загрузка...
Перескочить к меню

На сопках Манчжурии (fb2)

- На сопках Манчжурии (а.с. Труды Отечеству-3) 643 Кб, 309с. (скачать fb2) - Владимир Панин - Евгений Александрович Белогорский (vlpan)

Использовать online-читалку "Книгочей 0.2" (Не работает в Internet Explorer)


Настройки текста:



Глава I Лондонский туман

Настроение у первого помощника министра иностранных дел британской империи, мистера Артура Фэрфакса было скверным как никогда в жизни. И дело заключалось не в очередном приступе изжоги, вот уже вторую неделю подряд терзавшей горло чиновника, несмотря на все усилия его личного врача, доктора Бакста. За пятьдесят два года своей жизни, мистер Фэрфакс давно научился воспринимать её появление, как малое зло бытия на фоне остального жизненного благополучия.

Главной причиной скверного настроения дипломата, было публичное унижение. Оно было получено им от своего непосредственный начальник лорд Керзона, а также от премьер министра Его Королевского Величества Георга VI, сэра Эндрю Лоу.

Оба обидчика мистера Фэрфакса, уже были отмечены печатью скорой смерти, но это нисколько не мешало им бросать гневные упреки в адрес дипломата, тридцать лет верой и правдой прослужившего интересам империи.

Повод придраться к работе своего подчиненного у высокого начальства есть всегда. К этой жизненной несправедливости Артур Фэрфакс уже давно привык, но тот факт, что тебе устраивают разнос люди, случайно пришедшие в дипломатию, было для чиновника обиднее всего. В отличие от господ политиканов, непринужденно кочующих с парламентских стульев в министерские и премьерские кресла и обратно, Фэрфакс прошел весь нелегкий путь от простого секретаря консульского отдела до первого помощника министра иностранных дел.

Всю свою жизнь он занимался черновой работой, невидимой глазу простого обывателя. Именно благодаря умелой и кропотливой работе таких чиновников как Фэрфакс, Форин Офис успешно проводил свои тайные операции, укреплявшие власть британской короны по всему миру. Дело делали они, но лавры побед всегда доставались стоящим у руля министерства господам Бальфуру, Асквиту, Ллойд Джорджу, Болдуину, чей труд заключался в постановке задач аппарату и осуществлении контроля за их исполнением.

Именно их газеты восторженно называли столпами британской дипломатии. К их мнению охотно прислушивались друзья и враги, а король щедро жаловал им ордена, медали, звания, титулы, поместья и всевозможные денежные ренты.

На долю господ чиновников приходилось гораздо меньше житейских благ и щедрот. Их знал исключительно более узкий круг лиц, портреты не печатались в газетах, а ордена с медалями были совершенно иного ранга, чем у министров и их заместителей. Единственное, что утешало чиновничье сознание, что именно они, а не пришлые министры, являются истинными вершителями миллионов людских судеб.

Венцом британской дипломатии была Мировая война, чей смертоносный каток прошелся по странам Европы, собирая обильный кровавый урожай. Благодаря умелой интриге, Англия не только устранила своего главного экономического конкурента в лице Германии, но и разрушила сразу четыре континентальные империи. Гогенцоллерны, Габсбурги, Романовы и Османы лишились своих престолов, а их империи ушли в политическое небытие.

Реальность превзошла все смелые ожидания, но за это Лондону пришлось заплатить гораздо большую цену, чем он планировал ранее. Однако и это было ещё не все. Когда пушки наконец смолкли, и пришла пора делить пирог мирового господства, долгожданную победу у Британии украли самым подлым образом.

Американский президент Вильсон и русский верховный правитель Корнилов, сделали все, чтобы лавры победы ускользнули из рук Виндзоров в их нечестивые руки. Дерзких возмутителей спокойствия уже покарала рука божественного провидения. Оба они уже оставили земную юдоль, заплатив за свои дела по самой высокой цене, но быстро нивелировать нанесенный ущерб интересам британской империи было невозможно. К тому же у обоих смутьянов оказались весьма способные наследники.

Продолжая политику своего приемника, Гардинг путем экономических угроз заставил Лондон отказаться от самого святого — господства королевского флота на морских просторах мира. Алексеев же, нагло бряцая оружием, всячески срывал планы англичан по превращению Китая в новую жемчужину имперской короны и при этом, постоянно твердил о независимости Индии, главного оплота англичан в Азии.

Британские дипломаты, в руках которых находилась вся секретная разведка Его Величества короля Георга VI, делали все возможное и невозможное, чтобы противостоять коварным козням врагов, но не всегда удачно. Окрепшие противники все чаще и чаще стали нагло переходить дорогу британскому льву, беспардонно тесня его на политической арене.

Дурной пример всегда заразителен. Вскоре Франция, позабыв свои прежние клятвенные заверения и тайные договоренности, стала проводить собственную политику, часто идущую вразрез с британскими интересами.

Не отставали от Парижа и Япония, попавшая в число мировых держав благодаря стараниям англичан. Мирный договор, заключенный в начала века между двумя островными государствами полностью исчерпал себя, а подписывать новый хитрые азиаты не спешили. Почувствовав свою силу, Токио стал действовать без какой-либо оглядки на своего европейского союзника.

Пока действия противников британской империи были разобщены, они не представляли серьезной опасности для её вечных интересов. Но даже их разрозненная деятельность, со временем угрожала сбросить Англию с верхней ступени пьедестала тайной власти над миром. Именно эта тревожная тенденция и привела к гневному разговору премьера и главы Форин Офис с мистером Фэрфаксом.

Вылив ему на голову ушат грязи и помоев, два благородных лорда поставили Фэрфакса перед трудным выбором. Либо скандальная отставка без выходного пособия, либо до конца года, у британской дипломатии будут серьезные успехи в противостоянии с внешними врагами. Естественно чиновник выбрал второй вариант и, следуя закону парных сосудов, поспешил перелить весь полученный им негатив на своих подчиненных.

Первым, кто переступил порог его кабинета, был Георг Мидлтон, в чьем ведении был азиатский сектор британской дипломатии, а точнее Китай. Сам Фэрфакс неплохо относился к Мидлтону, видя в нем толкового работника, подобно ему сделавшего карьеру каторжным трудом, а не благодаря связям и происхождению. Заняв этот пост всего месяц назад, Мидлтон ещё не успел сделать ничего предосудительного, однако именно в Китае английский лев терпел одну неудачу за другой и потому, начальственный гнев обрушился на его голову.

Не особенно стесняясь в выражениях, Фэрфакс известил Мидлтона об отрицательной оценке господина премьер-министра и главы Форин Офиса деятельности азиатского сектора. К чести распекаемого чиновника он не пытался оправдываться. Бледный, без единой кровинки в лице, он мужественно стоял на вытяжку перед мечущим в него громы и молнии начальником, не смея открыть рот. И только когда Фэрфакс утомился упрекать его во всех смертных грехах, дипломат решился подать голос.

— У русских слишком длинная дорожка везения, сэр. Мы очень надеялись, что сумеем втянуть их в афганские дела, поддержав противников Аманулы-хана в борьбе за кабульский престол. Все указывало на то, что они окажут вооруженную поддержку своему свергнутому ставленнику, но вопреки всем ожиданиям, Москва ограничилась лишь устным протестом, — осторожно проговорил Мидлтон.

— А вы ожидали, что русские в третий раз будут искать разрешение приграничных проблем военным способом? Не стоит считать противника глупее себя! Они хорошо изучили историю наших афганских войн и потому сразу отвергли возможность вооруженного вторжения в эту страну. С азиатами надо сражаться руками самих азиатов, а не подставлять головы своих солдат. Это слишком дорогое, а главное бессмысленное занятие. Афганцев можно победить, можно заставить целовать себе руки, но приручить или покорить, это — никогда — убежденно изрек Фэрфакс и от сказанных слов, у него заныла левая нога, простреленная в молодости пуштунами под Кабулом.

— Однако вы роете совсем не на том поле, Мидлтон! Китай, вот, где мы должны нанести русским сокрушительный удар по их стратегическим интересам. Что доносят наши источники из Кантона? — требовательно рыкнул Фэрфакс на подчиненного.

Будь перед Фэрфаксом чей-то выдвиженец или плохо знавший свою службу человек, тот немедленно распахнул бы папку, и лихорадочно найдя нужную бумагу, стал докладывать, не отрывая взора от листа. Однако с Мидлтоном, ничего подобного не произошло. Продолжая стоять перед Фэрфаксом на вытяжку, он заговорил твердым и уверенным голосом, даже не раскрыв папку, чье содержание знал назубок.

— Согласно донесениям из ближайшего окружения Сунь Ятсена, в Кантоне завершаются тайные переговоры между Москвой и Гоминданом. Русскую сторону представляет спецпосланник Трофимов, китайцев представляет генерал Чан Кайши. Основная тема переговоров, оказание русскими военной и финансовой помощи Гоминдану.

— Они уже пришли к согласию?

— Да. В качестве первого шага Москва предоставит Кантону кредит на сумму в сто тысяч долларов, а также предоставит военных инструкторов и современное вооружение. Основные пункты соглашения уже согласованы между обеими сторонами, и в самое ближайшее время ожидается его подписание, — отчеканил дипломат.

— Как все быстро меняется вокруг нас, Мидлтон! Ещё вчера дальневосточная политика России была вялой и безликой, а сегодня русские демонстрируют такую агрессивную напористость и деловую хватку, что просто диву даешься. Одержав успех на периферии срединной империи, они не удовлетворились выигрышем, и перешли к более серьезной игре, ставя на Сунь Ятсена.

— Вы думаете, сэр у этого союза есть будущее? — спросил Мидлтон, чем вызвал новую бурю высокого гнева.

— Все провалы вашего азиатского сектора, заключаются в том, что вы недооцениваете своего противника! Вы и ваши подчиненные по-прежнему считаете, что русские дипломаты не способны на активные действия и будут действовать сугубо от обороны. А господин Алексеев так не считает. Он не собирается быть пассивным наблюдателем и активно ввязывается в борьбу китайских клик. Вы, что не понимаете его замыслов, Мидлтон? — спросил Фэрфакс подчиненного и, не дожидаясь ответа, продолжил свою тираду, — Алексеев намерен создать свою китайскую армию, которая сокрушит все милитаристические клики Поднебесной и возьмет центральную власть в Пекине.

— Но для этого ему придется устранять маршала Чжан Цзолиня, а за ним стоят японцы, сэр — не согласился с начальником дипломат.

— Чжан Цзолинь ещё та хитрая штучка, которая охотно берет помощь из разных рук, но на первое место всегда ставит сугубо личные интересы, — скептически хмыкнул Фэрфакс. — Но даже если предположить, что за него вступятся японцы, это нисколько не помешает Сунь Ятсену по прошествию времени захватить верховную власть в стране. Маньчжурия всего только двести лет является частью Китая, и ещё не полностью в него интегрирована. Сунь Ятсен может объявить о существовании двух Китаев, но не в этом суть, Мидлтон. Главное в намерениях господина Алексеева, создать Китай полностью послушный воле России. Вот о чем вы должны постоянно помнить.

— Замысел прекрасен, что и говорить, но ведь от блестящей идеи до воплощения её в жизнь идет очень длинная дорога, сэр. Согласитесь, что для преобразования тех сил, что располагает Гоминдан в боеспособную армию, русским потребуется слишком много времени и средств. Из ничего нельзя сделать ничего — щегольнул знанием латыни Мидлтон, но начальник пропустил его экзерсис мимо ушей.

— Возможно, вы правы, но я вовсе не собираюсь ждать, выгорит или нет эта опасная для нас затея. Я намерен как можно скорее подавить её в зародыше и не дать ей возможность потревожить наши интересы на этом участке земного шара. Если же вы не согласны со мной, сэр, то вы можете подать в отставку — холодно изрек Фэрфакс.

— Видит Бог, что вы превратно толкуете мои слова, сэр. Интересы империи всегда были для меня превыше всего, и для их защиты я намерен сделать все необходимое. Что касается моих сомнений, то они были вызваны лишь желанием, более не допускать ошибок в исполнении своего долга перед империей — пафосно воскликнул напуганный чиновник.

— Прекрасно, сэр. Я рад, когда меня правильно понимают, — снисходительно изрек Фэрфакс, — кому вы собираетесь поручить столь важное дело?

— Я думаю Мартин Доу прекрасно справиться с этим делом, сэр. Он весьма толковый человек и у него хороший послужной список.

— Вижу, что вы все ещё не поняли, меня Мидлтон! Нисколько не сомневаюсь, что послужной список господина Доу состоит из одних успехов, но для продуктивной контригры с русскими нужен не просто толковый человек с хорошим послужным списком. Здесь нужен настоящий специалист, асс своего дела. Есть у вас такой человек? Затрудняетесь с ответом? Значит, у вас нет такого специалиста, Мидлтон, — безапелляционно изрек Фэрфакс. — Ваше счастье, что я уже провел предварительный поиск нужного нам человека и нашел его. В Кантон следует послать Майлза Лэмпсона. В деловых способностях этого человека, я уверен на все сто процентов. Вы все правильно поняли, Мидлтон?

— Да, сэр.

— Очень на это надеюсь и потому, не смею вас задерживать, сэр — пренебрежительно фыркнул помощник министра и несчастного дипломата, словно ветром сдуло из кабинета.

Сбросив на подчиненного часть полученного негатива, мистер Фэрфакс сразу почувствовал себя гораздо лучше. Он приказал секретарю миссис Пилс подать себе чашку кофе, с удовольствием выкурил сигару и без всякой раскачки продолжил созидательную работу.

Следующим посетителем кабинета первого помощника министра был мистер Джулиус Мортимер, в чье ведение входило исключительно японское направление. Будучи выходцем из знатного, но обедневшего аристократического рода, он удачно сочетал деловые качества с весомыми протекционными связями. И как следствием этого сочетания, стал и его прием.

В отличие от бедняги Мидлтона, мистер Фэрфакс куда более любезнее поздоровался с гостем и даже предложил ему сесть, но на этом поблажки кончились. Сдержанно-начальственным тоном, он объявил Мортимеру, что высокое руководство крайне недовольно деятельностью британской дипломатии в Азии. Говоря эти слова, Фэрфакс недвусмысленно дал понять, что особое недовольство у премьер-министра вызвал именно японский отдел.

Это известие вызвало серьезную озабоченность на лице Джулиуса, чье ведомство действительно не могло похвастаться особыми успехами. Несмотря на все усилия британской дипломатии, японцы не спешили подписывать новый межгосударственный договор, который был так важен для Англии. Вырастив для борьбы с Россией дальневосточного монстра, по прошествии лет англичане отчаянно пытались надеть на него крепкую узду, с помощью которой надеялись продолжить управлять им.

Однако все их попытки по обузданию Голема не приносили результата. Ощутив себя после Вашингтонской конференции одной из ведущих держав мира, Токио категорически не хотел подписывать с британцами договор, ограничивающий его стратегическую инициативу по переделке восточного полушария. Вкусив сладкой плоти, дальневосточный хищник не хотел идти только на русский север. Его упорно тянуло в богатый людьми и ресурсами срединный Китай и на обильный нефтью юг, уже поделенный Джоном Булем и дядюшкой Сэмом.

Опьяненная победами в Квантуне и Корее, захватом Циндао и островов Полинезии, японская нация была готова к новым сражениям по приказу своего божественного императора. Армия и флот страны восходящего солнца уже ни в чем не уступали своим белым учителям, а в плане военного духа даже превосходили их на порядок. Однако любая парадная медаль всегда имеет свою теневую сторону. Не стала исключением из этого правила и Япония.

Непрерывно наращивая свою военную мощь, японская империя одновременно с этим все больше и больше сползала в долговую финансовую трясину. Попав в денежную зависимость от Англии и Америки еще со времен русско-японской войны, Токио никак не мог рассчитаться со своими заокеанскими кредиторами. Добрые белые дяди не сильно торопили своего партнера с выплатой долга. Они даже охотно предоставляли Японии новые займы, но если божественный микадо делал что-то не то, ему о них жестко напоминали.

Кроме задолженности банкам Лондона и Нью-Йорка, лишенная полезных ископаемых, Япония сильно зависела от поставок сырья, и здесь бал правили американцы. Широкой рекой в Японию шли бокситы, нефть, хром. Англия, сама испытывающая острую сырьевую нужду, не могла соперничать с Америкой в этом деле, чем хитрые азиаты не преминули воспользоваться.

Свято признавая свои долги, они не спешили к заключению нового мирного договора с владычицей морей, хитро лавируя между Белым домом и Даунинг-стрит. Желая сильнее ослабить британскую империю, Вашингтон активно переманивал Токио на свою сторону.

— К сожалению, все ваши воздействия на японцев не приносят желаемого результата, уважаемый мистер Мортимер. Я прекрасно понимаю, что эти азиатские бестии не так сговорчивы, как двадцать лет назад, но империи нужен новый договор, который оградит наши малайские владения от посягательства японского императора. Возможно, давление наших финансовых кругов все-таки подвигнет Токио к этому шагу, но боюсь, что это будет не скоро. А договор нужен уже сейчас. Каждый день, каждый час его отсутствия только усиливают аппетит микадо на наши тихоокеанские владения. Японцы не хотят заключать договор, значит, их надо подтолкнуть и сделать это можно, только ударив по их самому чувствительному месту. Вы с этим согласны!?

— Более чем, мистер Фэрфакс. Самое чувствительное место японских интересов, это Маньчжурия. Именно туда, после поглощения Кореи, микадо намерен сделать свой следующий шаг, чтобы раз и навсегда решить свою проблему нехватки природных ресурсов. Об этом говорят вся наши источники.

— Прекрасно, значит, в Маньчжурии нужно организовать хороший военный конфликт. Это легко позволит убедить японцев в грядущей экспансии русских на земли Маньчжурии и угрозе их интересов. Тогда азиаты сделаются более сговорчивыми и подпишут договор. Ничто не сближает разные страны, как наличие общего врага. Так было двадцать лет назад, так должно быть и сейчас, Мортимер, — важно изрек Фэрфакс и, обрезав кончик сигары, закурил.

— Прекрасно понимаю вас господин первый помощник, но боюсь, что у нас будут некоторые проблемы с организацией конфликта. После синьцзянских событий русские ведут себя на КВЖД очень осторожно. Численность пограничных войск, строго соответствует подписанным соглашениям. Эксплуатация железной дороги также ведется исключительно по утвержденным в Пекине протоколам, с допуском китайских чиновников к управлению дорогой и отчислением доходов. В этих условиях будет сложно столкнуть русских и китайцев, сэр.

От подобных слов, лицо почтенного дипломата скривилось, как будто на язык ему попало, что-то кислое.

— Ваше воображение вас явно подводит, мистер Мортимер. Пытаясь приготовить яичницу, вы не собираетесь разбить скорлупу. Вы явно забыли о маршале Чжан Цзолине, временном правителе Маньчжурии. Столкните его с русской администрацией КВЖД. Да столкните так, чтобы с обеих сторон обязательно пролилась кровь и тогда Япония не останется в стороне. Ведь правитель Чжан, сугубо их креатура.

— Год назад, я подавал докладную записку с возможным развитием событий по подобному сценарию, но господин министр отклонил её с резолюцией «Нецелесообразно» — с достоинством молвил чиновник, но его слова ничуть не смутили Фэрфакса.

— Значит, её время пришло сейчас и вам выпала редкостная удача реализовать свой замечательный проект. Учитывая, вашу общую загруженность, думаю, будет правильнее поручить это дело персонально одному человеку. Естественно под вашим полным контролем, — многозначительно молвил Фэрфакс, одновременно намекая на ответственность за исполнение поручения и незыблемость своих прав на лавры победителя, — у вас есть на примете такой человек?

Фэрфакс сделал паузу, позволяя Мортимеру собраться с мыслями, а когда тот уже был готов открыть рот, быстро произнес:

— Скажите, вы не против кандидатуры Мартина Доу? Прекрасный дипломат и, по отзывам знающих его людей весьма толковый человек. Думаю, он сможет справиться с этим делом или у вас есть другой, равнозначный по силе кандидат?

— Нет, господин первый помощник, — учтиво молвил Мортимер, — я ничего не имею против вашей кандидатуры на это дело. Пришлите его ко мне. Я введу его в курс дела и передам все нужные материалы.

— С вами всегда приятно работать мистер Мортимер. Надеюсь, что и в этот раз вы не доставите мне повод усомниться в вашем таланте. Всего доброго, — произнес Фэрфакс, вставая с кресла и сдержанно наклонив голову в знак прощания с подчиненным.

Мортимер уже был на пороге начальственного кабинета, когда мистер Фэрфакс метнул ему в спину коварную стрелу. — Я буду молить Бога, мистер Мортимер. За вас и мистера Доу. Ведь он — наша общая с вами кандидатура.

Вторая встреча с подчиненным ещё больше раскрепостила первого помощника господина министра, и он приказал подать ланч. Грудинка с очередной чашкой кофе, с хрустящими гренками придали дипломату новые силы. Хищно окинув достоинства своей секретарши, он пригласил к себе мистера Стоуна, числившимся сотрудником американского сектора.

В отличие от прежних посетителей, Перси Стоун шел у хозяина кабинета по более высокому разряду. Ему сразу было разрешено сесть, предложена сигара и даже крохотный бокал ирландского виски из винных запасов Фэрфакса.

Началась непринужденная беседа, время которой как раз хватило на то, чтобы выкурить сигару и расправиться с содержимым бокала. Подобное поведение начальства было обусловлено не происхождением гостя или его деловыми качествами. Мистер Стоун обладал весьма распространенными связями в специфических сферах как британского, так и американского общества. С их помощью он добывал компромат на человека, чья деятельность либо ставила под угрозу интересы Англии, либо он мог оказать империи важную услугу.

Одним словом, Стоун выполнял самую грязную работу, взяться за которую благородным сэрам не позволяло их происхождение и воспитание, либо какие-нибудь иные причины. Она не давала никаких шансов сделать дипломатическую карьеру, но вместе с тем приносила весьма существенные денежные дивиденды и позволяла все время держаться на плаву. Как бы сильно высокие лорды в глубине своей души не презирали Стоуна, они постоянно нуждались в его услугах и способностях.

— Скажи Перси, а насколько достоверны материалы, говорящие о тех безобразиях, что сейчас происходят в Вашингтоне? Я понимаю, что все они получены вами из разных источников, степень достоверности которых серьезно разнится между собой. Но я хотел бы услышать вашу личную оценку относительно их — спросил своего гостя Фэрфакс, когда все светские формальности были соблюдены, и пришло время заняться делом.

— А, что вас конкретно интересует, мистер Фэрфакс? Действительно ли президент Гардинг расплатился почетной синекурой с теми банкирами, что поддержали его предвыборную кампанию звонким долларом? Размер взятки в администрации президента для быстрого рассмотрения нужного вопроса или тайные оргии в Белом доме? — Стоун вопросительно посмотрел на помощника министра. — В отношении последних, мне точно известно, что президент Гардинг частенько принимает в Овальном кабинете своих финансовых кумов, вместе с которыми играет в карты на деньги. Вопреки закону ставки делаются золотыми монетами и вечеринки протекают с употреблением шампанского, виски и джина, запрещенных в Америке. Поговаривают также, что иногда по желанию игроков туда приводят молодых девушек, некоторые из которых не достигли совершеннолетия, но за достоверность этих сведений я не ручаюсь.

— Молодые девушки, это конечно интересно, но боюсь, что это больше интересно для миссис Гардинг и личного священника президента. Взятки в администрации и синекура банкирам тема конечно интересная, но, к сожалению, на данный момент это неактуально. Подобные скандалы для любого политика нормальная вещь и приковывают внимание людей от одной недели до месяца, максимум. Меня интересуют финансовые нарушения администрации, а точнее махинации со средствами Пенсионного фонда. Об этом упоминается в твоем предпоследнем отчете, но без указания источника. Мне нужно знать, насколько он достоверен. Вспомни, это очень важно — потребовал от собеседника Фэрфакс, и Стоун моментально подобрался сидя в кресле.

— Да, все верно. О нарушениях со средствами Пенсионного фонда мне рассказал О’Лири из «Пост», но все это были лишь пересказ слов болтливого клерка, выпившего лишнего на одной из вечеринок. Ни имени, ни его место работы О’Лири не знает, ровно, как и не располагает какими либо серьезными фактами по этому вопросу.

— Жаль, жаль. А через кого можно было бы узнать больше об этих делах? Через сотрудников аппарата президента или заместителей главы Пенсионного фонда?

— Вы начинаете сезон охоты на президента Гардинга? — спросил Стоун, хитро прищурившись.

— Нет, Перси. О какой охоте может идти речь? Просто мистер Гардинг стал слишком часто переходить нам дорогу, и правительство Его Величества хочет обуздать не в меру ретивого американского иноходца. Уж слишком много власти взяли себе наши бывшие соотечественники. Президент Вильсон заставил Англию подписать устав Лиги наций, позволяющий нашим колониям требовать себе свободу. Президент Гардинг вынудил нашу нацию отказаться от самого святого для нас всех — титула владычицы морей, по собственному усмотрению установив число наших военных кораблей! Вне всякого сомнения, американцы хотят разрушить нашу империю и отстранить нас от мирового господства! — от негодования Фэрфакс подскочил в кресле и покрылся красными пятнами. — Поэтому мы должны как можно скорее, получить оружие против зарвавшихся янки, тем более что противник сам вкладывает его нам в руки. Пользуясь выпавшему им случаю, американцы сумели получить в свое распоряжение все золото Старого Света и теперь спешат насладиться своей удачей. Подобно голодному бродяге, попавшему в кладовую в отсутствие хозяев, они стремятся попробовать все блюда жизни. Усыпленные сладостью нектара победы, они бездумно спускают свой баснословный выигрыш, наивно полагая, что он неистощим. Это наш шанс и мы обязаны должным образом использовать его ради спасения нашего отечества — закончив свою речь, дипломат сел и быстрым движением наполнил виски небольшие бокалы. Собеседники подняли их за процветание британской империи, после чего беседа продолжилась.

— Значит, вас интересует только американский Пенсионный фонд или что-нибудь еще? — уточнил Стоун.

— В первую очередь Пенсионный фонд, но я не отказался бы узнать и о других финансовых шалостях дядюшки Сэма. Мне нужно все, что только сможет затормозить политическую активность американского президента.

Стоун на время задумался, быстро перебирая в уме различные варианты действий.

— Конечно, заместители директора Пенсионного фонда или чиновник президентской канцелярии много знают о положении дел фонда, но, на мой взгляд, это весьма хлопотный путь к правде, сэр. Гораздо проще поискать ключик к тайне на среднем уровне Пенсионного фонда. Ведь всю черновую работу по денежным переводам как правило исполняет простой чиновник, который не получает за это ни цента. Господа финансисты не любят делиться со своими слугами, пусть даже малым. Значит, нам надо найти этого человека и предложить заработать на информации о своей деятельности.

— Вариант неплохой и очень удобный, но вот только согласиться ли этот чиновник на сотрудничество? — усомнился Фэрфакс.

— Помилуйте, сэр! Во-первых, эти сведения никоим образом не подпадают под понятие государственная тайна, и значит, никак не могут трактоваться как измена. А во-вторых, все будет зависеть от суммы, которую мы ему предложим — изрек Стоун, и самовольно взяв сигару из коробки начальника, закурил её.

— Сколько это будет примерно стоить британской казне? — осторожно спросил Фэрфакс. В нынешнее непростое время, министерство было вынуждено экономить почти на всем.

Перси наклонился над столом начальника и каллиграфическим почерком вывел на клочке бумаге несколько цифр.

— Это расходы в долларах? — уточнил помощник министра, хотя Стоун вывел долларовую закорючку.

— Совершенно верно, сэр, в североамериканских долларах. Янки сейчас предпочитают свою валюту любой другой.

— Не маловато ли будет? — карандаш Фэрфакса коснулся верхней строки цифрового столбика.

— Нет, сэр. Это стандартный размер взятки среднего чиновника. Если будет сильно упираться, можно будет добавить тысячу, но никак не больше. Иначе поймет свою значимость и поднимет цену. Чуть ниже указаны расходы по розыску нужного нам источника и всякие непредвиденные расходы — учтиво пояснил Стоун.

— Плюс ваши премиальные за работу в особых условиях — с понимание кивнул головой дипломат. За грязную работу всегда надо было хорошо платить.

— Я был бы совсем не против, если бы правительство Его Величества оценило мой кропотливый труд достойным пенсионом к моей последующей отставке. Ведь вы прекрасно понимаете, сэр, что в любом случае по завершению дела я не смогу работать в Америке.

— Мне вполне понятны ваши опасения Перси. Более того, я их полностью разделяю. Не волнуйтесь, я обязательно поговорю об этом с премьер-министром. За удачу! — Фэрфакс в третий раз наполнил бокалы.

— За удачу и информацию! Ведь кто ею владеет, владеет миром — откликнулся Стоун.

Столь энергичные действия мистера Фэрфакса, произвели на лорда Керзона благоприятное впечатление. Он благосклонно оценил доклад своего первого помощника, но не преминул внести окончательный мазок на радужную картину.

— Я очень рад, что вы так быстро откликнулись на критику в свой адрес, Фэрфакс. Вы верно выбрали вектор нанесения удара по русским интересам чужими руками, но этого мало. Не стоит полагаться в этом деле исключительно на японцев, я считаю, что мы должны сами воздействовать на Чжан Цзолиня. Как говорится, кашу маслом не испортишь. Кроме того, не следует забывать о поляках. Усильте их привычный антирусский настрой.

— Будет исполнено, милорд — заверил Керзона Фэрфакс, проворно черканув карандашом в своем деловом блокноте.


Документы того времени.

Из указа президента Российской республики Алексеева Михаила Васильевича от 21 февраля 1924 года.

Назначить Феликса Эдмундовича Дзержинского, председателем комиссии по улучшению жизни беспризорных детей, с сохранением за ним должности председателя ОГПУ и министра железнодорожных путей сообщения.

Президент Российской республики Алексеев М. В.

Из указа президента Российской республики Алексеева Михаила Васильевича от 21 февраля 1924 года.

За умелое руководство министерством тяжелой промышленности и успешное выполнение четырехлетнего плана развития народного хозяйства страны, наградить Глеба Максимилиановича Кржижановского орденом «Почета».

Президент Российской республики Алексеев М. В.

Из указа президента Российской республики Алексеева Михаила Васильевича от 21 февраля 1924 года.

Ратифицировать договор о мире, добрососедских отношениях и сохранении нейтралитета между Российской республикой и королевством Афганистан, подписанный 26 января 1924 года в Кабуле. Предложить королю всех афганцев Мухаммед Надир-шаху, возобновить ранее прерванные дипломатические, экономические, а также военные связи в полном объеме.

Президент Российской республики Алексеев М. В.

Глава II Здравствуй и прощай

Экспресс «Москва — Владивосток» медленно и неторопливо покидал пограничную станцию «Маньчжурия» чтобы, изогнувшись длинной дугой, начать бороздить пустынные просторы северо-восточного Китая. О том, что это уже другое государство, господа пассажиры могли догадаться по низкорослым фигурам китайских пограничников. Одетые в темно-синие шинели, они неподвижно стояли вдоль железнодорожного перрона, провожая безразличным взглядом вагоны экспресса.

Мерно постукивая колесами, поезд быстро набирал скорость, и вскоре, перед глазами господ пассажиров, вновь возникла панорама степных просторов, мало чем отличимая от покинутого ими русского Забайкалья.

Среди тех, кто пересек маньчжурскую границу, был молодой штабс-капитан Константин Рокоссовский. Он ехал к месту своей новой службы в Харбин, в Заамурский особый корпус пограничной стражи. Согласно договоренности между Россией и Китаем, он был создан с началом постройки Китайской восточной железной дороги для охраны от банд хунхузов, бывших в недавнем прошлом настоящим бичом этих мест.

До того момента, когда было принято решение о строительстве из Читы во Владивосток новой железнодорожной линии, Маньчжурия представляла собой отсталую окраину китайской империи со всеми вытекающими отсюда последствиями. Активная жизнь в провинции была только в городах построенных маньчжурами до их завоевания в 17 веке земель Срединной империи и переноса своей столицы в Пекин.

После этого события, много что произошло в огромной стране под гордым названием империя Цинь. Постепенно ушла громкая слава былых побед, погрязнув в бесконечных дворцовых интригах и заговорах, империя неотвратимо хирела, с большим трудом удерживая в своих объятьях ранее завоеванные земли.

Вместе со всей страной хирела и Маньчжурия, забытая родина императорского дома. Еще кипела жизнь в старой маньчжурской столице Мукдене, существовал Ляоян, Вафангоу, Гирин, но все остальные города и селения провинции прозябали, еле-еле сводя концы с концами. Не мудрено, что при подобном ослаблении центральной власти очень вольготно себя чувствовали местные разбойники хунхузы, грабившие купеческие караваны, которые упрямо тянулись со своими товарами к русской границе.

Появление железной дороги внесло новую жизнь, в этот казалось забытый Богом край. Добившись от китайского министра, за взятку в пять миллионов рублей золотом, право на землю под железную дорогу и примыкающую к ней территорию, русское правительство начало строительство стратегической магистрали. Засучив рукава, в рекордно короткий срок, русские рабочие соединили Читу и Владивосток стальной колеёй, с многочисленными станциями и разъездами.

В самом центре магистрали на реке Сунгари, был основан новый город с совершенно не русским названием — Харбин. Это впрочем, не мешало его жителям, считать свой город исконно русским, каким он, и являлся на самом деле.

С момента основания столицы КВЖД к ней в огромном количестве потянулись китайские крестьяне, чьим мозолистым рукам нашлось самое широкое применение. Вслед за Харбином по всей линии дороги стали разрастаться и железнодорожные станции, плавно превращаясь в маленькие городки. Так начался быстрый рост и подъем некогда отсталой и заброшенной провинции китайской империи. Так родилась знаменитая в последствии «Желтороссия».

С каждым годом она крепла и расширялась, раскинув свои владения от Харбина до берегов Желтого моря. Там, на окончании Южно-Китайской железной дороги, были созданы города Порт-Артур и Дальний. Причем последнему отводилась основная роль в планах русского правительства. Созданный как океанский порт, Дальний со временем должен был заменить собой неудобный для стоянки кораблей мелководный Порт-Артур.

Особенно поднялась «Желтороссия» вместе со своей столицей в годы германской войны, когда из Владивостока в Россию гнали многочисленные эшелоны с товарами, закупленными в Америке или Японии. Попутно с этим, харбинские дельцы сумели сколотить громадные состояния на контрабанде спиртного, так как с начала войны в России был принят сухой закон.

После подписания Портсмутского договора и утраты Южно-Китайской ветки железной дороги, количество пограничной стражи было сокращено до двух бригад. Однако начавшиеся революционные беспорядки в Китае, заставили Россию в одностороннем порядке увеличить число пограничной стражи до трех бригад.

Уж слишком резко увеличилось в Маньчжурии число банд хунхузов, в которые охотно вступали простые крестьяне, полностью лишившиеся из-за революционных беспорядков средств к существованию. Ранее усмиренные русскими пограничниками, бандиты с новой силой возобновили нападения на железную дорогу, но заамурцы сумели дать им достойный отпор.

Но не только набеги хунхузов являлись основной головной болью администрации КВЖД и Москвы к началу 1924 года. Гораздо сильнее русскую сторону беспокоила деятельность маньчжурской военной клики во главе с маршалом Чжан Цзолинем. Он был один из тех китайских генералов-милитаристов, которые, пользуясь ослаблением центральной власти в Пекине, вели собственную игру, угрожая расколу страны.

Опираясь на вверенные им военные соединения, после смерти великого маршала Юань Шикая, генералы поделили страну на зоны личного влияния, положив начало «эпохи военных клик». Каждая клика милитаристов имела своего заграничного покровителя. Опираясь только на собственные ресурсы, было невозможно противостоять соседям не только в борьбе за Пекин, но и отстоять собственную территорию.

Одних китайских генералов поддерживали англичане, других спонсировали американцы. Третьих, подобно правителю Маньчжурии маршала Чжан Цзолиня, содержали японцы. Щедро снабжая его оружием, деньгами и инструкторами, они видели в нем ту военную силу, с помощью которой Токио собирался произвести нужный для себя раздел территории Китай. И первой целью этой многоходовой игры было устранение русских из Маньчжурии.

Согласно статьям Портсмутского мирного договора, Россией с Японией не имела права держать в Маньчжурии регулярные войска. Заамурский корпус пограничной стражи не подпадал под эту статью, и длительное время был головной болью японцев, чьи аппетиты распространялись на весь северо-восток Китая.

Видя успехи России по расширению сферы своего влияния во Внешней Монголии и Синьцзяне, японцы спали и видели, как ограничить русское присутствие на севере Маньчжурии. Согласно прогнозу экспертов тайного кабинета микадо, быстро растущий Харбин, с каждым годом усиливает позиции России в этой стратегически важной для Токио провинции. Потому, всеми доступными средствами, вплоть до военного столкновения, нужно заставить русских уступить КВЖД китайцам.

Стоит ли говорить, что у этого проекта в окружении императора было много сторонников в военной форме, но были и противники в лице экономистов. С цифрами в руках, они упрямо доказывали микадо, что нынешнее состояние экономики империи не может позволить ей новую войну с русскими. Тем более что согласно данным разведки и дипломатии, основная цель русских было укрепление Владивостока как крепости и воссоздание тихоокеанского флота. Никаких активных действий в Маньчжурии они не планировали, а значит, у Японии есть пять-семь лет в запасе для накопления средств и сил для боевых действий в Центральном Китае.

Как бы сильно ни любил микадо свою армию и флот, но доводы финансистов перевесили призывы генералов. Вести войну, не имея в своем распоряжении достаточно денег и ресурсов, не могла ни одна страна мира, однако главе партии войны, принцу Каноэ все-таки, удалось склонить чашу весов в свою пользу. Его главный аргумент заключался в том, что воевать с русскими будут исключительно китайские войска, маршала Чжан Цзолиня.

В этом случаи, связанная договором с Японией Россия не сможет ввести в Маньчжурию свою регулярную армию, как это было в Кашгаре. И всю тяжесть удара войск маршала возьмут на себя русские пограничники, вооруженные в основном стрелковым и холодным оружием. При таком раскладе сил падение Харбина было предрешено. После чего КВЖД теряла всякую ценность для Москвы, и её продажа Китаю была лишь вопросом времени.

Успех операции, за который принц Каноэ ручался головой, позволял реализовать один из первых пунктов тайного плана японского микадо. Согласно ему, Маньчжурия должна была стать главным плацдармом для наступления страны Восходящего солнца на центральные земли Китая.

В течение всего 1923 год, японцы лихорадочно наращивали мускулы Чжан Цзолиню, готовя китайского милитариста к военному конфликту с Россией. Из портов Квантуна в Мукден непрерывным потоком шли эшелоны с винтовками, пулеметами, гранатами, патронами и снарядами. Военные учения солдат самопровозглашенного властителя Маньчжурии под руководством японских инструкторов проводились одно за другим. И вот к началу нового, 1924 года, японские военные решили, что можно начинать.

Долго подталкивать маршала Чжан Цзолиня к активным действиям против русских не пришлось. Он хорошо понимал всю сложность положения заамурских пограничников в Маньчжурии, практически оторванных от своих главных сил. Кроме этого, Токио твердо заверил маршала в оказании любой помощи вплоть до введения японских войск, если конфликт примет нежелательный для Чжан Цзолиня оборот.

Убедившись, что Токио честно держат свое слово по укреплению боеспособности его войск, маньчжурский правитель ударил по рукам с полковником Кабаяси, представляющего в Мукдене японские интересы. С начала января китайские власти стали требовать бесплатного провоза по всему маршруту КВЖД своих воинских соединений, что полностью противоречило пунктам договора о совместном использовании дороги.

По началу эти требования были единичными, но в русском генеральном штабе сразу усмотрели в них опасную тенденцию и обратились к президенту с предложением о негласном усилении Заамурского пограничного отряда. Алексеев без раздумий согласился с этими предложениями, и машина закрутилась. В пограничный отряд стали направляться молодые офицеры, имеющие опыт в боевых действиях.

Кандидатура Константина Рокоссовского была в числе тех офицеров, кто по замыслу высокого начальства должны были усилить пограничные силы Заамурья. По приказу Москвы, он был срочно отозван в Москву из Семиречья, где продолжал службу после Синьцзяна.

Молодой офицер успешно прошел собеседование специальной комиссии и уже на следующий день, имея на руках предписание, выехал к новому месту службы. Но не только один Константин Рокоссовский ехал этим поездом в Харбин. В соседнем от штабс-капитана вагоне, согласно документам ехал ничем не примечательный господин с простой русской фамилией Владимиров. О его причастности к армейской среде выдавала военная выправка, которую он впрочем, не особенно и скрывал. Мало ли на свете людей, по тем или иным причинам покинувших ряды вооруженных сил России.

На самом деле, господином Владимировым был полковник русской армии Алексей Покровский, с которым штабс-капитан Рокоссовский два года назад проходил совместную службу в Синьцзяне. Однако в отличие от Константина, путь полковника пролегал в Пекин, поездка в который, скорее напоминала ссылку, чем действующую службу.

Попав в секретную делегацию, отправленную Генеральным штабом в Берлин для налаживания тайных отношений с германским рейхсвером, Покровский задержался в немецкой столице, с согласия начальника ГРУ генерала Щукина. Причиной этой задержки послужили сведения о том, что по приказу начальника Генерального штаба рейхсвера генерала Секста, была начата разработка новой секретной военной доктрины Германии. Осуществить эту идею, было поручено генералу Бломбергу, с которым у Покровского сложились дружеские отношения.

Информация генерала Щукина о начале разработки немцами новой военной доктрины вызвало у высоких чинов в Генеральном штабе чувство раздражения. О какой военной доктрине Германии могла идти речь, если её армия влачит жалкое существование, придавленная к земле запретительными статьями Версальского мирного договора. На свой страх и риск, Щукин все же дал полковнику добро на дальнейшую разработку генерала Бломберга и его новой доктрины.

Покровский не был ограничен во времени и средствах, благодаря чему, через четыре месяца смог представить в Москву подробную записку о сущности новой военной доктрины немцев. В ней он убедительно доказывал что, несмотря на свое бедственное положение, рейхсвер усиленно готовится к военному реваншу.

В качестве основы своей тактики будущих побед, немцы широко использовали опыт русских конных корпусов прошлой войны, делая ставку на их подвижность и маневренность. Именно с помощью них, немцы планировали проводить молниеносные удары по разрозненным силам врага, громя их по частям. Алексей Михайлович считал появление у немцев новой доктрины очень опасным явлением, с которым нужно считаться, несмотря на нынешнее состояние рейхсвера.

Сообщение полковника Покровского о появлении новой военной доктрины, вызвало крайне негативную реакцию на самом верху.

— Бред сивой кобылы! — воскликнул заместитель начальника Генерального штаба Антон Иванович Деникин, — когда, и при каких фантастически благоприятных условиях для Германии все это может свершиться! Этими измышлениями, полковник наверняка хочет неуклюже оправдать свое пребывание в Берлине за казенный счет. Больше его в представительные командировки не посылать!

После столь хлесткого резюме высокого начальства, судьба Покровского казалось, была предрешена. Ничто не мешало недругам Алексея Михайловича навсегда списать его в запас, однако судьба распорядилась по-своему. С начала 1923 года, начальник ГРУ генерал Щукин активно разрабатывал свой новый китайский проект.

Пристально наблюдая за внутренними метаморфозами Китая, в противовес западным державам, поддерживающим ту или иную военную клику, Николай Григорьевич предложил оказать помощь движению Гоминьдан, чей опорный пункт находился в Гуанчжоу.

Во главе этого движения стоял Сунь Ятсен, чьи революционные лозунги нисколько не смутили генерала. Гоминьдан, по мнению Щукина отлично подходил на роль своего игрока в сложной внутренней игре в Поднебесной. Делая ставку на националистов, глава ГРУ собирался убить двух зайцев; устранить генералов милитаристов как потенциальный источник опасности для России и поставить во главе многомиллионного Китая дружественного Москве человека. При этом Щукин нисколько не опасался серьезного противодействия со стороны Запада в его играх с Гоминьданом. Революционные лозунги движения, делали его политическим изгоем в глазах представителей Лондона, Парижа, Токио.

Стоит ли говорить, что Сунь Ятсен, был очень удивлен и несказанно обрадован неожиданному известию специального представителя ГРУ господина Мартьянова о возможной поддержке движения Гоминьдан Россией. Финансовые и материальные дела Гоминьдана переживали не самый лучший момент своего существования.

Используя своё близкое положение к президенту Алексееву, Щукин сумел получить добро и уже в мае, в Гуанчжоу на должность главного военного советника Гоминьдана отбыл генерал Краснов. Он положительно оценил возможность военного сотрудничества России с китайской стороной, и вскоре из Владивостока отплыли транспорты с оружием.

За короткий промежуток времени китайцы получили 24 тысячи винтовок, 27 миллионов патронов, 23 орудия, 12 горных пушек, 2 тысячи ручных пулеметов, 189 пулеметов и другое вооружение. Вскоре, согласно секретным договоренностям, в Китай прибыл генерал Шкуро, которому предстояло создать на острове Вампу военную школу особого назначения.

Благодаря оборудованию, прибывшему вместе со Шкуро, обучение китайских военных началось через неделю после его прибытия. Выпуск первых курсантов был намечен через три месяца, а пока армия Гоминьдана остро нуждалась в помощи русских военных советников.

Положение вокруг города Гуанчжоу, окруженного врагами с четырех сторон, было очень сложным. Глава местной клики генерал Чэнь Цзюнмин, несмотря на постоянные склоки между его командирами, намеривался как можно скорее разделаться с Гоминьданом и его вождем. Оценивая обстановку как напряженную, Краснов постоянно торопил Москву с присылкой военных советников.

Именно в их число и попал опальный полковник Покровский, для которого эта командировка в Китай, была подобна спасательному кругу в море страстей разыгравшихся вокруг его имени. Если после Синьцзяна он смог благополучно выпутаться из сложной ситуации благодаря вмешательству главы президентской канцелярии Сталина, то теперь у полковника не было такого высокого покровителя. С декабря 1922 года Сталин занимал представительский пост вице-президента страны и не имел, того влияния в верхах, каким обладал прежде.

Вслед за Сталиным, президентскую канцелярию покинула и жена полковника Покровского. Наталья Николаевна перешла в аппарат секретариата вице-президента по его личной просьбе, став заместителем главы секретариата Молотова, старого знакомого Сталина. Многие из сослуживцев удивлялись такому решению Покровской. В карьерном плане шаг действительно был очень недальновидный, но у той просто не хватило мужества отказать в просьбе человеку спасшего её мужа от лживого навета.

Лишившись возможной поддержки в столичных кабинетах, Покровский с радостью ухватился за предложение генерала Щукина поехать в Китай военным советником и, получив паспорт на имя господина Владимирова, покинул Москву в один день с Рокоссовским.

Судьбе было угодно, чтобы два старых знакомых встретились на станции Мудацзян. На ней происходила смена паровоза, стоянка поезда была длительной и потому, все пассажиры гурьбой высыпали на перрон, оставив основательно поднадоевшие им вагоны.

Покинув вагон, следуя пограничной привычке, штабс-капитан стал внимательно разглядывать фланирующую по станции публику. Каково же было его удивление, когда среди гуляющих людей, он узнал своего сослуживца по Синьцзяну подполковника Максимова.

Одетый в гражданский костюм, он больше походил на предпринимателя средней руки, чем на человека, пару лет назад лихо разгромившего войска китайского губернатора Синьцзяна. Хорошо помня, что тогда, подполковник Максимов был секретным представителем генерального штаба, Рокоссовский не бросился к нему с громким криком приветствия и распростертыми объятиями, а постарался ненароком попасть ему на глаза.

Вопреки опасениям пограничника, старый знакомый не сделал вид, что совершенно не знает Константина. Сделав чуть заметное движение головой, он предложил ему отойти в сторонку. Так, на лавочке хилого железнодорожного сквера Мудацзян, и состоялась встреча двух боевых товарищей.

— Рад тебя видеть в полном здравии, Константин, — сказал Покровский, обменявшись с молодым человеком крепким рукопожатием, — где ты и кем?

— Переведен из Семиречья, на должность помощника командира погранзаставы.

— На усиление?

— Так точно. Как мне сказали в связи с напряженной обстановкой, которая сложилась вокруг КВЖД. Пока беспокоят хунхузы, но нельзя исключить, что местный маршал решит покачать мускулами.

— Да, мускулы ему японцы нарастили основательно. Один его конфликт с нынешним пекинским правительством чего стоит — согласился полковник, вспомнив внезапное объявление войны Чжан Цзолинем чжилийской клике и стремительный захват ряда городов вблизи великой китайской стены.

— А вы, куда Алексей Михайлович, если не секрет, конечно? — осторожно спросил Рокоссовский. Покровский секунду поколебался, а затем коротко ответил: — В Харбин.

— Значит опять Китай? Значит, будем служить вместе? — обрадовался Константин, но Покровский моментально осадил его.

— Во-первых, не опять, а снова. А во-вторых, из Харбина мой путь лежит далеко на юг, в кондотьеры товарища Сунь Ятсена.

Гамма чувств от удивления до разочарования мелькнула на лице Рокоссовского, но только на мгновение. Как истинный военный он не стал больше задавать вопросов, поскольку знал, что собеседник сказал ему максимум, что мог сказать.

— Я гляжу, ты уже штабс-капитан? — перевел разговор в иную плоскость Покровский.

— Да, получил ещё в прошлом году. А вы, полковник?

— Полковник, Костя. Конечно полковник — сказал собеседник, не желая разрушать веру своего бывшего подчиненного в жизненную справедливость. Алексей Михайлович ничуть не кривил душой. Полковником он был уже с 1918 года по личному производству тогдашнего Верховного правителя России генерала Корнилова.

— Не женился? — спросил Покровский своего товарища, вновь меняя тему разговора и увидев, как Рокоссовский залился алым цветом, снисходительно произнес: — И куда смотрят наши женщины? Такого красавца не замечают. Не понимаю их.

— Да все некогда, служба. Да и требования у нынешних дам очень завышенные — стал оправдываться молодой офицер, смущенно отведя глаза в сторону.

— Возможно и завышенные, да только смотря у каких. Вот, например, та молодая особа с очень серьезным лицом явно проявляет интерес к тебе, хотя пытается скрывать это.

— Кто? — осторожно спросил Рокоссовский, глядя прямо в лицо Покровскому а, не вертя головой в поиске означенного объекта. Полковник мысленно похвалил его выдержку своего бывшего подчиненного.

— Темно русая особа среднего роста, в белой шляпке и васильковом жакете. Она уже несколько раз бросала на тебя беглые взгляды Константин. К шпионкам и авантюристкам её трудно причислить, значит, какой-то иной интерес.

— Я знаю, о ком вы говорите Алексей Михайлович. Эта девушка едет со мной в одном вагоне уже четвертый день. Мы с ней часто сталкиваемся в вагоне ресторане.

— Вижу, что сам уже обратил на нее внимание, от чего же не познакомились? — удивился Покровский, — неужели оттого, что не представлены друг другу.

— Ваша, правда — смущенно признался Константин. В ответ Покровский только неодобрительно крякнул.

— Думаю, что такому молодцу как вы, чью грудь украшают боевые награды, не грех представиться самому — посоветовал Покровский.

— Вы так считаете?

— Да. Вам всенепременно надо представиться самому и чем, скорее тем будет только лучше. Например, сегодня за ужином.

Рокоссовский что-то хотел спросить своего собеседника, но в этот момент станционный смотритель ударил в железнодорожный колокол, извещая господ пассажиров о скором отправлении. Этот звук подобно удару электрического тока, заставил всех гуляющих по перрону людей, устремиться к своим вагонам.

Полковник решительно поднялся со скамьи, и задорно подмигнул Рокоссовскому.

— Всего доброго Константин. Во сколько ваш вагон приходит на ужин?

— В шесть — ответил штабс-капитан.

— Тогда понятно, почему мы до сих пор не встретились в вагоне ресторане. Нас кормят в семь. Возможно, сегодня вечером, я изменю время своего приема пищи. Итак, до встречи.

Покровский пожал руку своего бывшего сослуживца и ловко заскользил в толпе пассажиров в направлении своего вагона.

Сказать, что господин штабс-капитан ждал предстоящего ужина с нетерпением, значить ничего не сказать. Сердце молодого человека, уже успевшего пройти за свою короткую жизнь огонь и воду, робко трепетало от мысли, что ему предстояло представиться молодой особе, чей взгляд серых глаз оставил свой след в его душе. Рокоссовский в сотый раз пытался выстроить красивую фразу представления и в сотый раз он сам же отвергал её, находя в ней массу изъянов.

Сидеть в засаде в ожидании появления контрабандистов оказалось делом куда более простым, чем ждать наступления злосчастного ужина. Конечно, можно было под благовидным предлогом отложить представление на потом, однако присутствие в ресторане полковника Покровского, да и собственная гордость не позволяли молодому офицеру сыграть отступную мелодию.

Этот ужин во владивостокском экспрессе мало чем отличался от ужинов, проведенных там ранее. Вышколенные официанты учтиво и с достоинством подавали пассажирам ранее заказанные ими блюда. Ловко орудуя маленькими тележками, они быстро развезли все заказы и, пожелав приятного аппетита, отошли к вагонному буфету.

Покровский сидел наискосок от стола Константина и неторопливо беседовал с солидным китайским торговцем. Тот с большим аппетитом уничтожал рисовое блюдо, обильно приправленное соевым соусом.

Молодая особа, привлекшая внимание господ офицеров, сидела за соседним столиком лицом к Константину и словно что-то чувствовала. Всякий раз, когда их взгляды якобы случайно встречались, она смущенно отводила глаза, а её щеки покрывались едва заметным румянцем.

Рокоссовский уже выбрал время и место для представления и с замиранием сердца ждал, когда она закончит пить чай и двинется навстречу ему. Составляя диспозицию предстоящего знакомства, он все точно рассчитал, заранее договорившись с официантом о месте своей посадки.

Девушка уже собиралась уходить, когда плавно скользящий экспресс неожиданно стал быстро тормозить, а затем вообще остановился. Подобные действия машиниста вызвали бурю удивления и непонимания у сидевших за столиками пассажиров.

— Что случилось!? Официанты, узнайте, что там произошло! — раздались недовольные крики посетителей ресторана. Служители гастрономии сами были удивлены внезапной остановкой поезда не меньше своих клиентов и потому послушно затрусили к тамбуру.

Самый первый из них уже подошел к двери, как она неожиданно распахнулась, и внутрь вагона ворвалось несколько вооруженных людей. Уже с первого взгляда обслуге стало ясно кто эти люди, и, поддавшись напору грубой силе, они хлынули обратно в вагон, вереща от страха только одно слово: — Хунхузы! Хунхузы!

Вслед за ними в ресторан действительно ворвалось пятеро китайцев вооруженных винтовками и пистолетами.

— Всем сидеть! — властно крикнул самый рослый из бандитов и в качестве весомого аргумента к выполнению своего приказа выстрелил вверх из огромного маузера. Его примеру последовали еще двое из нападавших, и по вагону расползлось сизое пороховое облако.

— Это ограбление! Если хотите жить, немедленно на стол свои кошельки и драгоценности! Живо! — на хорошем русской языке прокричал предводитель и для острастки выстрелил еще раз.

Повинуясь приказу главаря, двое китайцев с револьверами в руках, принялись проворно обирать до смерти напуганных посетителей ресторана. Нагло ухмыляясь от осознания своего превосходства над безоружными людьми, хунхузы бесцеремонно обчищали карманы мужчин и руки, шеи и уши женщин.

Едва завидев первые признаки неповиновения, бандиты тут же тыкали в лицо жертвам стволами револьверов, заставляя их вдыхать пороховую гарь и тем самым, подавляли желание к возможному сопротивлению.

Быстро оправившись от шока, Покровский внимательно следил за грабителями, в чьих действиях сразу отмечалась сноровка и знание своего дела. В то время как двое низкорослых грабителей изымали ценности, два других бандита страховали их от возможного нападения. Один двигался чуть позади экспроприаторов, другой же, вооруженный карабином стоял у выхода в тамбур, откуда весь вагон был как на ладони. Пятый, последний из налетчиков, забросив винтовку за спину, пытался вскрыть ножом ресторанную кассу, ключ от которой находился у администратора, по счастливой случайности покинувшего ресторан несколькими минутами раньше.

Алексей Михайлович уже дважды переглянулся с Константином и в ответ, на его пылающий от гнева взгляд коротко покачал головой. У него, как и у Рокоссовского было личное оружие, но открывать стрельбу по хунхузам в переполненном людьми вагоне было верхом глупости и преступности. Нужно было ждать удобного момента, когда можно было обезвредить врагов без ущерба для людей или, наступив на горло собственной гордости быть как все.

Бросив на скатерть стола свое порядком, потертое портмоне, полковник ненароком распахнул свой пиджак, во внутреннем кармане которого находился маленький браунинг. Подходя к очередному столу, бандиты проворно сгребали с них свою добычу и, бросали её в специальные поясные сумки. Попутно ими проверялось, не укрыли ли пассажиры что-нибудь еще ценное. Все это сопровождалось бранью и грязными угрозами, от которых дамы заливались краской, а мужчины бледнели от гнева.

Стараясь сохранить видимое спокойствие, полковник лихорадочно просчитывал ситуацию для решающего броска, и фортуна неожиданно предоставила им один шанс. Стоявшему у тамбура верзиле надоело стоять без дела, и он начал задирать сидевшую рядом с ним пышную блондинку, намериваясь проверить, не утаила ли та что-либо в своем декольте. Шедший вслед за сборщиками добычи предводитель что-то неодобрительно крикнул верзиле, но распаленный видом и запахом женского тела тот пропустил этот окрик мимо ушей. Закинув на плечо мешавшую ему винтовку, хунхуз принялся более углубленно проводить «обыск» своей жертвы.

Тем временем один из грабителей подошел к соседнему с Рокоссовским столику и цепким взглядом стал рассматривать сидевшую за ним девушку.

— Все деньги дала, девка? — на ломаном русском спросил грабитель и, желая увидеть страх на лице девушки, улыбнулся, специально демонстрируя свои крупные редкие зубы выступающие далеко вперед. Однако вместо ужаса на лице девушки было холодное презрение. Она презрительно взмахнула пустыми пальцами и, отведя глаза, встретилась взглядом с Рокоссовским, кипевшим от гнева и негодования. Грабитель проследил взгляд девушки и, ухмыльнувшись, шагнул к столу офицера.

— Давай деньги капитана — потребовал китаец у Рокоссовского, который был одет в общевойсковой мундир. Не увидев от Покровского сигнала к действию, Константин подтолкнул к краю стола свой тощий бумажник, чем вызвал презрительную улыбку у узкоглазого грабителя.

В этот момент другой налетчик, подошедший к столику Алексея Михайловича, стал что-то яростно лопотать его соседу. Он стал энергично принуждать толстяка разогнуть один из пальцев руки, на котором обнаружилось кольцо с бриллиантом. Обрадованный своим открытием, он увлеченно стал сдирать кольцо с пальца жертвы, активно помогая себе двумя руками. Покровский моментально оценил выпавшую им удачу и чуть заметно кивнул товарищу головой.

— А теперь часы давай капитана, быстро давай! — потребовал грабитель, проворно сметя в сумку бумажник офицера.

Для большей убедительности своего требования и явно желая покрасоваться перед девушкой, хунхуз стал махать револьвером в опасной близости от лица Константина. Не проронив ни слова, Рокоссовский неторопливо снял со своей левой руки наградные часы и бросил их грабителю. Как и ожидал офицер, нападающий сделал инстинктивное движение, стремясь поймать брошенные ему часы и на секунду, отвлекся.

Для пограничника это было вполне достаточно, чтобы резким ударом руки выбить у хунхуза револьвер и отбросить его далеко в сторону. Вслед за этим ничуть не утративший свою былую силу каменотес схватил визжащего от боли бандита и швырнул его прямо на главаря грабителей. Обернувшись на звуки возни, он уже наводил на смельчака свой огромный маузер.

Рокоссовский на какие-то мгновения упредил своего противника, и предназначавшиеся ему пуля вошла в тело новоявленного человека-снаряда. Описав небольшую дугу, он взрезался в налетчика и сшиб того с ног.

Оба грабителя с грохотом рухнули на пол, и пока громила пытался вылезти из-под тела своего товарища, Константин в стремительном прыжке уже летел на бандита, сумевшего удержать в руке пистолет.

Уже в движении, офицер краем глаза успел заметить, что второй хунхуз, сдиравший с руки торговца перстень, бросил свое занятие и торопливо наводит на него оружие. Как бы не был ловок и проворен Рокоссовский, он с ужасом в душе осознавал, что не успеет проскочить грабителя раньше, чем тот откроет огонь.

Китаец уже собирался нажать на спусковой крючок и прервать бросок Константина, но в самый последний момент откуда-то сбоку раздался глухой выстрел и бандит рухнул на пол как подкошенный. Воспользовавшись суматохой, Покровский выхватил из потаенного кармана браунинг и, не колеблясь ни мгновения, выстрелил грабителю в голову.

Счастливо избежав смерти, штабс-капитан ласточкой упал на барахтающегося бандита и со всей силы нанес короткий удар в висок противнику. Удар был настолько силен и хлесток, что хунхуз разом застыл на ковровой дорожке ресторана, а вокруг его головы стала стремительно расползаться лужа крови.

Пока Рокоссовский лихорадочно шарил в поисках выбитого у бандита маузера в хаосе людских ног, ножек стула и стола, вскочивший на ноги Покровский вновь выстрелил, целясь в стоявшего возле тамбура китайца. Как и ожидал полковник, увлекшийся обыском дамы хунхуз, не успел быстро среагировать на изменение обстановки. Отчаянным движением руки он сдернул со своего плеча ремень и, ухватившись за винтовочный приклад, принялся вертеть головой, судорожно выбирая в кого из офицеров стрелять первым.

Боясь промахнуться и задеть людей, полковник не стал стрелять в голову бандита а, не мудрствуя лукаво, выстрелил тому прямо в живот. Согнувшись пополам от боли, верзила, однако не выпустил свою винтовку из рук, сумев удержать её побелевшими от боли пальцами.

Как бы это не было противно Покровскому в глубине души но, спасая жизни присутствующих людей, он был вынужден дважды выстрелить китайцу в спину, добивая его. И в этот же миг раздался резкий крик сидевший по соседству девушки.

— Сзади!!! — выкрикнула она. Алексей Михайлович, обернувшись на голос, увидел как на занятого поиском пистолета Рокоссовского, со всех ног бежит последний из грабителей, с огромным охотничьим ножом в руке. Бросив так и не вскрытую им ресторанную кассу, он стремительно надвигался на молодого офицера.

Из-за вскочивших из-за столов людей, блокировавших его директрису, Покровский не мог стрелять, не рискуя попасть в них. Он уже собирался выстрелить в самый последний момент, однако Рокоссовский смог сам постоять за себя.

Также обернувшись на крик, он ни на секунду не потерял самообладания и подобно ящерке проворно вскочил на ноги. Так и не найдя пистолет, не долго думая Константин схватил спинку изящного венского стула и молниеносным ударом обрушил столь необычное оружие на голову бандита.

Вся ресторана публика громко вскрикнула как один человек и через секунду разразилась громкими возгласами радости и облегчения. Для них все было кончено, зло наказано, благодетель восторжествовала, однако не все было кончено для господ офицеров. Едва убедившись, что нападавшие уничтожены, они подхватили оружие грабителей, осторожно выглянули наружу.

Там уже во всю шла перестрелка между напавшими на поезд хунхузами и подоспевшими на выручку пассажиров пограничной стражей. Основная схватка развернулась возле паровоза и вагона, в котором ехал Рокоссовский. Мало кому из нападавших удалось благополучно ускользнуть от пуль и сабель пограничников.

Как выяснилось впоследствии, хунхузы положили поперек полотна большое бревно, чем и заставили машинистов остановиться. Прежде чем кабина паровоза была захвачена бандитами, машинист успел дать длинный протяжный гудок, который по сути дела и спас всех.

Тревожный сигнал услышал конный наряд пограничников, который совершал патрулирование своего участка железнодорожного полотна. Усиленный, согласно последнему приказу до двадцати человек, они стремительно атаковали бандитов, чем пресекли их бесчинства в отношении пассажиров экспресса.

Всего, в результате налета хунхузов на поезд, было убито трое человек, и пятеро получили ранения различной степени тяжести. Почти все пассажиры экспресса пребывали в благодушном настроении по поводу чудесного спасения, за исключением Покровского. Наметанным глазом полковник сразу определил одну особенность в нападении на поезд, которая ему очень не понравилась.

Почти все жертвы нападения, за исключением раненого машиниста и убитого кондуктора, ехали в одном вагоне со штабс-капитаном и являлись офицерами, направленными Москвой на усиление Заамурского погранотряда. Один из них был убит в перестрелке с бандитами и ещё двое, поручили различные ранения. То, с какой уверенностью и слаженностью действовали хунхузы при совершении налета, говорило об их хорошей информированности.

Покровский успел шепнуть об этом Константину, но тот явно пропустил его слова мимо ушей. Когда все закончилось и пассажиры, наконец, получили возможность покинуть вагон-ресторан, Рокоссовский решил воплотить в жизнь свои былые намерения. Механически отвечая на радостные крики и поздравления пассажиров, он решительно теснил плечом людскую толпу, направляясь к своей незнакомке.

Остановившись возле нее и расправив крепкие плечи, он с достоинством произнес, чуть склонив на плечо свою статную голову: — Константин Рокоссовский, пограничник Заамурского отряда.

Залившись румянцем стеснения, девушка представилась в свой черед: — Аглая Фролова, учительница изящных искусств железнодорожной гимназии в Харбине.

У наблюдавшего за ними со стороны Покровского было двойственно на душе. С одной стороны он был искренне рад за Константина, но с другой стороны чувство служебного долга не давало ему покоя. Требовалось по горячим следам выяснить у немногочисленных пленных хунхузов, кто навел их на поезд. Не желая раскрывать свое инкогнито, Покровский очень надеялся, что это сделает Рокоссовский, но, посмотрев на счастливое лицо штабс-капитана, он отказался от этих намерений и тихо по-английски покинул своего друга.

Если у господина Покровского состоялась приятная встреча со своим давним знакомым, то у его жены Натальи Николаевны встреча с прошлым была куда менее приятной.

Рак по рождению, она была подвержена вере в таинственные предзнаменования, являющиеся одной из составных черт этого знака зодиака. Наталья Николаевна очень верила во сны, которые по её глубокому убеждению в той или иной форме могли предрекать скорое будущее.

Вот уже несколько дней, молодой женщине снился один и тот же сон, который отражал реалии её недавнего прошлого. В годы войны, по воле судьбы, Наталья Николаевна была вовлечена в одну хитрую шпионскую интригу, которую русская контрразведка проводила против немцев.

Главным действующим лицом был её муж, Алексей Покровский, служивший в то время личным адъютантом генерала Корнилова. По мнению генерала Щукина, он был идеальной фигурой в качестве подставного агента немецкой разведке, с помощью которого предполагалась создать канал для передачи дезинформации стратегического характера.

Для создания иллюзии полной правдоподобности и достоверности информации исходившей от Покровского, в игру была вовлечена и его жена. Она, по распоряжению Щукина была принята секретарем-машинисткой в походную ставку Корнилова. Наталья Николаевна прекрасно знала о задании своего мужа и всеми силами старалась помочь ему в столь необычном для офицера деле.

По настоянию того же Щукина, она изображала из себя страстную модницу, на содержание которой требовалось большое количество денег. Ради исполнения капризов жены, Покровский и был вынужден продавать секретную информацию резиденту германской разведкой в Могилеве. Им являлся хозяин модного салона, считавшегося одной из главной достопримечательности этого маленького тихого городка.

Оба супруга вовлеченные в шпионские игры ходили буквально по лезвию бритвы, безмерно рискуя своими жизнями. Полковник, несмотря на свой дилетантизм в шпионском деле, так хорошо сыграл свою роль, что немецкая разведка до самого конца так и не заподозрила никакого обмана. Дезинформация, которая поступала от Алексея Михайловича, была настолько правдоподобной и достоверной, что после нескольких проверок, она стала ложиться прямо на стол самому Людендорфу.

Развязка шпионской интриги произошла в октябре 1918 года, когда чета Покровских выполнила последнюю акцию русской контрразведки в операции по дезинформации противника. Возможно, ошибку допустило наружное наблюдение, которое в течение последней недели усиленно пасла шпиона, возможно, он сам что-то почувствовал неладное, но факт остается фактом. Скромный и всегда отзывчивый владелец салона, вдруг обнаружил за собой слежку и, проявив недюжинные способности, сумел ловко оторваться от своих филёров.

Пока опростоволосившиеся наблюдатели бросились к телефону, чтобы известили генерала Щукина о случившемся с ними конфузе, господин Славинский уже лихорадочно высчитывал причины своего провала. Опять же, так и осталось неизвестным, что побудило немца посчитать главным виновником своего краха именно полковника Покровского. Скорее всего, это была чистая случайность, а возможно злость на всех тех, с которыми ему пришлось работать последнее время, однако именно ему шпион решил отомстить за свой провал.

Прекрасно зная, по какому адресу проживает Алексей Михайлович, он устремился туда в надежде покарать предателя, благо время было уже позднее и по всем расчетам господина Славинского, его жертва должна была быть дома.

Судьба, однако, жестоко посмеялась над немцем и вместо Покровского дверь открыла его жена, недавно вернувшаяся домой. Не дав Наталье Николаевне опомниться, он грубо отпихнул её в глубину квартиры и молниеносно захлопнул дверь. В мгновения ока он пробежался по съемной квартире полковника, обшарив не только комнату с крохотной кухней, но попутно заглянув даже в туалет в поисках своей жертвы.

— Молчите предательница! Я все про вас знаю! — выкрикнул шпион, гневно потрясая перед лицом испуганной женщины своим пистолетом.

— Что вы такое говорите, господин Славинский! Вы наверно пьяны!? — воскликнула Покровская, старавшаяся из последних сил сохранить самообладание.

— Молчать! — яростно рявкнул Славинский и ухватил Наталью Николаевну за ворот платья и подтянул её к себе.

— Твой ненаглядный муженек решил предать меня, но он просчитался и теперь жестоко поплатиться за это. А может вы вместе, дурачили мне голову с самого начала? Что молчишь, отвечать! — немец с силой тряхнул свою жертву.

У Покровской ноги подкосились от страха, столько слепой ярости и жгучей ненависти было во взгляде Славинского. Несколько нескончаемо долгих секунд длилась эта безмолвная дуэль, пока Наталья Николаевна совершенно неожиданно и в первую очередь для самой себя, гневно выкрикнула в ответ, прямо в лицо шпиону:

— Да вы хам господин Славинский! Хам, мужлан и негодяй!! Ворвался к замужней женщине в столь позднее время, и несёте какой-то бред! Я на вас буду жаловаться в управу, и ваш салон закроют к чертовой матери!

Выпалив все это, Покровская попыталась влепить пощечину незваному гостю, но мало преуспела в этом. Её ладонь была остановлена на полдороги к щеке шпиона, а затем резким толчком Славинский с силой оттолкнул женщину от себя. Перелетев через комнату, она неуклюже упала на кровать.

Озадаченный столь неожиданным поведением своей жертвы, немец решил, что она попросту не в курсе дел своего мужа. Он только грязно выругался и, погрозив Наталье кулаком, приказал не вставать с кровати.

В этот момент громко хлопнула парадная дверь, и кто-то стал подниматься по лестнице, громко стуча сапогами. Немец сразу обратился в слух и, встав в пол-оборота к сидевшей на кровати женщине, стал наблюдать за дверью.

Краем глазом он держал Покровскую в поле своего зрения, однако все внимание Славинского было приковано к двери. Поэтому он и не заметил, как левая рука женщины медленно легла на замок дамской сумочки ранее лежавшей поверх кровати. Проводя осмотр квартиры, немец совершенно не придал ей никакого значения. Что может находиться в обычной дамской сумочке? Пудреница, зеркальце, платок, косметика и прочая женская дребедень. Так думал шпион и был прав и не прав одновременно.

Прав потому что полностью угадал содержимое дамской сумочки и не прав, потому что Наталья Николаевна было необычной женщиной. Полностью посвященная в игру своего мужа, по настоянию Алексея Михайловича она вот уже полгода носила в сумочке маленький дамский револьвер. Он свободно уменьшался на ладони, но представлял собой серьезное оружие.

С замиранием сердца Наталья Николаевна раскрыла свой ридикюль, и её горячая ладонь сразу наткнулась на инкрустированную перламутром рукоятку револьвера. Шаги за дверью тем временем стали все громче и отчетливей. Славинский мельком глянул на застывшую, на кровати женщину и обратил все свое внимание на входную дверь.

Мягко переступая с ноги на ногу, шпион неслышно приближался к двери с пистолетом наизготовку. Вот заскрежетал в замочной скважине ключ, вот его вынули из замка, и дверь чуть качнувшись вперед, стала открываться. Полностью поглощенный жаждой мести, Славинский совершенно позабыл о Наталье Николаевне, и как оказалось совершенно напрасно.

Судорожно сжав в ладони крошечный браунинг, она навела его на широкую спину господина закройщика. Обучая жену стрельбе, Алексей Михайлович всегда говорил, чтобы попасть наверняка, нужно обязательно стрелять либо в грудь или живот своего противника и Покровская точно следовала полученным инструкциям.

Как только дверь пришла в движение, Наталья Николаевна без колебаний спустила крючок. Раздался громкий выстрел, револьвер сильно дернулся в руке у молодой женщины, и она непроизвольно закрыла глаза. Когда же она раскрыла их, то увидала ужасную картину, господин Славинский с простреленным затылком лежал на полу в прихожей.

Револьвер с глухим стуком выпал из рук испуганной женщины, не сводившей взгляда с зеленого коврика, что стремительно темнел от крови. Покровская была совершенно безучастна к ворвавшимся в комнату филерам генерала Щукина. Застыв возле кровати, словно соляной столб, она не могла оторвать глаз от тела убитого ею Славинского. Она ещё некоторое время держалась, но едва только один из сыщиков дотронулся до неё рукой, как Наталья Николаевна упала в обморок.

Желая сохранить легенду Покровского перед немцами до конца, генерал Щукин приказал своим людям провести операцию по прикрытию полковника. Под покровом темноты тело Славинского было спешно вывезено с квартиры супругов и брошено на окраине Могилева. По поводу насильственной смерти владельца салона было проведено целое расследование, которое установило, что господин Славинский был убит с целью ограбления, о чем по секрету узнал почти весь город. Досужие кумушки погоревали около месяца, а затем все забыли о смерти Славинского, так как вскоре закончилась война.

Наталья Николаевна ещё долго отходила от этого кошмара, но полностью позабыть его так и не смогла. Время от времени, господин Славинский являлся к ней по ночам, заставляя вновь пережить события той ужасной ночи.

По прошествии лет, чувства молодой женщины порядком притупились, но Наталья Николаевна точно знала; если ей приснился Славинский, в ближайшие дни с ней случится какая-то гадость или постигнет жестокое разочарование. Предчувствие её не обмануло и на этот раз.

Безвылазно работая во вновь созданном аппарате вице-президента, как истинная женщина Покровская все же находила время для посещения некоторых дамских салонов столицы, в которых её хорошо знали как вполне состоятельную клиентку. Поэтому ей всегда шли навстречу, когда она хотела приобрести то или иное платье на заказ, ориентируясь по журналам или салонным каталогам.

Когда ей сообщили о поступлении ранее заказанного ею платья, Наталья Николаевна очень обрадовалась этому известию, и уже на другой день была в салоне. Платье имело именно тот темно-зеленый цвет, о котором она давно мечтала, и стоило вполне недорого по московским меркам.

Обрадованная столь долгожданной покупкой, Покровская уже собиралась уходить, как к ней подошел неизвестный молодой человек смазливой наружности, до этого усиленно изучавший каталоги салона.

— Наталья Николаевна! — окликнул он Покровскую, когда та уже выходила из двери. Она быстро обернулась но, увидев незнакомца, изобразила на лице непонимание и решительно шагнула на тротуар.

— Наталья Николаевна! Постойте! — скороговоркой выпалил незнакомец, рысцой подбегая к Покровской.

— Извините, но я не имею чести вас знать — отрезала женщина, намериваясь продолжить движение.

— Вы, конечно, меня не знаете, но у нас с вами есть один общий знакомый — господин Славинский.

— Господин Славинский умер шесть лет назад и мир его праху — саркастически сказала Покровская, останавливаясь перед хлыщем.

— Вот как раз о смерти вашего любовника я и хотел поговорить — нагло улыбаясь, произнес незнакомец, но его слова не произвели на женщину ожидаемого им эффекта.

— С вами я ни о чем говорить не буду — холодно молвила Покровская и от этих слов, улыбка на лице незнакомца увяла. Не удостоив собеседника даже взгляда, Наталья Николаевна с достоинством обошла его как неодушевленный предмет и двинулась по улице.

— Но позвольте! — негодующе воскликнул незнакомец, сделав попытку задержать Покровскую рукой, но тут же получил отпор.

— Руки прочь! А иначе я позову городового — уверенно сказала женщина, обдав хлыща гневным взглядом. Тот испуганно шарахнулся в сторону, а затем позорно засеменил сбоку от Покровской, соблюдая дистанцию.

— С вами, хотят поговорить! Сегодня вечером. В шесть часов. В кафе «Кикинов»! — скороговоркой говорил незнакомец, но Наталья Николаевна никак не реагировала на его слова.

— Это очень серьезные люди! Очень! Если не придете, хуже будет! — зло пригрозил мужчина. В следующий момент Покровская резко остановилась и обдала незнакомца презрительным взглядом. Как смотрит властный хозяин на нерадивого работника, а затем вновь зашагала по тротуару.

— Дура! Гадина! — зло шептал хлыщ, глядя вслед удаляющейся женщине, полностью проиграв ей психологическую дуэль.

Тем ни менее, Наталья Николаевна явилась в назначенное время по указанному адресу, где её встретил благообразного вида джентльмен.

— Прошу извинить меня госпожа Покровская за действие моего посыльного, но у меня не было под рукой никого другого в тот момент — произнес джентльмен, галантно помогая даме сесть за столик, и тут же заказал ей чашку кофе.

— Судя по вашему выговору, вы иностранец — сказала Покровская, осторожно прощупывая взглядом незнакомца.

— Вы совершенно правы Наталья Николаевна, я не уроженец России.

— Скорее всего, англичанин или голландец.

— И снова вы угадали, я имею честь быть британским подданным — с гордостью произнес тот — позвольте представиться Патрик Гордон.

— Ну, меня вы уже знаете, господин Гордон, позвольте не представляться. Так что вам от меня нужно? — спросила Покровская.

— Мне известно госпожа Покровская, что шесть лет назад произошло на вашей квартире в Могилеве. Вы, а может ваш муж, полковник Покровский, убили вашего любовника господина Славинского.

— Это грязная ложь! — начала было возмущаться Наталья Николаевна, но Гордон остановил её решительным взмахом руки.

— Это вы будете говорить бульварным газетчикам госпожа Покровская, которые придут брать у вас интервью. Представляю сенсационные заголовки утренних газет «Убийца любовника работает в Кремле», когда они получат от меня копии протоколов могилевских полицейских. Против такого убийственного компромата вам уже никто не поможет; ни ваш муж, ни ваш шеф.

— Я вам не верю — холодно произнесла женщина, нервно помешивая ложечкой кофе.

— Что же, в доказательство своих слов я охотно предоставлю вам эти бумаги, копии конечно — насмешливо учтиво сказал британец, извлекая пачку бумаг из своего желтого портфеля.

Покровская стали лихорадочно читать их, нервно роняя на столик один лист за другим по мере прочтения. Когда последний из них был прочитан, она брезгливо отодвинула листы от себя, а затем, не поднимая глаз, спросила Гордона бесцветным голосом: — Что вам надо?

— Это очень хорошо госпожа Покровская, что вы не закатываете истерики и не бьете посуду. Это говорит о ваших нервах и делает вам честь — сказал англичанин, убирая бумаги со стола.

— Значит то, что написано в этих бумагах правда. Интересно, кто все же убил господина Славинского, вы или муж? — с сочувствием сказал Гордон, но Покровская проигнорировала его слова.

— Я задала вам вопрос, что вам нужно. Если вам ничего не надо, то я тогда пойду, господин Гордон — сказала Наталья Николаевна, холодно глядя в лицо британцу.

— Вы смелая женщина, раз ставите вопрос ребром. Хорошо, я отвечу вам Наталья Николаевна. Пока ничего, пока — многозначительно уточнил собеседник, пытливо смотря в лицо женщине пытаясь отыскать там след каких-либо эмоций и ничего не находил кроме усталости.

— И как долго будет длиться ваше пока? — спросила Покровская.

— Не знаю. Когда нам будет нужно, мы с вами свяжемся. А пока продолжайте работать, как работали. У вас ведь интересная работа, госпожа Покровская — сказал Патрик.

— Смотря для кого.

— Для всех, госпожа Покровская и в первую очередь для Британии. Работайте, а когда нам что-то понадобиться мы у вас спросим.

— За просто так? — с вызовом спросила Наталья Николаевна.

— Зачем, за так? За хорошие деньги, госпожа Покровская. За фунты стерлинги, но нам будет нужна только достоверная информация, — наставительно произнес британец.

— Вынуждена вас разочаровать, я предпочитаю североамериканские доллары, они в большей цене, чем фунты.

— Хорошо пусть будут доллары. Так вы согласны?

— Вы не оставляете мне выбора господин Гордон. Только я ничего подписывать вам не собираюсь. Таковы мои условия, — решительно произнесла женщина.

— Прекрасно госпожа Покровская тогда за успех нашего предприятия, — шутливо сказал Патрик, поднимая чашку кофе, но Наталья Николаевна не поддержала его предложения.

— Я не люблю кофе. Всего хорошего, — сказала Покровская и быстро покинула кофейню.

Было десять часов вечера, когда Наталья Николаевна, по установленному в её квартире телефону позвонила по номеру, который ей почти год назад дал генерал Щукин.

— Передайте Николаю Григорьевичу, что со мною вышли на связь. Британцы, по второму варианту, подробности письмом.

Разрабатывая прикрытие полковника Покровского, русская контрразведка сделала его многослойным и названный Натальей Николаевной номер, позволял сразу установить, в каком месте произошла утечка информации. Начиналась увлекательнейшая игра по поиску затаившегося в высоких инстанциях вражеского «крота».


Документы того времени.

Из оперативного рапорта руководителя сектора «Восток» полковника Шахова Ф. К. начальнику ГРУ генерал-лейтенанту Щукину Н. Г. от 12 февраля 1924 года.

Согласно поступающим из Мукдена сведениям, в ставке маршала Чжан Цзолиня идут усиленные приготовления к боевым действиям против России в лице Заамурского пограничного корпуса. Основная цель этих действий — захват Харбина, нарушение движения по КВЖД с последующим принуждением России к продаже железной дороги и прилегающих к ней земель. Предварительный срок выступления китайских войск на Харбин — средина-конец марта этого года, их общая численность варьируется от 90 до 110 тысяч человек. Руководство войсками возложено на сына маршала Чжана, генерал-майора Чжан Сюэлян.

Однако, несмотря на принятие маршалом решения о нападении на Харбин, нет окончательного решения, будет ли это локальный конфликт или полномасштабная война. Сам Чжан Цзолинь склонен ограничить военные действия локальным конфликтом, тогда как японский представитель в Мукдене, подполковник Доихара, настаивает на полномасштабной войне. По сообщению агента «Льюис» в январе месяце Доихара дважды встречался с Чжан Цзолинем и обещал ему всестороннюю поддержку Японии в борьбе с Россией, вплоть до военной помощи из числа японских солдат, охраняющих ЮМЖД.

Одновременно с этим, в начале февраля был замечен контакт сына маршала Чжана Сюэлян с господином Фенимором, английским бизнесменом, выполняющим тайные поручения министерства иностранных дел. Беседа проходила полтора часа за закрытыми дверями, содержание беседы неизвестно.

Полковник Шахов Ф. К.

Из докладной записки начальника Оперативного отдела Генерального Штаба генерал-майора Шапошникова Б. М. президенту России Алексееву М. В. от 14 февраля 1924 года.

Отсутствие наших регулярных войск в районе КВЖД, делает весьма уязвимым положение наших интересов в Маньчжурии в случае возникновение военного конфликта с маршалом Чжан Цзолинем. Общая численность Заамурского пограничного корпуса составляет 45 тысяч человек, из которых только 10 тысяч находятся в районе Харбина и на его южных рубежах до станции Чанчунь. Предполагаемая численность китайских войск способных принять участие в военном конфликте на стороне противника, согласно данным разведки варьирует от 100 до 150 тысяч человек. Таким образом, превосходство китайской стороны в живой силе над нашими пограничниками составит приблизительно от 2,5:1 до 3:1.

Учитывая тот факт, что до наступления весны невозможно использовать наш главный фактор прикрытия Харбина на случай начала боевых действий с китайцами — Амурскую речную флотилию, Генеральный штаб предлагает следующий вариант действия. Начать переброску в район Владивостока двух полков Амурских и Уссурийских казаков, чтобы в случае начала боевых действий перебросить их по железной дороге в Харбин. Одновременно с этим создать в Чите бригаду особого назначения в составе батальона танков и полка Забайкальских казаков под командованием подполковник Шаповалова Т.П., которая в случае начала боевых действий будет переброшена по железной дороге в Харбин.

Также начать подготовку по переброске авиационного отряда капитана Кныша П. П. в составе пяти аэропланов из места постоянного пребывания города Владивостока в город Харбин. Все эти действия должны быть проведены с соблюдением всех мер секретности и предосторожности.

Генерал-майор Шапошников Б. М.

Из приказа по министерству иностранных дел России министра Клышко Н.К. от 15 февраля 1924 года.

Направить в Мукден, в ранге особого посланника с чрезвычайными полномочиями Осинцева А. В. для ведения переговоров с правителем Маньчжурии маршалом Чжан Цзолинем.

Министр иностранных дел Клышко Н. К.

Глава III Мартовские иды юга

Столица революционного Гуандуна встретила полковника Покровского изнуряющей духотой и влажностью. Она неудержимо проникала во все каюты, в любые щели парохода, доставившего Алексея Михайловича к новому месту его службы. За короткий период времени после окончания германской войны, он уже в третий раз оказался в Китае и каждый раз, эта азиатская страна встречала его по-новому. На этот раз, вместо морозной стужи севера и пустынного жара запада, господину кондотьеру предстояло пройти испытание изнуряющей сыростью юга.

Имевший опыт пребывания в Таиланде, Покровский мужественно выдержал эту климатическую пытку, чего нельзя было сказать о команде «Владимира Мономаха» имевшую приписку во Владивостоке. Уроженцы русского Приморья, впервые попавшие в южные широты, нещадно обливаясь потом, и непрерывно пили холодную воду, видя в ней единственное спасение от свалившейся на их голову напасти.

— Клин, клином вышибают, Дорофеич, — сказал Покровский пышноусому боцману «Мономаха» с которым успел подружиться за время короткого плавания из Шанхая. — Скажи своим молодцам, чтобы они пили не холодную воду, а горячий чай. Лучше зеленый или с жасмином.

— Да, как же эту гадость в рот взять можно, Алексей Михайлович? Ведь он же мылом же пахнет! — удивился услышанному совету Дорофеич.

— Мылом, не мылом, а средство хорошее. Лично проверенно — авторитетно молвил Покровский и, пожав боцману руку на прощание, неторопливо зашагал по скрипучей сходне, в конце которой его уже ждали.

Бравый порученец, одетый в военную форму без погон, быстро выделил Покровского из жидкой толпы пассажиров покидавших борт парохода и уверенно шагнул навстречу полковнику.

— Алексей Михайлович? — чисто для проформы уточнил молодой человек и, получив утвердительный кивок Покровского, поспешил представиться. — Поручик Ножин. Петр Николаевич приказал доставить вас к нему немедленно.

— Ну, раз приказал, доставляйте — шутливо произнес полковник, но Ножин не услышал его слов. Властно махнув рукой носильщику, он устремился сквозь толпу приезжих к пограничному контролю, зажав в руке паспорт Покровского.

По тому, как уверенно двигался генеральский порученец на территории вокзала, и с каким почтением встали перед ним китайские пограничники, можно было понять, что он пользуется здесь заметным влиянием.

Не прошло и пяти минут, как Ножин вернул Покровскому его документ и с покровительственным видом произнес: — Добро пожаловать в революционный Китай, господин военный советник.

Главный представитель русской миссии в Гуанчжоу генерал Краснов, принял Покровского в своем пригородном особняке, подаренный ему правительством доктора Сунь Ятсена. Ранее принадлежавший главе британской фирмы, а после конфискованный революционными войсками, особняк очень устраивал Петра Николаевича. Европейская обстановка и хорошая обслуга, как нельзя лучше помогали начальнику военной школы острова Вампу восстановить потраченные им за день силы.

Обосновавшись на острове, Краснов с головой ушел в подготовку командного состава армии Гоминьдана, возложив всю советническую деятельность на генерал-майора Шкуро. Андрей Григорьевич неплохо справлялся с возложенной на него задачей. Главный командующий армии Гоминьдана Чан Кайши не нарадовался деятельностью своего русского советника, за плечами которого был большой военный опыт, но досадный случай прервал их сотрудничество.

Возвращаясь с инспекторской проверки китайских полков, Шкуро попал под проливной дождь, сильно простыл и слишком поздно обратился за помощью к доктору. В результате этого легкомыслия, он заработал двухстороннюю пневмонию, которая надолго вывела кавалерийского удальца из рядов действующей армии.

Китайские медицинские светила в один голос успокаивали Краснова, что жизнь его товарища вне опасности и требуется только время для его излечения. Петр Николаевич охотно верил им, но тревожное положение на фронтах китайской революции требовало срочно найти замену Шкуро и тут как нельзя, кстати, возник ссыльный полковник Покровский.

Пришедшие из Генштаба документы характеризовали его далеко не с лучшей стороны, но Краснов отнесся к ним с полным пренебрежением. Будучи наслышан об Алексее Михайловиче по его прежним делам, генерал без особых раздумий решил временно доверить ему пост главного военного советника Гоминьдана.

Принимая Покровского в особняке, одетый в домашний халат, Краснов сразу дал понять, что беседа будет носить неофициальный, чисто доверительный характер и гость сразу оценил это.

— Прошу, господин полковник. Поездка на пароходе наверняка изрядно утомила вас, так, что располагайтесь и чувствуйте себя как дома, — Краснов царственным жестом указал гостю на большой кожаный диван, перед которым находился накрытый на две персоны чайный столик. Украшенный маленькими подушками, диван был подлинным произведением искусства, на который было просто невозможно не сесть и не вытянуть усталые ноги.

Опустившись на диван, Алексей Михайлович заметил в углу генеральского кабинета стоящий манекен с надетым на него мундиром точно такого же покроя, что был надет на поручике Ножине. Краснов ревниво перехватил взгляд Покровского, и взглянул ему в глаза, ожидая увидеть в них непонимание и удивление, но гость и бровью не повел. За последние годы полковник привык не удивляться увиденному и проявлять выдержку.

— Всеволод — требовательно скомандовал генерал, но порученец уже проворно разливал по небольшим рюмкам благородный янтарный напиток, именуемый в народе коньяком.

— Французский, можно сказать, что прямо из Парижа — с гордостью молвил Краснов, — ну-с, давайте выпьем за благополучное прибытие к нам в Гуанчжоу и за начало вашей новой службы, Алексей Михайлович.

Краснов поднял свою рюмку, но, увидев вопрос в глазах гостя вопрос, учтиво пояснил.

— Почему благополучное? Да не спокойно у нас тут стало в последнее время. На той недели британская канонерка ночью атаковала идущую в Гуанчжоу «Кострому», якобы приняв его за пиратов. Пароход отделался осколочными попаданиями и тремя ранеными матросами. Ну да ладно, не будем вспоминать о грустном. Будем.

Собеседники неторопливо насладились дарами далекой Галлии, но традиционной закуски в виде нарезанного ломтиками лимона, Покровский перед собой не обнаружил. Вместо него, улыбчивая китаянка поставила перед ним небольшую чашку кофе.

— Настоятельно рекомендую, отлично дополняет вкус коньяка. Англичане приучили к этому свою китайскую прислугу, а они нас.

Покровский осторожно последовал совету генералу и был вынужден признать правоту его слов. Кофе действительно гораздо лучше сочеталось с коньяком, чем кислый лимон. Порученец вновь наполнил рюмки, но Краснов не спешил произнести новый тост. Едва заметным кивком головы он отослал Ножина прочь из кабинета, оставшись один на один с гостем.

— Ну, что, Алексей Михайлович, хорошо держишься, молодец. Чувствуется, что прошел хорошую школу. Вижу, что местный климат тебя не сильно угнетает, да и эта папуасская форма не вызывает у тебя особого негодования в отличие от некоторых, коих в приказном порядке пришлось заставить служить интересам Родины, — генерал презрительно скривил губы. — Когда отправляли сюда, ввели в курс дела или в общих чертах?

— В общих чертах, господин генерал — лаконично сказал Покровский, чем вызвал у Краснова явное недовольство.

— Брось, Алексей, ты не на докладе в Генштабе и потому давай без чинов. Ясно?

— Так точно, Петр Николаевич.

— Вот и отлично. Теперь позволь обрисовать всю ситуацию, в которой находится вся наша славная миссия. Согласно секретному приказу нашего руководства, мы должны помочь доктору Сунь Ятсену не только создать свою армию, но и привести его к победе в этой гражданской войне. Каково это тебе? — спросил Краснов и, не дожидаясь ответа своего собеседника, продолжил говорить.

— Как ты уже знаешь, здесь в Китае клика на клике сидит и кликой погоняет. В твою бытность с бароном Унгерном их было не меньше шести сейчас, слава Богу, поменьше. На данный момент чжилийцы во главе с Пэйфу расколотили хорошо тебе известного генерала Лу Юнсяна и захватили все провинции аньхойцев. Сегодня за ними только один Шаньдунь, а весь центр и юг страны за чжилийцами. Ничего не скажешь, хорошо их поддерживают господа англичане — сокрушенно вздохнул Краснов, откинувшись на спинку дивана.

— После разгрома аньхойцев, Пэйфу предпринял попытку выбить доктора Сунь Ятсена из Гуандуна, но Гоминьдан устоял. Честно говоря, главная заслуга в этом не столько Чан Кайши командующего здешней армией, сколько Чжан Цзолиня, чья активность на севере оттянула на себя главные силы чжилийцев. За последний год японцы основательно вооружили и подготовили своего маньчжурского ястреба. Теперь под властью их протеже не только Маньчжурия, но и вся Внутренняя Монголия вплоть до легендарной китайской стены, от которой как ты знаешь до Пекина рукой подать.

Полковник пропустил мимо ушей скрытый намек Краснова на его участие в походе барона Унгерна. Сидя на диване, он внимательно слушал своего собеседника, столь уверенно сыпавшего непривычными русскому уху именами и названиями провинций. Генерал неплохо ориентировался в хитросплетениях местной политики.

— Стоит ли думать, что в скором времени в стране начнется новая борьба военных клик за центральную власть? Так сказать новое и окончательное изменение в расстановке внутренних сил, — осторожно уточнил Покровский.

— Вовсе нет, Алексей Михайлович. Для Гоминьдана подобное развитие событий представляло бы собой идеальный вариант. В этом случае он получает время для реорганизации и усиления своей армии, но все указывает на то, что в ближайшем будущем это не случиться. На сегодняшний день оба китайских ястреба уже основательно порастрясли свои силы. Пэйфу в борьбе с аньхойцами, Цзолинь при наведении порядка во Внутренней Монголии и потому господа милитаристы ещё не готовы к решающей схватке за власть. Пока оба героя усиленно бряцают оружием, но рано или поздно между ними наступит шаткое перемирие, и каждый из них займется решением иных проблем, — многозначительно молвил Краснов и Алексей Михайлович сразу понял, на что он намекал. Зачистка своих тылов перед генеральным сражением, был обязательным шагом в военном искусстве.

— Какими силами располагает наш китайский союзник, Петр Николаевич?

— Согласно последним данным численность войск Сунь Ятсена составляет около пятидесяти тысяч человек, но качество солдат, честно говоря, оставляет желать лучшего. Гуандун они смогли удержать, но против главных сил чжилийцев наверняка не устоят.

— И что же в этих условиях делать? Ваша школа еще не скоро выпустит свой первый курс, а время как я понимаю в обрез?

— Ну, не все так мрачно. Даже при самом пессимистическом раскладе месяца два-три у нас ещё есть, а значит, мы все же успеем выпустить первый курс своих командиров.

— Командиры, это конечно хорошо, но одного командирского курса на пятьдесят тысяч человек крайне мало. Для частичного преобразования этой массы нужно хотя бы пять-шесть выпусков.

— Да для выполнения этой задачи нужно десять-двенадцать выпусков! А то и все пятнадцать — категорически не согласился с Покровским Краснов.

— Получается замкнутый круг. Что же делать?

Краснов посмотрел на собеседника хитрым взглядом, а затем сочувственно констатировал.

— Да, быстро ты брат, однако забыл старую солдатскую заповедь генералиссимуса Суворова. А вот генерал Шкуро её всегда помнит.

— Какую заповедь? — удивился Покровский.

— Лучшая оборона — это нападение. Андрей Григорьевич предлагает в самое ближайшее время перейти в наступление и разгромить оставленные для блокады Гуандуна силы противника. Сейчас их немного и при правильном руководстве войсками победа не заставит себя ждать. Главное точно и грамотно нанести удар по врагу.

— И что даст прорыв блокады Гуандуна? Временную отсрочку битвы с главными силами Пэйфу? Подъем морального духа армии Сунь Ятсена? Или её серьезное ослабление? Извини Петр Николаевич, но все это попахивает авантюрой! — воскликнул Покровский.

— Ну, уж так сразу и авантюрой! — не согласился с ним генерал. — Да, определенный риск, конечно, есть, но на всякой войне без него никак не обойтись. Зато посмотри, какие будут выгоды в случае успеха этого плана. Прорвав блокаду чжилийцев, мы значительно расширим сферу влияния Гоминьдана, поставив под контроль соседние территории. А это не только поднимет моральный дух наших китайцев, что далеко немаловажная вещь, но и самое главное — позволит пополнить людской ресурс, для дальнейшего ведения войны. Реализация плана Шкуро не ослабит наши силы, а только усилит, перед главной схваткой с врагом.

— А кто будет руководить всем этим походом?

— Формально генерал Чан Кайши, а фактически главный военный советник, опираясь на прибывших из России инструкторов. До своей болезни этот пост занимал Андрей Григорьевич, но сейчас я намерен предложить его тебе, Алексей Михайлович.

— Почему я, разве нет других кандидатур?

— Кандидатуры, конечно, есть, как же без этого. Да вот беда, все они хорошие исполнители и не более того. Чувствую, наломают они дров, пока Шкуро встанет на ноги, и загубят все дело. Так, что вся моя надежда на тебя, выручай Алексей, время не ждет — щедрой рукой лил сладкую лесть Краснов на израненную душу полковнику.

— Воистину судьба индейка, — усмехнулся Покровский. — Всего год назад я громил китайцев в Синьцзяне, а теперь должен вести их в бой.

— Соглашайся. Кому как не тебе, с твоим богатым опытом местных войн решить такую сложную задачу. К тому же, ты у госпожи Судьбы в везунчиках ходишь.

— Не люблю это слово, Петр Николаевич. Как говаривал Суворов? «Повезло раз, повезло два, помилуй Бог, надобно и умение».

— Умение конечно важно, но и везение тоже играет большую роль, ты уж мне поверь. Не задержись я из-за прокола колеса в декабре восемнадцатого и неизвестно, что меня ждало бы в поезде у Корнилова. Может подобно генералу Духонину, принял бы жестокую и мучительную смерть — вспомнил Краснов налет германского дирижабля на поезд Верховного правителя.

— Да, судьба. Не выйди Лавр Георгиевич из своего вагона к шифровальщикам, неизвестно как бы все дальше сложилось — сказал Покровский, перед глазами которого в одно мгновение возникла картина развороченного взрывом литерного поезда, на засыпанном снегом берлинском полустанке.

— Ну, так как, согласен? — продолжал наседать генерал на Алексея Михайловича. Покровский действительно был лучшей кандидатурой из всех имеющихся в распоряжении Краснова офицеров. Кроме этого, он очень надеялся на самолюбие Алексея Михайловича, которое должно было толкать полковника к реваншу за свершенную верхами несправедливость, — если дело выгорит, отправлю наверх самый лестный доклад о твоей службе и представлю к награде. Слово офицера!

— Спасибо, Петр Николаевич, но я это уже проходил. Давайте выпьем за успех пусть не нашего, но очень важного для нашей родины дела. — Покровский поднял свою рюмку, и Краснов поспешил присоединиться к нему. Генерал был очень доволен, что собеседник принял его предложение и не попросил отставки.

Генерал не зря делал свою главную ставку на Покровского. Заняв место Шкуро, он без раскачки занялся делом и уже через неделю представил план похода против чжилийцев. Как оказалось впоследствии, сделано это было очень своевременно.

Стоявший во главе чжилийских войск блокировавших Гуандун генерал Чэнь Цзюнмин, сам готовил нападение на Кантон. Поддерживая тайную связь с местным купечеством, он был хорошо информирован обо всех делах происходивших в столице Гоминьдана. Пообещав компрадорам свято блюсти их торговые интересы, генерал получил очень ценного союзника в тылу китайских революционеров.

Кроме этого Чэнь Цзюнмин не без основания рассчитывал на поддержку со стороны некоторых генералов из военного окружения Сунь Ятсена. Чуждые революционным идеям, они только на словах поддерживали своего вождя и были готовы изменить ему в случае опасности.

Узнав от своих информаторов о готовящемся отъезде главы Гоминьдана в Шанхай, на объединительный съезд с коммунистами, Чэнь Цзюнмин стал энергично готовиться к началу нового наступления на Гуандун. Согласно разработанному милитаристами плану, Гуанчжоу должен был быть захвачен в результате двойного удара с фронта и тыла, ровно через четыре дня с момента отъезда из столицы Сунь Ятсена.

О коварных намерениях противника стало известно благодаря героизму молодой патриотки. Работая сменной уборщицей, она сумела вынести из штаба Чэнь Цзюнмина черновые наброски планов милитаристов.

Известие об этом вызвало шок в руководстве Гоминьдана. Поездка Сунь Ятсена в Шанхай была отложена, и вождь с плохо скрываемым волнением, обратился за помощью к генералу Краснову. Тот обещал помочь и уже вечером следующего дня, в его особняке состоялось экстренное совещание с участием Сунь Ятсена и нескольких его доверенных лиц.

Взяв первое слово, Покровский кратко изложил свой стратегический план спасения Гуанчжоу. Единственным шагом в этом направлении, Алексей Михайлович видел в нанесении врагу упреждающего удара, который должен был привести не только к срыву его планов, но и полному разгрому всех чжилийских сил на юге Китая.

— Для разгрома противника следует нанести одномоментный удар всеми вооруженными силами Гоминьдана в двух разных направлениях. Первым должен начать наступление командующий Восточным фронтом Гуандуна генерал Ян Симинь, на чьи плечи ляжет главная тяжесть всей операции. Два корпуса его армии нанесут массированный удар по соединениям противника, двигаясь вдоль долины реки Дунцзян в направлении городов Хэюань — Силин. Своими внезапными действиями они должны прочно сковать главные силы армии Чэнь Цзюнмина нацеленные на захват Гуанчжоу и не позволить противнику осуществить свои наступательные планы. Захваченный врасплох неприятель будет вынужден больше думать об обороне, чем о наступлении. Для полной дезорганизации и окончательного срыва замыслов Чэнь Цзюнмина, по нашему общему мнению с генералом Кочергиным (под таким псевдонимом действовал в Китае Петр Краснов), названных сил будет вполне достаточно. Нанесение второго и по своей сути главного удара этой операции, возлагается на армию генерала Лю Чжэньхуа. Для выполнения поставленной перед ней задачи, она будет усиленна одной пехотной дивизией, отдельной бригадой и двумя полками прикрытия острова Вампу. Цель наносимого нами удара — захват главного оплота врага в этом районе, крепости Вэйчжоу. Задача эта конечно довольно сложная, но вполне выполнимая. Успешное завершение этой операции, позволит нам не только полностью устранить угрозу для Гуандуна, но и создаст благоприятные условия для организации похода наших войск на север, против главных сил чжилийцев.

Едва переводчик перевел китайцам слова Алексея Михайловича, как пришедшие с вождем генералы громко загудели, подобно потревоженному рою пчел.

— Знает ли господин русский генерал, что крепость Вэйчжоу является неприступной твердыней, которая не была ни разу взята штурмом за две тысячи лет!!? — гневно вопрошали Покровского разгневанные слушатели. — Разумно ли поступает цзян-цзюнь, бросая против легендарной крепости все имеющиеся у Гоминьдана резервы и тем самым, лишая Гуанчжоу всякой защиты!? Увлекшись построением несбыточных планов, он ставит под угрозу нашу столицу и вместе с ней само существование революционного правительства!

Покровский с достоинством встретил ожидаемое непонимание сидящих перед ним генералов. С непроницаемым лицом он дождался перевода гневных речей китайских оппонентов, а затем спокойно им ответил.

— На время проведения операции защита Гуанчжоу будет возложена на корпус генерала Ляо Хэнкая. В случае возникновения для столицы какой-либо угрозы при проведении наступления армией Восточного фронта, он сможет оставить свои позиции на Северном фронте и придти на её защиту. Что касается захвата крепости Вэйчжоу, то мы вовсе не собираемся штурмовать её неприступные стены. Силами двух полков мы намерены обойти цитадель, полностью её блокировать и принудить к сдаче.

Все разъяснения Алексей Михайловича были просты и понятны, но вместо должного понимания вызвали новые крики протеста со стороны китайского генералитета. Привыкшие побеждать противника либо численным перевесом, либо путем измены, полководцы Поднебесной не желали идти в бой с сомнительным, по их мнению, исходом.

— Надо дать нашим войскам как следует окрепнуть и только потом вести их в бой, против такого сильного противника как Чэнь Цзюнмин! План цзян-цзюнь Владимирова на данный момент нам не подходит! Сейчас следует думать об обороне, а не о наступлении! — неслось со всех сторон.

Напор генералов был столь агрессивен и стремителен, что к их крикам был вынужден прислушаться вождь Гоминьдана, молчавший все это время.

— План, предложенный нам господином Владимировым, безусловно, заслуживает самого пристального внимания. Очень может быть, что именно он ляжет в основу нашей стратегии скорого будущего, и с помощью него наши революционные войска одержат блистательную победу над изменником и предателем Чэнь Цзюнмином. Однако на данный момент он явно не соответствует сложившейся на сегодняшний день обстановке. Проведение наступления в тех масштабах, что предлагают русские друзья, это огромный риск для наших армий. Поэтому я также стою за оборонительный вариант действий.

— Лучшая оборона — это атака! Правдивость этих слов доказали своими деяниями великий Александр и Цезарь, Суворов и Наполеон, Мольтке и наш генерал Скобелев — не удержался от комментария, также молчавший все это время Краснов.

— Господин цзян-цзюнь перечислил величайших полководцев Европы, однако он забыл, что мы находимся в Азии. Здесь всегда были свои особые специфические условия, без учета которых просто невозможно рассчитывать на одержания победы — учтиво склонив голову в сторону Краснова, парировал Чан Кайши.

— Китай, впрочем, как и любая другая страна, несомненно, обладает своей неповторимой спецификой, тут спорить трудно. Однако стратегические основы древнейшего китайского трактата об искусстве войны Сунь-цзы мало, чем расходятся с принципами европейских полководцев упомянутых господином Кочергиным. Быстрое действие приводит к успеху и победе, не так ли? — продолжил спор Покровский.

— Господин Владимиров читал эту жемчужину китайской военной мудрости? Очень приятно слышать об этом. Обычно европейцы с пренебрежением относятся к достижениям азиатских народов, ставя во главу угла свои собственные знания и опыт. Если применить мудрость этого трактата к нашему положению, то все указывает на явно неблагоприятное сочетание наших сил и сил противника, что не гарантирует успех в войне. Следовательно, мы должны уделить все внимание обороне и вместе с этим попытаться разложить войска противника пропагандой и подкупом.

— В отношении пропаганды понятно, но откуда взять деньги на подкуп? Согласно моим сведениям многие подразделения Гоминьдана вот уже несколько месяцев не получают жалования. Какой уж тут подкуп противника? Как бы в собственных войсках бунта не дождаться. Или вы намериваетесь обратиться за денежной помощью к купцам и компрадорам? — легонько уколол китайцев Краснов.

— Нет, компрадоры и купцы наши идеологические противники! — поспешил выкрикнуть один из генералов. — Мы ни за что не обратимся к ним за помощью, но её можно будет попросить у Москвы или Вашингтона.

— Боюсь уже поздно, что-либо просить господа. У нас с вами просто не осталось времени для этого!

Сказанные Покровским слова вызвали легкую панику в рядах генералитета.

— Что вы такое говорите, господин Владимиров!? Нас предали?! — изумился вождь Гоминьдана.

— Нет, господин председатель. В наших рядах нет предателя, — поспешил успокоить собравшихся полковник, — просто в нашем распоряжении осталось очень мало времени, за которое получение денежной помощи невозможно.

— Но господин председатель может отложить свой визит в Шанхай и тем самым даст нам столь необходимое время. Надо только… — заговорил Чан Кайши, но Покровский не дал ему договорить.

— Не стоит строить несбыточных иллюзий, генерал! Читавший трактат Сунь-цзы человек, а я не сомневаюсь, что генерал Чэнь Цзюнмин читал его, никогда не пойдет на это. Его войска изготовлены для нанесения удара по Гуанчжоу, и они не могут долго стоять без дела. Никакой полководец не позволит, чтобы его солдаты задаром поедали провиант, а лошади фураж. Это азбука военного искусства, — полковник хлестко ковырнул китайцев их же оружием.

— Едва только станет известно об изменении планов господина председателя, как противник будет вынужден либо искать другой путь к победе, либо попытаться реализовать старый. Я на месте Чэнь Цзюнмина попытал бы счастья в скором бою.

Пламенная тирада Алексея Михайловича вновь вызвала уныние среди военачальников Гоминьдана, но только не у Чан Кайши. Командующий войск революции не собирался складывать оружие.

— Несколько сгущая краски, господин Владимиров упрямо толкает нас к принятию собственного плана. Я согласен с его словами относительно того, что противник не может долгое время держать своих солдат с ружьем у ноги. Однако, умело держа врага в неведении относительно даты отъезда господина председателя, мы сможет хорошо подготовиться к обороне и дать неприятелю отпор.

Слова Чан Кайши несколько приободрили, поникших было китайцев. На их лица появились слабые улыбки, они подняли, было, головы, но Покровский твердой рукой безжалостно разрушил, возникшие надежды.

— Провести наступление всегда легче и быстрее, чем возводить оборонительные укрепления, господин генерал. Вот почему я ратую за наступательные действия, проведение которых является для нас единственным шансом. Вы говорили, что сумеете удержать противника в неведении относительно планов господина председателя, но я сильно сомневаюсь в этом. Вспомните, как мы узнали о планах Чэнь Цзюнмина? Через простую уборщицу, что говорит о плохой сохранности секретов противника. Сохранность секретов у нас ничуть не лучше, вы это сами знаете. Так, что быстрая утечка информации о наших планах гарантирована. Не удивлюсь, что в скором времени Чэнь Цзюнмину станет известно и об этой встрече.

Против предъявленного упрека, никто из китайцев не попытался возразить, болтливость среди госслужащих была очень большой.

— Мы введем жесткую ответственность за нераспространение военной тайны — начал Чан Кайши, но Сунь Ятсен нетерпеливым взмахом руки прервал его.

— Насколько реален ваш план, господин Владимиров? Сможете ли вы гарантировать его выполнение? — председатель Гоминдана говорил просто, коротко и жестко, и точно такими же должны были быть ему ответы.

— Да, я могу гарантировать его успешное выполнение, господин председатель — заверил вождя Покровский.

— Это авантюра, господин председатель! Крепость Вэйчжоу неприступна!! — сдали нервы у главнокомандующего.

— Если вы так боитесь штурмовать крепость Вэйчжоу, то я готов лично провести её захват — холодно парировал выпад Чан Кайши Покровский.

Взгляд, которым наградил китаец своего оппонента, не сулил тому ничего хорошего. С этого момента русский советник был навечно зачислен в список личных врагов главнокомандующего Гоминьдана. Зло прищурив глаза, он стал торопливо искать контраргументы, способные убедить Сунь Ятсена не принимать во внимание доводы оппонента, но не успел.

— Думаю подобных гарантий, как слово офицера русского Генерального штаба вполне достаточно, господин председатель — Краснов решительно повернулся к сидящему рядом с ним Сунь Ятсену, — больше может дать только господь Бог.

Председатель Гоминьдана всегда прислушивался к мнению своих военных, но в этот раз он изменил этому негласному правилу. Возможно, этому способствовали дружественные отношения, которые завязались между ним и Красновым, а быть может, он увидел возможность приструнить свой генералитет.

— Вы правы, уважаемый господин цзян-цзюнь. Лучших гарантий трудно придумать.

— Тогда, за дело. Время не ждет, господин председатель — поспешил закрепить обозначившийся успех Краснов.

— За дело — откликнулся на его призыв Сунь Ятсен, и оба лидера шутливо ударили по рукам.

Вопреки всем опасениям и пророчествам Чан Кайши и его генералов организованное русскими советниками наступление прошло блестяще. Собранные в один могучий кулак войска революции нанесли противнику удар такой силы и мощи, что напуганный Чэнь Цзюнмин был вынужден отвести свою армию в глубь территории, бросив на произвол судьбы крепость Вэйчжоу.

Взяв ровно столько сил, сколько было необходимо для полной блокады легендарной твердыни, Покровский приступил к её осаде. Пехотные соединения быстро взяли крепость в кольцо, но не на них Алексей Михайлович делал свою главную ставку. Среди вооружения, которое поставила Москва своим новым союзникам, находились шестидюймовые полевые орудия. Именно они и должны были принудить к капитуляции гарнизон Вэйчжоу.

Следуя кодексу ведения войны, взяв крепость в осаду, Покровский послал в неё парламентеров с предложением о сдаче и получил вполне предсказуемый ответ. Сидя на высоком кресле, в окружении своих офицеров, комендант Вэйчжоу прочитал парламентерам целую лекцию об истории неприступной цитадели.

— Наши стены крепки, наши склады полны провианта и прочих запасов. Очень скоро к нам на помощь придет армия генерала Чэнь Цзюнмина и сотрет вас в порошок. Отступайте от наших твердынь пока не поздно, и вы спасете свои жизни и жизни собственных солдат. Если же вы не дорожите ими, то милости просим принять смерть у стен Вэйчжоу, — пафосно изрек комендант.

На командующего осадными войсками генерала Лю Чжэньхуа этот ответ произвел сильное впечатление. Будь его воля, он бы не стал штурмовать крепость, предпочтя действовать хитростью и подкупом. Однако согласно решению военного совета, вся власть находилась в руках русского советника и потому, генерал Лю только поинтересовался у цзян-цзюня Владимирова, когда он намерен начать штурм крепости.

— Скоро — последовал лаконичный ответ Покровского, у которого не сходились концы с концами. Без зазрения совести, забрав большую часть артиллерии Вампу, Алексей Михайлович никак не мог доставить к стенам крепости свой убойный козырь.

Виной тому стали обильные мартовские дожди, за короткое время превратившие проезжие дороги в нескончаемые грязевые озера. Запряженные цугом кони, никак не могли преодолеть расстояние, которое раньше преодолевали за одни сутки. Орудия и зарядные ящики прочно застряли в скользкой и липкой грязи и были не в силах вырваться из неё.

Внезапно возникшая ловушка природы ставила под угрозу срыва все сроки и планы, столь тщательно разработанные русским советником. Видя это, Покровский остановил продвижение одного из пехотных полков и приказал солдатам на руках тащить пушки и снаряды.

Приказ генерала всегда священен для подчиненного и вот, побросав винтовки и ранцы, китайцы облепили застрявшие орудия подобно муравьям. Ухватив за колеса, лафет, станины они медленно тянули тяжелые орудия из одного необъятного грязевого омута в другой. С глухим чваканьем и уханьем двенадцать орудий медленно, но верно двигались по раскисшей весенней дороге.

На смену измученным солдатам приходили другие. Некоторые, из пехотинцев лишившись сил падали прямо в осточертеневшую всем грязь, но несмотря ни на что, артиллерия продолжала движение к главной цели своего марш-броска. Вместе с солдатами все это время находился и полковник Покровский.

Отказавшись от уютного места в командной палатке генерала Лю, меся грязь сапогами, Алексей Михайлович внимательно наблюдал за транспортировкой орудий. Крепко зажав в руке гибкий стек, он отдавал солдатам короткие и властные команды, которые китайцы быстро научились понимать без переводчика.

Подобные действия русского советника очень разнились с поведением китайских генералов и вызывали почтение и уважение среди простых пехотинцев. С наступлением сумерек, солдаты не прекратили движение. Более того, они сами, без всякой команды, сделали и зажгли факелы, продолжая упрямо тащить вперед свою тяжелую ношу.

Когда утром следующего дня в небо поднялось солнце, все осадные орудия уже находились на своих позициях. Их появление у крепостных стен Вэйчжоу не вызвало большого переполоха среди осажденного гарнизона. Много лет назад британцы уже пытались при помощи артиллерии заставить крепость выбросить белый флаг и потерпели фиаско. Их пушечные снаряды не могли пробить многометровые каменные стены Вэйчжоу. Выпустив за два дня весь свой боезапас, европейцы были вынуждены отступить под радостные крики отбившегося гарнизона.

Однако полковник совершенно не горел желанием повторить неудачный опыт британцев. Главной его целью были не крепостные стены толщиной в шесть метров и массивные тройные ворота, через которые предстояло прорваться пехоте. Алексея Михайловича интересовало то, что находилось за ними.

Расставив осадные батареи, он стал проводить неторопливую пристрелку, не спеша выложить все свои козыри в первый день осады. Затеянная Покровским пристрелка помогала китайским пушкарям лучше освоиться в стрельбе из непривычного для себя вида оружия. Ведь все вооружение революционной армии в основном состояло из винтовок, пулеметов и гранат. Артиллерия была скромно представлена в арсенале Гоминьдана в основном гладкоствольными орудиями, привычных для русского глаза минометов не было и в помине.

Переходя от одной батареи к другой, Алексей Михайлович вместе с русскими инструкторами оценивал успехи, и способности своих подопечных в обращении с богом войны. Задав орудийному расчету координаты стрельбы, он внимательно наблюдал за исполнением приказа, хвалил, а в некоторых случаях проводил замены в их составах.

Большого ущерба в первый день осады крепость не понесла. Была только повреждена одна из казарм гарнизона и несколько прилегающих к ней построек. Решающий день штурма настал на следующий день.

В назначенный час четыре осадные батарее гулко разрушили тишину вокруг знаменитой крепости, громко предвещая её защитникам страдания, муки, горе, потери и скорое падение. С протяжным свистом и завыванием по чистому синему небу пронеслось двенадцать огненных метеоров, неся защитникам крепости смерть и разрушение.

Вслед за ними в воздух поднялся и биплан, прибывший в распоряжение полковника вчера вечером. Экипаж его составляли два русских пилота приплывших в Гуанчжоу вместе с полковником. Планируя взятие Вэйчжоу, Покровский намеривался сделать это по всем правилам военного искусства.

Быстро оторвавшийся от земли и царственно поплывший по воздуху аэроплан, для огромного количества застывших в удивлении и восхищении зрителей, представлял собой не просто захватывающее зрелище. Для многих из них это была демонстрация превосходства силы белых людей над азиатской отсталостью, и потому смотрели они на это чудо техники с сильным страхом и душевным трепетом.

Зная это по синьцзянским событиям двухгодичной давности, Покровский очень надеялся на своего крылатого помощника и он не обманул. Неторопливо и величаво выписывая восьмерки над крепостью, аэроплан полностью приковал к себе внимание гарнизона. Позабыв о рвущихся в крепости снарядах, затаив дыхание, солдаты смотрели за тем, как над их головами плавно скользит воздушный хищник.

Совершив несколько облетов крепости, аэроплан лег на крыло и полетел в сторону грохочущих батарей. На подлете к ним он снизился и из кабины пилота на землю упал вымпел, сразу доставленный Покровскому. В нем находилась карта крепости, испещренная многочисленными пометками.

Сбросив на землю донесение, пилот повернул воздушную машину в сторону Вэйчжоу, а полковник уже отдавал по телефону приказы осадным батареям. Повинуясь воле командира, могучие стволы орудий примолкли, но уже через некоторое время заговорили вновь, но теперь вместо привычных фугасов они изрыгали термитные снаряды.

Воздушный наблюдатель подтвердил предположение Покровского что, большинство крепостных строений изготовлено из дерева, и он решил сжечь легендарную крепость. Получив точные координаты своих целей, артиллеристы забросали их зажигательными снарядами и вскоре над крепостными стенами появились клубы черного дыма.

Вначале это были небольшие струйки дыма, робко поднимавшиеся в небо, но после каждого выстрела они становились все больше и гуще. В этом им способствовал прилетевший со стороны моря ветер, безжалостно переносивший рой огненных искр с одного здания на другое. Крыши домов плотно стоявшие друг к другу вспыхивали подобно рождественским свечкам, и огонь быстро захватывал все новую и новую территорию крепости. Клубы пламени и дыма возносились в небеса, в которых плыл наблюдатель, холодным взором созерцавший работу своих боевых товарищей.

Ещё два раза сбрасывал летчик на землю вымпелы, прежде чем, выработав все топливо, он не покинул безбрежные просторы воздушного океана. К этому времени осадные батареи исчерпали свои запасы термитных снарядов, однако огненный вихрь уже окреп, и остановить его было невозможно.

Некоторое время, после того как были опустошены зажигательные арсеналы батарей, желая парализовать действие пожарных команд, Покровский приказал стрелять осколочными снарядами, но увидев огромное зарево, встающее из-за крепостных стен, велел прекратить огонь. Проблемы с подвозом боеприпасов ещё оставались и Алексей Михайлович был вынужден экономить снаряды.

Прожорливые языки пламени бушевали в крепости день и весь вечер, и лишь с наступление темноты они стали затухать. Только тогда утомленные жаром и измученные жаждой, перепачканные копотью и пеплом, защитники Вэйчжоу приступили к разбору того, что осталось от легендарной крепости. Всю ночь они разгребали завалы, хоронили погибших и пытались найти то, что уцелело от огня.

Уставшие и измученные солдаты не успели толком сомкнуть глаза, как из-за горизонта появилось солнце, чьи лучезарные лучи не несли людям прежней радости и надежды. И главным вестником грядущих бед, стал аэроплан.

Солнце ещё начало свой путь по небосводу, а он уже парил над Вэйчжоу и совершая очередной облет цитадели. Руины крепостных построек местами ещё дымились, но они нисколько не мешали летчику различить неповрежденные огнем здания. Все выявленные цели аккуратно наносились на карту, которую летчик вновь сбросил с вымпелом на землю.

Вскоре ожили осадные батареи, чей огневой запас был основательно пополнен благодаря самоотверженному труду китайских солдат. Вновь двенадцать огненных молотов стали терзать неприступную твердыню, выписывающий в небе восьмерки пилот, время от времени качал крыльями машины, подавая условные сигналы.

Имея такого вездесущего помощника, артиллеристам Покровского не составило большого труда разрушить фугасными снарядами то, что уцелело от огня. Весь день осадные батареи методично утюжили внутреннее пространство крепости, разрушая каменные постройки до которых не дотянулись языки огня. Обе казармы, дом коменданта, гауптвахта, кухня со всеми съестными запасами прекратили свое существование. Однако главным уроном для осажденного гарнизона в этот день, стало уничтожение крепостного арсенала.

Обладая толстыми каменными стенами, он долго сопротивлялся разрушительному огню противника. Попавшие в него снаряды только выгрызали небольшие куски монолитной каменной кладки, не причиняя зданию серьезного ущерба. Вид раненого, но непокоренного арсенала пробуждал в сердцах осажденных надежду, что они смогут противостоять ужасному натиску неприятеля и крепость устоит.

Так продолжалось до обеда, пока госпожа Фортуна не отвернула свой лик от легендарной твердыни. Один из русских снарядов случайно попал в одно из небольших оконцев верхнего этажа, где находились запасы гранат. Раздался сильный взрыв. Клубы черного дыма вперемешку с рыжим пламенем вырвались через оконные проемы наружу, а затем разрушенные межэтажные перемычки с грохотом рухнули вниз.

Была определенная надежда, что массивные потолочные перекрытия выдержат обрушившийся на них удар, но она оказалась тщетной. Старые конструкции не устояли под навалившейся на неё тяжестью и вся масса камней и дерева, накрыла нижний этаж, похоронив все хранившиеся там боеприпасы.

Когда порожденная взрывом пелена пыли и пепла опустилась на израненную землю Вэйчжоу, по приказу коменданта к поврежденным стенам арсенала устремились десятки солдат, чтобы разобрать образовавшиеся завалы. Люди только подошли к этой огромной мешанине состоявшей из щебня и камня, как землю сотряс могучий толчок и вверх взметнулся новый столб пыли и грязи. Это сдетонировала взрывчатка, хранившаяся в арсенале.

Сила взрыва была такой силы, что уцелевшие ранее стены арсенала рухнули, увеличив, таким образом, высоту завала. Прошло некоторое время, пока гарнизон вновь решился приступить к раскопкам.

Невзирая на рвущиеся фугасы, встав в цепочку, китайцы принялись растаскивать горячие обломки, но на их беду в этот момент на небосвод вернулся воздушный наблюдатель. Быстро заметив большое скопление людей в одном месте, летнаб стал ритмично покачивать крыльями и вскоре, огонь всех орудий обрушился на небольшой пяточок земли.

Правильно расшифровав послание наблюдателя, Алексей Михайлович приказал вести стрельбу осколочными снарядами, наносившие врагу максимальный ущерб. Спасательные работы были отложены до вечера, но едва солдаты стали выстраиваться в цепочки, к стенам Вэйчжоу пожаловали парламентеры.

Послание полковника Покровского коменданту было кратким и выразительным. «Ваше мужественное сопротивление и ваша стойкость достойна самых высоких похвал, однако они заставляют меня прибегнуть к самым крайним мерам. Если завтра к утру я не получу ваше предложение о капитуляции, крепость будет обстреляна снарядами с отравляющими веществами. Это очень жесткий шаг, но я вынужден сделать его. Подумайте о своей жизни и жизни ваших солдат. Они вам ещё пригодятся».

Слова русского цзян-цзюня в считанные минуты разлетелись по цитадели. Никто из китайцев не усомнился в правдивости слов человека в столь короткое время уничтожившего крепостные склады и разрушившего арсенал. Тысячи глаз с тревогой и надеждой следили за окнами госпиталя, где нашел свой приют штаб обороны.

Там развернулись ожесточенная баталия между комендантом и офицерами. Первый стоял за продолжение обороны любой ценой, вторые требовали незамедлительной капитуляции. Подобная смелость была очень редким явлением среди китайских офицеров, привыкших безропотно подчиняться своим командирам. Комендант топал ногами и кричал на своих подчиненных, но страх смерти в людских душах оказался сильней, и стороны разошлись, оставшись, каждый при своем мнении.

Просидев всю ночь под охраной десятка охранников маузеристов, комендант приготовил свой ответ врагу, но вручить его Покровскому так и не успел. Едва только над крепостью вновь появился воздушный разведчик, как её стены разом украсились неизвестно откуда взявшимися белыми полотнищами разных размеров. Сразу вслед за этим не тронутые вражескими снарядами крепостные ворота дрогнули и стали раскрываться. Неприступная цитадель сдавалась.

Когда об этом узнал комендант, то он с криками «Измена, измена!» выскочил в сопровождении охраны на крепостной двор. В этот момент, ему под ноги упала граната, чей взрыв пресек его жизнь и карьеру. Так была поставлена жирная точка в истории неприступной крепости и открыт счет побед советника Владимирова.

Падение легендарной твердыни предопределило успех всей проводимой операции. Высвобожденные из-под Вэйчжоу войска были переброшены на помощь генералу Ян Симиню ведущему яростные бой с главными силами противника. Полнокровные, уверенные в себе от одержанной победы, они стали той соломинкой, что перешибла хребет армии Чэнь Цзюнмина.

Совершив быстрый марш-бросок, дивизии под командованием русского цзян-цзюня нанесли внезапный фланговый удар противнику и обратили его солдат в бегство. В течение двух дней непрерывного наступления победоносные войска Гоминьдана взяли в кольцо главные силы Чэнь Цзюнмина. Самому генералу вместе со штабом удалось избежать окружения. Ещё недавно лелеявший мечту о захвате Гуанчжоу милитарист, был вынужден бежать от штыков китайских революционеров, трусливо бросив свою армию.

Лишившись верховного командования, солдаты и офицеры Чэнь Цзюнмина не горели желанием проливать свою кровь и капитулировали на второй день окружения. Многие из них пополнили ряды армии Сунь Ятсена, другие, побросав оружие, растворились среди мирного населения провинции.

В результате успешных действий народно-революционная армия полностью очистила Гуандун от союзников чжилийской клики. Было взято в плен более десяти тысяч солдат противника. Захвачено свыше 13 тысяч винтовок разных систем, 8 миллионов патронов, 112 пулеметов и 27 орудий, а также 2.5 тысячи снарядов.

Ободренный этими успехами председатель Гоминьдана выехал к местам боевых сражений для поздравления победителей. У молодой революции ещё не было своих орденов и медалей, и потому в дело пошли имперские награды, в срочном порядке переделанные местными ювелирами и граверами. Что касается русских советников, то для них Сунь Ятсен придумал особый вид награды — именное оружие. Украшенное революционной символикой, оно указывало на особые заслуги перед революцией его обладателя и сразу стало предметов всеобщей зависти.

Им украшались браунинги, наганы, кольты, но венчали эту необычную наградную лестницу маузеры. Они особо почитались как среди военных, так и среди простого населения.

Маузером номер один был награжден сам председатель Гоминьдана, номер два получил Ян Симинь, а вот третий маузер был вручен генералу Владимирову, которого китайцы прозвали на свой манер Ван Суном. Главнокомандующий НРА Чан Кайши стал обладателем шестого номера, что не особо улучшило его отношение к Алексею Михайловичу. Это впрочем, не сильно беспокоило Покровского. Одержанные победы позволяли начать реализацию плана Северного похода.


Документы того времени.

Приказ начальника Генерального Штаба Деникина А. И. командующему Забайкальским военным округом генерал-лейтенанту Семенову Г. М. от 10 марта 1924 года.

В связи с обострением обстановки на КВЖД из-за участившихся провокаций со стороны маньчжурского правителя Чжан Цзолиня, привести в полную боевую готовность бригаду особого назначения подполковника Шаповалова Т. П. Быть готовым к незамедлительной переброске личного состава в город Харбин, по условному сигналу «Весна».

Генерал фельдмаршал Деникин А. И.

Телеграмма министра иностранных дел России Клышко Н.К. особому посланнику Осинцеву А. В. от 14 марта 1924 года.

Передайте поздравления правителю Маньчжурии от имени президента Российской Республики Алексеева М. В. в связи с присвоением господину Чжан Цзолиню звания генералиссимуса сухопутных и морских сил Китайской республики.

Министр иностранных дел Клышко Н.К.

Из секретного донесения резидента русской военной разведки во Франции генерал-майора Игнатьева А. А. от 14 марта 1924 года.

Согласно сведениям, полученных от осведомителя «Игрок», по предложению генерала Гамилена в министерстве обороны Франции создан особый отдел «Европа-Восток», главной задачей которого является работа в странах «антирусского кордона» Польши и Румынии. Основное направление деятельности этого отдела — выявление среди местного населения лиц, недовольных политикой России, их вербовка, создание вооруженных отрядов и переброска их на территорию Российской республики для ведения диверсионно-террористических действий. Основной упор делается на молодежь украинской национальности — уроженцев Галиции и Волыни, а также на румын — уроженцев провинции Молдавия, вынужденных покинуть свои родные места по тем или иным причинам.

Для реализации этих планов в Польшу и Румынию выехало 35 человек вербовщиков, располагающих крупными денежными средствами для вербовки людей, а также для получения административной поддержки на местах.

Генерал-майор Игнатьев.

Глава IV Мартовские иды севера

Если первый месяц весны принес полковнику Покровскому лавры побед, то командир заставы Куаньчэн Заамурского пограничного корпуса штабс-капитан Рокоссовский переживал далеко не лучший период своей жизни.

Едва вступив в новую должность, Константин сразу ощутил всю напряженность, в которой пребывала Внутренняя Маньчжурия. С начала года бандитские вылазки хунхузов против пограничников и служащих КВЖД резко возросли, как по численности, так и по размаху. Если ранее все сводилось к разбойным нападениям, то теперь главной целью китайцев стало выживание служащих железной дороги и их семей. Избиения, нападения на дома железнодорожников, а иногда и их поджоги стали принимать массовый характер.

Также участились нападения бандитов на идущие в Харбин и Владивосток поезда и составы, свидетелем одного из которых стал сам Константин Рокоссовский. Кроме попыток ограбления поездов были пресечены попытки диверсии на железной дороге. Очень часто казачий разъезд или пограничный дозор засекали китайцев пытавшихся открутить крепежные гайки и развести рельсы. Из-за неопытности хунхузов и счастливой случайности попытки разрушения полотна были предотвращены, но никто не мог гарантировать, что в следующий раз нападавшие не заложат под рельсы взрывчатку и не повредят дорогу.

Пограничники Заамурских погранотрядов вместе с маньчжурскими казаками днем и ночью несли боевой дозор вдоль всего железнодорожного пути. По мере сил и возможностей охраняли дома кэвэжединцев, но полностью закрыть сотни километров российской территории, что прямой линией рассекала просторы Маньчжурии, они не могли. То там, то тут случались на КВЖД беспорядки, но мало кто из поселенцев или служащих поддался нажиму хунхузов и покинул Маньчжурию.

Вопреки всем надеждам и чаяниям китайских милитаристов и стоящих за ними японцев, русские сплотились в один кулак и давали стойкий отпор вражьей силе. И одним из факторов, побудивших их остаться на маленьком пяточке русской земли под названием КВЖД, были заамурские пограничники и маньчжурские казаки. И друзья, и враги твердо знали, что зеленые фуражки и черные папахи обязательно придут на помощь, а если случится непоправимое, то обязательно отомстят.

В отношении последнего пункта приоритет был за казаками. Вольные люди, они не были связаны пунктами и параграфами устава и время от времени могли совершать рейды по маньчжурским просторам для сведения «кровных» счетов. Зная об этом, хунхузы во время набегов старались не трогать казачьих поселений вдоль железной дороги, так как при проведении «кровных» расчетов казаки производили их из расчета 1:3.

Куаньчэнь, куда определило на службу высокое начальство молодого офицера, был на острие этого сложного пограничного противостояния. Согласно условиям Портсмутского мирного договора, Южно-Китайская железная дорога, уступленная Россией японцам, простиралась от Порт-Артура, что находился на самой оконечности Квантунского полуострова до Чанчуня в Маньчжурии.

По причудливому стечению обстоятельств, в этой маленьком городке, что затерялся на просторах Маньчжурии, произошло столкновение интересов сразу трех держав. Сам Чанчунь принадлежал Китаю, железнодорожным полотном и станционными пакгаузами владели японцы, тогда как к русским владениям относились перрон и вокзал.

К северу от Чанчуня начинались маньчжурские владения России. В двух верстах от городка находилась станция Куаньчэнь, на которой кроме паровозного депо и железнодорожных складов находилась пограничная застава, которой командовал наш молодой литвин.

Чанчуньский анклав был самый южный рубеж Заамурского пограничного округа. И именно здесь, на маленьком пяточке русской земли, зародились искры военного конфликта, прозванного историками «Маньчжурским инцидентом».

Подталкиваемый своими хозяевами японцами, генерал Чжан Цзолинь в ультимативной форме потребовал от администрации КВЖД следующих уступок. Полной замены русского персонала на станции Чанчунь китайскими служащими, удаления пограничных и таможенных постов, а также отказа от экстерриториальных прав на прилегающие к вокзалу земли.

Москва сама была не рада столь сложному и запутанному положению своего чанчуньского анклава. В другое время она бы с радостью уступила этот злосчастный участок дороги японцам или китайцам за определенную сумму денег или какую-нибудь иную дипломатическую уступку. Однако сейчас, отдавать землю генералу милитаристу просто так, значило потерять в большой дипломатии свое лицо и породить очень опасный прецедент. Вряд ли Чжан Цзолинь почувствовав слабину со стороны Москвы, ограничился бы только одним русским анклавом в Чанчуне. Генерал, а с января 1924 года маршал, никогда не скрывал своих планов полного изгнания русских за пределы Маньчжурии.

Выполняя приказ сверху китайские служащие станции Чанчунь, с февраля месяца стали всячески провоцировать российскую сторону на серьезный скандал. Началась «война нервов» на бытовом уровне, которая закончилась скандалом. Один из китайцев стал приставать к жене начальника станции с требованием раздеться, так как она украла и спрятала у себя на теле секретные документы. Все это происходило на глазах изумленной публики, но этот факт ничуть не смущал провокатора. Поверив в свою безнаказанность, он попытался сорвать с женщины одежду в тайной надежде вовлечь в скандал мужа начальника, но просчитался. Крепкая от рождения Полина Ермолаевна, так сильно ударила своего обидчика, что тот трусливо бежал, утирая разбитый в кровь нос.

Специально собранная по этому поводу комиссия признала правомочность действий дамы, постоявшей за свою честь. Казалось, правда, восторжествовала, но этот случай позволил японцам ввести на территорию Чанчуня дополнительную роту солдат, якобы для предотвращения подобных происшествий на будущее.

Обрадованный столь удачным дебютом, подполковник Доихара стал требовать от владыки Маньчжурии новых провокаций против русской стороны, и они не заставили себя ждать. Напрасно министр иностранных дел России вручал китайскому послу в Москве ноту с требованием обеспечить нормальные условия работы российских подданных на КВЖД.

Впустую бомбардировал протестами администрацию правителя Маньчжурии русский консул в Мукдене и китайского представителя на КВЖД управляющий железной дороги в Харбине. Охваченный милитаристическим угаром Чжан Цзолинь упрямо лез на рожон, и остановить его можно было только с помощью силы, которой как он твердо знал, у русских сейчас в Маньчжурии не было.

С начала марта объектом провокаций китайцев стала вся железная дорога, что серьезно осложнило её работу. Чтобы избежать простоев составов железнодорожники были вынуждены пускать часть составов во Владивосток через Читу, что автоматически приводило к увеличению стоимости транспортировки грузов. Через Маньчжурию пошли только пассажирские поезда, да и то в сокращенном составе.

Обстановка вокруг КВЖД достигла своего максимума напряженности и была подобна натянутой струне, готовой лопнуть от любого неудачного движения. Москва предлагала Мукдену для разрешения проблемы сесть за стол переговоров, но маршал был глух к увещеванию дипломатов, делая ставку на хунхузов или точнее сказать тех, кто ими назывался.

Со средины марта, почти каждую ночь незваные гости стали беспокоить русских пограничников своими нападениями. Это было похоже на пробу сил или поиски слабого места в обороне заамурцев. Многочисленные вооруженные отряды пытались с сопредельной стороны приблизиться к Куаньчэню, но всякий раз натыкаясь на плотный огневой заслон, отступали.

— Господи, откуда их столько нынче взялось? Ведь никогда такого числа хунхузов здесь не было. Обычно по пятнадцать-двадцать человек орудовали, не более. А тут по пятьдесят-семьдесят человек за раз — говорили старые пограничники, удивленно рассматривая тела убитых ими при столкновении налетчиков.

— Никак со всей Маньчжурии собрались — вторили им казаки и при этом не подозревали, как были правы. Усилиями Чжан Цзолиня и Доихары, под Харбин был, стянут весь цвет преступного мира не только Маньчжурии, но и Внутренней Монголии. Соблазненные возможностью получить индульгенцию за прошлые грехи и благословение на безнаказанный грабеж мирного населения, хунхузы охотно шли под знамена «черного дракона». Так они прозвали между собой властителя Маньчжурии.

В ночь на весеннее равноденствие китайские бандиты предприняли попытку проникнуть на станцию с севера, в обход главных секретов русских пограничников. В этом единственно удобном для нападения месте, дорога проходила между двумя сопками, перед которыми расположился пограничный наряд под командованием унтер-офицера Семёна Митрохина.

Людей в отряде катастрофически не хватало и потому, в подчинении унтер-офицера было всего два человека; ефрейтор Николай Петренко и казак второй сотни Никифор Размётнов. Скрытно расположившись у подножья одной из сопок, пограничный секрет вел пристальное наблюдение за китайской стороной.

Непрерывно дующие со стороны Желтого моря ветра, сделали наступившую зиму в Маньчжурии необычайно мягкой. Снежного покрова в этом году почти не было и бедные ежи, не имея возможности впасть в спячку, неприкаянно слонялись по темно-бурой земле.

В небе уже стали гаснуть звезды, и забрезжил рассвет, когда на сопредельной стороне зашевелились низкорослые кусты и из них один за другим стали выходить вооруженные люди. Впервые столкнувшись с налетами бандитов в 1904 году, пограничники вырубили всю растительность на подступах к железной дороге и прочим важным объектам. Благодаря этому враг не мог незаметно приблизиться к русским владениям.

С замиранием в сердце наблюдали пограничники за хунхузами, с которыми им вот-вот предстояло скрестить оружие.

— Десять, двадцать семь, сорок, пятьдесят девять, семьдесят, — шептали пересохшие от волнения губы трех защитников пограничных рубежей Отечества. На девяносто втором счет был оборван. Враг продолжал прибывать и лежащим за «Максимом» людям стало ясно, сегодня их последний день и прожить его нужно с честью.

— Как начну стрелять, дашь ракету, наши должны заметить, — приказал Митрохин Размётнову, деловито устанавливая на пулемете планку прицела.

— Будет сделано, Николаич, — сказал казак, устроившись чуть в стороне от расчета. Неторопливо разложив вокруг себя гранаты и обоймы патронов, он сказал твердым голосом, — Простите меня братцы.

— И ты нас прости, — последовал ответ и больше ни одного слова не было произнесено ими до начала боя.

Правильно расположенный пулемет очень важный аргумент ближнего боя, а если он установлен так, что противник вынужден его атаковать исключительно в лоб, то он царь и Бог. С этим постулатом войны, Митрохин быстро ознакомил китайцев, крепко сжимая пулеметные ручки «Максима». Дождавшись, когда враги подойдут до выбранной им дистанции, пограничник принялся поливать огнем их передовые цепи. Сжав гашетку, он торопился, как можно больше уничтожить хунхузов, прежде чем их густые цепи распадутся и, упав на землю, они откроют ответный огонь.

Тугие струи раскаленного металла безжалостно резали, кромсали, рвали в клочья живую плоть тех, кто пришел этим ранним утром за жизнями пограничников. Отказавшись от привычного ночного нападения, китайцы специально выбрали предрассветные часы, в надежде, что крепкий сон сморит русским очи. В целом расчет был верен, но только не с пограничниками. Отлично зная с кем они имеют дело, заамурцы не могли позволить ни единого просчета, за который пришлось бы расплачиваться собственной жизнью и жизнями своих товарищей.

Охваченный азартом боя, Митрохин строчил и строчил по хунхузам, сея в их рядах страх и панику. Долетавшие со стороны неприятеля крики раненых и стоны умирающих радовали пограничников. Они порождали в их сердцах надежду на то что, получив отпор, китайцы отойдут, а если не отойдут, то надолго залягут, а там глядишь, и помощь подоспеет. С самого начала боя Разметнов, как и положено дал две белых ракеты хорошо видных в синем небе.

Однако надежды пограничников были напрасными. Сегодня против них сражались одетые в гражданскую одежду китайские солдаты. И тот, кто руководил ими, также прекрасно азы военной азбуки. Быстро определив, что им противостоит один единственный дозор, китайские офицеры стали понукать солдат к активным действиям.

Двести с лишним человек противостояли оказавшейся на их пути горстке заамурцев. Медленно, перебежками стали они приближаться русскому осиному гнезду, чтобы раздавить его раз и навсегда, используя свое численное превосходство.

Укрывшись за искусно замаскированным бруствером, зеленые фуражки отвечали им точным прицельным огнем, безжалостно уничтожая нарушившего границу врага. Будь в распоряжении Митрохина всего лишь взвод пограничников, и враг никогда бы не прошел этот рубеж между двумя неприметными сопками. Однако неприятель многократно превосходил храбрецов своей численностью, и схватка неудержимо двигалась к своему закономерному финалу.

Дождавшись, когда у пограничников закончиться лента, китайцы ринулись на умолкший пулемет, торопливо стреляя на ходу. Они успели пробежать более десятка метров, прежде чем длинная пулеметная очередь заставила их боязливо рухнуть на холодную мартовскую землю и, вжаться в неё, пытаясь спастись от летящей к ним смерти.

Продвижение врагов было остановлено, но дорогой ценой. Едва успев вставить в пулемет новую ленту, Николай Петренко уткнулся головой в свежевырытый бруствер. Прильнув к смотровой щели, напрасно окликал Митрохин своего боевого товарища, больше года прослужившего в тревожном Заамурье. Шальная вражеская пуля попала прямо в сердце молодого пограничника.

В третий раз, хунхузы устремились в атаку, когда пулемет умолк снова и на этот раз окончательно. Темной силой бросились они на стоявших, на их пути смельчаков. Один за другим прогремевшие гранатные разрывы отбросили китайцев назад, но подбежавшие сзади офицеры руганью и пинками заставили продолжить атаку.

Швырнув во врагов свою последнюю гранату, Никифор Размётнов ринулся в бой с обнаженным клинком. Двух человек успел порубить казак и ранить третьего, прежде чем пал от вражеской пули. Сам командир геройского наряда, хладнокровно опустошил свой наган, а затем подорвал себя и врагов, решивших захватить его в плен.

В добрых сказках и хороших фильмах, товарищи всегда успевают прийти попавшим в беду героям, в самый последний момент. Однако в жизни зачастую все бывает иначе. Поднятый по тревоге конный отряд Рокоссовского прибыл на поле боя, когда все уже было кончено. Хунхузы уже миновали пограничный заслон и выстраивались в походную колонну, для броска на Куаньчэнь.

Разгоряченные лихой скачкой, пограничники без раздумий сходу ударили по врагу ведомые своим командиром. Внезапное появление русских кавалеристов вызвало панику в рядах бандитов, несмотря на их численное превосходство. Потратив столько сил для уничтожения малочисленного секрета пограничников, они разом утратили храбрость от осознания того, что сейчас им предстоит с большим числом зеленых фуражек.

Те выстрелы и те штыки, что были выставлены в направлении стремительно скачущих с шашками наголо русских кавалеристов, были обусловлены, не стремлением китайцев сражаться с врагом, а лишь желанием спасти свои жизни. Отдав на заклание свои передние ряды, хунхузы дружно бросились к густому кустарнику, ища в нем спасение.

Схватка была беспощадной. Ещё не зная о судьбе своего секрета, пограничники нещадно рубили, секли, давили конями, уничтожая противника без всякой жалости и сострадания. Шел жаркий бой, и никакие проявления человеческих чувств, в этот момент были не допустимы.

Уже потом, выяснилось, что вокруг двух малоприметных сопок, на земле осталось лежать сто два хунхуза. Среди пограничников Рокоссовского также были потери но, не смотря на это, враг не смог пройти к станции и поставленная ему задача, не была выполнена.

Яростное сопротивление небольшой русской заставы приведшей к столь крупным потерям спутали карты Чжан Цзолиню, и отсрочить начало выступление главных сил клики. Стороны ещё успели обменяться гневными нотами, в которых Москва указывала на участие в конфликте китайских военных, а Мукден отвечал, что правительство Маньчжурии не несет ответственность за действие дезертиров.

Дипломатическая переписка продлилась ровно три дня. За это время командующий мукденскими войсками Чжан Сюэляня успел подтянуть к Чанчуню дополнительные соединения, и изготовились к бою, в ожидании приказа от своего отца.

Сам Чжан Цзолинь в это время был в Пекине, где шли напряженные переговоры между ним и Пэйфу. Обе стороны не хотели уступать друг другу пальму первенства в виде президентского кресла республики, но на генералов усиленно давили посторонние обстоятельства. Японцы торопили Чжана с походом на Харбин, а Пэйфу был серьезно обеспокоен внезапными успехами Сун Ятсена на юге страны. Лидер ГМ замахнулся на главные города юга Нанкин и Шанхай, где большинство предприятий принадлежали, французам, англичанам и американцам.

Поэтому оба лидера военных клик были вынуждены не грозно бряцать оружием, а искать компромиссы. Вскоре при помощи тайных покровителей враждующих клик, они были найдены. Пост президента страны получил ставленник Пэйфу, известный взяточник, генерал Цао Кунь, а Чжан Цзолинь, в качестве утешительного приза получил звание генералиссимуса всех сухопутных и военно-морских сил Китая.

В Пекине оба политических деятеля ещё только готовились поставить свои подписи под достигнутым соглашением, а мукденские войска, рано утром 24 марта, захватили русский анклав в Чанчуне. Поверив японцам, что многомиллионный Китай при поддержке Токио сможет повторить успех двадцатилетней давности, Чжан Цзолинь перешел Рубикон.

На любой войне вместе с серьезными вещами то тут то там, обязательно присутствуют курьезы. Не обошли они стороной и эту маленькую войну. Готовясь к захвату злополучного вокзала, китайцы казалось, предусмотрели всё, чтобы известие о начале военных действий стало известно русской стороне как можно позже.

Перед самым началом конфликта, специально подготовленные диверсанты перерезали телефон и нарушили телеграфную связь русских с Харбином. Вокзал и административное здание станции были захвачены китайцами в считанные минуты, и все обошлось без потерь. Казалось, что путь на Харбин открыт, но в дело вмешалась случайность, которую невозможно предугадать.

Так случилось, что один из служащих КВЖД заночевал у своей подруги, жившей неподалеку от здания вокзала. Проснувшись посреди ночи от звуков выстрелов и громких людских криков, он выглянул в окно и увидел, как китайские солдаты срывают русский флаг с крыши вокзала. Не теряя ни минуты, он бросился к телефону и не получившая особых инструкций от занявших телефонный узел военных, телефонистка соединила его со станцией Куаньчэнь.

— Платоныч, срочно передай в Харбин! Китайцы захватили наш вокзал в Чанчуне, флаг сорван, по всему городу идет стрельба. Это не провокация, это — война! — прокричал он в трубку дежурному по станции, прежде чем опомнившиеся китайцы прервали разговор. За спиной дежурившего по станции Платоныча была война 1904 года и потому, он без всякого раздумья и колебаний первым делом перезвонил в кабинет начальника погранзаставы, где вот уже месяц дневал и ночевал Рокоссовский. Согласно распоряжению Москвы, на время объявления особого положения, вся власть на станциях КВЖД перешла в руки пограничной стражи.

Сразу было объявлена общая тревога, но, желая проверить полученное известие, командир заставы, выслал к Чанчуню разъезды конной разведки. Ждать пришлось недолго, уже через полчаса нарочный доставил штабс-капитану дурные вести. По направлению к станции было отмечено движение большого количества китайской пехоты.

— Свентицкий! Начинайте эвакуацию заставы — приказал Рокоссовский помощнику, а сам устремился на станцию. В его распоряжении было очень мало времени, за которое он должен был нанести коварному врагу самый чувствительный удар, на который только была способна простая пограничная застава. И дело заключалось не в огневой мощи, которой обладал гарнизон заставы общей численностью в 64 человека.

Станция Куаньчэнь была очень важным пунктом в стратегических планах маршала Чжан Цзолиня захвата КВЖД. На ней происходила так называемая «переобувка» подвижного состава идущего из Харбина в Мукден и обратно.

Все дело заключалось в том, что Южно-Маньжурская железная дорога, подходившая к Куаньчэнь с юга, имела европейский стандарт ширины железнодорожной колеи. Китайско-Восточная железная дорога, начинавшаяся за Куаньчэнь, имела русский стандарт колеи, которая была шире европейской. По этой причине китайцы, не могли использовать на КВЖД свои вагоны и паровозы, изготовленные в Европе.

Планируя наступление на Харбин, китайские генералы очень рассчитывали захватить в находящиеся в станционном депо Куаньчэнь, русские паровозы и вагоны в целости и сохранности. Это давало им возможность за короткое время перебросить к Харбину свои войска, захватить его, а затем начать триумфальное шествие по всей протяженности КВЖД.

Этот план был одобрен японскими военными советниками, и теперь успех всей кампании зависел от быстроты китайской пехоты и расторопности Рокоссовского.

Даже зная намерения врага, было очень трудно сорвать его замыслы, имея в своем распоряжении столь скудный запас времени, коим обладал Константин Константинович. Задача была архисложной, но только не для человека, за плечами которого было почти десять лет боевых действий.

С момента получения приказа о введении на территории Куаньчэнь особого положения станция жила, что называется «на колесах», в ожидании возможной эвакуации. Это порождало массу бытовых неудобств, и не было дня, чтобы начальник станции Добрюха не плакался в жилетку Рокоссовскому, прося послаблений, но тот был неумолим.

— У меня приказ Москвы и я обязан его выполнить.

— Но ведь возможны некоторые разумные отступления от этого приказа. Ведь их, как правило, сочиняют кабинетные деятели, полностью оторванные от жизни, и потому занимаются чистой перестраховкой! — не унимался Добрюха.

— Когда вражеские полки стоят в двух верстах от станции, никаких отступлений от приказа быть не может. Я никогда не прощу себе, если Куаньчэнь попадет целехоньким в руки врагу, как некогда японцам достался порт Дальний — отрезал штабс-капитан, и Добрюха на время от него отстал.

Теперь же, когда этот решающий час настал, все гражданское население Куаньчэни по достоинству оценило деятельность коменданта. Да был страх и тревога в сердцах людей, но не было паники и хаоса, полностью парализующего любую деятельность. Каждый из людей знал, куда ему бежать и что делать, тревожные чемоданы уже стояли в углу и ждали своего часа.

Тревожно засвистели разводящие пары паровозы, загрохотали передвигаемые вагоны, теплушки, платформы, распахнули свои двери железнодорожные склады.

Зная все особенности «переобувки» железнодорожники грузили на платформы все, что только могло помочь врагу в решении его рельсовой проблемы. Решительной рукой мастеровые и выделенные Рокоссовским пограничники опустошали станционные склады. Все, что можно было вывезти, грузилось в эшелон, все остальное было обреченно на уничтожение.

Вслед за железом и всевозможными припасами, в вагоны и теплушки грузились семьи железнодорожников вместе с их нехитрым скарбом. Вместе с ними хозвзвод грузил имущество самих пограничников. Оружие, боеприпасы, амуниция и конная упряжь все было сложено в одном из станционных складов и только ждало отправки.

Очень много важного сделал Рокоссовский в ожидании тревожного часа, но, несмотря на это, он смог снарядить и отправить на север только один эшелон. Сделать больше, у него не хватило времени. Эшелон с беженцами ещё не покинул Куаньчэнь, а станционные депо и пакгаузы уже охватило рыжее пламя пожара.

Из раскрытых нараспашку складских дверей вырывались жаркие языки огня, с жадностью поглощающие все до чего они могли только дотянуться. Облитые керосином вагоны и теплушки, что были вынуждены оставить пограничники, ярко вспыхнули в утреннем рассвете наступившего дня. С грохотом рухнула поврежденная взрывом водонапорная башня, вслед за ней взлетела на воздух электростанция.

— Пора, господин штабс-капитан! — обратился пограничник к шагающему по опустевшему перрону командиру — Матвеев доносит, что китайцы будут на станции с минуту на минуту.

— Ничего, Лаврушин, — успокоил бойца Рокоссовский, — кони наши быстры, китайцы идут пешком, значит, время у нас ещё есть. Сейчас только гостинец на главной ветке заложим для маршала Чжана, и можно будет отправляться. Сходи-ка лучше, помоги товарищам с фугасом.

Так в огне и дыму, покидали свою станцию русские пограничники, по древнему обычаю оставляя после себя врагу только развалины и пепелище.

Выполняя приказ командования, Рокоссовский вел свой отряд к станции Таолайчжао, что находилась на крутом берегу Сунгари. Опираясь на этот природный рубеж, вставший во главе обороны Харбина генерал Зайончковский, собирался задержать врага на дальних подступах к городу. По приказу Слащева, Андрей Медардович прибыл в Харбин в средине марта, где вступил в командование отдельного Харбинского отряда.

В его подчинение перешли все воинские соединения, дислоцированные на КВЖД, которые в случае конфликта преобразовывались в особую армию. Первоначально в планах Генштаба она носила название Маньчжурская, но перед самым отъездом Зайончковский настоял на её переименование в Харбинскую, помня о неудачах 1904 года.

Вслед за Рокоссовским, к рубежу Сунгари пришли пограничные заставы со станций Бухай и Яомынь, в результате чего общая численность их сводного отряда достигла трехсот пятидесяти человек. Взяв в руки лопаты, они принялись возводить траншеи и пулеметные гнезда сразу за железнодорожным мостом, пересекавшим главный водный поток Маньчжурии.

Только через полтора суток на противоположном берегу Сунгари появились китайские разведчики. Обманутые оставлением русскими своих станций, они утратили бдительность и попытались сходу пересечь реку по неповрежденному мосту.

Укрывшиеся в окопах пограничники позволили китайцам подойти до последнего мостового пролета, а затем плотным ружейно-пулеметным огнем всех их уничтожили. Побросав тела убитых в реку, они вновь сели в засаду и стали ждать нового появления врага.

Противник не заставил себя долго ждать. Уже через полтора часа к реке подошел отряд численностью в пятьдесят человек, которые повторили ошибку своих предшественников. Нестройной толпой они устремились на противоположный берег в надежде первыми пограбить брошенную русским станцию, благо над ней не развивались клубы дыма, и не было видно огня.

Как и в первом случае, пограничники позволили врагу дойти до выбранного ими рубежа атаки, а затем открыли ураганный огонь. Боеприпасов у трех застав было вдоволь и потому патронов не жалели. Пулеметчики выкашивали передние ряды, а стрелки добивали обратившихся в бегство врагов.

Мост через Сунгари был не особенно длинным, но ни один из солдатов Чжан Сюэляна не сумел пробежать его полностью. Последний из беглецов был убит буквально в двух шагах от будки смотрителя, в которой он надеялся найти укрытие.

Командующий центральным участком обороны Рокоссовский, сам лично вышел на мост вместе с командой охотников, чтобы подобрать раненых и, оказав им помощь, допросить. Каково же было его удивление, когда команда не обнаружила ни одного живого человека. Пули заамурцев разили без промаха, а никто из китайцев не решился поднять руки.

Ближе к вечеру к мосту вышел авангард войск неприятеля, но в третий раз китайцы не стали наступать на русские грабли. На противоположный берег был отправлен небольшой отряд, который и выявил ценой собственной жизни, присутствие там русской засады. В виду наступления сумерек, китайцы отложили боевые действия до утра.

Командующий авангардом подполковник Цо Си надеялся, что за ночь к берегам Сунгари подойдут дополнительные силы, с помощью которых он сокрушит русский заслон и захватит Таолайчжао в целости и сохранности. Но его ждало горькое разочарование. Не имея возможности воспользоваться железной дорогой, войска Чжан Сюэляна двигались в пешем строю, отчего первоначальный план наступления на Харбин был полностью расстроен. Подкрепление не подошло, и Цо Си был вынужден действовать самостоятельно.

Под прикрытием огня, две роты китайцев попытались прорваться на русский берег, но были отбиты. На этот раз пограничники отошли от прежней тактики и позволили противнику беспрепятственно дойти лишь до средины моста.

Напоровшись на заградительный огонь сразу из трех пулеметов, китайцы остановились, залегли, но это не принесло им большой выгоды. Не имея возможность укрыться на простреливаемом со всех сторон мосту, они понесли большие потери и были вынуждены отойти.

Новое наступление на позиции пограничников последовало через три часа, когда к Цо Си подошли долгожданные подкрепления. Тогда, разместив по обеим сторонам моста стрелков, подполковник бросил на железнодорожный мост целый батальон.

Невзирая на сильный огонь из русских окопов, китайские солдаты упорно шли вперед, не считаясь с потерями. Сначала они миновали средину ненавистного моста, затем вышли на последний пролет и под громкие крики своих офицеров приблизились к русским траншеям. Им оставалось пробежать чуть больше двадцати шагов, а затем переколоть защитников Таолайчжао штыками.

Крики радости и торжества уже были готовы вырваться из их глоток, но в это время в них полетели гранаты. Их взрывы разметали в клочья передние ряды китайских солдат, а на тех, кто уцелел, устремились с примкнутыми к винтовкам штыками пограничники штабс-капитана Рокоссовского.

Громкое русское «Ура» пронеслось по крутому берегу Сунгари, и этого было достаточно, чтобы противник отступил прочь. Словно дикие лапифы устрашенные Эгидой Зевса, китайские солдаты обратились в повальное бегство при виде русских штыков.

Возбужденные боем пограничники были готовы атаковать неприятеля и на противоположном берегу, но ведущий их в бой командир остановил своих людей на средине моста.

— Стой! Назад! Отходим! — выкрикивал он приказы солдатам, которые те нехотя исполняли.

Отходя с моста, Константин все время пригибался к земле, внимательно разглядывая её, а затем подошел к сидящему в отдельной ячейке Свентицкому.

— Все в порядке, Виктор. Главный ход ещё за нами — успокоил штабс-капитан своего помощника.

— Слава Богу! Ведь столько трудов насмарку — обрадовался пограничник. С самого начала боев за мост, он был привязан к своему месту, не смея отойти от него без приказа.

— Хорошо положили косоглазых. Так глядишь, и до вечера продержимся — включился в разговор, подошедший с правого фланга обороны командир заставы Яомынь, капитан Гома. Вечер был тот минимальный срок обороны, до которого просил продержаться пограничников генерал Зайончковский.

— Продержимся, если только они артиллерию не подвезут. Против пушек тяжко нам придется, Семен Викторович — ответил Константин товарищу. Гома был старше его по званию и по возрасту, и потому по негласному уговору, считался главным офицером среди защитников Таолайчжао.

— Да, тяжко, но приказ нам никто не отменял и не отменит. Какие у тебя потери?

— Трое убитых и пятеро ранено, причем двое тяжело. А как у вас и Трегуба?

— Только четверо легкораненых на два отряда. Вот что, Константин. Пока нет стрельбы, бери дрезину, и отправляй своих бойцов в Харбин. Так они быстрее и надежнее доберутся до лазарета, чем на двуколке.

— Слушаюсь, господин капитан — козырнул Рокоссовский и отправился исполнять приказ.

Артиллерии, которой так опасались пограничники, у господина Цо Си не было, но кое-что иное способное сокрушить русскую оборону у него появилось, благодаря японскому советнику.

Солнце уже стало садиться, и его яркие лучи слепили глаза русских стрелков, когда у железнодорожного моста появилась странная машина. С виду она представляла собой обыкновенный военный грузовик, но необычной конструкции. В кузове его, на треноге располагался крупнокалиберный пулемет и несколько солдат гранатометчиков. От вражеских пуль их укрывала баррикада, сооруженная из мешков с песком, а с боков и зада кузова, на цепях свисали толстые деревянные щиты, надежно прикрывавшие скаты колес.

Двигался этот импровизированный броневик только задом, но, несмотря на всю свою неуклюжесть представлял для защитников станции серьезную опасность. Под его прикрытием штурмовые колонны могли без особых потерь миновать мост и вступить с русским в рукопашную схватку.

Изобретение японского советника осторожно приблизилось к началу моста, въехала на него, а затем медленно поползла вперед. Едва только машина миновала средину моста, как сидевший в кузове пулеметчик открыл по русским окопам непрерывный огонь, но те почему-то молчали.

Чем ближе приближался китайский броневик к последнему мостовому пролету, тем радостнее становилось лица Цо Си, и тем более мрачнел лик японского советника майора Комаци.

За время своей службы в императорской армии он уже имел дела с русскими и потому, интуитивно ждал, от вымерших траншей какой-то гадости. И предчувствие его не обмануло. Когда до конца моста осталось всего несколько метров, возле быка последнего пролета прогрохотал оглушительный взрыв. Высоко в небо взмыли столбы дыма и пламени, пролет качнулся, а затем с ужасным скрежетом и грохотом рухнул в Сунгари.

Вслед за ним упало в воду и изобретение японского майора, а также все те, кто в этот момент находился за грузовиком. В тоже мгновение, словно по взмаху волшебной палочки ожил молчавший до этого русский берег. Плотный огненный клубок ударил по заполнившим мост китайцам, безжалостно кромсая их ряды.

Один за другим падали солдаты Цо Си в студеные воды реки, так и не надевшей на себя ледяные оковы. Свинцовая гребенка стала методично вычесывать ряды китайцев, уже изготовившихся раздавить сильно поднадоевшую им горстку пограничников.

— О-о-о! — неслись крики несчастных, гибнущих на нескончаемо длинном для них мосту.

— А-а-а! — летело в ответ из оживших окопов защитников Харбина.

— Уа-уа-уа! — доносилось из рядов воинства Цо Си, пытавшихся своим огнем помочь товарищам, попавшим в смертельную ловушку.

Довольно долго два воюющих берега изрыгали друг в друга огненный град пуль и длинных очередей. Сначала перестрелка звучала заливисто звонко, затем в ней появилась некая вялость, плавно превратившаяся в сварливую перебранку, подобной той, что ведут базарные торговки. Не имея сил и желания выяснять свои отношения, они хотят, чтобы последнее слово непременно осталось за ними.

Огневая дуэль ещё не утратила своей силы и напористости, а майор Комаци, чья душа жаждала реванша, уже поучал Цо Си, что нужно делать завтра.

— Продолжение наступления в сложившихся условиях возможно только с применением артиллерии. Немедленно отправьте нарочного в штаб полковника Го Ляо с просьбой доставить сюда две полевые батареи. Этого будет достаточно, чтобы отогнать русских от берега и высадить десант. Течение реки здесь не сильно, так что большой трудности для переправы я думаю, не будет. Вместо лодок можно будет использовать плоты. Пушки должны прибыть этой ночью, чтобы завтра утром уже можно было продолжить наше наступление на север. Вам, все ясно?

— Да, господин майор, но боюсь, что господин Го может отказать мне в этой просьбе. У нас очень строгий учет за расходами снарядов — обеспокоено молвил Цо, но японец только зло глянул на него, с досадой втянул воздух через стиснутые зубы.

— Господин Го сделает все, о чем вы попросите, если ваш посланец передаст мою записку. Он следует вместе со штабом полковника и сумеет его убедить предоставить в ваше распоряжение артиллерию.

Сила записки Комаци была действительно велика. Едва только она была прочитана, как уже вставшие на бивак артиллеристы, снялись с места и, глухо проклиная всё и всех на свете, понуро двинулись на север. Об этом Цо Си доложил нарочный, вернувшийся на берега Сунгари с ответом господина Го. Подполковник очень обрадовался, но как оказалось совершенно напрасно. Когда встало солнце, он так и не увидел в своем лагере долгожданной помощи, и причина была до невозможности проста и банальна.

В китайских частях очень хромала дисциплина. Покинув лагерь полковника Го, артиллеристы шли до тех пор, пока ближайшие сопки надежно укрыли их от гневного ока начальства. Едва нужное прикрытие было обеспеченно, как артиллеристы сошли с дороги и заночевали посреди поля засаженного гаоляном.

Из-за этого, китайцы смогли возобновить свои боевые действия только ближе к полудню. Понукаемые гневными криками Комаци и ударами трости Цо Си артиллеристы развернули свои орудия, и противный завывающий вой, огласил просторы Сунгари.

Прижав к глазам бинокль, Комаци с жадностью наблюдал, как трехдюймовые снаряды кромсали линию русских окопов. Китайские артиллеристы стреляли отвратительно, очень часто были недолеты и перелеты, но при всем при этом наносили заметный ущерб обороне пограничников. Японец отчетливо видел, как был уничтожен один из станковых пулеметов, которые русские не успели убрать с бруствера траншеи.

Отдав приказ о высадке десанта, Комаци применил военную хитрость. Против оборонявших мост пограничников он приказал бросить малые силы, дабы отвлечь их внимание и связать боем. Главные же силы, майор приказал переправить на определенном удалении от моста полностью скрытого от глаз противника. Пока русские будут отражать ложную атаку, китайцы беспрепятственно пересекут Сунгари и ударят пограничникам в тыл.

Сам план был хорош, но господина майора подвела шаблонность. Готовя высадку десанта на ту сторону реки, он выбрал для этого самое удобное место в районе 12 кордона. На военном совете хорошо знавший эти места капитан Гома, сразу обозначил его как возможное место форсирования неприятелем реки. Поэтому, для подстраховки туда были отправлены два пограничника для наблюдения за противоположным берегом.

Появление у противника артиллерии сильно осложнило положение защитников Таолайчжао. Выкатив на прямую наводку орудия, китайцы принялись разрушать наспех созданную пограничниками оборону. Несмотря на то, что артиллеристы полковника Го не могли похвастаться особой меткостью, черные столбы разрывов, раз за разом поднимались над русскими позициями, снося брустверы и засыпая траншеи.

При первых же выстрелах, Рокоссовский отвел пограничников с позиции, оставив лишь одних наблюдателей, но по мере нарастания попаданий убрал и их. Противник вел огонь лишь по центральному сектору русской обороны, оставив без внимания её боковые стороны.

Артобстрел северного берега продлился около получаса, после чего батареи перешли к одиночным выстрелам, а к студеным водам Сунгари устремилась китайская пехота. Всего около двух с половиной рот было отряжено майором Комаци для лобовой атаки мостовых укреплений. Все остальные, почти два батальона пехоты, к этому моменту уже вышли к месту главной переправы.

Отразить высадку десанта у моста, для пограничников не составляло большого труда. Переброшенные с центрального сектора пулеметы быстро свели к нулю воинственный пыл «освободителей Маньчжурии от русского рабства». Их кинжальный огонь буквально опустошил переправочные средства китайцев, в очередной раз, окрасив воды Сунгари алой кровью.

Гораздо труднее обстояло дело с другим десантом. Выдвижение врага и его приготовления к переправе были замечены дозорными вовремя и доложены Рокоссовскому, вступившему в командование объединенным отрядом. Один из упавших в тыл китайских снарядов тяжело ранил капитана Гому, и тот был срочно отправлен на дрезине в госпиталь.

— Что будем делать, Константин Константинович? — обратился к Рокоссовскому штабс-капитан Трифонов, командир Бухайской заставы, — против нас выступает никак не меньше батальона и остановить их, мы не сможем. Не пора ли давать сигнал к отходу? Ведь мы уже выполнили приказ генерала Зайончковского.

— Отходить, когда для обороны Харбина важен каждый час, каждая минута? Нет и еще раз нет!

— Но оставаться здесь, значить обречь себя и людей на бессмысленную гибель, — продолжал спорить Трифонов, но Рокоссовский прервал его.

— Как командир отряда приказываю вам Сергей Михайлович силами вашей заставы удерживать оборону моста до последней возможности. В ваше распоряжение оставляю все пулеметы и комендантский взвод станции. Всех остальных людей я забираю с собой и атакую вражеский десант в конном строю. Вам все понятно?

— Так, точно! — козырнул Трифонов, и пограничники разошлись.

Штабс-капитан рассчитал все точно. Его отряд появился у переправы в тот момент, когда часть китайского десанта уже сошла на берег, а другая ещё переплывала Сунгари.

С гиканьем и свистом конники Рокоссовского вылетели из-за сопок, и всей своей массой устремились на, разом оробевшего, врага. Широкий строй, блеск обнаженных сабель и яростные крики стремительно приближавшихся пограничников, порождали в солдатских душах все, что угодно, но только не желание биться с таким врагом.

Страх перед «казаками» о чьих ужасных сабельных ударах ходили легенды, захлестнул сердца не только простых солдат, но и офицеров. Никто из них не дал команду построиться в ряд и дать залп по наступающей коннице. Лишь одиночки открыли огонь по катящейся навстречу им кавалерии, но они никак не могли остановить атакующий напор всадников Рокоссовского.

В одно мгновение высадившийся десант был рассеян и обращен в бегство. Дружной толпой китайцы бросились к недавно оставленным лодкам и плотам, чтобы спастись от свистящей смерти. Двести двадцать шагов, которые нужно было пробежать по ровной как стол маньчжурской степи, стали для многих из солдат последними. Словно карающие молнии метались в руках русских кавалеристов стальные сабли, с каждым взмахом теряя свой первоначальный блеск.

Сопротивления никакого не было. Бросая оружие, напуганная хрипло дышащей ей в спину смертью, плотная масса людей устремилась к водам Сунгари, дабы найти там свое спасение. Однако там его не оказалось.

Большинство лодок и плотов вернулись назад и в этот момент только подплывали к берегу с остатками десанта. У речного берега оказалось лишь с десяток лодок и несколько плотов, за обладанием которых вспыхнула драка. Люди не на жизнь, а на смерть дрались за спасительное место, а сзади набегали новые претенденты на счастливый билет.

Сидящие в лодках солдаты пытались выстрелами из винтовок отогнать русскую конницу от берега, но она уже успела смешаться с беглецами, и китайцы были вынуждены прекратить огонь. К тому же течение реки не позволяло плотам и лодкам стоять на месте, и они были вынуждены маневрировать.

Долго ещё неслись над водами Сунгари людские крики пока, наконец, густо облепленные плоты не покинули негостеприимные берега. Переправа была сорвана.

Сколько погибло от русских сабель и было унесено водами Сунгари, а также сколько в них пропало без вести, было трудно сосчитать. Свыше ста тридцати тел врагов, насчитали русские пограничники на поле брани, потеряв одиннадцать своих товарищей. Девятнадцать человек было ранено в этом бою, в том числе и сам командир. Чья-то шальная пуля задела его левую руку, но в азарте боя он этого не заметил.

Разозленные неудачей, китайцы возобновили обстрел русских позиций и прилегающих к ним территорий. Целых три часа, они утюжили северный берег из своих трехдюймовок. Снаряды падали не только на окопы и траншеи пограничников, но и на станцию, вызывая то там, то тут многочисленные пожары.

Цо Си уже не хотел захватить Таолайчжао в целостности и сохранности. Теперь его главным желанием было нанести противнику максимально возможный урон перед новым штурмом. По совету майора Комаци он намеривался повторить его ближе к вечеру, но в это время к нему прибыл нарочный от Чжан Сюэляна с приказом ждать его прибытия. Молодой генерал хотел лично осуществить взятие Таолайчжао.

Этот приказ и обрадовал и огорчил Цо Си. С одной стороны он позволял больше не атаковать ненавистный русский берег, с другой же стороны ставил его в крайне невыгодное положение перед высоким начальством. Казалось, темные тучи сгустились над головой Цо Си, но судьба была милостива к нему.

Выполняя приказ командующего, под покровом ночи пограничники оставили свои позиции, и отошли к станции Цайцзягоу, где на берегу Шуанчэня был создан новый рубеж обороны. Рокоссовский без особых происшествий довел свой отряд до указанного места, где сдал командование Трифонову, а сам убыл в Харбин на лечение.

Госпожа Судьба не только убрала грозного противника Цо Си, но и даровала ему лавры победителя. О том, что русские оставили Таолайчжао, подполковнику стало известно рано утром. Один из солдат вчерашнего десанта долгое время притворявшийся убитым, заметил уход русских и, переплыв реку, доложил Цо Си новость.

Спешно отправленная разведка полностью подтвердила правоту слов солдата. Когда к Сунгари прибыл Чжан Сюэлян, подполковник встретил его победным рапортом и был обласкан командующим. Поход продолжался.

Когда Рокоссовский прибыл в Харбин, столица Желтороссии была охвачена паникой. Сотни людей стремились покинуть город в одночасье оказавшийся на краю войны. Многие жители хорошо помнили те ужасы, что творили китайцы во время знаменитого «восстания боксеров» и не питали никаких иллюзий в случае захвата Харбина.

Сам город изначально не был предназначен для ведения боевых действий. Согласно договору с Китаем в нем не было развитой воинской инфраструктуры, что серьезно затрудняло его оборону. По приказу Зайончковского под военные госпиталя и казармы временно были переданы городские школы и гимназии.

Оберегая раненую руку от толчков толпы, Константин с большим трудом вышел из заполненного беженцами вокзала.

— Где, здесь ближайший госпиталь? — спросил штабс-капитан у военного патруля, встретившегося ему на привокзальной площади.

— Это вам надо, господин штабс-капитан в железнодорожную гимназию. Она здесь неподалеку. Охримчук, проводи господина пограничника и возвращайся на площадь, — приказал прапорщик солдату и учтиво спросил: — Вы откуда, из-под Таолайчжао?

— Верно оттуда.

— И как там?

— Нормально. Три дня китайцев в Сунгари купали, потом отошли по приказу командования. Вот у вас немного подлечусь, и будем вместе купать их здесь. Река здесь шире, — пошутил Рокоссовский и патрульные, радостно заулыбались в ответ. В той атмосфере страха и неопределенности, что за последнюю неделю накрыла Харбин невидимой пеленой, оптимизм прибывшего с передовой офицера был подобен лучу света в конце темного тоннеля.

В превращенной в госпиталь гимназии было довольно многолюдно. Близость к вокзалу, куда со всех концов КВЖД прибывали раненые пограничники, делало свое дело. Желая получить скорую помощь, люди шли в гимназию, вместо того, чтобы ехать на извозчике в больницу на Софийской улице.

Оказавшись под высокими сводами, временно превращенного в лазарет, дворца просвещения, Рокоссовский быстро нашел кабинет хирурга госпиталя господина Аникушкина. В чем ему помогла одна из сестер милосердия, в которых превратилось большое число преподавательниц гимназии.

Хирург оказался плотным, лысеющим человеком, в котором проницательный взгляд Рокоссовского быстро распознал поборника эпикурейства. В два счета он удалил старую повязку и занялся исследованием раны штабс-капитана.

— Хорошо, хорошо, а вот это не очень, но мы это дело поправим, — говорил эскулап, склоняясь над рукой пациента. — Сейчас будет немного больно, придется потерпеть. Вы ведь военный, тем более пограничник.

— Конечно, потерплю раз надо — вымолвил Константин, собрав всю свою волю в кулак. Йод у доктора щипал сверх всякой меры.

— Ничего, ничего. Главное инфекция в вашу рану не попало, иначе возникла бы угроза для всей руки. А так, при хорошем уходе и полном покое, через неделю-другую будете как новенький, — назидательно произнес хирург, — Сестра, наложите новую повязку и сделайте для руки перевязь.

Сидевшая вместе с хирургом, молодая сестричка стала проворно бинтовать руку Константина и при этом пыталась завести разговор. Красавец пограничник, ей очень приглянулся, но тут вмешалась госпожа судьба. Дверь в кабинет хирурга распахнулась и в её проеме возникла ещё одна сестра милосердия.

— Александр Федорович, привезли нового больного с пулевым ранением в грудь, идемте скорее, — требовательно сказала она Аникушкину, бросив на Рокоссовского мимолетный взгляд.

— Сейчас буду, — философски молвил врач, неторопливо покидая свое мягкое уютное кресло. Девушка уже собралась уходить, но неожиданно остановилась и, узнав Рокоссовского, удивленно воскликнула: — Костя, это вы!!?

— Конечно я, Аглая Петровна, — ответил Рокоссовский, радостный от случайной встречи с бывшей попутчицей. Расставшись по прибытию в Харбин, Рокоссовский клятвенно обещал писать госпоже учительнице, но навалившиеся дела не позволили ему сдержать обещание.

— Вы ранены? Там!? — взволнованно спросила девушка, и её страдальческий взгляд был для Константина дороже всех наград.

— Да, там, — смущенно произнес офицер, не желавший предавать своему ранению большого значения, — По утверждению доктор, заживет как на собаке!

— Про собаку ничего не говорил, но вот до свадьбы, это точно, — уточнил Аникушкин, быстро уловив наличие особых отношений между молодыми людьми. Их уловила и медсестра, бинтовавшая руку Рокоссовского.

— Вот и все, господин штабс-капитан, — сказала она медовым голосом, аккуратно поправляя перевязь для больной руки, — Через два дня нужно сделать перевязку. Мы вас будем ждать.

— Да, конечно, — молвил в ответ офицер, не сводя взгляда с Аглаи.

— Аглая Петровна, вас можно на пару слов, — молвил Рокоссовский и, не дожидаясь ответа, учтиво вывел учительницу в коридор.

— Вы не представляете, как я вас рад видеть, Гаша, — радостно заговорил офицер, оказавшись с глазу на глаз с Аглаей. — Ради этого, честно говоря, и пулю получить не жалко.

— Ах, что вы говорите, Костя, как можно. Ведь война это так ужасно, — горячо воскликнула девушка.

— Да, вы правы, война жестокая штука, но не будь этой раны, неизвестно как скоро я бы вас встретил, — не согласился с ней Рокоссовский.

— Скажите, Костя. Что будет с нами со всеми!? Харбин сдадут, да? Об этом так много говорят вокруг. Скажите правду, я вас прошу! — с испугом в душе спросила Аглая, непроизвольно схватив собеседника за руку.

— Успокойтесь, милая Гаша. Пока у генерала Зайончковского есть заамурские пограничники, город не сдадут. За это я вам ручаюсь точно! — заверил девушку Рокоссовский, нежно накрыв ладонь собеседницы своей ладонью.

— Правда!? Спасибо вам большое! — тревожные морщины разом покинули девичье чело. От радости Аглая стремительно поцеловала собеседника в щеку, и тут же устыдившись своего поступка, виновато потупила глаза.

— Можете об этом смело рассказать всем. Харбин останется русским городом. Вам наверно пора, да и меня ждут дела. Где я смогу найти вас при следующем визите? — поспешил на выручку своей собеседнице Константин.

— Гимназия мне сняла квартиру на Гиринской 16, рядом с клиникой доктора Казимбека, но последнее время я ночую здесь. Очень много работы.

— Надеюсь, что скоро увижу вас вновь. Честь имею. — Рокоссовский, галантно поцеловав руку Аглаи и молодецки козырнув, покинул гимназию.

Браво заверяя девушку о том, что город не сдадут, Константин ничего не знал об истинном положении вещей, которое было не столь радужным, как ему казалось. По непонятным причинам, поддержка, обещанная Зайончковскому Москвой, запаздывала.

Получив приказ о выдвижении на Харбин, бригада подполковника Шаповалова никак не могла покинуть Читу, безнадежно застряв в ней. Сначала её одолевали внезапно обнаружившиеся поломки машин, а когда они были устранены, железнодорожники никак не могли обеспечить бригаду необходимым подвижным составом. Дни стремительно летели один за другим, но воз оставался на том же месте.

Ничуть не лучше обстояло дело с казачьими частями. И им тоже управление Приморской дороги отказало в подвижном составе для переброски во Владивосток, а оттуда в Харбин. В результате этого, казаки были вынуждены самостоятельно двигаться к месту своего сбора. Командовавший ими атаман Семенов просил Москву дать разрешение на переход границы и совершения марш-броска на Харбин напрямую, но такого приказа не последовало. Господа дипломаты убедили президента в политической опасности подобного шага. Таким образом, Харбин остался один на один перед лицом смертельной угрозы.

Возглавившему всего полгода назад министерство железнодорожных путей Дзержинскому было довольно трудно судить, что привело к срыву военных планов республики, чиновничье головотяпство, или за этим всем стояла вражеская воля. Обе версии имели право на свое существование, но от этого зажатому в китайские тиски Харбину, легче не становилось.

Стремясь выправить положение, Дзержинский направился в Читу, чтобы на месте разобраться в случившемся. О том, что последуют очень жесткие выводы, говорили телеграммы, которые министр отправил в Читу, Хабаровск и Владивосток. В них Феликс Эдмундович приказывал начальникам железной дороги, под личную ответственность в кратчайший срок устранить возникшие трудности и обеспечить идущим на Харбин воинским частям, «зеленый свет». Виновные в неисполнении этого распоряжения будут привлечены к ответственности по законам военного времени, которые вводились на станциях Забайкалья и Приморья согласно специальному президентскому указу.

Подобные действия министра вызвали серьезную панику в рядах руководства железной дороги, но время было безвозвратно упущено. Вражеские полчища уже стояли на пороге Харбина, и спасти город могла только отчаянная храбрость его защитников или обыкновенное чудо. Однако, поскольку сотворение чудес было вне ведомства генерала Зайончковского, оставалось уповать на заамурских пограничников стянутых со всех участков КВЖД и скромный харбинский гарнизон.

Каждое утро, Андрей Медардович принимал доклад своего начальника штаба полковника Чумакова с надеждой услышать хорошие вести, но они постоянно задерживались. Уже по тому, как ровно в восемь часов, открывалась дверь кабинета, генерал знал, какой доклад ему ждать от своего подчиненного.

Предчувствие не обмануло командующего и двадцать девятого марта. Достаточно было одного взгляда, на хмурого и плохо выспавшегося полковника, чтобы понять — долгожданная подмога вновь откладывается.

— Мало чем хорошим могу вас обрадовать, Андрей Медардович. За прошедшую ночь, никаких сообщений, способных существенно изменить наше положение, не поступало. Бригада Шаповалова по-прежнему находится в Чите, а казачьи соединения на полпути к Владивостоку. Согласно последним телеграммам их там уже ждут эшелоны для переброски, но когда они прибудут, никто сказать толком не может. К положительным новостям можно отнести сегодняшний снег, который явно затруднит дорогу китайцам, а также сообщение от коменданта Владивостока полковника Кашина. Он клятвенно уверяет, что в самое ближайшее время отправит нам эшелон с помощью, но до её прибытия ещё нужно дожить, — сдержанно доложил начштаба, но к его удивлению, привычного раздражения в адрес тыловых чинуш от командующего не последовало.

— Вы не совсем правы, Гаврила Романович. Одну очень хорошую новость, я получил буквально перед вашим приходом. И это не телеграммы и телефонные звонки сверху и от соседей, это рапорт штабс-капитана Рокоссовского с просьбой не отправлять его на лечение в госпиталь, а оставить в строю и дать возможность воевать с врагом.

— И что тут такого хорошего? — удивился Чумаков, ожидавшего услышать куда более существенную новость, чем какой-то там рапорт.

— А то хорошо, что у нас есть такие люди как Константин Рокоссовский и ему подобные. Посмотрите, по всем расчетам и выкладкам его застава могла максимум на сутки задержать продвижение китайцев, взорвав мост через Сунгари. А они так хорошо встретили врага, что он до сих пор не вышел к ближним подступам Харбина, и не выйдет ещё минимум как сутки. Это я вам гарантирую твердо. Человек совершил боевой подвиг и, получив ранение, не хочет сидеть в тылу, а рвется в бой. Да как не радоваться этому факту! Чем больше у нас будет таких людей, тем быстрее мы сможем утихомирить Чжан Цзолиня и тех, кто стоит за ним. Подумайте, как следует наградить штабс-капитана.

— Слушаюсь, ваше превосходительство. Разрешите доложить о положении дел по возведению защитных позиций вокруг города?

— Да, прошу. Я вас внимательно слушаю, — сказал Зайончковский, и военные склонились над расстеленной на столе картой.

Как и предполагал Андрей Медардович, китайские соединения испытывали серьезные трудности на пути к Харбину. Это позволило русским, возвести дополнительные оборонительные укрепления на южной окраине города. Плотные ряды колючей проволоки и свежевыкопанные траншеи хмуро встретили авангард агрессоров, что приблизился к городу после полудня тридцать первого марта.

Их грозный вид и приобретенный опыт недавних боев, заставил солдат Чжан Сюэляня воздержаться от попыток сходу взять город штурмом. Постреляв для острастки, они занялись разбивкой лагеря в ожидании подхода своих главных сил.

Подготовка к штурму Харбина продлилась до второго апреля. За это время генерал Линь Боа сумел подтянуть завязшую в ледяной каше артиллерию, которая с восходом солнца принялась утюжить русскую оборону. Около часа, китайские артиллеристы забрасывали защитников Харбина трехдюймовыми снарядами, а затем в дело вступила пехота.

Наблюдавший за атакой майор Комаци был уверен в успехе этой атаки. Весь день до этого, через специальную трубу он внимательно рассматривал русские траншеи, выявляя места расположения в них огневых точек. Стоя рядом с орудийной прислугой, он ликовал душою, когда разрыв снаряда разносил в клочья русские пулеметы и разрушал проволочные заграждения. Его радость была бы куда меньше, если бы он знал, что китайские артиллеристы уничтожают всего лишь деревянные макеты, а сами пулеметы были надежно укрыты. Да и проволочные ряды были разрушены не до такой степени, что бы создать свободный проход пехоте.

Поднятые в атаку по сигналу ракеты густые цепи китайцев устремились на штурм русской обороны в полной уверенности в своей скорой победе. Лишившись пулеметов, казаки и пограничники не смогут противостоять наступающей пехоте, в разы превосходившей защитников своей численностью.

Не обращая внимания на оружейный огонь из оживших траншей, китайцы быстро достигли колючей проволоки и принялись её преодолевать. Именно в этот момент из проемов русских блиндажей, по противнику ударили перенесенные туда пулеметы. Наспех сделанные в два наката, блиндажи представляли собой хорошее укрытие, как от пуль неприятеля, так и его артиллерии.

Умело расположенные на местности, огневые точки быстро положили в весеннюю грязь китайское воинство, у которого за эти дни выработалась стойкая боязнь к русским пулеметам. Ни ругань сержантов, ни приказы офицеров не могли заставить солдат подняться в полный рост и идти навстречу гудящей на лету смерти.

Разъяренный крушением своих планов, японец приказал возобновить огонь, желая уничтожить пулеметные гнезда, но из этого ничего не вышло. Напуганные грозными криками майора, артиллеристы Линь Бао торопливо засуетились у орудий, что снизило и без того невысокие результаты стрельбы. Снаряды ложились куда угодно; перед целью, далеко за ней, в сторону, но только не в саму цель.

Такая стрельба быстро привела к полному расходу оставшегося боекомплекта артиллерийских батарей, что превратило грозных «богов войны» в ненужное устройство на двух колесах. Новый боезапас прочно увяз в ледяной грязи харбинской весны, и штурм Харбина откладывался минимум на три-четыре дня.

Комаци с достоинством самурая принял постигшую его неудачу. Русские вновь смогли переиграть его, но майор не намеревался складывать оружие. Не имея возможности взять Харбин атакой с юга, японец решил попытать счастья на левом берегу Сунгари. Переправившись на другую сторону реки, Комаци намеревался захватить заречную часть Харбина, Затон. Майор не тешил себя надеждой, что сможет ворваться в город через железнодорожный мост через Сунгари, но вот перерезать сообщение Харбина с Забайкальем, откуда по данным разведки со дня на день русским должна была подойти помощь, это было вполне реальным свершением.

Целые сутки понадобилось Линь Бао для скрытой переправы части своих сил на противоположный берег. Соглядатаи, отправленные генералом в город донесли, что русские не ожидают удара с противоположного берега Сунгари. В Затоне находятся лишь полицейские и военные патрули, а численность охраны моста составляет тридцать человек.

Второй штурм Харбина был предпринят рано утром четвертого апреля и развивался очень удачно. Под покровом темноты китайцы смогли незаметно приблизиться к русским постам и атаковали их. Малочисленность караульных и внезапное нападение позволило китайцам одержать легкую победу. В течение получаса весь левобережный Харбин был захвачен ими, но сразу вслед за этим, продвижение к мосту было приостановлено.

Начался банальный грабеж домов, который было трудно остановить, так как вместе с солдатами, господа офицеры принимали самое активное участие в этом процессе. Не брезговали ничем, ни глинобитной китайской фанзой, ни покосившейся хатой, ни каменным домом зажиточного купца.

Лишь один Комаци был не подвержен этой пагубной заразе обогащения. С саблей в одной руке и пистолетом в другой, он метался среди солдат, пытаясь заставить их идти к мосту. С его клинка обильно капала кровь тех солдат, что майор зарубил, наводя дисциплину в солдатских рядах.

Один раз возле его уха просвистела выпущенная из винтовки пуля, но японец был не из робкого десятка и сумел довести дело до победного конца. Потеряв около получаса, с заброшенными за спину трофеями, подгоняемые Комаци солдаты, двинулись к мосту.

Шпионы не обманули генерала Линь Бао, говоря о численности мостовой охраны. Тридцать пограничников — это было всё, что мог выделить Зайончковский для прикрытия моста через Сунгари. Остальные силы были брошены на защиту южных окраин города.

Обнаружив присутствие врага в Затоне, пограничники немедленно сообщили об этом в штаб и заняли оборону. Приказ у них был только один — «держаться до последнего человека» и они были готовы исполнить его.

С хмурой ненавистью смотрели они как темные массы китайской пехоты, приближались к ним. Одного взгляда было достаточно пограничникам, чтобы понять безысходность их положения, но никто из них не сдвинулся с места, крепко сжимая винтовочное ложе.

Уже раздавались одиночные выстрелы тех, кто спешил поскорее расстрелять свой запас патронов, а затем вступить в рукопашную схватку с врагом. Уже рухнули на землю сраженные пулями враги, место которых в цепи немедленно занимали другие.

Мало кто из защитников моста расслышал пушечный выстрел, однако протяжный свист снаряда, что прилетел с правого берега Сунгари, был хорошо слышан. Перелетев через холодные воды реки, он разорвался в двадцати шагах от передних цепей китайцев, вызвав среди них сильный переполох.

И защитники моста, и нападавшие застыли в напряжении, ожидая дальнейшего развития событий, и они не заставили себя долго ждать. Второй снаряд упал ещё дальше от моста, а третий разметал замершие ряды неприятельской пехоты. Прошло ещё немного времени и с противоположной стороны раздалось громкое «Ура!», которое дружно подхватили разом ожившие пограничники.

С жадностью получившего вторую жизнь человека смотрели они на противоположный конец моста. Там натружено пыхтящий паровоз, вытолкнул открытую платформу, густо заполненную одетыми в серые шинели солдатами.

Расположившись за мешками с песком, они открыли стрельбу по вражеским солдатам, стремясь не столько нанести им урон, сколько напугать и заставить отступить. Вскоре к их звонкой перекличке присоединился пулеметный стрекот, но не он был важен в этот момент.

Сразу за паровозом находились сразу две открытых платформы, на которых располагались четыре орудия. Именно их громкий бас исполнял главную арию этой схватки. Едва только орудия миновали решетчатые арки моста и оказались на открытом пространстве, раздался оглушительный грохот, и в сторону врага визгливо устремились заряды шрапнели.

Поезд ещё не покинул последний мостовой прогон, а китайцы уже дружно бежали к Затону, спасаясь от грохочущей смерти, и никто и ничто не могло их удержать. Главный вдохновитель атаки майор Комаци, был ранен в живот осколком снаряда и, выронив саблю, беспомощно лежа на земле, судорожно зажимал рану руками. Напрасно он кричал солдатам, чтобы те подняли его и отнесли к доктору. Бегущие солдаты лишь бесцеремонно толкали его ногами, разом утратив страх перед ранее грозным самураем. Для них сейчас было важнее спасти свои жизни и успеть завершить то, от чего их оторвал господин советник.

Пушки ещё дважды громыхнули вслед бегущему противнику, ставя окончательную и бесповоротную точку в сражении за мост. Высыпавшая из теплушек пехота, в одно мгновение перемешалась с пограничниками. Началось спонтанное братание товарищей по оружию, защитников и спасителей.

Это была та самая помощь Харбину, обещанная Зайончковскому комендантом Владивостока. Не дожидаясь подхода казачьих соединений Калмыкова и Семенова, Кашин самовольно оголил арсенал города и, погрузив на платформы батарею шестидюймовых пушек, отправил их в Харбин вместе с тремя ротами солдат.

Вслед за ними, через восемь часов был отправлен второй эшелон, на котором были установлены три девятидюймовых пушки. Это били орудия с трофейных австрийских кораблей, присланных во Владивосток для усиления его береговых батарей.

Все свои приготовления, полковник держал в полном секрете, как от Харбина, так и от Москвы и это дало отличные результаты. Противник оказался в полном неведении относительно намерений Кашина. Все внимание китайцев было приковано к забайкальскому направлению КВЖД, откуда они ожидали прибытия в Харбин бригады подполковника Шаповалова.

Стремясь не допустить оказания помощи осажденному гарнизону, китайцы отрядили несколько хунхузов для проведения диверсии на железной дороге. В тоже время, внимание противника к Владивостокскому направлению было полностью ослаблено, и это позволило эшелонам Кашина беспрепятственно прибыть в Харбин.

Их появление не только уравняло положение сторон, но и сильно охладило воинственный пыл агрессора. Снующие по обе стороны войны пронырливые китайцы, работали не только на одного Линь Бао. Благодаря своим информаторам, Зайончковский выяснил место расположение штаба Чжан Сюэляня и приказал обстрелять его из девятидюймовых орудий, чье появление в Харбине оказалось абсолютно неожиданным для противника.

Начало обстрела совпало с началом заседания полевого штаба Чжан Сюэляна. Сама палатка генерала не пострадала от огня русских пушек, но вот мощные разрывы вызвали паническое бегство молодого командующего и его свиты. Генерал в страхе покинул окрестности Харбина, спеша укрыться в глубоком тылу своих войск. В маньчжурском конфликте наступила тактическая пауза.


Документы того времени.

Срочное сообщение из Японии, переданное по телеграфу российским консулом из Нагасаки 3 апреля 1924 года.

Второго апреля этого года в провинции Канто произошло сильное землетрясение. В результате этого стихийного бедствия полностью прервано сообщение с городами Иокогамой, Токио, Ёкосуко. Со слов очевидцев землетрясение сопровождалось цунами высотою свыше 10 метров, которое полностью разрушило прибрежные поселения. С полудня 2 апреля нет никакой связи с нашим посольством в Токио и от официальных лиц в Нагасаки, никаких разъяснений не поступает.

Согласно непроверенным сообщениям, японская столица серьезно пострадала, есть многочисленные жертвы. В сторону Токио выдвинулись армейские и полицейские соединения. Посланный мною нарочный для выяснения обстоятельств пока ещё не вернулся для доклада, но от проживающих в городе Судзиоки торговых представителей поступило сообщение о больших разрушениях в Иокогаме. Над городом наблюдается огромный столб дыма, видны также огни многочисленных пожаров. В настоящий момент в Нагасаки ощущаются новые толчки землетрясения.

Консул российской республики в Нагасаки Горшков А. Ф.

Из официальной хроники газеты «Известия» о событиях в Москве от 2 апреля 1924 года.

Сегодня в Кремле, президент России Алексеев М. В. в торжественной обстановке принял всемирно известного норвежского путешественника и знаменитого общественного деятеля, господина Нансена Ф. В.

За большие заслуги, оказанные им нашей стране в борьбе с голодом, охватившим южные региона нашей страны, господин Нансен Ф. В. награжден орденом «Дружбы и мира». Также согласно специальному президентскому указу, Нансену Ф. В. присвоено звание «Почетный гражданин Российской Республики».

Признавая огромные заслуги господина Нансена Ф. В. в оказании помощи беззащитным и обездоленным, Россия выдвигает его кандидатуру в Нобелевский комитет на соискание премии мира. Господин Нансен с благодарностью принял это предложение. В честь высокого гостя был дан обед.

Собственный корреспондент газеты Лев Рубашкин.

Срочная правительственная телеграмма, отправленная президентом России Алексеевым М. В. на остров Капри в Италии Максиму Горькому 2 апреля 1924 года.

Дорогой и горячо любимый Алексей Максимович, позвольте от лица всего русского народа поблагодарить Вас за ту огромную помощь и поддержку, что была оказана Вами нашей стране в очень трудный для неё момент. В знак благодарности за Ваш непомерный труд во благо нашего Отечества, имею честь предложить Вам вернуться в Россию, где будут созданы все условия для дальнейшего развития Вашего таланта литератора и общественного деятеля.

Искренне Ваш, президент России Алексеев М. В.

Из приказа председателя комиссии по борьбе с экономическими преступлениями Дзержинского Ф. Э. начальнику Экономического управления ГПУ З. Б. Кацнельсону от 4 апреля 1924 года.

Для борьбы с экономическими хищениями, этого порочного явления охватившего наше общество подобно раковой опухоли, необходимы решительные меры, с полным соблюдением полной секретности и законов Российской республики. Вам необходимо в кратчайшие сроки создать списки наших богачей-миллионеров, с привлечением сведений, полученных через биржу, банки, тресты, осведомителей-спекулянтов и т. д. В списке должны быть сведения: кто такой, на чем нажился, какие дела ведет, где деньги, имущество, с кем имеет дело и т. д.

Вышеозначенные сведения необходимо собрать, с одной стороны — путем негласных справок от наших государственных органов (как, например, Госбанк, отделы управления и юстиции, налоговых инспекторов); с другой стороны — путем секретной агентуры, для каковой цели в агентуру, а также в качестве осведомителей, завербовать спекулянтов и биржевиков.

Необходимо для указанной цели взять на учет и под наблюдение все легальные и нелегальные клубы, игорные дома, дома свиданий, крупные кабаре, ночные кафе и т. п., и путем разведки и наблюдения отмечать и вести учет всех лиц, бросающих бешеные деньги на кутежи, игры в карты, на женщин, выясняя затем агентурным путем, откуда они эти деньги берут.

Собираемые таким путем сведения, должны разрабатываться Вами на каждое лицо (кроме агентурного), должно заводиться литерное дело и ежемесячно необходимо направлять в комиссию сведения о важнейших лицах, взятых на учет.

Разработка должна вестись в таком направлении, чтобы в конечном итоге выявить и иметь список новых миллионеров и полную картину того, на чем и каким образом они нажили свой капитал. Выступив на арену экономической жизни, они благодаря умению использовать все обстоятельства, и не гнушаясь никакими средствами (казнокрадством, обманом, подлогом, взяточничеством и проч.) перекачали из кармана государства в свой карман громадные богатство, чем нанесли серьезный урон интересам республики.

Феликс Дзержинский.

Из официальной хроники газеты «Известия» от 12 апреля 1924 года.

11 апреля этого года начался официальный дружественный визит российской правительственной делегации в Турцию. Специальным пароходом из Севастополя в Синоп прибыл начальник Генерального штаба России фельдмаршал Слащев Я. А. и другие официальные лица. На берегу их встречал почетный караул, а также глава турецкой республики, генерал Мустафа Кемаль-паша. Под его руководством в стране совершилось множество революционных перемен, открывших Турции дверь в новую жизнь. Был отменен, полностью себя изживший, институт султаната и провозглашена республика. Стремясь сделать Турцию светским государством, Мустафа Кемаль-паша отделил церковь от государства, упразднил халифат и закрыл дервишские ордена. В настоящее время по поручению главы республики проводится реформа по очищению турецкого языка от арабских и персидских слов.

В знак российско-турецкой дружбы и добрососедства Кемаль-паша и фельдмаршал Слащев возложили цветы к недавно возведенному в Синопе монументу памяти турецких солдат и русских моряков, павших во время Крымской войны. После завершения торжественной церемонии, вместе с главой Турции наша правительственная делегация отбыла в столицу страны Анкару, где пройдут мирные переговоры между нашими странами.

Их главной темой является подписание новых торговых соглашений, соглашения по поводу совместного использования двумя странами вод Мраморного моря, а также предоставление турецким военным судам свободного прохода через Босфорский и Дарданелльский проливы. Также будут обсуждены вопросы, касающиеся расширения военного сотрудничества, и рассмотрен вопрос о начале строительства железной дороги Константинополь — Анкара, которая должна будет связать Турцию с Европой. В планах сторон продлить железную дорогу до границ с Месопотамией и завершить её портом Басрой.

Обе стороны планируют провести переговоры до конца апреля, после чего наша делегация вернется обратно морем через Александрэту.

Собкор газеты «Известия» Николай Новиков.

Глава V Бурная жизнь новой Германии

Под мерный стук вагонных колес всегда хорошо думается о всяких насущных проблемах. Особенно это получается, когда ты сидишь у окна в удобном кресле, на столе белеют листы бумаги, а в окно веселыми лучами светит озорное апрельское солнце.

Сидевший в кресле вице-президент российской республики Иосиф Сталин внимательно читал лежавший перед ним документ, время от времени делая на нем пометки красным карандашом. Погруженный в работу, он не забывал бросать взгляды на стоящие в углу кабинета массивные часы. Его рабочий день был полностью расписан и посвящен решению различных государственных проблем, несмотря на сугубо представительские обязанности поста вице-президента.

Уже через неделю после вступления в новую должность он выехал в Царицын для решения вопроса, касающегося начала строительства второй очереди тракторного завода. Затем были поездки в Вятку, Петроград, Луганск, Челябинск, Тамбов. Там, вместо почетной синекуры «свадебного генерала» призванного на местное торжество, Сталин был занят решением сугубо хозяйственные проблемы.

Все это было нужным и важным для государства делом, но только на отраслевом уровне. Как государственного деятеля, страна узнала своего вице-президента весной 1923 года, когда страшный голод, охватил Поволжье, Башкирию, Приуралье и частично Южную Украину.

Сильная засуха 1922 года и неэффективная работа правительственной продовольственной комиссии, не сумевшей создать стратегический запас зерна, привело к массовой нехватке продовольствия, и в первую очередь среди крестьян.

Накал страстей в деревне подогрели зажиточные крестьяне, прозванные в деревне «кулаками-мироедами». Пользуясь бедственным положением простых людей, они моментально взвинтили цены на зерно, чем ещё больше ухудшили обстановку внутри страны. В охваченных голодом регионах, стали фиксироваться случаи массовые смерти среди крестьян.

Как только в Москву стали приходить известия о бедственном положении людей, Сталин немедленно выехал из столицы, чтобы разобраться с проблемой на месте. Литерный поезд вице-президента, состоявший всего из трех вагонов, в кратчайшие сроки объехал все Поволжье, и с каждой его остановки Алексееву летели телеграммы-доклады, рисующие безрадостное положение дел с продовольствием.

Срочно созванный по приказу президента кабинет министров попытался отделаться принятием полумер, которые были призваны лишь сгладить острые углы возникшей проблемы, но никак не разрешить её. Только вмешательство Сталина, которому президент Алексеев поручил возглавить комиссию по борьбе с голодом в стране, заставило правительство премьера Парамонова принять более решительные и действенные меры.

По требованию верховного комиссара правительственной комиссии, были установлены твердые цены на зерно и хлеб. Выше них никто не имел право их продавать, под угрозой уголовной ответственности с конфискацией имевшегося у него продовольствия.

С целью контроля исполнения постановления комиссии, из аппарата ГПУ был выделен специальный отдел по борьбе с продовольственной спекуляцией. При помощи народных активистов, его сотрудники быстро выявляли случаи спекуляции зерном и на основании президентского указа принимали безжалостные меры в отношении нарушителей закона. Спекулянт получал тюремный срок, а весь представленный на продажу хлеб конфисковался и пускался в продажу через государственные магазины.

Одновременно с этим, в Америку была направлена специальная комиссия, которая должна была закупить продовольствие на 25 миллионов долларов выделенных государством на борьбу с голодом. Возглавляемая Вячеславом Молотовым, она развернула бурную деятельность и вскоре из Нью-Йорка и Сан-Франциско, в Россию устремились пароходы груженые продовольствием.

Еще не утолившая свой послевоенный голод Европа, своеобразно откликнулась на русские трудности. Англичане опубликовали сенсационные репортажи о случаях каннибализме в русской глубинке, подкрепив их неизменными шаржами и карикатурами на русское правительство. «То, чего не были при императоре Николае II, случилась при президенте Алексееве!» — пафосно вещали заголовки французских газет, открыто намекая, что Россия по-прежнему недостаточно цивилизованная страна, а значит, на неё не распространяются правила хорошего тона, принятого в благородном семействе Европы.

Заданный Парижем и Лондоном тон немедленно подхватили вся остальные страны Старого Света, стремясь посредством печатного слова просветить «русских дикарей». Амстердам, Брюссель, Белград, Бухарест, Будапешт, Варшава, Мадрид, Стокгольм и Вена, в той или иной мере выразили свое законное беспокойство относительно положения в России. Всевозможные аналитики и комментаторы на разные лады пророчили падение «колосса на глиняных ногах» и скором наступлении в России новых Смутных времен.

Это давление было столь сильным и внушительным, что некоторые русские монархисты устремились в Таиланд, к высланному из России императору. Высказывая вселенскую скорбь по поводу горя, постигшего страну, они настойчиво призывали Николая вернуться домой, и спасти его от скорого краха. Но все их усилия были напрасны.

Пригревшийся в солнечном Бангкоке Николай не помышлял о возвращении на родину. Выдав замуж двух старших дочерей, Николай Александрович и Александра Федоровна были полностью заняты устройством свадьбы третьей дочери, мужем которой они хотели видеть местного принца.

Потерпев неудачу в Таиланде, новые «Минины и Пожарские» направили свои стопы в Женеву. Там на берегах альпийского озера жил великий князь Николай Николаевич. Он, после недавней смерти на автомобильных гонках в Монако брата Николая Михаила, имел гораздо больше прав на корону российской империи, чем Кирилл Владимирович, предавший, по мнению монархистов, династию феврале 1917 года.

Каково же было их разочарование, когда перед прибытием в имение великого князя они узнали, что Николай Николаевич перенес «апоплексический удар». Правда, седовласый гигант не сильно пострадал от этого, ходить и говорить он мог как и прежде, однако сам факт наличия проблем со здоровьем, ставил крест на политической деятельности господина Романова.

Единственным, кто не присоединился к квакающему хору «малой Антанты» оказался итальянский премьер-министр Бенито Муссолини. Едва узнав о масштабах трагедии в России, он вызвал к себе русского посла и предложил отправить в Одессу два парохода с продовольствием, в качестве жеста доброй воли.

Президент Алексеев моментально ухватился за брошенную ему «зеленую ветку дружбы» и в ответ удостоил Муссолини орденом «Дружбы и мира», недавно учрежденного в России для награждения глав иностранных государств. Политический престиж страны, и его собственный, был очень важен для президента Алексеева и потому золотой кружочек с миртовым венком украсил грудь апеннинского бунта.

Поднятая европейцами свистопляска вокруг голода в России показала, как много было врагов у молодой республики, но вместе с тем у неё обнаружились и друзья, пусть не в столь большом количестве. Первым на призыв Сталина о помощи голодающему Поволжью откликнулся проживающий в Италии Максим Горький. Этот писатель, чье имя было известно всему миру, обратился к общественности Европы оказать посильную лепту в борьбе с голодом. Голос такого колокола нельзя было не услышать и не откликнуться. Многие граждане Франции, Англии, Голландии, Испании и даже Германии перечислили денежные взносы на специальные счета открытые Горьким для помощи народу России.

Другим большим другом России оказался знаменитый ученый, путешественник и полярный исследователь норвежец Фритьоф Нансен. Полностью изведав «плоды славы», он оставил свои географические изыскания и занялся общественной деятельностью по оказанию помощи народам земного шара, терпящим нужду или бедствие.

Его выступление на трибуне Лиги наций с призывом помочь России в борьбе с голодом, стало резким диссонансом той волне дискредитации Москвы, что охватило европейское общество. Спокойным и ровным голосом, норвежец сказал о недопустимости ведения пустых дебатов по осуждению ошибок русского правительства, вместо того чтобы заниматься конкретными делами по спасению тех, кого еще можно спасти.

— Каждый день, от нехватки простого куска хлеба, в России умирают десятки, если не сотни людей. Я призываю вас, тех, кто не понаслышке знает, что такое муки голода, к простому человеческому состраданию и христианскому человеколюбию. Стоя на этой высокой трибуне, я прекрасно осознаю, что невозможно спасти всех страждущих, но я также твердо знаю, что невозможно сидеть, сложа руки и спокойно наблюдать, как гибнут ни в чем не повинные люди, сваливая всю ответственность за их спасение на правительство России. Нужно попытаться оказать помощь тем, кого ещё можно спасти. В этом я вижу долг и предназначение европейской нации в тот момент, когда не гремят пушки, не стреляют пулеметы и солдаты не уничтожают друг друга по велению своих правителей — говорил Нансен и его слова, не остались «голосом вопиющего в пустыни», несмотря на явную антирусскую позицию постоянных членов Совета Лиги наций.

Накал напряженности вокруг России сразу уменьшился. Тон газет и политиков стал если не миролюбивым, то не столь агрессивным как это было до этого. Европа и остальной мир взяли паузу, наблюдая за тем как, русский президент выйдет из опасного для себя положения.

Деньги, спешно выделенные правительством на борьбу с голодом, гуманитарная помощь из-за рубежа и быстрая доставка морем сыграли свою роль. Уже к средине мая в порты страны стали прибывать пароходы с продовольствием, которое затем по железной дороге, спасительными ручейками потекло в голодающие регионы. Однако как показала жизнь, приобрести и доставить до места назначения это ещё не все. Нужно было ещё раздать её нуждающимся и при этом избежать привычных в этом деле перекосов.

Для этого, с целью недопущения хищения продовольствия, на местах были организованы продовольственные комитеты. Они были призваны не допустить возникновения каких-либо перекосов при распределении еды среди голодающего населения.

Гарантию эффективности работы этих комитетов Сталин видел в их составе. По требованию центра, они составлялись большей частью из представителей простого народа: рабочих, крестьян, а также из интеллигенции. Списки комитетов утверждались на общем собрании сел, уездов и городов, путем открытого обсуждения и голосования каждой кандидатуры.

Конечно, происхождение членов продовольственных комитетов не давало твердой гарантии, что они будут всегда действовать объективно и непредвзято, жизнь есть жизнь, со всей своей непредсказуемостью. Однако положительный результат от их деятельности полностью перекрывал все отрицательные издержки их работы. Благодаря работе комитетов, удалось избежать разрастания голода по стране. К концу мая число смертей от голода замедлило свой рост, остановилось, а к началу июля пошло на убыль.

Все лето и начало осени, верховный комиссар провел в разъездах по стране. Без всякого страха направлялся он в охваченные голодом города и селения, шел на встречу с народом, нисколько не заботясь о своей безопасности. Порой люди не верили тому, что к ним приехал высокий гость из столицы, а не какой-нибудь районный уполномоченный, столь просто и без излишеств одевался верховный комиссар, а его свита едва превышала десяти человек.

Президент Алексеев по достоинству оценил деятельность своего протеже. Сталин был награжден орденом «Почета», который по указу президента дополнил орденский ряд страны. Признавая славное прошлое России, Алексеев намеренно подчеркивал, что теперь она не царская империя, а демократическая республика.

Начав свою индустриализацию, молодая республика остро нуждалась в инженерах и высококлассных специалистах. Для ликвидации этого дефицита в Москве, Петрограде, Киеве и Екатеринославе уже были открыты новые институты, чьи выпускники должны были решить эту проблему. Однако этот светлый момент мог наступить лишь через долгих четыре года, и взгляд России вновь устремился на Германию, благо там был очень благоприятный момент для вывоза специалистов из страны.

В результате непродуманных действий рейхсканцлера германской республики Вильгельма Куно по выплате военных репараций Франции, в стране вспыхнула инфляция. Пытаясь исправить положение, правительство включило печатный станок, но этот шаг только подстегнул процесс обвала бумажной марки.

В конце 1922 года килограмм хлеба в стране стоил 130 марок, а годом позже — уже 300 миллиардов. В марте 1923 года золотая марка равнялась 262 тысячам бумажной марки, а к концу года составляла 100 миллиардов. На май 1923 года обменный курс американского доллара составлял 2 миллиарда марок, тогда как к декабрю 1923 года он превышал 210 миллиардов марок.

Стремясь справиться с гиперинфляцией, правительство ввело новые деньги, рентную марку из расчета 1 рентная марка к 1 миллиарду бумажных марок. Определенной части населения Германии он принес выгоду, но остальному большинству одно лишь разорение. В этом положении многие специалисты были готовы немедленно выехать за границу, где платили стабильной и твердой валютой. Вот для собирания этих голодных умов и выехала торгово-промышленная делегация во главе с вице-президентом.

Основной целью этой поездки была встреча с новым канцлером Германии Вильгельмом Марксом и подписание соглашений по отсрочке очередных репарационных выплат для России. Взамен этого Москва получало право на беспрепятственный вывоз любых товаров, патентов и людей, даже если те являлись носителями государственной тайны. Сначала предполагалось, что делегация ограничит свое пребывание только одним столичным Берлином, но Сталин настоял на обязательном посещении Рура с его городами Дуйсбург, Дюссельдорф, Майнц, а также столицы Вюртемберга Штутгарта.

Окончив работу с документами, глава русской делегации был занят изучением справочника промышленных заводов Германии, недавно переведенного на русский язык. Перед поездкой он изучил массу технической литературы для того, чтобы иметь собственное представление о предмете торгов и не зависеть от мнения экспертов.

Позади правительственного поезда остались бывшие царские владения, а ныне независимое государство Польша, главный союзник новой Европы в её закулисной борьбе с Москвой. Участившиеся в последнее время инциденты на российско-польской границе, не способствовали улучшению межгосударственных отношений между соседями по Восточной Европе. Чувствуя поддержку Лондона и Парижа, правительство маршала Рыдз-Смиглы настаивало на пересмотре границ и возвращении Речи Посполитой земель, именуемых Варшавой Белостокским воеводством.

Используя послабление пограничного режима для посещения разделенных границей родственников, тайные эмиссары из Варшавы развернули бурную агитацию среди польского населения за воссоединение с исторической родиной. Массовые выступление поляков ГПУ сумела предотвратить в самый последний момент, проведя массовые аресты благодаря спискам, которые были добыты в варшавской эскпозитуре.

Русскими контрразведчиками была захвачено только основное ядро заговорщиков, и многим простым членам сопротивления удалось бежать через границу. Заговор провалился, но разгневанная неудачей Варшава хотела непременно отыграться во чтобы то ни стало.

Из белостокских беглецов были созданы вооруженные отряды, которые стали переходить границу и нападать на пограничные заставы и мирных жителей. На все протесты Москвы, Варшава отвечала, что постарается навести порядок на границе, но дальше слов дело не шло.

В ответ на это, в подчинение пограничников были переданы дислоцированные в Белостоке воинские части, с помощью которых порядок на границе был быстро наведен. Прорвавшиеся из-за кордона банды были уничтожены при помощи кавалерии и вскоре, через границу уже некого было посылать.

Москва наивно полагала, что инцидент исчерпан, но потомки польской шляхты думали иначе. В декабре 1923 года на варшавском вокзале террористом-одиночкой, выстрелом из пистолета, был убит российский посол, встречавший едущего на переговоры в Париж министра иностранных дел Воронцова. Террорист беспрепятственно прошел через полицейское оцепление и разрядил свой револьвер в спину ничего не подозревавшему Борису Ткачеву. От трех пулевых ранений посол скончался на месте, а сам террорист угодил под проходящий поезд, спасаясь от рук полиции.

Покушавшимся оказался поляк из Белостока Марек Добжинский, чьи действия были сразу объявлены личной местью за гибель отца, погибшего в одном из рейдов на русскую территорию. Именно поэтому, во время стоянки в Варшаве, российская делегация не покидала поезда. Встреча вице-президента и исполняющего обязанности посла России в Польше Трояновского прошла в вагоне по настоянию охраны. Таковы были реалии того времени.

Прибытие русской делегации в столицу Германии ждал не только начальник берлинской полиции Гард, на которого возлагалась безопасность дорогих гостей. Их ждал некий господин, предъявивший при въезде в страну паспорт на имя Джона Фултона, от которого за версту пахло спецслужбой.

Войдя, в кабинет Гарда, гость бесцеремонно бросил шляпу на стол полицейскому, развалился в кресле и демонстративно положил ноги в пыльных ботинках на соседний стул.

— Вас уже предупредили о моем визите? — поинтересовался у Гарда посетитель, неторопливо пережевывая жвачку.

— Так точно господин…?

— Ограничимся одним господином, — отрезал Фултон, — меня интересует культурная программа русской делегации. Куда намечено отвезти их вице-президента после переговоров?

— Простите, господин, но этот вопрос ещё не решен окончательно. Возможно, они захотят посетить дворец кайзера Вильгельма, возможно Пергамон-музей или берлинскую филармонию.

— К черту филармонию и дворец кайзера! Вы должны предоставить своему гостю более приятное удовольствие, чем созерцание мумий и фарфорового сервиза, под скучное дребезжание экскурсовода. Я понятно излагаю?

— Не совсем понятно, господин. Что конкретно вы хотите, чтобы мы ему показали?

— Конечно же, женщин, немецких женщин, о которых пишет каждая берлинская газета, недогадливый вы наш! — гость сбросил ноги со стула и проворным движением извлек из кармана пальто смятую газету.


— Что сегодня дают в «Колизее»? Ага, вот — «400 абсолютно голых женщин»! Хотя нет, четыреста это явный перебор, во всем нужно знать меру. Побережем нравственность ваших гостей, а не то, чего доброго, они позабудут свой православный пуританизм и бросятся на сцену ловить себе германских нимф и наяд, — гость весело подмигнул Гарду. — Так, что ещё тут у нас. «Эридан» — сто голых женщин, «Аполло» — сто пятьдесят голых женщин, «Венеция» — двести голых женщин. Я думаю «Аполло» это то, что надо. Скромно, но со вкусом. Скажите, Гард, это прибыльное дело для немок вертеть голым задом и вскидывать на уровень груди ноги?

— Они, работают исключительно за еду, господин, — ответил полицейский и на его скулах, проступили пятна гнева. Гард был человеком старой школы, и нынешнее поведение молодежи его сильно шокировало, хотя он отлично знал, что заниматься столь непристойным делом женщин заставляет крайняя нужда.

— Да? — удивился гость, — впрочем, возможно это и к лучшему. Значит, завтра вы везете дорогих гостей в «Аполло», чья дирекция должна сделать все от них зависящее, чтобы дорогие гости как следует насладились зрелищем. Вам, понятно, как следует!

Гость так выразительно глянул на полицейского, что Гард непроизвольно вытянулся перед ним в струнку.

— Так, точно.

— Вот и прекрасно. Однако я не исключаю возможности того, что голые прелести ваших валькирий могут не тронуть сердца дорогого гостя, несмотря на его горячую южную кровь. В жизни все может быть. На этот случай вы должны приготовить такие «медовые ловушки», чтобы он не смог устоять. Ведь у вас имеются такие кадры?

— Да, имеются.

— Значит, вы выделите самых лучших девиц и проследите за тем, чтобы дирекция «Аполло» не препятствовала их действиям. А то, знаете ли, были случаи, когда из-за несогласованных действий проваливались очень важные операции.

— Не беспокойтесь, лично прослежу за этим, — заверил гостя Гард.

— Я надеюсь, также и на то, что вашим девушкам удастся растопить сердце русского горца. Возможно, придется отказаться от варианта роковой соблазнительницы и попробовать маленького несчастного воробушка. Согласно достоверным сведениям, полученным из Москвы, объект довольно сдержан к женщинам, несмотря на то, что он кавказец. Так что возможны любые варианты соблазнения. В этом я не собираюсь связывать вам руки господин полицай-президент. Мне нужен только один положительный результат.

— Если цель оправдывает средства, то он будет, — пообещал гостю полицейский, хорошо знавший свой контингент.

— Она очень даже оправдывает себя, — хмыкнул Фултон. — Значит, мы будем ждать гостей в любое время ночи, в гостевом люксе отеля «Адлон». Вы ведь там собираетесь разместить господина Сталина?

— Да, именно в «Адлоне».

— Вот номер телефона, по которому вам следует извещать обо всех перемещениях вашего гостя, — посетитель бросил на стол Гарда квадратик плотной бумаги. — Ваши позывные Фрэд, мой отзыв Гордон. Всего доброго, господин Гард.

Фултон с достоинством надел шляпу и покинул кабинет начальника полиции. На выходе в коридоре он заметил симпатичную блондинку с аккуратно завитыми кудрями. Остановившись перед девушкой, он поднял руку и требовательно поманил её пальцем.

Лет десять назад за подобное действие он получил бы звонкую пощечину и кучу всевозможных неприятностей, но теперь это была другая страна. Хороший плащ и дорогой костюм выдавали в Фултоне богатого иностранца, и девушка покорно подошла к нему. Ведь всем сотрудникам полиции предписывалось быть вежливыми с высокими гостями.

— Что угодно господину? Вы что-то ищите? — спросила девушка, чем вызвала довольную улыбку на лице Фултона.

— Ищу? Нет, дорогая, я уже нашел. Жду сегодня вас в семь вечера в отеле «Эксельсиор», 105 номер.

— Но, я никак… не могу, я… — сказала блондинка, покрываясь красными пятнами стыда.

— Прекрасно понимаю ваши волнения и терзания милочка, но думаю, двадцать долларов будут хорошим аргументом для нанесения вечернего визита ко мне.

— Но я служу в полиции, господин и у меня есть жених, Пауль. Мы скоро должны пожениться, — пролепетали девушка, стыдливо пряча глаза.

— Вечерние визиты обычно наносят в вечернем платье, а не в мундире. Давайте остановимся на общепризнанном варианте романтического знакомства. Что же касается чести Пауля, то я готов добавить ещё десять, нет пятнадцать долларов. Поверьте, дорогая, я знаю местные расценки, это уже двойная такса.

От этих слов девушка стала кумачовой, и она отвернула от Фултона горящее лицо.

— Ну, к чему подобная щепетильность, право слово не понимаю. Ваш жених по достоинству оценит ваше самопожертвование, да и не только он. У вас самой ещё нет детей, но наверняка есть младшие братья или сестры, которым очень хочется есть. Я знаю, о плодовитости немецких женщин. Почти каждая из них имеет не меньше трех детей, — Фултон раскрыл перед лицом девушки пухлый бумажник и вытащил банкноту в пять долларов. — Вот что, возьмите дядюшку Линкольна и прямо сейчас купите им вкусной еды, от которой у них не будет урчать в желудках. Устройте своим родным маленький праздник, и они будут помнить его всю свою жизнь.

И Фултон решительным жестом впихнул в безвольную девичью ладонь шершавую бумагу с изображением американского президента, а затем сжал её в кулак.

— Не беспокойтесь, она настоящая. Итак, до встречи. «Эксельсиор», 105 номер, семь вечера. Спросите мистера Фултона, и я гарантирую вам незабываемый прием, — мужчина вежливо приподнял шляпу, похлопал девушку по щеке и с довольным видом двинулся к двери.

Выбранная им девушка как нельзя лучше дополняла прелести высокой статной певицы из кабаре, которую Фултон снял прямо на улице перед посещением полиции. Прямая как стрела, шатенка заметно выделялась среди общего людского потока, бегущего по берлинской мостовой, и господин ловелас никак не мог пройти мимо неё.

Совершенно не обращая на идущего с ней пожилого мужчину, требовательным взмахом руки Фултон остановил пару и подозвал их к себе. Вначале он думал, что против знакомства будет протестовать спутник шатенки, но к его изумлению, несговорчивость проявила девушка, а седовласый энергично подталкивал красавицу к Фултону.

Как оказалось потом, он был антрепренером шатенки с лицом ангела и за свою расторопность получил от иностранного гостя Берлина хорошую гаванскую сигару. Сама девушка согласилась поработать в вечернее время за двадцать семь долларов плюс ужин, плюс немедленный задаток в три доллара. Когда стороны пришли к соглашению, шатенка деловито спрятала полученные деньги на груди и с достоинством продолжила путь, как ни в чем, ни бывало. Берлинка оказалась весьма прагматичным человеком.

Московский поезд прибыл на Лертский вокзал точно по расписанию, в 9:42. Также ровно в отведенные полчаса уложилась вся церемония встречи высокого гостя дорогими хозяевами, после чего кавалькада лимузинов устремилась к рейхсканцелярии. Там, на Вильгельмштрассе 77, в бывшем дворце князя Антона Радзивилла, прибывших гостей ожидал господин рейхсканцлер Вильгельм Маркс.

Несмотря на свою «пролетарскую» фамилию, господин канцлер был типичным представителем прусского парламентаризма. Не склонный к быстрым действиям, поборник поиска компромисса, Маркс, по мнению Эбберта, был именно той политической фигурой, которая могла нивелировать последствия прошлогодней инфляции. Новый рейхсканцлер всех внимательно слушал, со всеми соглашался, но не торопился действовать, чем сбивал волну напряженности, охватившую Германию.

Играя на соперничестве Англии и Франции, он добился, что Париж не только отказался от намерений аннексировать Рурскую область в счет погашения долгов по репарациям, но даже согласился на месячный мораторий их выплат. Заигрывая с Россией, соглашаясь на тайное сотрудничество рейхсвера и русской армии, Маркс ловко будил у Запада настороженность по поводу возможного поглощения азиатским медведем европейской золушки. И все это происходило на бурлящем фоне многочисленных внутренних проблем.

Так за пять минут до прибытия русской делегации, принесли сообщение из Мюнхена, в котором сообщалось, что Бавария отказывается признавать главенство законов германской республики над баварскими. Канцлер предчувствовал подобный ход со стороны баварских сепаратистов, во главе с Густавом фон Каром, за спиной которого проглядывались французы, не мытьем так катаньем забрать у Берлина Рур.

Логичным шагом, способным вразумить гордых баварцев, было введение чрезвычайного положения, но в данный момент это подрывало позиции Германии на переговорах. Маркс очень опасался, что узнай русский вице-президент о возникших проблемах, тон на переговорах будет иным, и немцам придется идти на дополнительные уступки. По полученным канцлером сведениям, черноусый горец был мастером по выжиманию молока из сыра и сока из уже выжатого лимона.

Поэтому, баварская проблема была отложена на потом, а все внимание было приковано к гостям. Господин канцлер, одетый во фрак, лично встретил их перед парадным входом рейхсканцелярии и проводил на второй этаж, в зал для переговоров.

Вопреки ожиданиям Маркса, Сталин не производил впечатления отъявленного хитреца. В меру сдержан и вежлив, он доброжелательно встретил речь канцлера и в ответном слове не допустил проявлений откровенного пренебрежения, коим часто грешили французы, англичане, американцы и даже голландцы. Русский вице-президент обращался к Марксу как равный к равному, но за каждую оказанную немецкой стороне услугу требовал равноценного ответа. При этом военная сторона сотрудничества отходила на второй план перед желанием русского гостя создать собственное промышленное производство немецкими руками.

Именно поэтому и была организованна поездка в Рурскую область, где русские манили голодных немецких специалистов сладкими пирогами эмиграции. Канцлер подозревал, что у господ вербовщиков уже имеются готовые списки, но ничего поделать с этим не мог. Сегодня черноусый кавалер заказывал музыку и танцевал немецкую девушку.

Когда документы были подписаны и договаривающиеся стороны подняли бокалы с шампанским, к высокому гостю подошел барон Бакст — главный церемониймейстер рейхсканцелярии.

— Как собираются дорогие гости завершить сегодняшний день? Какие достопримечательности нашего города они хотят увидеть? Осмелюсь взять на себя смелость и со всей ответственностью предложить вашему вниманию наше знаменитое «Аполло». Там сегодня будет весьма занимательная программа, — доверительным тоном обратился он к гостям.

— «Аполло»? Я слышал о нем много хороших отзывов. Думаю, нам стоит принять предложение наших хозяев, — поддержал предложение Бакста заместитель министра торговли Ямщиков и выразительно посмотрел на Сталина.

В ответ тот вежливо поднял бокал в сторону Бакста и неторопливо произнес: — Не имею ничего против посещения «Аполло» членами нашей делегации. Возможно, его действительно стоит посетить и увидеть своими глазами. Однако я бы очень хотел посетить университет имени великого Гумбольдта и осмотреть его знаменитый музей и коллекции. Надеюсь, это не доставит нашим хозяевам серьезных хлопот и затруднений?


Этот ответ для Бакста был подобен грому среди ясного неба и поверг его в шок.

— Музей Гумбольдта? Право не знаю, как и быть. Он только недавно открылся после ремонта и ещё не совсем готов для приема столь важного гостя как вы. Возможно, лучше будет посмотреть Александерплац, там тоже есть много интересного? — предложил Бакст, но черноусый был непреклонен.

— Для того чтобы прикоснуться к великому, не нужно облачаться в торжественный костюм. Я готов посетить университет Гумбольдта не как высокопоставленное лицо, а как простой посетитель, господин Бакст.

— Я охотно составлю вам компанию, господин Сталин. Тем более я неплохо знаю университетский музей и смогу быть вашим гидом — вмешался в разговор Маркс.

— Буду только рад этому, господин канцлер — ответил черноусый и легонько чокнулся краем своего бокала с бокалом Маркса. Казалось, что вопрос о культурной программе для российской делегации уже закрыт, но господин Бакст не собирался просто так сдаваться.

— Тяга нашего дорогого гостя к познанию, это прекрасно, но те же философы говорили о необходимости сочетания полезного и приятного. Осмотр музея Гумбольдта займет никак не более трех часов, и господин Сталин вполне успевает в «Аполло» к началу его зажигательной программы.

— Благодарю вас, господин Бакст за столь большое внимание к моему досугу, но при всем моем уважении к вам, я не смогу воспользоваться вашим предложением. Дело в том, что в восемь вечера я покидаю Берлин с тем, чтобы завтра уже быть в городе Эссен. За время моей поездки в Берлин, советник Кройзвик столь много рассказывал об индустриальном сердце Германии Руре, что я хочу незамедлительно начать свое знакомство с ним. Что касается «Аполло», то я надеюсь, что мой визит в Берлин не последний, и я ещё посещу это достойное заведение, — молвил Сталин, и Баксту стоило больших усилий сохранить на своем лице непринужденную улыбку.

— Как вам будет угодно, господин вице-президент. Как вам будет угодно, — сказал церемониймейстер с видом легкой досады, что не смог угодить высокому гостю.

После этого, Бакст оставил Сталина и с непринужденным видом заскользил в направлении советника Кройзвик, ничего не подозревавшего, что влез в чужую игру. Он был уже невдалеке от советника, когда его остановил, уже порядком опившийся дарового шампанского, торгпред Крестинский.

— Если говорить начистоту, то я вполне понимаю отказ Иосифа от поездки в «Аполло» в пользу поездки в Рур. Вид ста голых женщин разом обычно возбуждает только молоденьких юнцов. У зрелого же мужчины при их виде разом пропадает всякий интерес к прелестям, так как ему кажется, что он попал в женскую баню. На любой женщине, чтобы придать ей загадку, обязательно должно быть что-то надето. Что вызовет у него желание обязательно заглянуть за это что-то, даже если это что-то — крохотная тряпочка размером с платок. Это же понимать надо, — выдал свою интерпретацию отказа Сталина, торгпред.

— Вы так думаете? — удивился Бакст.

— Несомненно — сказал Крестинский и пьяно подмигнул Баксту. Несмотря на кризис, шампанское в рейхсканцелярии подавали отменное.

Прошло некоторое время с момента посещения русской делегации резиденции рейхсканцлера, как Германию потряс новый кризис, теперь уже правительственный и главные лицами в нем снова были баварцы.

Пока московские гости изучали Рур, из-за баварского сепаратизма в стране было объявлено чрезвычайное положение. В ответ, подталкиваемый правыми националистами, фон Кар заявил, что Берлин ущемляет права Баварии, и потребовал от войск округа принести новую присягу баварскому правительству.

Далее события столь стремительно развивались, что были подобны баварскому пиву, бурлящему в котле. 10 апреля во время выступления в пивной «Бюргербройкеллер» баварского министр-президента фон Кара, в зал ворвалась группа вооруженных людей. Ими оказались представители национал-социалистической партии во главе со своим лидером Адольфом Гитлером.

Получив солидные денежные вливания от богатых покровителей, вчерашний ефрейтор, очень быстро сделал политическую карьеру. Вступив в микроскопическую партию без будущего, он быстро стал её лидером и приобрел газету «Фелькишер беобахтер». С помощью толкового репортера газеты Йозефа Геббельса он превратил её в рупор партии, к которому измученные кризисом немцы охотно прислушивались. Да и как не прислушиваться, если она писала как раз о том, что больше их занимало, о тотальной безработице, ухудшении уровня жизни, об унижении государственного достоинства.

За короткое время общая численность партии с 35 человек перевалила за 50 тысяч и с каждым месяцем продолжала расти, на радость части немецких промышленников, недовольных правлением президента Эберта.

Ободренный успешным примером брата по национал-социалистическим идеям Муссолини, Гитлер давно порывался устроить свой марш на столицу с целью захвата власти, но его спонсоры не были уверенны в успехе данного предприятия. Не столь опытные в политических играх как в биржевых делах, они хотели играть наверняка и потому не торопились дать идеям Гитлера «зеленый свет».

Так был упущен неплохой шанс для попытки переворота в декабре 1923 года. Не дали они своего согласия и в момент проявления баварского сепаратизма. Уж слишком авантюрной был план бывшего ефрейтора по захвату власти.

В отличие от своих нанимателей, политическое чутье Гитлера оказалось более развитым, и он решил действовать на свой страх и риск. Узнав о выступлении фон Кара, он решил силой оружия подтолкнуть баварских правителей к более решительным действиям. Ворвавшись в общий зал с револьвером в руках, Гитлер объявил о начале национальной революции и предложил Кару, и бывшим с ним генералу фон Лоссов и начальнику баварской полиции полковнику фон Зайссеру, принять участие в её руководстве.

В качестве дополнительного аргумента штурмовики вкатили в зал пулемет, но не он был весомым аргументом в разговоре с высокими лицами. Пока испуганные столь неожиданным поворотом дела главы Баварии размышляли, что им делать дальше, двери пивной распахнулись, и в зал вошел герой прошедшей войны, генерал Людендорф. Именно на его участие в путче делал свою ставку Гитлер, решаясь на столь отчаянный шаг. Легендарный генерал был его знаменем и талисманом в борьбе за власть над страной.

Появление Людендорфа быстро помогло Кару и компании принять правильное решение, которое привело Гитлера в восторг. Ведь все шло, как он и задумывал. Едва согласие было получено, как под общие аплодисменты толпы он объявил фон Кара регентом Баварии, генерала Людендорфа командующим рейхсвера, а себя рейхсканцлером. Все были рады, но оказалось, Адольф ещё не достаточно хорошо знал повадки господ политиканов.

Покинув заполненную революционерами пивную под благовидным предлогом отдать распоряжение о подготовке к походу на Берлин, Кар и его подельники тут же поспешили откреститься от действий Гитлера. Его революционные воззрения полностью не совпадали с сепаратистскими намерениями самих баварских лидеров.

Напрасно национальные революционеры ждали помощи от властей. Правители Мюнхена нагло и цинично обманули их, объявив о немедленном запрете НСДАП как подрывной организации, и приказали армии и полиции подавить мятеж. Об этом, нацистам стало известно в ночь с 10 на 11 апреля, когда один из доброжелателей из штаба округа известил их по телефону.

От подобных новостей, многие из участников путча впали в уныние, но только не их вождь. Быстро просчитав все возможные варианты восстания, Гитлер решил, что лучше умереть стоя, чем пасть на колени. И дело было не в природной храбрости партийного вождя. Покорное поджатие хвоста ставило жирную точку на его политической карьере ближайших лет, тогда как решение идти до конца придавало ему ореол смелого бунтаря, страдальца за нужды простого народа. Поэтому, он и отдал приказ своим товарищам идти на штурм штаба военного округа и его захват.

Утром одиннадцатого апреля выдалось не по-весеннему холодным и промозглым. Когда колонна штурмовиков покинула пивной зал и двинулась к центру Мюнхена, утренний туман, укрывший город своим покрывалом ещё не полностью рассеялся. Его грязно-серые клочья всё ещё висели в воздухе, от чего видимость не превышала пятнадцати метров, и шаги идущей по мостовой людской толпы были глухи и неотчетливы.

Впереди колонны путчистов, в гордом одиночестве шел генерал Людендорф, ибо не было рядом с ним равного ему человека. Сразу за ним, плотной цепочкой, под красным знаменем с черной свастикой двигались те, кто был готов ради революции идти до победного конца.

В одном ряду с Гитлером смело шагал молодой капитан Герман Геринг. Прекрасный летчик истребитель, после войны, как и многие солдаты империи, остался не у дел. Одно время ради пропитания работал в цирке, где катал почтенную публику на самолете или на потеху демонстрировал всевозможные воздушные трюки.

Встреча с Гитлером сильно изменила жизнь отставного капитана. Благодаря своему происхождению и внешности, Герман имел больший успех в переговорах с финансовыми тузами об оказании финансовой помощи нацисткой партии, чем простоватый Адольф. Вождь пользовался популярностью у простого народа, тогда как перед его помощником открывались двери светских салонов и гостиных.

Близость к финансовому потоку в положительной мере сказалась на жизни второго номера партии. В его гардеробе появились хорошие качественные вещи, улучшился рацион питания. Это с точки зрения простого обывателя должно было заставить Геринга под благовидным предлогом увильнуть в сторону, однако бравый капитан решительно встал в один строй с Гитлером.

— Я с вами до конца, мой фюрер, — изрек Герман, чем заслужил благодарный взгляд вождя.

Лавочники, банковские служащие, студенты, слесаря, отставные военные под бывшими имперскими штандартами чеканили нестройный шаг, держа курс на Мариенплац.

С каждым пройденным десятком метров, с каждым кварталом, нацисты приобретали все большую уверенность в своих силах. Все дружнее и ровнее стал шаг передних рядов, в ногу с которыми стал подравниваться хвост колонны.

Квартальный полицейский пост попытался остановить марширующих, но их команды потонули в грозном гуле шагов, а сами стражи порядка стыдливо ретировались. Это придало ещё большую уверенность штурмовикам Гитлера, и они энергичнее заработали башмаками. Солнце к этому времени уже поднялось на небо, туман полностью пропал и воинственный ритм колонны зазвучал ещё напористее и агрессивнее.

Чувство локтя в шеренге и единый шаг, безжалостно сотрясающий городскую мостовую, очень сильно возбудил немцев, с младых ногтей привыкших к порядку и строю. В один момент они почувствовали себя истинными рыцарями национальной революции и потому, преградившая им путь шеренга полицейских, ничуть их не испугала.

Шестьдесят человек с примкнутыми к ноге карабинами хмуро глядели на почти тысячную толпу, уверенно надвигавшуюся на них плотной стеной. Даже прозвучавшая команда и вскинутые вслед за ней винтовки не вселили чувство страха в сердца адептов новой революции. Они только прибавили шагу, стремясь поскорее, смести со своего пути это препятствие и достичь своей цели, до которой было рукой подать.

Командующий отрядом офицер колебался с отдачей приказа на открытие огня, но ускорившая шаг толпа напугала его, и он быстро махнул рукой. Стоявшие в шеренге полицейские отлично видели фигуру легендарного генерала империи. Они страшно не хотели стрелять по нему и, потому, первый залп почти весь ушел в воздух.

Любое действие всегда порождает ответ, и это столкновение не стало исключением. В ответ на выстрелы полицейских из рядов нацистов яростно затрещали револьверы. Один из полицейских рухнул на земли, и второй залп был полностью лишен сентиментальности и миролюбия. Тут уже новоявленным рыцарям революции уже никто не мог помочь. Все выпущенные из карабина пули нашли свои цели в плотной толпе штурмовиков.

Передний ряд был выбит, что называется, подчистую. С простреленным бедром рухнул Геринг, пронзительно заверещал упавший на колени Гесс, размахивая раненой рукой, упал старый товарищ фюрера Штэтке. Из тех, кто шагал в первых рядах, невредимым оказался только Гитлер и Людендорф, причем в этом не было ничего удивительного. Едва раздался второй залп, как оба фронтовика дружно бросились на мостовую, чем спасли свои жизни.

Это потом досужие газетчики породили красивую легенду о том, что герой войны спокойно дошел до полицейских рядов и сдался им. Все это было в действительности, но только потом, когда, не выдержав испытанием огнем, толпа несостоявшихся рыцарей революции ринулась по подворотням, спасая свои жизни. Когда, насытившись крови, стражи порядка без всякой команды, опустили свои карабины.

Только после этого, гневно оттолкнув руку подскочившего адъютанта, Людендорф поднялся с жесткого каменного ложа. Припадая на поврежденную при падении ногу, он заковылял в направлении полицейских, которых заметно трясло от вида пролитой ими крови. Рассеяв мятежников, они не предпринимали никаких попыток к их преследованию или аресту.

Именно это обстоятельство позволило Гитлеру подобраться к истекающему кровью Герингу и оказать ему медицинскую помощь. Сам фюрер от быстрого падения на землю получил серьезную травму ключицы, но, не обращая на это никакого внимания, принялся перетягивать брючным ремнем раненую ногу своего соратника.

Прошло некоторое время, и пришедшие в себя телохранители лидера нации вспомнили о своих прямых обязанностях. Перескакивая, через раненых и убитых, они подбежали к Гитлеру и, подхватив его под руки, поволокли с поля битвы, когда тому ничего кроме ареста уже не угрожало.

Не слушая протестов фюрера о необходимости оказания помощи раненому Герингу, закрывая своими телами от мифических пуль врага, они поволокли его в ближайший переулок. Там у кромки стоял небольшой автомобиль, хозяин которого со страхом и любопытством наблюдал за событиями на центральной площади.

Завидев автомобиль, штурмовики окружили машину, впихнули в неё шипящего от гнева и злости Гитлера и под угрозой оружия заставили шофера увезти их прочь от места разыгравшейся трагедии. Впрочем, все это театральное геройство мало чем помогло Адольфу Гитлеру. Через два дня он будет благополучно арестован и отправлен в мюнхенскую тюрьму.

Именно там, в тиши просторных казематов, он напишет свой манифест «Четыре с половиной года борьбы против лжи, глупости и трусости», который станет более известный под названием «Моя борьба».


Документы того времени.

Из докладной записки российского посольства о последствиях землетрясения в Японии от 10 апреля 1924 года.

По данным мировых сейсмологов землетрясение, произошедшее в районе Канто, равнялось 8 баллам по шкале Рихтера и оценивается как одно из самых сильных землетрясений в истории человечества. В результате многочисленных подземных толчков и вызванного ими цунами серьезно пострадали города Иокогама и Токио. Так в Иокогаме полностью разрушены все портовые сооружения, включая крупное хранилище бензина, чье горящее содержимое вылилось на прилегающие к порту строения. Возникшие в результате этого пожары уничтожили значительную часть города. По предварительному подсчету разрушено 70 тысяч зданий и различных строений. В самом Токио разрушены все каменные здания, включая императорский дворец. Единственным уцелевшим сооружением является отель «Империал» построенный год назад американской фирмой Фрэнка Райта.

Людские потери от землетрясения исчисляются сотнями тысяч, однако общее число погибших и пропавших безвести может равняться миллиону человек. Большая часть жителей Токио погибла не от обрушения и цунами, а от пожаров. На одной из центральных площадей японской столицы погибло около 50 тысяч человек. Покинувшие дома люди пытались спастись на открытом пространстве, но угодили в смертельную ловушку. Оказавшись блокированными огнем со всех сторон, они задохнулись от угарного газа или погибли от воздействия высокой температуры.

Общий ущерб, который получила Япония от обрушившейся на неё стихии, а также её последствий оценивается нашими финансовыми специалистами в три миллиарда долларов. Для быстрой ликвидации полученного ущерба, японское правительство будет вынуждено прибегнуть к иностранной денежной помощи. На последнем заседании кабинета премьер-министра обсуждались пути выхода из сложившегося положения. Одним из главных вопросов, обсуждаемых на этом заседании, был вопрос о резком сокращении военных расходов империи на ближайшие три года.

Временно исполняющий обязанности посла России в Японии Горшков А. Ф.

Из донесения второго секретаря посольства России в Германии Свинкина Ф. И. от 21 апреля 1924 года министру иностранных дел Клышко Н. К.

Опираясь на имеющие в моем распоряжении материалы можно с уверенностью сказать, что недавнее выступление нацистов в Мюнхене было инспирировано американским послом в Германии Хьютоном, при финансовой поддержке американо-немецких деловых кругов. Главная цель продемонстрировать слабость экономической политики президента Эберта и необходимость его замены более сильной и популярной политической фигурой. Список политических деятелей способных заменить Эберта обсуждался во время беседы Хьютона с металлургическим «королем» Стиннесом ещё в начале года.

Одновременно с этим идет активный обмен мнениями между госсекретарем Америки Хьюзом и рейхсканцлером Марксом о смягчения процесса выплат репараций германской республикой западным странам и предоставлении кредитов. Экономическую помощь Германии будет оказывать недавно созданный в Америке «Интернешенал Аксептенс банк» во главе с Полом Варбургом. Кроме этого, американская сторона обещает не только противостоять планам Франции оккупации Рура, но и в ближайшие три года заставит Париж вернуть Саар Германии. В обмен за эту помощь, Хьюз требует ввести в состав генерального совета Рейхсбанка Макса Варбурга.

Второй секретарь посольства Свинкин Ф. И.

Из секретной депеши специального посланника в Кантоне Майлза Лэмпсона начальнику азиатского сектора Форин Офис Мидлтону от 19 апреля 1924 года.

Согласно сообщениям, поступающим из окружения Сунь Ятсена и штаба Чан Кайши, начальник русской миссии в Гуанчжоу генерал Краснов усиленно лоббирует осуществление плана «Северный поход», подразумевающий перенесение военных действий в центральные районы Китая. Ранее, благодаря действиям наших агентов влияния во главе с генералом Чжу Дэ, нам удавалось удержать Сунь Ятсена от дачи согласия на реализацию этих идей, ссылаясь на слабость армии генерала Чан Кайши. Однако после недавно одержанных Гоминьданом побед на юге страны, положение дел существенно изменилось. Сунь Ятсен полностью попал под влияние Краснова и склонен осуществить «Северный поход» ещё в этом году, несмотря на протесты генералов штаба Чан Кайши.

По мнению главы нашей военной миссии в Кантоне генерала Хадсона, реализация замыслов русских советников может не только серьезно осложнить положение генерала Пэйфу в центральных провинциях Китая, но и привести к падению всей Чжилийской клики в Пекине во главе с президентом Цао Кунь. При оценке шансов противоборствующих сторон в возможном конфликте, генерал Хадсон отдает предпочтение войскам центрального правительства основываясь на численности войск генерала Пэйфу и материальных ресурсов контролируемых им провинций. К этому же выводу приходит и американский бригадный генерал Осли, привлеченный мною к этому делу в качестве независимого эксперта. Но при даче оценок «Северному походу» не была как следует учтена деятельность русских советников в войсках Сунь Ятсена, которая и привела к успешному действию китайских соединений.

Нисколько не желая подменять мнение военных специалистов, прогнозирующих неудачу в реализации задач плана «Северного похода», считаю необходимым приступить к разработке и подготовке плана «Мартина» по физическому устранению русской военной миссии во главе с генералом Красновым. В случае вашего согласия на эти действия, прошу перевести на специальный счет в кантонском банке 30 тысяч фунтов стерлингов.

Спецпосланник в Кантоне Майлз Лэмпсон.

Секретная телеграмма Перси Стоуна в Форин Офис из Вашингтона от 18 апреля 1924 года.

Все идет согласно ранее утвержденному плану, но в связи с вновь открывшимися обстоятельствами возможны дополнительные затраты. Подробности будут сообщены в письменном виде.

Перси Стоун.

Глава VI Мы шли под грохот канонады

Сидя на походном бамбуковом стуле, Чжан Сюэлян с глухим раздражением слушал доклад представителей своего штаба. Прошло две недели после неудачного штурма Харбина войсками северной клики, а надежды на скорое завершение военного конфликта не было и в помине. Получив звонкую оплеуху, Чжан Сюэлян стал лихорадочно стягивать к берегам Сунгари все имевшиеся в его распоряжении силы, но выгодный момент был безвозвратно упущен. Придя в себя после внезапного нападения, гарнизон столицы КВЖД был настроен защищать свой город до последней возможности. Оборона города крепла изо дня в день, а дух защитников Харбина крепчал. Русский орешек оказалось не так просто раскусить.

Получив от отца гневную проповедь за неудачное командование, молодой человек приказал готовить войска к новому штурму, желая взять Харбин, любой ценой не считаясь с потерями. Начало этого широкомасштабного наступления было назначено на 12 апреля, но за сутки до намеченного срока ситуация вокруг Харбина резко переменилась. На помощь Зайончковскому прибыло долгожданное подкрепление из Читы.

Движение бронеотряда по железной дороге было обставлено с максимальной тщательностью и осторожностью. Каждая пройденная литерным поездом станция сообщала об этом по телеграфу в Читу, а оттуда известие уходило в Москву. Впереди состава, с упреждением в десять минут двигалась бронированная мотодрезина, цель которой была проверка целостности рельсов, а вдоль полотна следовали усиленные казачьи патрули. Их обязанности заключались в выявлении скрытых засад хунхузов и предотвращения подрыва железнодорожного пути.

Как показали события, подобная подстраховка оказалось совершенно ненапрасна. Отрабатывая заокеанские деньги, китайские бандиты, неоднократно пытались пустить литерный поезд под откос, но всякий раз неудачно. Мотодрезина дважды обнаруживала дефект полотна в виде разведения стыков рельс, а на перегоне Цицикар-Аньда, казаки натолкнулись на небольшую группу диверсантов. Хунхузы заложили под рельсы основательный заряд динамита и, пропустив дрезину, ждали приближения поезда, чтобы взорвать его при помощи бикфордово шнура. Застигнутые казаками врасплох, злоумышленники попытались бежать, но были полностью уничтожены, и литерный поезд благополучно дошел до своей цели.

Прибытие в Харбин отряда Шаповалова, самым коренным образом менял положение дел. Пулеметы и пушки бронедивизиона сводили к полному нулю численное превосходство китайцев, делая новый штурм русских позиций откровенной авантюрой. Для взятия Харбина срочно требовалось дополнительные силы из армии мукденского властителя Чжан Цзолиня.

Эту мысль молодому полководцу, настойчиво внушали его офицеры, во главе с начальником штаба Го Можо.

— Необходимо убедить великого генералиссимуса пополнить нас двумя пехотными и одной артиллерийской бригадой. Только располагая этими силами, мы сможем сломить сопротивление врага и водрузить наши знамена над берегах Сунгари, — таков был лейтмотив совещания в штабе клики, на котором обсуждалась дальнейшая стратегия осады Харбина и противостоять этому никто не мог. Чжан Сюэлян был ещё малоопытен в борьбе с генеральским саботажем, а японский советник больше не мог принудить китайцев к активным действиям.

Самым простым и действенным делом было бы, если Чжан Цзолинь сам встал во главе топтавшейся у Харбина армии, но сложная политическая обстановка требовала его присутствие в Пекине. Произошедшее землетрясение в Японии серьезно нарушило равновесие сил на всем Дальнем Востоке. Понеся многомиллионный ущерб, Токио был вынужден временно свернуть все свои азиатские проекты и полностью сосредоточиться на восстановлении страны. Таким образом, генералиссимус Чжан Цзолинь остался один на один со своими врагами.

Почувствовав слабость правителя Мукдена, чжилийцы моментально подняли опущенную голову, и все ранее достигнутые договоренности по разделу власти повисли в воздухе. Пытаясь помочь своему протеже, посол Японии проводил с лидерами клик одну консультацию за другой, но без особых успехов. Его вежливо слушали, часто соглашались, но угроза силового передела власти в Пекине продолжала висеть в воздухе.

Он мог произойти в любой день и час, и потому господин генералиссимус не мог послать своему сыну ни одного солдата, ни одной пушки. На невидимой шахматной доске большой политики возникла ситуация когда любое движение, пусть даже самый малый ход, мог привести к проигрышу всей партии. Положение было крайне щекотливым, и тогда правитель Мукдена решил прибегнуть к услугам господина Мо.

По своей сути, господин Мо был обыкновенным авантюристом, что поднимаются со дна жизни во все времена, гонимые вверх мутными водами перемен. Такие люди всегда нужны для исполнения различных поручений, которые они выполнят любой ценой, лишь бы повысить свой жизненный статус. Как правило, у этих напористых и хитрых людей, вожделенной целью являлось место «серого кардинала» при сильном правителе.

Однако у них имелся один весьма существенный недостаток. В любой момент они готовы предать своего благодетеля, если это оказывалось выгодным делом для их личной карьеры. Про таких индивидуумов говорили: «Бес, выгоде предан».

Свое внимание на господине Мо, Чжан Цзолин остановил потому, что тот располагал широкими связями в деловых кругах Харбина. Согласно многозначительным заверениям блистательного хамелеона, он ходил в друзьях и деловых партнерах ведущих китайских купцов и банкиров. Достаточно было одного его появления в ставке Чжан Сюэляна, как разведывательные сведения широкой рекой хлынут из стана врага, делая китайцев зрячими. Кроме этого Мо намекнул на возможность организации различных диверсий в тылу у русских, расходы на проведения которых лягут на плечи его богатых друзей.

Генералиссимус китайской республики отлично понимал, что все сказанное господином Мо в действительности может быть совсем иным. Также у него было сильное подозрение, что его собеседник является агентом иностранной державы, а то и нескольких. В другое время Чжан не стал бы долго разговаривать с гостем и выставил бы этого скользкого угря за дверь, но в нынешней ситуации ему не приходилось особенно выбирать. После недолгих переговоров, господин Мо отбыл в Маньчжурию представителем с особыми полномочиями.

Его появление в штабе Чжан Сюэляна вызвало неоднозначную реакцию. Сам молодой генерал очень обрадовался неожиданной помощи со стороны своего отца, тогда как господин Го Можо встретил прибывшего в штыки. Во-первых, Мо бесцеремонно оборвал речь начштаба во время его выступлении на заседании штаба. Во-вторых, старый карьерист сразу распознал в столичном визитере явного для себя соперника и не ошибся.

С первых минут пребывания в лагере мукденцев, господин Мо стал энергично «тянуть на себя одеяло», всеми силами стараясь показать беспомощность начштаба и свои блистательные способности. В тот же вечер в Харбин был отправлен доверенный человек Мо для налаживания связей с его друзьями и знакомыми в осажденном городе.

Посланец благополучно вернулся через двое суток и привез обнадеживающие сведения. Знакомые господина Мо благосклонно приняли его посланца и согласились сотрудничать с ним. Вскоре Чжан Сюэлян знал общее число орудий прибывших из Владивостока и их примерное расположение. Это давало ему возможность при новом штурме первому нанести удар по артиллерии врага и если не уничтожить, то прочно блокировать в одном месте.

Вслед за ним стало известна общая численность прибывшего из Читы отряда подполковника Шаповалова. И хотя она составляла три танка и восемь бронемашин, с этим фактором приходилось считаться.

Чжан Сюэлян и Го Можо сильно приуныли, когда Мо зачитал полученное из Харбина послание, однако лицо специального посланника было наполнено радостью.

— Чему вы так радуетесь, Мо? Тому, что ваши шпионы так хорошо сосчитали русские машины? Но знание их числа мало чем поможет нам во время нового наступления, — зло спросил начштаба.

— Я радуюсь тому, что видит любой здравомыслящий человек и чего в упор не видит тот, кому поручено планирование взятие Харбина — гордо заявил посланник, продолжая победно улыбаться.

— И что же такого я, по-вашему, не вижу!! — вспылил Го Можо.

— Самой простой и банальной вещи. Русские броневики и танки полностью привязаны к топливу. Стоит их лишить бензина, как они превратятся в кучу металлического хлама вооруженного пулеметами и пушками. Не понимать этого может только человек полностью оставшийся во вчерашнем дне боевого искусства! — Мо торжествующе посмотрел на начальника штаба, но тот не собирался просто так сдаваться.

— Вместе умных слов, вы говорите, прописные истинны. Осталось дело за малым. Уничтожить запасы топлива в Харбине и начать штурм города. Но может быть, вы подскажете нам, как их уничтожить, господин советник?

— Все предельно просто, господин начальник штаба. Русское горючее следует уничтожить при помощи хунхузов.

— Это гораздо труднее сделать, чем с легкостью давать советы, — презрительно фыркнул Го Можо. — Город находится на осадном положении. Его улицы днем и ночью патрулируются казаками и добровольцами, которые хватают каждого подозрительного человека и ведут его в контрразведку.

— Вы сильно сгущаете краски, рисуя всесилие русских властей, господин полковник. При всех строгостях, что вы так заботливо описали, мои посланцы благополучно курсируют между нашей ставкой и Харбином, — продолжал теснить своего оппонента Мо, но тот не собирался сдаваться.

— Одно дело собирать сведения, и совсем другое проводить диверсии такого уровня! — начал было Го, но Чжан Сюэлян прервал его.

— Довольно! Я услышал ваши доводы господа, и нет никакой необходимости повторять их снова. В своем письме отец писал, что в ваши планы входило самостоятельное создание в Харбине отряда диверсантов, Мо. Именно с их помощью вы намерены уничтожить все запасы бензина русских?

— Совершенно верно, господин генерал, — Мо расплылся в очередной улыбке.

— Мы будем вам благодарны за это — сдержанно кивнул головой блистательному хамелеону Чжан.

— Имейте это в виду полковник, составляя свой план штурма Харбина. Когда вы его намерены провести?

— На русскую Пасху в конце апреля. Русские очень любят этот религиозный праздник и наверняка будут больше заняты приготовлением к нему, а не обороной.

— Что вы скажите по этому поводу Мо?

— Мысль неплохая, но боюсь, что к указанному сроку мне не удастся свершить задуманное, господин генерал. Как справедливо заметил господин Го, это дело очень ответственное и не терпит суеты и поспешности. Я думаю, что начало наступления, следует перенести на начало мая. Тогда я с твердостью могу гарантировать успех задуманной операции.

— Перенося начало наступления, мы упускаем прекрасный шанс, застать врага врасплох! Никак нельзя упускать его. В мае начнется ледоход по Амуру и тогда возможен приход русских мониторов из Хабаровска! Мы вновь упустим время и на этот раз безвозвратно! — начальник штаба с надеждой посмотрел на командующего и тот поддержал его.

— Я ни минуты не сомневаюсь в ваших способностях организовать диверсию, Мо, но слова моего начштаба имеют свой резон. Весенний ледоход на Амуре висит над нами как дамоклов меч, и я требую максимального сокращения сроков по проведению диверсии на русских топливных складах.

— Господин полковник привязывает дату наступления исключительно к Пасхе, в надежде на то, что русские перепьются. Но он вновь упускает одно очень важное обстоятельство, которое с лихвой покроет его зыбкие надежды.

— И что же я забыл на этот раз!!? — воскликнул Го Можо.

— Вы забыли о тысячах наших соотечественников, живущих в Харбине. Если в назначенный час они разом ударят в спину русским, то город будет наш в течение двух часов! Признайтесь, Го, что это более верный шанс, чем ваш призрачный расчет на праздничное пьянство русских. Как говорят мои информаторы, генерал Зайончковский очень требовательный к дисциплине командир и наверняка не допустит такого ослабления своей армии — выложил свой аргумент Мо и с видом торжествующего триумфатора посмотрел на своего оппонента. Он ожидал новых гневных выпадов Го, но к его удивлению их не последовало.

— Восстание в Харбине ещё более утопично по своей сути, чем уничтожение топливных запасов противника. Вы явно перегибаете палку, господин советник, слишком высоко оценивая свои организаторские способности, — устало молвил Го и его ответ серьезно задел хамелеона. Полковник бил не в бровь, а в глаз.

— Вы не верите в возможность китайского восстания в Харбине, потому, что это не ваша идея! — зло бросил он Го Можо, позабыв про улыбку.

— Неправда. Эта идея рассматривалась мною с начала вторжения, но была отвергнута как бесперспективная. Китайское население в Харбине рыхлое и неоднородно. В нем нет нужного нам антирусского единства. Многие из китайцев с симпатией относятся к русским, другие считают себя русскими подданными и вряд ли согласятся выступить против власти с оружием в руках.

— Вы опасный пессимист, не верящий в нашу победу!

— Я реалист, на плечах которого лежит ответственность за армию, возложенная генералиссимусом Чжан Цзолинем. Ведь именно с меня спросят за конечный результат нашего похода на Харбин!

— Прекратите! Ещё не доставало, чтобы вы затеяли потасовку, как простолюдины в кабаке, — раздраженно воскликнул Чжан Сюэлян, решительно напоминая спорщикам, кто в этой комнате главный.

— Господин Мо, я буду очень рад, если все ваши слова претворятся в жизнь. Я понимаю, что такие серьезные дела требуют серьезной подготовки, но прошу помнить о времени. Весенний ледоход не за горами, — господин посланник с почтением склонил голову перед решением командующего. — Что касается вас полковник, то готовьте два варианта наступления, апрельское и майское. Надеюсь, что вы достойно выполните долг, возложенный на вас моим отцом.

— Слушаюсь, господин генерал. Разрешите удалиться для выполнения вашего приказа.

— Я не задерживаю вас, господа, — важно изрек командующий, и его советники послушно удалились.

Блистательный хамелеон действительно обладал определенным влиянием в кругах харбинских хунхузов. Прошло полторы недели после яростного обмена мнений в штабной палатке, и в Харбине взлетел на воздух состав с горючим для бронеотряда подполковника Шаповалова. По счастливой случайности взрыв произошел во время проведения маневровых работ. Прибывший из Читы состав перегоняли на дальний путь, где полученное горючее должно было перегружено в бензовозы и отправлено в специальное хранилище.

Взрывной заряд, заложенный между третьей и четвертой цистерной состава, вызвал взрыв огромной силы. Огонь сразу перекинулся на соседние цистерны, которые взрывались подобно огромным фейерверкам. За несколько минут на воздух взлетело сразу шесть цистерн с горючим по десять тонн каждая. Полное уничтожение было предотвращено благодаря вагону груженому щебенкой.

Расположенный в центре состава он принял на себя всю губительную силу рвущихся находившихся впереди него цистерн. От могучих ударов его сначала подбросило вверх, а затем опрокинуло набок, засыпав щебнем подъездные пути. Стоявшая за ним цистерна также предательски накренилась на рельсах, но все же устояла. В это время пришедший в себя после взрыва машинист дал задний ход и отвел на безопасное расстояние уцелевшие цистерны.

День взрыва состава с горючим стал самым черным днем для штаба обороны Харбина. В этот день они узнали всю силу гнева, казалось всегда выдержанного и корректного Андрея Медардовича. Генерал Зайончковский не кричал и не бранился, не тряс яростно кулаками перед лицами своих подчиненных. Его холодный голос безжалостно распекал вызванных в штаб офицеров, и был для них в сто раз тяжелей привычной командирской ругани.

— Кто вы такой!? Боевой русский офицер или запасник, который не знает своих прямых обязанностей и потому не способный выполнять возложенные на него уставом обязанности, — выговаривал генерал начальнику охраны станции капитану Черногузову.

— Но, позвольте, господин генерал, — начал лепетать пристыженный офицер, но был тут же прерван Зайончковским.

— Не позволю! Во вверенной вам службе охраны станции царит форменный бардак, за который мы вынуждены расплачиваться ценой жизни наших боевых товарищей. Да, бардак! Вам не нравиться это слово? Но как простите мне назвать то, что на тщательно охраняемую вашими караулами территорию проникает диверсант и уничтожает целый состав горючего. Возможно, вы и ваши подчиненные забыли, что идет война и в нескольких километрах отсюда стоят китайские солдаты, готовые начать новый штурм в любую минуту. Вы понимаете, что ваша преступная халатность почти, что открыла врагу свободный путь на Харбин и по закону военного времени я обязан отдать вас под суд.

— Ваше превосходительство… — взмолился перетрусивший Черногузов.

— Молчать! Вашему проступку нет оправдания! Единственно, что может облегчить вашу участь это искренняя помощь следствию. Вам понятно?!

— Так, точно! — Выпалил Черногузов, преданно пожирая глазами генерала.

— Штабс-капитан Рокоссовский! — требовательный голос Медардовича выдернул пограничника из застывшей перед ним на вытяжку офицерской шеренги. — Вам поручается возглавить следствие и выяснить, каким образом диверсанты смогли проникнуть на охраняемый объект. Отправляйтесь на станцию и расспросите уцелевших солдат и офицеров караула. На все я даю вам ровно сутки, после чего доложите о результатах вашего расследования. Все ясно?!

— Так, точно господин генерал — козырнул офицер и, повернувшись через левое плечо, покинул генеральский кабинет.

— Гибель шестнадцати человек и уничтожение врагом шестидесяти тон бензина заставляют меня усомниться в том, что мы контролируем положение в городе, Илларион Матвеевич, — обратился генерал к главному полицмейстеру Харбина подполковнику Феропонтикову.

— Казачьи патрули и добровольцы достойно несут вверенную им службу, господин генерал. Мне не в чем их упрекнуть, — гневно вспыхнул подполковник, но в этот день Зайончковский не собирался ни с кем миндальничать.

— Я говорю не о патрулях, которым дано право задерживать любого штатского и военного человека показавшегося им подозрительным. Я говорю о ваших полицейских и жандармах, которые по вашему же заверению знают Харбин как свои пять пальцев. И хочу, чтобы вы нашли этих людей, благодаря вашему знанию преступной среды города.

— Но с чего вы взяли, что уголовники имеют отношение к этому делу? Наверняка его совершили китайские хунхузы! — пытался защититься Феропонтиков.

— Вы знаете, я полностью согласен с вами, господин главный полицмейстер. Более того, я уверен, что взрыв на станции совершили хорошо обученные этому делу люди. И пришли они в Харбин извне, но получили помощь здесь, — полицмейстер активно замотал головой, показывая свое несогласие с этим утверждением, и это сильно разозлило Зайончковского.

— Это азбука диверсионной работы, подполковник, и не мне вам об этом говорить! Поставьте на ноги всю вашу китайскую агентуру. Диверсанты обязаны были оставить свой след в их среде. Делайте, что хотите, но найдите мне его. В вашем распоряжении три дня. Если по истечению этого срока я не получу интересующих меня сведений, то я буду вынужден просить Москву о вашей отставке.

От этих слов Феропонтиков покрылся красными пятнами, и с трудом пробормотав «Честь имею», не глядя ни на кого, оставил ристалище своего позора. Зайончковский дождался, когда за униженным полицмейстером закроется дверь и, как ни в чем ни бывало, продолжил экзекуцию.

— Поздравляю вас, Федор Митрофанович, — обратился генерал к начальнику контрразведки армии полковнику Будякину, — наши караульные посты сквозное сито, через которое китайские диверсанты ходят в Харбин как к себе домой. Позор!

Медардович ожидал, что Будякин попытается возражать, но хитрый контрразведчик дал генеральскому гневу спокойно изливаться наружу.

— Что вы намерены предпринять по этому поводу?

— Самым простым и действенным методом было бы увеличение числа патрулей и застав, как на подступах к городу, так и в нем самим. Как бы не были хорошо подготовлены диверсанты врага, но рано или поздно они просто обязаны столкнуться с патрулями, и чем больше будет их число, тем скорее мы их возьмем, господин генерал, — предложил контрразведчик.

— Самый простой не всегда самый действенный. Вы прекрасно знаете, что у меня нет возможности увеличить число застав и патрулей, не оголив свой фронт. Поэтому следует воевать не числом, а умением. Думаю, будет правильнее поручить охрану подступов к городу пограничникам. У них в этом деле большой опыт и прибывшее к нам подкрепление позволит сделать подобную ротацию боевых сил. Господин Куницын, — обратился генерал к заместителю командира Заамурского отряда, — немедленно приступайте к решению этого вопроса с начальником оперативного отдела армии, и чтобы сегодня же пограничники заступили на свои новые посты. Передайте им, что я очень надеюсь, что они блестяще справятся с поставленной перед ними задачей.

Андрей Медардович окинул цепким взглядом застывшую перед ним шеренгу, выдержал паузу, а затем произнес: — Господа офицеры, вы свободны. Начальника штаба попрошу задержаться.

Ровно через минуту, кабинет Зайончковского был пуст и только один полковник Чумаков сиротливо стоял перед генеральским столом.

— Присаживайся, Гавриил Романович — как ни в чем не бывало, любезным тоном предложил командующий и, не дожидаясь подчиненного сел в кресло.

— Что думаете по поводу случившего? — спросил генерал, учтиво предложив начштабу сигарету из своего портсигара. Выпустив весь пар, командующий был готов начать конструктивную работу.

— Не знаю, чем руководствовался противник, уничтожив состав с топливом, но он явно поторопился и тем самым оказал нам большую услугу. Теперь мы знаем, что их главная цель бензин. Значит, китайцы, хотят вывести из строя бронеотряд Шаповалова. А из этого следует, что новый штурм Харбина не за горами.

— Ну, в то, что противник предпримет ещё один штурм до начала ледохода на Амуре, никто не сомневался. Приход хабаровских мониторов сделает оборону городу не только неприступной, но и заставит китайцев думать о начале мирных переговоров, для выхода из этого конфликта. Однако вы верно подметили, что счет пошел на дни, а не на недели. Будь вы на месте Чжан Сюэляна, когда бы вы начали штурм? — спросил генерал Чумакова.

— Учитывая наш менталитет, то попытался бы ударить после Пасхи, двадцать седьмого апреля — ответил Чумаков, чем вызвал у Зайончковского смех.

— Ну, право это не серьезно, Гавриил Романович. Я ещё понимаю начать наступление, приуроченное к какой-то дате, дабы получить благодарность от начальства. Но атаковать позиции, в надежде, что на Пасху вся наша армия перепьется, это извините несусветная глупость.

— Не такая уж это глупость, если ударить именно по тому месту, где произошло особо обильное христосование. Представьте себе, оборона прорвана на небольшом участке, и противник спокойно вышел в наш тыл. А если учитывать, что глубокого тыла у нас нет, я не завидую тому положению, в котором мы окажемся в этой ситуации. Паника — очень скверная штука, способная в одночасье превратить солдат, в плохо организованную толпу. Недавно прошедшая война явила немало подобных трагических примеров.

— Хотя я не особенно верю в возможность возникновения подобного варианта, но приказ об усилении дисциплины на период Пасхи не помешает.

— Я бы сократил и упростил проведения празднования Пасхи на передовой — продолжал упрямо гнуть свою линию полковник Чумаков.

— Хорошо, составьте такой приказ, Гавриил Романович. Как говориться, кашу маслом не испортишь, — генерал подошел к висевшей на стене карте Харбина. — Значит, основную цель врага мы выяснили, отряд Шаповалова. Думаю, нам стоит подыграть китайцам. Следует распространить слух, что при взрыве на станции уничтожено не 60, а все 200 тонн горючего, отчего наши запасы горючего на исходе. Это должно придать смелости Чжан Сюэляну к проведению наступления, он двинет против нас все свои силы и натолкнется на наш огневой кулак. Самое удобное место для проведения наступления пехоты, у старой мельницы. Если все сойдется как надо, на новый штурм у нашего дорогого визави просто не будет сил.

— Не стоит недооценивать китайцев. Они могут просто не поверить слухам о нашем катастрофичном положении с бензином, — высказал озабоченность Чумаков.

— Так надо сделать так, чтобы поверили и это подтвердили все их здешние информаторы. У вас есть предложения?

— Для этого следует провести конфискацию бензина у всех владельцев частных автомобилей и фирм, занимающихся извозом. Это должно убедить китайцев в плачевном состоянии наших броневиков.

— Отличная идея! — обрадовался Зайончковский. — Как это нам будет лучше довести до сведения горожан; специальным обращением за помощью или приказом?

— Думаю лучше приказом. Обращение уж слишком откровенное признание своего бедственного положения. Это может насторожить противника, а приказ мы сопроводим слухами, специально распространенными нашими людьми.

Генерал, что-то хотел добавить, но тревожная трель телефонного звонка прервала его разговор с Чумаковым.

— Да! — недовольно бросил Зайончковский в трубку аппарата.

— Извините, Андрей Медардович, но к вам на прием настойчиво просится шифровальщик Серегин, — торопливо доложил из приемной адъютант.

— С каких это пор шифровальщики ломятся в кабинет к командующему во время совещания!? — начальственным тоном рыкнул в трубку генерал и, не дождавшись ответа, приказал адъютанту, — пусть войдет, надеюсь, это действительно важно, иначе он крупно пожалеет.

Вскоре дверь отворилась, и в комнату осторожно протиснулся молоденький подпоручик с листком бумаги в руке.

— Молния! Андрей Медардович, молния! Как вы сами и приказывали, немедленно доложить, — боязливо доложил Серегин генералу, выставив перед собой бумагу подобно щиту.

— Молния!? — удивился Зайончковский. Холодеющими от волнения пальцами он, выхватив у подпоручика бумагу, и принялся читать строчки сообщения, аккуратно написанные каллиграфическим почерком. Прошло несколько долгих секунд, прежде чем генерал оторвал встревоженный взгляд от документа и скупо бросил шифровальщику: — Можете идти!

Дождавшись, когда за Серегиным закроется дверь, Медардович легкой походкой подошел к висевшей на стене карте и произнес:

— Боюсь, Гавриил Романович, нам придется изменить наши планы и изменить довольно серьезно.

Контрразведчики Харбина с блеском реализовали идею полковника Чумакова. Явившись к владельцам такси и частных автомашин, они предъявляли приказ генерала Зайончковского о конфискации имеющихся у хозяев запасов бензина. При этом завязывалась оживленная беседа, в которой офицеры либо доверительно сообщали, либо намекали о бедственном положении бронеотряда Шаповалова.

Для соблюдения достоверности, всем владельцам конфискованного бензина выдавались обязательства вернуть горючие после окончания боевых действий. После чего горючее доставлялось на тщательно охраняемый солдатами топливный склад.

Все это моментально наводнило Харбин мощной волной слухов. Количество тонн бензина взорвавшегося на железнодорожной станции в устах местных всезнаек и правдолюбцев росло с геометрической прогрессией. С такой же прогрессией по данным людской молвы падали запасы топлива генерала Зайончковского. Договаривались до того, что у бронеотряда Шаповалова топлива хватало только на один проезд от места своей дислокации до передовой, и всё.

В подобной лавине сплетен и разговоров любому шпиону было невозможно узнать истинное положение дел и, потому, сообщения для господина Мо от его информаторов грешили сильной расплывчатостью и недостоверностью.

Попытка выяснить истинное положение дел у военных также не увенчалась успехом, из-за режима чрезвычайной секретности введенного лично командующим. Дело доходило до того, что сами дивизионщики не знали, сколько они имеют в своем распоряжении топлива за исключением заполненных баков своих броневиков и танков.

Все разговоры со штатскими относительно запасов топлива были приравнены к потенциальному шпионажу, со всеми вытекающими последствиями. Судьба капитана Черногузова была прекрасным дополнением к генеральскому приказу.

Руководимая штабс-капитаном Рокоссовским комиссия полностью восстановила картину совершенной на станции диверсии. Подрыв эшелона, совершил хунхуз, переодетый нищим попрошайкой. Он дважды пытался пройти через караулы на территорию охраняемой станции под видом сбора подаяний, и всякий раз его прогоняли прочь от ворот.

Диверсанту повезло в третий раз, когда на воротах стоял наряд под командованием прапорщика Сизикова. Молодой человек, привлеченный в ряды армии по крайней необходимости, позволил мнимому нищему пройти на станцию для сбора угля выброшенного из паровозной топки. Этим промыслом, в Харбине пробавлялись многие нищие, и униженная просьба одетого в лохмотья босого человека, тронула сердце начальника караула. Солдаты хотели проверить его торбу с тряпками, но прапорщик махнул рукой, и хунхуза пропустили.

Все караульные уставы пишутся кровью. Такова горькая правда любой войны, будь она большой или малой. Теперь, к ранее пролитой крови прибавилась кровь самого Сизикова и его солдат.

Когда Рокоссовский доложил генералу о результатах своего расследования, тот без всякого колебания приказал отдать под суд капитана Черногузова. Он состоялся утром следующего дня и оказался чрезвычайно строг к провинившемуся офицеру. За преступные действия, приведшие к утрате столь важного для обороны топлива, Черногузов был приговорен судом к расстрелу. Зайончковский тут же утвердил это решение, приказав зачитать его по всем частям и соединениям гарнизона.

Приказ командующего был немедленно исполнен, но текст решения военно-полевого суда зачитанного военнослужащим, несколько отличался от того, что подписал Андрей Медардович. Утверждая решения суда, генерал сделал маленькую, но весьма существенную приписку: «исполнение решения суда отложить до окончания боевых действий». Эти несколько строк давали возможность Черногузову подать апелляцию для пересмотра своего дела в мирное время и вместе с тем заставляли болтунов в погонах хорошенько подумать, прежде чем начать вести приватную беседу среди штатских.

Бедный полицмейстер Феропонтиков с ужасом ждал обещанную ему Зайончковским отставку, но к его огромной радости она не состоялась. К исходу третьих суток, сменившие армейские посты пограничные секреты задержали вражеского лазутчика, намеривавшегося незаметно проникнуть в русский тыл.

Посланец господина Мо попытался уничтожить прикрученное к ручной гранате послание, но пограничники помешали ему сделать это. Шпион только успел выхватить гранату из специального чехла, но меткий выстрел сержанта Нагорного остановил его в самый последний момент. Не разорвавшаяся граната с посланием стала трофеем пограничников, а смертельно раненый лазутчик скончался от большой потери крови.

Захваченное дозорными письмо предназначалось одному из влиятельных в Харбине китайских коммерсанту Чан Цзин-Хо. В нем сообщалось, что генералиссимус Чжан Цзолинь согласен на требование Хо и его соратников, передать в их руки все имущество русской администрации КВЖД, в знак благодарности за оказанную им помощь в борьбе с общим врагом. При этом господин Мо повторял, что это произойдет только после полной победы над русскими. Для этого Чан Цзин-Хо и всей компании его единомышленников нужно было организовать в городе всеобщее восстание китайского населения в момент начала нового штурма Харбина. Точную дату этого события господин советник обещал уточнить после получения ответа от заговорщиков, предварительно ориентируя их на начало мая.

— «Не экономьте на расходах, финансируя это восстание. Для достижения победы все должно быть хорошо организованно и тогда, после занятия Харбина все вам окупиться сторицей. На каждый доллар, что вы вложите в наше дело, получите сто долларов прибыли. Вооружайте уголовников, обещая дать им возможность грабить богатые дома русских банкиров и коммерсантов, это действует на них безотказно». — Зайончковский прервал чтение письма и выразительно посмотрел на Будякина. — Хорошо пишут стервецы, знают, на чем играть. Что вы намерены предпринять, Федор Митрофанович?

— Немедленно взять под наблюдение господина адресата, и выявив весь круг его общения, арестовать скопом. Обычно на всю эту процедуру у нас уходит неделя, полторы, но боюсь, противник не даст нам такую временную фору. Судя по письму, ядро заговора уже сформировано, и он может вспыхнуть в любую минуту. Нет никакой гарантии, что китайцы не пошлют нового связного. В такой обстановке, у нас только один выход, в назначенный час провести массовые аресты всех подозреваемых в заговоре людей. Это позволит нам обезопасит свой тыл и выявить всех заговорщиков и им сочувствующих, — контрразведчик выжидательно посмотрел на Зайончковского.

Услышав это предложение Будякина, генерал стал в задумчивости теребить свою бородку. Военный до мозга костей, он терпеть не мог соприкасаться со всевозможными полицейскими делами, но теперь он был вынужден поступиться кастовыми принципами.

— Я всегда был против массовых арестов кого-либо, однако сегодня вынужден согласиться с вашими словами. В сложившихся обстоятельствах, это действительно вынужденный шаг в борьбе с коварным врагом. Действуйте.

Когда высокие лица покинули кабинет командующего, в коридоре Феропонтиков подошел к Будякину.

— Скажите, Федор Митрофанович, в перехваченном письме указано только одно имя, Чан Цзин-Хо, больше никого?

— Есть ещё пара имен — осторожно ответил контрразведчик.

— Ставлю сто против одного, что это тоже коммерсанты — уверенно изрек полицмейстер.

— Ваша, правда, Илларион Матвеевич, — согласился Будякин. — У вас есть какие-то соображения по этому поводу?

— Есть. Только, что вы получили у Андрея Медардовича право на широкие аресты подозреваемых в заговоре лиц. Насколько я понимаю, большинство заговорщиков — это состоятельные китайцы решившие половить рыбку в мутной воде. Как вы отнесетесь к тому, если список выявленных заговорщиков пополниться фамилиями нескольких человек, которые априорно могут состоять в нем. Это может быть очень выгодным делом.

— Не совсем понял ваши слова Илларион Матвеевич, поясните, — попросил контрразведчик.

— Всякий уличенный в заговоре человек, по законам военного времени подлежит передаче военно-полевому суду, а имущество его поступает в казну. Некоторые русские патриоты будут весьма признательны, если ряды харбинских коммерсантов будут очищены от азиатских заговорщиков, — иносказательно молвил полицмейстер.

— Сейчас для меня, как смею надеяться и для вас, важно нейтрализовать мятеж в самом его зародыше. В этом случае я думаю лучше проявить сверхбдительность, чем недоглядеть. А вот когда дамоклов меч заговора будет убран от нашей головы, тогда можно будет и заняться определением кто виноват, а кто невинная жертва роковых обстоятельств. Тут все будут решать показания и доказательства, — контрразведчик многозначительно подмигнул Феропонтикову и тот с пониманием закивал головой.

— Не извольте беспокоиться, Федор Митрофанович, доказательства будут, — заверил полицмейстер собеседника.

Между тем, в осажденный врагом город пришла Пасха. Несмотря на военные действия, русское население Харбина решило встретить главный праздник христиан с прежним размахом. Ровно в полночь с Великой субботы на Воскресенье, в погруженном во тьму городе, под громкие крики «Христос воскресе!» внезапно разом над всеми церквями вспыхнули кресты.

И хотя это была электрическая иллюминация, зрелище было потрясающее. Казалось, что горящие в воздухе кресты действительно знаменуют Воскрешение Христа, торжественно попирая мрак ночи. В эту минуту мало кто из харбинцев, вне зависимости от вероисповедания, не улыбался, от гордости за свой город и не осенял себя крестом. Настолько величественным было это рукотворное чудо.

В храмах ещё шла заутренняя литургия, а в домах горожан уже активно разговлялись. На праздничных столах, накрытых белыми скатертями, в громадном изобилии лежало всевозможное угощение. Люди разговлялись знаменитыми харбинскими окороками, колбасами, поросятиной. Столы ломились от оленины, фазанов, гусей, уток и курей.

Особо состоятельные горожане могли позволить себе украсить стол черной и красной икрой. Те, которым это было не по карману, обходились яблоками, грушами, апельсинами, ананасами, бананами, которые стоили буквально копейки. И у всех, вне зависимости от достатка, праздничный стол украшали всевозможные выпечки, куличи и пасхальные яйца.

В отличие от горожан, защитники Харбина были лишены возможности отметить светлое Христово Воскресенье. Находясь в полной боевой готовности, они лишь поздравили друг друга с праздником и провели всю ночь, не смыкая глаз.

Тревожась о возможности ночной атаки врага, начальник штаба полковник Чумаков лично прибыл на передовую линию обороны, однако на удивление всё было тихо. Лишь в одном месте произошел тревожный инцидент с участием русских пограничников.

Желая запутать противника, Будякин решил устроить ложный переход посланца господина Мо. Глубокой ночью, на нейтральную полосу было доставлено тело убитого шпиона, все это время, находившееся в городском морге под усиленной охраной.

В полной тишине, пограничные пластуны подтащили труп связника к заранее выбранному месту и укрепили на груди убитого гранату, аналогичную той к которой было привязано письмо к заговорщикам. При помощи тонкой лески, в нужный момент гранатная чека была выдернута, и сильный взрыв разворотил верхнюю половину туловища лазутчика.

Как и следовало ожидать, внезапный взрыв в ночи породил яростную перестрелку между воюющими сторонами, по прошествии времени сошедшую на нет. Когда же расцвело, китайские дозорные заметили вблизи своих позиций останки неизвестного человека. С большим трудом, из-за прицельного огня противника, они сумели доставить их в свое расположение.

По уцелевшим штанам и ботинкам трупа, китайцы опознали тайного курьера, неоднократно ходившего в Харбин по заданию господина Мо. После недолгого расследования причиной смерти шпиона был определен несчастный случай, о чем было немедленно доложено в штаб.

— Сколько раз твердил этому Чжу об осторожности, но он не услышал моих слов и, вот, плачевный результат! Из-за его халатности мы лишились очень важных сведений, которые нам так необходимы именно сейчас! — гневно воскликнул Мо, когда телефонист доложил ему об инциденте, — задержите последнюю выплату его семье. Каждый должен платить за свои ошибки!

Столь резкая реакция у посланца генералиссимуса на гибель собственного разведчика, была обусловлена тем, что она путала ему карты в продолжающемся противостоянии с начальником штаба армии. Мо было нужно как можно скорее получить сообщение о новой диверсии, которая должна была уничтожить оставшийся у русских бензин. Полковник Го Можо подозревал, что у генерала Зайончковского дела с горючим обстоят, не столь плачевно, как об этом доносили разведчики Мо. Сообщение из Харбина должно было быть триумфальной точкой в поединке специального посланника с отсталым штабистом.

Горько обманутого в своих ожиданиях, Мо очень подмывало отправить немедленно нового связного в Харбин, но здравая логика удерживала его от столь опрометчивого поступка. Гибель Чжу и торопливое извлечение его останков, наверняка обострило внимание русских солдат на этом участке обороны. Следовало сделать паузу, искать новое место перехода, а времени у Мо было, что называется, в обрез.

План штурма Харбина полковника Го Можо не был поддержан Чжан Сюэляном, посчитавшего, что восстание в тылу противника — более выгодный для него вариант. В этом случае он экономил на потерях, сохраняя вверенные ему отцом силы. При нынешнем положении дел в Поднебесной это было очень важным.

Командующий согласился отсрочить штурм Харбина до третьего мая, но с этого момента вся ответственность легла на плечи блистательного хамелеона. Погруженный в заботы грядущего штурма, господин Мо полностью лишился сна, но не собирался отступать. После личной рекогносцировки нового места перехода лазутчика, господин Мо дал добро на операцию.

Дату нового штурма Харбина, Мо решил сообщить заговорщикам ровно за сутки до его начала. Такого запаса времени вполне хватало Чан Цзин-Хо, чтобы привести в боевую готовность свои силы к началу мятежа.

Чтобы досадная случайность вновь не нарушила его планы, Мо не стал писать письма заговорщикам, да в этом уже и не было никакой необходимости. Лазутчику нужно было только назвать им время и место главного удара армии Чжан Сюэляна. Для окончательной страховки того, что курьер в точности выполнит порученное ему дело, Мо заплатил вперед половину обещанной награды вперед, однако его планам не суждено было сбыться.

Ровно за сутки до появления лазутчика, в Харбине были проведены аресты заговорщиков. Была арестована вся верхушка заговора во главе с Чан Цзин-Хо, Ван Ю-Цзином, Бо Лу-Таном и Дун Фа-Лу. По личному распоряжению генерала Зайончковского их задержание производил штабс-капитан Рокоссовский.

Пограничник уже оправился от ранения и подал рапорт командующему об отправке на передовую, но тот неожиданно отказал.

— У меня для вас Константин Константинович, есть одно важное и очень ответственное поручение. В Харбине, нашей контрразведкой выявлен заговор среди китайской элиты в пользу Чжан Сюэляна. Взрыв состава горючего на станции, которым вы занимались, это как раз их рук дело. Теперь они намерены поднять мятеж в нашем тылу во время штурма противника города. Промедление в подобном положении смерти подобно, и сегодня ночью мы намерены арестовать заговорщиков. Вам предстоит принять в этом самое непосредственное участие.

— Я? — удивился Рокоссовский, — но ведь с этой задачей может справиться любой офицер штаба.

— Вижу, эта весть вас не особенно обрадовала, но что поделать, — генерал сочувственно покачал головой. — Для сохранения полной секретности проводимой операции привлечение людей со стороны недопустимо и потому, я привлекаю к этому делу только тех, кому доверяю. Что же касается вашего рапорта, то я даю слово, что удовлетворю его, как только с угрозой мятежа будет покончено. Ещё навоюетесь, это я вам обещаю.

Рокоссовский с блеском выполнил порученное ему задание. В течение ночи все указанные во врученном ему списке люди были арестованы и доставлены в здание контрразведки. Ни один из главарей заговора не оказал никакого сопротивления при аресте. При виде возникшего посреди ночи офицера с ордером на арест, все они униженно лепетали о своей невиновности. Не попадая от испуга в рукава пальто, опасливо косясь на солдат конвоя, заговорщики как заведенные твердили о происках врагов и об ужасной ошибке совершаемой господином штабс-капитаном.

В большинстве своем, захваченные врасплох заговорщики, покорно шли к полицейской пролетке или автомобилю, однако были и исключения. Тем, кому уже нечего было терять в этой жизни, оказывали яростное сопротивление пришедшим за ними жандармам и пограничникам. Были случаи, когда на стук в дверь в ответ гремели выстрелы и взрывались гранаты, но их было крайне мало. Ликвидация «заговора мандаринов», как он был после прозван газетчиками, прошла успешно. Всего в ночь с 30 апреля на 1 мая, было задержано свыше двухсот человек.

Верхушка заговора содержалась в здании ведомства господина Будякина на улице Владимирской. Там ими активно занимались следователи, и занимались надо сказать довольно успешно. Едва оказавшись в довольно стесненных для себя условиях пребывания, лишившись своего привычного образа жизни и ореола неприкасаемости, господа банкиры и коммерсанты принялись спешно облегчать свою душу, дабы спасти драгоценные жизни. Следователи только успевали записывать показания подследственных и докладывать Будякину и Зайончковскому о вновь открывшихся обстоятельствах.

Все остальные арестованные и задержанные по подозрению в соучастии заговору были размещены на двух баржах на реке Сунгари. Тщательно охраняемые жандармами, они пребывали в строгом карантине до выяснения всех обстоятельств дела. Господин Феропонтиков самым внимательнейшим образом следил за содержанием своих подопечных, время от времени пополняя их ряды новыми арестантами.

На явочных квартирах заговорщиков, выявленных путем агентурной слежки и энергичных допросов арестантов, были установлены засады. В одну из них и угодил пробравшийся в Харбин связной господина Мо.

После короткого, но весьма энергичного допроса, шпион был вынужден назвать имена тех к кому он шел, и озвучить послание от господина специального советника. Полученные от пленного сведения позволили Зайончковскому сделать последнюю рекогносцировку перед наступлением противника.

В назначенный день и час, Чжан Сюэлян двинул свои войска на штурм Харбина, в полной уверенности в своей победе. Да и как тут было сомневаться, когда из-за непрерывных угроз диверсий хунхузов, КВЖД полностью встала. Каждый новый провод в осажденный город очередного эшелона с боеприпасами и подкреплением, стал подобен боевой операции. Идущие в Харбин поезда находились под постоянной угрозой подрыва или схода с рельс, нанятые японцами хунхузы честно отрабатывали полученные деньги. А тем временем, в Лиге наций поборники демократии с пеной у рта требовали от России недопущения участия в конфликте регулярных войск, ссылаясь на статьи договора по КВЖД. Все это вкупе с заговором, давало войскам клики неплохие шансы на успех.

Как и предполагал Зайончковский, главный удар китайцы наносили со стороны старой мельницы. Их здесь ждали, но полковник Го Можо преподнес русскому командованию весьма неприятный сюрприз. В самый последний момент он убедил Сюэляна нанести отвлекающий удар по позициям прибывших в Харбин казаков и как ни странно он имел определенный успех.

Причиной его послужил Случай, который не подвластен никаким расчетам и прогнозам. Перед началом наступления, китайцы нанесли артиллерийский удар по русским позициям. Обстрелу подверглись все выявленные узлы обороны, в том числе и фанза, где находился казачий штаб.

Большого ущерба для русской обороны этот обстрел не нанес, но вот на время нарушить управление казачьими соединениями он смог. В результате обстрела, один из вражеских снарядов угодил в фанзу, где в это время шло совещание казачьих атаманов. От его разрыва погиб атаман Калмыков вместе с двумя другими казаками, а также был тяжело ранен атаман Семенов, вместе со своим ординарцем.

Весть о случившейся трагедии быстро разнеслась по позициям, вызвав растерянность среди казаков. Лишившись общего командования, он дрогнули под напором устремившегося в атаку врага и отступили ко второй линии обороны.

Получив сообщение о наметившемся успехе, Го Можо стал настаивать на переброске против казаков дополнительных сил. После некоторого колебания Сюэлян согласился отправить из резерва два батальона пехоты, но их появление на поле боя совпало с прибытием двух русских броневиков. Под прикрытием их пулеметного огня казаки яростно контратаковали и сумели выбить врага с захваченных позиций.

Когда об этом доложили Го Можо, ни один мускул не дрогнул на лице полковника от полученного известия.

— Все идет точно по плану, — уверенно заверил он Сюэляна, хотя в душе очень надеялся ворваться в Харбин в ближайший час-другой. — Своими действиями мы прочно сковали значительную часть броневиков противника и если верить сведениям господина Мо, они надежно прикованы к этому участку фронта.

— Можете не сомневаться, господин полковник. Топлива у русских машин имеется ровно на одну заправку — хвастливо заявил посланник генералиссимуса. Словно подтверждая его слова, в штаб пришло донесение, что русские броневики не отошли в тыл, как это было прежде, а остались на позиции.

— Вы видите! Все верно! У них нет горючего, и теперь они нам не опасны! — ликовал Мо. — Господин генерал, можете смело наносить удар нашими главными силами. За успех наступления я ручаюсь!

— Командуйте, Го. Надеюсь, госпожа удача не обнесет нас своей милостью, — приказал Чжан Сюэлян и полковник начал яростно вертеть ручку походного телефона.

Первые сведения, поступившие с поля боя, были вполне обнадеживающими. Под давлением наседающих китайцев, русские оставили свои позиции в центре, оказывая упорное сопротивление на флангах. Появление на передовой двух новых броневиков было встречено китайцами плотным орудийным огнем. По приказу Го Можо к месту прорыва была переброшена почти вся имевшаяся у китайцев артиллерия. Выкаченные на прямую наводку пушки прицельными выстрелами повредили одну из машин и заставили русские броневики отойти.

Известие об этом окрылило Чжан Сюэляна и его штаб. Казалось, что наступил решающий момент сражения. Ещё один натиск и враг будет окончательно разбит и путь к долгожданной победе будет открыт. Ободренные уходом русских броневиков с поля боя, китайцы бросились в новую атаку, но скорой победы не получилось.

К месту сражения приблизился бронепоезд, и его орудия принялись безжалостно громить наступающие ряды китайской пехоты. Одновременно с этим выяснилось, что русские броневики не ретировались с поля боя, а отошли на заранее заготовленные позиции и их пулеметы мешали успешному развитию штурма.

Китайцы попытались уничтожить их артиллерией, но оказалось, что сделать это было не так-то просто. Им активно противодействовала русская артиллерийская батарея, ведущая огонь с закрытой позиции, а также подошедшие из тыла два броневика вооруженные 37-мм пушками Гочкинса. Противостоять столь мощному огневому заслону пехотинцы Сюэляна не смогли и были вынуждены отойти с большими потерями.

Накал страстей в штабе был столь велик, что, позабыв про всякую осторожность, желая лично разобраться в причинах отступления, Чжан Сюэлян покинул свою ставку и прибыл на передовую. Хмуро понурив глаза в пол, командиры частей готовились доложить о постигшей их неудаче, но их спас блистательный хамелеон. Он принялся горячо убеждать молодого генерала продолжить штурм

— Нужна ещё одна атака и победа будет за нами. Неужели вы не видите, что противник выложил все свои козыри, и теперь он абсолютно голый. Сделайте это, и сегодня же Харбин будет у ваших ног! — убеждал Сюэляна Мо, гипнотизируя собеседника пылким взором.

— Вы требуете слишком многого, господин советник! Бросать солдат на русские пулеметы и пушки непозволительная роскошь. Мы должны беречь их! — возражал ему Го.

— Солдаты и существуют специально для того, чтобы воевать и гибнуть ради одержания победы. Мне очень странно слышать подобные речи от вас, полковник, в тот момент, когда решается судьба всего сражения, всей кампании, всего похода! Вместо того чтобы проявить решительность и твердость, вы начинаете непонятные рассуждения! Отдайте приказ о наступлении и вместе с нашими друзьями в Харбине, мы сломим сопротивление русских, генерал!

— Что-то не видно результатов обещанного вами мятежа. Зайончковский дерется столь уверенно, как будто за его спиной крепкий тыл.

— Быть может именно в эту минуту, Харбин уже захлестнул мятеж, а мы попросту теряем время, упуская свой шанс! — запальчиво выкрикнул Мо и попал в самую болевую точку Сюэляна. Напоминание об упущенном шансе подхлестнуло самолюбие молодого человека, и он приказал продолжить штурм.

Вновь запели трубы, затрещали барабаны, и едва пополнив свои поредевшие ряды, батальоны устремились в новую атаку. И снова застрекотали пулеметы в гнездах обороны и на броневиках, загрохотали пушки бронепоезда, затукали орудия «Ланкастеров». Правда, на этот раз скупее и глуше и словно почувствовав слабину обороны харбинцев, солдаты клики наседали все настойчивее и настойчивее.

Расстояние между противниками сокращалось, и русские пехотинцы уже собирались вступить в рукопашную схватку, как вдруг, в километре от места боя послышался сильный грохот и скрежет. Прошло несколько томительных минут и перед изумленными китайцами предстало четыре танка «Рено». Яростно терзая землю своими могучими гусеницами, они уверенно двинулись на вражеские позиции.

Возможность появления русских танков в этом сражении совершенно не исключалась как Го Можо, так и самим Сюэляном. На танкоопасном направлении были выкопаны широкие рвы, но вопреки всем ожиданиям, Шаповалов двинул свои коробочки там, где их совсем не ждали. В этом месте фронта находилась топкая низменность, по твердому мнению военных, совершенно непригодная для движения броненосных машин.

Броневики там действительно бы не прошли, а вот танки благодаря внезапно наступившим утренним морозам шанс имели. Перед началом операции Шаповалов специально послал пластунов обследовать низменность, и они принесли обнадеживающие сведения. Командир отряда решил рискнуть, и стальные танки устремились в атаку на редкие китайские заслоны.

До последней минуты, сидевшие в окопах китайцы были уверены, что лязгающие гусеницами машины застрянут в топкой земле и все обойдется, но чуда не произошло. Выбрасывая комья грязи, танки преодолели опасный рубеж и уверенно наползали на оробевшего противника.

Не дойдя до переднего края китайских окопов, один из танков остановился, развернул тупое дуло пулемета, и длинная очередь гулко ударила по головам застывших в изумлении солдат. Ей вторила пушка второго танка, затем третьего, четвертого также остановившегося для ведения огня. Этого оказалось вполне достаточно, чтобы китайцы дружной гурьбой бросились бежать кто куда, позабыв обо всем.

С появлением на поле боя «Рено» картина боя кардинально изменилась. Солдаты Сюэляна оказались морально не готовы к столкновению с бронированными громадами. Одного их вида было достаточно, чтобы лишить китайцев всякого желания бороться с ними, а пулеметные очереди и орудийный огонь обращали воинов клики в бегство.

Подобно карточному домику, развалившемуся от случайного порыва ветра, ломалось и рушилось все вражеское построение под натиском русских танков. Уничтожая живую силу противника огнем своих орудий, давя гусеницами пулеметные гнезда, машины Шаповалова выкатились к одной из полевых батарей китайцев и уничтожили её.

Вслед за танками, на главном направлении сражения в атаку на врага двинулись, пушечные «Ланкастеры» и притихшие было пулеметные «Путиловцы». Их порыв поддержали пришедшие с левого фланга броневики, чудесным образом исцелившиеся от своих топливных недугов. Все вместе, они подобно могучему молоту яростно напирали на противостоявшие им батальоны Сюэляна, намереваясь прижать и уничтожить врага на грохочущей за его спинами танковой наковальне.

Единственное, что можно было сделать в этом случае — попытаться уничтожить танки противника артиллерийским огнем. Учитывая их минимальное число, задача была вполне выполнима, но молодой генерал не сделал этого. При виде стальных махин его сердце так же дрогнуло, как дрогнули сердца его солдат. Едва увидев, что русские танки приближаются к нему, Чжан Сюэлян бросился к своей машине и покинул поле боя.

Его бегство не осталось незамеченным. Вслед за командующим без оглядки бежало все его войско, позорно оставив на поле боя всю свою артиллерию.

Под бурным натиском русских войск, китайская армия была отброшена от стен Харбина на десять километров, и осада столицы КВЖД была полностью снята. В этот день Чжан Сюэлян потерпел разгром, но это было только началом его позора. Чашу горечи своего поражения он не испил ещё в полной мере.

Уже на следующий день, не испытывая никакой нехватки горючего бронеотряд полковника Шаповалова вместе с казаками и гарнизоном Харбина сам атаковал врага. Ещё не оправившиеся от вчерашнего поражения, китайские солдаты не смогли оказать никакого сопротивления мощным машинам русских. Едва завидев приближающиеся к ним танки и броневики, они начали отступать, не слушая гневных криков своих командиров.

В сложившемся положении, Го Можо посчитал нужным отвести войска к станции Цайцзягоу и при помощи вод Шуанчэня остановить наступление русских. Этот шаг был вполне разумным, но как оказалось потом запоздалым.

Пока солдаты клики торопливо возводили у Цайцзягоу оборонительные укрепления, генерал Зайончковский нанес новый удар, сводивший на нет все усилия врага. Получив сообщение из Хабаровска о начавшемся раньше срока ледоходе на Амуре, генерал начал готовить десантную операцию. Когда четвертого мая к Харбину ведомые малым ледоколом «Макаров» пробились три речных монитора, у Андрея Медардовича все было готово.

Как только Зайончковскому доложили о прибытии мониторов, он вызвал к себе Рокоссовского.

— Я обещал вам веселую службу на передовой, так она вас ждет, Константин. Приказываю вам принять под командование сводный отряд пограничников, погрузиться на мониторы и, спустившись по Сунгари занять станцию Таолайчжао. Места вам хорошо знакомы, так, что с десантированием у вас не должно быть особых проблем. Держать плацдарм во что бы то ни стало, пока мы с отрядом Шаповалова не разгромим их ударом с севера. Все ясно, господин капитан?

— Так точно. Только смею заметить Андрей Медардович, я штабс-капитан — поправил генерала Рокоссовский, но тот не согласился с ним.

— Приказ о производстве вас в капитаны подписан мною ещё вчера. Надеюсь, что это поручение вы исполните также хорошо, как это делали ранее. Я очень надеюсь на вас Константин. Сейчас от вас зависит, как скоро завершиться этот конфликт с этими маньчжурами.

— Можете не сомневаться, приложу все усилия и даже чуть больше! — твердо заверил пограничник генерала.

Окрыленный заслуженным повышением, Рокоссовский блестяще выполнил порученное ему задание. Выгрузившись с речных мониторов, пограничники разрушили наведенную китайцами временную переправу и заняли Таолайчжао. И вновь станцию окружили траншеи, окопы, появились пулеметные гнезда, но теперь они были обращены на север.

Известие о высадке у Таолайчжао русского десанта повергло в уныние Сюэляна и его штаб. Этим шагом противник обрывал всяческое сообщение с Чанчунем и Мукденом и лишал армию снабжения боеприпасами и пополнением.

Китайцы дважды пытались захватить станцию, но оба раза отступали, неся ощутимые потери. Орудия мониторов снятые с трофейных австрийских кораблей исправно несли свою новую службу во благо России. При помощи засевшего на водонапорной башне наблюдателя, артиллеристы с мониторов выставили китайской пехоте такой огневой заслон, через который не смог пройти ни один вражеский солдат.

От постигшей его неудачи Чжан Сюэлян пришел в ярость, которую выместил на всех офицерах своего штаба. Громко крича и яростно брызгая слюной, он стал обвинять своих подчиненных в трусости и нежелании воевать.

— Предатели, собаки! Вы зря едите рис моего отца, великого генералиссимуса Чжан Цзолиня! Это благодаря вам мы не смогли взять Харбин, когда город лежал у наших ног беззащитный! Каждый из вас ответит за свои злодеяния лично, как только мы окажемся в Мукдене! — грозно потрясал он руками перед застывшими в испуге офицерами.

Неизвестно как долго продолжался бы этот монолог и к чему хорошему привел бы, но в этот момент нарочный доставил в Шитоученцы, где находился штаб армии срочное сообщение. Го Можо непослушными руками развернул лист бумаги и сообщил, что при поддержке речных мониторов русские начали переправу через Шуанчэнь.

— Как начали переправу!? А кто уверял меня, что мониторы не смогут войти в воды Шуанчэнь! Кто? — негодующий взгляд Сюэляна запрыгал с одного офицера на другого, ища виновного.

— На русских мониторах имеются крупнокалиберные орудия, позволяющие им вести огонь, не входя в Шуанчэнь, — доложил командующему Го, но эти слова не усмирили его гнев.

— А кто мне говорил, что у русских очень мало мониторов!?

— Сейчас это не важно, господин. Важно знать — сумел ли враг переправить на наш берег свои танки или нет.

— Танки!? — лицо Сюэляна исказила гримаса испуга. Дважды столкнувшись с бронированными чудовищами лицом к лицу, генерал заболел танкобоязнью. — Вы правы Го. Немедленно узнайте, переправили ли через реку белые дьяволы свои машины или нет!!! Это крайне важно!

— Будет исполнено, господин! — Го властно взмахнул рукой своему адъютанту, и тот стремглав выбежал за дверь. Полковник хотел продолжить разговор, но Сюэлян повернулся к нему спиной и, уставившись в окно, стал бубнить себе под нос одно и тоже слово.

— Важно, важно, — он монотонно бормотал, но затем замолчал, обернулся к стоящим перед ним офицерам и произнес, — оставьте меня с полковником. Все вон!

Получив столь недвусмысленный приказ, штабисты быстро покинули комнату от греха подальше.

— Что мне теперь делать, Го!?

— Если русские не смогли переправить свои машины через реку, то мы сможем не пустить их дальше. По численности штыков мы все ещё опережаем их.

— А если успели!?

— Если успели, то предстоит решить, куда нам отступать. К переправе через Сунгари у Бодонэ или идти к Гирину. Лучший из этих вариантов, путь на Гирин. Мониторы русских до него не смогут дойти, но отступать по здешним степям, имея на хвосте такого противника как Зайончковского, очень сложная задача.

— И что же ты предлагаешь?

— Дождаться возвращения моего адъютанта — уклончиво ответил Го.

Прождав томительный час, Сюэлян и Го получили долгожданное сообщение. Враг сумел переправить свой ударный кулак на южный берег Шуанчэнь.

Забегая вперед нужно отметить, что не один Сюэлян заразился танкобоязнью. Вместе с ним заболели сотни, если не тысячи его солдат и офицеров, что сыграло с молодым командующим злую шутку. На южный берег реки, до наступления ночи русские сумели переправить только три броневика, но и этого было достаточно. Заслышав рев моторов и увидев высокие башни «Ланкастеров», китайцы решили, что враг полностью переправил отряд Шаповалова.

— И что теперь!? — воскликнул Сюэлян, едва услышал трагичную для своей армии новость. — Что вы предлагаете, Го, отступать к Гирину и ждать когда русские танки передавят нас?

— Всегда есть возможность заключить перемирие с генералом Зайончковским.

— Перемирие?! Но он не пойдет на это, а если пойдет, то наверняка выдвинет неприемлемые для нас условия!

— Я не знаю, что могут потребовать русские, но я полностью уверен в том, что им невыгодно затягивание конфликта. Россия не готова к большой войне в Маньчжурии, а значит, не будет выдвигать заранее неприемлемых условий. Сейчас главное прекратить боевые действия, вернуться в Мукден, а там уже все будет зависеть от дипломатов.

— Вы в этом уверены, Го?

— Начать переговоры о перемирии, для нас самый лучший вариант.

— Кто пойдет к русским переговорщиком? Мо?

— Думаю, не стоит рисковать столь важной миссией, вверяя её в руки такому безответственному человеку как Мо. Если вы согласитесь, то я готов лично заняться этим вопросом, — предложил Го Можо. Отказа не последовало и на другой день, полковник под белым флагом отправился парламентером к Зайончковскому.

Го верно угадал настрой командующего харбинской группировки свести дело к миру, но ошибся в его готовности быстро завершить этот процесс. Подтвердив свою готовность остановить никому ненужное кровопролитие, Андрей Медардович прочно связал заключение мира с компенсацией ущерба, который понесла русская сторона в результате агрессии Мукдена.

Так как полковник Го не был компетентен решать этот вопрос, Зайончковский потребовал к себе в ставку на переговоры самого Чжан Сюэляна, лично гарантировав его безопасность. Одновременно с этим, подтверждая свои мирные намерения, генерал объявил о своей готовности пропустить через расположение своих войск любого солдата или офицера, давшего слово более не участвовать в войне с Россией.

Стоит ли говорить, что слова Андрея Медардовича породили в рядах противника дезертирство. Оно было не столь массовым, как того хотел бы командующий Заамурьем, но все же регулярно подтачивало силы маньчжурцев.

Многие солдаты и младшие офицеры вдруг заболели на фоне сокращения продуктового пайка, и обратились к своим командирам с просьбой отправить их на лечение. Просьбы эти, конечно же, не удовлетворялись и тогда, прихватив с собой винтовку, солдаты оставляли свою армию, совершали скрытый марш бросок к переправе через Сунгари.

Не желая потакать побежденному врагу, командир переправы капитан Рокоссовский объявил китайцам, что будет пропускать их только в дневное время. Ночью, по любым приблизившимся к русским позициям людям открывался огонь.

Ушлые местные жители сумели быстро наладить на этом прибыльное дело. Тех, кто по каким то причинам не хотел проходить через русскую переправу, за небольшую плату они переправляли через реку на лодках. Рокоссовский знал об этом, но смотрел сквозь пальцы. Серьезной опасности для него эти беглецы не представляли.

Между тем в полевой ставке Зайончковского начались переговоры с Сюэляном, которым предстояли жаркие дебаты в штабе. Некоторые горячие головы призвали Андрея Медардовича арестовать Сюэляна, и лишив китайцев вождя, скорым маршем двинуться на Мукден, который остался без защиты.

— Не говорите глупости, господа! На данный момент нам нужен мир, на выгодных для нас условиях, а не поход к Мукдену. Да, сейчас мы легко сможем взять столицу Маньчжурии. С этим никто не спорит, но какова будет выгода от подобного скоропалительного шага? — спрашивал генерал и сам же отвечал, — никакая. Посчитаться за сына обязательно придет «старый маршал», за которым стоят японцы, а к реваншу за войну 1904 года, мы не готовы. Так что только понапрасну растратим силы и положим людей.

Перед самым началом переговоров, Зайончковский получил из Москвы секретное послание от президента Алексеева. В нем предписывалось не требовать от Сюэляна полной капитуляции, а лишь ограничиться подписанием перемирия и четко следить за его выполнением китайцами. В случае необходимости, генералу разрешалось применить силу.

Подобная позиция Москвы была обусловлена тем, что в Пекине уже начались тайные переговоры с Чжан Цзолинем, сына которого русским дипломатам было выгодно иметь в качестве заложника, а не пленника.

Это позволяло генералиссимусу сохранить свое лицо. Из-за поражения Сюэляна под Харбином, его позиции в напряженной подковерной борьбе поднебесных бульдогов сильно ослабли.

Градус накала вокруг Чжан Цзолиня усилило проведенное против него покушение. Неизвестные лица бросили в его автомобильный кортеж гранату, во время проезда генералиссимуса по улицам Пекина.

По счастливой случайности от этого взрыва никто не пострадал, но от пережитого испуга, посеченного каменными осколками, Чжан Цзолиня трясло и колотило подобно авиационному пропеллеру.

Брошенные по поиск злоумышленника полицейские никого не нашли. Все было списано на пекинских недоброжелателей генералиссимуса, которые руками и ногами открещивались от столь сомнительной чести и удовольствия.

Генералиссимус так и не узнал, что этой феерической встряской он был обязан генералу Щукину. Таким образом начальник ГРУ пытался сделать маньчжурского диктатора более податливым на тайных переговорах, и это сработало.

За два дня были выработаны условия мирного договора между враждующими сторонами. Москва соглашалась прекратить боевые действия и позволить маньчжурским солдатам спокойно уйти, без материального возмещения русским ущерба от агрессии.

Взамен Мукден признавал КВЖД собственностью России, отказываясь от своей доли доходов от эксплуатации дороги. Вся железная дорога с прилегающей к ней территорией становилась исключительно российской собственностью вместе со всеми станциями и городами, расположенными на ней. Китайское население, проживающее на КВЖД, должно было либо принять российское подданство, либо получить разрешение от русской администрации право на проживание на её территории.

Подобные условия мира сильно задевали интересы и престиж Чжан Цзолиня, но у него не было выбора. Брошенному японцами генералиссимусу, нужно было любой ценой заключить мир в Маньчжурии, чтобы полностью сосредоточиться на пекинских делах.

Подписывая статьи мирного договора, Чжан Цзолинь был уверен, что в скором времени он обязательно рассчитается с русскими за постигшую его сейчас неудачу. Через два-три года он обязательно возьмет Харбин, подчинит себе КВЖД и выкинет русских захватчиков прочь с китайских земель Заамурья.

Возможно, Чжан Цзолинь не строил бы столь оптимистические планы, если бы знал, что одновременно с ним в Пекине, русские ведут активные переговоры и в Токио. Получив коварный удар от Судьбы в виде ужасного землетрясения, Япония временно выбывала из борьбы за китайский пирог. Стремясь сохранить свои интересы в Маньчжурии, Токио предложил Москве провести тайный раздел Маньчжурии на зоны влияния двух стран. Русским отходило все то, что находилось к северу от Харбина и КВЖД. Японцам доставался юг до самого Квантуна.

Этим договором японцы пытались ограничить аппетиты северного соседа, которого они подозревали в стремлении захватить отрезок ЮМЖД от Чанчуня до Мукдена. В свою очередь, Москва стремилась не допустить подписания между Токио от Лондона нового стратегического договора, направленного против России, и сделать прежних союзников врагами.

Таковы были тайны большой и малой дипломатии, благодаря усилиям которой, 25 мая на сопках Маньчжурии наступил мир. Обе армии зачехлили свое оружие и двинулись в разные стороны друг от друга. Одни с радостью от победы, другие с горечью от поражения.

Вернувшаяся в Мукден армия Сюэляна недосчиталась в своих рядах господина Мо. Не дожидаясь окончания переговоров, господин советник покинул её ряды, не желая нести бремя ответственности за поражение. Так блистательный хамелеон рухнул с вершин власти и исчез в темных водоворотах жизненных перемен.

Совсем иной настрой царил в рядах русских солдат. Через два дня после заключения мира, весь Харбин высыпал на вокзал встречать эшелон победителей. Задолго до прибытия поезда харбинцы заполнили не только перрон, но и всю вокзальную площадь. Громкий встречный марш духового оркестра, лившийся над вокзалом, перемежался ликующими криками и овациями радостных горожан. Многочисленными букетами цветов, благодарностями и жаркими поцелуями встречали они в этот день пехотинцев, танкистов, казаков, пограничников и матросов мониторов, свершивших свой ратный подвиг.

Вместе со всеми получил свой букет от Аглаи Фроловой и капитан Рокоссовский, твердо решивший связать с ней свою дальнейшую жизнь.


Документы того времени.

Из газеты «Русский вестник» от 30 апреля 1924 года.

По поступающим из Тибета сообщениям знаменитый британский альпинист Джордж Мэллори и его молодой товарищ Эндрю Ирвин готовятся покорить самую высочайшую вершину мира Эверест. Это уже третья экспедиция отважного альпиниста в Гималаи.

В 1922 году Мэллори смог подняться на высоту 8300 метров, но внезапно сошедшая лавина, унесшая жизни шести сопровождавших альпиниста шерпов, заставила его отступить. На этот раз отставной артиллерист полон решимости совершить восхождение на, так никем и непокоренный, снежный пик, носящий имя британского географа. В подтверждении серьезности намерений Мэллори говорит тот факт, что с собой в горы он берет баллоны с кислородом, новинку в снаряжении альпиниста. Восхождение будет проводиться с северной стороны горного массива, хорошо изученного британскими спортсменами.

Кроме Мэллори, Ирвина и носильщиков шерпов, в составе экспедиции участвует геолог и кинооператор Ноэль Одел, который запечатлеет на пленку столь важный момент в истории человечества. По словам Мэллори, восхождение должно состояться в конце мая — начале июня.


Из газеты «Русский спорт» от 5 мая 1924 года.

Вчера в Кремле, президент России Алексеев принял российских спортсменов в составе ста девяносто четырех человек отправляющихся в Париж на VIII Олимпийские игры. Выступая перед спортсменами, президент отметил, что впервые за всю историю участия нашей страны в олимпийском движении, она будет представлена такой большой спортивной делегацией. Это стало возможным благодаря претворению в жизнь президентской программы массового развития физкультуры и спорта. Наша олимпийская сборная на этих соревнованиях будет представлена во всех видах проводимых соревнований.

Напомнив олимпийский девиз, президент Алексеев пожелал успехов нашим олимпийцам и попросил достойнее представить нашу страну на соревнованиях столь высокого ранга. В ответном слове, глава олимпийской делегации господин Архангельский поблагодарил президента за оказанную государством поддержку спортивным обществам «Динамо» и «Факел», чьи представители составили костяк сборной.

Позже, по поводу отъезда спортсменов, в храме Христа Спасителя состоялся торжественный молебен, который провел патриарх Московский и всея России Тихон.

Глава VII Любо братцы, любо, в Африке нам жить

Торжественный бал в единственной русской колонии был в самом разгаре. Принимая дорогих гостей в недавно перестроенном особняке, губернатор Фрунзе сделал все, что было в его силах, лишь бы утереть нос соседям. Сколько раз властители Котона и Аккры принимали у себя русских гостей, теперь настала пора и Ломе блеснуть русским гостеприимством.

За годы правления Михаила Васильевича столица далекого анклава заметно приподнялась. Благодаря умелому правлению губернатора заметно расширился ассортимент тоголезского экспорта. К традиционным какао, кофе и хлопку присоединились бокситы, чье месторождение было открыто геологом Манцевым, специально приглашенным в эти места Фрунзе. Да и как их было не открыть, если из британской Ганы вывозилось золото, а в Дагомеи французы открытым способом разрабатывали залежи фосфатов, а в самом Того имелись хорошие запасы мрамора, известняка и графита.

Конечно, русские рудники не могли соперничать по своим масштабам и возможностям со своими соседями, разрабатывавшие местные полезные ископаемые несколько десятков лет. Однако именно благодаря ним в Ломе произошли серьезные изменения.

Добившись от президента Алексеева права на использования в нуждах колонии средств, полученных от продажи сырья в течение восьми лет, Фрунзе занялся активным преобразованием своей столицы. Как результат его действий в порту появился могучий портовый кран, привезенный из Германии, местный железнодорожный парк пополнился американскими паровозами и платформами, которые ходили до самого поселка рудокопов.

В самом Ломе появились электрические фонари, а перед губернаторским особняком были разбиты огромные клумбы, усаженные петуниями, бегониями, розами и прочими представителями местной флоры. Сама обитель Михаила Васильевича подверглась основательной переделке. Появился специальный зал торжественных приемов, украшенный широким балконом для оркестра. Его Фрунзе выписал на пять лет из Ганновера, полностью оплатив переезд труппы из Европы в Африку.

Вначале, бедные господа музыканты были готовы играть за еду, но затем, обустроившись у своих прежних соотечественников, а ныне российских подданных, обратились к герру губернатору с нижайшей просьбой о выплате жалования. По достоинству оценив их мастерство, Фрунзе удовлетворил их просьбу.

Но не только одни музыканты пустились в дальнее плавание к африканским берегам. По приглашению губернатора в Ломе из, переживавшей свои не самые лучшие дни, Германии, приплыли каменщики, плотники, слесаря и прочий трудовой люд. Не в последнюю очередь на решение этих людей отбыть в Африку повлиял и тот факт, что Того совсем недавно была германской колонией. Здесь люди слышали родной язык, видели привычный уклад жизни, а трудолюбия было им не занимать.

Однако самой верной приметой, что дела в Ломе пошли на лад, стало появление в русской колонии сынов Израиля. Если ранее это были единичные ссыльные революционеры, то приезд из красавицы Одессы клана Фимы Липовича перевернул все с ног на голову. В один момент в Ломе появились портные, доктора, жестянщики, торговцы, перекупщики, фотографы и даже поэты. И с этого момента город зажил нормальной цивилизованной жизнью.

Конечно, нашлись люди, которые стали шептать губернатору, что за старым Фимой наверняка водятся серьезные грешки, иначе он бы не заявился из Одессы в Африку, но Фрунзе был глух к ним. Проповедуя терпимость друг к другу, Михаил Васильевич был рад каждому, кто мог сделать жизнь колонии лучше.

Стоял месяц март, который дарил населению столицы незабываемую экзотику. К этому времени к побережью, из африканских глубин приходил неудержимый самум. Зародившись у отрогов Атласских гор, пройдя через бескрайние просторы пышущей зноем Сахары, перескочив через величественный Нигер и горы Атакора, вихрь пустыни достигал вод Атлантики.

Вместе с собой он гнал огромное количество мелкого песка из самой огромной пустыни мира. Тридцать три дня было побережье во власти северных ветров, но в отличие от своего аравийского собрата, самум не нес людям смерть и разрушения. Поднятый могучим дыханием ветра песок, долетал до побережья мелкодисперсной взвесью, которая нисколько не вредила ни дыханию людей, ни их посевам. Наоборот, розовый туман, окутавший побережье, создавал необычайно завораживающий вид чего-то внеземного и вдохновлял местных поэтов на сложение высоких виршей.

Самым красивым моментом, было окончание самума. По непонятному капризу природы, за несколько дней до завершения этого природного явления, розовый цвет дымки менялся на золотистый оттенок, что придавало ему особенную прелесть. Именно на этот момент и был назначен губернаторский бал.

Одетый во фрак, Фрунзе вместе с супругой торжественно встречал гостей на пороге зала приемов своей обновленной резиденции. Массивные парадные двери с легкостью распахивались перед вновь прибывшим гостем, поражая его огромным пространством зала, паркетным полом, большим числом настенных зеркал и массивной люстрой под потолком.

Вместе с губернатором, парад гостей принимал комбриг Котовский. Фрунзе уже несколько раз писал на своего боевого помощника представления на звание генерал-майора, но Москва под различными предлогами заворачивала эти представления. Максимум на что был согласен Генштаб это звание полковника, но это никак не устраивало Михаила Васильевича. В конце концов, стороны сошлись на компромиссном варианте. Перед самым балом, пришло известие о присвоении Григорию Ивановичу звания бригадира колониальных войск.

На бал Котовский пришел в белом парадном мундире, при всех своих наградах с одной звездой на генеральских погонах. Все приличия и правила ношения русского мундира были полностью соблюдены. Ещё с петровских времен бригадир было переходным званием между полковником и генералом. Павел I убрал его, но, несмотря на это, на эполетах и погонах генералов всегда было резервное место для возвращения опального звания, ибо генерал-майор всегда имел две звезды.

Стоит ли говорить, что этим вечером Григорий Иванович был в центре внимания. С ним хотели станцевать все присутствующие на балу женщины и чокнуться бокалом присутствующие мужчины. Одним словом Котовский был нарасхват и господин бригадир успешно со всем справлялся. Легко танцуя мазурку и вальс с приглашенными на торжество дамами, и непринужденно поднимая бокалы с шампанским, Котовский отдыхал и телом и душой, от всех тех проблем, что остались по ту сторону парадных дверей. Однако покой ему только снился. Все с кем говорил и общался Григорий Иванович, нет, нет, да и напоминали бригадиру об их существовании.

— Мон женераль, как вы неотразимы в этой форме! Говорят, что вы покидаете Африку. Если это правда, я не перенесу разлуки с вами, мое сердце будет разбито навсегда! — непринужденно шептала первая красавица Котона Зизи, во время танца с Котовским.

— Ну, что вы, мадмуазель! Как я могу причинить вред такой очаровательной даме как вы? У меня и в мыслях ничего подобного не было! Это наверняка происки мсье Лагуста, чья ревность по отношению к вам всем известна, — весело заверял кавалерист свою партнершу, думая при этом, кто из трех служащих канцелярии губернатора работает на французов. Неделю назад для выявления крота, Котовский запустил дезу и результат не замедлил долго ждать. Где как не на балу, в танце с красивой партнершей у мужчины можно вытянуть, то, что он обычно скрывает.

— Вы стали генералом Грегори. Теперь вам, несомненно, добавят в подчинение больше войск! Ведь не может же генерал командовать одной только конной бригадой. Это ведь слишком расточительно для казны содержать генерала без войска, — выпытывала у бригадира дочь британского губернатора золотоволосая мисс Паркер, шаловливо опершись рукой на его статное плечо.

— Ах, милая Дорис! Я всего лишь простой солдат, который только и умеет, что хорошо выполняет приказы свыше. Если мне пришлют солдат, не скрою, я буду только рад этому. Однако если их не пришлют, я не буду долго грустить, — доверительным тоном отвечал Котовский коварной обольстительнице.

— Экселенц, это правда, что вы собираетесь создать отряды самообороны для охраны немецких хозяйств на севере колонии от нового вторжения черных арабов? Я отдыхала на ферме у дяди Фрица, и там об этом только и говорят, — интересовалась Катарина фон Бек, пытливо заглядывая в глаза блистательному партнеру.

— Уверяю тебя девочка, что все это пустое. Зачем господам бауэрам тратиться на патроны и винтовки, когда есть моя бригада? Пусть дядя расскажет тебе, как мы лихо гнали черных арабов, посмевших переступить нашу границу, — молвил кавалерист, крепко держа девушку за талию.

В чуть меньшей степени пытали русского губернатора мужская половина светского общества.

— Скажите, мистер Фрунзе, как вы собираетесь использовать своих каторжников, что недавно прибыли на пароходе «Александр Суворов». Для охраны этой тысячи головорезов нужны большие силы, а их у вас явно нет. Неужели для этой цели будут привлечены войска генерала Котовского? Может быть вам нужна помощь, так вы только скажите, и мы охотно пришлем вам своих охранников из Аккры. В метрополии сейчас безработица и у нас этого добра в избытке, — покровительственно предложил губернатору полковник Бэртон.

— Ваши сведения не совсем совпадают с истиной, сэр. «Суворов» привез не тысячу, а две тысячи человек. А использовать мы их будем по прямому назначению. Настало время расширить мощность нашего бокситного прииска, вот там они и будут искупать свои прегрешения перед Родиной. Что же касается охраны, то мы исходим из того, что больше половины каторжан, наверняка погибнут от местного климата. Ведь прибыли они из самой Сибири, а там совершенно иные условия, смею вас заверить, мистер Бэртон. Те же, кто останутся в живых, не доставят нам серьезных хлопот для мирной жизни колонии.

— Но говорят, что среди них много закоренелых бандитов и убийц, на счету которых множество погубленных человеческих жизней. Один Макар Думенко чего только стоит, — не сдавался британец

— Да, господа, на их руках много людской крови и возможно было бы лучше расстрелять их всех в России и не вводить казну в траты по их пересылке. Однако, мы гуманная нация и исповедуя демократические принципы человеколюбия, даем каждому человеку шанс искупить свою вину перед обществом. К тому же казаки бригадира Котовского знают свое дело, могу вас в этом заверить.

— Значит, вы намерены увеличить объем добычи своих рудников? — вступил в разговор американец, прибывший в Ломе из далекой Монровии.

— Отчего бы и нет. Ведь торговля бокситами также прибыльна, как и торговля алмазами. Сейчас набирает силу авиационная промышленность, изготовляющая цельнометаллические машины, и алюминий стоит в этом процессе на первом месте. Мы уже заключили торговый договор с «Юнион минерал» на поставку нашего сырья, так что увеличение мощности наших рудников, это дело скорого времени.

— Конечно, если учесть под какой низкий процент вы получили кредит от «Юнион» для их модернизации, — хмыкнул американец.

— Вы против взаимовыгодных связей между нашими странами, мистер Вильсон?

— Ну, что вы господин губернатор, я только за них. Тогда может быть, вы будете не против предоставления нашей компании «Индастрил» концессии в районе Монтехо, так сказать в рамках развития этих связей? — поинтересовался американец.

— Мистер Вильсон, вы деловой человек и отлично понимаете, что такие серьезные вопросы не решаются на веселье. Приходите ко мне, и мы обсудим этот вопрос, — учтиво ответил Фрунзе, уже получивший доклад Манцева об открытии залежей золота в указанном американцем районе.

— Вы прирожденный бизнесмен, мистер Фрунзе, — польстил Вильсон губернатору. — Редко встретишь такое удачное сочетание власти и деловой хватки.

— Благодарю за комплимент. Предлагаю выпить шампанского за обоюдовыгодное сотрудничество. Базиль! — Фрунзе взмахнул рукой и к гостям подлетел официант с бокалами шампанского.

— О, мсье Фрунзе! Настоящая «Мадам Клико»! Поздравляю Вас! — воскликнул посланник губернатора Котона мсье Фуке. — И где вы достали этот божественный нектар? Наш губернатор тоже заказал партию «Клико» из Парижа и даже хотел прислать вам к балу несколько бутылок, но шампанское где-то затерялось.

— Ничуть этому не удивлюсь, мсье Фуке, ибо мы живем с вами в Африке, а здесь возможно и невозможное.

— И все-таки, откуда шампанское, господин губернатор? — спросил англичанин. — Я тоже заказывал себе ящик.

— Видимо, ваши поставщики не столь расторопны как мои. Что касается шампанского, то мне его доставил господин Липович, а где взял он, то мне не ведомо, — смиренно сказал Фрунзе, отлично знавший происхождение шампанского. Для губернаторского застолья пронырливый Фима просто перекупил партии «Мадам Клико» прибывшие по заказу англичан и французов.

Так праздновала Ломе окончание самума и прихода календарной весны, но государственные заботы и здесь не оставляли губернатора. Внезапно за спинами гостей возник помощник Фрунзе Горьковой и чуть заметно кивнул губернатору головой.

— Прощу меня простить господа, но мне нужно решить кое-какие вопросы с шеф-поваром по поводу праздничного стола, — непринужденно извинился перед гостями хозяин.

Горьковой проворно догнал Фрунзе и, понизив голос, доложил: — Его доставили, Михаил Васильевич.

— Где он?

— Во флигеле для прислуги.

— Надеюсь, что он без кандалов и в цивильной одежде?

— Так точно, как вы приказали.

— Отлично. Доставьте его в комнату для гостей и позовите туда Котовского.

— Без конвоя?

— Да, одного. Я буду его там ждать.

Вскоре таинственная личность, из-за которой губернатор был вынужден оставить своих гостей, переступила порог гостевой комнаты. Среднего роста, с длинными нестриженными волосами и густыми усами он быстрым взглядом оглядел Фрунзе и Котовского, а затем пренебрежительно произнес: — Хорошо живете, господа бывшие социал-демократы и экспроприаторы, а ныне слуги капитала.

От этих слов у Котовского хищно заблестели глаза, но на Фрунзе они не оказали никакого воздействия.

— Присаживайтесь Нестор Иванович, рад вас видеть — учтивым тоном предложил губернатор, указав на одно из кожаных кресел стоявших перед его столом. — А в том, что мы слуги капитала, то в этом вы сильно ошибаетесь. Здесь мы слуги России, в которой произошел ряд перемен, и грядут ещё более серьезные. Что же касается нашего жития, то согласитесь, негоже российскому губернатору жить в облупленной хате с крышей из пальмовых листьев. Знаете ли, положение обязывает перед соседями не быть теми дикарями, которыми они нас стараются выставить перед всем миром.

— Хорошо поете, ваше превосходительство, но почему у остальных на этой каторге нет дворцов, и они вынуждены жить в лачугах!? — гневно выпалил собеседник, но Фрунзе и бровью не повел.

— Опять ошибаетесь, Нестор Иванович. Здесь у нас не каторга, а колония, и живут наши колонисты в нормальных условиях. Дворцов у них точно нет, но вот хороший дом имеется почти у каждого. И в этом вы сможете скоро убедиться лично.

— Значит, хотите обеспечить домом с крепкими стенами и чудными решетками на окнах? Это я уже проходил, господин Фрунзе, не удержите!

— Можете называть меня Михаилом Васильевичем. Григория Ивановича вы полагаю, знаете заочно. В отношении же домов вы зря иронизируете. Домами своих колонистов мы не обеспечиваем, а помогаем в их построении. По поводу вас и ваших товарищей, присланных сюда на основании решения суда, то у нас с Григорием Ивановичем, есть одна интересная мысль.

Фрунзе сделал паузу, но не услышал ответа. Его собеседник гордо вскинул голову в ожидании решения своей судьбы.

— Зря вы видите в нас врагов Нестор Иванович. У нас у каждого есть свои идеалы, свое видение жизни, но, оказавшись на этом пяточке африканской земли, мы пытаемся со всеми, прибывшими в Того, людьми найти общий язык. Вражда, при том огромном количестве взрывоопасного контингента, нам здесь никому не нужна. Ни власти, ни колонистам.

— Здесь очень серьезное положение, гораздо серьезнее, чем тебе кажется Нестор. Господа соседи уже дважды пытались нас раздавить и только благодаря нашей сплоченности, мы сегодня не только живы, но и даем праздник назло всем англичанам, французам и американцам. Мы хотим тебе предложить серьезное дело, а ты фордыбачишься! — воскликнул Котовский, ухватившись за спинку противоположного от гостя кресла.

— И какое это дело? Возглавить администрацию нового рудника и помогать вам, эксплуатировать моих боевых товарищей, так!? Никогда этого не будет!! — воскликнул Махно, но его гневная тирада вновь ушла в пустоту.

— А с чего ты это взял, что мы именно это хотим предложить? — поинтересовался Котовский.

— Об этом говорит вся ваша пересыльная тюрьма! Новых каторжников на эти, как их там, бомбиты, а Махно надзирателем над ним. Плохо вы храните свои секреты, господа хорошие, — презрительно молвил анархист, радостный оттого, что смог уесть своих собеседников.

— Значит, говорят, — бригадир и Фрунзе обменялись хитрыми взглядами, — ну и пусть себе говорят. А теперь послушай, что мы тебе скажем. Ты, Нестор, вольный орел, бунтарь и сажать тебя на нудную административную работу, это — верх глупости. Ведь все равно будешь ратовать за полную анархию и свободу от всякой власти. Будешь?

— Буду! — честно признался анархист.

— Вот видишь. И как сделать, чтобы и овцы были целы и волки сыты? — спросил его Котовский.

— Не знаю. Вы начальство вы и думайте, — холодно процедил Махно.

— Да мы уже с Михаилом Васильевичем подумали над этой проблемой и вот, что решили. Хлопотный ты мужик Нестор Иванович, а у нас своих хлопот хватает и поэтому мы намерены тебя и твою боевую братию отпустить, подобру-поздорову.

— Как отпустить!? Просто так, взять и отпустить? Хитрите, что-то господа хорошие, наверняка обмануть хотите, каверзу хитрую строите, — насторожился Махно.

— Никто вас не собирается обманывать, Нестор Иванович. Держать вас здесь себе дороже, вот мы хотим расстаться с вами, отпустив на волю, но только с одним условием.

— Значит, все-таки есть условие, — сварливо усмехнулся анархист.

— Есть, конечно, как же без него, — улыбнулся Фрунзе, — дадите честное слово революционера-анархиста, что никогда не появитесь на нашей земле и гуляй по Африке. Проповедуйте свою анархию, стройте социальное государство, полная свобода.

— И это все?

— Это все. Завтра весь этап отправят на север колонии, якобы на новые бокситные рудники. Там мы дадим оружия, провиант, поможем с лошадьми, проводниками. Затем вы покинете нашу колонию, мы объявим вас беглецами и все. Куда вы пойдете и чем будите заниматься дальше, это ваше дело, Африка большая.

От подобного откровения представителей власти Махно сильно растерялся, неожиданные предложение Фрунзе поставили его в тупик. Идя на встречу с губернатором, он был уверен, что власти попытаются его сломить, и для этого будут всячески запугивать и давить. Главарь украинских анархистов был готов к борьбе за свою честь и достоинство, и вдруг оказалось, что ничего не нужно. Противник не только отказывается от борьбы, но и выстраивает золотой мост для бегства. Все это было столь необычно, что Махно не знал, что и сказать.

Видя состояние собеседника, Фрунзе попытался развеять его сомнения. Ровным и спокойным голосом, он принялся излагать свои аргументы.

— Вам кажется, что мы обманываем вас, но это не так. То, что мы предлагаем вам, это очень выгодный компромисс для всех нас. Вы и ваши люди получаете свободу, за которую так боролись в России, а мы избавляемся от лишней головной боли и ненужных проблем. Вооружением как я говорил, мы вас обеспечим из арсеналов бригады Григория Ивановича, снабдим всем необходимым. Скорей всего, к вам пожелают присоединиться казаки батьки Кокубенко. Они живут особняком от остальных колонистов, хорошо знают местность, здешние обычаи и тоскуют по вольной жизни. Думаю, они будут вам хорошим подспорьем.

— Ну, а англичане и французы на земли, которых вы нас выталкиваете. Какие силами они располагают, вдруг у них там армия, против моего небольшого отряда?

— Во-первых, не выталкиваем, а мирно отпускаем, не надо передергивать факт. Во-вторых, основные воинские соединения наших соседей сосредоточены здесь на побережье, для охраны портов. В тех же землях Французской Западной Африки, куда мы вам предлагаем отбыть, колониальных войск вообще нет. Есть только чиновники и плохо вооруженные жандармы из числа местных жителей. Все главные силы генерал-губернатора Гастона Карде находятся в Дакаре, в тысячах километрах отсюда. Так, что время и возможности у вас будут, это я вам твердо гарантирую, — заверил собеседника Фрунзе, но не развеял его настороженности.

— Гладко стелите, господа хорошие, да вот только как будет на самом деле, это ещё неизвестно, — молвил анархист, лихорадочно пытаясь выявить тайные намерения губернатора и его помощника.

— Смотрит, Михаил Васильевич, как быстро меняются люди. В России, помнится, ради торжества идеи анархии батька Махно с маузером и гранатой шел в бой, не сильно интересуясь численностью противника, а тут вдруг начал составлять калькуляцию своих и чужих сил, — отпустил злую шпильку в адрес бунтаря Котовский и Махно тут же взорвался.

— Не вам обвинять меня в отходе от идей анархии, господин бригадный генерал! Не надо! — взвился Махно.

— А ты не цепляйся к словам! Тебе сделали предложение, так будь добр, ответь на него коротко и ясно, а не пускайся в философию, что будет, — парировал Котовский.

Оба спорщика вскочили со своих мест и уставились друг на друга пылкими взглядами.

— Так, все остыли оба! — вмешался в перепалку губернатор. — Мы здесь собрались решать серьезные дела, а не браниться попусту. Итак, наша позиция Нестор Иванович вам известна, теперь мы хотим услышать ваше слово, дорогой гость.

— Для принятия такого важного решения, мне надо поговорить с хлопцами, посоветоваться и все как следует обмозговать.

— Боюсь, это невозможно. Мне нужен ваш ответ сейчас, — решительно произнес Фрунзе.

— Как это невозможно?! Я так с бухты-барахты вести переговоры не намерен!

— Извини, дорогой Нестор Иванович, но другого разговора не будет. Это дело мы с Григорием Ивановичем ведем на свой страх и риск, без ведома и одобрения Москвы. Ясно? А если ты будешь советоваться с хлопцами, то тогда о наших предложениях обязательно узнает вся тюрьма, весь город, а затем и наши «дорогие» соседи. Подобное положение дела нас никак не устраивает. Разговор у нас идет только с тобой и ответ нам должен дать только ты и сейчас.

— Нечего мне диктовать свои условия, будите давить, откажусь и все, точка! — нахохлился Махно.

— Да никто на тебя не давит. Просто говори ясно и коротко. Да, значит ты в деле, нет, отправляйся в тюрьму, а оттуда обратно на корабль, — хмуро бросил бригадир.

— Угрожаете! Я так и знал!

— Не угрожаем, прозорливый ты наш, а объясняем! В последний раз! Не хочешь ехать на липовые рудники, значит, отправляйся на настоящие прииски, кайлом махать. В Сибири, на Колыме золотишко нашли, и там рабочие руки очень нужны. Нам конечно отправка тебя и твоих товарищей во Владивосток в большущую копеечку выльется, но ничего тут не поделаешь. Выбора ты нам не оставляешь.

Махно пытливо посмотрел на лица своих собеседников, пытаясь понять, блефуют они или ведут свою тайную игру, но ничего кроме решимости поскорее завершить разговор не увидел.

— Значит, только одно мое честное слово и больше ничего? — сварливо уточнил арестант.

— Честное слово анархиста о том, что больше никогда не пересечете границ нашей колонии. Для нас с господином бригадиром этого будет вполне достаточно. Завтра же вся ваша братия отправиться на границу, на рудники. Оружие и амуницию получите в самый последний момент у Григория Ивановича. Не хочу вводить в искушение ваши души, — решительно отчеканил Фрунзе и выразительно посмотрел на Махно.

— Хорошо. Я согласен на ваше предложение, — произнес Махно, которому не очень хотелось менять теплый климат на сибирские морозы.

— Ну, вот и хорошо. Я очень рад, что мы смогли найти разумный компромисс, Нестор Иванович, — губернатор нажал на кнопку и в распахнутой двери появился Горьковой.

— Отправьте господина Махно обратно в тюрьму. И прикажите начальнику станции приготовить вагоны для отправки заключенных на северные рудники, — приказал Фрунзе.

Анархист с достоинством покинул кресло, и чуть кивнув головой, холодно произнес: — Честь имею, господа, — после чего покинул комнату.

Оставшись вдвоем с Котовским, губернатор подошел к небольшому бару, достал две небольшие рюмки и налил привезенной из России «Смирновской» водки.

— Ну, Григорий Иванович, с удачным началом твоего проекта, — предложил тост губернатор.

— Рано ещё говорить об удачном начале, Михаил Васильевич. Нам главное его удачно к Нигеру отрядить, а там дальше видно будет.

— Ладно тебе дуть на воду, все будет нормально. Получат господа французы в свои земли нашего бунтаря. Они нам Махди, а мы им Махно. Хорошо звучит, — пошутил Фрунзе, и заговорщики дружно опустошили посуду «за успех безнадежного мероприятия» закусив бутербродом с селедкой и луком.

Идея ответного хода «друзьям-соседям» обуревала умы Котовского и Фрунзе с момента разгрома вторгшихся в Того религиозных последователей пророка Махди. Было рассмотрено множество вариантов, но ни один из них не тянул на полноценное возмездие Парижу, сумевшему направить на крохотный африканский анклав России целую армию черных арабов. Все задумки дуумвирата были на уровне мелкой пакости и не более того. Казалось, что время мести откладывается в долгий ящик, но острый ум комбрига Котовского нашел таки подходящий вариант русской мести. Читая почту пришедшую из России, Григорий Иванович наткнулся на сообщение о знаменитом анархисте Несторе Махно. Арестованный в конце 1922 года лидер крестьянских повстанцев на юге России был предан суду вместе с большим числом своих последователей.

За все свершенные деяния, Махно грозила бессрочная каторга, и в исходе судебного процесса не приходилось сомневаться. Котовский знал Махно, но не столько лично, сколько по рассказам ссыльных. Одна пламенная натура отлично понимает подобную натуру. Недолго думая, комбриг предложил Фрунзе использовать разрушительный потенциал Нестора Ивановича на пользу государству. По данным местной разведки, после разгрома северных агрессоров господа союзники не оставили своих подлых намерений удалить русский флаг с африканской территории, а бокситы и золото только подталкивали их к активным действиям.

Что собирался изобрести Заморский департамент Франции, для полного и окончательного решения «русского вопроса» было неизвестно, но в том, что эти поползновения в скором времени приобретут реальные черты, было понятно всем. Необходимо было спешить, и Фрунзе без колебания поддержал идею своего заместителя.

Через два дня в Москву ушла шифрованная депеша на имя президента, так как губернатор имел право прямого выхода на главу государства. Туда же, со спецпочтой был отправлен секретный доклад, в котором Фрунзе подробно описывал свой тактический план.

Следует сказать, что президент Алексеев внимательно следил за жизнью русской колонии в Того, и всякие попытки выпихнуть русских из Африки, воспринимал как личное оскорбление, что было вполне понятным. Ведь именно благодаря его дипломатии, страна получила первую и пока единственную заморскую колонию.

Все это, а также тот факт, что действия Махно подпадали под указ о борьбе с бандитизмом, не заставило правителя России долго размышлять. Процесс Махно ещё только набирал обороты, а из президентской канцелярии в суд Харькова поступило секретное распоряжение об отправки всех участников процесса в далекую и знойную Африку.

Царь повелел, бояре исполнили и транспортный пароход одесского пароходства под громким именем «Александр Суворов» привез в Ломе, Нестора Махно.

Ни Фрунзе, ни Котовский ничуть не сомневались, что романтический бунтарь согласится на их столь радушное предложение. Главная задача тоголезского дуумвирата состояла в том, чтобы легенда российских анархистов не понял, что его намереваются использовать подобно разменной монете в своей игре. И это им удалось.

Махно естественно подозревал губернатора и Котовского в нечестной игре, но его подозрения, так и остались подозрениями. Возможность обрести свободу и приступить к построению своей анархисткой «Махновщины», перевесила в выборе вождя повстанцев.

Не до конца доверяя обещаниям Фрунзе и Котовского, Нестор Иванович постоянно ждал какого-то подвоха, но ничего не происходило. Как и было обещано, все пятьсот восемьдесят прибывших вместе с Махно человек были доставлены на север колонии. Вслед за ними были доставлены ещё сорок два человека из последнего этапа, на которых указал анархист, как на своих идейных сторонников.

С большой придирчивостью, он изучал вооружение, выделенное его воинству Котовским. Перебрав несколько сот винтовок, ружей, пистолетов и гранат, Махно не обнаружил в них ни одного изъяна. Готовя операцию «Анархия», в арсенал, который по легенде должны будут захватить беглецы, комбриг не пожадничал ничего. Он даже выделил три ручных пулемета «Томпсона» и хороший запас дисков к ним.

— Патронов тебе хватит на два хороших боя, Нестор. Большего дать не могу, тогда никто не поверит в подлинность твоего побега. Но, если пойдешь в сторону Нигера, тогда дам адрес одного купчишки в Ниамеи. За деньги он тебе черта лысого достанет, — заверил Махно бригадир. В ответ тот подозрительно насупился, но тут в разговор вмешался Тарас Лизогуб, помощник Кокубенко. Сам атаман непримиримых колонистов не изъявил желания присоединиться к Махно, но более сотни казаков из его куреня пополнили ряды анархистов.

— Знаю, я этого купчишку, Нестор Иванович. Абдуллой кличут. Жаден до денег, но ради маржи мать родную готов продать. Будет у нас огневой припас.

Слова казака успокоили Махно и, оставив оружие, он принялся инспектировать лошадей и повозки, которые были выделенные в его распоряжение. Неожиданно вождь анархистов затребовал сабли и шашки.

— Какой казак без сабли, — напористо наседал он на Котовского, требуя дать искомое. Столь неожиданное требование, озадачило комбрига. Согласно плану, махновцев предполагалось вооружить исключительно стрелковым оружием и потому, холодное оружие не было привезено в Манго. С большим трудом Котовскому удалось раздобыть двадцать шашек для анархистов.

— Вот, все чем богаты. Остальное, как истинные казаки, добудете в бою! — сказал он решительным тоном и Махно не стал возражать.

Прибывшие с севера каторжане довольно сложно проходили акклиматизацию к жаркому югу. У многих от местной пищи и воды сводило животы. Махно настаивал на присутствие в отряде доктора, но Котовский уверял его, что это с непривычки и со временем это пройдет.

— Посмотри вон на Пилипенко. Рассказать, как его первое время несло, так никто не поверит. А какой он теперь справный, любо-дорого смотреть. Как, Тарас, ветры не беспокоят? — поинтересовался комбриг у высокого казака с длинным чубом.

— Да, ну вас. Григорий Иванович, — стоявший у воза казак зарделся от смущения и отошел в сторону от идущего вдоль повозок Котовского и атамана.

— По-хорошему, вам следовало бы дать месяца два на адаптацию к местным условиям, но, к сожалению, не могу. Французы уже интересовались вашим местом нахождения. Мы заверили, что вы под надежной охраной, но как ты понимаешь, Нестор, шила в мешке не утаишь. Не пройдет и недели, как о вашем комфортном положении станет известно по ту сторону границы. А сложить два плюс два они сумеют, не дураки, смею тебя заверить, — комбриг в сердцах плюнул.

— Царские подарки делаете вы с господином губернатором, — многозначительно молвил Махно, пытаясь выявить тайные намерения комбрига, но тут он натолкнулся на достойного соперника. Григорий Иванович четко вел свою партию.

— Если хочешь выцыганить, что-нибудь ещё, говорю сразу, больше ничего не дам, — решительно заявил атаману Котовский, — а насчет царских подарков, так тебе все уже было говорено в Ломе. Или может ты, часом передумал?

Сказано это было со столь откровенным подтекстом, что Махно от негодования сначала крепко сжал рукоять своей плетки, а затем с силой ударил ею по густой зеленой изгороди кустарника, изрядно опустошив её.

— Мое слово тверже железа, господин генерал. Выступаем сегодня вечером, можете так и отстучать губернатору Фрунзе, — отчеканил атаман и, крутнувшись на пятке, пошел прочь от обидчика.

Махно сдержал данное Котовскому слово. В ночь с двадцать девятого на тридцатое апреля его отряд покинул временный лагерь вблизи границы и, двигаясь вдоль течения реки Оти на север, покинул земли русской колонии.

Как и было обещано, махновцам была дана фора в три дня, и только потом канцелярия губернатора оповестила Аккру и Котону о побеге анархистов с рудников. При этом в сообщении не было указанно ни численность, ни вооружение беглецов, ни направление их предполагаемого движения. Сообщалось о большой группе каторжников, которая, пользуясь беспечностью охраны, сумела разоружить ее, и сбежала в неизвестном направлении. Ведется расследование.

Известие о побеге каторжников в первую очередь всполошило приграничных фермеров. В страхе и ужасе ожидали они появление страшных казаков «А-ля рюсс», пьющих кровь и поедающих плоть своих жертв, как их окрестили губернаторы Аккры и Котона. Тревожные дни проходили один за другим, но страшные звери в людском обличии не давали о себе знать.

Так прошла неделя-другая и власти Ганы и Дагомеи вздохнули свободно. По всем признакам беглецы направились на территорию Французской Западной Африки, но это уже была чужая головная боль. Дакар был извещен о возможном появлении русских беглецов на территории его генерал-губернаторства.

Прошел почти месяц с момента исчезновения Махно и его казаков. О них уже стали забывать, как ошеломляющая новость с берегов Нигера всколыхнула приморские столицы. Списанные всеми в утиль махновцы объявились, и не просто так. Следуя вдоль русла Пенджари, они значительно углубились во владения французского генерал-губернаторства и достигли приграничного Ному.

Их появление у заштатного колониального городка произвело эффект разорвавшейся бомбы. Власти Ному не имели телеграфа и потому не были извещены о страшных гостях, появившихся на африканских просторах.

Все небольшое население форта, как именовалось Ному на бумаге, увидели необычайное зрелище, навсегда запечатлевшееся в их памяти. Из глубины, сияющей красками весны, саванны, к Ному двигалась большая колонна людей под черными знаменами. Неторопливо вздымая красную африканскую пыль, по дороге вперемешку шли пешие, ехали верховые, а впереди колонны двигалась повозка, над которой красовался транспарант с лозунгом: «Анархия, мать порядка».

Надпись была сделана русскими буквами, которые никто из жителей форта не смог бы прочесть при всем своем желании. Однако даже в таком виде, транспарант производил на негров сильное впечатление, ибо веяло от него за версту чем-то первобытно-демоническим.

Не менее сильное впечатление на жителей Ному произвел и тот факт, что из саванны к ним пришли белые люди. Давно привыкшие к появлению темнокожих немирных туарегов, они были поражены большим числом белых людей, пожаловавших к ним в гости.

Именно цвет кожи пришельцев был главной причиной того, что Ному была захвачена без единого выстрела. Гарнизон форта принял махновцев за боевую колонну французской армии, а когда обнаружил свою ошибку, было уже поздно. Пришельцы быстро разоружили неполный взвод местных жандармов и, надавав тумаков, разогнали их по домам.

Несмотря на все усилия толмача, собравшиеся на центральной площади африканцы, мало что поняли в пылкой речи Махно, посвященной освобождению местного населения от угнетения капиталистов. Слова «Свобода, равенство и анархия» оставили равнодушными сердца чернокожих тружеников, но вот действия длинноволосого человека, постоянно размахивавшего рукой с зажатым маузером, им очень понравились.

Когда он сбросил на землю французский триколор и заменил его черным полотнищем с белым черепом и перекрещенными костями, в толпе зевак раздался одобрительный гул. Колониальные чиновники весьма придирчиво следили за почитанием местными жителями флага Третьей республики и за проявление любой непочтительности к стягу метрополии строго их наказывали.

Вид беспомощно валявшегося на земле символа колониальной власти, который можно было, безнаказанно потоптать ногами очень обрадовал чернокожих, но это было только началом. К огромному удовольствию зрителей, Махно приказал выпороть всех колониальных чиновников, назначив им наказание, в двадцать пять «горячих».

Под дружное улюлюканье и свист собравшейся толпы, на грязные доски конторской террасы валили тех, кто ещё два час назад считались «хозяевами жизни» в Ному. Их крики, стоны и беспомощный вид были самым прекрасным развлечение, что можно было только придумать.

После завершения наказания, под громкие крики возбужденной толпы, Махно сделал следующий шаг по завоеванию сердец угнетенных африканских тружеников. Величественно взмахнув рукой и потребовав у толпы внимания, атаман сделал то, что неоднократно делал на Украине при захвате крупного села или маленького городка. По его приказу были принесены все долговые книги чиновников Ному, сразу же преданные огню.

Во всем мире, люди ненавидят долги и недоимки перед государством. В этом все они едины независимо от цвета кожи, вероисповедания или идеологических предпочтений. Именно стоя перед этим символизированным костром, негры почувствовали себя действительно свободными и принялись громко выкрикивать имя благодетеля, на свой лад.

Под дружные крики «Анархо, анархо» для окончательного закрепления своей победы, Махно открыл часть колониальных складов и начался всенародный праздник. Обрадованные столь стремительным изменением своей жизни, африканцы вытащили тыквенные калебасы с вином и принялись угощать им воинов батьки «Анархо».

Об политических изменениях Ному, административный центр провинции Нигер Ниамей узнал недели через полторы после их происшествия. Первыми новость о черных знаменах анархии, чей предводитель порет ненавистных чиновников, сжигает долговые книги и раздает припасы с товарами, в Ниамей принесли пастухи, пригнавшие свой скот на продажу.

Эти слухи быстро взбудоражили девятнадцатитысячный городок, раскинувшийся на левом берегу реки Нигер. Благодаря удачно расположенной пристани и наличию паромной переправы Ниамей получил статус центра провинции, большая часть которой была покрыта скудной растительностью.

Скотобойня, мукомольный заводик вкупе с кожевенными, серебряными и золотых дел мастерскими вносили свою лепту в доходы Парижа, но правивший в Ниамеи Лоран Кобер был недоволен. Полковничье жалование, плюс регулярные поборы местных купцов и ремесленников плохо утоляли аппетит колониального чиновника. Откровенно завидуя губернаторам побережья обогащавшихся благодаря полезным ископаемым подвластных им земель, Кобер несколько раз организовывал геологические разведки на плато Аир, но без особого успеха.

Известие о захвате Ному «сумасшедшим белым» серьезно озадачило нигерийского губернатора. С одной стороны форт был недалеко от Ниамеи, и послать войска для наведения не составляло большого труда, но с другой стороны эти земли относились к другому колониальному департаменту и, следовательно, были вне компетенции полковника. После недолгого раздумья, Кобер решил не вмешиваться в дела соседей, но отправил сообщение в Париж о возникшей проблеме.

Подобные действия были логичными и правильными в отношении банд немирных туарегов и чернокожих бунтовщиков. Ущерб от их деятельности был небольшим, и у Парижа было время для принятия решения и отправки карательных войск против провинившихся, но Махно в эту схему никак не укладывался. Отдохнув в Ному, он быстрым маршем направился к Ниамеи, своей главной цели.

Черные знамена с белыми костями вызывали уважение у местных жителей. Мало кто из них смог бы так свободно и непринужденно обращаться с символами смерти, почтение к которым сидело у них на уровне подкорки. Все они с почтением склоняли головы перед необычным белым вождем, о котором уже стали ходить легенды.

Благодаря этому, приближение махновцев к Ниамеи осталось незамеченным. Рано утром, когда часовые с трудом борются со сладкими объятиями Морфея, Махно ударил по городку с двух сторон. Главный удар наносился по казармам находившихся на западной окраине Ниамеи силами пехоты при поддержке пулеметов на повозках.

Укрывшись за каменными стенами, солдаты колонии отчаянно сопротивлялись махновцам, в надежде, что им на помощь придут солдаты, охранявшие особняк губернатора и пристань. Ударь они в спину окружившим казарму анархистам, и возможно африканская одиссея Махно закончилась, не успев начаться, однако этого не произошло. Двигавшаяся к казарме полурота охраны попала под удар конного отряда махновцев ворвавшегося в город с юга.

Захваченные врасплох солдаты, не сумели оказать сколько-нибудь серьезного сопротивления кавалеристам батьки и подобно тараканам разбежались по кривым переулкам городка. Преследуя беглецов, с задорным посвистом африканские анархисты поскакали к дому губернатора, желая захватить Кобера в плен, но того уже след простыл.

Поднятый с постели адъютантом и оповещенный им, что все пропало, мсье колонел только и успел, что натянуть штаны и опустошить личный сейф. Прижимая к груди мундир с туго набитыми деньгами сапогами и с револьвером в руке, Кобер успел добежать до пристани, прежде чем толпа восставшей черни отрезала переправу от остальных районов города.

Едва только в районе казарм вспыхнула перестрелка, как на улицы Ниамеи высыпали чернокожий люмпен с криками «Анархо, анархо!». В былое время жандармам было достаточно дать в воздух один только залп и спокойствие было бы восстановлено, но с появлением Махно ситуация кардинально поменялась. Почувствовав свою силу, «угнетенные африканцы» вначале стали забрасывать солдат у пристани камнями, а затем принялись активно теснить их к парому.

Командовавший взводом охраны лейтенант Фурнэ пытался оказать сопротивление, но силы были неравны. К восставшим с каждой минутой подходило подкрепление, и град камней в сторону охраны только увеличивался.

Появление у переправы губернатора полностью разрешило колебания лейтенанта. Дав в сторону наседавшей толпы несколько залпов, французы торопливо погрузились на паром и поплыли на противоположный берег реки. Там находилась резервная телеграфная станция, посредством которой цивилизованное сообщество узнало о захвате Ниамей русскими анархистами. Так на карте мира возникла никем не признанная страна «Махновия», а над водами Нигера поплыла песня «Любо братцы, любо» в исполнении обретших свободу людей.

Франции потребовалось мало времени, чтобы по достоинству оценить угрозу, возникшую для её интересов в Западной Африке. Последовал обмен резкими нотами между Парижем и Москвой, Котону и Ломе. Власти Третьей республики гневно упрекала Россию в утаении очень важной для неё информации, русские оправдывались нерасторопностью и крайне некомпетентностью своих чиновников в колонии, клятвенно заверяя Париж, что виновные будут непременно наказаны со всей строгостью. Держа данное слово, Фрунзе действительно наложил взыскания на своих подчиненных, но это мало утешило Францию, которой предстояло удалять из своей части тела махновскую занозу.

Для французов не составило большого труда узнать правду относительно «побега» анархистов, сильно осложнившего им жизнь и сорвавшего тайные планы по выдворению русских из Африки. Выполняя приказ Парижа, губернатор Дагомеи был вынужден отправить все свои силы к берегам Нигера. Занятый решением многочисленных дел, он все же нашел время для отдачи приказа о наказании виновных в «махновской проблеме». Этого требовал Париж, этого требовал государственный престиж Франции, этого требовало его сердце и душа.

Во все времена всегда находились люди, по тем или иным причинам готовые исполнить тайную волю верхов. Так было и на этот раз. В столице «Котовии» шло празднование первых плодов. Многие колонисты прибыли из окрестностей Манго на это торжество по приглашению комбрига Котовского.

Праздник удался на славу. Весь вечер участники торжества пели и плясали перед рядами столов, заставленных первыми дарами африканской земли. Трудно сказать, чего на них не было, ибо эта земля родила все, лишь бы был приложен труд.

По этому случаю, Григорий Иванович надел свой парадный белый мундир, отчего все именовали его генералом, что было недалеко от истины. У англичан и французов имелось звание бригадный генерал и только у нас в России, генеральские звания начинались с генерал-майора.

Было уже далеко за полночь, когда праздник завершился, и Котовский, вместе со своими семейными и адъютантом, вернулся домой. Разгоряченные праздником люди совершенно не обратили внимания на человека, притаившегося в кустах вблизи дома комбрига. Невысокого роста в поношенной одежде он крепко сжимал цевье своего ружья.

Это было творение бельгийских оружейников, позволявшее вести охоту на любого зверя в саванне включая даже слона и носорога. Пули, выпущенные из него, не только пробивали толстую шкуру животных, но при удачном попадании валили зверей наповал. Много лет, этот человек промышлял охотничьим промыслом в этих местах, и вот теперь ему предстояло начать новую охоту, охоту на человека.

Точно выбрав позицию перед домом комбрига, он видел всех, и никто не видел его самого. Из кустов ему было хорошо видно, как одно за другим стали зажигаться окна дома, и убийца стал пристально всматриваться в них, выискивая свою цель.

Неожиданно дверь растворилась, и на открытую веранду вышел сам Котовский и его адъютант Николай Марченко. У комбрига была привычка подышать воздухом перед сном, и в этот раз он не изменил ей. Расстегнув белый мундир, опершись на тесаные перила он стал смотреть в ночную тьму широко раскрытыми глазами, неторопливо перебрасываясь словами с адъютантом.

В этот момент, стоявший несколько боком Котовский, представлял собой идеальную мишень, и убийца решил воспользоваться моментом. Он неторопливо поднял ружье, беззвучно взвел курки и стал целиться в грудь Котовскому, как тот неожиданно встрепенулся.

— Пойдем Микола, польешь мне воды, уж больно душно, — сказал комбриг и к огромному разочарованию убийцы скрылся в доме. Чуткое ухо охотника уловило, как внутри помещения загремели ведра, стал слышен плеск воды и приглушенные голоса людей.

Вскоре все стихло, дверь распахнулась, и на веранде появился человек в наброшенном на плече белом мундире, с фуражкой на голове. Неожиданный порыв ветра качнул ветви куста перед глазами охотника, а когда обзор стал свободен, комбриг уже стоял спиной к нему, присев на перила.

Опасаясь, что цель вновь ускользнет от него, мужчина торопливо навел мушку на белый мундир и плавно спустил оба курка. Вылетевшие из ствола огненные молнии в мгновение ока пронзили ничего не подозревавшего человека. Пробив в крепком мускулистом теле военного две огромные рваные дыры, они швырнули его на пол веранды к самым дверям.

Звуки выстрелов в ночи моментально всполошил весь дом. Загорелся свет, на улицу высыпали люди. Послышались громкие истошные крики, за которыми раздались лихорадочные выстрелы по придорожным кустам, но убийца уже там не было. Увидев на белом кителе своей жертвы две кровавые отметины, он с чистой совестью покинул место своей засады. С такими ранами никто на свете не мог остаться в живых. Таким было окончание праздника урожая в Манго.


Документы того времени.

Из донесения в Главное Политическое Управление страны от начальника Ясского пограничного отряда подполковника Нефедова С. К. от 24 апреля 1924 года.

В ночь с 23 на 24 апреля этого года бандитское формирование численностью 14 человек совершило вооруженный прорыв с сопредельной территории на участке 6 заставы. Скрытно переправившись через пограничную реку Сирет, бандиты углубились на нашу территорию и в уездном селе Бузу напали на дом старосты Вереску, ранее неоднократно получавшего в свой адрес угрозы от неизвестных лиц за сотрудничество с пограничными властями. Ворвавшимися в дом бандитами был убит сам староста, его жена, престарелая мать, два сына (16 и 14 лет) и две дочери (11 и 9 лет). Вместе с ними были убиты сестра старосты и её муж, ночевавшие в доме Вереску. Все убийства совершались при помощи холодного оружия с особой формой жестокости.

После уничтожения семьи старосты, бандиты подожгли дом и, выждав некоторое время, открыли огонь по прибежавшим на пожар людям, убив шесть человек и ранив пятнадцать, трое из которых тяжело. Прибывшая на место пожара уездная милиция попыталась уничтожить бандитов, но в завязавшейся перестрелке от взрыва гранаты был смертельно ранен начальник милиции капитан Андронов, а рядовой состав не решился продолжить преследование врага.

При отходе на румынскую территорию бандиты вышли на пограничный секрет сержанта Гриценюка и были вынуждены принять бой. Благодаря грамотным действиям пограничников, а также быстро прибывшей к месту боя тревожной группе под командование замначальника заставы Чапаева В. И., бандитов удалось сначала блокировать, а затем и уничтожить.

В результате огневого контакта было убито 12 человек вместе с главарем банды Попеску, а два других участника банды получили ранения и взяты в плен. В ходе проведенного допроса, задержанные дали признательные показания, согласно которым все они являются членами организации «Великая Румыния», требующей передачи под юрисдикцию румынского короля провинций Бессарабия и Молдова.

Ликвидированная пограничниками банда Попеску уже шесть раз совершала налеты на территорию Российской Республики, во время которых совершались многочисленные акты грабежа, убийства и прочего террора, направленного против мирных приграничных жителей. Так на счету самого Попеску числятся 42 человека убитых или замученных им.

Среди личных вещей бандитов были обнаружены листовки антирусского содержания, отпечатанные в Бухаресте, а также документы, подтверждающие финансирование организации «Великая Румыния» французским консулом в Фокшанах.

Список пограничников отличившихся при уничтожении банды и достойных поощрения прилагается.

Подполковник Нефедов С. К.

Глава VIII Луч смерти профессора Тотенкопфа

Если сравнивать бал в Ломе с балом данным губернатором Мендосой в честь основания города Кордовы, то оба эти мероприятия мало в чем уступали друг другу по своему блеску и размаху, что было совсем не удивительно.

Оба города были на подъеме благодаря росту мировой промышленности, неутомимо поглощавшей как африканские бокситы, так и аргентинский вольфрам. В обоих городах имелись основные признаки цивилизации 20 века — железная дорога, телеграф и высокие радиомачты, с помощью которых жители городов были в курсе всех последних событий по всему миру.

Единственно, в чем африканская Ломе заметно уступала аргентинской Кордове, так это в древности своего происхождения. Плывя по течению реки Суквия в поисках легендарного Эльдорадо, летом 1573 года аделантадо Кабрера основал небольшое поселение, которому дал имя своей любимой жены Кордовы. После этого события прошли столетия, и городок на берегу реки Суквия, несмотря на все превратности судьбы, не только выжил, но и основательно встал на ноги.

О тех легендарных временах испанской конкисты жителям города напоминала массивная ратуша, чей остроконечный шпиль взмыл в голубое небо Аргентины, здание Национального университета, основанного иезуитами свыше трехсот лет назад, а также булыжная мостовая, чьи камни дышали историей.

Главные праздничные мероприятия начались утром на центральной площади города, куда вместе с горожанами пришли жители близлежащих департаментов провинции. Там говорились высокие речи, раздавались подарки, играла музыка, под которую гости торжества лихо отплясывали прямо на мостовой. Все это завершилось традиционной сиестой, и улицы Кордовы опустели, чтобы к вечеру вновь наполниться праздничной жизнью, но теперь она была разделена на богатых и бедных. И если простой люд отмечал день города в трактирах и тавернах, то состоятельную часть Кордовы ждал губернаторский дворец, куда было приглашено свыше двухсот пятидесяти человек.

Всех их у входа почтительно встречал пышно разодетый мажордом. Он властно ударял своим парадным жезлом об пол и громко выкрикивал имена прибывших на торжество господ. Через широко распахнутые двери, гости губернатора Мендосы проходили в парадный зал дворца, где их встречал сам хозяин с женой.

Так как всех приглашенных на торжество гостей его превосходительство мог ненароком позабыть, слева от губернатора стоял секретарь и по условному знаку рукой освежал память правителя Кордовы. Благодаря этой помощи сеньор Мендоса ни разу не ошибся, пожимая руки приглашенным на праздник мужчинам и отпуская комплименты их супругам делавших книксен губернаторской чете.

На господина Фернандо Торреса, владельца магазина радиоприемников и прочего технического товара сеньор губернатор не обратил особого внимания, несмотря на то, что тот был довольно запоминающимся мужчиной. Сдержанно обменявшись рукопожатиями с торговцем, его превосходительство споткнулся взглядом о сеньору Жозефину Торрес, и сердце его учащенно забилось. Симпатичная брюнетка полностью подходила под тот тип женщин, что импонировал губернатору. Грациозно отдав дань уважения хозяину, сеньора Торрес лукаво стрельнула глазами в ответ на комплимент губернатора.

Её действия не остались незамечены супругой губернатора, которая едва приглашенные отошли от хозяев дворца, холодно прошептала мужу, не меняя участливого выражения на лице.

— Луис, держите себя в руках, и не выказывайте столь неприкрытого интереса к этой смазливой простушке.

— Благодарю тебя, Изабелла, — отвечал ей губернатор, расплываясь в дружеской улыбке следующей паре гостей.

Действие дорогой супруги не укрылись от взгляда и господина Торреса.

— Не могла удержаться от проверки своего оружия, дорогая? Смотри, госпожа губернаторша зорко следит за своим мужем и не потерпит никакую соперницу вблизи своего благоверного, — пожурил он свою жену, взяв предложенный слугой бокал с шампанским.

— У каждого человека есть свои слабости милый, тем более у такой слабой женщины как я, — непринужденно улыбнулась ему в ответ супруга.

В этот момент она действительно ничем не походила на человека способного кого-либо обидеть. Милая и обходительная хранительница домашнего очага имела мало чего общего с той анархисткой революционеркой, за чью голову шесть лет назад американское правительство предлагало сначала десять, а потом и пятнадцать тысяч долларов. Вот только лишь небольшой шрам на левой руке и цвет волос объединял этих женщин, но на этом сходства заканчивались. Чета Торрес в Кордове числилась добропорядочными семьянинами и послушными гражданами аргентинской республики.

За те два года, что они провели в Кордове, никто не мог сказать о них ни одного плохого слова. К политике они были равнодушны, впрочем, как и к религии, но зато торговая жилка и деловая хватка у сеньора Торреса была отменной. Сразу после прибытия из Байреса он организовал фирму по продаже радиоприемников и добился серьезных успехов, правильно сочетая цену и качество предлагаемого товара.

Уже через год Торрес расширил свое дело, поставляя товар не только в Кордову, но и в другие города провинции, а также её соседям. Технический прогресс решительными шагами врывался в Аргентину, принося господину коммерсанту и его жене стабильный доход. Как признание финансовых успехов четы Торрес, стало их приглашение на бал к губернатору, на который мечтало попасть многие жители Кордовы.

Некоторые представители благородных семейств города с холодом и недовольством посматривали эту семейную пару, сумевшую столь быстро войти в двери, перед которыми иные стоят годами, но так и не получавшие приглашение переступить заветный порог. Но большая часть гостей была настроена к Торресам более терпимо.

— Ну и пусть, что иностранцы. Мало их приехало из Европы в Аргентину за последние годы. Президент страны, господин де Альвеар, очень рассчитывает, что капитал и деловые качества эмигрантов помогут стране стать экономическим лидером Южной Америки. Главное, что у них есть деньги, они деловые люди, верят в Бога и не занимаются политикой, — рассуждали лишенные «голубой крови» обыватели, дружественно кивая сеньору Торресу и поднимая бокалы за его очаровательную супругу.

Такова была лицевая сторона аргентинская жизнь Камо и Фрэнки Майены, но существовала и её оборотная сторона. Кордова не случайно была выбрана Камо как место проживания. В северной части этой аргентинской провинции обосновался злой гений мировой войны, знаменитый профессор Тотенкопф.

Работая на воинскую славу Второго рейха, он создал особые дирижабли, чьи убийственные удары испытали на себе многие города Франции, Англии и Америки. Сразу после войны, за свои преступления перед человечеством он был объявлен в мировой розыск. Тысячи людей искали его в Европе, Азии, Африке и даже в Австралии, но все поиски были безрезультатны. Арестованные в ходе розыска люди, оказались лишь только похожими на «профессора зло», как окрестили его американские журналисты, а всяческие упоминания о нем в прессе, в конце концов, оказывались банальными газетными утками.

Искали неуловимого профессора и в Южной Америке. Его фотографии имелись в полицейских департаментах Аргентины, Бразилии, Венесуэлы, Колумбии, Перу и Чили, но это нисколько не помешало Тотенкопфу въехать неузнанным сначала в Парагвай, а затем оказаться в аргентинской провинции Кордова.

В её северной части находилось несколько чисто немецких поселений, много лет занимавшихся фермерством. Жили они очень замкнуто, сознательно ограничивая доступ в свою среду всем испаноговорящим. Внутри поселений говорили только на немецком языке, отмечались немецкие национальные праздники, пропагандировалась немецкая культура.

Подобные поселения были идеальным местом для укрытия всех гонимых людей немецкой нации, и Тотенкопф не стал исключением. Поселившись в одном из дальних хуторов, он отдался любимому занятию, созданию нового оружия уничтожения. В специально оборудованной генералом Бергом лаборатории, «профессор зло» ставил опыты и вел научные изыскания, чей результат должен был полностью затмить все то, что было создано им ранее.

Обуреваемый честолюбивыми помыслами, желая навечно прославить своё имя, профессор Тотенкопф сосредоточил все свое внимание на разработке «лучей смерти». По замыслу ученого это должно было быть оружие способное легко уничтожать не только живую силу и оборонительные укрепления противника, но и аэропланы, и морские корабли.

В начале своей работы профессор хотел создать свои смертоносные лучи на основе радиоволн, которые должны были облучать войска врага, но по прошествии времени он отказался от этой затеи. Тотенкопфа захватила идея создание мощного теплового луча, который должен был уничтожать все на своем пути, подобно молнии громовержца Зевса.

Для реализации этих грандиозных намерений профессору понадобилось значительная сумма денег, которую ему предоставил его компаньон и товарищ генерал Берг. Именно на них в Европе и Америке через подставные фирмы закупались материалы и оборудование, необходимые для создания теплового оружия.

Естественно Берг не мог полностью финансировать все нужды профессорского проекта, как это в свое время делал кайзер Вильгельм. Трудно сравнивать возможности государства и частного инвестора, но этот факт нисколько не волновал Тотенкопфа. Наоборот, он видел в этом некий залог успеха, так как, по его мнению, обеспеченный всем специалист не столь проворен и изобретателен, как испытывающий нужду исследователь.

— Вы знаете, Берг, если бы мой аппарат создавался под эгидой государства, то его стоимость была бы значительно выше, чем та стоимость, которую тратим мы на его создание сейчас, — хвастался профессор своему компаньону, сидя за чашкой утреннего кофе.

Будь на месте генерала кто-нибудь другой, то он скорей всего замучил бы ученого перечислением сумм, отпущенных на его опыты, и был бы наверняка прав. Вначале он снабдил Тотенкопфа документами и перевез его сначала в Парагвай, а затем в Кордову. После на землях немецких колонистов в департаменте Тулумба была построена вилла с лабораторией, в которой профессор приступил к своим исследованиям. Быстрого результата они не принесли, но потребовались новые финансовые вливания.

Изучение физики это не только дорогое удовольствие, но и процесс с непредсказуемым результатом. Через три месяца кропотливой работы, выяснилось, что было взято неправильное направление, и теперь нужно начать все сначала.

Любой бы нормальный спонсор просто взвыл бы от этих известий и пустил бы пулю в голову незадачливому распылителю чужих денег. Любой, но только не генерал Берг. Он сочувственно покивал головой, спросил, сколько нужно добавить и открыл новый кредит дорогому другу.

Делая все это, генерал был в своем уме и не находился под влиянием алкоголя, наркотиков или иных средств, подавляющих волю и разум. Просто он как никто другой знал возможности профессора, свято верил в них, и как оказалось не напрасно. Прошло полгода, и опытный образец нового оружия был создан. Два с половиной месяца понадобилось профессору на его доработку, и тепловой луч сначала поджег кучу смолянистых веток, а затем прожег насквозь доску толщиной в десять сантиметров. Это был настоящий прорыв в проводимых исследованиях.

Изменяя и комбинируя составные элементы своего оружия, Тотенкопф сначала добился, что при помощи луча написал свое имя на стальной плите, а затем разрезал напополам двухсантиметровый лист брони. Профессор купался во славе триумфатора, но тут случилось, то, что должно было случиться: у Берга возникли проблемы с финансами.

Нет, господин ученый не спустил всю денежную наличность своего друга, генерал был весьма предусмотрительным человеком. У него закончились лишь свободные финансы, все остальное было вложено в дело. Для их вывода потребовалось бы месяц-полтора, а такой срок ученый гений ждать не мог. Берг занялся поиском денег на стороне и первый к кому он решил обратиться был Камо.

По приезду в Аргентину он поддерживал с «сеньором колонелем» чисто дружеские отношения, не пуская его дальше очерченных границ. Камо было известно, что профессор жив и занимается новым видом вооружения, но, ни где он находится, ни каковы его успехи на новом поприще, бывший революционер не знал. Через его фирму шла часть профессорских закупок, но их список ничего не говорил Камо о том, на какой стадии находятся исследования Тотенкопфа.

Поэтому когда во время очередного визита Берг попросил у Камо денег для продолжения работ по тепловому лучу, «сеньор колонел» охотно согласился, но с одним условием.

— Поймите меня правильно господин генерал, я много наслышан о профессоре Тотенкопфе, но я деловой человек, который предпочтет всего один раз увидеть, чем сто раз от кого-то услышать. Я готов немедленно вложить в дело нужную вам сумму денег, но хотел бы, как говорится, пощупать товар руками. Если это действительно столь грандиозный проект как вы говорите, возможно, я вложу в него даже больше, чем вы запрашиваете, дорогой Берг, — Камо решительно извлек из кармана чековую книжку, достал вечное перо и замер, готовый подписать чек в любую минуту.

— Право не знаю, что и делать. Ваша готовность без всяких проволочек вложиться в наш проект радует меня, но вся проблема в профессоре. Возможно, чисто из суеверия, он не намерен показывать свой аппарат посторонним людям. Он и меня допускает в свою лабораторию крайне редко, — Берг сочувственно взглянул на Камо, делая вид, что ищет у него понимания ситуации. Говоря о нелюдимости профессора, генерал сильно лукавил, не желая допускать к делу новых лиц.

— Что же, вполне понимаю вас господин генерал. Людям науки вполне свойственны причуды сильно отличающих их от всех нас, но прошу правильно понять и меня. Мое желание взглянуть на аппарат не праздное любопытство, а стремление убедиться в правильности своего поступка. Ведь запрашиваемая вами сумма немаленькая и под честное слово её никто не даст. По сведениям, которые я получил из канцелярии губернатора, аргентинское правительство намерено начать в Кордове строительство авиационного завода. Сорок девять процентов будет отдано частному капиталу, и очень важно будет попасть в число первых пайщиков. Ведь это превосходное место для вложения денег, согласитесь со мной, — продолжал давить на немца Камо.

— Мне очень жаль дорогой друг, но профессор вряд ли изменит своим жизненным принципам, — Берг сделал вид, что хочет подняться и уйти, но Камо не стал останавливать его и предлагать новые варианты. В этих играх у него опыт был гораздо больше его собеседника.

— Не смею настаивать господин генерал, у каждого человека есть свои жизненные правила и их следует уважать. Однако мне не хотелось отпускать вас с пустыми руками, памятуя связывающее нас прошлое, — Камо развернул чековую книжку и размашисто заполнил передний лист. — Вот, прошу принять от меня чек на двенадцать тысяч долларов. Эту сумму я могу выдать вам в качестве помощи без каких-либо условий. Прошу.

При столь неожиданном повороте событий, Бергу не оставалось ничего другого как делать хорошую мину при плохой игре. Он сдержанно поблагодарил дарителя и туманно намекнул на возможность изменения правил герра профессора. В ответ Камо горячо заверил генерала, что всегда готов оказать ему финансовую помощь.

Когда дверь за гостем закрылась, а его самого унесло могучее авто, между супругами Торрес состоялся разговор. Следует отметить, что Камо полностью доверял своей спутнице и, не имея от неё никаких тайн, он рассказал о результатах прошедшей встречи.

Фрэнки внимательно выслушала рассказ мужа, а затем осторожно спросила Камо:

— Судя по тому, с какой легкостью ты отдал Бергу двенадцать тысяч, этот аппарат должно быть очень важен для тебя. Но как, и для каких целей, ты собираешься его использовать? Желаешь установить на него монополию или продать за хорошую цену, а может быть, что-нибудь ещё? Каковы твои планы и намерения?

— Видишь ли, в чем дело дорогая, на данный момент для меня важен не столько аппарат, сколько сам профессор. Тотенкопф действительно злой гений войны, как его величают американцы. Он с легкостью изобретает одно смертельное оружие за другим и делает это исключительно ради прославления собственного имени. Сейчас он создал тепловой луч малой мощности, с помощью которого можно на расстоянии поджигать деревья или вскрывать банковские сейфы любой толщины. Но если он сделает аппарат большей силы, то это будет означать смерть тысячи и тысячи людей. Вспыхнет новая мировая война, ибо то государство в чьи руки попадет этот аппарат, обязательно захочет извлечь из него максимальную выгоду и станет диктовать свою волю соседям. Чтобы этого не случилось, профессора надо остановить на раннем этапе создания оружия иначе, потом будет поздно.

— Остановить, значит уничтожить. Я правильно тебя поняла?

— Да, именно уничтожить. Ведь если его постигнет неудача в продвижении теплового луча, он обязательно изобретет, на погибель людскому роду, что-нибудь ещё более ужасное. В России, я знал одного такого изобретателя, профессора Филиппова. В своей домашней лаборатории, он ставил опыты по переносу энергии с одного места на другое при помощи волн. Предполагалось, что, взорвав тонну динамита под Петербургом, можно было перебросить энергию взрыва в район Стамбула и произвести нам такие же разрушения, как если бы взрыв был на самом Босфоре. Страшное оружие но, слава Богу, оно не было создано. Проводя последние испытания, профессор погиб, учеников у него не было и никто не смог завершить его изобретение. При этом Филиппов просто ставил опыты, а Тотенкопф целенаправленно создает оружие массового уничтожения.

— Ты говоришь страшные слова милый, и я полностью с тобой согласна. Пули и снаряды более честное оружие, чем этот тепловой луч с его пятикилометровым радиусом поражения. Профессора и его аппарат, конечно, нужно уничтожить, но меня смущает один факт. Насколько я знаю, у тебя нет той суммой, о которой попросил тебя Берг. Как ты с ним собираешься расплачиваться или у тебя есть другие счета, о которых я не знаю? — Майена кивнула на чековую книжку Камо, сиротливо лежавшую на бюро.

— Нет, это действительно все мои деньги, — успокоил супругу Камо, — а что касается господина Берга, то ради достижения цели, я готов выписать ему даже миллион долларов. Лишь бы приблизиться к Тотенкопфу и уничтожить его.

— Понимаю тебя. Берг просто не сможет воспользоваться выписанным тобой чеком и демонстрация творения герра Тотенкопфа будет единственной и последней. Что же, с профессором и Бергом все ясно, но может, стоит попытаться захватить аппарат и вывезти к тебе на родину, в Россию? Насколько я понимаю, у профессора нет большой охраны и при хорошей подготовке дела, мы смогли бы экспроприировать его, — многозначительно спросила женщина, намекая на их бурное прошлое. Услышав эти слова, Камо на секунду задумался, но затем решительно тряхнул головой, словно отгонял от себя соблазн.

— Нет! Кража аппарата, это очень опасное и трудное предприятие, но даже если нам это удастся, я не уверен, что в России тепловой луч попадет в достойные руки. Поэтому от греха подальше правильнее будет уничтожить профессора и его изобретения.

— Значит, нам придется покинуть Кордову?

— К сожалению, это так. После уничтожения аппарата нам предстоит переехать в другую провинцию.

— Жаль, — со вздохом молвила Майена, — честно говоря, я уже привыкла к этому городку.

— Ничего страшного, дорогая. Сменить пейзаж за окном всегда полезно, тем более людям нашей формации.

— И куда мы отправимся, в Байрес? Там ведь легче будет затеряться.

— Нет. Именно там нас и будут искать. Поэтому, я присмотрел на границе с Парагваем небольшую плантацию по выращиванию чая матэ. Это отличное место для скромной семейной четы де ля Ласерны, которая в случае необходимости всегда найдет убежище в соседней стране.

— За, что я тебя люблю, дорогой, так это за твою предусмотрительность. Мне сильно повезло, что судьба свела меня с таким человеком как ты.

— А мне с тобой, — молвил Камо, обняв подругу.

Начав с Бергом игру в спонсорскую помощь, Камо считал, что в нынешнем положении он единственный человек, к кому немец сможет безбоязненно обратиться за финансовой помощью. Он не без основания полагал, что до окончательного завершения работ над тепловым лучом, Берг не рискнет предлагать аппарат третьей стороне, но бывший эсдек недооценил изворотливость германского генерала. Едва только работы начались, как агенты Берга стали искать потенциального покупателя на смертельное оружие. О том, чтобы предложить его англичанам не могло быть и речи и потому, Берг сосредоточил внимание на других странах.

Франция после войны была бедна как церковная мышь, норовя нарастить свои опавшие мускулы за счет нещадной эксплуатации своих колоний и немецких репараций. Страна восходящего солнца с прохладцей отнеслась к идее покупки лучевого оружия. Потомки богини Аматерасу свято верили в огневую мощь своих линкоров, которые вместе с авианосцами должны были стать ударной мощью страны. Оставалась богатая Америка, но, получив в свое распоряжение все золото Старого Света, американцы спешили насладиться прелестями жизни и не собирались снова воевать.

Казалось, круг замкнулся, однако на счастье генерала в Северо-Американских Штатах не все так думали. Их было мало, но это были вполне состоятельные люди, девиз которых гласил: «Любая война, это новые деньги». Сообщение о тепловом луче заинтересовало американцев. Они по достоинству оценили возможности применения теплового луча в военных целях, а также то, что таинственный изобретатель не просил денег.

Проект теплового луча получил кодовое название «луч смерти». Контроль над ним был поручен Марку Говеренцу, ранее сотрудничавшему с Николой Тесла, в свое время пытавшегося создать свое лучевое оружие. Под видом новоявленного американского миллионера, желающего вложить свои деньги в выгодный проект, он был отправлен в Рио-де-Жанейро, так как, соблюдая секретность, Берг указал местом своего пребывания Бразилию.

Когда возник финансовый вопрос для продолжения проекта, Берг обратился за помощью к Камо и Говеренцу, и в обоих случаях получил одинаковые ответы. Деньги для продолжения опытов будут даны, но при условии наглядной демонстрации аппарата. Это вполне устраивало Берга решившего одним выстрелом убить двух зайцев для решения своих проблем.

Говоря о том, что Тотенкопф не желает показывать свой аппарат посторонним лицам, Берг нисколько не лукавил. Профессор собирался по-своему распорядиться изобретенным им тепловым лучом. С его помощью он намеревался начать широкомасштабную добычу золота в боливийских Андах. Тотенкопф уже приценился к нескольким заброшенным горным приискам. Согласно заключениям геологов запасы золота там были богатейшие, но вся проблема заключалась в их глубоком залегании в толще твердых горных пород. Рентабельность добычи золота в подобных условиях была отрицательная, но профессор полагал, что он сможет добраться до благородного металла при помощи разрушительной силы своего аппарата.

Купив право разработки приисков через подставных лиц, Тотенкопф намеревался в два года не только полностью окупить свои затраты, но и иметь солидную выгоду. После обретения же финансовой независимости, ученый собирался заняться изучением ядра атома, таившего в себе неисчислимые перспективы.

Таковы были планы злого гения Второго рейха, но заунывная песня финансов заставила его внести в них определенные коррективы. Тотенкопф решил уступить давлению настырных спонсоров и провести демонстрацию своего смертоносного оружия, которая должна была быть последней для них. После получения денег, спонсоры должны будут оставить земной мир, ибо пережили свою полезность великому делу. Как говориться ничего личного, только бизнес.

Согласно иезуитскому плану профессора, с разницей в сутки, оба спонсора прибыли на маленькую станцию Санта-Эсмеральда железнодорожной магистрали, что связывала Кордову с одноименной столицей соседней провинции Сантьяго-дель-Эстеро.

Первым в условленное с Бергом место приехал Камо. Ему легче было добраться до Санта-Эсмеральды, чем господину Говеренцу, которого люди Берга везли из самого Буэнос-Айреса.

У самого вагона дорогого гостя встречал широкоплечий крепыш по имени Мигель. Он предложил Камо донести багаж, но у того из вещей был только один саквояж. Легендарный экспроприатор предпочитал путешествовать налегке. Потерпев неудачу оказать любезность господину коммерсанту, Мигель подвел его к большому черному автомобилю и учтиво распахнул дверцу. Все это не ускользнуло от внимания худощавого господина. Он ехал с Камо на одном поезде, но его никто не спешил встречать. Так и не дождавшись знакомых, господин подхватил свой неказистый чемодан и направился к зданию вокзала.

Присланный Бергом автомобиль, был чудом техники начала века. Большой и могучий, он величаво несся по дорогам Кордовы, с легкостью беря любой подъем, преодолевая лужи, кочки и прочие превратности грунтовой трассы.

Был поздний вечер, когда Камо прибыл сначала в немецкое поселение, а затем, покрытый густой пылью кабриолет, доставил его на виллу профессора. Встретивший гостя Берг, радушно предложил ему флигель с ванной и ужином, предупредив, что встреча с Тотенкопфом состоится завтра утром.

— Что поделаешь, если умственный процесс профессора идет в вечерние часы и изменить это не под силу никому, — генерал учтиво довел гостя, до флигеля и пожелал доброй ночи.

Ночь действительно была доброй, Камо отоспался и явился на встречу с изобретателем в прекрасной форме.

— Я представлял вас себе несколько иным, герр Камо, — произнес немец, учтиво обменявшись рукопожатиями. — Если руководствоваться методом Ломброзо, то вас совершенно невозможно заподозрить в том криминале, столь вас прославившего. У вас вид, глубоко порядочного человека, единственным прегрешением которого могут быть редкие походы на сторону.

— Зато ваши проницательные глаза и высокие надбровные дуги, герр профессор, сразу выдают в вас незаурядную личность, способную на многое. И я теряюсь в догадках, пытаясь определить границу вашего таланта.

— Теперь я понимаю причину вашего легендарного успеха. Вы умело играете на струнах людских душ тонким инструментом под названием лесть, однако, со мной вам не повезло. Я абсолютно глух к подобной музыке и говорю вам сразу, не тратьте зря время, ни ваше, ни тем более мое. Оно для меня бесценно, — взмахом руки Тотенкопф предложил Камо и Бергу сесть за стол, возле которого уже стояли слуги с подносами.

— Итак, вы готовы спонсировать создание теплового оружия, но только после его демонстрации? — профессор уловил тревожный взгляд Камо на слуг. — Можете говорить совершенно свободно, они ни слова не понимают по-немецки.

— Удобная прислуга, — констатировал Камо, но возобновил разговор, только когда слуги покинули столовую. — В силу сложившихся обстоятельств, я не только видел, но даже использовал одно из ваших творений, герр профессор, и в полной мере оценил его мощь и великолепие. У меня нет и мысли сомневаться в словах генерала Берга относительно свойств вашего нового оружия. Однако, просимая вами сумма в 250 тысяч долларов, довольно велика и для успокоения души я хотел бы, взглянуть на ваш товар. Прошу понять меня правильно.

— Не извиняйтесь. Не всем дано понять величие свершенного мною открытия. Узость вашего технического кругозора мешает по достоинству оценить его и потому, вы все сводите к примитивной демонстрации, наивно полагая, что после этого все сразу станет ясно. Вы подобно ребенку пытаетесь укусить незрелый плод, которым очень легко отравиться, — нравоучительно произнес профессор, уверенно орудуя ножом и вилкой у себя в тарелке, — однако, судя по вашему лицу, это вас не очень пугает, и вы упорно желаете увидеть аппарат. Не так ли? Можете не отвечать, отлично вижу, что так. Что же, это ваш выбор, ведь вы платите деньги. Ваше здоровье!

Тотенкопф поднял бокал вина, и Камо с Бергом последовали его примеру. Когда профессор наклонял над тарелкой аккуратно постриженную голову, он совершенно не походил на «злого гения», каким его знал цивилизованный мир, но стоило ему лишь поднять глаза, как мнение быстро менялось. Их холодность и безразличие к людям, гнездившееся за стеклами очков, моментально выдавали человека привыкшего повелевать другими, совершенно не считаться с их мнением.

— Вас наверняка интересуют техническое устройство аппарата, но по известным причинам я могу рассказать об этом лишь вкратце. В основе действия моего аппарата лежит принцип концентрации света, подобно фокусу самой простой линзы. Нечто подобное создал знаменитый Архимед, когда при помощи зеркал, на расстоянии сжег весь флот римлян. Не знаю, каких размеров был солнечный пучок легендарного грека, но созданная мной оптическая система, сжимает луч света до размера меньше ушка иголки. Это позволяет ему в считанные секунды плавить и прожигать броню, как танков, так и кораблей и вы увидите его мощь собственными глазами! — профессор прервал трапезу, и гордо вскинув голову, посмотрел на Камо.

— К сожалению, дальность воздействия моего нынешнего аппарата ограничивается десятком метров, но у его нового варианта, на постройку которого пойдут ваши деньги, дальность будет гораздо больше. При помощи теплового луча можно будет поражать объекты на удалении в двести, в пятьсот, тысячу метров и это не предел. Согласно моим расчетам, луч может сохранить свою силу до 20 километров, но для этого придется строить аппарат величиной с корабельную башню. Вот какое будущее у моего аппарата!

— Вы рисуете грандиозную картину, от которой перехватывает дух, герр профессор. У меня нет ни капли сомнения в том, что вы создадите свои чудо-аппараты при наличии необходимых средств. Ваше здоровье, — Камо поднял бокал, — честное слово, просто не вериться, что для каждого аппарата уже произведен свой расчет. Сразу чувствуется рука подлинного мастера.

— Совершенно верно. Для каждого из аппарата расчет уже произведен и все они здесь, — немец выразительно постучал пальцами по лбу, — многие любят записывать, но я считаю это излишним. Моя память меня никогда ещё не подводила.

— А что служит источником для вашего луча? Неужели ваш аппарат подобно зеркалу Архимеда полностью питается от солнца?

— Нет, нет и нет. Мой аппарат полностью автономен и не зависит от капризов погоды. Свет порождается от горения специальных стержней, в основе которого лежит угольная пыль. Срок горения их составляет 11 минут, после чего нужно производить замену. Зажигаются они при помощи магнето и сгорают полностью, без остатка и даже копоти.

— Как все просто и понятно! Не то, что у этого Теслы с его передачей тока путем беспроводного электричества! — ловко ввернул в разговор Камо имя научного конкурента профессора.

— Тесла больше говорит, чем делает. За годы жизни в Америке он хорошо усвоил их принцип, что для громкого успеха нужна хорошая реклама. Именно она лежит в основе деятельности этого гения-самоучки, плюс определенный налет таинственности и недосказанности. Все его столь разрекламированные электронные пушки-метатели молний ещё только в проектах, которые неизвестно когда получат право на рождение. А мой «луч смерти» уже существует! И он гораздо компактнее, прост в обращении и, главное, стоит гораздо меньше, чем энергетические башни этого короля электричества!

— Думаю, наш гость сам в этом убедиться этим вечером, — прервал Тотенкопфа Берг, видя как тот, не на шутку разгорячился.

— Почту за честь быть первым зрителем этого грандиозного действия, — заверил хозяев Камо.

— Вот именно первым, оцените это герр Камо. Завтра к нам приедет ещё один человек, желающий посмотреть в действии наш аппарат, — многозначительно подчеркнул генерал.

— И кто он, если не секрет.

— От вас у нас секретов нет, дорогой сеньор колонель, — Берг расплылся в доверительной улыбке, — это богатый американец, интересующийся научными достижениями военного характера, в которые можно выгодно вложить деньги.

— Правда? Он действительно американский нувориш или только им умело прикидывается?

— По всем признакам, он самый что ни на есть настоящий американец, хотя я не могу с полной уверенностью утверждать обратное. Стопроцентную уверенность может гарантировать только страховой полис. Ваше здоровье, — Берг поднял свой бокал и на этом завтрак закончился.

Генерал специально упомянул о Говеренце перед Камо, в надежде, что известие о нем сделает его куда более сговорчивым.

— Все эти торгаши становятся податливее, когда узнают о наличие конкурентов. Вот увидите, едва Камо станет известно об американце, он более широко распахнет свой кошелек, — заверил Берг профессора, когда они остались одни.

— Не стоит забывать прошлое этого человека, в нем нет ничего торгашеского, — напомнил профессор, но Берг не согласился с ним.

— Но сейчас он ведет себя, как истинный торговец.

Вернувшись после завтрака к себе в комнату, Камо узнал, что его походный саквояж подвергся негласному досмотру. Кто-то в отсутствие хозяина открыл его. Сделано это было аккуратно, но неизвестный не заметил тоненького волоса прилепленного к створке саквояжа.

Этот факт обрадовал Камо. Теперь хозяева виллы полагают, что их гость не вооружен и совершенно не подозревают, об опасности притаившейся в его брючном ремне, за массивной пряжкой.

День в ожидании демонстрации, как ни странно, прошел быстро, и вечером гостя пригласили в отдельное крыло усадьбы, где размещалась лаборатория. Увидев, установленный на специальный постамент, квадратный короб с длинным скошенным дулом, Камо несколько растерялся. В его представлении аппарат «лучей смерти» должен был иметь более совершенный вид.

— Весь корпус моего аппарата состоит из тугоплавкого металла способного выдержать температуру в тысячи градусов по Цельсию. Через это отверстие мы вставляем в аппарат цилиндр со специальным стержнем горючей смеси, фиксируем его на держалке и удаляем внешнюю часть цилиндра. Этой кнопкой поджигаем брикет, после того как пламя разгорелось, фокусируем свет специальными винтами и, при помощи ручек, направляем тепловой луч в нужную нам сторону. Все очень просто, — давал пояснение Тотенкопф, неторопливо готовя аппарат к действию.

Привычно погрузив топливный цилиндр во чрево аппарата, нажав кнопку магнето, он склонился над датчиками на верхней панели аппарата. Было слышно, как внутри него загудел огонь и вскоре из дула вылетел тонкий луч света по размерам с вязальную спицу. Покинув аппарат, он уткнулся в, стоявшую в семи метрах от демонстрационного стенда, толстую металлическую плиту.

Тотенкопф покрутил винты, и луч стал не только уменьшаться в диаметре, но и структурно изменяться. Стоя рядом с аппаратом, Камо отчетливо видел как тонкая световая нить, начала стремительно густеть на воздухе, меняя свой желтый цвет на ослепительный бело-голубой.

Ещё раз, сверившись с показаниями датчиков, профессор взялся за ручки управления и с удивительной легкостью стал водить громоздким аппаратом. Световая нить заплясала по поверхности вертикально расположенной плитой, и до Камо долетел запах опаленного металла.

Сначала изобретатель написал на плите свои инициалы, затем круг с цилиндром, повторяя эмблему, выбитую на могиле Архимеда.

— Для чистоты эксперимента скажите, какой символ вам нарисовать и я легко сделаю это, — хвастливо пообещал зрителю Тотенкопф.

— Пожалуй, пятиконечную звездочку.

— Для увеличения сложности задачи могли бы попросить нарисовать спираль, но что делать. Вы сделали свой выбор, — снисходительно хмыкнул Тотенкопф, — ну-с, начнем.

Ладони изобретателя легли на рычаги аппарата, и ослепительный луч уверенно заскользил по металлической плите под неторопливый речитатив профессора.

— Лучей у нашей звездочки не трудно сосчитать, лучей у нашей звездочки по счету ровно пять, — нараспев говорил Тотенкопф к сильному изумлению Камо. Он считал немца холодной машиной, и вдруг тот открылся с необычной стороны.

— Вот, готово. А теперь мы поставим в нашем деле жирную точку, — луч остановился на одном месте и Камо увидел, как на металлической поверхности вскипел пузырь, затем он опал и из черного отверстия вырвалась струйка дыма.

— Вуаля. Спасибо за внимание, — шутливым тоном сказал Тотенкопф и чем-то щелкнул. В один миг луч стремительно изменил свою металлизированную консистенцию, снова приобрел желтый цвет и погас.

— Можете посмотреть, герр Камо, но только не трогайте руками. Убедительно вас прошу, это небезопасно, — величаво разрешил Камо демонстратор.

Подойдя к стенду, Камо принялся громко восхищаться и восторгаться самым величайшим изобретением в мире. Оба немца с гордостью слушали его оценку своей деятельности.

— То, что я увидел, предвосхитило все мои ожидания! Это грандиозно! Нет слов, чтобы описать то, что я испытал в эти минуты, — заливался соловьем хитрец, приближаясь к топливным цилиндрам.

— Простите меня профессор, но мне все не вериться, что столь простой цилиндр порождает такую чудовищную силу. Не откажите в любезности, позвольте мне на него взглянуть, — попросил Камо.

— Вижу, что вы все ещё ищите скрытый подвох в моем аппарате. Что же, смотрите, — Берг взял со стола цилиндр и протянул его Камо, — вот этот топливный цилиндр будет использован завтра при демонстрации аппарата американскому гостю.

Эсдек осторожно взял цилиндр из рук генерала, взялся за верхнее кольцо и повернул его против часовой стрелки. Нижние держалки мягко щелкнули, и наружный контур цилиндра снялся, обнажив свою начинку.

Брикет действительно имел угольную основу, это Камо определил с первого взгляда. Пропитанный специфическим составом, он издавал неприятный запах и, лишь коснувшись брикета пальцем, Камо поспешил закрыть цилиндр.

— Ну, что, господин Фома неверующий убедился, что здесь нет ничего постороннего, кроме того, о чем я говорил? — хохотнул Тотенкопф.

— Да, все верно. Ничего постороннего, господин профессор. Снимаю шляпу перед вашим гением, — Камо аккуратно вернул Бергу цилиндр.

— Мы всегда держим данное обещание, господин Камо. Теперь слово за вами, — генерал выразительно пошевелил пальцами, как будто пересчитывал деньги.

— Я тоже умею держать данное слово, господин Берг, но как говорят в России, отдавать деньги на ночь плохая примета. Не лучше ли подождать до утра?

— Мы немцы, деловые люди и не верим в глупые приметы русских. Поэтому было бы лучше, если вы выпишите чек сейчас, — настоятельным тоном произнес Берг, упершись руками в бок.

— Как вам будет угодно, — Камо неторопливо достал чековую книжку, открыл авторучку и буднично выписал чек на двести тридцать восемь тысяч долларов на предъявителя, как его ранее просил Берг. Заметив удивление на лице генерала, он учтиво пояснил.

— Простите генерал, но я вычел из общего счета двенадцать тысяч, выданные вам ранее. Вместе с ним будет именно та сумма, о которой мы с вами говорили в Кордове.

— Всегда подозревал наличие у вас еврейских корней, синьор Торрес, — недовольно буркнул Берг, аккуратно пряча во внутренний карман, полученный от Камо чек.

— Вы ошиблись. Все мои предки были исключительно армяне, от которых я и унаследовал все свои коммерческие способности, — улыбнулся в ответ Камо. — Надеюсь, что теперь, когда каждый из нас выполнил свою часть взятых на себя обязательств, мы расстаемся не просто как деловые партнеры, но и полноценные компаньоны по бизнесу.

— Совершенно верно, компаньоны по бизнесу, — подтвердил Берг, — за это дело можно поднять бокалы.

— С большим удовольствием сделал бы это, но вынужден буду просить вас, предоставить в мое распоряжение машину с шофером.

— Машину с шофером? Вы намерены покинуть нас, мой друг?

— Да, господин Берг. Завтра у меня важная встреча в Кордове и я хочу успеть на ночной поезд в Санта-Эсмеральде.

— Желание гостя — закон, но нам право жаль, что вы так рано нас покидаете. Я думал, что вы немного задержитесь у нас. Посмотрите на американского гостя и возможно пожелаете расширить свое участие в нашем проекте. После того, что вы увидели здесь, уже не должно быть никаких сомнений в серьезности нашего проекта, — Берг вопросительно посмотрел на гостя.

— Благодарю вас за столь большое внимание моей скромной персоне. Ваш проект действительно грандиозен и уникален и я готов поддержать его и далее, но, к сожалению, никак не могу отказаться от предстоящей встречи с губернатором. Будь это кто-нибудь другой, с радостью принял бы ваше предложение задержаться, но сейчас вынужден откланяться. Возможностью стать пайщиком авиационного завода никогда не стоит пренебрегать, — отклонил предложение Берга Камо.

— Очень надеюсь, что мы ещё не раз встретимся с вами, господин Камо, — попрощался Тотенкопф, — редко когда найдешь такого интересного собеседника.

— Я тоже на это надеюсь, — заверил его Камо.

Учтиво пожимая, друг другу руки, никто из них не подозревал, что эта встреча станет последней для всех троих.

Успокоившись результатами обыска вещей гостя, Берг перестал его опасаться, и в этом была его роковая ошибка. Громко восхищаясь результатами демонстрации, Камо незаметно вытащил из-под массивной пряжки ремня невзрачный серый кусочек.

Готовясь к уничтожению Тотенкопфа, Камо с самого начала отмел возможность использования огнестрельного оружия, Берг не дал бы ему ни малейшего шанса применить его. Оставался тонкий стилет, искусно спрятанный в обшлаг пиджака и пластичная взрывчатка, замаскированная под брикет жевательной резинки, последнее достижение американской военной промышленности.

Во время осмотра зарядного цилиндра, он сумел незаметно прикрепить его к нижнему основанию термитного заряда, ловко скрыв это, от глаз стоящего рядом Берга. Ровно через сутки, во время демонстрации «луча смерти» господину Говеренцу, профессор привычно нажал кнопку магнето, угольная смесь послушно загорелась, и в лаборатории прогремел взрыв.

Сама по себе взрывная мощность, заложенного Камо, заряда не представляла большой угрозы для присутствующих в лаборатории людей, но в купе с термической начинкой цилиндра, его разрушительная сила увеличилась в разы. Вместо ровного и плавного горения термической смеси произошел взрыв, который по своей мощи был равен взрыву крупнокалиберного артиллерийского снаряда.

В одно мгновение весь демонстрационный стенд вместе с аппаратом был полностью разрушен, а стоявшие рядом с ним люди погибли. Тотенкопф и находившийся рядом с ним заокеанский гость были столь сильно опалены огнем, что только по зубным коронкам удалось установить, кто есть кто. Стоявшему чуть в стороне Бергу взрывом оторвало голову, а все тело был нещадно посечен многочисленными осколками.

Но все это будет ровно через сутки, а пока господа учтиво провожают своего гостя вместе с его убийцей. Все слова о расширении сотрудничества, сказанные Бергом, были лишь льстивыми речами. Профессор Тотенкопф четко придерживался ранее выработанного плана и не намеревался отступать от него ни на шаг. Полмиллиона долларов, которые компаньоны намеревались получить от Камо и американца, позволяли им спокойно завершить работу по созданию более мощного аппарата и приступить к геологическим изысканиям в Боливии. Любые свидетели их деятельности должны были быть уничтожены, поскольку пережили свою полезность.

Мести со стороны родственников и покровителей уничтоженных людей криминальная парочка не боялась. Заметя свои следы один раз, они намеривались сделать это снова. Парагвайские паспорта уже были выправлены, вилла на границе с Боливией вблизи Генерала Эухенио Гарая была уже снята, оставалось подтвердить ранее завяленную концессию и в новый путь.

По плану Берга, оба дорогих гостя должны были отравиться ядовитыми грибами, искусно приготовленными личным поваром генерала к прощальному обеду. Подобные случаи были не редки в здешних местах, примерно по пять-шесть раз за год. Такая кончина гостей позволяло криминальной парочке, не только удачно замести следы, но и сохранить лицо перед местными колонистами, ссора с ними не входила в планы Берга и Тотенкопфа.

План был хорошим, но внезапный отъезд Камо заставил внести в него срочные изменения. Устранение отъезжающего гостя было поручено крепышу Мигелю, которому уже не раз приходилось выполнять подобные поручения.

Получив приказ генерала, он и глазом не моргнул, зная, что труды будут хорошо оплачены. Всю дорогу до Санта-Эсмеральды он вел с Камо непринужденный разговор, куря предложенные гостем сигареты и виртуозно крутя баранку генеральского кабриолета. Знание шофером дороги и отличная езда, позволили Камо прибыть на станцию за час до прихода поезда на Кордову.

Неторопливо проехав по ночному поселку, шофер довез его до железнодорожного вокзала, слабо освещенного зарождающимся серпом Луны. Так как из вещей у Камо был один только саквояж, Мигель не стал выходить из машины. Он, любезно пожелал своему пассажиру хорошей дороги, и помахал на прощание рукой.

Мигель проехал несколько метров вперед, затем резко развернул машину, и осветил, стоявшего с саквояжем, Камо. От внезапного удара в лицо мощных фар кабриолета, тот инстинктивно поднял руки, закрывая ослепленные светом глаза и в этот момент, автомобиль рванулся на него стрелой.

Рев мотора, отчаянный крик, одиночный выстрел и глухой стук удара, все это слилось в один протяжный звук, заставивший жителей богом забытой станции покинуть свои постели и высыпать на площадь перед вокзалом. Там они увидели распростертое на земле тело, возле которого безудержно рыдала одинокая фигура.


Документы того времени.

Из служебной записки вице-президента России Сталина И. В. председателю ВСНХ Кржижановскому Г. М. от 20 апреля 1924 года.

Убедительно прошу Вас начать работу по подготовке к размещению 124 специалистов и членов их семей из Германии, давших согласие на переезд в Россию для работы на заводах и предприятиях. Первая партия из них должна прибыть в Москву через неделю, остальные в течение полутора месяцев.

Очень важно создать хорошие условия проживания иностранных специалистов, для поддержания положительного образа нашей страны за рубежом, в частности в Германии. Их положительные отзывы крайне важны нам на фоне той истерии, что развернулась по поводу их отъезда в Россию во французской и британской прессе. Они сломают лед недоверия и подтолкнут колеблющихся специалистов, а таких по моему личному убеждению большое количество, к переезду на работу в Россию.

Прибывших из Германии специалистов планируется отправить в первую очередь на Петроградский артиллерийский завод, Царицынский тракторный завод, Московский авиационный завод № 2, Московский моторостроительный завод, Ижевский оружейный завод. О планах дальнейшего размещения иностранных специалистов будет сообщено дополнительно.

Вице-президент России Сталин И. В.

Из доклада зам. министра торговли Рябушинского С. Н. президенту России Алексееву М. В. от 2 мая 1924 года.

За последние два года отмечается заметное оживление торгово-экономических отношений между Россией и США. Так в 1922 году экспорт из Америки составил в денежном эквиваленте — 65 миллионов долларов, в 1923 г. — 74 миллиона долларов, а российский экспорт в США, соответственно — 18 млн. и 22, 5 млн. долларов. Таким образом, торговля с США составляет в стоимостном выражении около 1/3 всего объема внешней торговли Российской республики.

Основной вид ввозимых в Россию товаров являются дерево— и металлообрабатывающие станки, трактора, автомобили, турбины, паровозы, сельскохозяйственные продукты. С нашей стороны в Америку идет в основном лишь сырье: лес, уголь, руда и прочие металлы, что объясняет значительное сальдо торгового баланса американской стороны.

Зам. министра торговли Рябушинский С. Н.

Из официального сообщения газеты «Известия» от 2 мая 1924 года.

Вчера, в городе Николаеве, на стапелях корабельного завода, состоялся торжественный спуск на воду первого отечественного авианосца под символическим названием «Россия». Этот совершенно новый для русского флота корабль, был построен по проекту безвременно умершего выдающегося авиационного специалиста Льва Марковича Мациевича. Оборудованный по последнему слову науки и техники, он имеет водоизмещение в 20 тысяч тонн и способен нести 20 самолетов различных типов. По словам, присутствующего на спуске, командующего Средиземноморским флотом России адмирала флота Михаила Беренса, появление у России кораблей подобного типа значительно усилит военно-морские силы молодой республики. Место приписки корабля — российский порт Александрэта.

Собственный корреспондент газеты «Известия» Михаил Терехов.

Секретная телеграмма в канцелярию президента России Алексеева М. В. от губернатора российской колонии Того Фрунзе М. В. от 24 мая 1924 года.

При посредствии местных африканских племен, из Манго в Ниамей к Махно был отправлен транспорт с оружием для поддержки его сепаратистской деятельности. В основном были отправлены винтовки, патроны, гранаты, а также медикаменты. Вместе с караваном было отправлено 24 человека из числа политических ссыльных изъявивших желание присоединиться к Махно. Согласно поступившим от караванщиков сообщениям, анархисты установили контакт с местным населением, при поддержке которого, произвели захват правобережной части города Ниамей, выбив оттуда французские колониальные силы. Обо всех изменениях вокруг ситуации во Французской Западной Африке будет доложено незамедлительно.

Губернатор колонии Того Михаил Фрунзе.

Глава IX Первичные выборы по-американски

Праймериз или первичные партийные выборы кандидатов в президенты, является чисто американским изобретением. Десятки партийных выборщиков республиканской партии от всех 48 штатов Америки собрались в июне, в Огайо, для определения своего кандидата в президенты на выборах 1924 года.

Простому стороннему наблюдателю, не посвященному во все тонкости американской внутриполитической жизни, казалось, что партия уже давно определилась со своими кандидатами и предстоящий съезд, это пустая формальность.

Вне всякого сомнения, на предстоящие выборы республиканцы выдвинут нынешнего президента Гардинга и вице-президента Кулиджа. И по всем признакам они имели все шансы продлить свое пребывание в Белом доме на второй четырехлетний срок.

Любому американцу, мало-мальски разбирающемуся во внутренней политике своей страны, было известно, что за спиной Гардинга стоят крупные синдикаты и тресты. Именно они привели нынешнего президента к власти и за это, он отменил государственный контроль над их деятельностью сразу по вступлению в должность.

Провозглашенный президентом курс на полную свободу частного предпринимательства от государственного ограничения и щедрые субсидии частному предпринимателю, делало Гардинга весьма популярным человеком в среде американских миллионеров. Да и как этому не быть, если правительство полностью удалилось из бизнеса, а бизнес беззастенчиво вторгся в сферы правительственной политики.

Не менее успешными были достижения президентской администрации и во внешней политике. Желая избежать новой гонки вооружения со своими главными морскими конкурентами англичанами, Гардинг сумел навязать им ограничение военно-морских сил в выгодной для себя пропорции. Ослабив, таким образом, своего атлантического визави, Вашингтон взялся за японцев, чье присутствие на Каролинских и Маршалловых островах создавало угрозу тихоокеанской торговли Америки.

После долгих консультаций и подсчетов, комитет объединенных штабов американской армии выбрал способ противостояния своему агрессивному западному соседу. Вместо увеличения числа кораблей в водах Тихого океана, было решено увеличить число американских баз в этом важном для Америки регионе. С одобрения конгресса США началось строительство новых баз на Филиппинах и островах Гуам и Уэйк.

Их появление Токио совершенно не понравилось, но полная зависимость от поставок американских нефтепродуктов, заставила японцев отказаться от воинственного тона в отношении Вашингтона. Желая сохранить режим наибольшего благоприятствия в торговле со Штатами, правительственный кабинет партии войны вынужден был закрыть глаза на действия американцев.

Не менее успешной была политика Гардинга и в Европе. Воспользовавшись тем, что резкая девальвация марки не позволила Германии выплатить наложенные на неё Версалем репарации, Америка смело вмешалась в дела Старого Света. На собранной по этому поводу в Лондоне конференции в мае месяце, госсекретарь Хьюз сумел переиграть всех её участников.

Используя огромные военные долги европейских стран Америке, он заставил Францию умерить свои территориальные аппетиты в отношении германских земель, а Англию — поддержать эти действия Вашингтона. Правда, ради этого дела пришлось провести реструктуризацию части долга и аннулировать следуемые по ним годовые проценты, но это позволило положить Германию в американский карман. Это вызвало яростное противодействие Москвы, но вложившие всю свою свободную наличность в индустриализацию страны, русские были вынуждены отступить под денежным нажимом американцев.

Не имевшая больших долгов перед Вашингтоном, Москва пыталась сохранить за собой возможность политического влияния на Берлин, но безуспешно. Не имея столь мощной финансовой силы, как Америка, Россия не могла предложить немцам столько денег, сколько ей предложили американцы по плану Дауэса. Получив под свой контроль Немецкий банк ради стабилизации выплаты европейцам репарационных выплат, Вашингтон предоставил Берлину многомиллионный заем развития.

Принятие Германией плана Дауэса совпало с началом республиканских праймериз, и было расценено простым избирателем как очередной успех внешней политики президента Гардинга. Госсекретарь Хьюз вернулся в Нью-Йорк триумфатором, но не все было спокойно в «датском королевстве». Начиная с конца марта месяца, на страницах неподконтрольной республиканцам прессе началась возня вокруг имени президента.

Ранее мало кому известная журналистка Аннабель Лии стала писать о различных прегрешениях президентского окружения. Сначала появилась статья о грандиозных попойках среди членов администрации президента, с приведением многочисленных свидетельств. В то время как вся страна находилась в тисках «сухого закона», это сообщение было подобно молнии, попавшей в пороховую кучу. Разразился громкий скандал, который удалось быстро замять увольнением «недобросовестных сотрудников» аппарата президента Гардинга, в результате проведенного внутреннего расследования.

Появление этой разоблачительной статьи, администрация президента посчитала происками демократов, в стане которых не было единства и согласия. Ослиная партия никак не могла выдвинуть единого кандидата в президенты, в противовес успешному республиканцу Уоррену Гардингу.

С этим мнением не был согласен помощник пресс-секретаря Боб Фосс, но его голос потонул в потоке голосов других экспертов. Об этом все быстро забыли, однако наступивший апрель доказал правоту Боба. 15 апреля Аннабель вновь всколыхнула американскую общественность опубликовав статью о системе взяток, царствующей в Госдепе США.

В том, что государственные чиновники берут взятки, американцы прекрасно знали и до разоблачительной статьи Лии. Однако весь этот процесс был описан в статье столь грамотно и умело, а приведенные цифры были такими аппетитными, что рефлекторно вызывали у простого обывателя громкую бурю негодования.

Специально созданная комиссии конгресса проверила указанные в газете факты и была вынуждена подтвердить их правдивость. Что бы сгладить произведенный статьей негативный эффект, в своих выводах комиссия указывала, что обнародованные газетой цифры не вполне соответствуют действительности в плане некоторого преувеличения, но было уже поздно. Брошенный в президента комок грязи удачно попал на его белоснежный имидж и дал обильные потеки.

Одновременно с этим скандалом Аннабель получила известность по всей стране. Многие издания с охотой перепечатывали изложенные ею в статье факты. В стане президента начались яростные споры, на кого работает эта вредоносная журналистка, но ясности они вновь не дали. Пресс-секретарь президента Райс с пеной у рта доказывал, что Аннабель — продукт деятельности демократов и предлагал надавить на них, с целью прекращения дискредитации президента.

— У нас тоже есть хорошие материалы на Дэвиса, — утешал он близких людей президента, — в самое ближайшее время мы так ударим по демократам, что они тут же прекратят свои интриги.

Многих из окружения президента слова Райса успокоили, но только не Фосса. Предчувствуя серьезную угрозу, исходящую от Лии, он предпринял собственное расследование и выяснил, что ранее такой журналистки в природе просто не существовало. Нет, как двадцатисемилетняя девушка она присутствовала в материальном мире, но вот к прессе она имела самое отдаленное отношение, числясь в течение шести месяцев корректором в одной из малотиражных газет Нью-Джерси.

Местом своего рождения новоявленная звезда указала город Финикс, штат Аризона, что сильно затрудняло Фоссу сбор дополнительных данных о ней. Он обратился к начальнику охраны президента, с которым был в неплохих отношениях, с просьбой помочь ему в этом вопросе, но получил категорический отказ.

— Босс считает, что у этой пташки больше ничего нет в кармане и вся последняя шумиха, это её прощальный привет. Кстати, у Райса появились сведения, что за этой Аннабель могут стоять прогрессисты Лафоллета. Они подняли популярность своей партии благодаря подобным скандальным разоблачениям, и очень может быть, что это их рук дело, — успокоил он Фосса.

— Боюсь, что вы по-прежнему недооцениваете противника Сэм. Она дважды опубликовывала сенсационные репортажи, и каждый раз, изложенные её факты полностью подтверждались. Это не просто журналистское везение, за каждой статьей хорошо проведенное расследование, стоящее больших денег. Вряд ли прогрессисты располагают такими суммами.

— И все же я склонен верить Райсу, что эта Лии больше не пропоет ни слова. Хочешь пари, на бутылку хорошего ирландского виски. У меня она есть. Её мне привез в подарок из Лондона помощник Хьюза, — преложил Фоссу Сэм.

— И ты Брут туда же. Мало тебе разоблачений про попойки в Белом доме.

— Причем тут Брут? Я предлагаю честное пари, а ты начинаешь вилять, — обиделся на журналиста Сэм.

— Я не виляю. Ведь дело не в бутылке виски, а в имидже президента, который кто-то усиленно расшатывает. И чем скорее мы выясним, что собой представляет эта Аннабель Лии, тем будет лучше. Ещё один скандал и президенту Гардингу уже будет труднее заручиться голосами избирателей на партийном съезде.

— Ты явно преувеличиваешь опасность, исходящую от этой Аннабель. Ни за что не поверю, что какая-то журналистка сможет свалить американского президента. Бред!

— Дай Бог чтобы я ошибался, а ты был прав, Сэм. Однако если прав все-таки я, то в мае нас ждет новый коррупционный скандал.

Фосс говорил, с таким жаром и убеждением, что Сэм решил на всякий случай перестраховаться. Не сказав Фоссу ни слова, он послал неофициальный запрос в Феникс и поручил одному частному сыщику понаблюдать за скандальной журналисткой.

Поскольку запрос был неофициальный, Аризона долго тянула с ответом, а когда он пришел, то сильно озадачил Сэма. Аннабель Лии действительно жила в Фениксе, но сыскала себе известность в Аризоне не литературными талантами, а древнейшей профессией. У неё было два привода в полицию, но оба раза служители закона ограничивались денежными штрафами. Все это продолжалось, пока девушке не исполнилось двадцать три года, и она покинула Аризону в поисках лучшей доли.

Что касается сыщика, то двухнедельное наблюдение за журналисткой ничего не дало. Она снимала меблированный номер во второразрядной гостинице Нью-Йорка и вела размеренный образ жизни. Ходила по магазинам, делала покупки и раздавала автографы, если её просили. Дважды посещала банк, а также редакции «Пост» и «Трибюн», где получила гонорар за свои статьи. Активного расследования Лии явно не вела.

Полученные данные вполне укладывались в картину, которую рисовал Райс, и Сэм успокоился. Единственно, что плохо сочеталось в этом раскладе, так это совмещение девушкой проституции и журналистики, уж слишком разными были эти профессии. Именно это странное сочетание, а также привычка доводить все до конца, не позволили Сэму закрыть дело, но тут возникли серьезные трудности. С имевшимися подозрениями он не мог обратиться за помощью в ФБР, а продолжать оплачивать труд частного сыщика, Сэму было не по карману.

Казалось, что расследование зашло в тупик, но тут ему повезло. Частный сыщик, к которому он обратился за помощью, порекомендовал ему полицейского в отставке, желавшего вернуться на государственную службу. Сэм встретился с ним и поручил тому слежку за Аннабель в качестве испытательного задания.

Бывший полицейский продолжил начатую до него работу, но ничего подозрительного также не обнаружил. Так прошло две недели мая, и Сэм уже был готов потребовать с Фосса бутылку виски, как разразился новый скандал. Вечером 21 мая, Аннабель посетила редакции нескольких ведущих газет Большого Яблока, а утром они опубликовали её статью о чудовищных махинациях со счетами фонда ветеранов войны.

Приведенные в статье примеры наглядно свидетельствовали о том, что господа чиновники беззастенчиво разворовывали деньги выделенные правительством на нужды ветеранов войны. Оказывая помощь инвалидов и ветеранов, чиновники в разы завышали её стоимость, кладя существенную разницу в свой карман.

Кроме этого, на средства фонда покупались акции и прочие ценные биржевые бумаги, с которыми проводились всевозможные махинации. Уже купленные акции и бумаги при помощи подставных лиц вновь покупались на средства фонда, и вырученные деньги оседали на счетах сотрудников фонда.

С убийственной точностью была описана одна из таких операций, указано сколько ушло на сторону денег, и как они были потрачены. Так американцы узнали, что имевшие скромные государственные оклады сотрудники фонда покупали дома, автомобили, холодильники, радиоприемники, дорогие украшения и одежду. А возглавлял фонд человек, лично назначенный на эту должность президентом.

Сказать, что статья произвела эффект разорвавшейся бомбы, значит ничего не сказать. Имиджу президента был нанесен такой сильный удар, что все его прежние успехи во внешней и внутренней политике, моментально растаяли как талый снег под лучами весеннего солнца.

Американцы конечно, любят, когда соседи относятся с уважением к их звездно-полосатому флагу, но их всегда больше занимали внутренние проблемы. Никто не любит осознавать, что какие-то прыткие ребята лихо грабят твой собственный карман, когда тебе живется далеко не сладко. И при этом не неся никаких наказаний, с благословения самого президента.

Именно назначение председателя фонда ветеранов войны Гардингом и было главным козырем этой статьи. Если раньше все можно было свалить на нерадивых сотрудников действовавших за спиной президента Гардинга, то теперь получалось, что он нес личную ответственность за творимые в фонде безобразия.

Администрация президента была готова в клочья разорвать зловредную журналистку, но время было упущено. С выходом статьи о нарушениях в ветеранском фонде, Аннабель стала знаковой фигурой, и всякие недружественные действия властей в её адрес могли вызвать громкий скандал. Когда журналистку вызвали повесткой в прокуратуру для дачи показаний о приводимых ею в статье фактах, она прибыла туда в сопровождении одного из лучших адвокатов Нью-Йорка и огромной толпы собратьев по цеху и почитателей.

Напрасно прокурор Симпсон пытался доказать недостоверность приведенных в статье фактах. Адвокат Аннабель предъявил ему выписки из бухгалтерских счетов фонда, в подлинности которых не приходилось сомневаться. Оставив их прокурору для ознакомления, журналистка покинула прокуратуру под восторженные крики стоявшей у дверей прокуратуры толпы.

Начатая в тот же день проверка, как и следовало ожидать, полностью подтвердила подлинность приведенных в статье фактов. Воровские махинации служащими фонда ветеранов войны оказались ещё большими, чем описывала их в своей статье Лии. Запахло грандиозным скандалом.

Когда о новой статье было доложено президенту, тот пришел в ярость. Не стесняясь в выражениях, он высказал все, что думал по этому поводу своему пресс-секретарю, после чего уволил Райса без выходного пособия.

Ведущий слежку за журналисткой детектив получил сильный нагоняй от Сэма, за не своевременное извещение о действиях объекта, хотя бедный малый был ни в чем не виноват. Согласно полученным от Сэма инструкции, он должен был давать отчет о действиях объекта каждое утро, что он регулярно и делал.

Спустив свой пар гнева, Сэм заставил детектива воссоздать по минутам последний день своей подопечной, стремясь найти любую зацепку в её поведении. Облизывая пересохшие от волнения губы и постоянно заглядывая в блокнот, Фарли, так звали детектива, рассказал, что в пять часов пополудни к Аннабель пришел мужчина с большим конвертом под мышкой. Он пробыл у журналистки около получаса, после чего та отправилась в редакции газет.

Детектив хорошо рассмотрел этого таинственного посетителя и попытался по просьбе Сэма составить его словесный портрет.

— Среднего роста, шатен с короткими усами, плотного телосложения с котелком на голове. Судя по одежде, явно не бедный человек. Да и ходил он с определенным достоинством.

— Ну, а какие особые приметы у него были?

— Да, какие там особые приметы, сэр? Мало чем приметный господин, — Фарли на секунду задумался, а потом сказал, — вот разве, что у него одно плечо чуть ниже другого, а так ничего.

— Ну, спасибо за такую особую примету, — раздраженно фыркнул Сэм, под такие приметы попадало четверть жителей Нью-Йорка.

Детектив только смущенно развел руками. Ведя постоянное наблюдение за, ведущим размеренную жизнь, объектом, он успокоился и допустил ошибку.

— А, вы знаете, сэр, я вспомнил одну интересную вещь. Мне все время казалось, что я уже видел эту Аннабель, а сейчас я вспомнил, где её встречал.

— И где же?! Говори! — вскричал Сэм, чем сильно напугал Фарли.

— Она была завсегдатай салона Линды Фратиани.

— Линды Фратиани?!

— Да, сэр. Это элитный бордель, с дорогими девушками для эскорт-услуг.

— Господи, Боб был прав. За этой птичкой действительно стоит кто-то серьезный, — с ужасом прошептал начальник президентской охраны.

Уже на другой день, агенты ФБР нанесли визит к госпоже Фратиани и выяснили много интересного относительно Аннабель Лии. Как предполагал Фарли, она действительно была работницей этого салона. Около полугода назад салон посетил мужчина, который представился как Майкл Грей, и выбрал из представленных ему девушек именно Аннабель.

Взяв девушку сроком на три дня, он вернул Аннабель в целости и сохранности, договорившись с Фратиани, что возьмет её снова в марте, сроком на три месяца. Подобное поведение клиента очень удивила хозяйку, так как у неё имелись девушки моложе и красивее Аннабель, но Грей оказался глух к её словам. Заплатив деньги за три дня, он выдал щедрый аванс и покинул салон.

Несмотря на все попытки хозяйки узнать, где пропадала Аннабель со своим клиентом, это так и осталось тайной. Единственное, что удалось узнать от шофера, который отвез девушку на вокзал, что пара отбыла на экспрессе в сторону Нью-Джерси.

Вновь в салоне Фратиани Грей появился в начале марте, как и было обещано. Заплатив деньги вперед, он увез Аннабель, но перед этим заставил подписать хозяйку салона обязательство, что она обязуется не разглашать прошлую жизнь Лии под страхом больших денежных неустоек.

Вскоре Линда с удивлением узнала, что её подопечная переквалифицировалась в журналистку, пишущую разоблачительные статьи. Это известие вызвало у Фратиани смех, но на следующий день к ней явился юридический агент конторы «Фишбах и К», который напомнил хозяйке о её обязательствах перед своим клиентом. При этом суммы неустоек были названы такими огромными, что смех быстро покинул лицо Фратиани, а вместо него поселилась настороженность.

Первый визит представителя юридической конторы состоялся в марте, затем он посетил салон в апреле и, наконец, в мае визитер разминулся с агентами ФБР всего-навсего на один час.

Описание мистера Грея, данное Фратиани агентам, полностью совпадало с тем таинственным незнакомцем, что посетил псевдожурналистку перед самым выходом статьи. Теперь о подлинной роли Лии в этой истории сомневаться не приходилось.

— Её явно используют как подсадную утку, тогда как главные действующие лица остались в тени. Если бы мы знали все это месяц назад, то вытрясли бы из этой Лии всю правду, а теперь мы не можем тронуть её пальцем, — сокрушался начальник группы агентов Рой Фиц, выделенных ФБР для расследования этого щекотливого дела.

— К сожалению, мы сами недавно основательно взялись за эту пташку. Все это время она умело скрывала свою сущность, — сдержанно оправдывался Сэм.

— Судя по контракту, заключенного этим Греем с Фратиани, их сотрудничество прекратится в средине июня.

— Именно к этому времени должны закончиться праймериз с утверждением кандидатур от республиканской партии. Этот деятель все верно рассчитал.

— Значит, он больше не придет к Лии, и мы не сможем узнать, кто он есть на самом деле. Жаль, я бы с удовольствием поговорил с ним, — лицо Фица исказила злая гримаса.

— Вполне возможно, что так, но я боюсь, что мы в очередной раз недооцениваем своего противника. Судя по размахам этой кампании, направленной на дискредитацию нашего президента, нам противостоит враждебное государство, а это значит, что все действия мистера Грея строго подотчетны. Никто ему не позволит платить агенту лишние деньги за почти месяц просто так. Я уверен, что он наметил ещё одну акцию по дискредитации правительства, и она состоится в июне.

— Почему вы так считаете? Может лишний месяц — это хитрая уловка. Мы будем следить за Лии, а мистер Грей спокойно покинет Штаты. Такую возможность не следует сбрасывать со счетов, — не согласился с Сэмом Фиц.

— Конечно, не следует, но я твердо уверен в обратном. Грей обязательно проявит себя, ведь его главная цель не дать одержать Гардингу победу на праймериз и повторно баллотироваться в президенты.

— А каковы вообще его шансы на переизбрание?

— До последней статьи были неплохие, а что теперь, никто не знает. Наши ребята по работе с общественным мнением из кожи вон лезут, чтобы исправить положение. Предлагают президенту перед началом съезда в Огайо совершить мини-турне по Северо-востоку страны, но насколько это поможет делу никто не может дать никак прогнозов.

— Да, дела, — вздохнул Фиц, а затем осторожно предложил, — может пока, суть да дело стоит основательно взяться за эту сладкоголосую пташку?

— Ты предлагаешь устранить её из дела?

— Если того требуют интересы Америки то, да, — без колебания ответил Фиц, — у меня есть надежные люди, которые сумеют навсегда заткнуть ей рот.

— Это хорошо, но боюсь, что её устранение не поможет делу, а только усугубит его.

— Ты обижаешь меня, если думаешь о грубом устранении. Мои ребята сделают все так, что будет выглядеть несчастным случаем.

— Нисколько не сомневаюсь в мастерстве твоих людей, но любое физическое устранение Аннабель Лии нанесет президенту огромный вред. Но даже если это не так, и все поверят в несчастный случай, это не меняет дело. Что помешает Грею разослать по всем газетам новый сенсационный материал от имени умерший журналистки. Якобы, исполняя её последнюю волю, это будет звучать ещё сильнее. Наши газетчики заглотнут это на ура и ещё выдвинут Лии на Пулитцеровскую премию.

— Так, что же ты предлагаешь!? — сердито воскликнул Фиц.

— Продолжать следить, за Лии в надежде, что Грей себя снова проявит и вот тогда, слово за твоими ребятами.

— Хорошо, с сегодняшнего дня мы берем её под полное наблюдение, — изрек фэбээровец, и собеседники расстались. Фиц вернулся к своим ребятам, а путь Сэма пролегал несколько в иную сторону.

Зайдя в свой кабинет и убедившись в плотности закрытой двери, он позвонил по одному частному телефону.

— Нужно встретиться, это очень важно — коротко произнес Сэм. Он внимательно вслушивался в эбонитовую трубку, но невидимый собеседник не торопился с ответом на том конце провода. Наконец, что-то застрекотало, и из трубки послышался приглушенный голос.

— Вы уверены?

— Да.

— Тогда приезжайте, по знакомому вам адресу, к семи часам пополудни, — приказал голос, и связь прервалась.

— Черт! — выругался Сэм. Попробовав вкус власти, и почувствовав собственную значимость, начальник охраны президента терпеть не мог подобного обращения с собой. Он сильно ненавидел Курильщика, такое прозвище носил его собеседник, но ничего не мог поделать. Сэм хорошо помнил, как благодаря стоившей ему хороших денег протекции, он впервые переступил порог кабинета этого человека.

— Сэм Моксли? — величаво спросил хозяин богато убранного кабинета, краем глаза заглянув в блокнот для посетителей.

— Да, сэр, — пискнул охрипшим от волнения голосом Сэм.

— Очень хорошо, — констатировал седовласый джентльмен, устроившись в уютном вольтеровском кресле и выпустив струйку сигарного дыма, — проходите, но только осторожно. У меня персидские ковры.

Это было сказано для того, чтобы посетитель сразу понял, что его приглашают не в кресло, стоявшее перед массивным столом, вонзивши в пол хищные орлиные лапы. Сэма ждал одинокий табурет в углу кабинета Курильщика.

— Я не люблю долгих речей, поэтому буду, краток, — изрек Курильщик, неторопливо затягиваясь гаванской сигарой.

— Вас рекомендовали хорошие люди и у вас хороший послужной список. Государству нужны такие люди, и потому мы предлагаем вам занять одно вакантное место в президентской структуре. Как вы к этому относитесь?

— Я… всегда, готов… — начал было лепетать изумленный Сэм, но Курильщик тут же оборвал его.

— Прекрасно, я так и знал. Завтра подайте прошение в администрацию президента о приеме на работу и вас возьмут, — Курильщик говорил столь уверенно и решительно, как будто сам был президентом.

— Да? — вырвался у Сэма скорее вскрик, чем вопрос.

— Да! — безапелляционно изрек Курильщик и, выпустив новую порцию дыма, снисходительно добавил: — Всего доброго.

Пораженный его словами Сэм, замешкался на табурете чуть дольше, чем было положено и снисходительным движением сигары, хозяин поторопил визитера с освобождением табурета.

Возвращаясь, домой, Сэм испытывал двойственное чувство. С одной стороны ему было, чертовски жаль затраченных на протекцию денег, но вместе с тем, он очень хотел, чтобы крайне амбициозный хозяин кабинета потерпел конфуз.

С затаенным дыханием он прождал два дня в ожидании ответа, и с каждым днем все больше и больше убеждался в мысли о том, что Курильщик банальный жулик, ловко околпачивающий доверчивых людей. Да и как могло быть иначе. С какого перепугу его, мало кому известного капитана, назначат на столь значимую государственную должность.

Когда Сэм шел за своим ответом, он был абсолютно уверен в отрицательном решении его просьбы, и это даже придавало ему определенную бодрость. Какого же было его удивление, когда конторский клерк с улыбкой протянул ему бумажный лист с положительной резолюцией на просьбу.

С этого момента Сэм полностью поверил в могучую силу Курильщика, но и в неменьшей степени он стал его тайно ненавидеть. Так ненавидит вкалывающий за гроши поденщик своего благодетеля.

В назначенный час Сэм приехал к одному респектабельному вашингтонскому особняку и переступил порог знакомого кабинета. Зеленая лампа привычно горела слева от всесильного хозяина, также привычно дымящего неизменной сигарой. Сегодня место Сэма было в добротном кожаном кресле, но, идя к нему, он интуитивно ловил себя на мысли, что боится испачкать своими туфлями хозяйский ковер.

— Что у вас там стряслось, Мосли? — недовольно спросил Курильщик с видом босса оторванного нерадивым клерком от очень важного дела.

— Боюсь, что у господина президента возникли серьезные проблемы, сэр. Очень серьезные проблемы.

— И в чем они выражаются, эти проблемы? Здоровье, алкоголь или миссис Гардинг застала его в обнимку с малолетней девицей?

— Все шутите, сэр. У меня есть все основания считать, что под президента Гардинга основательно капают с целью помешать ему переизбраться на второй срок.

— Мне известны эти проблемы, — Курильщик откинулся на спинку кресла и пристально посмотрел на гостя, — вы можете назвать этого человека или только как всегда догадываетесь?

— В моем распоряжении нет прямых доказательств, сэр, но я догадываюсь, кто за этим всем стоит.

— И кто это? Дюпон, Морган или … — усмехнулся Курильщик.

— Это не Дюпон и не Морган. Это вообще не человек.

— Как это не человек?! — впервые за все время знакомства со своим патроном Сэм увидел на его лице удивление, которое быстро пропало. Курильщик задумался, а затем спросил.

— Вы хотите сказать, что за последними разоблачениями Гардинга стоит государство?

— Именно так, сэр, — подтвердил его догадку Сэм и неторопливо принялся излагать свои аргументы. Курильщик внимательно выслушал его, не перебивая, сосредоточенно анализируя полученные сведения, а затем спросил. И как всегда совсем не то, что ожидал услышать Сэм.

— Так думаете вы, или так думает Боб Фосс — невозмутимо поинтересовался патрон бывшего капитана. Вопрос был не в бровь, а в глаз, но за время общения с Курильщиком, Сэм успел выработать к его поведению определенный иммунитет.

— Это не столь важно, сэр. Переизбранию президента на второй срок угрожает серьезная опасность. Достаточно ещё одной разоблачительной статьи и партийные избиратели откажут ему в праве баллотироваться от республиканской партии.

— Боюсь, что на этот раз вы правы. И кто так ловко против нас играет? — темные глаза Курильщика пронзительно уставились в полусумрак кабинета, словно там скрывался таинственный противник.

— Давайте подумаем. Германия не в счет. Для Муссолини падение Гардинга ровным счетом ничего не дает, японцы также ничего не выигрывают от подобных действий. Значит, остаются русские, французы и англичане. Так? — утвердительно спросил Курильщик и, не дожидаясь ответа Сэма, продолжил свои рассуждения. — Так.

— Генерал Алексеев при определенных обстоятельствах мог пойти на подобные действия. Несмотря на то, что он ловко рядится в тогу демократа, авторитарный государственник сквозит во всех его действиях. К тому же сейчас он ведет активную игру с Морганом, Фордом и Вандербильтом, стремясь получить от них под свои концессии выгодные кредиты. Убежден, что Алексеев прекрасно знает, кто главный держатель акций президента Гардинга и не будет действовать себе во вред. Французы также традиционно симпатизируют нам и никогда не были замечены в антиамериканских играх. Значит, остаются англичане. Им президент здорово насолил морским соглашением, а также тем, что заставил умерить их аппетиты относительно Германии.

Удовлетворенный результатом своих размышлений, Курильщик сбил столбик пепла в пепельницу и перевел свой взгляд на Сэма.

— И, что вы намерены предпринять в сложившейся ситуации, Мосли? — спросил хозяин гостя и от его взгляда, у Сэма пробежала волна мурашек.

— Все, что вы скажите, сэр, — с непроницаемым лицом изрек тот.

— Очень хороший ответ. Все, что скажем, — с нажимом на последнее слово произнес Курильщик. — Пусть ФБР следит за журналисткой, но продолжайте за ней слежку и вы. Средства на это, вам будут предоставлены. Мне очень нужен этот мистер Грей.

— Я приложу все усилия, сэр, чтобы организовать эту встречу, — заверил патрона Сэм.

— Вот и прекрасно.

Разговор был окончен. Не дожидаясь повелительного движения сигары, гость покинул, столь нелюбимый им особняк Курильщика, человека который, по поручению денежных тузов, вел наблюдение за президентом Гардингом.

Установленное за Аннабель Лии наблюдение не выявило ничего нового. Она активно общалась с поклонниками, давала интервью журналистам, раздавала автографы, посещала магазины. Единственным изменением, случившимся в её жизни, стал переезд из меблированных номеров в комфортабельную гостиницу «Палатинум».

Прошел май, наступил июнь, а мистер Грей так и не давал о себе знать. Портье и вся прислуга гостиницы получили тщательную инструкцию на случай появления таинственного патрона мисс Лии. Телефонистки, чистильщики обуви и продавцы газет, находившиеся вблизи «Палатинум» были в курсе дела, но долгожданного известия так и не было. Никто, даже отдаленно похожий на составленный Фарли портрет, не приходил в гостиницу и не пытался встретиться с журналисткой.

С каждым оставшимся днем до партийных выборов, обстановка в маленьком штабе по поимке злокозненного Грея накалялась. После очередного отрицательного доклада подчиненных, Фиц просто рвал и метал, но все его душевные излияния уже порядком надоели Сэму.

Перед самым началом праймериз, дождавшись, когда фэбээровец оставит их с Фоссом наедине, Сэм признался новому пресс-секретарю.

— Чует мое сердце, что на этот раз мистер Грей не придет. Наверняка он или знает, что его ждет у Лии, или догадывается. Нужно быть круглым идиотом, чтобы соваться к ней после поднятой шумихи.

— Но должен, просто обязан выложить ещё один разоблачительный материал против президента. Иначе Гардинг с большим скрипом, но все же сможет заручиться поддержкой делегатов съезда, и все усилия Грея пойдут прахом. Праймериз специально назначили на июнь, чтобы успеть нивелировать нежелательные моменты для имиджа президента.

— Все верно, — согласился с приятелем Сэм, — но помяни мое слово, встреч больше не будет.

— А, что будет? Чтобы ты сделал на его месте?

— Чтобы сделал? Да, что угодно. Переслал бы ей статью по почте, передал бы пакет через посыльного, портье или официанта в ресторане. Но есть более простой и безотказный вариант. Я бы положил пакет со статьей в вокзальную ячейку, передал бы ей ключ в букете цветов от поклонника, а потом известил бы по телефону о месте нахождения послания. Хотя возможно, это место они обговорили заранее и в этом случае можно совсем не звонить. Одним словом масса вариантов.

— Надеюсь, ты уже принял меры на этот случай?!

— Принять-то я принял, но боюсь, что их окажется мало, — грустно сказал Сэм.

— Окажется мало? Как это понимать? Мало, так сделай много! — Фосс взорвался негодованием.

— Слушай, мне уже крики Фица всю голову расколотили, теперь ты добавляешь! Хитрый он гад, чувствую, готовит что-то необычное, нахальное, а что конкретно не знаю.

— И что же нам делать?

— Что делать, что делать. Ждать и надеяться, что он совершит ошибку.

Бывший капитан очень надеялся, что его противник совершит хоть маленькую, но ошибку, которая позволит переиграть его, однако чуда не случилось. Мистер Грей, он же Перси Стоун не играл в поддавки. Дав съезду республиканцев спокойно начаться в субботу, он перешел в решительное наступление.

Ранним воскресным утром, в редакцию многих ведущих газет Северо-востока Америки, курьеры доставили пакеты с новой разоблачительной статьей за подписью Аннабель Лии. В ней отважная журналистка писала о вопиющих нарушениях, что происходили с нефтяными резервами военно-морского флота. Сразу после вступления в должность, президент Гардинг передал контроль над нефтяными ресурсами из ведения министерства военно-морского флота в ведение министерства внутренних дел, возглавляемого его близким другом.

Прошел всего месяц, и все права на их эксплуатацию были переуступлены двум крупным нефтепромышленникам Догени и Синклеру. Оба денежных туза финансировали предвыборную кампанию Гардинга, и в результате проведенных действий получили чистый доход, никак не менее 100 миллионов долларов, исключая взятку министру юстиции.

Как часто бывает в жизни, о грядущей сенсации в газетном мире стало известно совершенно случайно. Секретарь одного из главных редакторов газет, куда пришли пакеты со статьей, находясь на связи с Фоссом, позвонил ему в надежде на благодарность. Маленький штаб лихорадочно закрутился в бешеном водовороте, но госпожа Обреченность уже висела над их головами.

Прошло два часа интенсивных переговоров и стало ясно, что задержать публикацию статьи в газетах не удастся. Уж слишком сенсационным был приведенный в ней материал, и имя Аннабель Лии стало хорошо известно читателям, чтобы ставить под сомнение правдивость статьи. Единственное, что удалось сделать Фоссу, не дать опубликовать разоблачительные материалы в воскресных номерах. Чтобы избежать тяжбы с администрацией президента, редактора решили перепроверить хронологию изложенных фактов.

Нанеся столь неожиданный удар, оставив с носом всех привлеченных к делу сыщиков и соглядатаев ФБР, Грей вопреки всякой логике все же связался с Аннабель. С вокзала он позвонил по телефону в гостиничный номер Лии и сказал только одно короткое слово: — «Дикси».

Об этом звонке было немедленно доложено с телефонного узла Фицу, а тот рассказал о нем Фоссу и Сэму.

— Кто это такой, Дикси? Где нам его или её найти?! — забегал по комнате Фиц, но Боб тут же оборвал его одиссею.

— Не нужно его искать. По-латыни это слово означает «я все сказал». Это, скорее всего условный сигнал об отправки статьи в газету, — предположил Фосс, и Сэм поддержал его.

— Несомненно, это условный сигнал, призыв к бегству. Мы привыкли, что после каждой статьи Лии дает подтверждение своих слов, а на этот раз они уже и не требуются. Все и так ей поверят на слово. Её надо брать и немедленно.

— Я вытрясу из неё всю правду! — клятвенно заверил Сэма Фиц, и жаждущие мести мужчины устремились в «Палатинум».

Аннабель Лии уже паковала чемодан, когда в её номер при помощи запасного ключа вломились сразу пять человек. Некоторых дам, появление такого количества мужчин радует, но псевдожурналистка не относилась к их числу.

Громко вскрикнув от неожиданности, она отскочила от стоявшего на софе чемодана, испуганно тараща глаза на нежданных гостей.

— Чем обязана такому внезапному визиту и кто вы такие? — спросила Лии, с трудом взяв себя в руки.

— Я старший инспектор ФБР Фиц. Вот мое удостоверение мисс, — Фиц учтиво протянул девушке свой жетон, но та даже не взглянула на него.

— Если у вас есть ко мне вопросы, вызывайте повесткой, а не вламывайтесь в мое жилье. Если есть ордер на арест, предъявите его, если нет, то немедленно покиньте помещение. Слава Богу, мы живем в свободной стране, где уважают закон!!! — воскликнула Аннабель, гневно указав Фицу на выход.

— Видите ли, в чем дело, мэм, — вступил в разговор Сэм. — Со своими разоблачительными статьями против нашего президента, вы влезли в очень серьезную игру, которая подошла к своему концу. Ваш сообщник не зря подал вам условный сигнал «Дикси», потому что теперь уже не имеют никакого значения ни прокуратура, ни суды, ни весь институт законности. В этот момент правит одна целесообразность, надеюсь, вы понимаете это.

— Нет, не понимаю и требую, чтобы вы немедленно покинули мой номер, иначе о вашем произволе станет сегодня же известно всем свободным газетам Америки и вам не поздоровиться! — Лии гордо вскинула голову, чем вызвала невольное уважение Сэма.

— Вижу, что не понимаете, мисс Лии. Статьи вашего нанимателя мистера Грея, не только нанесли серьезный урон президенту Гардингу, они затронули основы безопасности нашего государства. Меня не интересуют подробности ваших отношений с этим англичанином, мне нужно знать только одно, его имя. Назовите его и можете спокойно ехать куда угодно. Итак?

Сэм вопросительно поднял бровь, но так не услышал желаемого откровения.

— Я не собираюсь обсуждать с вами этот вопрос. Я вызываю полицию! — воскликнула девушка и решительным движением схватила телефонную трубку.

Никто из находившихся в номере мужчин не попытался помешать ей. Ведь перед тем как подняться к Лии, Фиц приказал отключить телефон.

— Не работает? Ах, какая незадача и это пятизвенная американская гостиница со своим первоклассным сервисом, — в притворном сокрушении вздохнул Сэм и подошел к окну.

— Итак, ваш ответ мисс?

— Убирайтесь вон! — выкрикнула Аннабель, скрестив руки на груди.

— Да, что с ней церемониться, отдать её Флегону и дело с концом! — прорычал Фиц, указав на плотного квадратного человека с грубыми чертами лица. Услышав свое имя, он шагнул вперед, но был остановлен повелительным взмахом Сэма.

— Флегон ее, конечно, сломает, но на это уйдет время, а нам нужен быстрый ответ. Чувствую, что мистер Грей сам подался в бега, — сказал Сэм и быстрым движением поднял раму окна.

— Какая тут у вас красота! Четвертый этаж, так хорошо все видно, — восхищенно произнес Мосли, выглянув в оконный проем, а затем добавил будничным тоном, — должно быть чертовски больно падать.

Отойдя от распахнутого окна, он подошел к девушке и заговорил, глядя ей прямо в глаза.

— Мне очень жаль дорогая Аннабель, но у вас два варианта. Либо вы называете подлинное имя мистера Грея, либо при помощи мистера Флегона мы проверяем, умеете ли вы летать. Выбор как говориться за вами.

— Вы не посмеете это сделать! Если я погибну, газеты поднимут страшный шум и вам и вашему президенту не поздоровиться!

— Скорее всего, действительно вокруг вашей смерти поднимется шум и возможно нам всем не поздоровится, но для вас это уже не будет никакого значения. К этому моменту вы будите находиться в гостях у главного гробовщика Вашингтона мистера Чамберса, который потратит массу усилий, чтобы приготовить ваше личико для последнего прощания, — не изменив тона и не поменявшись в лице, сказал Сэм.

— Вам меня не запугать! — взвизгнула Лии.

— У вас две минуты на размышление. Флегон приготовься!

Услышав эти слова, девушка попыталась выбежать из комнаты, но наскочила на кулак фэбээровца. Схватив в охапку свою жертву, он легко приподнял её над полом и изготовился для броска. Напрасно Лии пыталась вырваться из его стальных объятий, Флегон крепко держал в своих руках отчаянно вертящуюся ящерку.

Когда отпущенное Сэмом время подошло к концу, он подскочил к девушке и, впившись в её карие глаза, требовательно выкрикнул одно слово: — Кто!?

Бешеный взгляд Сэма, отвратительный запах мужского пота, исходивший от Флегона, и вид распахнутого окна сломал Лии.

— Стоун! Перси Стоун! Четвертый секретарь британского посольства! Он будет ждать меня через час у мемориала Линкольну! — с перекошенным от ненависти лицом выкрикнула Аннабель.

— Через час, очень хорошо! — воскликнул Фиц. — Все туда и он сегодня пожалеет, что родился!

— А как же мисс!? — спросил Флегон.

— Мисс посидит под замком, пока мы съездим за её дружком! Томми и Гровс, покараульте её в холле! — приказал старший инспектор, и гостиничный номер опустел, щелкнув напоследок замком.

Сломав женское упорство, Сэм не смог переиграть женское коварство. Назвав имя своего покровителя, напуганная Аннабель, поспешила отвести от себя угрозу уничтожения ценой мифической встречи.

Не успели жаждущие мщения агенты покинуть гостиницу, как девушка приступила к действию. Сменив одно платье на другое, надев шляпу с темной вуалью, при помощи лежащего в сумочки браунинга и диванной подушки, она расправилась с дверным замком, не привлекая чужого внимания. С небольшой сумочкой, она спустилась в холл, где сидели оставленные Фицем агенты ФБР. Неузнанная ими, разоблачительница спокойно покинула «Палатинум», а затем и саму американскую столицу.

Наступил вечер, когда Сэм доложил Курильщику о неутешительных событиях этого дня. Патрон с каменным лицом выслушал доклад начальника охраны и задал только один вопрос.

— А что, Стоун?

— Пока мы ждали его у мемориала, он выехал из столицы нью-йоркским экспрессом. Скорей всего он намеревается сесть на пароход в Европу. Я звонил в порт там готовится к отплытию в Лондон «Мавритания».

— Ясно, постараюсь исправить ваш промах, — изрек Курильщик. Он сделал пометку золоченым карандашом в блокноте и вперил в Сэма тяжелый взгляд.

— Ну а теперь, поговорим о президенте Гардинге.

Все американские газеты в начале недели выходят по вторникам. Многотысячные тиражи различных издательств собирались познакомить рядовых граждан великого государства с новым сенсационным разоблачением Аннабель Лии. Однако, по иронии судьбы, вместо громкого взрыва произошел слабый пшик.

В полдень понедельника пресс-секретарь Белого дома известил страну и весь цивилизованный мир, что президент Гардинг скоропостижно скончался. Согласно заключению личного врача президента, смерть двадцать девятого правителя США произошла в результате банального пищевого отравления крабовым салатом. Он был подан Гардингу на позднем воскресном ужине в Белом доме, на котором присутствовала только супруга. Рано утром он собирался поехать на поезде в Огайо на съезд республиканской партии, но коварная судьба вмешалась в его планы.

Белый дом, Вашингтон и вся страна погрузилась в трехдневный траур. Президенту, устроили торжественные похороны, которые к удивлению многих завершились кремацией тела по желанию вдовы. Этот факт сразу породил массу слухов о том, что президенту-протекционисту помогли вовремя умереть. Больше всех горевали конгрессмены от демократической партии. В самые ближайшие дни они намеривались поставить на голосование в конгрессе вопрос об отставке Гардинга, в связи с вновь открывшимися фактами.

Президент скончался, но ничто не может остановить процесс выборов. Принеся присягу на Библии и простившись с умершим, поздно вечером в понедельник, Кэлвин Кулидж отправился в столицу Огайо Колумбус. Там он с блеском выиграл праймериз и получил согласие партии слона представлять её на грядущих президентских выборах. Ведь за ним не было тех грехов, что были выявлены у Гардинга.

О внезапной смерти президента говорил весь цивилизованный мир, включая лайнер «Мавритания» являвшегося его частью. Покинув в понедельник гавань Нью-Йорка, свежеотремонтированный после прошлогоднего пожара, он стремительно рассекал бескрайние просторы Атлантики, держа курс на Британию.

В обеденном салоне первого класса эта тема обсуждалась за завтраком, обедом и ужином. Высказывались самые различные предположения, а главный творец этого события скромно сидел за столом под пальмой и наслаждался жизнью.

Задание мистера Фэрфакса было выполнено с блеском. Обидчик объединенного королевства не только был вычеркнут из большой политики, но даже простился с жизнью, что особенно ценилось в Форин Офис. Скальп мертвого врага — хорошее предостережение тем, кто решиться покуситься на добычу британского льва.

В том, что Гардинга устранили сами американцы, Стоун не сомневался ни единой секунды. Это придавало особый блеск разыгранной им комбинации. Значит, есть чем порадовать высокое начальство, значит, можно надеяться на хорошую награду. Перси уже неплохо поживился деньгами, выделенными для проведения операции, а теперь рассчитывал на обещанный Фэрфаксом пенсион.

Жизнь прекрасна, полное постоянной напряженности пребывание в Америке осталась позади и, значит, можно чуть-чуть расслабиться. У британского агента это расслабление проявлялось в одной-другой рюмках бренди, которые он с удовольствием пропускал после приема пищи.

Столь неподобающее поведение вызывало определенный скепсис у двух англичанок сидевших за соседним столиком, но Перси это совсем не беспокоило. Косые взгляды этих грымз, давно перешагнувших бальзаковский возраст совершенно его не интересовали. Имея звонкую монету в кармане, можно жить, так как тебе того хочется.

Напряжение между соседями возрастало с каждым посещением обеденного салона, но видимо, божественное провидение сжалилось над чопорными британками, ибо вечером третьего дня мистер Стоун пропал. Его не было ни в каюте, ни на палубе, ни в курительном салоне. Последний раз его видели выходившим на свежий воздух из игрового зала, где он оставил несколько фунтов, играя в баккара.

В поисках пропавшего пассажира был осмотрен весь лайнер. Вся свободная от вахты команда искала Стоуна во всех закоулках «Мавритании», но их поиски были напрасны. Нигде не было найдено никаких следов исчезнувшего британца. Вещи в каюте были нетронуты, деньги и прочие ценности были на месте. По прошествии суток, капитаном лайнера был составлен акт, в котором на основании показаний двух дам, было высказано предположение что, находясь в сильном подпитии, мистер Стоун упал за борт корабля.

Это предположение было недалеко от истины. Мистер Стоун действительно находился в состоянии подпития и действительно упал за борт корабля, но благодаря помощи двух мужчин подошедших к нему на пустынной палубе.

Один из них окликнул Стоуна по фамилии и когда тот подтвердил свою личность, другой джентльмен схватил его за ноги и выбросил за борт. Все это произошло столь стремительно и быстро, что никто не заметил этого происшествия.

Смерть президента Гардинга не сильно обеспокоило Россию. Выразив соболезнование американскому народу, президент Алексеев высказал господину Кулиджу надежду, что смерть его предшественника не помешает плодотворному развитию русско-американских отношений.

По этому поводу в Горках было проведено специальное совещание, в котором помимо президента приняли участие председатель ОГПУ Дзержинский и вице-президент Сталин. После ликвидации последствий голода на плечи последнего легла задача по реализации плана индустриализации страны. Его автором был господин Кржижановский, сумевший с цифрами в руках убедить президента России в реалистичности предложенных планов.

Высказанные в телеграмме Кулиджу пожелания на дальнейшее развитие русско-американских отношений были обусловлены не только растущим товарооборотом двух стран. Завлекая американских денежных тузов выгодными концессиями в России, Москва стремилась получить от них финансовую помощь на выгодных для себя условиях и добилась в этом деле определенных успехов.

Вот уже второй год в страну шли многомиллионные американские кредиты, на которые в Америке закупались готовые под ключ заводы. Именно благодаря ним, молодая республика начала строительство своих новых заводов и фабрик на Урале на степных просторах Новороссии.

— Скажите, Феликс, какие у вас есть сведения на нового американского президента? Что он за человек? Кто его поддерживает на грядущих выборах? Насколько он самостоятельный человек в принятии политических решений и следует ли нам ожидать серьезных изменений в отношениях с Америкой, — поинтересовался Алексеев у начальника тайной полиции.

— Пока у нас не столь много сведений как того хотелось, Кулидж все-таки новая политическая фигура Америки, — стал оправдываться Дзержинский, — но кое-что, позволяющее сделать первые выводы, у нас на него есть.

— Очень хорошо, излагайте, — обрадовано произнес Алексеев и под осуждающий взгляд Дзержинского зажег сигарету. Врачи запретили первому президенту России курить, но тот пренебрегал их запретами.

— Я курю тридцать лет и после такого стажа мне очень трудно бросить, — всякий раз отшучивался он на укоризненные замечания Дзержинского.

— Сразу можно сказать, что Кулидж типичный представитель среднего класса Америки, а значит, революционные идеи ему глубоко чужды. Находясь на посту губернатора Массачусетса, показал себя хорошим исполнителем, но весьма посредственным организатором. Он не Вудро Вильсон, вознамерившийся в одночасье переделать весь мир. Его стезя — спокойное правление в процветающей стране.

— Значит, нам не стоит опасаться прекращения притока американских кредитов и займов? Глеб Максимилианович заверяет, что для создания основ индустриализации страны необходимо ещё два, а лучше три года такой помощи.

— Три года, это конечно хорошо, однако боюсь, что нам не удастся так долго водить за нос господ Дюпонов, Рокфеллеров и прочих американских акул бизнеса, — вступил в разговор вице-президент.

— Пока американцы охотно приобретают наши концессии и начинают активно вкладывать деньги в их разработки. Они всерьез верят, что пришли к нам надолго. Года два мы сможем поддерживать в них эту иллюзию, но вот три вряд ли.

— Да, три года их вольного присутствия в нашей стране, это непозволительная роскошь. Они уже сейчас пытаются скупить столичных и местных чиновников, а через три года это будет крепкая спайка, которую будет очень трудно разорвать, — поддержал Сталина Дзержинский. — Ещё год, максимум полтора и гостей нужно будет выпроваживать под любым предлогом.

— Как идет накопление материала на наших дельцов-коррупционеров? Господин Вышинский сообщил мне, что у вас на подходе два процесса над ними, — спросил Алексеев, заглянув в свой блокнот.

— Да, процесс набирает обороты, но не так быстро как того хотелось. Нужен хороший процесс, в котором будут задействованы крупные фигуры.

— Понимаю, — кивнул Алексеев, — надеетесь, что страх перед наказанием образумит наших чиновников. Ход хороший и эффектный, но, как показало время, результат от него весьма кратковременный. Помнится в свое время закон о «10 лет без права переписки», вызвал много шума и страха, но воровать не перестали.

— Упомянутый Вами закон, был направлен в первую очередь против олигархов и здорово умерил их политическую прыть. Что же касается чиновничьей среды, то в ней ничего постоянного быть не может по своей природе, и регулярные кровопускания для неё весьма полезны, — парировал Дзержинский.

— Ладно, оставим наших баранов. Перейдем к нашим друзьям и недругам за границей. Как дела с немцами? — обратился президент к Сталину.

— Пока все хорошо. Фирма «Юнкерс» начала строительство авиационных заводов в Филях и Харькове и уже произвела первый взнос в размере 80 млн. марок. Фирма Крупп нацелилась на Саратов, где собирается строить завод боеприпасов. Вместе с этим, крупповские специалисты провели осмотр Охтинского и Путиловского заводов в плане реконструкции их. От неофициального представителя рейхсвера в Москве «Виртшафсконтор», для испытаний поступил опытный образец германского танка. Предлагается провести его обкатку в полевых условиях под Казанью, в бывших казармах кавалерийской школы, — докладчик вопросительно посмотрел на Алексеева.

— Хорошо, согласен. Что другие проекты?

— Ранее обещанный фон Сектом истребитель и воздушный наблюдатель пока ещё в Гамбурге. Очередная забастовка докеров сорвала график их отправки, но в Липецке все готово к их прибытию. Также, согласно ранее подписанным в Берлине протоколам, рейхсвер начал поставку для полевых испытаний своих новых образцов гаубиц, пулеметов и минометов. Наши специалисты уже осмотрели их и дали свое предварительное заключение. Они положительно оценили заявленные качества немецкого оружия, теперь слово за испытателями.

— Где будет проходить их испытание, здесь в Москве?

— Для артиллерийских систем мы предоставим московские полигоны, а пулеметы поедут на испытание в Тулу.

— Если представленные образцы получат положительную оценку, следует официально купить у немцев их патенты, а не тайно копировать. Не стоит жадничать в самом начале дела. Скупой платит дважды, помните об этом, — наставительно молвил Алексеев.

— Не беспокойтесь Михаил Васильевич, все будет в рамках общепризнанных правил — Сталин быстро перелистнул листы доклада. — Восемнадцать человек офицеров рейхсвера зачислены слушателями в Академию Генерального штаба, тридцать один человек в военные училища. Начальник Генерального штаба фельдмаршал Деникин, послал немцам приглашения на осенние маневры. Да, вот ещё. От военного министра Германии, генерала фон Секта, через подставную фирму «Металлакс» поступил заказ на поставку 400 тысяч трехдюймовых артиллерийских снарядов.

— Отлично. Я рад, что наше сотрудничество с Германией наполняется конкретными делами, которые далеко не всем по вкусу и в первую очередь Франции. Какое ханжество и лицемерие позволяют себе эти господа из спасенного нами Парижа. Сначала через подставных депутатов рейхстага срывают нам контракт с рейхсвером на поставку миллиона патронов, а затем спокойно размещают его на своих и бельгийских заводах.

— Фирменный почерк французских политиков двадцатого века. Активно настраивая против нас Польшу и Румынию, успевают укусить как в Африке, так и в Германии. Свято верят, что любой нанесенный ими удар, в конечном счете, приведет к обескровливанию противника.

— Это вполне действенная тактика, наносить удары по противнику избегая генерального сражения. Так успешно действовал Фабий Максим против Ганнибала, Дюгеклен против Черного принца и наш Михаил Илларионович Кутузов против Бонапарта, — щегольнул знанием военной истории президент.

— При определенном стечении обстоятельств, она способна принести победу, но есть один маленький этический нюанс. Действуют господа французы как шакал Табаки, а перед всем миром выставляют себя тигром Шерханом, — презрительно фыркнул Сталин.

— Это кто такой? — заинтересовался Алексеев.

— Одна очень характерная личность, красочно описанная господином Киплингом. Был убежден, что сумеет обыграть всех других, и жестоко поплатился за подобное заблуждение, лишившись головы.

— Пока мы удачно справляемся с выпадами шакала Табаки, — пошутил Дзержинский, — поляки худо-бедно приструнены на западной границе, а румыны оказались не столь крепкими бойцами как они себя преподносили Парижу. Достаточно было выбить двух одиозных бандитских главарей, и в Молдавии наступил мир. Что касается господин а Махно, то он исправно напоминает Дакару о своем существовании. Думаю, при помощи Фрунзе до конца года он продержится, а там что Бог даст. Зато английский лев в отличие от парижского шакала, действует гораздо масштабней и успешнее. Французы бы никогда не смогли так ловко устранить с политической арены президента Гардинга.

— Это только ваши предположения об английской мести за унижение британского флота, о чем вы уже говорили мне прежде, или у вас есть весомые подтверждения? — требовательно уточнил президент.

— У меня есть подтверждения, Михаил Васильевич. Прямо из британского Форин Офиса. Нашей службой внешней разведки завербован молодой клерк английского министерства весьма прогрессивных взглядов. Из-за своей молодости он не допущен к большим тайнам британской дипломатии, но даже сидя на маленьком стуле можно узнать много интересного. Наш клерк осуществляет финансовые переводы английского МИДа в западное полушарие; Канаду, Штаты, Мексику и Южную Америку. За последние полгода он восемь раз переводил значительные суммы денег в Вашингтон одному и тому же человеку Перси Стоуну. И после каждого его перевода в газетах появлялись компрометирующие материалы на президента Гардинга.

— Поздравляю, Феликс вашу внешнюю разведку с первым значимым успехом. Ваш новый метод подбор кадров для тайной полиции оказался вполне результативным. Продолжайте, я надеюсь на ваши новые успехи, — похвалил президент руководителя ОГПУ.

— Приложу все усилия, чтобы оправдать оказанное вами доверие.

— Только не заноситесь высоко, Феликс, — шутливым тоном пожурил Дзержинского Сталин, — у вашего конкурента генерала Щукина тоже есть успехи. Благодаря умелым действиям контрразведки ГРУ, в Генеральном Штабе выявлено два завербованных англичанами предателя. Именно благодаря их деятельности, мы в марте чуть было не потеряли Харбин, не сумев вовремя отправить Зайончковскому подкрепление. Николай Григорьевич уже подготовил все документы по этому делу и завтра же предоставит их вам на ознакомление.

— Жаль, что этих мерзавцев нельзя повесить, — при упоминании о Харбине, у Алексеева от злости моментально вздулись желваки, но, перехватив многозначительный взгляд Сталина, президент решительно махнул в его сторону рукой. — Знаю, что вы намерены предложить, Иосиф, но менять вековые традиции русской армии не будем. Согласно уставу русской армии, уличенные в измене офицеры, будут расстреляны по решению суда.

— Как вам будет угодно, Михаил Васильевич.

— Думаю, что будет правильно, если суд над изменниками будет широко освещен на страницах как наших, так и зарубежных газет. Конечно в разумных пределах. Пусть весь мир узнает, что у подручных лорда Керзона не все обстоит столь блистательно и успешно, как им того хотелось бы. Что известно о состоянии его здоровья? — Алексеев вопросительно взглянул на Дзержинского.

Согласно тем сведениям, что располагает мое ведомство, дни лорда сочтены. Он медленно, но верно угасает от туберкулеза и вряд ли проживет ещё год.

— С его уходом Британия лишиться одного из главных столпов своей имперской политики.

— Свято место пустым не бывает, Михаил Васильевич. Придут другие лорды Керзоны, ещё более верные английскому престолу, ещё более беспринципные ради сохранения своих интересов.

— Золотому тельцу они служат, а не интересам престолов или народов! — раздраженно воскликнул Сталин, но Алексеев не дал втянуть себя в идеологическую дискуссию.

— Поздно пытаться меня переделать, Иосиф. Я воспитан в сугубо армейских традициях, которые полностью исключают в военной среде какие-либо споры об идеологии. Вот когда вы займете мое место, то у вас будет возможность реализовать свои мечты о народном рае, но боюсь, господа банкиры и предприниматели не дадут вам такой возможности, — сказал Алексеев и, видя, что Сталин намерен ему возразить, быстро изменил тему разговора, — у вас ещё что-нибудь есть, что мне сообщить?

— У меня нет, — Дзержинский неторопливо закрыл папку для докладов.

— По обсуждаемым нами делам, у меня тоже все. Есть одно важное сообщение, поступившее ко мне, так сказать, по неофициальной линии, — сказал Сталин, породив небольшую интригу у своих собеседников.

— Из Аргентины пришло известие о судьбе, столь усиленно разыскиваемого американцами и англичанами военного преступника, профессора Тотенкопфа. Вместе с другим военным преступником генералом Бергом, он нашел укрытие в поселении немецких эмигрантов в провинции Кордова. Там он начал создавать новое оружие поражения, над которым он начал работать ещё в Германии. Он назвал их «лучами смерти» и оно предназначалось для массового уничтожения людей. Проводя очередное испытание своего смертоносного изобретения, он погиб во время сильного взрыва в лаборатории.

— А, что само оружие, уцелело?! — озаботился президент.

— Полностью погибло вместе со всей лабораторией.

— Это точные сведения? Мне очень важно знать об этом. Гелиевые дирижабли едва не изменили весь исход войны. Появись они у кайзера Вильгельма годом раньше, и неизвестно чем все могло бы кончиться, — с дрожью в голосе произнес Алексеев.

— Мой источник никогда не подводил меня, и раз он сообщает, что образец оружия погиб вместе самим изобретателем значит, так оно и есть.

— Пусть он поподробнее сообщит об этом событии. Очень возможно, что после профессора остались чертежи или черновики этого смертельного оружия, по которым оно может быть создано заново.

— Увы, Михаил Васильевич, связь с этим человеком прервалась. В своем сообщении он упоминает, что после гибели Тотенкопфа собирался покинуть Аргентину. Как только он выйдет на связь, я обязательно передам ему ваши вопросы, но боюсь, что это будет нескоро.

— Жаль. Такие люди как профессор Тотенкопф верно служат войне и просто так его списывать со счетов нельзя, пусть даже мертвого. Не удивлюсь, если он все же оставил после себя какое-нибудь ядовитое наследие. Злые люди просто так не умирают.

— Я обязательно учту ваши пожелания, Михаил Васильевич и как только связь с моим источником возобновится, я попрошу его поискать наследие Тотенкопфа, пусть даже теоретическое, — заверил президента Сталин.

— Буду очень вам признателен, Иосиф, — Алексеев встал из-за стола и стал прощаться со своими собеседниками.

— Всего доброго, господа. Россия не забудет ваших трудов на благо Отечеству, — сказал президент, пожимая на прощание гостям руки.

— Господин Кржижановский наверняка заждался внизу, ожидая конца нашего разговора. Позовите его, пожалуйста. У меня есть к нему пара вопросом о том, как обустроить нашу Россию.


Документы того времени.

Телеграмма из российского посольства в Анкаре 18 июня 1924 года.

Москва. Кремль. Категория «Молния».

Сегодня, в 10.15 по московскому времени в горах Тавра, на дороге Караван — Мерсин произошел обвал каменных глыб, в результате чего серьезно пострадали автомобили российской правительственной делегации, следовавшей из Анкары в Александрэту. Основной удар камней пришелся на головные машины, в которых ехал военный министр России фельдмаршал Слащев Я. А. и его охрана. От сильного удара в бок, автомобиль министра опрокинулся на крышу, и только наличие крепких столбов ограждения удержали его от падения с крутизны.

В результате травмы живота у министра открылось обильное желудочное кровотечение, с которым сопровождавшие его медики не смогли справиться своими силами. Слащев Я.А. был срочно отправлен на попутном автомобиле в Мерсин, но умер по дороге от большой кровопотери. В настоящий момент тело министра готовиться к отправке морем в Александрэту.

Ехавший с министром фельдмаршал Юденич отделался многочисленными ушибами и ссадинами, адъютант Слащева генерал Врангель погиб в результате удара головой о дверцу автомобиля. Всего в результате аварии погибло семь человек и ранено трое, в том числе наш посол в Анкаре, господин Козлов. Для выяснения причин приведших к этой трагедии, по приказу президента Кемаля ведется расследование.

Временно исполняющий обязанности посла России Перепелкин Е.Г.

Указ президента России Алексеева М.В. от 19 июня 1924 года.

В связи с трагической гибелью военного министра России фельдмаршала Слащева Я. А., объявить на всей территории страны трехдневный траур. Организовать комиссию по похоронам славного героя России и возложить председательские функции на временно исполняющего обязанности военного министра, фельдмаршала Деникина. Время и место погребения Слащева Я. А. будет уточнено и объявлено позднее.

Президент России Алексеев М. В.

Из газеты «Русский вестник» от 30 июня 1924 года.

Как сообщают из Тибета, специальная международная комиссия по альпинизму так и не смогла прийти к окончательному решению, по поводу признания факта покорения вершины Эвереста, британскими спортсменами Джорджем Мэллори и Эндрю Ирвином. Напомним, что 6 июня этого года британцы предприняли попытку восхождения на высочайшую вершину мира. Двигаясь по северо-восточному хребту, они достигли отметки 8500 метров. Этот факт был зафиксирован на кинопленку третьим членом экспедиции Ноэлем Оделлом. Из-за неисправности кислородного аппарата он не смог участвовать в заключительном подъеме, и вынужден был остаться дожидаться своих товарищей.

По словам Оделла, Мэллори и Ирвин продолжая свое восхождение, скрылись в окутавшей вершину облачности, и больше он их не видел. Прождав безрезультатно несколько часов у отметки 8500, спортсмен спустился в лагерь, опасаясь холода наступившей ночи. Оделл полагал, что ночь застигла его товарищей на вершине, и вынужденные заночевать там, днем они вернуться в лагерь. Однако, в течение дня, к лагерным палаткам никто из спортсменов так и не пришел. Обеспокоенный спортсмен попытался организовать поиск своих товарищей, но из-за требования шерпов увеличить их гонорар, а также из-за спустившегося с вершины тумана, поисковая экспедиция была отложена. Только 8 июня, шерпы с Оделлом выступили на поиски пропавших альпинистов и вскоре, на высоте 8155 метров было обнаружено тело Мэллори, запутавшееся в страховочной веревке. Второй альпинист, Ирвин, не был найден, только на высоте 8300 был обнаружен его ледоруб.

В карманах костюма Мэллори были найдены защитные очки, что по утверждению Оделла говорит, что спортсмен погиб в темноте, при спуске с покоренного им Эвереста. В пользу этой версии говорит отсутствие в карманах Мэллори британского флага и фотографии его жены Рут, которые он хотел оставить на вершине, однако не все члены комиссии согласились с этим утверждением Оделла. Окончательное решение будет принято комиссией в Лондоне, куда она уже отправилась вместе с останками погибшего альпиниста. Поиски тела Эндрю Ирвина продолжатся следующим летом. Сейчас в Гималаях наступил сезон дождей.

Глава Х Мене, текел, фарес

Точно также как в мае победные лавры сопутствовали капитану Рокоссовскому на сопках Маньчжурии, так и полковнику Покровскому сопутствовал успех на равнинных просторах Китая. После проведения перегруппировки своих сил, армия генералиссимуса Сунь Ятсена начала свой легендарный поход на север. Однако ещё до того как вновь застучали пулеметы и загремели ружья, в главном штабе Гоминьдана произошла настоящая битва между генералом Чан Кайши и русским советником Владимировым.

Завершив изгнание противника из Гуандуна, бригадный генерал Ван Сун предлагал перенести действия вглубь страны, тогда как командующий войск Гоминьдана проповедовал противоположную точку зрения.

— После очищения провинции от чжилийцев, нам необходима передышка в боевых действиях. Ни о каком наступлении в данный момент не может быть и речи. Наши армии устали и их солдатам требуется отдых. О походе на врага можно будет говорить только во второй половине года и никак не раньше, — заверял своих слушателей Чан Кайши на совещании у Сунь Ятсена.

— От чего они устали, позвольте вас спросить, генерал. От побед? — Покровский иронично поднял бровь, — обычно солдаты устают от тягот непрерывных сражений и горечи поражений. Ничего этого мы у нашего войска не замечаем. Достаточно переформировать часть соединений нашей армии и можно выступать в поход.

— Господин Ван Сун очень хочет добыть новую славу на полях войны, что он так рьяно рвется в бой против врагов? — ядовито спросил Чан Кайши.

— Сейчас самый выгодный для похода момент, господин командующий. После одержанных побед наши войска на подъеме, тогда как армии чжилийцев испытывают свои не самые лучшие дни. Пока главные силы противника прикованы к Пекину для сдерживания войск Чжан Цзэминя, мы имеем отличную возможность, не только потрепать его южную армию, но и нанести удар в самое сердце чжилийцев — Ухань.

При упоминании главной вотчины вождя чжилийцев Пэйфу, по комнате прокатились приглушенные крики удивления. Словно не замечая подобной реакции китайцев, Покровский невозмутимо продолжил изложения своего плана.

— Однако это только часть того, что мы должны сделать в этом году, господин генералиссимус. После захвата Ухани, следует расширить зону нашего контроля на побережье, и подчинить себе такие города как Нанкин и Шанхай.

— То, что предлагает этот человек совершенно невозможно! — гневно воскликнул Чан Кайши. — В нашем распоряжении нет и ста пятидесяти тысяч человек, тогда как у противостоящих нам чжилийцев под ружьем более трехсот тысяч! Это авантюра!

Услышав эти слова, Сунь Ятсен бросил на своего командующего недовольный взгляд, но не одернул не в меру разволновавшегося генерала.

— Для разгрома противника будет вполне достаточно ста тысяч солдат. А что касается обвинений в авантюризме, то мне его приходилось слышать в этих стенах и прежде. Мне постоянно твердили о неприступности крепости Вэйчжоу, а мы её взяли! Очень многие сомневались, что Гуандун будет очищен от врага до конца года, а мы изгнали его из провинции за один месяц! — Покровский окинул комнату торжествующим взглядом, заставив многих китайцев стыдливо потупить свои взоры в пол.

— Я уже говорил ранее и повторяю снова, нельзя упускать шанс, любезно подаренный нам судьбою. Выступать в поход на врага нужно в мае, во второй половине года ситуация может измениться и совсем не факт, что в нашу пользу.

— Мы охотно верим вам господин цзян-цзюнь, но как можно ручаться за успех дела, когда наша армия так сильно уступает врагам в численности? Ведь чжилийские войска не только имеют трехкратное превосходство над нами, но ими командуют такие опытные генералы как Пэйфу и Сунь Чуаньфан, — озабоченно спросил Сунь Ятсен.

— Если заниматься простым арифметическим счислением, то противник действительно сильнее нас. Но при этом совершенно не учитываются два очень важных фактора. Во-первых, при всей её силе и мощи, у чжилийской клики нет единого командования, а между её генералами и маршалами постоянно идет тайная вражда. Всем известно, что «нефритовый маршал» и «нанкинский воевода» не сильно ладят друг с другом. Каждый из них не поспешит прийти на помощь друг другу в случае беды, а будут спокойно выжидать развития событий. Это позволит нам разбить их по частям и, следовательно, нашему ударному кулаку будут противостоять не триста тысяч, а только сто пятьдесят тысяч солдат.

Засунув пальцы за ремни своего походного френча, Алексей Михайлович спокойно и уверенно излагал свою аргументацию, и от каждого переведенного его слова, на лице у Чан Кайши проступали красные пятна. Он был в корне не согласен с планом Покровского, но ничего не мог толком противопоставить русскому советнику. А тот, тем временем, неторопливо продолжал свою речь.

— Во-вторых, у солдат противника низкий моральный дух. Их главный духовный стимул личное благополучие и личная выгода, тогда как у солдат и командиров Национально-революционной армии стоят высокие моральные ценности. Ради воплощения их в жизнь, они уже одержали ряд побед над врагом и готовы сражаться за них до конца. И это не просто слова. Спросите любого генерала, и он скажет, что солдат, идущий в бой за идею, стоит трех сражающихся за деньги или по приказу. И этот фактор не только уравновешивает наши силы, но и дает преимущество над противником. Таковы мои аргументы, господин генералиссимус, — закончил свою речь Покровский, специально подчеркнув чин Сунь Ятсена, недавно присвоенный ему революционной партией за успехи в борьбе с чжилийцами.

Это было не столько признанием заслуг вождя Гоминьдана, сколько его ловкая попытка приуменьшить роль окружавших его военных. Борясь с милитаристами-генералами, Сунь Ятсен испытывал серьезные трения с собственным военным окружением. Последние успехи помогли китайскому вождю противостоять их скрытому давлению.

— Ваши аргументы звучат очень убедительно, господин Ван Сун, и мне очень хотелось бы, чтобы они не разошлись с делом.

— Они не разойдутся, господин генералиссимус, но только при условии, если будут выполнены все мои указания и требования. Только в этом случаи я смогу ручаюсь за успех операции.

— Мне нравится ваш боевой настрой, Ван Сунн, и я хотел бы вкратце услышать план вашего похода. Против кого первого вы намерены обратить оружие?

— Конечно против генерала Пэйфу. «Нефритовый маршал» не только имеет под рукой двести тысяч штыков, но и занимает такие стратегически важные провинции как Хунань и Хубей. С их захватом мы и не только обезопасим свой северный рубеж обороны, но и сможем существенно пополнить свои людские и материальные ресурсы. Кроме того, будет созданы предпосылки для дальнейшего полного разгрома чжилийской клики. После разгрома Пэйфу, мы двинем наши войска восток, против генерала Сунь Чуаньфана и попытаемся распространить влияние Гоминьдана на провинции Цзянси, Фудзянь, Аньхой и Цзянсу.

— Прекрасно! Наш русский цзян-цзюнь стал рассуждать не как военный, а как политик, пытаясь убедить нас в своей правоте при помощи примитивной словесной эквилибристики. Вы произносите громкие слова, но при этом забываете простые вещи. На границе провинции Хунань армия Пэйфу занимает очень выгодные оборонительные позиции. Взяв их штурмом, мы так основательно обескровим нашу армию, что о походе на север придется забыть! — взорвался негодованием Чан Кайши.

— Мне прекрасно известно место расположение сил противника. Их изучению я посвятил не один день и со всей ответственностью заявляю, что не все войска противника равнозначны по своей силе. Желая устрашить нас, хитрец Пэйфу отрядил на границу наиболее боеспособные соединения своей армии. Это своеобразный тактический заслон Пэйфу, за которым по данным разведки находятся плоховооруженные и плохо обученные полки и соединения чжилийцев, которые попросту не готовы к войне с нами на данный момент.

— Может быть, все так и есть, как говорит господин главный советник. Однако главная цитадель Пэйфу Ухань, хорошо укреплена. Старая крепость Вэйчжоу, не идет ни в какое сравнение с ней, поскольку её строительством руководили французские военные инженеры по всем правилам военной фортификации. За два года они возвели новый Верден и дали гарантию Пэйфу в неприступности его стен на два десятилетия. Сможет ли наша армия одержать победу там, где потерпели поражение дивизии грозного кайзера Вильгельма!

— У нас замечательная армия, которой способна решить любые задачи, если только ей не будут мешать, — колко парировал Покровский.

Чан Кайши хотел продолжить полемику, но Сунь Ятсен решительно одернул своего генерала.

— Хватит! Довольно, ненужных слов. Партия безоговорочно верит и ценит военный талант Ван Суна и будет очень рада воплощению в жизнь озвученным здесь замыслов и намерений. Дорогой цзян-цзюнь, ради скорейшего наступления мира в нашей стране мы поддержим ваше любое начинание и окажем всестороннюю помощь, — вождь Гоминьдана покинул свое плетеное кресло, подошел к Покровскому и протянул тому свою сухонькую, но вполне крепкую ладошку.

Как и ожидал Алексей Михайлович, начало северного похода, было полной неожиданностью для генерала Пэйфу. Убаюканный донесениями разведки, что поход армии Гоминдана начнется во второй половине года, «нефритовый маршал» был захвачен врасплох энергичными действиями советника Ван Суна.

Скрытно перегруппировав свои войска, 15 мая НРА вторглась в провинцию Хунань силами двух корпусов. Быстро разгромив тактический заслон Пэйфу, не встречая серьезного сопротивления, они продвинулись вглубь территории противника, и подошли к городам Чжучжоу и Лилин.

Это были стратегически важные города, стоящие на железной дороге и прикрывающие подступы к стоящему на Янцзы Уханю. Хорошо укрепленные они могли остановить победный марш революционных корпусов, но их гарнизоны не желали сражаться. Не имея численного перевеса над кантонцами, командиры гарнизонов не чувствовали себя уверенно. Несмотря на грозные приказы Пэйфу держаться во чтобы то ни стало, они не хотели быть расходным материалом в большой схватке. Поэтому, после первого же штурма, чжилийцы оставили свои позиции, оказав минимальное сопротивление врагу.

Теснимые революционными корпусами, они отошли к станции Денсичао, которая от природы имела хорошие оборонительные позиции. Удачно прикрытую с флангов рекой и болотистой низменностью, станцию можно было взять только ударом в лоб, где располагались ряды колючей проволоки, пулеметные гнезда и батареи полевой артиллерии.

Все это позволило Чан Кайши на военном совете завести старую песню о благоразумности отложить штурм вражеских укреплений.

— По данным перебежчиков у противника для обороны станции выделено десять полков пехоты, тогда как у нас всего только пять. Штурмовать Денсичао в подобных условиях не решился бы ни один знаменитый полководец истории. Предлагаю отложить штурм и ждать подхода подкреплений.

— Нельзя ждать! Нужно атаковать позиции противника и немедленно.

— Но мы только бессмысленно погубим своих солдат!

— Бессмысленно топтаться на месте и дать Пэйфу время для переброски в Денсичао свежего подкрепления. Вот тогда мы точно не возьмем станцию. Я понимаю ваши сомнения господин главнокомандующий, но убедительно прошу вас не мешать мне. Всю ответственность беру на себя, — отчеканил Покровский, и Чан Кайши отступил.

Впервые за все время сотрудничества с русским советником он испытал к нему некоторую жалость. Уж явно неподъемный груз пытался он поднять.

В назначенный день и час генерал прибыл на командный пункт, чтобы лично увидеть крах заносчивого русского цзян-цзюня. Вглядываясь в лицо Алексея Михайловича, Чан Кайши пытался увидеть в нем признаки неуверенности и страха, но ничего этого он не нашел. Перед штурмом станции, Покровский находился в приподнятом настроении, шутил и вел себя так, как будто победа уже была у него в кармане.

Готовясь к штурму Денсичао, Алексей Михайлович совершенно не собирался бросать своих солдат на пулеметы и под шрапнель противника. Вражескую оборону он намеревался взломать при помощи массированного артиллерийского удара. Для этой цели вся, имевшаяся в наличии у корпусов, артиллерия была спешно переброшена по железной дороге к станции. Под покровом ночи, пушки были установлены на закрытой позиции, лично выбранной полковником.

Желая выявить все огневые точки обороны противника, Покровский решил провести разведку боем, которую чжилийцы ошибочно принял за начало большого штурма. Едва только пехотинцы начали перебежками приближаться к станции, как ожили притаившиеся пулеметы, загрохотали замаскированные орудия к великой радости корректировщиков огня. Выявленные ими цели тут же передавались артиллеристам, которые обрушили на них шквал огня.

Сосредотачивая всю артиллерию в одном месте, Покровский серьезно рисковал. Сильный грохот и огненные всполохи от залпов орудий могли выдать место расположение его артиллерийского кулака, но все обошлось. Обученные только стрельбе с открытых позиций, китайцы не смогли нанести урон батареям НРА. Их снаряды только перепахивали подступы к станции, щедро засыпая осколками вжавшихся в землю солдат.

Однако, несмотря на столь ощутимое превосходство в артиллерии, взять Денсичао с первого раза полковнику не удалось. К началу штурма не все огневые точки были подавлены и не все проволочные заграждения были разрушены. Поэтому, понеся серьезные потери, батальоны НРА были вынуждены отойти, не дойдя до цели каких-то десятка три метра.

Раздосадованный неудачей, Покровский покинул штаб и прибыл на передовую. Уткнувшись в землю рядом с одним из корректировщиков, он принялся руководить огнем артиллерии. Солнце уже миновало свой зенит и стало медленно спускаться к горизонту, когда прозвучал приказ к новой атаке.

К этому моменту почти все орудия и пулеметы противника были разбиты или приведены к молчанию. В проволочных заграждениях имелись широкие проходы, но вот с засевшими в траншеях стрелками огневой кулак Покровского справиться не мог. Как только его пехотинцы бросились в атаку, окопы противника разразились градом пуль, ожили недобитые пулеметы и солдаты стали падать на землю, не пробежав и десяти шагов.

Положение было очень щекотливое. Не успев начаться, атака грозила захлебнуться и тогда Покровский, решил сам повести батальоны в бой. Поднявшись из окопа на бруствер, он встал во весь рост и неторопливо двинулся вперед, громким голосом призывая солдат следовать за ним.

Вид русского цзян-цзюня спокойно стоящего под градом пуль сильно поразил вжавшихся в землю солдат. Ведь никогда ранее они ничего подобного не видели. Никто из китайских генералов не водил своих воинов в атаку, руководя ими из глубокого тыла.

Смелый поступок Алексея Михайловича свершил перелом в солдатских душах. Устыдившись своей слабости, они стали подниматься и робкими перебежками двигаться вперед, оглядываясь на храброго командира. Однако не только ему, в этот день была свойственна храбрость и смелость.

Покровский успел сделать чуть более десяти шагов, как откуда-то сбоку выскочил худощавый китаец в кожаной куртке, наискось перетянутой ремнями. Властно потрясая зажатым маузером в руке, он устремился вперед, увлекая за собой солдат.

Вместе с ним в атаку бежал знаменосец с большим красным знаменем, которое словно магнитом потянуло вперед, залегшие было батальоны. Не прошло и нескольких минут как сотни ног, обутые в солдатские ботинки азартно топтали изрытую снарядами землю, время от времени поливая её горячей кровью. Враг не выдержал стремительного натиска кантонцев, оставил свои траншеи, а затем и саму станцию.

Храбрецом, поднявшим солдат в атаку на штурм чжилийских позиций, оказался Чжоу Эньлай — представитель левого крыла китайских революционеров, именуемых коммунистами. Сразу после боя, Покровский разыскал смельчака и при всех поблагодарил его за проявленную смелость, пообещав отписать о свершенном подвиге самому Сун Ятсену.

Столь быстрое падение Денсичао ещё сильнее заразило солдат чжилийцев страхом перед наступающими корпусами Гоминьдана. И логическим результатом этого стала сдача хорошо укрепленного города Чанша, со всеми его запасами продовольствия и вооружения, одному батальону революционных войск.

Прибывший из Пекина Пэйфу застал полный развал тактического заслона своей столицы Ухань. Последним рубежом «нефритового маршала» являлось междуозерье, где были развернуты прочные оборонительные укрепления, построенные французами.

Стремясь переломить пораженческое настроение солдат, Пэйфу специально посетил междуозерье, где выступил с пламенной речью. Описывая мощь и силу оборонительных укреплений, занятых солдатами, генерал клятвенно заверил, что враги разобьют о них свои лбы также, как разбивается глиняный горшок о гранитный утес.

Не позабыл генерал и о приятных вещах, пообещав солдатам и офицерам двойное жалование, если они остановят противника.

— Вам нужно продержаться чуть более двух недель, пок подойдет подкрепление из центральных провинций. Вот тогда, собрав все свои силы в один кулак, мы погоним кантонцев к морю и утопим их в нем, — без тени смущения, лукаво вещал «нефритовый маршал», своим солдатам. Войска из центральных провинций действительно должны были подойти, но только через месяц.

Слова Пэйфу, а также тот факт, что он ещё не терпел поражение от отрядов НРА, несколько успокоили солдат, придав им уверенность в себе. Действительно, чего бояться этих кантонцев, когда у тебя в руках винтовка, сбоку от тебя стоят многочисленные пулеметы, а за спиной расположились полевые батареи. Пусть пожалуют к нам, и мы их с огромной радостью раскатаем как Бог черепаху, — призывали солдаты Пэйфу из своих укреплений и кантонцы не заставили себя ждать. Они пошли в атаку, но только не днем, а ночью.

Подметив, что согласно своей боевой доктрине, китайцы сражаются только в дневное время суток, Покровский решил атаковать укрепления врага под покровом ночи. «Внезапно атаковать врага, без единого выстрела» — таков был его приказ солдатам, и те с блеском исполнили его.

В ночь с первого на второе июня, оборона врага была одномоментно атакована сразу в трех местах и к наступлению утра была повсеместно прорвана. Застигнутые врасплох чжилийцы дружно бросились в тыл, моментально позабыв увещевания своего командующего к упорному сопротивлению. Едва успев натянуть ботинки и прихватить винтовку, солдаты привычно потекли на север, угрюмо обзывая «нефритового маршала» неудачником.

Не давая противнику передышки, Покровский продолжил преследовать врага, и вскоре его полки вышли к берегам Янцзы, на которых расположилась столица Пэйфу, город Ухань. Китайцы не зря прозвали его «сердцем Янцзы», Ухань полностью соответствовал этому названию. Он не только располагался на очень выгодном и удобном для торговли месте, но и был азиатским мегаполисом, состоявшим из трех полноценных городов.

Преследуя отступающих солдат Пэйфу, полки Гоминьдана сумели сходу захватить Ханьян и Ханькоу, две главные составные Уханя. Однако затем удача отвернулась от знамен Гоминьдана. Ослепленные захватом городов, две роты авангардного батальона попытались захватить и третью часть Уханя, крепость Учан, но потерпели неудачу. Крепостной гарнизон Учан был хорошо вооружен и находился под командованием майора Лю Цзэна, фанатично преданного Пэйфу человека.

До прибытия главных сил во главе с Покровским, китайцы ещё раз пытались атаковать Учан, но безрезультатно. Крепостные пулеметы и пушки легко отбили штурм.

Этот успех очень ободрил генерала Пэйфу. Наконец-то кантонские выскочки споткнулись о чжилийский утес и разбили себе нос. Пусть в самый последний момент, но у Пэйфу ещё имелся плацдарм для нанесения сокрушительного удара зарвавшемуся противнику. Благодаря храбрости солдат клики, Янцзы стала тем рубежом, от которого в скором времени полки южан будут обращены вспять.

Так говорили воинские агитаторы и солдаты «нефритового маршала» охотно их слушали. Армия кантонцев действительно остановлена перед стенами Учан и здесь оказался беспомощен даже бородатый Ван Сун, белый советник генерала Чана. С каждым пройденным днем, гарнизон крепости становился увереннее в своих силах противостоять армии Гоминьдана, но черный ворон уронил свое перо печали на плечи Пэйфу.

Не успели генерал порадоваться своему тактическому успеху на берегах Янцзы, как тревожные вести пришли из Пекина. Командующий чжилийскими войсками в китайской столице Фэн Юйсянь, поднял мятеж против Пэйфу. Воспользовавшись тем, что главный соперник чжилийцев Чжан Цзолин увел свои силы к Мукдену, Фэн Юйсянь решил разыграть свою собственную карту. Разогнав правительство взяточников и казнокрадов, генерал без долгих раздумий объявил себя президентом страны.

Узнав о перевороте, Пэйфу уехал в провинцию Шаньси, где находились все ещё верные ему войска. Уверенный в неприступности крепости, генерал обратил все свои помыслы на возвращение под свою власть столицы.

Осечка у стен Учан не сильно огорчила Алексея Михайловича. В глубине души он интуитивно ждал нечто подобного, так как видел, что для неудачи уже появились определенные предпосылки. Как бы ни храбро и смело дрались солдаты Сунь Ятсена с противником, но и они имели свои уязвимые точки, в виде усталости и хронического отставания тылов. Совершив победный многокилометровый марш, корпуса Гоминьдана были обязаны, упереться в какое-нибудь препятствие и им оказался Учан.

Получив донесение о неудаче своего авангарда, Покровский запретил проводить новые штурмы крепости, стремясь избежать ненужных потерь. Прибыв к стенам Учан, он по достоинству оценил мастерство французских инженеров. Опоясанная многочисленными рвами и траншеями, ощетинившись пулеметами и орудиями, крепость была крепким орешком.

Для штурма этой твердыни, Покровский стал перебрасывать к её стенам артиллерию и дополнительные силы пехоты. Помня удачное использование воздушного корректировщика при штурме Вэйчжоу, Алексей Михайлович затребовал к себе аэроплан с летнабом.

По иронии судьбы, именно это сооружение из дерева и металла стало тем ключом, что открыл ворота чжилийской твердыни. Для борьбы за власть в Пекине, покидая берега Янцзы, Пэйфу забрал с собой самых верных и преданных ему людей, в том числе и коменданта крепости. На освободившееся место был назначен полковник Ду Син, имевший хороший послужной список, но не обладавший многими качествами Лю Дзена.

Людская молва способна сильно приукрасить и преувеличить любое событие, ставшее её достоянием, и штурм войсками Гоминьдана Вэйчжоу не стал исключением. Согласно устному народному творчеству, легендарная крепость была сожжена специальным оружием белых дьяволов и одним из главных героев этой саги, был аэроплан.

Появление самолета над цитаделью вызвало большую тревогу, как среди солдат гарнизона, так и их командиров. Вместе с прибывшей к стенам Учан артиллерией кантонцев, это наводило на невеселые размышления.

Тем временем, прибывший в Ханькоу Покровский сделал для себя неожиданное открытие — в городе оказалось много русских людей. В большинстве своем это были купцы и торговые люди, занимавшиеся продажей чая.

Глава русской колонии Гребешков обратился к Алексею Михайловичу с просьбой о защите имущества членов колонии, в связи с начавшимися актами его экспроприации солдатами НРА после занятия города. По приказу полковника порядок был восстановлен в кротчайший срок, несмотря на глухое ворчание солдат. Оно впрочем, было быстро подавлено тем, что Покровский приказал раскрыть один из захваченных складов чжилийцев.

В знак благодарности, Гребешков предложил господину советнику поселиться в его особняке, что было с благодарностью принято. Да и как можно было отказаться от возможности хоть на время вернуться к обстановке мирной жизни. Поселиться в просторном кабинете, где можно было сменить, порядком поднадоевшие сапоги, на мягкие тапочки. И сев в приятное кресло-качалку на время, позабыв воинские будни, просто перелистывать альбомы Бенуа, посвященные русской живописи.

К тому же, хозяин дома оказался приятным собеседником, и часто, за чашкой чая, он рассказывал гостю о тех или иных особенностях жизни в Китае.

— Ах, Алексей Михайлович, как мы все устали от этой непрерывной войны. Она совершенно не дает возможность торговать. Скажите как военный, как долго продлится это, так называемое, время перемен? — Гребешков, испытующе посмотрел на гостя.

— Очень хотел бы вас успокоить Никодим Петрович, но не могу. Гоминьдан только утвердился на Янцзы, а сколько ещё осталось? Боюсь, что, даже при хорошем раскладе дел, мир в этой стране наступит года через три-четыре.

— Спасибо за откровенность, но три-четыре года для моей торговли, это очень серьезное испытание, — сдержанно поблагодарил Покровского хозяин, — сигарету?

— Нет, спасибо. Вы лучше расскажите мне что-нибудь о Китае. Вас всегда приятно слушать.

— О, господин полковник, вы даже не представляете, насколько занимательной и самобытной страной является Китай. Как интересны её обычаи, философия и культура. Да, что там культура! Даже элементы быта, которые совершенно ни на что не похожи. Вот взять, к примеру, столь любимый нами чай. Когда вы его пьете во время приема пищи?

— Как и положено, в конце еды.

— Всё верно, так сказать на десерт. А вот китайцы принимают его перед приемом пищи, для разогрева своего желудка и смею вас заверить, поступают весьма мудро. Такое употребление чая твердо гарантирует вам быстрое переваривание пищи и отсутствие изжоги и отрыжки. В этом я убедился на собственном опыте.

— Да? Интересно, надо будет как-нибудь попробовать, — гость осторожно отставил от себя чашку чая. — С различиями понятно, их тут пруд пруди, а вот схожести с нами, имеются?

— К сожалению, есть — грустно вздохнул Гребешков. — Везде и всегда политика и деньги неотрывно идут рука об руку. Английские купцы на свои деньги построили королеве Елизавете флот, с которого пошла британская морская гегемония. Частные финансовые вливания в экономику, разоренной гражданской войной, Америки породили мощный экономический бум, благодаря которому она сегодня является лидером мировой экономики. И так далее, так далее и так далее. Примеров, как говорится, море. Не стал исключением и Китай. Вот, за спиной вашего лидера Сунь Ятсена, стоят деньги китайских банкиров и промышленников, благодаря которым он все ещё держится наплаву.

— Насколько мне известно, движение Гоминьдан поддерживается различными частями китайского общества в виде различных пожертвований, — попытался защитить китайского лидера полковник. — Как говорится: с миру по нитке — голому рубаха.

— Знаем мы этот, так называемый, мир и, так называемую, нитку, под именем Сун Цзевынь, — Гребешков хитро подмигнул Покровскому.

— Не совсем понимаю вас, Никодим Петрович, — удивился полковник.

— В самом деле? Тогда охотно просвещу вас. Названный мною господин Сун Цзевынь, являющийся главой дома Сун — один из крупнейших промышленников и банкиров Китая. Его сестра Сун Айлин вышла замуж за другого богатейшего бизнесмена Поднебесной, Кун Сянси. А вот руки второй сестры банкира, Сун Цинлин, сумел добиться ваш хороший знакомый Сунь Ятсен. По моим сведениям, автор трех народных принципов пользуется финансовой поддержкой не только у китайских нуворишей, но и у американцев.

— Не знал таких тонких подробностей.

— Вы солдат, Алексей Михайлович не в обиду будет сказано. Решаете сугубо военные вопросы и все остальное, как правило, выпадает из вашего кругозора.

— Да, вы абсолютно правы, — поддакнул Покровский разоткровенничавшемуся купцу.

— А что вы можете сказать о генерале Чан Кайши?

— О Чане? Это довольно интересное явление в рядах китайского генералитета, непрерывно делящих власть в Пекине. Он самый способный среди них.

— Да? А по мне — он один из многих, мало чем примечательный. Разве только моложе остальных, — сказал Покровский, решив побольше узнать о своем нелюбимом оппоненте.

— Не скажите, Алексей Михайлович. Любой генерал, захвативший китайскую столицу, так и останется по своей сути военным, а значит малопригодным для управления такой огромной страной как Китай. Чан это отлично понимает и очень часто в его действиях проглядывается не военный, а политик.

— Это плохо?

— Смотря с какой стороны посмотреть, — философски рассудил Гребешков и, увидев удивленный взгляд собеседника, поспешил пояснить: — Чем больше он становиться политиком, тем больше он теряет навыки полководца.

«У него их и так не особенно много» — подумал про себя Покровский. — Все может быть в этой жизни, а тем более, здесь в Китае.

— Вы совершенно верно подметили, Алексей Михайлович, — радостно подхватил Гребешков, — здесь у нас, может быть то, что совершенно невозможно в Европе.

Покровский захотел возразить собеседнику, но в это момент прибыл нарочный и торопливо протянул полковнику послание от начальника штаба, подполковника Лаврушина. Быстро пробежал глазами записку, он решительно встал из-за стола и, извиняясь перед собеседником, сокрушенно развел руками.

— Прошу меня извинить, Никодим Петрович, но вынужден вас оставить. Возникли неотложные дела, — вежливо молвил Покровский и отбыл в штаб. Там, словно продолжая их прерванный разговор, Алексея Михайловича ждал довольно неожиданный сюрприз. Комендант крепости Учан намеревался капитулировать, но на не совсем обычных условиях.

— Полковник Ду Син много слышал о воинском таланте господина цзян-цзюня и предлагает разрешить возникшую между вами проблему мирным путем, — прибывший из крепости посланник почтительно склонил голову перед Покровским.

— Рад слышать такие разумные слова, но каковы будут условия этого мирного разрешения?

— О, господин цзян-цзюнь, условия, которые предлагает господин комендант самые выгодные и справедливые, как для вас, так и для нас.

— Что же, слушаю Вас с нетерпением. Прошу садиться, — полковник указал китайцу на стул.

— Господин полковник прекрасно видит всю бесполезность противостояния такому воину, как господин Ван Сунн, и, ради предотвращения никому не нужного кровопролития, он готов сдать крепость. Однако, просто так капитулировать полковник Ду Син не может. Он обязательно должен сохранить свое лицо перед генералом Пэйфу.

— Где же выход из сложившейся ситуации?

— Все очень просто. В определенное время ваши войска начинают стрелять в воздух. Солдаты гарнизона также будут стрелять в воздух. Таким образом, никто не пострадает, но все будут думать, что между нами идет сражение. После, того как стрельба закончится, господин цзян-цзюнь даст нам час на отступление из крепости, после чего может занимать Учан.

Услышанные слова потрясли Покровского. Бедный Алексей Михайлович был совершенно огорошен подобным способом ведением войны. Это было столь непривычным и неожиданным предложением, что он поначалу хотел отказаться, но желание избежать людских потерь, заставило его дать согласие.

Прошло два дня и рано утром, полки НРА открыли по крепости ураганную стрельбу, на которую гарнизон ответил не менее громкой канонадой. Со стороны казалось, что между противниками развернулось настоящее сражение. Громкие крики солдат дополнял треск винтовочных выстрелов, грохот пулеметов, и время от времени были слышны пушечные залпы.

Зрелище было завораживающее по своей силе и красоте. Шум от стрельбы был слышан на многие километры от Учан, но все это было лишь постановочной декорацией призванной скрыть тайные намерения Ду Сина. Как и было условлено, люди стреляли в воздух, а пушки палили холостыми зарядами.

Так продолжалось около сорока минут, после чего все разом стихло, и наступила тревожная тишина. Раскрыв резную луковицу карманных часов, полковник Покровский стал с нетерпением ждать дальнейшего развития события. В глубине души он опасался, что Ду Сун ловко обманул его, но эти опасения оказались напрасными. Прошел условленный час и, посланные в крепость разведчики, принесли радостную весть, что цитадель Учан была пуста.

Происходи это все ранее, Алексей Михайлович честно бы признался в рапорте о тайной пружине своего успеха, но долгое общение с Востоком сильно переменило полковника. Составляя победную реляцию, он без тени смущения приписал себе успех взятия Учан.

Так Гоминьдан утвердил свое влияние над важными стратегическими провинциями Хунань и Хубей. Обрадованный этими успехами, Чан Кайши предлагал продолжить поход за Янцзы, пользуясь бедственным положением Пэйфу, но цзян-цзюнь высказался категорически против подобных планов.

— Не стоит подвергать серьезному риску то, чего мы с таким трудом достигли. Пока за нашей спиной стоит армия Сунь Чуаньфана, о походе на Пекин не может быть и речи. К этому вопросу можно вернуться только после захвата Нанкина и Шанхая, но никак не раньше, — воспротивился Алексей Михайлович и главнокомандующий НРА был вынужден наступить на горло своей песне. Правда, как оказалось, не совсем. Воспользовавшись тем, что часть соединений армии не участвовала в осаде Учан, Чан Кайши решил самостоятельно приступить к завершению похода. Идя на поводу своих амбиций, не дожидаясь подхода частей под командованием Покровского, Чан напал на армию Сунь Чуаньфана и был разбит. Один из лучших полководцев Китая жестко проэкзаменовал командующего Гоминьдана и выставил его воинским способностям неудовлетворительную оценку.

Разгром, что был учинен правителем Цзянси, так отрезвляюще подействовали на Чан Кайши, что он полностью устранился от командования НРА, отдав его в руки Покровского.

Неудачные действия главнокомандующего, очень затрудняли задачу господина военного советника. Хорошо вооруженные, имеющие в своем распоряжении много пулеметов и орудий, вкусившие радости победы, солдаты Сунь Чуаньфана были трудным противником.

Исходя из сложившейся обстановки, Покровский решил временно приостановить наступление НРА. Был издан приказ, предписывающий дивизиям и корпусам Гоминьдана избегать любых столкновений с крупными соединениями противника. Рекомендовалось воздержаться от нападений на его крепости и прочие опорные пункты.

Подобный приказ не был проявлением трусости. С одной стороны Покровский остужал горячие головы тех, кто считал, что до победы остался только один шаг, с другой притуплял бдительность противника. Пусть считает, что цзян-цзюнь Ван Сун боится его, тогда как сам Алексей Михайлович в срочном порядке проводил обучение китайских солдат новой тактике.

Убедившись в правильности своей идеи ведения боевых действий в ночных условиях, Покровский решил сделать ставку на неё в борьбе с правителем Цзянси. День и ночь, под руководством русских инструкторов, китайцы учились приемам штыкового боя и ночным атакам.

Проведя месяц в столь изнурительных приготовлениях, в начале июля Покровский отдал приказ о наступлении.

Действуя в основном в ночное время суток, неожиданными ударами соединения НРА сумели захватить города Цзюцзян, Туцзян и важный железнодорожный узел Наньчан. Прекрасно вооруженные и оснащенные, рослые солдаты СуньЧуаньфана не смогли противостоять южной мелкоте превосходно орудующей штыком в ночных сумерках. Всего за три неполных недели боев, было взято в плен 30 тысяч солдат противника, огромное количество винтовок, пулеметов, патронов и несколько десятков пушек. Противник был вынужден покинуть Цзянси.

Преследуя отступающего СуньЧуаньфана, солдаты НРА вступили на территорию провинции Аньхуэй, и в начале августа заняли её столицу — Аньцин. В руках противника оставались только провинция Цзянсу с такими важными городами как Нанкин и Шанхай, и взятие их было делом времени.

Приближаясь к древней китайской столице, Алексей Михайлович был полностью уверен в скором успехе. Чжилийские солдаты не смогли найти противоядия против ночных атак кантонцев. Каждое столкновение приводило к победе солдат Гоминьдана и усиливало страх в сердцах противника. Подобно рже он незримо точил души врагов, засевших в Нанкине, и против него были бессильны и высокие стены с многочисленными пулеметными гнездами, и широкие крепостные рвы.

Раскинувшийся на берегах Янцзы, Нанкин был опоясан крепкой каменной стеной. Это были мощные защитные укрепления, многие века верой и правдой защищавшие власть и покой повелителя Поднебесной, но чье время кончилось с появлением артиллерии. Творение императоров Мин, было беззащитно перед разрушающей силой осадных пушек.

Подойдя к одним из городских ворот, Покровский приказал установить напротив них батарею крупнокалиберных гаубиц захваченных в арсеналах Сунь Чуаньфана. В течение последующего дня шел интенсивный обстрел тринадцатиметровых стен, прилегающих к воротам. Каждый попавший в стену снаряд поднимал столб щебня и пыли, безжалостно разрушая творение древних китайских мастеров.

Ближе к вечеру в стене образовался широкий пролом, но полковник не бросил солдат на штурм города, продолжая вести бомбардировку его оборонительных рубежей. С наступлением ночи китайцы попытались установить на стенах прожекторы, но эти действия были немедленно пресечены артиллеристами. Уже с первого залпа был разбит в клочья один из прожекторов, после третьего их стало вдвое меньше, а пятый полностью погрузил крепостные стены в ночную тьму.

Тогда осажденные стали пускать над истерзанными воротами осветительные ракеты, но их запас быстро иссяк. Появление у противника осветительных ракет заставило Покровского перенести начало штурма с часу ночи на три утра, но эта непредвиденная задержка позволила его солдатам лучше приготовиться.

Ровно в три часа, штурмовые колонны устремились к пролому. Противник заметил их возле самых стен и, с большим опозданием, открыл заградительный огонь. Уцелевшие при дневной бомбардировке, пулеметы пытались преградить путь солдатам Гоминьдана, но выкаченные на прямую наводку скорострельные пушки засыпали их градом картечи.

Внезапной атакой кантонцы быстро захватили пролом в стене и внешние ворота. Казалось, победа уже близка, но за внутренние ворота развернулась ожесточенная борьба. Их защищал элитный полк Сунь Чуаньфана, получивший приказ стоять насмерть.

Штык и отчаянная храбрость плохой аргумент в споре с пулеметом и гранатой. Атака кантонцев быстро захлебнулась и только спешно подвезенные штурмовые орудия, не позволили штурму так быстро закончиться. Командующие ими, русские инструкторы сами встали у орудий и в два счета разгромили не только сами ворота, но и подавили несколько пулеметных точек.

Ободренные столь мощной поддержкой, солдаты НРА вновь бросились в атаку, и теперь их штык уже никто не мог остановить. Ворота были взяты, их защитники безжалостно переколоты, кантонцы двинулись внутрь города, и тут их ждал ещё один неприятный сюрприз. Правильно вычислив направление штурма, комендант города Тан Чжишен установил несколько баррикад из мешков с песком, оснащенных пулеметами. Вновь возник спор со штыком, завершившегося не в пользу солдат Гоминьдана.

Получив донесение о возникших трудностях, Покровский приказал прекратить боевые действия, решив продолжить штурм города днем. При поддержке артиллерии, в двенадцать часов кантонцы пошли в атаку и успешно прорвали оборону противника. Началась борьба за городские кварталы, в которой солдатам Гоминьдана оказали большую помощь китайские коммунисты. Подняв вооруженное восстание, они ударили в спину чжилийцам, что предрешило исход всей борьбы. К трем часам дня в руках солдат клики оставался лишь императорский дворец, в который были посланы парламентеры.

Победа была уже в руках у Алексея Михайловича, когда он получил неожиданный удар в спину. При этом его нанесли не враги, а свои собственные соотечественники. Пока в осажденном дворце шли переговоры, в полевую ставку Покровского прибыл Андрей Григорьевич Шкуро. Выздоровевший генерал привез Покровскому приказ от Краснова сдать ему полномочие главного военного советника Гоминьдана.

Следуя воинским традициям, Покровский намеревался передать свои полномочия после принятия капитуляции Нанкина, но генерал Шкуро энергично воспротивился этому. Как вышестоящий по званию, он настоял на личном принятии капитуляции остатков нанкинского гарнизона. И те парламентеры, которые шли сложить своё оружие к стопам цзян-цзюня Ван Суна, просили милости у неизвестного для них коренастого генерала.

После столь беспардонных действий Шкуро, Алексей Михайлович оставил войск и отбыл на отдых в Ухань. Там он вновь поселился в доме купца Гребешкова, проявившего максимум участия к здоровью своего дорогого гостя. Правильное питание, походы в китайскую баню и доводящий до полного расслабления массаж молоденькой китаянки Цзян Цинь, помогли полковнику преодолеть маленький жизненный кризис.

Между тем, дела на фронте шли своим чередом. Двадцать шестого августа армия Гоминьдана подошла к Шанхаю, последней точке Северного похода. Оставалось только занять устье Янцзы и получить полный контроль над югом Поднебесной.

Многие американские, японские и английские предприниматели с опасением встретили приближение НРА к Шанхаю, опасаясь различных эксцессов в отношении своей собственности. Эти опасения были вполне оправданы. Очень часто в занимаемых городах представители левых движений проводили экспроприацию собственности, невзирая на национальность её владельца. Подобные эксцессы, как правило, удавалось заминать, но с Шанхаем подобные действия были недопустимы. Мегаполис был настолько плотно пронизан иностранной собственностью, что любой неосторожный шаг мог иметь угрожающие последствия.

Для защиты собственности своих соотечественников, американское правительство направили в Шанхай три канонерки. Не отставали от них и другие страны, японцы прислали эсминец, а англичане отправили из Сингапура целый крейсер.

Подобные действия, заставили Сунь Ятсена выступить с обращением, в котором он лично гарантировал целостность и безопасность иностранной собственности в Шанхае. Заявление лидера Гоминьдана сняло напряжение вокруг Шанхая, но не надолго. Пока между Чан Кайши и Сунь Чуаньфаном шли мирные переговоры, тридцать первого августа шанхайские коммунисты подняли восстание. Захваченный врасплох генерал чудом ускользнул из рук восставших, найдя укрытие на японском эсминце.

Ощетинившись всеми своими орудиями, корабль императорского флота ждал нападения восставших, но оно не последовало. Простояв сутки на рейде, по приказу из Токио, эсминец покинул Шанхай и переправил Сунь Чуаньфана в порт Дальний.

Лишившись командира, чжилийцы моментально сложили оружие, воевать было не за кого. Северный поход был закончен, и тут же в стане победителей начались разногласия. В связи с расширением территории, подконтрольной Гоминьдану, требовалось выбрать новую столицу. Коммунисты стояли горой за Шанхай, правые, к которым примкнул Чан Кайши, отдавали предпочтение Нанкину, тогда как основатель Гоминьдана Сунь Ятсен считал, что временной столицей должен быть только Ухань.

Столь разные предпочтения неожиданно породили серьезные разногласия в рядах революционной партии. Никто из представителей политических течений не хотел слышать доводов другого, считая свой вариант самым верным и правильным. Для устранения возникших разногласий Сунь Ятсен предложил 22 сентября провести в освобожденном Шанхае «круглый стол», на котором вождь намеревался добиться единства в столь важном вопросе.

Место проведение «круглого стола» Сунь Ятсен выбрал не случайно, действуя с дальним прицелом. По его замыслу, за день до начала конференции, в Шанхае должно было состояться грандиозное празднование в честь победоносного завершения Северного похода армией Гоминьдана. Главный мегаполис страны, взятый солдатами революционной партии китайских националистов, был очень удобным фактором демонстрации всему миру окрепшей силы движения. Но намечаемое торжество было только одной, так называемой, парадной стороной медали.

Назначая дату праздничного торжества в Шанхае, Сунь Ятсен ожидал, что оно значительно усилит в партийных и народных кругах его авторитет вождя. Ведь очень трудно противостоять мнению человека, которому вчера многотысячная толпа громко пела осанну.

Объявив о начале торжеств, вождь Гоминьдана с головой ушел в праздничные хлопоты, однако не он один был занят ими. В обстановке полной секретности, активную подготовку к празднику Гоминьдана вел и мистер Майлз Лэмпсон.

Перебравшийся из Кантона в Шанхай, господин британский дипломат обладал широкой сетью агентов-информаторов, поступивших в его распоряжение от местного представителя Форин Офис. Едва только ему донесли о намерениях Сунь Ятсена, как он громко возблагодарил за это Бога, ибо это был идеальный шанс проведения китайской «Варфоломеевской ночи».

Если во взятии Шанхая войсками Чан Кайши главную скрипку сыграли городские коммунисты, то в планах Лэмпсона, основная роль отводилась шанхайским триадам. Их вооруженные отряды представляли собой серьезную силу, с которой приходилось считаться любой власти.

Соблюдая строжайшую конспирацию, британец встретился с представителем всех триад господином Фейем и получил его согласие на сотрудничество. В обмен на сто пятьдесят тысяч фунтов стерлингов, китайская мафия изъявила готовность пустить кровь не в меру ретивым революционерам. Особенно триаду беспокоили действия коммунистов. Сразу после захвата Шанхая они дружно ополчились на торговцев опиумом и хозяев публичных домов — двух китов теневой экономики мафии.

— У этих коммунистов нет ничего святого. Провозглашая лозунги всеобщего равенства и братства, они готовы уничтожить все основы нашего мира. Сначала нашего, потом вашего, — жаловался британцу Фей, во время их очередной тайной встречи. Уединившись в одном из кабинетов неприметного чайного салона, заговорщики обсуждали последние детали своего грязного дела.

— Я очень рад, что вы прекрасно понимаете какие это страшные люди, ваши коммунисты, господин Фей. Они идеологические фанатики, которых может остановить только пуля и железная палка. К этому зверю нельзя проявлять человеческую гуманность и слабость, ибо он обязательно постарается съесть вас самих.

— Да, да, вы совершенно правы господин Джойс (под таким именем выступал в Шанхае Лэмпсон). Наш бизнес уже сейчас очень страдает от их действий, а что будет потом? Подумать страшно! — с ужасом всплеснул руками Фей, в лучших традициях китайского театра. Майлз сочувственно кивнул головой собеседнику. Идеологическая подоплека двух сторон совпала, теперь следовало перейти к главным вещам.

— Вы уже получили деньги?

— Да, господин Джойс, управляющий банка подтвердил получения денег сегодня утром.

— Надеюсь, что теперь у вас нет оснований, сомневаться в наших намерениях. Мы выплатили всю сумму целиком в качестве предоплаты, не требуя при этом никаких гарантий.

— Остался ещё вопрос об оружии, мистер Джойс, — напомнил британцу Фей.

— В отношении него можете не волноваться. Сегодня в Шанхай пришел пароход «Кинг Джордж» с нужным для вас грузом. Капитан корабля готов отдать его тому человеку, который назовет пароль «Глория Скотт». Запомнили?

— Да, мистер Джойс.

— Как быстро вы его сможете забрать?

— Мы готовы вывезти его с корабля этой ночью.

— Прекрасно, капитан будет извещен о вашем ночном визите. Теперь о главном — британец извлек из кармана толстый пакет из плотной бумаги.

— Нам нужно, чтобы вы уничтожили всех тех, кто двадцатого сентября придет в городской театр. По моим сведениям охраны будет мало, Сунь Ятсен не намерен отгораживаться от народа их штыками. Вот фотографии тех, кто должен быть убит в первую очередь. Я подчеркиваю, в первую очередь.

В ответ Фей послушно кивнул головой и принялся быстро просматривать принесенные британцем фотографии. Перебрав снимки, он отложил их в сторону.

— Здесь нет фотографии Чан Кайши, — заметил китаец, вопросительно взглянув на Лэмпсона.

— Её нет, так как генерал не будет присутствовать на празднике. Вчера он выехал в войска, из-за столкновений с войсками генерала Дуань Цижуя на границе Шаньдуна.

— Жаль. К нему у нас тоже много вопросов, как и к коммунистам, — вздохнул Фей.

— Нам будет достаточно, если вы устраните обозначенных на фотографиях людей, — дипломат четко разграничил интересы шанхайской мафии и английского короля. — Кроме того, вам нужно будет убрать всех русских военных советников, прибывших в город. Сейчас они проживают в отеле «Бристоль». Старшие офицеры пойдут в городской театр на торжество, младшие останутся в отеле, где для них будет проведен праздничный банкет. Вот список офицеров и часть их фотографий.

Британец протянул Фейю другой конверт, менее пухлый.

— К сожалению, мы не располагаем фотографиями всех русских офицеров. Поэтому, при проведении акции в отеле, вам придется привлекать прислугу для их опознания. Отнеситесь к этому делу с большой ответственностью, ибо кроме них в «Бристоле» живут другие иностранцы, а нам не нужны никакие разбирательства. Все понятно?

— Мы постараемся сработать как можно аккуратнее, — заверил собеседника китаец.

— Очень на это надеюсь. И ещё. Среди приглашенных на торжество, будет русский генерал Владимиров. Сейчас он в Ухани, но обязательно приедет в Шанхай. Мы не располагаем его фотографией, этот господин не любит фотограф