружаются строительные материалы (камень, железо, лес), а также воинские соединения, танки, снаряды и мины. Для сооружения укреплений мобилизовано местное крестьянское население, начиная с 14-летнего возраста, и переброшены строительные рабочие, занятые на развитии станции Журавицы. Это сообщение, как и другие, заканчивалось информацией об украинской националистической активности, поддерживаемой немцами. Данных о списке лиц, кому произведена рассылка, не имеется. [244]

Указания на размах движения немецких войск в восточном направлении пришли и от агенуры на Львовской железной дороге, которая сообщила о проходе многочисленных войсковых эшелонов в период между 14 и 22 августа. По крайней мере, тридцать составов в день проходило через Варшаву на восток. Пассажирское движение было приостановлено в этот период, а жителям запрещалось выходить из домов с 23,00 до 6.00 из-за комендантского часа. Концовка рапорта состоит из сообщения о действительном дислоцировании войск в различных пунктах вдоль границы и усилиях немцев завербовать на военную службу и контролировать украинцев в немецких частях. [245]Информации о рассылке данного документа также не имеется.

Рапорты закордонной агентурной сети Львовской железной дороги освещают увеличение движения немецких войск в сторону советской границы в сентябре. В конце месяца в Перемышль начало прибывать оборудование для понтонных мостов. «Среди немецких солдат, находящихся вблизи советской границы, идут разговоры о скорой войне с СССР, и что немецкие войска вместе с украинцами создадут „Самостийную Украину“». Упоминание об оборудовании для понтонных мостов должно было бы насторожить советскую разведку, потому что это строительство не было просто упражнением по улучшению немецкой обороны вдоль советской границы. Вероятно, признаком растущей важности агентурных возможностей сети ГТУ была замена начальника Первого отдела ГТУ капитана Бененсона майором госбезопасности Н.И. Синегубовым. В ноябре та же агентурная сеть Львовской железной дороги сообщила об «усиленном передвижении германских пехотных частей ‹…› вглубь Германии и концентрация на границах с СССР немецких артиллерийских и мотомеханических частей». Рассылка была сделана Берии, Меркулову и Кобулову и даже был включен Павел Судоплатов, заместитель Фитина в Управлении внешней разведки ГУГБ НКВД. [246]

В спецсообщении от 27 декабря ГТУ сообщает детали по положению в оккупированной немцами Польше, полученные от закордонной агентуры на Львовской, Белостокской и Литовской железных дорогах: «В районе Варшавы ‹…› ведется строительство пяти новых аэродромов ‹…›. Эти аэродромы строятся по одному типу, без ангаров, расположены у леса и представляют большую посадочную площадку, к двум противоположным сторонам которой проложены шоссейные дороги для подвоза горючего. От шоссе, ведущего к посадочной площадке, сделано 4–5 бетонированных дорожек, по которым самолеты отводятся с летного поля в лес для укрытия. Горючее для самолетов хранится в бензобаках емкостью 50 тыс. литров каждый, зарытых в землю на бетонном основании. Эти баки прикрывают слоем земли в 30 см.». Что касается передвижения частей, то оно продолжает возрастать.

«Для еврейского населения в Варшаве организовано „гетто“, для которого выделен специальный район, огражденный кирпичным забором ‹…›. В гетто проживают 410 тысяч евреев, переселенных со всех концов города ‹…›. Население гетто получает 125 грамм хлеба в день, а связи с чем среди еврейского населения особенно велика смертность ‹…›. Польские крестьяне пограничных сел предупреждены о предстоящем переселении вглубь Генерал-Губернаторства. Вместо поляков в этих селах поселяются „фольксдейче“, перешедшие в германское подданство». Реквизиция урожая немцами вызвала голод среди польского населения. По селам и в поездах систематически проводятся обыски и изъятия зерна, картофеля, мяса и жиров. Реквизиции сопровождаются избиением крестьян. «В привилегированном положении находятся украинцы, белорусы и русские, которые не подвергаются никаким ограничениям и широко общаются с немцами». Спецсообщение, подписанное Синегубовым и завизированное Мильштейном, имеет пометы: от Берии Фитину и от Фитина начальнику немецкого отдела Журавлеву: «Использовать для сообщения в ЦК». Указана рассылка — Берия, Меркулову, Кобулову, но приказ Фитина использовать его для подготовки рапорта в ЦК предполагает, что военной разведке также передадут копию. К этому времени Фитину была поручена проверка сообщений ГТУ и стандартная рассылка, включающая военную разведку. [247]

В январе ГТУ НКВД доложило руководству о мобилизационной готовности железнодорожного транспорта. Различные детали в рапорте без сомнения основываются на материалах, представленных многочисленной агентурой по региональным железным дорогам. Информация началась с утверждения, что «в деле мобилизационной подготовки железнодорожного транспорта имеется ряд серьезных ненормальностей. Наркомат путей сообщения мобилизационного плана желдор транспорта не имеет ‹…›. Между НКПС и НКО до сих пор нет должной договоренности по вопросу о плане воинских перевозок ‹…›. НКПС требует от НКО указать размеры перевозок на военное время, а НКО, в свою очередь, требует от НКПС данные о пропускной способности Брестской, Ковельской, Белостокской, Львовской и прибалтийских дорог, без которых НКО не может разработать плана перевозок ‹…›. В июне 1940 года Генштаб РККА представил НКПС грубо ориентировочные размеры погрузки, выгрузки и размеры движения по участкам дорог, на основе которых НКПС разработал временный вариант мобплана ‹…›. Этот временный план воинских перевозок является нереальным ‹…›. До сих пор не составлен централизованный план народнохозяйственных перевозок на первый месяц войны. Союзные наркоматы не представили в НКПС заявок на грузы, подлежащие перевозке в первый месяц войны, а Военно-мобилизационное управление НКПС не проявляет должной настойчивости в получении этих заявок». Далее следует детальное перечисление различных проблем на каждой из дорог в западных областях. Например, для перевозки тяжелых танков требуются 60-тонные платформы, но таких платформ на дорогах имеется только 387 штук. Однако в 1940 году ни одной платформы не построено. Количество паровозов, имеющихся в западных областях, составляет 75 процентов от плана. Нехватки имеются и по другим средствам. Накопление мобилизационных восстановительных запасов идет неудовлетворительно. И, наконец, «мобилизационная работа на дорогах Прибалтики до сих пор не начата». Информация включает фамилии различных должностных лиц в НКПС, в работе которых по мобилизационному плану имеются недостатки.

Документ подписан Берия и начальником ГТУ Мильштейном. [248]

В спецсообщении от 10 февраля ГТУ говорится, что перегруппировка германских войск в пограничных с СССР районами продолжается. Воинские эшелоны покидают оккупированную Польшу и через Моравию — Богемию и Австрию якобы двигаются в Болгарию, где они будут использованы для развертывания боевых действий против Греции. Одновременно отводится значительная часть германских войск, расположенных на границе Литовской ССР, которые перебрасываются якобы на англо-германский фронт. Очень трудно понять, являются ли слухи о местах их назначения правильными или просто отражают перегруппировку, нацеленную на дезинформацию советской разведки. Однако далее продолжается описание движения немецких войск в районы, примыкающие к советской границе.

Вероятно, более важным являются данные о формировании «добровольческого украинского корпуса, штаб которого находится возле Люблина. Два уже сформированных полка этого корпуса в конце ноября 1940 года якобы проводили тактические учения в лесах имения Радзынь, под командованием полковника Ковальца.

В Варшаве формируется белорусский добровольческий корпус под названием „Вызваление“. В настоящее время в этот корпус записалось 7000 около человек».

Что касается строительства военных сооружений, агентура заметила, что «в пограничной полосе немцами производятся триангуляционные работы и намечаются артиллерийские пункты». Работа по сооружению новых аэродромов, описанных в предыдущих сообщениях, продолжалась, так же как и постройка железобетонных укреплений, которые ведутся по ночам при свете прожекторов. «Эти работы подкрепляются специальным военно-строительным поездом, состоящим из двадцати семи платформ, тринадцати крытых и десяти пассажирских вагонов. В вагонах помещались солдаты, на платформах были погружены машины, бревна, повозки и груз, закрытый брезентом ‹…›». «В некоторых секторах железная дорога полностью военизирована. Все железнодорожники, включая и поездные бригады, заменены немецкими солдатами». Пропускная способность некоторых железных дорог увеличивается, продолжается строительство новых путей.

Похоже, что сообщение ГТУ от 27 февраля было последним. В нем сообщается, что немцы увеличивают количество войск вдоль границы и указываются конкретные районы их дислокации. Сообщается, что в феврале «прибыли и разгружены три поезда, состоявшие из французских и бельгийских цистерн, налитых бензином. Бензохранилище построено в лесу ‹…›. Емкость бензохранилища выяснить не удалось, так как прилегающая к нему территория усиленно охраняется часовыми. Слив бензина производится исключительно немецкими солдатами». Вдоль границы Литовской ССР построены артиллерийские позиции, закамуфлированные и окруженные проволочными заграждениями. Также сообщается об использовании рельсов, покрытых бетоном для защиты бомбоубежищ; о военизировании железных дорог в оккупированной Польше, недалеко от советской границы, где все гражданские лица уволены и заменены немецкими солдатами; о проведении светомаскировки и завешивании окон светонепроницаемыми шторами; об ухудшении продовольственного положения в Польше, где сахар, чай, кофе в продажу не поступают[249].

Как и в предыдущих сообщениях, большое внимание отводится деятельности украинских националистов. Прошел слух, что 200 активных украинских националистов выехали из Кракова в Берлин, где на специальных курсах из них будут готовить руководящих работников «Самостийной Украины». Во всех украинских школах Польши преподают географию новой «независимой Украины».

Так как мы знаем, что в какой-то момент Фитину сказали подготовить рапорт для ЦК ВКП(б), с использованием материалов источников ГТУ, то вполне вероятно, что агентурная сеть продолжала добывать разведывательную информацию уже под руководством местных органов НКГБ, а Первое управление Фитина оформляло эти материалы. Неподписанное сообщение от 31 марта 1941 года из НКГБ в Наркомат обороны о передвижении немецких войск в сторону советской границы, напоминает предыдущие материалы ГТУ. В нем просто указывается, что информация получена «по имеющимся у нас агентурным данным». Сообщение состоит из двадцати одного пронумерованного абзаца, в которых сообщается нумерация немецких подразделений, и большинство из них содержат информацию по движению воинских эшелонов на различных участках железной дороги[250].

Доказательством того, что эта агентура была передана в местные подразделения НКГБ, служат материалы сообщения Львовского областного управления НКГБ от 12 июня 1941 года, где все данные были сообщены агентами, работающими или связанными с железными дорогами. Зловеще звучит последнее предложение: «С 10 июня 1941 года в Перемышле и Журавицах местные железнодорожники будут все уволены, транспорт переходит на полное обслуживание ‹немецкими› воинскими частями». [251]

Глава 13. Пограничные войска знали

Одна составная часть органов безопасности советского общества была расположена идеально для наблюдения и доклада о прогрессе германского наращивания сил за границей. Это было Главное управление пограничных войск (ГУПВ), чьи войска прикрывали каждый километр западных границ СССР от Баренцева до Черного моря. Хотя погранвойска считают днем своего основания 28 мая 1918 года, но отдельное управление было создано только в 1939 году. В течение 1920-х — 1930-х годов пограничные войска были официально включены в состав внутренних войск ‹НКВД›. Их официальная история утверждает, что в эти годы их основной задачей была защита советского режима от «шпионов, диверсантов и террористов», посылаемых либо антисоветскими эмигрантскими организациями, либо иностранными разведывательными службами. Их обязанности дополнялись задержанием контрабандистов и других лиц, пытающихся нелегально проникнуть на территорию СССР. Эта версия показывается на выставках и озвучивается на лекциях в Музее погранвойск в Москве, но едва ли правильно отражает деятельность пограничников. Также это не объясняет обширную сеть пограничных зон внутри государственной границы СССР. В действительности, ГУПВ было точно так же озабочено удержанием советских граждан от ухода из страны, как и в задержании вражеских агентов, пытающихся проникнуть на советскую территорию. [252]

Пограничные войска тоже не избежали «чисток» 1937–1938 годов. Однако, с переводом советской границы на запад в 1939 году, они были реорганизованы и расширены. В 1939–1940 годах они были увеличены на 50 процентов; их вооружение было улучшено и обновлено. Тем не менее, передвижение на новые западные границы вылилось в значительное нарушение заведенного порядка. Она требовало, среди выполнения других задач, создания новых агентурных сетей для прикрытия районов, находящихся напротив каждого вновь созданного пограничного участка вдоль финской границы, на морских границах новых Прибалтийских государств, в новых областях Белорусской и Украинской ССР, вдоль румынской границы Молдавской ССР. Задержание агентов германской разведки (Абвера) выросло с 28 в первом квартале 1940 года до 153 за тот же период 1941 года. Такое же увеличение было отмечено в нарушении границ такими группами, как Организация украинских националистов. В период до июня 1941 года, когда соединения Красной Армии передвинулись в новые западные районы, необходимо было создать новые средства связи, коммуникации и обеспечить взаимодействие между военными частями и пограничниками. Эти мероприятия были регламентированы постановлением Политбюро от 22 июня 1939 года. [253]

К концу 1940 года было создано восемь пограничных округов между Баренцевым и Черным морями. Эти округа были расположены на территории пяти западных военных округов: Ленинградского, Особого Прибалтийского, Особого Западного, Особого Киевского и Одесского. Общее количество пограничных войск в этих округах составляло приблизительно 100 тысяч человек. Почти половина из них была размещена в Украинском и Белорусском округах. В восьми пограничных округах было сорок девять отрядов, в каждом из которых числилось от 1400 до 2000 человек. Их организация и вооружение соответствовали принятой структуре: заместитель командира по разведке, разведывательный отдел и четыре-пять комендатур, в которые входили от четырех до пяти застав, В округе также была резервная или маневренная группа в количестве до 250 человек, которая могла быть брошена при необходимости в критическое место. В этой связи, в 1940–1941 годы проходило широкомасштабное проникновение большого числа вражеских диверсионных и шпионских групп, которые причиняли пограничным войскам крупные неприятности, могли нанести самый серьезный ущерб безопасности инфраструктуры Красной Армии. В Украинском и Белорусском пограничных округах расстояние между заставами составляло от восьми до десяти километров, а в других округах еще больше. В погранвойсках не было ни танков, ни артиллерии. В 1941 году к их легкому вооружению были добавлены тяжелые пулеметы, минометы и противотанковые ружья. [254]Еще в марте 1939 года погранвойска получили приказ создать дополнительные разведывательные посты, чтобы поднять уровень заграничной разведывательной работы. 25 октября 1940 года был отдан приказ установить новые разведывательные посты в десятикилометровой пограничной зоне вдоль границы между СССР и оккупированной немцами Польши. Они должны были состоять из трех офицеров и находиться в крупных населенных пунктах; их основной деятельностью была ежедневная оперативная работа, направленная на выявление нелегальных нарушителей границы и их сообщников. [255]

Между летом 1940-го и июнем 1941 года разведывательная работа по вооруженным силам Германии и их союзников, сконцентрированных на советской границе, составляла особую заботу для пограничников. Было крайне важным собирать сведения по германской «войсковой структуре» и подготовке к нападению. Также было необходимо собирать информацию по планам агентурного проникновения Абвера в советские пограничные зоны, чтобы затем перехватывать и задерживать агентов.

Пограничные войска проводили наблюдения с помощью подвижных патрулей, с вышек и с замаскированных наблюдательных или прослушивающих постов, которые были особенно эффективны в ночное время. Регулярное патрулирование помогало пограничникам отлично знакомиться с ‹немецкими› передовыми постами — их внешним видом и жизнедеятельностью на заграничных участках перед ними. Другая информация поступала от опросов дезертиров и беженцев от немецкой оккупации, и от допросов шпионов и диверсантов, многие из которых были завербованы Абвером из числа местных жителей. Пограничные войска выясняли подробности данных этим лицам заданий, которые зачастую отражали немецкие оперативные планы. Опросы и допросы давали также общую информацию о происходящем в оккупированной Польше и Восточной Пруссии, а также по немецкой военной деятельности.

Хотя известно, что Гитлер сообщил своим генералам о решении напасть на Россию не раньше 31 июля 1940 года, уже 15 июля Сталин, Молотов, Ворошилов и Тимошенко получили потрясающий доклад, подписанный Берия. [256] Он был основан на спецсообщении заместителя Наркома внутренних дел по войскам И.И. Масленникова: «По оперативным данным погранвойск Белорусского округа, с 1 по 7 июля в г. Варшаву и его окрестности прибыло семь дивизий немецких войск. Прибывшие части заняли все казармы и часть учреждений г. Варшавы ‹…›» и разместились в городах и деревнях в радиусе 60 километров от Варшавы. В большинстве случаев, в сообщении приводятся номера полков, «В связи с передвижением войск, с 1 по 7 июля было приостановлено пассажирское движение на линии Варшава — Люблин. Пехота, артиллерия и танки из Люблина направляются в сторону советской границы походным порядком ‹…›. Немецкая пограничная полиция снимается с охраны границы и отводится в тыл. Охрану границы несут полевые части германской армии ‹…›. Погранвойска Украинской ССР отмечают прибытие в пограничную полосу в направления Перемышля германских пехотных и танковых частей и переброску войск из этого района в северном направлении. Пограничники отмечают, что против их участков ведутся работы по строительству укреплений, строятся огневые точки, проволочные заграждения, устанавливаются мины. В различных местах пограничной полосы производится ремонт шоссейных дорог». [257]Со стороны высшего руководства какой-либо особой реакции на этот доклад не последовало — возможно, потому, что 9 июля, действуя по приказу наркома обороны Тимошенко, заместитель начальника Генерального штаба И.В Смородинов имел встречу с германским военным атташе Эрнстом Кёстрингом, который объяснил, что большое количество германских войск являются простой заменой, так как значительные их контингенты больше не нужны на западе. [258] Лживое объяснение, конечно, но принятое Сталиным и его помощниками. Другим фактором, который мог оказать успокоительное действие, было подписание 10 июня 1940 года Конвенции о создании «Института представителей для пограничных вопросов» по разрешению пограничных конфликтов и инцидентов на границе. Советскими представителями обычно были офицеры-пограничники из ближайших к месту каждого из инциденту отрядов. Между 1 января и 10 июня 1940 года было 22 инцидента, а между 10 июня 1940 года и 1 января 1941-го — 187, большинство из которых было решено в советскую пользу. Казалось, что чем больше немцы сосредоточивали войска вдоль границы, тем они были более готовы выполнить пожелания противной стороны. 13 февраля 1941 года заместитель начальника пограничных войск Украинского НКВД И.А. Петров докладывал, что «немцы делают вид показной вежливости, но в действительности они ведут довольно упрямую, хорошо продуманную линию в разборе этих происшествий. Они предпочитают поднять их до дипломатического уровня, чем отрицательно отреагировать». [259]

Поворотный момент, кажется, наступил в конце июля 1940 года, когда начальник Девятнадцатого пограничного отряда во Владимире-Волынском получил письмо от германской стороны, объявляющее о прибытии губернатора оккупированной Польши Ганса Франка для инспекции границы в окрестностях города Грубешова. «Франк и его эскорт, около тридцати человек, прибыли в конвое из четырнадцати автомобилей, передвигались взад и вперед вдоль границы, наблюдая советскую сторону границы через бинокли», — докладывал начальник штаба Девятнадцатого отряда, который был также и «представитель границы». После визита Франка развертывание германских сил и военных строительных проектов в Восточной Польше явно увеличилось. Германские власти объясняли, что войска «с французского фронта прибыли в эту „тихую зону“ для отдыха и переформирования». В течение июля — августа «армейские штабы были созданы в Варшаве, штабы армейских корпусов — в пригородах, так же как и штабы восьми пехотных дивизий». [260] Без сомнения, в результате такой активности 21 декабря 1940 года Берия потребовал задержать на службе в погранвойсках 7000 человек, чей срок службы заканчивался 1 января 1941 года. [261]

Сводка из Украинского пограничного округа от 16 января 1941 года описывает приезд 9 декабря 1940 года «главнокомандующего германской сухопутной армией генерал-фельдмаршала Вальтера фон Браухича. Для его встречи были выведены все войска, дислоцированные в г. Санок. Санок расположен в юго-восточной Польше, на реке Сан, приблизительно в двадцати пяти километрах от границы. Генерал-фельдмаршал фон Браухич в сопровождении трех генералов и командования войсками, расположенными в г. Санок, произвел осмотр строящихся военных укреплений». В остальной части сводки описывается прибытие новых воинских эшелонов, строительство пунктов противовоздушной обороны, узкоколейной железной дороги, погрузочно-разгрузочной площадки, паровозного и вагонного депо и каменного вокзала. [262]

В рапорте командующего пограничными войсками НКВД Белорусской ССР генерал-лейтенанта И.А. Богданова от 24 января 1941 года суммируется присутствие германских войск в районе Варшавы: «В Варшаве находится штаб армии, а на территории пограничных уездов отмечались: штаб армейского корпуса, восемь штабов пехотных дивизий, кавалерийская дивизия (район Тересполь), двадцать восемь пехотных полков, семь артиллерийских полков, три кавалерийских полка, танковый полк, две авиашколы»… Богданов уделяет большое внимание созданию новой конвенции по разрешению пограничных конфликтов и инцидентов. [263]

‹В рапорте также указано, что «За отчетный период зафиксировано 87 случаев нарушения границы германскими самолетами ‹…› Три немецких самолета после перелета через границу были приземлены ‹…› и впоследствии выпущены в Германию. 17.03. 40 один немецкий самолет в результате применения оружия был сбит…»

Наряду с изучением немецких войск, противостоящих им, пограничные войска продолжали задерживать агентов, направляемых из оперативных баз Абвера в Кенигсберге, Варшаве и Кракове. В ходе тщательных допросов этих агентов было относительно легко выяснить их задания. Что более важно, стало возможным различать обычных собирателей информации мирного времени по советской обороне, и тех, кто явно намеревался прокладывать путь немецким наступательным операциям внутри Советского Союза. Великолепный пример этого можно найти в записке генерал-лейтенанта Масленникова от 18 января 1941 года заместителю наркома внутренних дел СССР Меркулову. Записка начинается словами: «За последнее время отмечен ряд случаев, когда органы германской разведки, дислоцированные на территории Генерал-Губернаторства, дают забрасываемым ими в СССР агентам задания о доставке в Германию образцов употребляемых у нас нефти, авто- и авиабензина и масел». Далее описываются четыре случая в декабре 1940-го и в январе 1941 года. Два из них произошли на участке 91-го пограничного отряда (г. Рава-Русска, УССР). А два других — в районе 17 пограничного отряда (г. Брест-Литовск, БССР), Задержанные 91-м отрядом заявили, что им сказали «доставить в разведку образцы советских нефтепродуктов, употребляемых на транспорте и промышленных предприятиях». Агентам, арестованным 22 декабря, было сказано «доставить образцы нефти и бензина в количестве, необходимом для анализа». Масленников пояснил, что «трое из агентов уже находятся в Москве, куда их доставили по приказу Б.З. Кобулова в связи с тем, что при задержании обнаружены большие суммы советских денег». Записка заканчивалась фразой: «Какую цель преследует германская разведка, занимаясь добыванием образцов наших нефтепродуктов и для чего они ей нужны, ни один из задержанных не указал, ссылаясь на незнание». На полях документа резолюция Меркулова: «Надо выяснить цель этих заданий». [264] Выяснить? Для обоих, Масленникова и Меркулова, должно было быть очевидным, что сбор образцов позволял немцам определить, будет ли горючее, имеющееся в СССР, подходящим для их транспортных средств, и если нет, то какие модификации или добавки будут необходимы. Использование неоднократных направлений агентов для получения этой информации решительно говорит о том, что немцы планируют в недалеком будущем действовать на советской территории. Однако в московской обстановке ни один человек не хотел выразить эту мысль в письменной форме — даже как предположение. Они отлично знали, что Сталин был убежден, что немцы не нападут на Советский Союз в 1941 году. Тем не менее, нам известно из германских отчетов об их действиях в первые дни войны, что немецкие моторизованные подразделения высоко ценили советские склады горючего, которые они захватывали. Первая танковая дивизия, которая в результате быстрого продвижения в Прибалтику оказалась почти без горючего, должно быть была счастлива, когда подошла к большим нетронутым складам нефтепродуктов. [265]

Масленников продолжал направлять рапорта пограничников о перемещении немецких войск, однако, видимо для того, чтобы подчеркнуть угрозу, он теперь добавлял вставленные мимоходом расстояния от границы до каждого города, упомянутого в справке. Так, 23 февраля 1941 года он сообщает об убытии двух моторизованных дивизий из Кракова (145 км от границы) на Карпаты. Кроме того, «продолжается отправка войск и боевой техники в направлении советской границы. 4 февраля в г. Холм (28 км от границы, 140 км северо-западнее Львова) прибыло 60 тяжелых орудий на механической тяге и 6 полевых радиостанций. Из Варшавы в Люблин (45 км от границы, 180 км северо-западнее Львова) прибыло 3 железнодорожных эшелона по 30 платформ каждый, с бронемашинами и грузовыми автомобилями. На участке против 17-го Брестского пограничного отряда германскими властями отдано распоряжение освободить здания школ для размещения войск». Указана рассылка: Берия, Меркулову и Голикову, новому начальнику военной разведки. [266]К марту рапорта, как от пограничных войск, так и агентуры НКГБ, стали поступать от НКГБ обеих союзных республик. 27 марта в рапорте НКГБ Белорусской ССР сообщается о перемещении войск, использовании школ для размещения войск, мобилизации резервистов в Восточной Пруссии, о приписке новобранцев к конкретным пехотным полкам, детали по дислокации немецких подразделений (многие с указанием наименований и номеров домов, где они размещаются), о военном строительстве — включая расширение дорог, строительство новых дорог, аэродромов, бензохранилищ. В последнем разделе сообщается о слухах, распространяющихся в пограничных районах Белорусской ССР, в большинстве из которых говорится о германском нападении на СССР. Спецсообщение подписано наркомом госбезопасности БССР Л.Ф. Цанавой. Получивший документ Меркулов написал на полях: «т. Фитину. 1. Сделать сводку военных сведений для НКО. 2. Сообщить в ЦК и СНК о факте увеличения количества войск на границе с указанием, что военные сведения переданы НКО. Меркулов. 28.03», «Взято на контроль секретариатом НКГБ СССР» и «Выслано т. Тимошенко при номере № 809/м от 31.03.41. Судоплатов». Задержка в рассылке спецсообщения показывает, что реального чувства крайней срочности на верхних уровнях связанных организаций не было. [267]

В апреле поступление рапортов резко увеличилось. Начальник пограничных войск Украинской ССР подписал шесть отдельных рапортов, генерал-лейтенант Масленников направил Берии пять. Как свидетельство увеличивающегося беспокойства и напряженности, рапорты от подчиненных погранвойск и отделов НКГБ были сгруппированы в специальные рапорта управлений НКГБ союзных республик и НКГБ СССР.

9 апреля нарком НКГБ УССР П.И. Мешик подписал спецсообщение о передвижении немецких войск, которое начиналось словами: «По имеющимся у нас данным, поступившим от различных источников, видно, что с начала 1941 года и особенно за последнее время немецким командованием производятся крупные передвижения войск из Германии на территорию генерал-губернаторства и к границам с СССР»[268]. 10 апреля Управление внешней разведки НКГБ СССР выслало сообщение в Разведывательное Управление ГШ РККА «О концентрации немецких войск». Указывается, что «данными закордонной агентуры и показаниями нарушителей границы устанавливается, что концентрация частей германской армии на границе с Советским Союзом продолжается. Одновременно идет форсированное строительство оборонных сооружений, аэродромов, стратегических железнодорожных веток, шоссейных и грунтовых дорог». Такое сдержанное заявление открывало путь к различным толкованиям. [269]

Более драматичный и разоблачающий рапорт поступил Фитину 12 апреля из НКГБ УССР. По большей части он основан на показаниях перешедшего поручика бывшего польской армии, бывшего вице-консула Польши в Парагвае Тумена М.Ф. По его данным, «передвижение крупных немецких частей, завоз боеприпасов и завершение строительства аэродромов у восточных границ Германии, начатые в январе 1941 года, сильно возросло в апреле.

В начале февраля так называемая французская южная армия, которая ранее дислоцировалась в южной части Польши, железнодорожным транспортом переброшена на линию реки Сан в направлении Перемышля и расквартировалась в 10 км от границы с СССР. Бронетанковые и понтонные соединения этой армии передвигались самостоятельно. В первой половине марта так называемая северо-восточная 9-я армия, переброшенная из Франции в Краков, пробыв там два дня, железнодорожным транспортом переброшена в Люблин. Во второй половине марта в районы Кросно и Санок из Германии прибыло большое количество свежих немецких войск, исключительно баварцев. Марш бронетанковых и понтонных частей продолжался двое с половиной суток». Эту расширенную картину передвижения немецких войск дополнили местные детали, подтверждающие другие сообщения в апреле. [270]

Тон сообщений намного обострился уже несколько позднее, в апреле. Мешик направил докладную записку лично первому секретарю ЦК КП(б) Украины Н.С. Хрущеву, в которой говорилось: «Материалами закордонной агентуры и следствия по делам перебежчиков устанавливается, что немцы усиленно готовятся к войне с СССР, для чего концентрируют на нашей границе войска, строят дороги и укрепления, подвозят боеприпасы». Большей частью остального доклада было обращение к Хрущеву разрешить принять меры против украинских националистов, чтобы предотвратить их превращение в «пятую колонну» во время войны. Практически ту же информацию Мешик передал 20 апреля по телефону «ВЧ» Меркулову. [271]

Несмотря на растущую обеспокоенность, видимую в сообщениях первых месяцев 1941 года, никакой срочности в их рассылке на верхнем уровне режима не наблюдалось. Так, спецсообщение из НКГБ УССР Меркулову, посланное 16 апреля, имеет отметку на полях: «Послано т. Голикову ‹…› 20 апреля»! Запоздалая рассылка могла быть результатом дрянной бюрократической практики, а может быть отражала нежелание со стороны всех включенных лиц быть обвиненными в провоцировании войны. [272] Однако, даже Л.П. Берия больше не мог игнорировать сообщения, текущие в его кабинет. 21 апреля он подписал и разослал «Сообщение НКВД СССР» в ЦК ВКП(б), СНК СССР и НКО СССР, суммируя передвижения немецких войск между 1 и 19 апреля в Восточной Пруссии и Генерал-Губернаторстве. «Всего в эти районы, — говорится в сообщении, — прибыли штаб соединения 3 мотомеханизированных дивизий, 6 пехотных дивизий, до 21 пехотного полка, 2 моторизованных, 7 кавалерийских, 9-10 артиллерийских полков, до 7 танковых и 4 саперных батальонов, батальон мотоциклистов, 2 роты самокатчиков и свыше 500 автомашин». [273]

Рапорты пограничных подразделений и сводки их штабов в течение мая отражают то же самое положение, которое наблюдалось в апреле, только в большем размере и интенсивности. Из двадцати рапортов за этот период, большинство поступало из НКГБ Украинской ССР — в них сообщалось о деятельности немецких войск на участках, находящихся напротив пограничных отрядов, расположенных от Брест-Литовска в Белорусской ССР до Черновцов в Украинской ССР. В каждом из рапортов сообщалось о постоянном прибытии новых немецких подразделений, боеприпасов и различного снаряжения.

Большинство этих передвижений проводилось по ночам. Также появились признаки большей смелости — теперь немецкие офицеры в открытую рассматривают советские объекты в бинокли и фотографируют их с расстояния нескольких сотен метров. Немецкие власти налагают большие ограничения на гражданских лиц, запрещая им, например, пользоваться железной дорогой. Теперь все школы закрыты и заняты немецкими войсками. Как сообщают, в некоторых местах войска конфискуют скот, зерно и другие сельскохозяйственные продукты и отправляют их в Германию. Масленников сообщил, что впервые немецкие власти стали останавливать или задерживать советские поезда, идущие в Германию. Они останавливают даже поезда с экспортными грузами, поставляемыми по советско-германским соглашениям. Большинство этих инцидентов происходят, видимо, потому, что немцы не хотят, чтобы бригады советских поездов видели проводящиеся военные мероприятия. [274]

15 мая начальник погранвойск НКВД УССР генерал-майор В.А. Хоменко информировал об увеличении агентуры, направляемой вражескими разведслужбами[275] Масленников сообщил, что между 10 и 16 мая пограничники задержали семь агентов, обученных и направленных разведорганом высшего германского командования в Берлине. 16 мая немцы направили группу из четырех вооруженных агентов, с заданием разведки целей в Дрогобычской области. По заявлению Хоменко, «один из арестованных агентов имел задание доставить в германскую разведку образцы бензина и керосина, производимого в западных областях Украинской ССР». Похоже, что немцы продолжали собирать образцы нефтепродуктов.

30 мая Масленников направил Меркулову результаты опроса четырех дезертиров Вермахта. Их показания дали дополнительные! данные о расположении и структуре немецких войск. В то время как в рапорте отмечается некоторое ослабление боевого духа солдат, он заканчивается следующим замечанием: «В случае войны между СССР и Германией, большинство солдат уверено в победе последней». Копии рапорта направлены Меркулову и Жукову[276].

Советские погранвойска неустанно работали по получению информации о растущей немецкой угрозе с лета 1940 года. Некоторые критически настроенные академические аналитики в Российской Федерации, отмечали, что только после 24 мая 1941 года Главное управление погранвойск НКВД заявило: «Концентрация войск и работа по строительству военных сооружений в приграничных районах соседних государств требует от нас знаний каждой детали. В настоящее время мы должны организовать разведку таким образом, чтобы каждый инцидент, каким бы он незначительным ни казался, был замечен и взят под постоянное наблюдение». Принимая во внимание поток информации, получаемый от пограничников задолго и сразу после выхода этой директивы, задержка данных могла появиться только в результате, как советской бюрократии, так и нежелания бериевского НКВД издавать приказ, который явно принимал германскую угрозу всерьез. [277]

Похоже, что в первую неделю июня 1941 года Берия начал воспринимать предупреждения о германском нападении как реальность. 2 июня Сергей Гоглидзе, его давний коллега и специальный представитель Центрального Комитета и Советского правительства в Молдавской ССР, доложил Берии с советско-румынской границы: «командующий 5-м военным округом Румынии 15 мая с.г. получил приказ генерала Антонеску о немедленном разминировании всех мостов, дорог и участков вблизи границы СССР, заминированных в 1940-41 гг. В настоящее время почти все мосты разминированы и приступлено к разминированию участков, прилегающих к р. Прут.

Среди узкого круга офицеров румынской погранохраны имеются высказывания о том, что якобы румынское и немецкое командование 8 июня с.г. намереваются начать военные действия против СССР, для чего производится подтягивание к линии границы крупных частей немецкой и румынской армий. Данные о подтягивании к границе войск подтверждены двумя источниками». Более того, «Министерство внутренних дел Румынии предписало всем органам власти на местах подготовить учреждения к эвакуации их в тыл Румынии». Приказ убрать все мины с дорог и мостов, ведущих к Советской территории, кажется предельно ясным. Немцы собирались использовать эти пути для вторжения в СССР.

В тот же день Берия доложил в ЦК ВКП(б) и Совет Народных Комиссаров (другими словами, Сталину) об информации от погранвойск о военных мероприятиях немцев вблизи границы. Примечательной была идентификация двух армейских групп и двух армий — Шестнадцатой и Второй, которой командовал генерал-фельдмаршал Вальтер Рейхенау, в Восточной Польше. Также сообщалось о передислокации 35-ой пехотной дивизии из Болгарии в Восточную Пруссию, присутствии Гитлера в сопровождении Геринга и гросс-адмирала Редера на маневрах германского флота в Балтийском море; инспекция германскими генералами советской границы 11 и 18 мая. Наиболее настораживающей частью доклада было сосредоточение во многих пунктах вблизи границы понтонов, брезентовых и надувных лодок. Наибольшее их количество отмечено на направлениях на Брест и Львов. Никто не мог бы серьезно утверждать, что это оборудование будет оставлено, подверженное капризам погоды, до 1942 года, когда, по убеждению Сталина, Гитлер сможет, наконец, напасть на СССР.

5 июня Берия развил свое выступление аналогичным докладом: «20 мая штаб двух пехотных дивизий — 313-й и 314-й, личного полка маршала Геринга и штаб танкового соединения были установлены в г. Бяла-Подляска, в 40 км к западу от Бреста». В районе «33 километров на северо-запад от Бреста складированы понтоны и части для 20 деревянных мостов». На этом участке советско-германской границы введен дополнительный боевой порядок и сообщается, что 20 мая авиачасть Люфтваффе активно занималась строительством аэродрома вблизи границы. С участка советско-румынской границы сообщили, что «части двух немецких дивизий, прибывших из Греции и Германии, разместили вдоль границы ‹…›. 250 самолетов видели на аэродроме в Бузэу, в 100 км к северо-востоку от Бухареста». Также, «Румынский генеральный штаб 1–5 июня приказал всем военнослужащим, находящимся в отпуске, и всем резервистам до 40 лет, прибыть в свои части». Сообщение было направлено Сталину с отметкой, что Генеральный штаб был проинформирован.

В то время как рапорты о передислокациях Вермахта и его действиях (включая первые случаи, когда германская пехота открывала огонь по пограничным патрулям), генерал-майор Хоменко и Украинский пограничный округ впутались в спор с Генштабом, который отражал атмосферу осторожности на уровне высшего военного командования в Москве. 9 июня Хоменко сообщил, что начальники укрепрайонов Красной Армии получили приказы занять предполье ‹укрепленная полоса впереди главной полосы обороны или впереди укрепрайона›. Масленников направил эту информацию в Генеральный штаб. 10 июня Жуков направил директиву Военному совету КОВО: «Начальник погранвойск НКВД донес, что начальники укрепленных районов получили указание занять предполье. Донесите для доклада наркому обороны, на каком основании части укрепленных районов КОВО получили приказ занять предполье. Такое действие может спровоцировать немцев на вооруженное столкновение и чревато всякими последствиями. Такое распоряжение немедленно отмените и доложите, кто конкретно дал такое самочинное распоряжение». За ней 11 июня последовала телеграмма от Жукова командующему войсками КОВО: «1). Полосу предполья без особого на то приказания полевыми и уровскими частями не занимать. Охрану сооружений организовать службой часовых и патрулированием. 2). Отданные Вами распоряжения о занятии предполья уровскими частями немедленно отменить. Исполнение проверить и донести в 16 июня 1941 г.». [278]

Похоже, что этот приказ был издан генерал-полковником Михаилом Петровичем Кирпоносом, командующим КОВО. Получив большой объем разведывательной информации от пограничных отрядов по немецким войскам, противостоящим КОВО, приказ имел смысл и был своевременным. Действия Тимошенко и Жукова, должно быть, были предприняты по просьбе Сталина, чьей стратегией было избегать любых действий, которые могли «спровоцировать» немцев. Кирпоносу было суждено погибнуть в бою, во время попытки вывести свои войска из немецкого окружения в сентябре 1941 года.

12 июня 92-го Перемышльский погранотряд сообщил, что «тревожной группой 12-й заставы обнаружена протянутая с германской стороны через реку Сан кабельная линия из 4-х проводов полевого типа. ‹…›Линия проложена от берега реки по земле нашей территории в 4 направлениях: один провод протяженностью 400 м подведен к нашей сигнальной телефонной линии, второй, протяженностью 200 м, привязан к рельсе полотна железной дороги, третий, параллельно второму, — к железной дороге и привязан к стыку рельс и четвертый, протяженностью 80 м, подведен к нашему проволочному забору ‹…›. У каждого провода обнаружены по 2 следа людей, идущих к реке в сторону Германии». [279]

Об инциденте было доложено генерал-лейтенанту Масленникову и, по его заявлению, рассмотрено пограничной комиссией. Представителем с советской стороны был Я.О. Агейчик, начальник штаба 92-го погранотряда. Комиссия согласилась, что кабель идет с германской стороны. О дальнейших действиях не сообщается. Этот случай, как и другие — сбор образцов нефтепродуктов, оборудование для подгонки западных вагонов к советской колее и закамуфлированная техника для переправы через реку, должны были ясно показать, что немцы собираются напасть в самом ближайшем будущем.

Глава 14. Увольнение Проскурова

В июле 1940 года, менее чем за год до германского нашествия, Сталин освободил И. И. Проскурова от должности начальника военной разведки, заменив его человеком, у которого не было никакого опыта разведчика. Причину этого Сталин никогда официально не раскрывал, и вероятно, никогда не излагал деталей такого решения на бумаге. Тем не менее, некоторые мотивы кажутся правдоподобными.

Среди причин, без сомнения, были неприязнь и гнев Сталина на Проскурова за его поведение на конференции 1940 года по урокам финской кампании. Это заняло немного времени, чтобы рассказ о стычке между Сталиным и Проскуровым дошел до штаба военной разведки. Один из офицеров рассказывал:

«На одном из совещаний Политбюро и Военного совета обсуждались проблемы советско-финской войны. Неподготовленность нашей армии, огромные потери, постыдное топтание перед „линией Маннергейма“ и многое другое стало в целом известно людям. За границей об этом говорили громким голосом. Сталин и его тесное окружение должны были спасти лицо. Совещание Политбюро и Военного совета должно было это как-то обеспечить. После бурного обсуждения было решено, что причиной всех наших неудач в советско-финской войне была слабая работа разведки. Свалить все на разведку было не очень оригинальным приемом. Никакое правительство, ни единый министр обороны или главнокомандующий никогда не признают своей вины в случае поражения.

В этом Сталин тоже не был оригинальным. Он решил использовать разведку и лично генерал-лейтенанта Проскурова, чтобы самому выпутаться из ситуации. Однако Проскуров не принял обвинения, направленные против него. Он знал, что войска имели всю необходимую информацию по „линии Маннергейма“, что причина провала лежала где-то в другом месте, и он смело спорил со Сталиным, называя истинные причины поражения». [280] Поведение Проскурова на апрельском совещании соответствовало его поведению на протяжении всей его военной карьеры. Одна из его подчиненных, подполковник Мария Полякова, которая служила в ГРУ с 1932 года, вспоминала, что после подписания германско-советского Договора о ненападении Сталин и наркомат обороны стали относиться к донесениям РУ еще более критически, чем обычно. Однажды Проскуров, вернувшись после посещения Генштаба в плохом настроении, воскликнул: «Они нас что, за дураков держат? Какая может быть „деза“!» Он продолжал выражаться открыто и страстно, когда возникал повод. [281]

В мае 1940 года, на встрече с заместителем наркома обороны, Проскуров заявил: «Неважно, как это мне больно, но я должен сказать, что ни в одной армии нет такой неорганизованности и такого низкого уровня дисциплины, как в нашей». [282]

Позднее в том же месяце он обратился в комиссию наркомата обороны и в Центральный Комитет ВКП(б) по последствиям репрессий. Его замечания были как всегда прямыми: «Последние два года были периодом чистки агентурных управлений и разведывательных органов от чуждых и враждебных элементов. За эти годы органы НКВД арестовали свыше двухсот человек, заменен весь руководящий состав до начальников отделов включительно. За время моего командования только из Центрального аппарата и подчиненных ему частей было отчислено по различным политическим причинам и деловым соображениям 365 человек. Принято вновь на работу 326 человек, абсолютное большинство из которых без разведывательной подготовки».[283]

В любом случае, Сталину было бы трудно работать с таким совершенно откровенным подчиненным, но он должно быть был еще и в бешенстве от манеры, в которой вел себя Проскуров с ним на публике. Другой причиной могла быть натянутость в отношениях между Проскуровым и вновь назначенным Сталиным наркомом обороны Семеном Тимошенко, который неприязненно относился к Проскурову со времен Зимней войны. Тимошенко никак не мог забыть ни проверок Проскурова его фронта, стоявшего против «линии Маннергейма», ни его доклада Сталину о скандальных потерях, понесенных его войсками. А как саркастически Проскуров описывал подход Тимошенко к бою: «вместо артиллерийской подготовки атаки — „кавалерийский наскок“, вместо „раздевания“ долговременных инженерных сооружений бомбовыми ударами авиации — „пуля дура — штык молодец!“! Между тем, Проскуров осторожно делал свои выводы и рекомендации — он консультировался с известным военным инженером генералом Карбышевым об укреплениях „линии Маннергейма“, а также рекомендовал устраивать аэродромы на замерзших озерах, ближе к фронту[284].

В воспоминаниях отставных офицеров РУ, которые знали Проскурова, тень Тимошенко мелькает в разных ракурсах. Один офицер вспоминает Проскурова как „импульсивного“ молодого человека, чье положение заместителя наркома обороны „ударило ему в голову“. Он отмечал „критику Проскуровым Тимошенко за неудовлетворительное обучение разведывательных подразделений и групп“, и замечал, что он не умел уживаться в системе, так что когда Тимошенко стал наркомом, он убрал его из РУ. [285] Другой бывший разведчик вспоминал, что „Проскурова направили в РУ наладить боевой дух и дисциплины после „чисток“, и он преуспел в этом“. По мнению офицера, „плохие отношения между Проскуровым и Тимошенко начались, когда Проскуров приехал в Ленинград во время Зимней войны и не был встречен ни командующим фронтом, ни его заместителем. Когда же Проскуров позднее встретился с Тимошенко, то, видимо, сделал замечание о его неучтивости. Тимошенко это не понравилось, и он затаил обиду на Проскурова, а, став наркомом, снял его с должности начальника разведки“. [286]

Одной из причин, побудивших Сталина снять Проскурова, могло быть и сообщение из софийской резидентуры РУ от 6 июня 1940 года, которое тот переслал Сталину. В нем сообщалось, что Германия стремится заключить сепаратный мир с Францией, а затем совместно с Италией и Японией напасть на СССР. Можно представить, какой эффект произвело это сообщение на Сталина. Больше не полагаясь на продолжительную европейскую войну, он планировал новые действия в Прибалтике, чтобы присоединить этот регион к СССР. А если Гитлер разорвет пакт о ненападении и нацелится на Советский Союз? И снова Проскуров преподносил Сталину неприятные известия. [287]

Стало ли это причиной, почему Проскуров был приглашен к Сталину в Кремль 7 июня? Тогда Проскуров находился один на один со Сталиным с 17.15 до 18.10. После его ухода в кабинете Сталина в 19.20 собралась большая группа военачальников, в которой были Тимошенко, Шапошников, Мерецков, Смородинов и Ворошилов, из которых никто не был расположен к Проскурову после неприятного апрельского совещания. [288]

Однако формально Проскуров не был отстранен от обязанностей начальника военной разведки до 27 июля 1940 года, когда он был направлен в распоряжение наркома обороны. [289] Последние разведывательные документы, в которых сообщалось об увеличении немецких войск на границах Литвы, он подписал 19 и 20 июня. К 15 июля спецсообщения ГРУ уже подписывались Филиппом Ивановичем Голиковым, его преемником. Очевидно, что эта замена не афишировалась, потому что 22 июля глава внешней разведки НКВД Фитин направил Записку Проскурову „О перемещении немецких войск“. До Фитина сообщение о снятии Проскурова еще не дошло. [290]

Если сопоставить по времени, то увольнение Проскурова можно было бы отнести к появлению 16 июля „Директивы Фюрера № 16“ Гитлера, в которой требовалось вторгнуться в Англию; кодовое название операции „Морской лев“. Говорят, что когда Сталин узнал об этой директиве, то спросил у Проскурова, действительно ли немцы могут захватить Британские острова. „Такого рода вторжение, — объяснил тот вождю, — зависит от четырех важных условий: прежде всего, германская авиация должна установить превосходство в воздухе; обеспечить контроль на море, по крайней мере, в районе высадки, надежно запереть британский флот в Атлантическом океане и Северном море; достаточное количество кораблей для высадки; возможность подавить береговую оборону и степень противостояния английских войск внутри страны“. Затем Проскуров сказал, что „если только немцы смогут выполнить все четыре условия, они победят. Если они не выполнят хотя бы одно условие, у них не будет ни единого шанса на победу“. Затем он проанализировал каждый пункт, отметив проблемы, с которыми столкнутся немцы, и предрек, что им понадобится, по крайней мере, три месяца, чтобы осуществить подготовку, но к тому времени погодные условия сделают операцию невозможной. Эта отрицательная оценка очень разозлила Сталина, и в тот же день Проскуров лишился своего поста. [291]

Приведенные ответы Проскурова отражали действительность. Главнокомандующий военно-морским флотом Германии гросс-адмирал Эрих Редер заявил, что эти планы являются нереалистическими и что „операция связана с огромными опасностями, что может возникнуть серьезная возможность потери всех войск, занятых в операции“. Германский военно-морской штаб отметил эти моменты в меморандуме высшему командованию вооруженных сил 19 июля 1940 года:

„а. Французские порты ‹…› были сильно повреждены в недавних боях или по другим причинам не подходят.

б. Часть Ламанша, выбранная для реальной переправы, представляет большие проблемы из-за погодных условий, приливов, бурного моря.

в. Первой волне вторжения придется высаживаться на открытое английское побережье, но десантных судов для этой высадки не имеется.

г. Воды для этой переправы невозможно очистить или держать абсолютно свободными от вражеских мин.

д. Суда, на которые войска и их снаряжение должны грузиться, не могут даже быть собранными в портах погрузки до тех пор, пока не будет достигнуто абсолютное господство в воздухе.

е. ‹…› До сих пор англичане не вводили в бой всю мощь своего флота. Но германское вторжение в Англию будет для англичан вопросом жизни или смерти, и они могут без колебаний направить все свои морские силы в решительный бой за свое существование“. [292]

В сентябре 1940 года Люфтваффе провели первые воздушные налеты на Лондон. Нападению немецких бомбардировщиков предшествовали волны истребителей. 15 сентября налеты были отбиты с большими потерями, которые показали, что англичане еще могут добиваться преимущества в воздухе. 17 сентября Гитлер объявил об отсрочке операции „Морской лев“ на неопределенное время.

В последний раз подумаем, почему произошла отставка Проскурова? Главной и основной причиной тому могло быть опасение Сталина, что он не сможет его контролировать. Проскуров будет проводить свою точку зрения, даже если она противоречит позиции Сталина. Это стало очевидным в конфронтации между ними на совещании по финской войне, и на упорстве Проскурова в отправке Сталину тех разведывательных сообщений, которые не совпадали с его взглядами.

По мнению других его коллег по работе в РУ, у Проскурова были качества, которые никогда не внушили бы к нему любовь Сталина. По мнению одного из них, „он был скромным, общительным, честным, смелым и очень принципиальным в своих суждениях. Он быстро схватывал задания и был талантливым руководителем. Многие из начатых им разведывательных операций продолжались всю войну“. Другой сказал: „У Проскурова были острый ум и цепкая память“. Он вспомнил поездку в Западную Европу, которую совершил по заданию Проскурова в марте — сентябре 1939 года. Я доложил о резидентах, с которыми встречался, то есть с теми, кто все еще был там (то есть не попал под „чистку“). Я заметил, что когда я говорил, Иван Иосифович сжал скулы, мышцы на лице его дергались». Более того, при Проскурове агентура продолжала работать, в то время как при Голикове началась вторая волна «чисток». Именно поэтому Проскуров не разрешил Рихарду Зорге вернуться в СССР. И не только Зорге. Когда офицеры, которых отзывали несмотря на его усилия, задерживались в Москве после окончания отпуска, он, не афишируя этого, успокаивал их и сообщал им последние новости. [293]

Кто был человек, сменивший его? Филипп Иванович Голиков родился 16 июля 1900 года в деревне Борисово, недалеко от Шадринска Курганской области. Его отец был деревенским фельдшером, который передал сыну свои социалистические взгляды. Молодой Голиков окончил гимназию в Кургане, а после Октябрьской революции вступил в 1-й Крестьянский Коммунистический стрелковый полк, известный как «Красные орлы». Потом поступил на курсы военных пропагандистов в Петрограде, а затем был направлен в 10-й Московский стрелковый полк Особой бригады Третьей армии на Восточный фронт. В августе 1919 года стал инструктором-агитатором в политотделе 51-й дивизии. В его официальной биографии в «Советской Военной энциклопедии», из которой взяты эти данные, говорится, что «после окончания Гражданской войны до 1931 года находился на партийно-политической работе». Так как Гражданская война в европейской части страны окончилась вскоре после польской кампании и последующего разгрома Врангеля в 1920 году, то целых десять лет его жизни были посвящены политической работе, точный характер которой до сих пор не ясен. [294] В 1931 году он оканчивает неизвестное военное училище, становится командиром 95-го стрелкового полка 32-й стрелковой дивизии. С 1933 года по 1936 год командует 61-й стрелковой дивизией Приволжского Военного округа. В этот период он заочно заканчивает Военную академию им. М.В. Фрунзе, затем до 1937 года командует 8-й отдельной механизированной бригадой, после чего становится командиром 45-го механизированного корпуса Киевского Военного округа. [295]

В 1938 году он назначен членом Военного Совета Белорусского Военного округа. В этом назначении есть что-то странное. Обычно Военные советы состояли из командующего, его первого заместителя и политического комиссара. В зависимости от обстоятельств «политическим» членом может быть 1-й секретарь обкома партии. Почему же после семи лет командования стрелковым полком, дивизией, механизированной бригадой и корпусом, Голиков направляется в этот основной Военный округ членом Военного Совета? В любом случае, именно находясь в этой должности, он сталкивается с Георгием Константиновичем Жуковым, командовавшим тогда 3-м кавалерийским корпусом. Под руководством Льва Мехлиса, начальника Главного политического управления Красной Армии, главного инквизитора армии во время «чисток», Голиков закладывал основу для «чистки» командного состава Белорусского Военного округа. Основываясь на полученных утверждениях голословных под жестокими допросами арестованных командиров, Голиков обвинил Жукова в дружеских связях с «врагами народа» и неприязни к политработникам. Жуков нашел поддержку среди других руководителей округа и был оставлен на должности командира корпуса, но он никогда не забыл Голикова и его попытки отправить его в «подземелья Берии». [296]

В ноябре 1938 года Голиков назначен командующим Винницкой армейской группой Киевского Особого Военного округа, а с 1939 года — 6-й армией. Это назначение не было случайным. Задачей 6-й армии был захват Львова. Как отмечалось ранее (Глава 4), Львовская область была зоной немецких интересов, хотя согласованная по секретному протоколу советско-германского пакта о ненападении демаркационная линия проходила западнее. Сталин был намерен захватить этот район первым. Что более важно, Львов был центром украинского движения за независимость, здесь проживали тысячи его сторонников, многие из которых получили подготовку в Абвере. Для обеспечения спокойного перехода области под советское управление в Украинскую ССР, 6-я армия и ее политотдел должны были тесно сотрудничать с НКВД. Таким образом, это задание не требовало особого боевого опыта, зато оно требовало политической способности к быстрому реагированию и знанию работы советской системы. Голиков был идеальным выбором. В то время как он сам считал Сталина свом ангелом-хранителем, Сталин, естественно, видел в нем человека, на которого он мог полностью положиться.

Когда Голиков стал новым начальником военной разведки, субординация и обозначение службы изменились. При Проскурове это было Пятое или Разведывательное управление наркомата обороны, и он являлся заместителем наркома обороны. 26 июля 1940 года, по приказу наркомата обороны, Разведывательное управление переходило в подчинение Генерального штаба и получило название РУ ГШ КА. Голиков был назначен заместителем начальника Генерального штаба, которым в то время был генерал Мерецков. [297]

Самым главным отделом в РУ был информационный отдел, ответственный за составление разведывательных сводок и спецсообщений. Его начальник одновременно являлся заместителем РУ. Когда пришел Голиков, исполняющим обязанности начальника информационного отдела был Г.П. Пугачев. Его сменил Н.И. Дубинин, который уволился по болезни в феврале 1941 года. Следующим стал В.А. Новобранец, который работал в РУ с апреля 1940 года, еще при Проскурове, заместителем начальника информационного отдела по Восточным странам. Новобранец не сошелся с Голиковым, который постоянно ссорился с ним из-за его взглядов, что развертывание германских войск на западных границах Советского Союза было предзнаменованием нападения на нашу страну. В апреле 1941 года прибыл новый начальник генерал-майор Н.С. Дронов. Его последним назначением была должность начальника штаба армейской группы в Одесском военном округе, а единственный предыдущий опыт — командир или начальник штаба в войсках. Стало быть, заместителем Голикова, начальником самого важного отдела РУ, стал, как и сам Голиков, офицер без разведывательного опыта. В октябре 1941 года Дронов покинет РУ и станет начальником штаба 10-й армии, в которую Голиков будет назначен той же осенью. Эти два младенца в разведывательных дебрях должно быть очень хорошо сойдутся друг с другом. [298]

Кабинет Голикова находился на четвертом этаже здания на Знаменке 19, в одном из зданий комплекса НКО, Генерального штаба и Политического управления Красной Армии. Его офицеры описывали его как человека невысокого роста, круглолицего, с короткой стрижкой светлых волос и пронзительными голубыми глазами. По словам одного из сослуживцев, на его лице всегда блуждала непонятная улыбка, то ли он одобрял, то ли осуждал работу, сделанную его подчиненным. «Он никогда не давал конкретных приказов или указаний. Если он был недоволен, то обычно говорил: „Я не давал вам такого приказа“ или „Вы меня не поняли“. Голиков давал понять своим офицерам, что он докладывал лично Сталину. Больше всего он, казалось, был всегда озабочен, чтобы информация РУ всегда соответствовала взглядам Сталина». [299]

Глава 15. Голиков и операция «Морской лев»

Голиков, как руководитель военной разведки с июля 1940-го до июня 1941 года, нес ответственность за рассылку рапортов, поступавших из полевых резидентур РУ; также он осуществлял надзор за подготовкой периодических сводных данных или анализов, поступавших от всех правительственных учреждений, включая Наркомат иностранных дел. Самыми значительными материалами, по мнению Голикова, были те, в которых говорилось о немецких операциях против Англии. Зная об убеждении Сталина, что Гитлер не нападет на Советский Союз, пока не разгромит Англию, Голиков использовал любую возможность, чтобы подкрепить эту точку зрения, и клеймил любые предупреждения о близком немецком вторжении в Советский Союз, как дезинформацию, инспирированную Англией, Америкой или Германией.

В 1965 году историк Александр Некрич спросил Голикова об анализах, подготовленных под его руководством: «За границей пишут много о предупреждениях, которые получал Советский Союз по различным каналам о готовящемся нападении. Создалось впечатление, будто первое предупреждение относится к марту 1941 года (доклад, переданный заместителем гос. секретаря Самнером Уэллесом советскому послу в США Константину Уманскому). Так ли это?» Голиков ответил:

«Нет, это не так. Первые предупреждения пришли из советской военной разведки задолго до марта 1941 года. Управление разведки провело огромный объем работ по сбору и анализу информации из различных источников о намерениях гитлеровской Германии, в особенности и более всего, о всех ее намерениях в отношении советского государства. Наряду со сбором и анализом обширной агентурной информации, РУ внимательно изучало международную информацию, иностранную прессу, отклики общественного мнения, военно-политическую и военно-техническую литературу из Германии и других стран, и так далее. Советская военная разведка имела надежные и проверенные источники секретной информации по целому ряду стран, включая саму Германию. Поэтому американское сообщение не было и не могло быть новостью для политического и военного руководства нашей страны, начиная с И.В. Сталина». [300]

Описывая работу РУ и реакцию Сталина, Голиков был не слишком объективным. Однако в марте 1941 года предупреждение действительно было. Информация была добыта общительным торговым атташе американского посольства в Берлине Сэмом Э. Вудсом, который установил хорошие контакты в германском сопротивлении и мог следить за приготовлением Германии для нападения на СССР, начиная с конца июля 1940 года до подписания плана «Барбаросса». Хотя сообщения Вудса вызвали обычную бюрократическую критику в Вашингтоне, к началу 1941 года они были подтверждены американскими дешифровщиками, которые читали сообщения между Токио и японским послом в Берлине. Президент Рузвельт приказал информировать советских представителей. 20 марта Самнер Уэллес предупредил об этом посла Уманского. В телеграмме послу Лоренсу Стейнхардту ‹посол США в СССР› указывается, что «Правительство Соединенных Штатов, пытаясь оценить развитие положения в мире, получила информацию, которую считает достоверной, ясно указывающую на намерение Германии напасть на Советский Союз». Когда Сталин увидел перевод телеграммы, он написал на ней «Провокация!» [301]

Позднее, когда 15 апреля 1941 года Стейнхардт встретился со своим постоянным контактом — заместителем наркома иностранных дел Соломоном Лозовским, он сказал: «Я считаю своим долгом сообщить вам и просить, чтобы вы проинформировали Молотова: „Остерегайтесь Германии ‹…›. Это больше, чем простые слухи; этот шаг немцев будет безумием, но они могут это сделать“. Лозовский ответил: „Я не верю, что Германия нападет на Советский Союз ‹…›. Во всяком случае, СССР всегда готов, и не даст себя захватить врасплох“. [302]

5 июня Стейнхардт имел продолжительную беседу с Лозовским по многим вопросам, сказывающимся на советско-американских отношениях, главным образом касающихся Прибалтийских республик. Советскую сторону волновал вопрос задержания и заключения под стражу в апреле 1941 года Гайка Овакимяна, якобы сотрудника торговой компании „Амторг“, но в действительности — руководителя резидентуры НКГБ в Нью-Йорке. В конце встречи Стейнхардт поднял вопрос об опасности германского нападения на СССР. Лозовский заявил, что „Советский Союз относится очень спокойно ко всяким слухам о нападении на его границы. Советский Союз встретит во всеоружии всякого, кто попытается нарушить его границы. Если бы нашлись такие люди, которые попытались бы это сделать, то день нападения на Советский Союз стал бы самым несчастным в истории напавшей на СССР страны“. [303] Эта встреча была, по-видимому, последней. Лозовский, настоящий советский патриот, был расстрелян в августе 1952 года за государственные преступления, в связи с расследованием дела Еврейского Антифашистского комитета. Лоренс Стейнхардт, самый высокопоставленный дипломат-еврей Государственного Департамента США, погиб в марте 1950 года в авиакатастрофе, будучи послом в Канаде. [304]

Предупреждения из Великобритании оставались осторожными на протяжении 1940 года, и только с начала 1941 года стали определенными. Но еще 24 марта 1940 года Черчилль выразил надежду на дружеские отношения между Великобританией и Советским Союзом, давая ясно понять, что его правительство не перестанет вести войну против нацистской Германии, и что его долгосрочной целью является освобождение Европейских стран, находящихся под германским игом. [305]

3 июля 1940 года советский посол Иван Михайлович Майский имел встречу с Черчиллем, который повторил свою решимость противостоять Гитлеру, но сказал, что он не имеет ни малейшего представления, когда нападение на Великобританию может произойти. Ранее, 22 июня, в телеграмме Молотову Майский заявил, что решение правительства Черчилля продолжать войну, несмотря на падение Франции, было поддержано народом Британии. Хотя группировка вокруг Чемберлена пока еще существует, она не будет рисковать вставать в открытую оппозицию правительству. Если судить из информации „ВЕНОНЫ“, резидентура РУ 1940 году потратила много времени на получении сообщения об эффекте немецких бомбардировок и их влияние на моральный дух населения. [306]

В заключение и, вероятно, как предупреждение, Черчилль повторил Майскому на встрече 3 июля утверждение французского политика Пьера Лаваля американскому журналисту: „Гитлер ничего не имеет против Франции. Гитлер ненавидит большевиков, и он ждет лишь благоприятной обстановки для того, чтобы нанести им смертельный удар. А мы ему в этом поможем“. Майский ответил Черчиллю: „Можете быть уверены, СССР сумеет о себе позаботиться во всякое время и при всякой обстановке“. [307]

Выглядит сомнительным, что Черчилль воспринял слова Лаваля как серьезное предупреждение. Во всяком случае, оно затерялось в длительных переговорах в течение 1940 года при решении различных проблем, вызванных присоединением Прибалтийских республик Советским Союзом. Даже продолжительные дискуссии 27 декабря между Майским и Антони Иденом, недавно устроившемся в Форин-Оффис, которые планировались как дружеский жест, переросли в дискуссию о золоте Прибалтики и грузовом флоте. К этому времени, конечно, операция „Барбаросса“ уже готовилась полным ходом. [308]

В новом году обстановка переменилась. 12 февраля 1941 года Иден сказал Майскому, что за последние две недели число войск в Румынии быстро выросло, и что все аэродромы в Болгарии были в руках немцев. В марте Британское правительство пыталось убедить русских, что германское вступление на Балканы и Ближний Восток представляло угрозу обеим странам. Еще было время создать атмосферу доверия, реже оглядываться на прошлое и больше смотреть в будущее. 6 марта 1941 года британский посол сэр Стаффорд Криппс сказал заместителю наркома иностранных дел Андрею Вышинскому о слухах, что Германия готовится напасть на СССР и что „все ее действия на Балканах в настоящее время имеют своей целью лишь защитить свой балканский фланг в предстоящем нападении на СССР“. Криппс считал, что слухи основывались на отказе Гитлера от плана вторжения на Британские острова, и предлагал „создать достаточно сильное сопротивление Германии“. [309]

19 апреля Криппс вручил Вышинскому копию письма от 3 апреля от Черчилля Сталину, в котором, в частности говорится: „Я располагаю достоверными сведениями от надежного агента, что, когда немцы сочли Югославию пойманной в свою сеть, т. е. после 20 марта, они начали перебрасывать из Румынии в Южную Польшу три из своих пяти танковых дивизий. Как только они узнали о сербской революции, это продвижение было отменено. Ваше превосходительство легко поймет значение этого факта“. Теперь мы знаем, что эта информация основывалась на „УЛЬТРА“, британской программе по расшифровке кода „Энигма“, используемого немцами. [310]

3 июня 1941 года Майский передал телеграммой в Москву содержание разговора, в котором Иден сказал ему, что британское правительство имеет точную информацию о недавней концентрации германских войск на советских границах, особенно в украинском регионе. Черчилль считает это прелюдией к нападению на СССР Иден добавил по поручению британского правительства, что если немецкая авиация на Ближнем Востоке нападет на СССР, британская авиация может напасть на них и оказать помощь. 13 июня Иден, опять по поручению Черчилля, повторил предупреждение Майскому об увеличивающейся концентрации немецких войск на советских границах, и вновь подтвердил позицию британского правительства в случае германского нападения на СССР. Правительство готово, сообщил Майский в телеграмме в Наркомат иностранных дел, „оказать нам всю поддержку своими военно-воздушными силами на Ближнем Востоке, которая может быть усилена из Великобритании, направить военную миссию в СССР, состоящую из людей, имеющих опыт войны с немцами, с целью передать этот опыт нам, максимально увеличить экономическое сотрудничество, используя для этого пути через Персидский залив или через Владивосток, если позиция Японии позволит проходить через этот город“. Иден, сообщал Майский, просил немедленно передать это заявление в Москву.

21 июня Майский направил в Наркомат иностранных дел заявление посла Криппса, находящегося в Лондоне, с целью предупредить, что „вооруженный конфликт между Германией и СССР неминуем в ближайшее будущее“, и что „он считает своим долгом принять все необходимые шаги, так что в случае такого конфликта с первого момента был бы установлен тесный контакт между Англией и СССР, дающий возможность британскому правительству оказывать без задержки помощь, о которой Иден говорил 13 июня“. 16 июня сэр Александер Кадоган по указанию Идена дал Майскому более детальную информацию о концентрации германских войск на советских границах. Общее количество составляет 115 дивизий, не считая дивизий румынской армии. В справку было включено детальное перечисление войск, прибывших в апреле — мае в Польшу, Молдавию Северную Буковину, а также в Норвегию и Финляндию. [311]

Детали развертывания немецких войск, содержащиеся в справке Идена-Кадогана, без сомнения, были основаны на закамуфлированных версиях материалов „УЛЬТРА“. Однако, резидентура, имевшая одного или нескольких агентов в британских разведывательных службах, получала материалы „УЛЬТРА“ в их первозданном виде. Тогда, теоретически, сотрудники Голикова могли сравнивать оригиналы сообщений с их обработанными версиями, передаваемыми Иденом. Если центральное РУ действительно могло сравнивать их, то они это делали, но все равно, во всех случаях предупреждения Идена отбрасывались, как „британская дезинформация“.

К категории дипломатических предупреждений также относятся сообщения, которые посол Деканозов посылал в Москву из Берлина. Они объясняют записку, которую Берия послал Сталину 21 июня 1941 года, требуя „отозвать и наказать нашего посла в Берлине Деканозова, который бомбит меня „дезинформацией“ о мнимой подготовке нападения на СССР. Он сообщил, что „атака“ произойдет завтра“. [312]

5 декабря 1940 года, еще до того, как он представил свои верительные грамоты Гитлеру, Деканозов получил анонимное письмо, которое начиналось словами: „Гитлер намеревается будущей весной напасть на СССР. Многочисленными мощными окружениями Красная Армия должна быть уничтожена“. Следовало большое количество деталей, многие из которых помощник военно-воздушного атташе Николай Скорняков посчитал правдоподобными. Записка с переводом письма была послана Молотову, который 24 декабря направил ее Сталину с пометой: „Тов. Сталину — для сведения“. [313]

16 марта 1941 года Деканозов проинформировал Молотова об увеличении немецких войск и создании укреплений на советской границе: „В середине января части 4-й армии прибыли из Финляндии и были расквартированы на окраинах Варшавы и вблизи границы ‹…›. Каждый день проходят на восток поезда с вооружением (оружием, снарядами, мотоциклами и строительными материалами)“. В приложении к письму, Деканозов послал „Немецко-русский разговорник, предназначенный для немецких солдат“, объяснив, что „имеется информация, что эти разговорники раздавались всем немецким солдатам на германско-русской границе“. [314] 28 марта секретарю Деканозова позвонили по городскому телефону. „Сняв трубку, она услышала следующую фразу, быстро сказанную на немецком языке: „Около мая начнется война против России“. После этого говорящий повесил трубку“. [315]

4 апреля Деканозов направил в Москву для Молотова шифрованной телеграммой письмо, подготовленное им за день до этого, о срочном сообщении „Корсиканца“ и „Старшины“ последней информации о проводящейся в Германии антисоветской кампании. Он описал увеличение открытой слежки за советскими дипломатами в Берлине и пожаловался на проведение немцами „войны нервов“, внушаемых на всех уровнях населению слухов о неизбежной войне с СССР. Он приводит несколько примеров, пять из которых указывают на Украину, как на главную цель, и один пример, в котором цитируется немецкий офицер, который заявил: „Давайте разобьем Англию, а затем пойдем на Россию“. Все эти примеры отражают тему немецких измышлений. Другие примеры отражают действительность. В одном из них цитируется немецкий офицер, который заявил, что „дружба“ между Германией и СССР продлится не более трех месяцев. Также Деканозов сообщил об увеличивающейся немецкой военной активности, которую видел помощник атташе во время поездки в Кенигсберг. Ссылаясь на немецко-русский разговорник, который он ранее послал в Москву, он отметил наличие таких фраз, как „руки вверх“, полагая, что разговорник не предназначается как путеводитель для дружественных туристов. Так же, все посетители Консульского отдела говорят о растущей опасности СССР от Германии и о войсках, движущихся на восток. В дополнение к слухам, Деканозов сообщил об увеличивающихся трудностях советской торговой делегации в Берлине с выполнением заказов немецкими фирмами; некоторые фирмы даже прекратили принимать заказы по торговым соглашениям. Деканозов опять повторил свои предыдущие высказывания о том, что слухи отражают усилия немцев надавить на советское правительство, однако спросил, все ли это, к чему стремятся немцы? Судя по многим факторам, они серьезно рассматривают неминуемую конфронтацию с нами, вторжение в СССР, даже во время войны с Англией». Судя по этому замечанию, Деканозов, похоже, порвал со сталинской мыслью, что Германия никогда не нападет на Советский Союз, пока не разгромит Англию.

Затем Деканозов продемонстрировал, что он тщательно изучает разведывательные материалы, обсуждая дела «К» и «С» ‹«Корсиканца» и «Старшины»›, Он сообщил о разговоре с их куратором ‹А.К. Коротковым›, который убедил его, что они являются преданными советскому делу. «Если их донесения о надвигающемся военном конфликте являются достоверными, — продолжал Деканозов, — разве мы не должны, основываясь на этом, предусмотреть особые задания для них на случай, если контакты с ними будут потеряны?» Он предложил, чтобы резидентура НКГБ обеспечила их более надежное руководство из Москвы, в виду важности и ценности их донесений. Трудно представить, как Молотов чувствовал себя, получив эти комментарии, зная, что Сталин с презрением относился к этим источникам именно из-за того, что они пророчили немецкое нападение. [316]

4 июня 1941 года Деканозов сообщил Молотову, что, начиная с первых дней мая, стали наблюдаться новые моменты в германской прессе и общественном мнении.

«Параллельно со слухами о близости войны между Германией и Советским Союзом, в Германии стали распространяться слухи о сближении Германии и СССР, либо на базе далеко идущих „уступок“ со стороны Советского Союза Германии, либо на основе „раздела сфер влияния“ и добровольного отказа СССР во вмешательства в дела Европы». Деканозов процитировал ряд газет в Германии и странах, находящихся под германским контролем. Выделяя слухи об «аренде Украины», он спрашивал, «В чем же тут дело? Почему немцам в теперешней обстановке потребовалось распускать подобные слухи и всякие небылицы относительно позиции Советского Союза? Распространение немцами этих слухов заграницей свидетельствует о заинтересованности Германии в настоящее время изображать свои отношения с СССР в извращенном свете. Таким образом, — заявляет Деканозов, — немцы по-прежнему продолжают идеологическую (и фактическую) подготовку к войну против СССР». [317]

13 июня Деканозов направил Молотову телеграмму, в которой отражался взгляд офицеров советской миссии в Берлине на рост германской военной мощи в советской пограничной области. Он начал с предположения, что ответственность за проведение войны против Англии в Африке будет передана германским «вассалам» — Франции и Италии, а Германия сохранит свои войска в Европе. Он описал усилия миссии наблюдать за передвижением немецких войск поездами на восток с конца апреля. Сейчас, продолжал он, на западных границах Советского Союза находятся, по крайней мере, 140–150 дивизий и еще 30–40 дивизий — между границей Генерал-Губернаторства и Берлином. В заключение он представил наблюдения, проведенные между 19.00 часами 12 июня и 7.00 часами 13 июня, вдоль основных железнодорожных маршрутов. Поезда, двигающиеся на восток, были загружены войсками и техникой, но воинских эшелонов, идущих с востока на запад, не было видно. Телеграмма Деканозова отражает совместные усилия советской миссии — сотрудников РУ, НКГБ, посольства и торговой делегации, но нет никакого указателя, направил ли Молотов ее копии дальше. [318]

15 июня Деканозов упорно следуя ранее посланным справкам «о концентрации немецких войск на советской границе», сообщил, цитируя данные иностранных атташе, подтверждение своим донесениям. Датский и шведский атташе заявили, что вдоль советской границы дислоцируются более ста немецких дивизий, и что движение войск происходит без перерыва. Хотя некоторые все еще верили, что передислокация войск производится, чтобы оказать давление на Советский Союз, однако шведский атташе не сомневался, что это была серьезная подготовка к войне. Иностранные обозреватели также указывали на движение немецких войск и боевого снаряжения в Финляндию. [319] Разумеется, что этого и других сообщения от Деканозова, указывающих на неизбежную войну с Германией, были достаточном, чтобы заставить Берию поспешить написать Сталину то самое письмо, в котором он просил отозвать и наказать Деканозова.

Последнее послание пришло от Деканозова 21 июня — за день до вторжения немцев. Фрагмент из послания звучит так: «Перед обедом я объявил товарищу И.Ф. Филиппову, корреспонденту ТАСС и сотруднику посольства, что причины для тревоги и паники нет; мы не можем давать повода нашим врагам для действий, и мы должны отличать правду от пропаганды. Ни Риббентропа, ни его ближайших сотрудников нет в Берлине, где у нас великолепная летняя погода. Представитель НКВД Ахмедов получил донесение от источника, в котором утверждается, что якобы завтра, 22 июня Германия нападет на СССР. Я сказал ему и его шефу Б. Кобулову не обращать внимания натакого сорта лживые рапорты и посоветовал им отправиться завтра на пикник».

Если это сообщение является настоящим, в нем есть несколько странных моментов. Первое, его тон попностью отличается от всех тех сообщений Деканозова, которые он посылал Молотову в последние два месяца. Далее, Деканозов должен был знать, что Филиппов был офицером НКГБ и контактировал с источником «Лицеистом», двойным агентом, работающим под контролем Гестапо. Он не сказал бы, что он ‹Филиппов› был корреспондентом ТАСС. Он также должен был бы знать, что Ахмедов был сотрудником резидентуры РУ, а не НКВД или НКГБ. И, наконец, Деканозов также очень хорошо знал, что начальником Ахмедова (если бы он действительно был бы сотрудником НКГБ, а не РУ) был не Б. Кобулов, а А. Кобулов. Значит, эти ошибки должны были быть намеренными. Возможно, Деканозов не мог зашифровать это сообщение и должен был послать его в открытую, зная, что получатели в Москве сосредоточатся на дате 22 июня и не обратят внимания на ошибки, которые были вставлены туда, чтобы запутать немцев. [320]

В дополнение к сообщениям Деканозова из Берлина Информационный отдел РУ с июля 1940-го до июня 1941 года раз в месяц выпускал разведывательные сводки, которые составлялись и подписывались начальником отдела, а затем визировались начальником РУ Ф.И. Голиковым. Эти сводки рассылались всем членам Политбюро, наркому обороны, в Генштаб и центральные военные учреждения, в штабы военных округов и соединений — до штабов корпусов. Отдел также выпускал различные руководства, справочники, отчеты по военно-экономическому потенциалу отдельных стран и возможные масштабы развертывания их армий или «мобилизационные планы». И, наконец, были специальные совершенно секретные доклады, которые подписывались начальником РУ и направлялись по списку получателям, установленным Сталиным, которые, очевидно, кроме самого Сталина, включали Молотова, Маленкова, Берия, Ворошилова, Тимошенко и начальника Генерального штаба (Мерецков до 1 февраля 1941 года, затем — Жуков). В дополнение к рассылаемым публикациям, Информационный отдел поддерживал тесный контакт с Генеральным штабом. К примеру, офицер оперативного управления Генштаба подполковник С.И. Гунеев был специально назначен поддерживать контакт с РУ, посещая его, по крайней мере, раз в неделю, получая последнюю информацию и занося ее на свои карты. Затем он докладывал начальнику Генерального штаба, а потом офицерам Оперативного управления. Офицеры других управлений Генштаба также могли посещать РУ для обновления информации. [321]

К 15 июня 1940 года РУ насчитало семь стрелковых дивизий и два кавалерийских полка в Восточной Пруссии и двадцать стрелковых дивизий и четыре кавалерийских полка в бывшей Польше. 4 июля агентура РУ и разведывательные отделы Западного и Киевского особых военных округов проследили 860 воинских эшелонов, двигавшихся с запада в Восточную Пруссию, бывшую Польшу и Австрию. Учитывая эти передвижения, германская военная мощь в этих регионах достигла, по подсчетам, тринадцати стрелковых дивизий (две моторизованные), двух танковых бригад и до 3000 морских пехотинцев в Восточной Пруссии; двадцать восемь стрелковых дивизий, один танковый полк, неопределенное танковое подразделение и пять кавалерийских дивизий находились в бывшей Польше, и от двенадцати до тринадцати стрелковых дивизий — в Австрии.

В сводке на 16 июля перечислялось от 53-х до 54-х дивизий. Внешняя разведка НКВД также сообщила о «семи стрелковых дивизиях в районе Варшавы. Передвижение с запада на восток продолжается». В сводке указывается, что переброска германских войск «подтверждается данными иностранной прессы и заявлением германского военного атташе в Москве, предупредившего о предстоящих перебросках, мотивируя их, как возвращение частей на старые места расквартирования» [322].

20 июля 1940 года РУ направило наркому обороны Тимошенко подписанную Голиковым Сводку «По событиям на Западе». Целью ее было отметить увеличение немецких войск в Восточной Пруссии и бывшей Польше после переброски их с запада. Несмотря на меняющиеся оценки численности войск, увеличения были внушительными и явно предупреждающими, что это наращивание представляло угрозу Советскому Союзу.

10 декабря РУ составило спецсообщение о появлении в Румынии группы генерала Иоганнеса Бласковица в составе 16–17 дивизий, и о намерениях Германии создать новую группу в протекторате (бывшая Чехословакия). В сообщении предсказывается, что «по-видимому, Германия намерена разрешить балканскую проблему до начала весны». В другом спецсообщении, датированном 14 декабря, описаны мероприятия Германии по увеличению количества мобилизованных: «немецкое командование произвело призыв новых резервов различных возрастов от 20 до 46 лет. В числе мобилизуемых имеются лица, оставленные ранее: а) работать на оборону; б) по болезни; в) не совсем оправившиеся от ранений. Всего призвано 300.000 человек ‹…›.

Со второй половины ноября немцы приступили к формированию новых 3–5 танковых, 3–5 авиадивизий и значительного числа зенитной артиллерии, используя на формирование новых соединений, главным образом, трофейное оружие». [323]

В немецком разделе спецсообщения, датированного 14 декабря (?) о «Мобилизационных мерах пограничных капиталистических стран», указывается, что германское верховное командование делает все возможное, чтобы увеличить мощь своей восьмимиллионной армии. Начиная с октября 1940 года, дополнительная мобилизация составила 1,5 миллиона человек, из которых 750.000 взяты в армию, а остальные — в оборонную промышленность. В январе 1941 года будут призваны возраста 40–45 лет, вместе с оправившимися от ранений. Также есть данные о создании к марту 1941 года двадцати пяти стрелковых, пяти танковых и пяти моторизованных дивизий. [324]

В большом спецсообщении РУ от 11 марта 1941 года «О направлении развития вооруженных сил Германии и изменениях в их состоянии», подготовленном его военно-техническим и экономическим отделами, указывается на увеличение численности немецкой армии. Общее количество дивизий в сентябре 1940 года оценивалось в 228 единиц, в том числе 15–17 танковых и 8 — 10 моторизованных. За зимний период 1940–1941 годов германское командование дополнительно сформировало 25 пехотных, 5 танковых и 5 моторизированных дивизий. Кроме того, на базе пехотных дивизий сформировано пять моторизированных. Таким образом, общее количество дивизий германской армии на 1 марта составляет около 263-х, из которых 221 пехотная, 22 танковых и 20 моторизированных дивизий. Таблица в спецсообщении также указывает, что на 1 сентября 1940 года 102 дивизии были развернуты на «западе» (без расшифровки), 72 — на «востоке», 22 — на «юго-востоке» и 32 — в резерве. На 1 марта 1941 года количество дивизий на «западе» было сокращено до 92, на «востоке» — до 61, а на «юго-востоке» возросло до 62. Число резервистов упало до 13 дивизий. Во втором разделе таблицы указано 35 вновь сформированных дивизий без указания размещения. Эти цифры и места дислокации укрепили мнение Сталина, что главной заботой Гитлера оставалась Англия — именно поэтому в 1940 году 45 процентов всех германских дивизий находились на «западе», а в 1941-м 40 процентов все еще оставались там. Что касается «юго-востока», то число дивизий, дислоцированных там, выросло до 62. Этот рост, вероятно, подкрепил уверенность Сталина, что ось германского нападения пройдет южнее припятских болот и будет направлена на Украину. Конечно, он ошибся: главный удар немцев был севернее Припяти. [325]

В спецсообщении РУ от 11 марта 1941 года также указывается, что с 1 октября 1940 года количество немецких боевых самолетов почти удвоилось: с 5.700 — до 10.980 (из общего количества 20.700 самолетов). Здесь опять отражается навязчивая идея Сталина в отношении Англии. В то время как в октябре 1940 года Люфтваффе имели 4.000 самолетов на «западе», к 1 марта 1941 года их количество возросло до 8.030. Как указывается в спецсообщении от 11 марта, на советской границе было всего 700 самолетов, то же число, что и в сентябре 1940 года. Остальная часть сообщения от 11 марта состоит из обсуждаемых улучшений и модернизации самолетов, танков, противотанковой и дальнобойной артиллерии. В нем также говорится, что немцы имеют возможности производить химическое оружие, заполучив новые химические снаряды из захваченных чешских запасов, и имеют большое количество средств защиты для собственных войск. Вероятно, наиболее интересным аспектом этого, главным образом технического сообщения, является комментарий на немецкую программу сооружения укреплений в Генерал-Губернаторстве, параллельных советской границе. Эта работа была начата вскоре после поражения Польши и установления границы в 1939 году. В спецсообщении делается вывод, что «несмотря на интенсивный характер фортификационных работ, все укрепрайоны ‹…› еще находятся в стадии строительства и для своего завершения потребуют не менее одного года». [326]

20 марта 1941 года Голиков подписал документ, озаглавленный «Высказывания, оргмероприятия и варианты боевых действий германской армии против СССР», который он направил в наркомат обороны, Совет Народных Комиссаров и ЦК ВКП(б). В отличие от спецсообщений РУ, которые он подписывал, этот документ называется «Докладом» — официальной публикацией, которая располагает всей доступной информацией по конкретному вопросу. К сожалению, доклад очень тенденциозен: «Большинство агентурных данных, касающихся возможностей войны с СССР весной 1941 года, исходит из англо-американских источников, задачей которых на сегодняшний день, несомненно, является стремление ухудшить отношения между СССР и Германией». Голиков подчеркнул это и другие предложения, очевидно, чтобы обратиться к подозрительной, заговорщической натуре Сталина и к его убеждению, что англо-американцы хотели либо спровоцировать конфликт между Германией и СССР, или сговориться с Гитлером, чтобы уничтожить «первое социалистическое государство». И далее: «За последнее время английские, американские и другие источники говорят о готовящемся якобы нападении Германии на Советский Союз. Из всех высказываний, полученных нами в разное время, заслуживают внимания следующие». Затем в докладе изложены шестнадцать пунктов, содержащих множество высказываний и сплетен, основанных на слухах, от иностранных военных атташе, журналистов и международной прессы. Среди них есть один-два, отдаленно напоминающие заявления источников НКГБ «Корсиканца» и «Старшины», такие как «Геринг якобы согласен заключить мир с Англией и выступить против СССР». Одиннадцать пунктов озвучивают тему «Германия нападет на СССР после быстрой победы над Англией». Только два отражают высказывание американского посла в Бухаресте, которого цитируют, как сказавшего, что ‹по словам Геринга — прим. пер.›, «Если Германия не будет иметь успеха в войне с Англией, то она будет вынуждена перейти к осуществлению своих старых планов по захвату Украины и Кавказа». Он также цитировал румынского министра иностранных дел, который пытался убедить его американского посла, «внести предложение Рузвельту о мире между Германией и СССР». Нет никакой возможности сказать, откуда в докладе появились эти и другие цитаты. [327]

В нем так же сообщается о трех возможных вариантах германского нападения на СССР. Первый был взят из анонимного письма, которое Деканозов получил, как сказано в докладе, 15 декабря 1940 года (на самом деле — 5 декабря): «…основное направление удара: а) от Люблина по Припяти до Киева; б) из Румынии между Яссами и Буковиной в направлении ‹реки› Тетерев; в) из Восточной Пруссии на Мемель, Виллинг, река Березина и далее вдоль Днепра на Киев». Версия автора письма о немецком нападении совершенно не похожа на подлинный план «Барбаросса».

Второй вариант взят из документа КОВО, составленного в декабре 1940 года по планам развертывания для войск Юго-Западного фронта в 1940 году. Он описывает «желаемое» вторжение Германии на Украину, действия, которые будут предприняты только после того, как Германия выиграет войну с Англией: «это будет вторжение по трем осям: а) из Восточной Пруссии в Прибалтийские государства, ‹…› с Финляндией, присоединяющейся к Германии, чтобы отнять забранную территорию; б) через Галицию и Волынь, где немцы будут иметь поддержку украинцев и войск Румынии, которая также будет стремиться захватить отобранную у нее территорию». Эта версия заканчивается утверждением: «На остальном участке наносятся вспомогательные удары ‹…› с целью очищения всей остальной территории».

Третий вариант был представлен «Арийцем» через «Альту» 28 февраля 1941 года. Он предусматривает создание трех армейских групп под командованием фельдмаршалов фон Бока, фон Рунштедта и фон Лееба, которые нанесут удары по Ленинграду, Москве и Киеву: «Начало наступления на СССР ориентировочно 20 мая».

Когда действительно произошло нападение, фон Лееб командовал армейской группой «Север» (Ленинград), фон Бок — армейской группой «Центр» (Москва) и фон Рунштедт — армейской группой «Юг» (Киев).

Далее в докладе Голиков указывалось:

«Кроме этих документов, по данным других источников, известно, что план наступления против СССР будет заключаться в следующем:

а) после победы над Англией, Германия, наступая против СССР, предполагает наносить удар с двух флангов: охватом со стороны севера ‹имеется в виду Финляндия› и со стороны Балканского полуострова…»

Оставив в покое условие «после победы над Англией», это заявление не имеет сходства с планом «Барбаросса», как описал его «Ариец», а Вермахт выполнил.

«б) коммерческий директор немецкой фирмы ‹заявил что› нападение на СССР произойдет через Румынию. Для этого Германия строит шоссе из Протектората (бывшая Чехословакия) через Словакию и Венгрию, для переброски войск к советской границе. Венгрия и Румыния разрешили Германии пользоваться всеми путями сообщения для переброски войск, а также разрешили ей строить новые аэродромы, базы для мотомехчастей и склады для боевого снаряжения. Венгрия разрешила Германии пользоваться частью своих аэродромов. Все румынские войска и военно-технические сооружения находятся в распоряжении германского командования;

в) югославский военный атташе заявляет, что, разрешая балканский вопрос, трудно представить, куда немцы направят свое острие, но он лично убежден, что все это предшествует нападению на СССР. Сам факт выхода немцев в Дарданеллы является прямым актом против СССР. Вообще, Гитлер никогда не изменял своей программе, изложенной в книге „Моя борьба“, и эта программа является основной целью войны. Дружбой Гитлер пользуется как средством, дающим ему возможность решить задачу переустройства Европы;

г) по сообщению нашего военного атташе от 14 марта, в Румынии упорно распространяются слухи о том, что Германия изменила свой стратегический план войны. В разговоре с немецким источником немецкий майор заявил: „Мы полностью изменяем наш план. Мы направляемся на Восток, на СССР. Мы заберем у СССР хлеб, уголь, нефть. Тогда мы будем непобедимыми и можем продолжать войну с Англией и Америкой. Полковник Риошану, бывший товарищ министра в Румынии, в личной беседе с нашим источником сказал, что главный штаб румынской армии вместе с немцами занят сейчас разработкой плана войны с СССР, начала которой следует ожидать через три месяца. Немцы опасаются выступления СССР в тот момент, когда они пойдут в Турцию. Желая предупредить опасность со стороны СССР, немцы хотят проявить инициативу и первыми нанести удар, захватить наиболее важные экономические районы СССР, и, прежде всего Украину.

д) по сообщению нашего военного атташе из Берлина, по данным вполне авторитетного источника, начало военных действий против СССР следует ожидать между 25 мая и 15 июня 1941 года“.

За этими пунктами следовали два вывода:

„1. На основании всех приведенных выше высказываний и возможных вариантов действий весною этого года, считаю, что наиболее возможным сроком начала действий против СССР являться будет момент после победы над Англией или после заключения с ней почетного для Германии мира.

2. Слухи и документы, говорящие о неизбежности весною этого года войны против СССР необходимо расценивать, как дезинформацию, исходящую от английской и даже, может быть, германской разведки“. [328]

Доклад Голикова 20 марта был, вероятно, самым плохим документом разведки, который он подготовил за время своей службы в качестве начальника РУ. В нем нет никакой связи с реальностью. Он предназначался для успокоения Сталина, чтобы вновь уверить его в том, что его взгляды на намерения Гитлера правильны, и что Германия не начнет войны, пока не разделается с Англией. Именно поэтому Голиков заклеймил все не сходные с этой версией сообщения, как английскую или немецкую дезинформацию. При этом он цитировал очень немногие из донесений агентуры или справок НКГБ союзных республик, которые по-другому предсказывали германское нападение, вместо того, чтобы тщательно собрать те из них, которые подтверждали взгляды Сталина. Были ли они среди тех, на которые Сталин указал, когда сказал Тимошенко и Жукову, что у него есть свои собственные документы?

Доклады Голикова продолжались до дня вторжения. 4 апреля 1941 года спецсообщение документально подтвердило усиленную переброску немецких войск на восток в течение марта; оно было разослано военному руководству, включая Тимошенко, Жукова, Мерецкова и Ватутина. [329] 16 апреля спецсообщение о переброске войск между 1 и 15 апреля впервые отметило появление переправочных средств в районе юго-восточнее Брест-Литовска, но последствия этого не обсуждались. [330]

В спецсообщении Голикова от 5 мая 1941 года признавалось увеличение числа немецких дивизий в советской пограничной зоне (от 70 до 107) и предсказывалось дальнейшее наращивание их числа, так как вернулись соединения, участвовавшие в операциях в Югославии и Греции. Тем не менее, в сообщении продолжало настойчиво утверждаться, что у немцев было достаточно войск, чтобы развивать операции против Англии через Ближний Восток, Испанию и Северную Африку. [331]‹ В спецсообщении нет утверждения о достаточности войск — просто сказано: „Наличные силы 40 дивизий, 25 — в Греции и 15 — в Болгарии + 2 парашютные дивизии с вероятным использованием в Ираке“›.

Спецсообщение от 15 мая продолжается в том же тоне: „Перегруппировка немецких войск за первую половину мая характеризуется продолжающимся усилением группировки против СССР на протяжении всей западной и юго-западной границы, включая и Румынию, дальнейшим усилением сил для действий против Англии на Ближнем Востоке, в Африке и на территории Норвегии“. В сообщении отмечается, что „по поступившим последним данным, 4–5 дивизий подготавливаются для переброски через Испанию для действий против Гибралтара“. Похоже, что ни Голиков, ни его начальник информационного отдела Дронов не слышали о встрече Гитлера и Франко на Франко-Испанской границе в октябре 1940 года, на которой Франко отверг все предложения Гитлера о военном сотрудничестве. [332]

В этом сообщении утверждалось, что у немцев есть от восьми до десяти парашютных дивизии — одна или две в Греции, от пяти до шести на побережье Франции и Бельгии и две дивизии в самой Германии. Это была абсолютно неверная информация. На 15 мая единственная парашютная дивизия — Седьмая — готовила свои три парашютных полка и один планерный полк для нападения на Крит. (Высадка была первоначально запланирована на 17 мая, но отложена до 19-го и, наконец, осуществлена 20 мая.) Британцы с их доступом к „УЛЬТРА“ были предупреждены о планах нападения. В результате, даже хотя немцы, в конце концов, и преуспели в захвате Крита, Седьмая дивизия понесла столь тяжелые потери, это что заставило Гитлера отказаться от такого подхода к наземным операциям. Почему РУ упорствовало в своем подсчете такого количества дивизий (включая пять — шесть дивизий на побережье Франции и Бельгии)? Единственный логический ответ лежит в убеждении Сталина, что Гитлер все еще намеревался захватить Англию, а для такой операции самыми главными являются воздушно-десантные войска. Поэтому Голиков услужливо „предоставил“ ему пять — шесть дивизий [333].

Спецсообщение РУ „О распределении вооруженных сил ‹Германии› по театрам и фронтам военных действий по состоянию на 15.05.41 г.“ составило основу раздела по вражеским армиям знаменитого доклада „Соображения по плану стратегического развертывания Вооруженных Сил Советского Союза на случай войны с Германией и ее союзниками“, который нарком обороны Тимошенко и начальник генштаба Жуков представили Сталину 15 мая 1941 года.

Первый параграф этого документа звучит так: „В настоящее время Германия ‹по данным Разведуправления› имеет развернутыми около 230 пехотных, 22 танковых, 20 моторизованных, 8 воздушных и 4 кавалерийских дивизий, а всего около 284 дивизий.

Из них на границах Советского Союза, по состоянию на 15.05.41 г., сосредоточено до 86 пехотных, 13 танковых, 12 моторизованных и 1 кавалерийской дивизий, а всего до 112 дивизий.

Предполагается, что в условиях политической обстановки сегодняшнего дня Германия, в случае нападения на СССР, сможет выставить против нас — до 137 пехотных, 19 танковых, 4 кавалерийских и 5 воздушно-десантных дивизий, а всего до 180 (sic) дивизий“. Остающиеся 104 немецкие дивизии размещаются, как говорится в докладе, включая 40 пехотных, 1 танковую и 2 воздушно-десантных дивизии в Дании, Бельгии, Голландии и Франции ‹…›. Всего Германия с союзниками может развернуть против СССР до 240 дивизий».

Автор этих «соображений» выдает следующие причины для предложения нового стратегического развертывания: «Учитывая, что Германия в настоящее время держит свою армию отмобилизованной, с развернутыми тылами, она имеет возможность предупредить нас в развертывании и нанести внезапный удар. Чтобы предупредить это (и разгромить немецкую армию), считаю необходимым ни в коем случае не давать инициативы действий Германскому командованию, упредить противника в развертывании и атаковать германскую армию в тот момент, когда она будет находиться в стадии развертывания и не успеет еще организовать фронт и взаимодействие родов войск». Этот план, хотя и подготовлен к подписанию Тимошенко и Жуковым, никогда, очевидно, не был подписан и отвергнут Сталиным. В любом случае, он был нереалистичным. Все эти три немецкие армейские группы уже двигались на позиции, коммуникационные планы в этих формированиях были хорошо отлажены. Эти части, предназначенные составить авангард, начнут марш на передовые позиции 10 июня. [334]

Спецсообщение от 31 мая 1941 года продолжало подчеркивать немецкие операции против Англии. Среди действий, предпринятых Германским командованием во второй половине мая с войсками, которые освободились на Балканах, «самым главным» было «Восстановление западной группировки для борьбы с Англией». «Увеличение сил против СССР» стояло на втором месте. Число дивизий, распределенных для действий на всех фронтах против Англии, составляло 122–126 дивизий, в то время как против СССР было 120–122 дивизии. Предпоследний абзац гласит: «Что касается фронта против Англии, то немецкое командование ‹…› продолжает одновременно переброску войск в Норвегию, ‹…› имея в перспективе осуществление главной операции против Английских островов». Это утверждение было абсолютным вздором. К 31 мая существовало подтверждение, что увеличение немецких войск в Норвегии было более вероятно связано с германско-финским сотрудничеством в планировании войны с СССР. Этот документ Голикова с намеренными искажениями, касающимися Англии, был также направлен Сталину, Молотову, Ворошилову, Тимошенко, Берия, Кузнецову, Жданову, Жукову, Мерецкову по списку. [335]

5 июня Голиков разослал спецсообщение «О подготовке Румынии к войне», которое заканчивалось таким абзацем: «Офицеры румынского генштаба настойчиво утверждают, что по неофициальному заявлению Антонеску, война между Румынией и СССР должна скоро начаться». В сообщении от 7 мая по тому же предмету сообщается, что в результате новых мобилизационных мер, румынская армия будет доведена до одного миллиона человек и сможет быть развернута до 30 дивизий. Оба сообщения были посланы Тимошенко и Жукову. [336]

В последнем сообщении говорится об усилении немецких войск в Польше на советской границе и заканчивается выводом: «Учитывая соответствующим образом румынскую мобилизацию, как средство дальнейшего усиления немецкого правого фланга в Европе, ОСОБОЕ ВНИМАНИЕ необходимо уделить продолжающемуся усилению немецких войск на территории Польши». Указывают ли эти заглавные буквы на рост озабоченности внутри Разведывательного управления?

Глава 16. «Мы не стреляем по немецким самолетам в мирное время»

Кроме увеличения немецких сил вдоль советских границ, о чем свидетельствовали донесения разведки, появилась еще одна, более серьезная опасность. Она тоже относилась к пограничным районам — точнее, к небесам над ними. Очень вероятно, что самой большой из всех ошибок, совершенных Сталиным между летом 1940 и 22 июня 1941 года, было его решение дать свободу Люфтваффе проводить неограниченные разведывательные полеты над Советским Союзом. Боязнь, что превентивные действия советской противоздушной обороны «спровоцируют» Гитлера, он издал строгие приказы запрещающие это. Он не изменил своего мнения даже после того, как советская разведка передала ему точные сведения, что эти полеты были частью немецкой программы получить фотографии с воздуха советских укреплений, расположений войск, аэродромов, средств связи и снабжения по всему театру предстоящих боевых действий. Из-за ошибочного суждения Сталина советские потери в первые часы войны возросли, так как немецкие бомбардировщики систематически уничтожали все цели, выявленные разведкой, включая авиацию приграничных округов.

Руководство Красной Армии понимало важность защиты советского воздушного пространства от вражеской разведки. Оно также понимало необходимость защиты авиации от уничтожения, чтобы обеспечить наземные силы поддержкой, которая им потребуется в случае войны. На совещании высших командиров Красной Армии, которое проходило в Москве 23–31 декабря 1940 года нарком обороны Тимошенко заявил, что «Решающий эффект авиации ‹в наступательных операциях› достигается не в рейдах в далеком тылу, а в соединенных действиях с войсками на поле боя, в районе дивизии, армии». [337] Командующий Киевским особым военным округом, а позднее — начальник Генштаба, генерал Жуков также подчеркнул роль авиации: «Армейские командующие и их начальники воздушных сил должны принимать особые меры, чтобы не дать возможности уничтожить их авиацию на своих аэродромах. Лучшим способом для этого является неожиданная атака нашей авиации на аэродромы противника и рассредоточенное расположение нашей авиации на аэродромах, с камуфляжным оснащением и противовоздушной защитой»[338].

Мысль о роли авиации развил командующий Военно-Воздушными Силами Красной Армии Павел Рычагов, который определил задачи воздушных соединений во время войны: выигрывать превосходство в воздухе, взаимодействовать с войсками на поле боя, защищать войска, действовать против оперативных/стратегических резервов и тыловых служб противника, снабжать разведывательной информацией, основанной на воздушной разведке, обеспечивать успех парашютных десантов и воздушно-десантных войск при их применении. Рычагов предупредил, что «базирование большого количества самолетов для выполнения этих задач, требует хорошо развитую сеть аэродромов, а на каждом аэродроме должно быть, в среднем, не более двадцати пяти самолетов». [339] В то время как согласие по этим вопросам среди руководства Красной Армии, естественно, существовало, конкретные действия для поддержания этого согласия почти полностью отсутствовали. И только, к примеру, 19 июня 1941 года было принято постановление Совета Народных Комиссаров и Центрального Комитета ВКП(б) о «маскирующей окраске самолетов, взлетно-посадочных полос, палаток и аэродромных сооружений». [340]

Базирование было особенно проблематичным в западных приграничных районах, где в 1941 году размещалось сорок восемь процентов из семидесяти авиационных дивизий Красной Армии. Предполагалось, что эти части будут нести основную тяжесть ожидаемых налетов Люфтваффе в попытке завоевать превосходство в воздухе. Плохие условия и неудобное расположение авиасоединений в приграничных районах облегчало немцам возможность преуспеть в этом. Многие советские аэродромы были расположены только в десяти — тридцати километрах от границы. Истребители и бомбардировщики зачастую базировались на одном аэродроме. Взлет во время вражеской атаки был затруднен из-за большого скопления самолетов. Многие авиаполки только что получили новые машины, но это означало, что новые и старые самолеты были скучены на одном поле; более того, не хватало пилотов, чтобы укомплектовывать экипажи. В Прибалтийском военном округе 118 самолетов не имели экипажей; в Западном особом военном округе — 430, а в Киевском — 342. Противовоздушные силы были слабыми, а мероприятия по маскировке еще не были проведены. В Прибалтийском военном округе авиационные соединения получили приказы провести в ночь с 21 на 22 июня тренировочные полеты; в результате, когда их атаковало Люфтваффе, большинство бомбардировочных полков были заняты послеполетной проверкой и заправкой, а пилоты были освобождены для отдыха и спали. В Западном особом военном округе истребители были рассредоточены по всей длине границы. Девятая смешанная авиадивизия, которая только что получила 263 самолета МИГ-1 и МИГ-3, была особенно близкой к границе; 420 бомбардировщиков ПЕ-2 были предназначены для бомбардировочных полков Девятой и Одиннадцатой смешанных авиадивизий — их экипажи только начали осваивать эти новые самолеты.

В 23.00 21 июня вражеские диверсанты перерезали телефонные провода между штабом ВВС Западного особого военного округа и авиационными дивизиями и полками. Ситуация ухудшилась из-за отсутствия связи со службой воздушного наблюдения, оповещения и связи (ВНОС), которая еще не начала функционировать эффективно. ВВС Киевского особого военного округа также были не готовы. Из-за плохой работы ВНОС, авиачасти, базирующиеся на аэродромах вблизи к границе, не получили предупреждения вовремя. [341] На декабрьском 1940 года совещании проблемы ВНОС были кратко перечислены Голиковым, который указал их важность, отметив, что наступающие моторизованные части могут быть стерты вражескими пикирующими бомбардировщиками, если не получат предупреждения об их приближении. Постов ВНОС не хватало, чтобы гарантировать раннее предупреждение, а те, которые существовали, были плохо подготовлены и оборудованы. Их единственным средством связи были телефонные линии — радиостанции отсутствовали. Как отметил Голиков, немецкие системы раннего предупреждения намного превосходили те, которыми располагала Красная Армия. [342]

Несмотря на общее согласие на декабрьском совещании по вопросу о том, что требуется сделать для усовершенствования авиационных составляющих приграничных военных округов, мало, что было сделано, а что сделано — сделано плохо. В действительности же, это немцы осуществили на своей стороне границы те самые программы, которые предписывали на декабрьском совещании докладчики. Например, они отремонтировали и модернизировали существующие польские аэродромы, построили новые поля и взлетные полосы, многие с подземными складами горючего и вооружения. Проводившиеся в течение многих месяцев разведывательные аэрофотосъемки дали возможность немцам следить за советскими усилиями улучшить состояние дел в приграничной авиации. Неожиданное нападение Люфтваффе нанесло массированные удары по советским фронтовым аэродромам с большой точностью, лишив советские наземные войска воздушной поддержки, когда они в ней больше всего нуждались.

Инциденты с немецкими облетами советской территории происходили еще с сентября 1939 года, но, вероятно, не считались серьезной проблемой. Граница между СССР и оккупированной немцами Польшей вначале была военной демаркационной линией, и немецкие пилоты могли легко оправдаться тем, что сбились с пути. Однако в начале 1940 года советские пограничники обосновались на новой границе и начали действовать против этих облетов, которые приняли характер организованной воздушной разведки. 10 февраля 1940 года немецкий самолет проник в советское воздушное пространство на глубину в два километра. Пограничники открыли огонь из пулеметов, и самолет вернулся на германскую территорию. 11 февраля произошло еще три инцидента — последний связан с возвращением одного из самолетов с нашей территории. Тут опять пограничники открыли огонь, и самолет скрылся в немецком воздушном пространстве. [343] Положение ухудшилось 17 марта, когда отряд немецких самолетов в количестве тридцати двух единиц проник в советское пространство в районе 86-го Пограничного отряда в Западном особом военном округе. Пограничники открыли огонь по самолетам, когда они стали возвращаться. Один самолет был сбит и упал в пятидесяти метрах от границы; один летчик был убит, второй смертельно ранен. Сообщая об инциденте, Белорусский пограничный округ отметил, что только в этом районе с декабря 1939 года уже было двенадцать случаев нарушения советского воздушного пространства. В одном случае разбился советский истребитель, пытавшийся заставить приземлиться немецкий самолет. Советский пилот погиб. Рапорт заканчивался просьбой дать инструкции пограничникам на случай продолжения нарушений советского воздушного пространства. НКВД СССР представило материалы вниманию Сталина. Как будто чтобы подчеркнуть настоятельность проблемы, 19 марта произошел еще один инцидент в полосе Киевского особого военного округа. Пять немецких самолетов разведывательного типа пресекли границу и направились на восток. По тревоге поднялись в воздух советские истребители, но доложили, что не могут обнаружить немцев. Штаб Шестой армии сообщил, что самолеты приземлились на советской территории. Выяснилось, что у одного из самолетов кончилось горючее, он пытался сесть, но потерпел аварию; остальные самолеты приземлились благополучно, и их пилоты объяснили, что они совершали тренировочный полет, потеряли направление, и у них кончалось горючее. Инцидент был доложен Берия заместителем наркома НКВД И.И. Масленниковым. [344]

Реакция Сталина была быстрой. 29 марта 1940 года Берия издал Директиву НКВД № 102 пограничным округам на западной границе: «1) В случае нарушения советско-германской границы германскими самолетами или воздушными шарами огонь не открывать. Ограничиться подготовкой рапорта о нарушении государственной границы. 2) Немедленно заявлять устный или письменный протест по каждому случаю нарушения границы соответствующему представителю германского командования, имеющему отношение к пограничной службе. 3) Начальники пограничных войск должны принять меры для представления в Главное управление погранвойск не только срочных рапортов, но также документов и корреспонденции, относящихся к нарушению государственной границы. [345]

Явно не убежденный, что такая директива остановит воинственных пограничников от „провоцирования“ немцев, Берия издал 5 апреля новый приказ в отношении использования огнестрельного оружия на советско-германской границе. Этот приказ отменял приказ 1938 года, призывающий пограничников стрелять в нарушителей границы, не обращая внимания, попадут ли их пули „на территорию соседнего государства“. Теперь пограничники должны были „строго следить, чтобы пули не попадали на германскую территорию“. Так или иначе, тысячи вооруженных до зубов диверсантов и вредителей проникли в западные области и республики за период до вторжения, и возникали многочисленные перестрелки, когда пограничники пытались задержать их. Там, где этот приказ не нарушался, многие нарушители сумели преуспеть. Поэтому ясно, почему в ночь с 21 на 22 июня 1941 года они смогли перерезать сотни телефонных линий в западных военных округах. [346]

Нарушения советского воздушного пространства продолжались на протяжении 1940 года. 26 мая начальник управления погранвойск НКВД В.А. Хоменко УССР сообщил о фотографировании немцами советских пограничных зон, особенно дорожной сети. [347] Начальники пограничных застав жаловались, что „недавние приказы погранвойскам и войскам прикрытия Красной Армии свели их роль к пассивным наблюдателям, чьи протесты игнорируются. Германские представители признают нарушения и обещают доложить о них, но ничего не меняется. Облеты продолжаются более постоянно, чем раньше“. [348]

Преследуемый навязчивой идеей, что если он не будет провоцировать Гитлера, то войны не будет, Сталин не обращал внимания на эти жалобы. Действительно, 10 июня 1940 года была подписана советско-германская конвенция о „Процедурах по регулированию пограничных конфликтов и инцидентов“, которая буквально приглашала немцев продолжать воздушную разведку без боязни возможных последствий. В соответствии с пунктом 5, статьи 5 конвенции „в случае нарушения границы официальные лица одной или другой стороны приступают к расследованию. Если определено, что нарушение (перелет) границы произошел ненамеренно (потеря ориентации, неисправность самолета, отсутствие горючего и т. д.), лицо, перешедшее или перелетевшее границу, подпежит немедленному возвращению“. Эти процедуры наложили серьезные ограничения на советские погранвойска, подразделения Красной Армии и самолеты-перехватчики. Одновременно они поощрили Люфтваффе не только увеличить количество облетов, но и садиться на советские аэродромы для более подробного обследования их оборудования и самолетов. [349]

В период между мартом и декабрем 1940 года И.И. Масленников подписал более пятнадцати рапортов о нарушении воздушного пространства. Эти рапорта обычно посылались Сталину, Молотову и Тимошенко. Только в одном случае, о котором нам известно, военный округ попытался остаться верным приказу, изданному в январе 1940 года, и утвержденному начальником Оперативного управления Генерального штаба A.M. Василевским — о немедленном открытии огня по любому самолету, нарушившему советское воздушное пространство. 20 апреля командир бригады войск НКВД позвонил в Белорусский особый военный округ (БОВО), чтобы узнать, получил ли Округ приказ НКВД от 29 марта. Ответа он не получил, а вместо этого полковник БОВО, с которым он разговаривал, заявил, что после того, как приказ НКВД был издан, БОВО проверил в Генеральном штабе, действует ли еще январский приказ. Письменное подтверждение, подписанное заместителем начальника генштаба И.В. Смородиновым, было получено. Более ничего по этому вопросу неизвестно, но кажется маловероятным, что сопротивлению приказу от 29 марта 1940 года продолжалось. [350] Известно, что в свои рапорта по нарушению немцами советского воздушного пространства Масленников начал вставлять „ритуальную“ фразу: „По самолету огонь не открывался“. Дипломатические протесты были безуспешными.

Например, 26 октября 1940 года заместитель наркома иностранных дел Андрей Громыко представил памятную записку послу фон Шуленбургу, в которой описывались инциденты 22 и 23 октября, и просил германское правительство принять соответствующие шаги, чтобы гарантировать дальнейшее прекращение нарушений советского воздушного пространства германскими самолетами. Нет никакого указания на то, что немцы обратили на это хоть какое-то внимание. [351]

В рапорте НКВД, направленном руководству 20 марта 1941 года, отмечается, что „за период с 16 октября 1940 года по 1 марта 1941 года немецкие самолеты тридцать семь раз нарушали советское воздушное пространство. За тот же период шесть советских самолетов неумышленно нарушали немецкое воздушное пространство“. Никаких объяснений по поводу советских действий не дается. „Полеты немецких самолетов в большинстве случаев проводятся над сооружениями укрепрайонов, явно в разведывательных целях. Эти самолеты летают над советской территорией, в среднем, на расстояния от трех до шести километров, а в некоторых случаях до восьмидесяти километров ‹…›. Когда бы эти нарушения ни произошли, пограничники заявляли протест. Немецкие власти не отрицали, что нарушения имели место, но утверждали, что вблизи границы находится много летных школ, а летчики-курсанты легко теряют ориентацию“. Рапорт оканчивался словами: „Несмотря на эти объяснения немецких представителей, нарушения советского воздушного пространства продолжаются“. [352]

Кто бы ни писал черновик рапорта НКВД, он был абсолютно прав. Подтверждение, что это были разведывательные полеты пришли от Харро Шульце-Бойзена („Старшина“), который передал эту информацию Арвиду Харнаку („Корсиканец“) в январе 1941 года. Этот порядок продолжался до конца марта, пока куратор „Корсиканца“ Александр Короткое не стал работать со „Старшиной“ напрямую. Оценивая донесения „Старшины“, необходимо помнить, что ни „Корсиканец“, ни Короткое, ни офицеры внешней разведки в Москве, не были знакомы ни с немецкой военно-воздушной терминологией, ни с их операциями. Зачастую „Старшине“ не ставились правильные вопросы или информация, которую он добывал, трактовалась неправильно, когда рассылалась руководству в Москве. Тем не менее, его сообщения о программе разведывательных полетов Люфтваффе с фотографированием, рассматриваемые в свете продолжающихся нарушений немцами советского воздушного пространства, должны были бы убедить руководство, что здесь ничего не меняется. Облеты продолжаются более постоянно, чем раньше». [353]

Преследуемый навязчивой идеей, что если он не будет провоцировать Гитлера, то войны не будет, Сталин не обращал внимания на эти жалобы. Действительно, 10 июня 1940 года была подписана советско-германская конвенция о «Процедурах по регулированию пограничных конфликтов и инцидентов», которая буквально приглашала немцев продолжать воздушную разведку без боязни возможных последствий. В соответствии с пунктом 5, статьи 5 конвенции «в случае нарушения границы официальные лица одной или другой стороны приступают к расследованию. Если определено, что нарушение (перелет) границы произошел ненамеренно (потеря ориентации, неисправность самолета, отсутствие горючего и т. д.), лицо, перешедшее или перелетевшее границу, подлежит немедленному возвращению». Эти процедуры наложили серьезные ограничения на советские погранвойска, подразделения Красной Армии и самолеты-перехватчики. Одновременно они поощрили Люфтваффе не только увеличить количество облетов, но и садиться на советские аэродромы для более подробного обследования их оборудования и самолетов. [354]

В период между мартом и декабрем 1940 года И. И. Масленников подписал более пятнадцати рапортов о нарушении воздушного пространства. Эти рапорта обычно посылались Сталину, Молотову и Тимошенко. Только в одном случае, о котором нам известно, военный округ попытался остаться верным приказу, изданному в январе 1940 года, и утвержденному начальником Оперативного управления Генерального штаба A.M. Василевским — о немедленном открытии огня по любому самолету, нарушившему советское воздушное пространство. 20 апреля командир бригады войск НКВД позвонил в Белорусский особый военный округ (БОВО), чтобы узнать, получил ли Округ приказ НКВД от 29 марта. Ответа он не получил, а вместо этого полковник БОВО, с которым он разговаривал, заявил, что после того, как приказ НКВД был издан, БОВО проверил в Генеральном штабе, действует ли еще январский приказ. Письменное подтверждение, подписанное заместителем начальника генштаба И.В. Смородиновым, было получено. Более ничего по этому вопросу неизвестно, но кажется маловероятным, что сопротивлению приказу от 29 марта 1940 года продолжалось. [355] Известно, что в свои рапорта по нарушению немцами советского воздушного пространства Масленников начал вставлять «ритуальную» фразу: «По самолету огонь не открывался». Дипломатические протесты были безуспешными.

Например, 26 октября 1940 года заместитель наркома иностранных дел Андрей Громыко представил памятную записку послу фон Шуленбургу, в которой описывались инциденты 22 и 23 октября, и просил германское правительство принять соответствующие шаги, чтобы гарантировать дальнейшее прекращение нарушений советского воздушного пространства германскими самолетами. Нет никакого указания на то, что немцы обратили на это хоть какое-то внимание. [356]

В рапорте НКВД, направленном руководству 20 марта 1941 года, отмечается, что «за период с 16 октября 1940 года по 1 марта 1941 года немецкие самолеты тридцать семь раз нарушали советское воздушное пространство. За тот же период шесть советских самолетов неумышленно нарушали немецкое воздушное пространство». Никаких объяснений по поводу советских действий не дается. «Полеты немецких самолетов в большинстве случаев проводятся над сооружениями укрепрайонов, явно в разведывательных целях. Эти самолеты летают над советской территорией, в среднем, на расстояния от трех до шести километров, а в некоторых случаях до восьмидесяти километров ‹…›. Когда бы эти нарушения ни произошли, пограничники заявляли протест. Немецкие власти не отрицали, что нарушения имели место, но утверждали, что вблизи границы находится много летных школ, а летчики-курсанты легко теряют ориентацию». Рапорт оканчивался словами: «Несмотря на эти объяснения немецких представителей, нарушения советского воздушного пространства продолжаются». [357]

Кто бы ни писал черновик рапорта НКВД, он был абсолютно прав. Подтверждение, что это были разведывательные полеты пришли от Харро Шульце-Бойзена («Старшина»), который передал эту информацию Арвиду Харнаку («Корсиканец») в январе 1941 года. Этот порядок продолжался до конца марта, пока куратор «Корсиканца» Александр Короткое не стал работать со «Старшиной» напрямую. Оценивая донесения «Старшины», необходимо помнить, что ни «Корсиканец», ни Короткое, ни офицеры внешней разведки в Москве, не были знакомы ни с немецкой военно-воздушной терминологией, ни с их операциями. Зачастую «Старшине» не ставились правильные вопросы или информация, которую он добывал, трактовалась неправильно, когда рассылалась руководству в Москве. Тем не менее, его сообщения о программе разведывательных полетов Люфтваффе с фотографированием, рассматриваемые в свете продолжающихся нарушений немцами советского воздушного пространства, должны были бы убедить руководство, что здесь завязано больше, чем простые навигационные ошибки летчиков-курсантов. [358]

В первом сообщении «Старшина» описывал широкомасштабные усилия фотографирования всей западной пограничной зоны СССР, включая Ленинград и Кронштадт, с использованием улучшенных фотоаппаратов. Эти снимки использовались для изготовления точных карт СССР для дальнейшего оперативного планирования. Эскадрилья, производящая фоторазведку, была известна как «Ревельштаффель» по имени ее командира Ревеля. Ее главной базой является Ораниенбург, где она значится по документам, как эскадрилья, испытательных высотных полетов. Она выполняет разведывательные полеты с баз в Бухаресте, Кенигсберге, Киркенесе. Фотографирование производится с высоты 6000 метров, и пленки отличного качества. «Старшина» также сообщил, что по заявлению германского военно-воздушного атташе в Стокгольме, в середине апреля советское правительство предъявило протест финнам по поводу перелетов советской границы самолетами с финской стороны. Финны поставили об этом в известность немцев, заметив, что для того, чтобы не вызывать осложнений в их отношениях с СССР, было бы желательно, если бы немецкие самолеты летали над морем, минуя финскую территорию, но, что они, однако, не будут стрелять по немецким самолетам, если те будут пролетать над Финляндией по пути из Норвегии. По мнению «Старшины», позитивное отношение финнов является результатом тесного сотрудничества между германским и финским генеральными штабами по составлению планов для операции против СССР. [359]

Как стало известно из послевоенных немецких источников, высотная разведка территории СССР проводилась по приказу Гитлера от октября 1940 года подразделением подполковника Теодора Ровеля, начиная с февраля 1941 года («Ревель» в донесениях «Старшины» был транслитерацией немецкого «Ровель»). «Одна группа действовала из Восточной Пруссии и покрывала Белоруссию, используя самолеты НЕ-111. Вторая группа покрывала Прибалтику самолетами DO-215-B2, сделанными Дорнье. Третья, действующая из Бухареста самолетами НЕ-111 и DO-215-B2, покрывала районы к северу от Черного моря. Из Кракова и Бухареста „специальная эскадрилья исследовательского центра высотных полетов“ покрывала районы между Киевом и Минском. Они пользовались специальными моделями Юнкерсов — Ю-88В и Ю-86Р — великолепные машины, способные достигать высоты 11000 и 15000 соответственно ‹…›. Эти самолеты имели герметизированные кабины с моторами, специально приспособленными для высотных полетов, со специальным широкоугольным фотографическим оборудованием ‹…›. План проходил без помех. Русские ничего не замечали». Эти немецкие описания программы, подтверждают донесения «Старшины» и дают дополнительные технические детали. Однако они неправы в отношении начала облетов и убеждения, что «русские ничего не замечали». В действительности они замечали, но, имея приказ Сталина не отвечать на эти провокации, ничего по ним не делали. [360]

По сообщению «Старшины», в начале января 1941 года Геринг приказал «перевести Русский отдел из министерства авиации в так называемый активный элемент штаба авиации, который работает над планами по военным операциям». К началу апреля были разработаны планы бомбардировочной кампании, как часть нападения: «Воздушные атаки будут сосредоточены на важных военных и экономических объектах; однако, из-за того, что Советский Союз имеет такую огромную территорию, в своих оперативных планах Люфтваффе сосредоточится на железнодорожных узлах в центральной части СССР, где пересекаются линии „север — юг“ и „восток — запад“. Другими целями начальных бомбардировок будут электростанции, особенно в бассейне Дона. Цели в Москве будут включать машиностроительные и шарикоподшипниковые заводы, а также предприятия авиационной промышленности».

28 марта и 21 апреля 1941 года Наркомат иностранных дел выразил протест на германские облеты в нотах Германскому министерству иностранных дел. В протесте 21 апреля отмечается 80 нарушений и описывается инцидент 15 апреля в Ровно, когда немецкий самолет был принужден к посадке советскими истребителями. В нем «нами были обнаружены фотоаппарат, несколько кассет с экспонированными пленками и разорванная топографическая карта ‹…› Советского Союза, которые все доказывают цель экипажа».

Нота 21 апреля также напоминает Германскому министерству иностранных дел о «заявлении, сделанном 28 марта помощником военного атташе посольства СССР в Берлине рейхсмаршалу Герингу. В соответствии с этим заявлением, Народный комиссариат обороны СССР сделал исключение из обычно очень строгих мер по защите советских границ и дал пограничным войскам приказ не стрелять по германским самолетам, пока такие полеты не происходят часто». Я подчеркиваю эту последнюю фразу, чтобы высветить умилительную суть советского ответа на эти постоянные немецкие провокации. Что касается «Старшины», то 9 мая он сообщил, что «несмотря на советскую дипломатическую ноту‹возможно, ноту от 21 апреля›, разведывательные полеты с фотографированием продолжаются. Единственной уступкой, которую сделал Люфтваффе, это подъем высоты для фотографирования до высоты 11000 метров и приказ экипажам проявлять большую осторожность». Однако фоторазведывательные полеты продолжались и значительно увеличивались до 22 июня. Никто в советском и военном руководстве и службах безопасности не мог игнорировать эти полеты, но никаких ссылок на них или на их последствия не появилось ни в одном из периодических спецсообщений Голикова. Когда позднее Сталин ругал «Старшину» за его донесение от 17 июня, часть его гнева могла также подняться от постоянных напоминаний агента об истинной цели немецких облетов. [361]

Между 19 апреля и 19 июня 1941 года произошло 180 нарушений советского воздушного пространства, сравнимых с 80 нарушениями между 27 марта и 18 апреля. В июне нарушения случались почти каждый день, и каждое из них отмечено рапортом руководству от генерала Масленникова. В дополнение он посылал сводки рапортов пограничников по передвижению немецких войск к границе. В итоге, даже Берия обратился 12 июня со своим меморандумом Сталину и Молотову. После перечисления увеличения количества нарушений, он высказывает свое мнение: «Нарушения границы немецкими самолетами не являются случайными, как видно из направлений и глубины этих полетов над нашей территорией. Во многих случаях немецкие самолеты пролетают над нашей территорией на расстояние до ста и более километров, особенно в направлении районов, где проводится военное строительство, или над расположением крупных гарнизонов Красной Армии». Берия закончил эту часть меморандума описанием инцидента над Ровно. Рапорт также был послан Сталину и Молотову.

С ростом темпа воздушных нарушений, появились признаки, что советские летчики стали отвечать на них более жестко. 19 июня советские истребители заставили сесть три немецких самолет, хотя огонь не открывали. 20 июня немецкий бомбардировщик был перехвачен в районе Брест-Литовска советским истребителем, который приказал ему следовать за ним. Когда бомбардировщик проигнорировал сигнал, перехватчик выпустил предупредительную очередь из пулемета. Немец ответил огнем и сумел проскочить через границу. Советский летчик не пострадал. [362]

Старшие командиры войск прикрытия Красной Армии вдоль границы выказали озабоченность этими вторжениями над советскими оборонительными позициями. Командующий 12-й армией КОВО направил письменную просьбу разъяснить, «когда разрешается открывать огонь из зенитных орудий по германским самолетам». Генерал Пуркаев, начальник штаба округа ответил: «Можно отрывать огонь в случае: 1) особых указаний, данных с этой целью Военным советом; 2) объявления мобилизации; 3) приведение в исполнение плана по войскам прикрытия, пока нет особых запрещений; 4) Военному совету 12-й армии известно, что мы не ведем огня из зенитных орудий в мирное время по немецким самолетам». [363]

Хотя стало ясно по рассекреченным документам предвоенного периода, что именно Сталин настоял на приказах не стрелять по немецким самолетам, некоторые отставные офицеры приводят другие причины неудачи стремления остановить немецкую воздушную разведку. Например, маршал М.В. Захаров начальник штаба Одесского военного округа в 1941 году, утверждал, что самолеты было невозможно перехватить, потому что советские самолеты-перехватчики не могли, преследуя их, перелетать границу, а в Красной Армии не было достаточного количества зенитных орудий, чтобы их сбивать. Более того, посты ВНОС были неэффективными в предупреждении подразделений противоздушной обороны о приближении вражеских самолетов. Нигде в своей трактовке нарушений советского воздушного пространства германскими самолетами, Захаров не признает, что это было приказами «сверху», которые дали возможность Люфтваффе безнаказанно осуществлять полеты над СССР. [364]

С приближением нападения интенсивность немецкой активности в воздухе возросла. 19 июня было одиннадцать случаев нарушений, а 20-го — тридцать шесть. 20 июня включали пять нарушений из Финляндии; хотя национальная принадлежность самолетов в рапорте НКВД указана не была, все они вошли в советское воздушное пространство со стороны Финляндии и вернулись туда же после завершения своей миссии. Один случай нарушения произошел со стороны Румынии. Среди этих инцидентов, приписываемых Германии, один произошел, когда 13 бомбардировщиков вошли в советское воздушное пространство на высоте всего 300 метров, прошли в глубину на 4,5 километра, а затем вернулись на германскую территорию, пробыв всего только четыре минуты над СССР. Пилоты и штурманы не могли сделать ничего лучше, чем провести безопасный и быстрый осмотр целей, которые они готовились бомбить. Три нарушения воздушного пространства были зафиксированы 21 июня, за день до агрессии, — в каждом из случаев это были двухмоторные бомбардировщики, вошедшие в СССР на небольшой высоте. Пролетев расстояние от шести до десяти километров, они возвратились на германскую территорию, весьма вероятно, разведав свои конкретные цели. То, что эти полеты не были случайными, можно увидеть в сообщении от 21 июня, которое прислал в Москву начальник штаба Западного особого военного округа: «Немецкий бомбардировщик с загруженными бомбовыми люками нарушил границу 20 июня». [365] Никогда в современной военной истории агрессору не представлялась такая уникальная возможность, как эта, фотографировать оборону будущей жертвы.

29 июня, через семь дней после вторжения «Правда» объявила, что общее число нарушений советского воздушного пространства германскими самолетами в предвоенный период равнялось 324. До германского нападения информация об этих перелетах не становилась известна публике. [366] Бравые заявления, которые делали советские военачальники на совещании в декабре 1940 года, были хвастовством и пустыми угрозами, в то время, однако, исполненными благих намерений. Теперь все эти люди — от наркома обороны и начальника Генштаба, до командующих западными военными округами и армиями — поняли, что разрешать немцам проводить воздушную разведку до вечера перед вторжением, было настоящим безумием.

Глава 17. Немецкая дезинформация. Почему Сталин ей поверил?

Без проверки полных размеров качественной немецкой программы дезинформации невозможно полностью понять трагедию июня 1941 года. Как впервые было отмечено в конструктивной книге Бартона Уэйли, это не были просто досужие слухи, которые не дали Москве возможности понять истинные намерения Гитлера. [367] Скорее, это было распространение через бесчисленные каналы кусочков и отрывков информации, основанных на весьма специфических измышлениях, часть из которых были даже разработаны самим Гитлером. Вся программа выполнялась под контролем Абвера и включала в себя буквально все части германского правительства, хотя в каждом случае только несколько чиновников были проинструктированы об их роли в распространении дезинформации. Программа выполнялась с точностью и бюрократической скрупулезностью. Но монография Уэйли, какой бы важной она ни была, написана в 1973 году, до того как большинство архивных и других материалов о предвоенном периоде 1941 года стали доступными после развала Советского Союза в 1991 году. Эта информация, объединенная с германскими архивными данными, дает намного более детальную картину по тематике германских измышлений, и того, как они укрепляли Сталина в его уверенности, что Гитлер не нападет на СССР в 1941 году.

В феврале 1941 года директива высшего командования германских вооруженных сил (ОКВ) прояснила, что вторжение на Британские острова, или Операция «Морской лев» («Зеелеве») является элементом дезинформационной программы. В директиве говорилось об усилении «уже существующего впечатления о неизбежном нападении на Англию». [368] Эта тема, присутствовавшая в дипломатических и разведывательных документах начиная с июля 1940 года, продолжалась до конца года. [369] Сталин был приведен в смятение быстрой победой Германии над Францией и британскими экспедиционными силами на Континенте, увидев, что его надежды на продолжительную войну с последующим изнеможением обеих воюющих сторон, разрушились. Тем не менее, он продолжал верить, что опасности нападения Германии на Советский Союз не существует, пока она воюет с Англией. Он оставался преданным идее, что Германия никогда не рискнет воевать на два фронта. Он не понимал, что это не было серьезной проблемой для Гитлера, потому что после эвакуации английских войск из Дюнкерка, британских войск на Континенте не осталось, а французская армия больше не представляла никакой угрозы. Германское вторжение в Англию было единственной надеждой Сталина — что Германия окажется так завязана в крупной борьбе с Англией, что это отодвинет на год или больше активные военные действия против СССР.

Несмотря на решение Гитлера от 17 сентября 1940 года отложить нападение на Англию, на всем протяжении весны 1941 года германская программа дезинформации продолжала нагнетать тему «прежде всего захват Англии». Но и 12 мая, когда ОКВ издало приказ, чтобы реализация второй фазы программы дезинформации совпала с усилением с 22 мая движения воинских эшелонов Вермахта на восток, эта тема все еще преобладала. [370]

Одной из особых рекомендаций директивы 12 мая было распространить мысль, что предстоящее нападение на Крит усилиями десантных войск должно стать «генеральной репетицией» вторжение в Британию. В своем дневнике министр пропаганды Йозеф Геббельс радостно описывает публикацию в официальном органе «Фёлькишер беобахтер» статьи «Крит, как пример», в которой намекается, что высадка на Крит является прелюдией захвата Англии. Специально устроенная конфискация номера газеты после того, как она была доставлена в иностранные посольства, усилила слухи о предстоящем нападении на Англию. [371]

Воздушная часть битвы за Крит не имела большого успеха. Англичане, благодаря «УЛЬТРА» заранее узнали о планах этой операции. Объем сообщений «УЛЬТРА», похоже, был значительным, и очень трудно поверить, что источники резидентуры РУ, причастные к «УЛЬТРА», могли не знать, что германская 7-ая воздушно-десантная дивизия была сильно потрепана защитниками острова. Когда немцы, наконец, получили контроль над Критом, победа парашютистов не могла быть такой, чтобы служить примером того, что произойдет, если будет предпринят воздушный десант на Англию. Единственная у Гитлера 7-я воздушно-десантная дивизия была, буквально, уничтожена, и фюрер, по словам генерала Курта Штудента, руководителя операции «Меркурий», был очень расстроен, считая, что «дни парашютистов закончились». [372]

24 и 25 мая Геббельс отметил в своем дневнике, что «наше распространение слухов, касающихся вторжения в Англию, работает». А в это время в Москве новый шеф военной разведки Филипп Голиков, продолжал рьяно поддерживать миф о вторжении в Англию. Он включал его в периодические разведывательные сводки, в то же самое время оценивая донесения о близящемся немецком нападении на СССР как «германскую или английскую дезинформацию». [373]

Как было возможно Голикову делать такие заявления без проверки их реальности? Уже отмечалось, что лондонская резидентура РУ была, очевидно, самой обильной из всех резидентур в предвоенный период 1940–1941 года и во время войны. Благодаря опубликованным «ВЕНОНА» расшифровок «УЛЬТРА», мы получили образцы их сообщений в Москву. Их сообщения о британских победах в воздушной войне 1940 года и о решениях Люфтваффе поздней осенью 1940 года и в январе 1941 года закрыть заводы во Франции и Нидерландах, которые должны были работать на операцию «Морской лев», показывают, что вторжение в Англию отменяется. Другая информация по германским военным планам, отраженная в сообщениях «Энигмы», могла быть передана в штаб РУ. Несмотря на это и на другие сообщения из надежных источников, действия Голикова нельзя объяснить ничем иным, кроме как его раболепным поведением по отношению к Сталину и глубоким страхом перед ним. Что касается подчиненных Голикова, то они все хорошо понимали, какая судьба их ожидала, если бы они стали ему противоречить. [374]Другая важная дезинформационная тема — «оборона от советского нападения» была правдоподобной в период раннего наращивания сил на советской границе, когда подразделения Вермахта, только что прибывшие с запада, начали сооружение оборонительных сооружений — окопов, пулеметных гнезд, проволочных заграждений и даже артиллерийских позиций. Привязанными к оборонительным темам были и утверждения германских официальных лиц о том, что войска возвращались в расположение прежних гарнизонов или что были направлены на восток, за зону действия английских бомбардировщиков. Эти глубоко миролюбивые объяснения о передислокации германских войск начал еще 9 июля 1940 года германский военный атташе генерал Эрнст Кёстринг, который сообщил заместителю начальника Генштаба генералу И.В. Смородинову о широкомасштабном перемещении германских войск в Польшу и Восточную Пруссию, якобы потому, что германская армия собирается демобилизовывать более старые соединения. Кёстринг сказал, что части с более молодыми солдатами будут введены сюда, в то время как другие части вернутся в постоянные гарнизоны. Ни одно из этих объяснений не было обоснованным. Когда концентрация немецких частей стала расти, появилось большое количество средств речной переправы, прибыли модифицированные паровозы, снабженные механизмами для перевода вагонов на советскую колею. Тогда немецкие намерения стали окончательно ясны. [375]

С января до июня 1941 года в ряде сообщений из внешней разведки РУ и НКГБ НКВД отражалась дезинформация на оперативном уровне. Все эти донесения указывали, что «Украина является главной осью и основной целью немецкого нападения». Целью этой дезинформации, очевидно, было замаскировать решение плана «Барбаросса» нанести главный удар севернее Припятских болот, вдоль оси Брест — Минск. Это было там, где должен был осуществиться главный прорыв. Красная Армия, тем не менее, сконцентрировала основные силы в Киевском особом военном округе после решения Сталина осенью 1940 года изменить стратегический план развертывания, выработанный Генеральным штабом. Этот план правильно предугадывал главное немецкое наступление севернее болот. [376] Сталин возражал, считая, что главной немецкой целью будут зерно и промышленные центры Украины, которые им понадобятся в случае продолжительной войны. Он, очевидно, не понимал, что у Гитлера не было намерения увязнуть в продолжительной войне — он нереально рассчитывал на «молниеносную войну». Тем не менее, 5 октября изменение было сделано, как хотел Сталин. Следовательно, немцам нужно было обеспечить, чтобы советский Генштаб не изменил своего мнения о направлении главного удара. [377] Отсюда их включение Украины, как главной цели, в дезинформационный план. [378]Однако, так же, как это произошло в войне с Финляндией, Сталин отказался принимать советы профессиональных военных.

В мемуарах, опубликованных в 1989 году, маршал М.В. Захаров описывает роковое решение развернуть крупнейшие соединения Красной Армии к югу от устья реки Сан. Он также отметил умозаключение Сталина, что Гитлеру понадобятся украинские ресурсы для ведения продолжительной войны, но не смог заметить, что Гитлер на самом деле надеялся на «блицкриг» и не имел планов на продолжительный конфликт. Как полагает Захаров, видимо, частое изменение в руководстве Генштаба позволило этой ошибке в развертывании произойти без каких-либо возражений. Он закончил свою защиту позиции Сталина, процитировав донесение «Старшины» от 2 апреля 1941 года, где утверждалось, что немцы начнут войну «молниеносным ударом по Украине». Какими бы ни были причины Сталина для изменения плана, это было невероятной ошибкой. [379]

С приближением даты нападения, немецкая дезинформация приняла новые формы: «ультиматумы, переговоры и идея, что присутствие Вермахта на советских границах было только как нажим на СССР для принятия германских требований». Анализ агентурных донесений, полученных оберфюрером СС Рудольфом Ликусом из Специального бюро Риббентропа 15 мая 1941 года, показывал, что иностранные дипломаты и журналисты в Берлине были убеждены, что переговоры между Германией и СССР идут полным ходом. Они думали, что Германия поставила особые требования Советскому Союзу, такие как право транзита германских вооруженных сил через территорию СССР, аренда Украины Германией, передача под контроль части бакинских нефтяных полей. Уверенность в существование важных переговоров, даже визит Сталина в Берлин, подкреплялась слухами, что берлинская компания занимается шитьем красных флагов для будущего визита советского руководителя. [380] Что касается вопроса об ультиматуме, ссылки на него были найдены в части донесений «Старшины», который 9 мая описал разговоры с офицерами о возможных сроках нападения на СССР: некоторые из них, сообщил он, полагают, что Германия сначала предъявит ультиматум с требованием сельскохозяйственных и промышленных поставок и прекращение коммунистической пропаганды — в то же самое время «Старшина» заметил, что подготовка операции против СССР проводится самым ускоренным темпом. [381] Месяцем позже «Старшина» и «Корсиканец» отметили усиление слухов о германской аренде Украины и визите Сталина в Берлин. Они предположили, что эти слухи распространяются министерством пропаганды и военным командованием, чтобы замаскировать подготовки к нападению на СССР и обеспечить максимальную неожиданность. 11 июня они сообщили, что «в компетентных кругах говорят, что вопрос о нападении на СССР решен. Следует считаться с неожиданным ударом. Будут ли предъявлены Германией предварительно СССР какие-либо требования — неизвестно». 16 июня «Старшина» сообщил, что «все военные мероприятия по подготовке вооруженного выступления против СССР Германией полностью закончены, и удар можно ожидать в любое время». В донесении не было упоминания о каком-либо ультиматуме. [382]

Казалось, что Сталин все еще отчаянно надеется на переговоры — на все, что угодно, лишь бы отсрочить нападение. Если переговорам должен предшествовать ультиматум — пусть будет так. Пока немецкая машина дезинформации лихорадочно распространяла слухи о переговорах, германское руководство продолжало отвергать все усилия советского правительства начать диалог на официальной основе. Эта тишина, несмотря на слухи, что переговоры идут полным ходом, разочаровывала советских руководителей и способствовала параличу их воли.

Правда, Советы тоже не обходились без дезинформационных операций, хотя, как писал Бартон Уэйли, немцы были первыми, кто наделил обман законным статусом, когда вскоре после окончания 1-й Мировой войны они создали службу дезинформации в германской армии. Новое советское правительство недолго отставало от них: 11 января 1923 года внутри Государственного политического управления (ГПУ) было создано «Специальное бюро по дезинформации», чьей задачей было «взламывать контрреволюционные планы и происки врага». [383]

Нацеленное как на внутренних противников, так и на внешних, оно создавало «оппозиционные организации», которые выискивали и нейтрализовали антисоветские элементы внутри Советской России и их связи с западными разведывательными службами и эмигрантскими организациями. Эти операции или «активные мероприятия», как они назывались советским службам, продолжались на протяжении 1920-х — 1930-х годов. Одна из таких операций, очевидно, была направлена против Германии в период до германского вторжения в июне 1941 года.

В начале 1941 года германский консул в Харбине Август Поншаб начал направлять сообщения в Берлин, в Министерство иностранных дел, в которых содержались похожие на перевод на немецкий язык циркуляры, посылаемые Наркоматом иностранных дел в Москве своим дипломатическим миссиям на Дальнем Востоке. В этих телеграммах содержались отрывки из сообщений советских посольств в Берлине, Лондоне, Париже, Вашингтоне, Анкаре и так далее. Представлялось, что целью этих телеграмм, было держать дальневосточные миссии в курсе событий, влияющих на советские интересы в мире. [384]Когда эти телеграммы попадали в Берлин, их передавали в русский отдел личного досье Эрнста фон Вайцзеккера, статс-секретаря МИД Германии. На полях телеграмм не было ни пометок, ни указаний, повлияло ли их содержание на планы Гитлера по нападению на СССР или на собственную дезинформационную программу Германии. [385]

В целом казалось, что намерением этих сообщений было предупредить Германию о растущих проблемах, противостоящих ей, и в то же время прояснить, что СССР будет «не поддаваться» любым «запугиваниям» Германии или Японии. Нам неизвестно, как проводилась эта операция, какие отделы НКГБ в Москве контролировали ее, кто в действительности готовил длинные детализированные телеграммы, и как их одобряли Сталин и Молотов. Во всяком случае, нет никаких данных, что эти усилия оказали хоть какое-то влияние на намерение Гитлера напасть на Советский Союз. [386]

Параллельно с этими посланиями, последние акты германской дезинформации были разыграны в Берлине с посвящением в неофициальные секретные переговоры советского посла Деканозова и давнего специалиста по России в МИД Германии Отто Мейсснера. С советской стороны, эта беседа, которая освещала многие из вопросов, поднятых в телеграммах Поншаба отражала надежды, что за ней последуют серьезные официальные переговоры. Для Гитлера она служила только для того, чтобы поддерживать надежды Москвы на отсрочку до тех пор, пока германские войска закончит движение на боевые позиции. Никогда и ничего из этих секретных бесед между Деканозовым и Мейсснером не появлялось в официальных коммюнике или в архивах внешней политики. Главным источником информации по ней являются воспоминания Валентина Бережкова, советского дипломата, работавшего в Берлине при Деканозове. Когда переговоры прервались, в телеграмме Поншаба — одной из последних попыток дезинформации — было сообщено о временном закрытии транссибирской железной дороги. Вероятно, угроза была предназначена, чтобы убедить Берлин возобновить переговоры. Но на это никакой надежды не было. Гитлер уже принял решение. [387]

Советская практика ознакомления с разведывательной информацией неумышленно сыграла наруку немецкой дезинформационной программе. Нарком обороны Тимошенко и начальник Генерального штаба Жуков жаловались, что им не показывают всю имеющуюся разведывательную информацию. [388] Изучение донесений и справок разведки за период с 1 февраля по 22 июня 1941 года показывает, что оба они получали больше, чем обычно рассылалось, но что, действительно, им не давали всей полученной информации. Проблема была в хаотической системе рассылки. Тимошенко и Жуков получили по шестнадцати общих докладов. Как нарком, Тимошенко лично получил десять донесений, в то время как Жуков получил два. [389]

Другой сборник документов, полученных от погранвойск — при общем числе тринадцати таких донесений Жуков, как адресат, был включен всего единожды, а Тимошенко — семь раз. Один из этих рапортов — о задержании немецких агентов погранвойсками, Берия послал только Сталину. Данный рапорт имел контрразведывательное содержание, и ограниченная рассылка могла иметь определенный смысл. Другое сообщение, также подписанное Берия и посланное только Сталину, содержало детали о концентрации немецких и венгерских войск и авиасоединений на советской границе в мае 1941 года. Конечно, такая информация заинтересовала бы и Тимошенко, и Жукова, но Сталин требовал, чтобы отдельные агентурные донесения присылались в его офис, отвергая их как дезинформацию, если они отличались от его взглядов. [390]

Было единственное место в мире советской разведки, где, как предполагалось, должен был проводиться анализ получаемых материалов — этим местом был информационный отдел РУ. Он контролировался Голиковым, который продемонстрировал, что всегда и безусловно примет любые указания Сталина. Каждое сообщение, прибывающее в штаб РУ в Москве от источников «полевых» резидентур, должно было передаваться ему, прежде чем его можно было разослать дальше — после тогда, когда он разрешал. Два примера, чтобы проиллюстрировать эту проблему. Первый, донесение от источника в германском посольстве в Бухаресте, которое заканчивалось комментарием, что «возможность выступления немецких войск на восток в ближайшем будущем исключается», а слухи, что Германия нападет на СССР «распространяются сознательно с целью создать неуверенность в Москве». Голиков приказал направить это донесение Сталину, Молотову, Тимошенко, Ворошилову, Димитрову, Берия и Жукову [391] И для сравнения — 6 мая донесение от Зорге содержало такой абзац: «Немецкие генералы оценивают боеспособность Красной Армии настолько низко, что они полагают, что Красная Армия будет разгромлена в течение нескольких недель. Они полагают, что система обороны на германо-советской границе чрезвычайно слаба». Голиков приказал вычеркнуть этот абзац, прежде чем рассылать донесение. [392]В то время, как ни Тимошенко, ни Жуков не были включены в списки получателей каждого сообщения, созданного военной разведкой, государственной безопасностью и погранвойсками, Голиков удостоверился, что они получают его спецсообщения, в которых он настойчиво повторял тему германской дезинформации, что главной целью Гитлера было вторжение на Британские острова.

Предпоследний абзац спецсообщения от 31 мая 1941 года звучит так: «немецкое командование ‹…› довольно быстро восстановило свою главную группировку на Западе, продолжая одновременно переброску в Норвегию ‹…› имея в перспективе осуществление главной операции против английских островов».[393]

Некоторые историки считают, что Сталин с готовностью принял германскую дезинформацию и отказался обращать внимание на предупреждения своей разведки, из-за своих секретных планов превентивной войны с Германией. Естественно, такие планы и подготовка должны были быть спрятаны от немцев, чтобы они не сорвали их. Именно поэтому он нашел такой привлекательной германскую настойчивость в своей дезинформационной программе о разгроме Англии до того, как повернуть на восток и потому отказался от совета тех, кто хотел ответить силой на угрожающее наращивание германской армии, постоянные разведывательные облеты и так далее.

Идея, что Сталин намеревался напасть на Германию в июле 1941 года выдвигается Виктором Суворовым в его книге «Ледокол: кто начал вторую войну?»[394] Суворов заявляет, что Сталин потерпел неудачу потому, что Гитлер получил сведения о его плане и развязал операцию «Барбаросса» — предупредительный удар. Этот тезис вызвал полемику, которая продолжается, но большинство историков в России и за рубежом, отвергают эту версию, как неподтвержденную доказательствами, в то время как есть огромные архивные и другие данные, показывающие, что Красная Армия была неспособна подготовить наступательную операцию требуемых размеров. Тем не менее, некоторые историки защищают эту идею. Например, те, кто это делают в Германии, видят в ней основу для поддержки своих взглядов, что гитлеровская «Барбаросса» была просто его реакцией на собственные планы Сталина.

Понятно, что в России «Ледокол» вызвал значительную реакцию. Для многих русских эта теория позволяет сохранить веру в Сталина, отвечая или, по крайней мере, это кажется ответом на вопрос — как Сталин мог верить Гитлеру. «Ледокол» доказывает, что он ему не верил, а напротив, был готов одолеть его в свое время. Для других — жертв сталинского террора — «Ледокол» подтверждает их мнение о том, что Сталин намеревался распространить коммунизм по всей Европе[395].

Михаил Мельтюхов предполагает, что Сталин планировал нападение на немецкие войска в Польше и в Восточной Пруссии в середине июня 1941 года. Другой историк, Борис Шапталов, повторяет лейтмотив Суворова, что Сталин поверил в германскую дезинформацию, что Гитлер никогда не будет воевать на два фронта. [396] Сталин, без сомнения, был обманут немцами — хотел он ударить по ним первым или нет. Таким образом, те, кто продвигает идею «Ледокола», как способ оправдания Сталина от ответственности за фиаско июня 1941 года, должны также признать, что он был полностью обманут германской дезинформацией.

Немецкому замыслу содействовали двойные агенты и простофиля Амаяк Кобулов. Назначенный резидентом НКВД/НКГБ в Берлин 26 августа 1939 года, Кобулов никогда не работал за границей, не знал немецкого языка и не имел никакого опыта в разведывательных операциях. Но заметьте дату назначения — это было всего три дня спустя подписания нацистско-советского пакта о ненападении, и через четыре дня после германского нападения на Польшу; в этот критический период Сталин и Берия хотели иметь в Берлине человека, которому они могли полностью доверять. Их не заботило, подходит ли он для этой работы. Естественно, профессионалы германского отдела внешней разведки в Москве возражали, но так как Фитин стал начальником управления только в мае 1939 года и все еще «проходил испытание», шансов остановить это назначение было мало.

Зато в течение следующего года у Гестапо было много времени, чтобы изучить Амаяка Кобулова, проследить его ежедневный режим, когда он шел в свой офис, расположенный на Унтер-ден-Линден в комплексе советского посольства, и засечь контакты, которые он устанавливал в дипломатических и журналистских кругах. Он занимал заметную позицию — его повысили из секретаря в советники, и было мало сомнения, что Гестапо точно знает, кем он был. Как резидент, он был мало эффективным, но в июне 1940 года его вызвали в Москву для отчета о проделанной работе. Он отверг всю критику, явно чувствуя достаточную протекцию и своего брата Богдана, и самого Берия, чтобы делать то, что он хочет. Тем не менее, ему предложили устанавливать новые агентурные связи.

Это было сюрпризом, когда в начале августа 1940 года НКВД в Москве получило срочное сообщение от него, в котором он рассказал о встрече его и корреспондента ТАСС с молодым латвийским журналистом Оресте Берлинксом. Корреспондент ТАСС И.Ф. Филиппов («Философ») был сотрудником резидентуры внешней разведки НКВД в Берлине, и Кобулов использовал его как переводчика. Берлинкс был корреспондентом латвийской газеты «Бриве земе», но теперь, когда германский МИД перестал субсидировать газету, он нуждался в финансовой помощи. По сообщению Кобулова, Берлинкс положительно относился к вхождению Латвии в СССР и хотел делиться с Москвой информацией, которую он получал от МИД. Десять дней спустя, 15 августа, Кобулов поразил Москву сообщением, что он «завербовал» Берлинкса и дал ему псевдоним «Лицеист». Затем были переданы некоторые биографические данные «Лицеиста». В НКВД поняли, что эта операция ставила перед ними проблему, потому что Кобулов мог посылать информацию напрямую Сталину и Берия, минуя специалистов наркомата. Их обеспокоенность возросла, когда они начали получать результаты проверки биографических данных агента. Выяснилось, что он являлся антисоветчиком и распространял прогерманскую пропаганду. Берлинская резидентура была предупреждена, чтобы иметь это в виду при общении с ним.

Амаяк проигнорировал эти предупреждения и продолжал встречаться с «Лицеистом». Информация, которую он начал получать, охватывала такие темы как германские планы напасть на Англию, беспокойство Гитлера, как бы Германия не оказалась втянутой в войну на два фронта, существующий раскол внутри германской элиты по вопросу о советско-германских отношениях — между военщиной, требующей войны с СССР, и Гитлером, играющим сдерживающую роль, — германской необходимости независимой Украины, чье зерно может накормить всю Европу, и советской нефти. Информация «Лицеиста» также поддерживала версию, что присутствие германских войск на советской границе является оборонительной мерой, вызванной ростом Красной Армии. Сообщения агента, особенно о нежелании Германии быть втянутой в войну на востоке, пока не будет разгромлена Англия, Берия немедленно посылал Сталину. Затем, став главой НКГБ, это делал Меркулов. Явно, сообщения воспринимались очень хорошо, потому что подкрепляли убеждения Сталина, что конфликта с Германией удастся избежать, по крайней мере, до 1942 года. Интересно, не было ли это папка с донесениями «Лицеиста», которую Сталин показывал Тимошенко и Жукову 13 июня 1941 года, когда опровергал их разведывательную информацию о концентрации немецких войск словами: «У меня есть другие документы»? [397]

Хотя сотрудникам немецкого отдела Управления внешней разведки НКГБ было очевидно, что эти донесения находятся в противоречии с другой информацией по германским намерениям и возможностям, но только в 1947 году советская разведка узнала, что дело «Лицеиста» было тщательно спланированной частью более широкой немецкой дезинформационной программы. Тогда советской контрразведкой был допрошен бывший офицер Гестапо, направленный для работы со Специальным бюро Риббентропа, по линии своей постоянной работы с проживающими в Берлине иностранцами. Он заявил, что «латыш Берлинкс, германский агент, был подставлен Амаяку Кобулову, советнику советского посольства, о котором Гестапо знало, что он проводит разведывательные операции. Берлинкс был „завербован“ Кобуловым, — сказал он, — и на протяжении долгого времени мы снабжали его дезинформацией, которую он передавал Кобулову». Берлинкс сообщил, что завоевал доверие у Кобулова, который сказал ему, что «все его донесения пересылаются непосредственно Сталину и Молотову». [398] Очевидно, Гитлер посчитал Кобулова полезным каналом для передачи информации в Москву. Гестаповец рассказал, что работа была организована так: «Риббентроп готовил материал, затем передавал его Гитлеру. Затем его отдавали Берлинксу для доставки Кобулову, с санкции Гитлера». Архивы Специального бюро Риббентропа подтверждают эту информацию. В рапорте от 30 декабря 1940 года, посланном Гитлеру и Риббентропу сотрудником Специального бюро Рудольфом Ликусом, говорится: «Наш информатор в Советском посольстве был вызван советником посольства Кобуловым в 7.30 сегодня вечером и получил четыре важных задания, одно из которых было приказом товарища Сталина добыть текст речи, произнесенной фюрером 18 декабря перед несколькими тысячами выпускников военных училищ. Кобулов сказал, что речь не публиковалась в немецкой прессе, но в отрывках, полученных Кремлем, якобы выражены антисоветские намерения. Сталин заинтересован в этом и хочет убедиться, что таких высказываний там нет. Агент, работающий на ГПУ должен добыть текст». Риббентроп написал на полях: «Мы можем проинструктировать агента, как нам будет угодно». Вальтер Хевелль, офицер связи Риббентропа с канцелярией Гитлера, также заметил: «Фюрер хочет, что вы регулярно получали такую информацию из советского посольства». [399]

Теперь мы знаем, что немецкая дезинформационная программа сбила с толку многих хорошо подготовленных источников внешней разведки НКГБ и РУ, чей доступ к настоящей доброкачественной информации был взят под подозрение дезинформацией, распространяемой без их понятия лицами внутри их организаций. Сталин, возможно, так никогда не узнал и не заподозрил, что Гитлер одурачил его через Амаяка Кобулова.

И, тем не менее, было ли достаточно всех этих дезинформационных операций? Достаточно ли, если брать только необходимость заставить Сталина упрямо держаться за свое убеждение, что Гитлер не нападет на Советский Союз, пока не разделается с Англией? Это ясно видно на протяжении весны 1941 года, когда все больше и больше поступающей информации указывало на то, что германские войска на Советской границе готовятся к нападению. Высшее советское военное руководство все больше тревожилось; даже члены клики Берия, такие как Деканозов, предсказывали войну. Но Сталин держался до конца, пока немецкие бомбы не посыпались на советские города — должно быть, он был совершенно убежден, что германского нашествия не будет. Чтобы быть таким уверенным, он должен был располагать особой информацией, той «козырем», который, по его мнению, мог побить все, что ему показывали, предсказывающее нападение. Если у Сталина не было таких уверений — может быть, от самого Гитлера, тогда его поведение в мае и в июне 1941 года было полностью неразумным. Одно дело быть обманутым, а Гитлер был мастером дезинформации, но совсем другое — упрямо держаться своей собственной интерпретации событий, подвергая опасности само существование Советского государства и жизни его граждан.

Глава 18. Тайная переписка

В 1965–1966 годы известный советский военный корреспондент, писатель, редактор и поэт Константин Симонов взял несколько интервью у находившегося в отставке маршала Георгия Константиновича Жукова. В какой-то момент Жуков вспомнил беседу со Сталиным в начале января 1941 года, касающуюся большого контингента немецких войск в Генерал-Губернаторстве — оккупированной немцами Польше. Сталин сказал Жукозу, что он «обратился к Гитлеру с письмом, заявив ему, что это известно нам, что это нас беспокоит и что это создает у нас впечатление, что Гитлер намеревается идти войной против нас». В ответ Гитлер прислал Сталину письмо, также личное и, как он подчеркнул в тексте, конфиденциальное. Он написал, сказал Жуков, что «наша информация правильная, что действительно большие войсковые соединения размещены в Генерал-Губернаторстве». Они, объяснил Гитлер, «не направлены против Советского Союза. Я намерен строго соблюдать пакт ‹о ненападении›, и клянусь моей честью, как глава государства, что мои войска находятся в Генерал-Губернаторстве для других целей. Территория Западной и Центральной Германии подвергаются сильным английским бомбардировкам и легко просматриваются с воздуха англичанами. Поэтому я нашел необходимым передислоцировать большие контингенты войск на восток, где они могут быть тайно реорганизованы и перевооружены». Насколько понял Жуков, Сталин верил этому письму. [400]

Эта ссылка на переписку между Гитлером и Сталиным не опубликовывалась до 1987 года. Очевидно, единственная архивная ссылка на обмен письмами между Гитлером и Сталиным появилась 9 мая 1941 года в записи беседы во время встречи немецкого посла Шуленбурга и советского посла в Берлине Деканозова, который находился в отпуске в Москве. Деканозов предложил, чтобы «было подготовлено совместное германо-советское коммюнике, опровергающее слухи о напряжении в германо-советских отношениях, а также доказывающее несостоятельность войны между двумя странами». Шуленбург от высказывания своего мнения уклонился, но предложил, чтобы Сталин, ссылаясь на свой новый пост председателя Советского правительства, «обратился с письмами к руководящим политическим деятелям ряда дружественных СССР стран, например, к Мацуока, Муссолини и Гитлеру ‹…› заявив, что СССР будет и в дальнейшем проводить дружественную этим странам политику ‹…›. Но в письме, адресованном Гитлеру, ‹…› указать, что в ответ на эти слухи ‹о напряженности в германо-советских отношениях› он предлагает издать совместное германо-советское коммюнике, примерно указанного мною содержания. На это последовал бы ответ фюрера, и вопрос, по мнению Шуленбурга, был бы разрешен. ‹…› если Сталин обратится к Гитлеру с письмом, то Гитлер пошлет для курьера специальный самолет и дело пройдет очень быстро». [401]

12 мая 1941 года Деканозов получил особую письменную инструкцию от Сталина и Молотова для ответа Шуленбургу: «Я разговаривал со Сталиным и Молотовым в отношении предложения Шуленбурга по обмену письмами в связи с необходимостью ликвидировать слухи об ухудшении отношений между СССР и Германией. И Сталин и Молотов сказали, что в принципе они не возражают против такого обмена письмами, но считают, что обмен письмами должен производиться только между Германией и СССР. А не также с другими странами, кроме Германии. (Если оба лидера действительно вели переписку, то Сталин не хотел раскрывать это)». [402]Историк и ветеран войны Лев Безыменский описывает свою встречу с Жуковым в 1966 году, на которой он поднял вопрос о письмах Сталин — Гитлер. Жуков прокомментировал это так:

«Как-то в начале июня я решил опять попытаться убедить Сталина в правильности разведывательных сообщений о надвигающейся опасности. До сих пор Сталин отклонял подобные сообщения начальника генерального штаба ‹…›. Нарком обороны Тимошенко и я принесли с собой штабные карты с нанесенным на нее расположением вражеских войск. Я сделал доклад. Сталин слушал внимательно, но молчал. После доклада он отослал нас, не высказав никакого мнения ‹…›. Через несколько дней Сталин прислал за мной ‹…›. Он открыл папку на своем столе и вынул несколько листов бумаги. „Прочтите“, — сказал Сталин. ‹…› Это было письмо от Сталина Гитлеру, в котором он вкратце выражал озабоченность немецкой дислокацией, о которой я докладывал несколько дней тому назад ‹…›. Потом Сталин сказал: „Вот ответ. Прочтите его“. Боюсь, что через столько лет я не смогу совершенно верно воспроизвести слова Гитлера. Но что я точно помню: ‹…› Я читал в „Правде“ 14 июня „Сообщение ТАСС“ и в нем, к моему изумлению, я нашел те же самые слова, которые прочитал в письме Сталину в кабинете Сталина. То есть, в советском документе я увидел напечатанные те же доводы Гитлера.

Явной целью Сталина было, что, публикуя „Сообщение ТАСС“ от 14 июня, он хотел ускорить ответ Гитлера. Заявление начиналось обвинением Англии в распространении слухов, что Германия и СССР были „близки к войне“. По этим слухам, „Германия будто бы предъявила территориальные и экономические требования к СССР, и сейчас ведутся переговоры к сближению позиций ‹…›. СССР будто бы отклонил эти претензии, в связи с чем Германия стала сосредотачивать свои войска у границ СССР с целью нападения на СССР“. В „Сообщении“ заявляется, что „Германия не предъявляла СССР никаких претензий ‹…›. И обе стороны неуклонно соблюдают условия пакта о ненападении ‹…›. Слухи о намерении Германии порвать пакт и предпринять нападение на СССР, лишены всякой почвы, а происходящая в последнее время переброска германских войск, освободившихся от операций на Балканах, в восточные и северо-восточные районы Германии связана, надо полагать, с другими мотивами, не имеющими касательства к советско-германским отношениям; ‹…› слухи о том, что СССР готовится к войне с Германией, являются лживыми и провокационными. Попытки представить летние сборы запасных Красной Армии, как враждебные Германии, по меньшей мере, нелепы“. Такое количество обвинение Англии за слухи о войне, что отражались в письмах Гитлера, не должны казаться сюрпризом. Что было неожиданным для „Сообщения“, так это неестественная манера, в которой оно рисовало состояние советско-германских отношений всего за восемь дней до фашистского нападения».

Этот отчет сильно отличается от симоновских репортажей об интервью с Жуковым, в которых Жуков говорил о встрече со Сталиным в январе 1941 года. Симонов не говорит, что Сталин действительно показывал Жукову оба своих письма Гитлеру и ответ Гитлера. Безыменский заявляет, что не осталось архивных записей переписки Сталин-Гитлер, но отмечает, что они могли быть уничтожены. Он цитирует немецкие архивы, где говорится, что в конце Гитлер приказал уничтожить его частную переписку с главами государств. [403]

В романе «Гроза», посвященному предвоенному периоду об этой переписке говорится очень подробно. Его автор Игорь Бунич заявляет, что «с октября 1940 до мая 1941 года Гитлер направил Сталину шесть личных писем. Два из них были найдены, одно, датированное 3 декабря 1940 года, а второе 14 мая 1941 года». Ни один из ответов Сталина не был найден. В своем письме от 3 декабря Гитлер сообщает Сталину, что собирается «не позднее, чем летом будущего года» решить английский вопрос «победив и оккупировав сердце Британской империи — Британские острова». Ссылаясь на свои предыдущие письма, что немецкие войска собраны в районе Генерал-Губернаторства, недоступного для английской авиации и разведки, где будут реорганизованы и обучены, он признает, что это вызвало у Сталина «понятное беспокойство». Он продолжает говорить, что «слухи о германском нападении на СССР специально распространяются соответствующими немецкими учреждениями», как способ «держать Черчилля и его круги в неведении наших планов». Гитлер заканчивает предложением личной встречи со Сталиным «в конце июня — начале июля 1941 года». [404]Хотя декабрьское письмо содержит ссылки на обычные дезинформационные темы, ничто не может сравниться с личным письмом Гитлера Сталину 14 мая 1941 года. По словам автора статьи в «Красной Звезде» в ноябре 2003 года, оно предназначалось фашистами, чтобы «дезориентировать руководство СССР относительно своих действительных намерений. Сам германский фюрер был вовлечен в это мероприятие. Нацисты стремились использовать давнее недоверие советского лидера к правящим кругам Великобритании, его усилия оттянуть начало войны любой ценой и его веру, что английское руководство старалось толкнуть Германию на войну с СССР». [405]

В цитатах из статьи, Гитлер опять объясняет присутствие германских войск на советской границе, как защиту от британских самолетов, хотя они дали пищу слухам о конфликте «между нами». Гитлер убеждает Сталина: «клянусь моей честью, как глава государства», что эти слухи могут быть полностью проигнорированы. Они «распространяются английскими источниками», утверждал он, признавая, что при наличии такого большого количества войск, сконцентрированных в регионе, конфликт может произойти «без нашего желания этого». Гитлер, по его словам, боялся, что «некоторые из моих генералов могут намеренно начать такой конфликт для того, чтобы спасти Англию от гибели и нарушить мои планы».

Также Гитлер сообщил Сталину, что «приблизительно 15–20 июня я планирую начать массированную переброску войск на запад из вашего региона». Он просил Сталина «не поддаваться никаким провокациям, которые могут произойти от тех моих генералов, которые могут забыть свой долг. И, само собой разумеется, постарайтесь не дать им никакого шанса. Если будет невозможно избежать провокаций кого-то из моих генералов, я прошу Вас проявить сдержанность, не отвечать, а сразу же связаться со мной и сообщить, что произошло, через канал, известный Вам».

Фраза, замеченная Жуковым, «клянусь моей честью, как глава государства», подтверждает отрывки из статьи в «Красной Звезде». Однако проблема более запутанная. Отрывки, слово в слово, также появились в романе Бунича, который имеет целью привести весь текст письма. Перевод обоих писем от декабря 1940 и мая 1941 может быть найден в приложении 2. [406]

Жуков сказал Симонову, что Гитлер ответил на письмо, которое прислал Сталин в начале 1941 года, выражая озабоченность присутствием большого количества германских войск в советских пограничных зонах. Письмо Гитлера от 31 декабря 1940 года может быть этим ответом. Фраза «клянусь моей честью, как глава государства», однако, появляется не в том письме, а в письме от 14 мая 1941 года, последнем полученным от Гитлера. Эта ошибка неудивительна, потому что память Жукова могла притупиться, но также он мог повторить, что ему сказал Сталин. Слова Жукова Симонову действительно отражают объяснения Гитлера по поводу присутствия германских войск на советских границах, но совсем не упоминаются намерения Гитлера в отношении Великобритании, которые ярко выступают в обоих письмах. Вполне возможно, что Сталин не хотел раскрывать вопрос германского военного планирования, который Гитлер хотел сохранить в тайне; с другой стороны, если воспоминания Льва Безыменского о его встрече с Жуковым в 1966 году соответствуют действительности, и Жуков на самом деле читал отрывки из переписки Сталина — Гитлера в июне 1941 года, то остается удивительным, что он ничего не рассказал ни Симонову, ни Безыменскому о заявлениях Гитлера о нападении на Англию. Жуков сразу бы понял их значение.

Письмо от 14 мая может быть последним «шедевром» в галерее дезинформации. Доверив Сталину по секрету, что некоторые из его генералов могут развязать провокационное нападение, и, попросив Сталина не отвечать таким же образом, Гитлер буквально продиктовал ему сценарий, которому тот и последовал в первые часы после нападения. Тимошенко и Жуков, и все вокруг них, зная о масштабах германской подготовки, понимали, как профессиональные военные, что наступление на протяжении тысяч километров никогда не могло бы быть предпринято в «провокационных целях» группой генералов-диссидентов — но они не смогли изменить взглядов своего упрямого вождя. Самое минимальное, что демонстрируют эти письма Гитлера — если они были настоящими, — это правоту Александр Солженицын, когда он писал, что Сталин, который не доверял никому, на самом деле «поверил Адольфу Гитлеру». [407]

Есть еще один момент письма от 14 мая, который требует внимания. В предпоследнем абзаце сказано: «Благодарю Вас за то, что Вы согласились со мной по известному Вам вопросу, и прошу Вас извинить меня за метод, который я выбрал, чтобы доставить Вам это письмо как можно быстрее». [408] Очень похоже, что «метод доставки» письма относится к внеплановому прилету транспортного «Юнкерса» в Москву 15 мая 1941 года. В романе Бунича это событие и описывается, как полет курьерского самолета, везущего письмо Сталину. [409] В любом случае, германский самолет Ю-52 проделал путь через советское воздушное пространство незамеченным и, вероятно, без разрешения и в нарушение всех инструкций приземлился на Центральном аэродроме. Здесь ему не только позволили сделать посадку, но заправили горючим на обратный путь и разрешили покинуть советское воздушное пространство. Это было сделано по распоряжению Сталина — в полной секретности, потому как официальное разрешение на полет самолета не было известно никому, кроме узкого круга лиц. Такое нарушение советского воздушного пространства немедленно стало сенсацией среди руководства оборонного ведомства. [410]

По утверждению Наркомата обороны, из-за плохой организации постов раннего предупреждения, 4-я отдельная бригада ПВО Западного особого военного округа обнаружила Ю-52 только когда он проник на двадцать девять километров в советское воздушное пространство. Приняв «Юнкере» за коммерческий самолет ДС-3, выполняющий регулярный рейс, они не предупредили никого о вторжении. Хотя аэропорт Белостока был информирован о пролете Ю-52 (нам неизвестно, кем), они не передали информацию ни ПВО, ни 9-й смешанной воздушной дивизии (ответственной за перехват), потому что их связь была не в порядке. Подобным образом, старшие офицеры ПВО Москвы не узнали о полете до 17 мая, даже хотя дежурного офицера ПВО оповестил диспетчер гражданского «Аэрофлота», что самолет пролетел над Белостоком. В дополнение, когда поступил рапорт Наркомата обороны, Военно-Воздушные Силы Красной Армии не приняли меры, чтобы остановить его. Более того, начальник штаба ВВС генерал-майор П.С. Володин и начальник Первого управления штаба генерал-майор Грендаль знали, что самолет пересек границу без разрешения. Они не только не приняли мер, чтобы задержать его, но и помогли его прилету в Москву, дав приказ ПВО обеспечить безопасное прибытие и разрешив ему приземлиться на московском аэродроме. Как все это могло произойти? Какова бы ни была подоплека дела, этот инцидент был расценен, как крупный провал системы противовоздушной обороны и ВВС Красной Армии. [411]

7 июня начальник Войск противовоздушной обороны генерал-полковник Штерн был арестован. (Назначенный начальником 19 марта, он, кажется, принял эту должность, только затем, чтобы узнать, что ПВО находилась в крайне ужасном состоянии). 10 июня Наркомат обороны в приказе № 0035 наложил взыскание на Володина и Грендаля за дачу «Ю-52 несанкционированного разрешения для полета и приземление в Москве, без проверки его права на такой полет». [412] 27 июня Володин был арестован, а 28 октябрярасстрелян без суда вместе со Штерном и другими. [413]

Кажется очевидным, что для транспортного самолета такой величины, как Ю-52 (заметьте, что его спутали с «Дугласом ДС-3») пролететь по советскому воздушному пространству от западной границы до Москвы, было настоящим чудом. А потом спокойно приземлиться на московском аэродроме, где его заправили горючим и разрешили покинуть советское воздушное пространство вскоре после прилета, без полного расследования ПВО — это кажется невероятным. Поэтому можно предположить, что Сталин, который ожидал ответа Гитлера на одно из своих писем, дал приказ пропустить Ю-52 в Москву, посадить его и заправить на обратный перелет. Конечно, он ничего не сказал о своей связи с Гитлером. Когда же известие о «несанкционированном» полете Ю-52 просочилось и вызвало гневное возмущение в ПВО и ВВС, Сталин стал немедленно действовать, чтобы обратить ситуацию в свою пользу, выступив сначала против Штерна, которого он давно не любил, а потом против Володина. Как начальник штаба ВВС, Володин мог знать, что за прилетом и отлетом самолета стоит Сталин. Ко времени ареста Володина — 27 июня, через пять дней после начала войны — Сталин осознал, что был жестоко обманут Гитлером. Полет подтвердил этот факт. Настоятельно нужно было избавиться от Володина, который много знал, поэтому ему нельзя было оставаться в живых. Притянуто за уши? Нет, если учитывать страсть Сталина к заговорам и его способность терпеливо ждать подходящего момента, а затем быстро действовать, чтобы достичь цели. Он никогда бы не позволил, чтоб стало известно, что он был таким наивным, что попался на дезинформацию Гитлера. [414]

Глава 19. Возобновление «чисток»

Когда Проскуров был освобожден от должности начальника военной разведки в июле 1940 года, и пришел приказ о направлении его в распоряжение Наркомата обороны, он стал безработным. [415]Подобный приказ издается, когда Сталин или руководство армии не решило, на какую новую должность назначить офицера. Для человека с энергией и решительностью Проскурова, такое отстранение от дела было трудно выносимым. Тот факт, что в ВВС происходила реорганизация, поддерживаемая многими высшими офицерами, делало его еще более тяжелым. Он хотел быть частью этого действия. Постановление СНК от 25 июля 1940 года предписывало, что базовой структурой Военно-Воздушных Сил Красной Армии станут авиационные дивизии.

Реорганизация должна была быть полностью завершена к 1 января 1941 года, предусматривая увеличение состава ВВС на 60000 человек. Проскуров, конечно, знал о перестройке от своих друзей в авиации — особенно от тех, с которыми служил в Испании. Хотя он не мог участвовать в осуществлении нового указа, он, естественно, внимательно следил за работой со стороны.

Тем не менее, он очень хотел получить новое назначение и настойчиво добивался этого. Поэтому было неудивительно, когда 9 сентября прошел слух о назначении его заместителем командующего авиации Дальневосточного фронта. Однако ничего не произошло; на оригинале приказа было написано: «Задержать до дальнейшего уведомления». [416] Вместо этого, 23 октября Проскуров был назначен заместителем командующего Главного управления дальнебомбардировочной авиации. [417] 29 октября Проскуров был приглашен на совещание Главного Военного Совета в Кремле, у Сталина — видимо, для того, чтобы обсудить предстоящие изменения в дальнебомбардировочной авиации. [418] Затем, 5 ноября Постановлением Совета Народных Комиссаров создаются самостоятельные дальнебомбардировочные авиационные дивизии. «Для руководства боевой и специальной подготовкой авиадивизий ДД ‹дальнего действия› ввести должность Заместителя Начальника Главного Управления ВВС Красной Армии по дальнебомбардировочной авиации и образовать в составе ГУ ВВС Управление дальнебомбардировочной авиации. Заместителем начальника Главного Управления ВВС Красной Армии по дальнебомбардировочной авиации назначить генерал-лейтенанта авиации тов. Проскурова». В дополнение к перечислению обозначений и дислокаций новых дивизий дальнебомбардировочной авиации, Постановление обязывает сформировать к 1 марта 1941 года 16 инженерно-аэродромных батальонов и 53 авиатехнические роты. [419] Эта последняя оговорка была прямым выводом из уроков, полученных в Зимней войне: и Павел Рычагов, и Евгений Птухин тогда жаловались на нехватку хороших аэродромов и отсутствие наземных аэродромных сооружений и технического обслуживания. [420]

Каким образом Проскуров получил это престижное назначение, когда мы знаем, что он не был фаворитом Сталина и его очень не любил Тимошенко? Ответ состоит в том, что он был в очень тесных отношениях с двумя главными руководителями авиации Красной Армии. Один, Яков Смушкевич, был помощником начальника Генштаба по авиации. [421] Вторым заступником Проскурова был командующий ВВС Павел Рычагов. [422] С такой поддержкой было неудивительно, что Проскурову дали новую должность. Но также и правда, что Сталин имел пристрастие давать возможность жертвам находиться на свободе, пока он терпеливо ждал удобного случая, чтобы уничтожить их. Проскуров, естественно, не знал сталинских окончательных намерений, как и не знал, что и Рычагов, и Смушкевич также были «в списке» Сталина. Бомбардировщики были его специальностью, и он был рад вернуться к своему любимому делу.

Рычагов и Проскуров оба знали, что главной задачей новой организации бомбардировочной авиации будет обучение экипажей ночным и всепогодным полетам. Рычагов вспомнил из своего опыта в Зимней войне, что такие тренировки были большой проблемой. Если летчик разбивал самолет, выполняя полет по приборам ‹«слепой полет»› или взлет с маленького аэродрома, расследовавшие аварию старались сделать командира части недисциплинированным или подозреваемым. [423] Из-за того, что расследовавшие аварию были из разных ведомств, голос командира части редко бывал слышим. По мнению Рычагова, огромное количество ошибок во время тренировок в авиации происходило потому, что «мы боялись аварий, крушений и происшествий». [424] Проскуров понимал это и был решительно настроен создать программы тренировок для бомбардировочных полков, которые будут как можно более соответствовать боевым условиям. Тем не менее, ему приходилось иметь дело с рутиной, созданной бюрократической машиной Наркомата обороны. В конце декабря 1940 года ему пришлось посетить совещание по обсуждению действий германской армии в польской и французской компаниях 1939 и 1940 годов. Во время одной из военных игр он исполнял роль командира фронтовой авиации на Западном фронте. 29 января он был на совещании в кабинете Сталина, по-видимому, для обсуждения игр. Присутствовали также Тимошенко, Буденный, Кулик, Мерецков, Жуков, Ворошилов и другие. Военно-Воздушные Силы представляли Рычагов, Жигарев и Проскуров.

Подготовка летчиков была главной заботой Проскурова. Рассказывали, что когда Проскуров инспектировал бомбардировочный полк в Запорожье, командир доложил, что «его часть готова выполнить любое задание днем или ночью, в любых погодных условиях». В полночь Проскуров поднял полк по тревоге и услышал те же самые слова от командира. Когда же он приказал полку бомбить полигон в районе Ростова-на-Дону, в трехстах километрах к востоку, выяснилось, что из всего полка только десять экипажей могут выполнить это задание. При возвращении три экипажа неправильно рассчитали высоту и разбились. [425] Потеря самолетов во время тренировочных полетов, отразилась не только на полках бомбардировщиков дальнего действия, но и на всей авиации. На совещании у Сталина в начале апреля 1941 года, вероятно, когда там присутствовали Молотов и Жданов, он якобы спросил у П.В. Рычагова «об аварийности в Военно-Воздушных силах». Павел Васильевич, 30-летний главком, не имевший страха ни перед противником в бою, ни перед гневом начальства, ответил: «Аварийность и будет высокая, потому что вы нас летать на гробах заставляете…» ‹…› Сталин ответил: «Вы не должны были так сказать». [426] Рычагов подписал свой приговор.

Это был не первый раз, когда проблема аварий, преследующих Военно-Воздушные Силы, поднималась на самых высоких уровнях руководства партии и правительства. Например, в мае 1939 года Главный военный совет проводил двухдневное заседание, которое вылилось в длинный приказ наркома обороны «Аварии в частях ВВС Красной Армии». Проект приказа был роздан на совещании Совета с просьбой дать свои предложения. Проскуров, который был тогда членом Совета, официально возразил против параграфа о летных школах, в котором говорилось, чтобы «запретить тренировки в воздушной стрельбе и высотных полетах». Он настаивал, чтобы эти тренировки остались, потому что они позволяют инструкторам лучше оценивать способности курсантов. [427]

К 9 апреля 1941 года Политбюро обсуждало вопрос «Об авариях и катастрофах в авиации Красной Армии». Было заявлено, что уровень аварий не только не уменьшается, но все более увеличивается. В докладе указывалось, что «ежедневно в среднем гибнет у нас два — три самолета», и что руководство воздушных сил не готово или не способно справиться с положением и осуществлять соблюдение летных правил. Причиной этих аварий, по заявлению Политбюро, является «простое отсутствие дисциплины». В докладе приводится несколько случаев, когда самолеты и жизни летчиков гибнут из-за того, что командиры подразделений заставляли экипажи летать в плохую погоду. Выделяется Рычагов за попытки «замазать» отсутствие дисциплины и халатность, вызвавшую эти происшествия. Политбюро издало совместное постановление Центрального комитета ВКП(б) и Совета Народных Комиссаров:

«1. Снять т. Рычагова с поста начальника ВВС Красной Армии и с поста заместителя наркома обороны, как недисциплинированного и не справившегося с обязанностью руководителя ВВС.

2. Полковника Миронова — нач. отделения оперативных перелетов штаба ВВС РККА — предать суду за явно преступное распоряжение, нарушающее элементарные правила летной службы.

3. Исполнение обязанностей начальника ВВС Красной Армии возложить на 1-го заместителя начальника ВВС тов. Жигарева.

4. Предложить наркому обороны т. Тимошенко представить в ЦК ВКП(б) проект постановления Главного военного совета в духе настоящего решения — для рассылки в авиационные дивизии, полки, школы, в виде приказа от Наркома».

Нигде в отрывке не говорится, что именно состояние обучения экипажей могло быть причиной роста уровня аварий. В этом самом отрывке из протокола Политбюро объявляется выговор Тимошенко за попытку (в рапорте от 8 апреля) скрыть недостатки в Военно-Воздушных Силах. [428]

Следующим шагом в этом смертельном бюрократическом фарсе была докладная записка от Тимошенко Сталину, с представлением проекта приказа Наркомата обороны от имени Главного военного совета, как было указано постановлением Политбюро. Докладная записка была подписана Тимошенко и Жуковым, как начальником Генштаба. Дата 14.04.41 написана рукой Тимошенко слева от подписи. К записке добавлены два приложения. Первое — проект приказа в пяти копиях; второй — проект приказа «с изменениями» для Жданова и Маленкова, также в пяти копиях. На копии записки, крупным почерком замечание Тимошенко от Сталина: «Согласен, с условием, если будет включен пункт по товарищу Проскурову, чтобы товарищ Проскуров был привлечен к судебной ответственности вместе с товарищем Мироновым. Это будет честным и справедливым делом». [429]

Рычагов был снят с должности 12 апреля 1941 года и назначен в Академию Генерального штаба; его сменил его заместитель Жигарев, который впоследствии стал Главным маршалом авиации. [430] Что касается Проскурова, то в тот же день наркомат обороны издал приказ № 0022-41, освобождающий его от поста заместителя начальника ВВС Красной Армии. По приказу, они с Мироновым отдаются под суд за дачу преступного приказа «нарушающего элементарные правила летной службы», приведшего к смерти и увечьям. Никакого судебного разбирательства не проводилось, но действия, приписываемые Проскурову и Миронову, были занесены в их личные дела как «явно преступное поведение». [431]

Однако Проскуров был не тем человеком, который станет долго молчать. 21 апреля он послал служебную записку Сталину и Жданову «по существу подготовки авиации к войне». Он напомнил Сталину его выводы после окончания Зимней войны, «что войска не были подготовлены в условиях, приближенным к боевым» и указал, что «главным недостатком в подготовке экипажей ‹…› была неспособность ‹…› надежно действовать в сложных метеоусловиях и ночью». Он отметил низкий уровень огневой и разведывательной подготовки; большинство экипажей не умеют отыскивать цели, даже в крупных пунктах. Цитируя высказывания призванных из гражданского флота летчиков — специалистов ночных и «слепых» полетов, он заявил, что «при существующих правилах летной службы в ВВС они не смогут выполнить возложенной на них задачи. Слишком велики ограничения. Они побывали в нескольких частях ВВС и убедились, что слишком велика боязнь у командного состава ответственности за полеты в сложных метеоусловиях и ночью. В то же время всем понятно, что без настоящей подготовки драться с серьезным противником мы не сможем. Задача ясна — во что бы то ни стало поломать эту боязнь и заставить части ВВС готовиться действовать в условиях, приближенных к боевым».

Проскуров предлагает, как:

«Ведь летают же немцы на приличные расстояния десятками и сотнями самолетов и в плохих метеоусловиях. Ведь летают же англичане сотнями самолетов на сильно защищенные объекты в плохих метеоусловиях и ночью, и плохо или хорошо, а задания выполняют. Когда же наша авиация станет способной надежно выполнять подобные полеты массово? Что же, наши летчики или самолеты хуже заграничных? Этот вопрос, т. Сталин, меня, как и многих командиров ВВС, здорово мучил и мучает.

В конце 1940 года, с ВАШЕГО ведома, я принял руководство дальней бомбардировочной авиацией и получил конкретную задачу — в течение 1941 года сделать части дальней авиации способными выполнять боевые задачи на предельном радиусе самолета, в сложных метеоусловиях и ночью. С тех пор с коллективом командиров управления дальней авиации отдавал все силы на успешное выполнение этой важной задачи.

Что я принял на 1 декабря 1940 года? В частях ДБ авиации насчитывается около 2000 экипажей, из них в то время летал ночью 231 экипаж, летали в сложных метеоусловиях 139 экипажей (около 6 %), обучались полетам вслепую 485 экипажей (около 24 %). Как видно, цифры для ДБ авиации явно не терпимы — всего по 3–5 полностью подготовленных экипажей на авиаполк. За прошедшие 4–5 месяцев зимней летной работы, в условиях плохой летной погоды, ограниченности горючим и смазочным, плохой работе моторов (много самолетов стояли и стоят в ремонте), проводилась усиленная работа по поднятию качества летной подготовки ДБ авиации, и к середине апреля с.г. приведенные выше цифры ИЗМЕНИЛИСЬ, теперь летают ночью 612 экипажей (30 %), летают в сложных метеоусловиях 420 экипажей (20 %), обучаются полетам в сложных метеоусловиях 963 экипажа (50 %). Как видно, качество подготовки выросло больше, чем в ДВА раза. Понятно, что и теперь подготовка явно недостаточная, приведенные цифры характеризуют способность экипажей в большинстве выполнять полеты ночью и в сложных условиях, в аэродромных условиях — обучение настоящим дальним полетам еще впереди.

Этот перелом в качественной подготовке ДБ авиации сопровождается большим количеством летных происшествий — 18 катастроф в 1941 г. Из них: не установлены причины — 4, не справились со сложными метеоусловиями — 5, отказ моторов в воздухе — 4, по недисциплинированности летного состава — 5. Значительная часть катастроф по причинам плохой организации и дисциплины, как это правильно указано в приказе НКО № 0022. Происшествия тяжелые и их много, это верно, но интересы дела требуют еще больше увеличить интенсивность летной работы, неустанно улучшая организацию и порядок в ВВС. Серьезные предупреждения и наказания, записанные в приказах НКО, заставят командный состав ВВС подтянуться, но наряду с этим они могут усилить боязнь за происшествия и тем снизить темпы качественной подготовки.

Дорогой тов. Сталин, у нас в истории авиации не было случая, когда бы судили командира за плохую подготовку подчиненной ему части. Поэтому люди невольно выбирают из двух зол для себя меньшее и рассуждают так: „За недоработки в боевой подготовке меня поругают, ну в худшем случае снизят на ступень в должности, а за аварии и катастрофы я пойду под суд“. К сожалению, так рассуждающие командиры не единичны. Такие настроения имеют, и будут иметь место до тех пор, пока за боевую готовность подчиненной части не будут предъявлены такие же требования и ответственность, как и за аварийность. За последнее время я больше работал в частях и твердо в этом убедился. Остальные вопросы подъема ВВС полностью разрешены ЦК за последнее время…

Член ВКП(б) с 1927 года генерал-лейтенант авиации И. ПРОСКУРОВ». [432]

Письмо Проскурова, которое проясняло, что аварии в основном были результатом плохой подготовки, очевидно, произвело на Сталина какое-то впечатление. 4 мая 1941 года он подписал письмо-предложение Политбюро, чтобы прокурор СССР Бочков пересмотрел дела Проскурова и Миронова, поскольку их прошлая верная служба в Красной Армии говорит в пользу того, чтобы их приговор был ограничен «общественным порицанием». [433] Утверждение Сталиным этого решения, видимо, произошло не потому, что он сожалел о своих действиях, а потому, что письмо натолкнуло его на мысль, что Проскуров может быть опасным противником, если его спровоцировать. Он понимал, что не может контролировать его.

Бедный Проскуров! Его логика была безупречной, но она противоречила мнению Сталина. Аварии нужно было списывать на кого-нибудь, независимо от причин, а под рукой оказались два «козла отпущения» — он и Рычагов. Однако, по мнению Сталина, сеть нужно было разбрасывать шире. Не нужно ли смотреть на всех с «испанским прошлым», как на подозрительных членов заговора вредительства в ВВС?

И опять Проскуров был без работы. Посетивший его 18 июня 1941 года близкий друг и бывший его штурман Г.М. Прокофьев, нашел его в очень плохом настроении и решил, что его депрессия была связана с провалом попытки получить новое назначение. Возможно, но были также и зловещие дела в апреле, мае, июне, не предвещавшие ничего хорошего, о чем он не говорил с Прокофьевым. Происходила серия арестов, которые, как он понимал, скоро сконцентрируются на круге летчиков ВВС, с которыми он воевал в Испании. Сначала казалось, что целью были офицеры технических и инженерных служб, но затем, 1 апреля был арестован И.Ф. Сакриер, доктор технических наук, начальник управления вооружений ВВС РККА. [434]

Потом настала очередь Петра Никонова, военного инженера 1 ранга, Начальника 8-го управления авиации Красной Армии. По показаниям Сакриера, он был обвинен в участии в антисоветском заговоре, но отказался признать себя виновным в предъявленном обвинении. [435] Несколько дней спустя был арестован другой военный инженер — Григорий Михно. Под пытками он признал, что был завербован Сакриером и занимался саботажем, чтобы подорвать производство вооружений для ВВС. [436]

18 мая был арестован еще один технический специалист — начальник научно-испытательного полигона авиационного вооружения полковник Георгий Шевченко. Его обвинили в участии в антисоветском заговоре на основании показаний не только Сакриера, но Александра Локтионова и Рычагова, которых арестовали позднее — 19 июня. Оба они являлись бывшими руководителями ВВС РККА. [437]23 мая арестовали начальника научно-исследовательского института ВВС РККА генерал-майора Александра Филина. На этот раз для его обвинения в саботаже были использованы показания ‹в то время еще не арестованных› испанских ветеранов дважды Героя Советского Союза Якова Смушкевича и Героя Советского Союза Григория Штерна. Филин обвинения отверг. [438]

Теперь атака Сталина на испанских ветеранов началась всерьез. 30 мая был арестован генерал-майор авиации Эрнст Шахт — вероятно, частично из-за письма Проскурова от 21 апреля, в котором он критиковал порядок проведения тренировок. 10 мая Политбюро постановило освободить от занимаемой должности командующих ВВС Орловского и Московского военных округов генерал-майора П.А. Котова и генерал-лейтенанта П.И. Пумпура, потому что боевая подготовка частей ВВС в их округах проводилась неудовлетворительно. В Постановлении говорилось: «Налет на одного летчика за январь — март 1941 года составляет в среднем только 12 часов. Ночным и высотным полетам летный состав не обучен. Сорвано обучение летчиков стрельбе, воздушному бою и бомбометанию».

Котов закончил свою карьеру инструктором в военной академии и уцелел. А Пумпур — нет. 27 мая он был обвинен в том, что пытался сделать Шахта, который «считался ненадежной и подозрительной личностью», своим заместителем. Политбюро просило А.Н. Михеева — начальника военной контрразведки — проверить Шахта. [439] Родившийся в Швейцарии у немецких родителей, которые поддерживали Русскую революцию, Шахт приехал в Советский Союз в 1922 году, и два года спустя окончил Борисоглебскую авиационную школу. В 1930-е годы он командовал авиационной частью, которая обеспечивала Управление ВВС Красной Армии, и он сам часто был пилотом командующего Якова Апксниса, которые впоследствии был расстрелян как враг народа. В 1936 году Шахт отправился добровольцем в Испанию, где командовал Первой бомбардировочной эскадрильей (его сменщиком стал Проскуров). Его дружба с Алкснисом, служба в Испании, «где он, конечно, устанавливал контакты с немцами», объединенные с иностранным происхождением и родителями-немцами, были для военной контрразведки достаточным свидетельством, подтверждающим его вину.

Пумпур, Герой Советского Союза, командовавший в Испании истребительной авиацией, был арестован 1 июня, через два дня после Шахта. 4 июня Политбюро приняло Постановление о том, чтобы «удовлетворить просьбу НКГБ, что до того, как дело Пумпура будет слушаться в суде, передать его в НКГБ для проведения расследования». Жесточайшие пытки дали желаемое признание от Пумпура, что он был завербован в антисоветский тайный заговор Смушкевичем. Позднее Пумпур от своего «признания» отказался. [440]

Арест помощника генерального инспектора ВВС РККА Николая Васильченко произошел 1 июня. Показания, использованные против него, были даны бывшими начальниками военной разведки Урицким, Берзиным и Орловым, которые все были жертвами «чисток» 1937–1938 годов. 4 июня был арестован генерал-майор авиации Павел Юсупов, помощник начальника штаба ВВС РККА. Он признался, что в 1939 году был завербован Смушкевичем в антисоветскую военную организацию. Другими «членами заговора» стали генерал-лейтенант авиации Федор Арженухин, Рычагов и Володин. 6 июня НКГБ вернулся к техническому составу и арестовал военного инженера 1 ранга Волко Цылова, начальника отдела научно-испытательного полигона авиационного вооружения. Он признался, что был завербован Шевченко в заговор, чтобы саботировать производство нового оружия для авиации. Также 6 июня арестовали Сергея Ониско, военного инженера 1 ранга, начальника управления научно-испытательного полигона авиационного вооружения. Он также был признан виновным, на основании показаний Шевченко в саботировании программы авиационного вооружения. [441]

Заместитель командующего ВВС Ленинградского военного округа генерал-майор Александр Левин был арестован 7 июня. Арестовывавшийся ЧК в 1918 году по подозрению в антисоветской деятельности, он вышел из партии в 1921 году из-за несогласия с ленинской Новой экономической политикой. Восстановленный в ВКП(б) в 1932 году, Левин руководил Сталинградской школой военных летчиков, где учил Алксниса, близким другом которого он оставался до конца. Проскуров также учился в Сталинградской школе, когда Левин был ее начальником. Шахт дал показания, что Левин является шпионом, а другие, включая Рычагова, показали, что он занимался антисоветской деятельностью. Добавляя Левина в группу летчиков и технического персонала, следователи НКГБ, должно быть, рассчитывали на его прошлое, чтобы усилить дело. [442]

В тот же день, 7 июня, генерал-полковник Григорий Штерн, Герой Советского Союза, который заменил Яна Берзина в качестве главного советского военного советника Испанского республиканского правительства, был арестован. Штерн служил на Дальнем Востоке, где принимал участие в боях с японцами на озере Хасан, а затем на Халкин-Голе. Он также командовал 8-й армией в Зимнюю войну, после которой вернулся на Дальний Восток. 19 марта 1941 года он был назначен начальником Главного управления ПВО РККА, которое до этого советское руководство буквально игнорировало. Арест Штерна обезглавил ПВО в критическое время — нового начальника не будет до 19 июня. Некоторые считают, что арест был продиктован бездействием ПВО во время пролета немецкого транспортного самолета в московское воздушное пространство 15 мая. Это кажется маловероятным. Скорее, арест Штерна был запланирован заранее, как часть более широкой программы по уничтожению наиболее прямых советских военных руководителей, которых было решено «сделать виноватыми» за проблемы в военной авиации. В случае со Штерном, «преступлением» с его стороны было говорить о позорном пренебрежении Сталиным противовоздушной обороной [443]

Доказательством того, что поиски «козлов отпущения» среди руководства производства вооружений достигло апогея, произошло, когда 7 июня был арестован сам нарком вооружения Борис Львович Ванников, и через два дня снят со своего поста. В своих воспоминаниях Ванников приводит замечание Сталина, сделанное ему, что «среди военных инженеров много мерзавцев‹…›. Скоро они все будут арестованы». Критикуя свое собственное поведение и поведение многих своих коллег, Ванников пишет: «Мы не проявляли твердости и не оставались верными принципам, мы выполняли требования, которые, как мы знали, будут губительными для государства. Тут мы проявили не только дисциплину, но и желание избежать репрессий». [444]

Арест 8 июня Якова Смушкевича продемонстрировал, что это была спланированная операция, а не действие «под влиянием момента». Смушкевич находился в госпитале, поправляясь после операции на ноге, вызванной, как это ни смешно звучит, повреждениями, полученными во время происшедшей в 1938 авиакатастрофе, когда Сталин, чествуя его за службу в Испании, назначил его командующим первомайского воздушного парада. Арест Смушкевича был заметным событием. Его хорошо знали, уважали и восхищались им не только коллеги-летчики, но и очень многие в Вооруженных Силах и даже в правительстве. Жуков, под началом которого Смушкевич руководил действиями авиации на Халкин-Голе, высоко ценил его способности командира и летчика. Адмирал Николай Герасимович Кузнецов, который был военно-морским советником в Испании, хорошо знал его и очень доверял ему, так же как и Штерну, Рычагову и Проскурову. Алексей Шахурин, нарком авиапромышленности в период войны, тепло отзывается о Смушкевич в своих воспоминаниях. [445]

Аресты продолжались. Командующий авиацией Дальневосточного фронта Константин Гусев был арестован 17 июня. Его обвинили в участии в антисоветском военном заговоре Смушкевича, но он отказался признать себя виновным. За его арестом последовал арест Александра Локтионова, бывшего командующего Прибалтийским военным округом и начальника ВВС РККА. Весьма возможно, что арест Локтионова был связан с неудовольствием Сталина его ответами на вопросы во время совещания руководителей ВВС и руководства партией и правительства в марте 1938 года. На совещании, которое проводилось в период «чисток», обсуждались вопросы аварийности в ВВС. Ответы Локтионова подчеркивали проблемы, вызванные потерей опытных командиров, их заменой молодыми, неопытными офицерами, и неудовлетворительное состояние самолетов, поставляемых в авиачасти. Сталин «намекал» Локтионову, но тот не менял своих ответов. Как мы видели в деле Проскурова, Сталин никогда не прощал человека, которого не мог подавить. [446] В один день с Локтионовым был арестован заместитель начальника ВВС Прибалтийского военного округа Павел Алексеев. На допросах он признал, что был завербован Локтионовым в антисоветскую военную организацию; другими, якобы вовлеченными в организацию, были Смушкевич, Сакриер, Филин, Пумпур и Гусев.

Алексеев признался, что саботировал вооружение Военно-Воздушных Сил приемкой неотлаженных и не отвечающих требованиям безопасности самолетов с заводов, и задерживал поставку авиачасти нового оборудования. [447]

19 июня, всего за три дня до фашистского нападения, вакханалия арестов временно приостановилась. Должно быть, Берии и шефу НКГБ Меркулову, чьи следственные отделы вели эти дела, стало понятно, что немцы что-то задумали. Донесениями пограничников о передвижении частей Вермахта непосредственно к государственной границе, как и резким и значительным ростом числа разведывательных полетов Люфтваффе, нельзя было больше пренебрегать. Тем не менее, допросы арестованных в апреле, мае и июне, продолжались. Первая группа состояла из технических специалистов, некоторые из них уже признались в саботировании программы вооружения ВВС РККА. Вторая группа состояла из генералитета ВВС РККА и начальника ПВО генерал-полковника Штерна. Несколько человек, входивших во вторую группу, принимали участие в гражданской войне в Испании. Если бы они оставались на свободе, они продолжали бы служить, получали новые звания, но также стали бы нежелательными свидетелями в любом последующем расследовании по делам ВВС.

Что касается Проскурова, то 18 июня у него все еще не было назначения. Прокофьев, который заходил к нему, вспоминал, что услышал отрывок телефонного разговора, в котором Иван Иосифович умолял Сталина дать ему работу, «любую работу, даже в Одессе». Положив трубку, он пожаловался, сказав, что это «лысый» (Тимошенко), который говорил Сталину, что «он капризный и высокомерно отвергает многочисленные предложения о назначениях на должность». [448] 30 мая, без его ведома, начальник Управления кадров ВВС РККА генерал-майор Б.П. Белов послал Павлу Жигареву, сменившему Рычагова на посту начальника ВВС РККА, совершенно секретную справку «Утверждении Героя Советского Союза генерал-лейтенанта авиации Ивана Иосифовича Проскурова в должности начальника Военно-Воздушных Сил и начальника управления авиации Седьмой армии». В ней, в частности, указано: «Проскуров был снят с должности заместителя начальника Главного управления ВВС РККА приказом № 0022-41 Наркома обороны за аварии в частях бомбардировочной авиации ‹…›. Считаю назначение товарища Проскурова в должности начальника Военно-Воздушных Сил армии и особенно, начальника управления авиации 7-й армии, необходимым ‹…›. Настоящим прошу утвердить товарища Проскурова начальником Военно-Воздушных Сил и начальником управления авиации 7-й армии». [449] Очевидно, это было именно то назначение, которого ожидал Проскуров. Это было понижением, но как он сам сказал, он готов занять любую должность, «даже в Одессе». Тогда почему же Белов был лишен звания генерал-майора авиации за «нарушения правил выбора кадров и направление на руководящие должности непроверенных и политически сомнительных людей?»[450] Похоже, что произошла какая-то путаница с назначением Проскурова начальником ВВС 7-й армии, которая в то время подчинялась Ленинградскому военному округу. Был ли он одним из «непроверенных и политически сомнительных людей», кого рекомендовал Белов?

Тем временем, когда проходили эти аресты, Сталин продолжал обманывать себя о намерениях немцев и лишать свою страну именно тех генералов, которые ей были нужны накануне агрессии. 19 июня Проскуров, не зная о судьбе Белова, узнал, что он должен возглавить ВВС 7-й армии, которая тогда располагалась в Петрозаводске, к северо-востоку от Ленинграда. Он планировал выехать к месту своего нового назначения вечером в воскресенье 22 июня.

Глава 20. Накануне

В пятницу 20 июня 1941 года, когда слухи о близком германском нападении становились все более настойчивыми, Проскуров решил зайти в Управление военной разведки и узнать, как обстоят дела на самом деле. Данных, что он провел хоть какое-то время со своим преемником Филиппом Голиковым, не имеется. Это не удивительно, потому что репутация Голикова, как человека, манипулирующего разведывательной информацией, чтобы подкрепить «теории» Сталина, к этому времени была хорошо известна большинству сотрудников РУ. Вместо этого, Проскуров зашел в кабинет полковника Ивана Большакова, который возглавлял германское направление[451]. Очевидно, что целью Проскурова было обсудить с офицерами, которые обрабатывали материалы, поступающие с «поля» — из резидентур РУ и из других разведывательных служб и органов безопасности, включая внешнюю разведку НКГБ. Вероятно, он был особенно заинтересован в сообщении источника «Бранда» из хельсинской резидентуры РУ о «всеобщей мобилизации в Финляндии»[452]. Наверное, еще больший интерес вызвало донесение командующего Северным флотом адмирала А.Г. Головко, в связи с облетом 17 июня базы флота в Полярном немецким самолетом, летящим на очень небольшой высоте. Зенитной артиллерии был отдан приказ открыть огонь, но выполнен он не был. Когда адмирал спросил командира батареи, почему он не выполнил приказ, тот ответил, что войска столько раз предупреждали избегать провокаций, что он боялся действовать[453].Проскуров вспомнил происшествие, случившееся 18 июня, когда боязнь быть обвиненными в распространении паники повлияла на то, как была воспринята информация немецкого дезертира. Солдат, который ударил офицера и боялся военно-полевой суда, перешел в расположение 15-го пехотного корпуса в Ковеле в северо-западной части Украинской ССР. Он заявил, что Вермахт начнет нападение в 4.00 22 июня. Когда командир корпуса сообщил об этой информации вышестоящему начальнику, тот ответил: «Вы зря поднимаете тревогу»[454].

Проскуров мог видеть потрясающее донесение от «Старшины», что «все военные мероприятия Германией по подготовке вооруженного выступления против СССР полностью закончены, и удар можно ожидать в любое время». Это донесение было получено в 6.00 16 июня, и к полудню послано в ЦК. 17 июня оно было послано Сталину и Молотову с препроводительной запиской наркома госбезопасности Меркулова. Известно, что Павел Фитин, который готовил этот официальный документ, позаботился, чтобы сообщение было послано и в РУ.

Проскурову, возможно, показали два донесения Рихарда Зорге от 15 июня, в одном из которых сообщается, что «война начнется в конце июня», во втором — что «нападение произойдет по широкому фронту на рассвете 22 июня»[455]. Может быть, ему также показали сообщения пограничных войск. В одном, от 18 июня, описывается движение германских войск на позиции подготовки к наступлению. (Послевоенное исследование германских документов подтверждает, что распределение Первого эшелона германских войск на позиции готовности началось в это время)[456].

Одно донесение он явно не видел, но, как летчик, оценил бы очень высоко — оно было подготовлено командиром 43-й истребительной дивизии полковником Г.Н. Захаровым, который 19 июня совершил разведывательный полет по всей длине границы в дневное время. Его донесение своему руководству — Дмитрию Павлову и Ивану Копцу — не оставляет ни малейшего сомнения: немцы готовятся к наступлению в самое ближайшее время. Павлов и Копец отвергли этот вывод, и донесение никогда не было отослано[457]. Этот отказ необъясним — разведывательный полет в такое время дал бы командованию Западного особого военного округа самое полное представление о типе и расположении войск, готовых напасть на них. Хотя обычно немцы поддерживали высокую степень дисциплины маскировки, некоторую деятельность было трудно спрятать — например, стоящие наготове понтоны. Они были необходимы, если наступление должно было начаться, как намечалось.

Хотя он не мог видеть именно это донесение, но Проскуров во время своего посещения услышал и увидел достаточно, чтобы, получить предупреждение о неминуемой опасности его самолетам. Все еще находясь в штабе разведки, он подошел к телефону секретной связи и позвонил начальнику штаба 7-й армии. Он сообщил ему о почти гарантированной опасности германского нападения в ближайшие дни, и приказал немедленно передислоцировать все самолеты на запасной аэродром. Он отдал этот приказ, несмотря на то, что Сталин категорически запретил любые действия, которые немцы могли посчитать провокацией[458].

Субботу 21 июня Проскуров потратил на подготовку к отъезду. Город казался покинутым, так как многие москвичи воспользовались прекрасной погодой раннего лета, чтобы провести выходной день за городом.

На следующий день Иван Иосифович, его жена Александра Игнатьевна и две их дочери, восьми и четырнадцати лет, планировали устроить пикник, но по какой-то причине Проскуров тянул с выездом. В полдень по радио выступил Молотов, который рассказал о боях, начавшихся с рассветом. Так большинство людей впервые узнало о нападении немцев, то шок был явным. Проскуров немедленно отправился в Наркомат обороны. Он вернулся во второй половине дня, собрал вещи и распрощался с дочерьми. Затем они с женой отправились на вокзал — и он уехал. Никогда больше родные его не увидели.

Последняя предвоенная неделя, 16 июня, началась на Лубянке для Павла Михайловича Фитина с получения донесения из Берлина, содержащем предупреждение: «Все военные мероприятия Германии по подготовке вооруженного выступления против СССР полностью закончены, и удар можно ожидать в любое время». «Старшина» добавил к сообщению неприятную «пилюлю», перечислив назначенных немецких начальников военно-хозяйственных управлений будущих округов оккупированной территории СССР, и закончил цитатой Розенберга, заявившего на собрании хозяйственников «оккупированных территорий СССР»: «Понятие Советский Союз должно быть стерто с географической карты»[459].

17 июня эти материалы были посланы Меркуловым Сталину. После того, как Сталин прочитал их, он приказал Меркулову и Фитину доложить ему в Кремле. Статья в «Красной Звезде», описывая их визит, указывает время их прихода — полдень 17 июня. Это странно, потому что журнал регистрации посетителей в тот день отмечает, что Сталин никого не принимал до Молотова, который пришел в 20.15. Затем в 20.20 прибыли Меркулов и Богдан Кобулов, и пробыли до 21.00. Упоминания о приходе Фитина нет. Во всяком случае, для Сталина было бы очень необычно приехать с дачи в Кунцево в свой кремлевский кабинет к полудню. Время прибытия Сталина в Кремль в предвоенную неделю меняется, но самый ранний час приезда, отмеченный в журнале — 16.00. Другие историки подтверждают, что у Сталина была привычка приходить в кабинет в вечерние часы, работать до глубокой ночи и к утру возвращаться на дачу, поспать[460].Этот и другие случаи заставляют нас задуматься, до какой степени в журнале аккуратно отмечались все посетители Сталина. Что касается визита Меркулова — Кобулова, то он может быть связан с докладной запиской Меркулова, также посланной Сталину 17 июня, по результатам «операции по изъятию антисоветского, уголовного и социально опасного элемента в Литве, Латвии и Эстонии». Меркулов явно отсутствовал в Москве с 11-го по 17-е июня. Его отсутствие было вызвано его участием в планировании и выполнении этой операции (всего было репрессировано 40178 человек). В отсутствие Меркулова, его замещал Кобулов[461].

В любом случае, когда Меркулов и Фитин прибыли в приемную Сталина, его секретарь сказал только: «Он ждет вас». Сталин поприветствовал их кивком головы, но не предложил сесть и остался стоять сам. Меркулов не говорил ни слова, предоставив Фитину объяснять происхождение документа. Сталин обозвал донесение «дезинформацией», приказав им проверить его достоверность и доложить ему[462]. Вернувшись в свой кабинет, Фитин вызвал П.М. Журавлева, начальника немецкого отдела, М.А. Аллахвердова, начальника вновь созданного информационного отдела, Зою Рыбкину и Елену Модржинскую, сотрудницу варшавской резидентуры[463]. Он рассказал им о совещании у Сталина и приказал проверить все донесения «Старшины» и «Корсиканца». На этой основе ими было составлено обозрение — так называемый «Календарь сообщений» за период с 6 сентября 1940 тогда по 16 июня 1941-го, в котором были указаны дата каждого сообщения, источники и краткое изложение содержания. Анализ демонстрировал, что «Старшина» и «Корсиканец» имели широкий круг хорошо подготовленных сотрудников. Из «Календаря», который Журавлев и другие сотрудники закончили в пятницу 20 июня, было ясно, что с лета 1940 года немцы имели твердое намерение напасть на СССР весной или в начале лета 1941 года. Когда Фитин прочитал это, он, должно быть, понял, что Меркулов никогда не пошлет «Календарь» Сталину, потому что он полностью противоречил убеждению последнего, что Гитлер не нападет на СССР. Соответственно, Фитин отослал его обратно в немецкий отдел, с запиской начальнику: «Товарищу Журавлеву: Оставьте это у себя. П. Фитин»[464].

Тем временем, 19 июня в фитинский немецкий отдел поступило огромное спецсообщение из НКГБ Белорусской ССР, сообщавшее детали окончательной подготовки немецкого нападения. Это было обычной практикой для управления Фитина — использовать такую информацию для составления сводного доклада, посылаемого в СНК и ЦК ВКП(б)[465]. Но эта работа была прекращена, когда из берлинской резидентуры НКГБ пришла телеграмма, в которой было тревожное сообщение от одного из старейших и самых надежных агентов Вильгельма Лемана ‹«Брайтенбах»›. Леман, офицер берлинской полиции, был советским агентом с сентября 1929 года. В 1930 году он был переведен в отдел полиции, работающий против советских граждан в Берлине. Когда к власти пришли фашисты, он оказался в контрразведывательном подразделении Главного управления безопасности Рейха (РСХА). Благодаря его донесениям о контрразведывательных усилиях гестапо, которых к 1939 году в архивах НКВД накопилось четырнадцать томов, берлинская резидентура смогла защищать свои операции и спокойно их проводить. Он был также ответственным за безопасность и контрразведывательные операции в военной промышленности Германии. Его донесения были настолько ценными, что с 1934–1937 годах им руководил Василий Зарубин, один из самых прославленных нелегалов НКВД (Он был больше известен в Соединенных Штатах под фамилией Зубилин, когда работал там в 1941–1944 гг.). Зарубин поразил Москву, когда направил донесения Лемана об опытной работе по ракетам, проводимым Вернером фон Брауном и другими[466].

В 1939 году внезапная смерть берлинского резидента Александра Агаянца вылилась в потерю контакта с Леманом. Она была восстановлена в сентябре 1940 года Александром Коротковым. Леман, который к этому времени дослужился до звания гауптштурмфюрера ‹капитана› гестапо, был ответственным за безопасность оборонной промышленности по всей Германии. После восстановления связи, он был передан новому куратору Борису Журавлеву («Николай»). В службе Лемана ценили так высоко, что 9 сентября 1940 года, Берия лично послал телеграмму в Берлин, в которой указывались правила безопасности для такого ценного источника. Благодаря своему положению, Леман имел возможность снабжать Резидентуру копиями практически всех пр