загрузка...
Перескочить к меню

Бегущая за луной (fb2)

- Бегущая за луной (пер. Татьяна Юрьевна Покидаева) (и.с. Мировой бестселлер) 818 Кб, 205с. (скачать fb2) - Сара Эдисон Аллен

Использовать online-читалку "Книгочей 0.2" (Не работает в Internet Explorer)


Настройки текста:



Сара Эдисон Аллен БЕГУЩАЯ ЗА ЛУНОЙ

Памяти знаменитого доброго великана Роберта Першинга Уодлоу (1918–1940).

Когда он умер в возрасте 22 лет, его рост составлял 272 см — абсолютный мировой рекорд, который никто не побил до сих пор.

Глава 1

Она даже не сразу сообразила, что машина остановилась. Эмили оторвала взгляд от браслета с подвесками, который нервно вертела вокруг запястья, и посмотрела в окно. Два огромных дуба в палисаднике напоминали двух взволнованных дам, присевших в реверансе, их зеленые накрахмаленные юбки-листья покачивались на ветру.

— Уже приехали? — спросила она у таксиста.

— Приехали, да. Шелби-роуд, дом шесть. Мэллаби.

Эмили на секунду замялась, потом расплатилась и вышла из машины. На улице пахло сладкими помидорами и древесным дымом — одновременно и вкусно, и странно. Она невольно облизнула губы. Уже смеркалось, но фонари еще не горели. Ее поразило, что здесь настолько тихо. От такой тишины даже слегка закружилась голова. Ни шума уличного движения, ни детских криков, ни музыки, ни телевизора. Эмили как будто попала в совсем другой мир, лежащий в какой-то неимоверной дали от всего.

Пока таксист вынимал из багажника две ее сумки, набитые под завязку, Эмили рассматривала ближайшие дома — большие и старые, настоящие особняки в южном стиле, похожие на декорации из фильма.

Таксист поставил сумки на тротуар, кивнул, сел в машину и поехал прочь.

Эмили смотрела ему вслед, пока машина не скрылась за поворотом. Она заправила за ухо прядь волос, выбившуюся из короткого хвостика, взялась за ручки спортивных сумок и потащила их за собой — по дорожке, ведущей от улицы к дому, через двор, под сень высоких густых деревьев. Под деревьями было сумрачно и прохладно, и Эмили ускорила шаг. Но когда она вышла из-под темного полога, то застыла на месте, увидев дом.

Он был совсем не таким, как остальные дома по соседству.

Возможно, когда-то он был ярко-белым, но сейчас посерел. Его высокие узкие окна в виде готических арок помутнели под слоем пыли. Дом без стеснения выставлял напоказ свою старость, засыпая двор хлопьями отшелушившейся краски и кровельной плиткой. Крыльцо было широким, больше похожим на открытую веранду. Его крыша служила балконом для второго этажа. И крыльцо, и балкон были засыпаны раскрошившимися дубовыми листьями, копившимися там годами. Если бы не узенькая тропинка, протоптанная среди листьев по центру ступеней, можно было бы подумать, что в доме никто не живет.

И вот здесь выросла ее мама?

У Эмили дрожали руки, но она уговаривала себя, что все дело в тяжелых сумках. Она поднялась на крыльцо, волоча за собой сумки и ворохи листьев. Оставив сумки на верхней ступени, Эмили подошла к двери с ржавой проволочной сеткой и постучала.

Никто не ответил.

Она постучала еще раз.

И опять нет ответа.

Она убрала за ухо непослушную прядь волос и огляделась по сторонам, словно в поисках ответа. Потом приоткрыла дверь и крикнула вглубь дома:

— Тут есть кто-нибудь?

Ей ответило только эхо.

Она осторожно вошла. Свет внутри не горел, но сквозь пыльные окна столовой кое-как пробивались лучи заходящего солнца. Мебель в комнате была темной, добротной и богато украшенной, но невероятно огромной, словно сделанной для великана из сказки. Справа, за плотно закрытой дверью-гармошкой, вероятно, была еще одна комната. Прямо напротив входной двери располагался коридор, который вел из столовой в кухню и к широкой лестнице на второй этаж. Эмили подошла к подножию лестницы и крикнула, задрав голову вверх:

— Тут есть кто-нибудь?

В это мгновение дверь-гармошка раскрылась. Эмили обернулась. В столовую вышел пожилой человек с серебристыми волосами. Ему пришлось пригнуться, чтобы не удариться головой о притолоку. Он был не просто высоким, а нереально высоким и шагал на негнущихся ногах, как на ходулях. Он производил впечатление некоей неустойчивой конструкции. Будто небоскреб, сооруженный не из бетона и стали, а из мягкого дерева. У него был такой вид, словно в любую минуту он мог расколоться на части.

— Наконец-то ты здесь. Я уже стал волноваться.

Эмили уже знала его мягкий голос и плавный южный выговор по единственному телефонному разговору, который у них состоялся неделю назад. Но ее дед был совсем не таким, каким она его представляла.

Она запрокинула голову, чтобы посмотреть на него.

— Ванс Шелби?

Он кивнул. Кажется, он боялся ее. Эмили это смутило. Неужели такой великан может бояться чего бы то ни было? Она вдруг поймала себя на том, что контролирует свои движения, не желая его напугать.

Она медленно протянула руку.

— Здравствуй. Я Эмили.

Он улыбнулся и рассмеялся. Смех был похож на рев большого пожара. Когда он пожал руку Эмили, ее ладошка утонула в его огромной ручище.

— Я знаю, кто ты, дитя. Ты очень похожа на маму. Она была точно такая же в твоем возрасте. — Его улыбка мгновенно погасла. Он уронил руку и растерянно огляделся по сторонам. — Где твои вещи?

— Я оставила их на крыльце.

Повисла неловкая пауза. Оба узнали о существовании друг друга совсем недавно. Как могло получиться, что они так вот сразу исчерпали все темы для разговора? Эмили столько всего хотелось узнать.

— Ну, — наконец сказал он, — наверху можешь делать что хочешь. Весь второй этаж — твой. Я туда больше не поднимаюсь. Не могу. Из-за артрита в коленях и бедрах. Теперь вот это моя комната. — Он указал на складную дверь. — Ты можешь выбрать любую, но старая комната твоей мамы — последняя справа. Потом скажи, какие там обои. Мне интересно.

— Да, конечно, скажу. Спасибо.

Он развернулся и зашагал в кухню, громко стуча по полу подошвами невообразимо огромных башмаков.

Эмили растерянно смотрела ему вслед. И это все?

Она вышла на крыльцо и затащила в дом сумки. Наверху обнаружился длинный коридор, где пахло шерстью и чем-то вязким и душным. Там было шесть комнат — шесть дверей. Эмили прошла в дальний конец коридора. В застывшей тишине ее тяжеленные сумки скребли по полу как-то особенно громко.

Добравшись до последней двери справа, девушка бросила сумки, открыла дверь, вошла в комнату и нашарила на стене выключатель. Первое, что бросилось ей в глаза, когда зажегся свет, — обои с узором из крошечных соцветий сирени. В комнате на самом деле едва уловимо пахло сиренью. У стены стояла большая кровать с четырьмя столбиками. Остатки тонкого прозрачного полога свисали с них, словно ленты на майских деревьях.

В ногах кровати стоял белый деревянный сундук. На нем было вырезано имя матери Эмили — Далси — витыми, ажурными буквами. Проходя мимо, Эмили провела по нему рукой. На кончиках пальцев осталась серая пыль. Под налетом заброшенности, словно под слоем прозрачного льда, проглядывал явный намек на некую исключительность и элитарность.

Это было как-то странно. Комната совершенно не подходила маме.

Эмили открыла застекленные двери и вышла на балкон, в шуршащий ковер сухих листьев, доходивший до щиколотки. После смерти мамы все стало таким ненадежным и хрупким. Словно идешь по мосту из бумаги. Из Бостона она уезжала с надеждой. Как будто все сразу станет хорошо, стоит только приехать сюда. Эмили действительно утешала мысль, что она будет жить там, где жила в юности ее мама, что она сблизится с дедушкой, о существовании которого до недавнего времени даже не подозревала.

Но это пустынное, странное место разом разрушило все надежды.

Здесь она не чувствовала себя как дома.

Чтобы хоть как-то утешиться, она потянулась к браслету, своему счастливому талисману, но пальцы нащупали только голую кожу. Эмили испуганно подняла руку.

Браслета не было.

Она посмотрела себе под ноги, огляделась по сторонам. Принялась бешено пинать листья в надежде, что браслет найдется. Потом бросилась в коридор и затащила в комнату сумки. Возможно, браслет соскользнул с руки в одну из сумок, когда она их тащила. Перетрясла всю одежду и случайно уронила ноутбук, который был завернут в белое зимнее пальто.

Но браслет так и не нашелся. Эмили выбежала из комнаты, спустилась по лестнице и выскочила на улицу. Под деревьями было уже совсем темно, так что Эмили пришлось замедлить шаг. Но как только сквозь листья забрезжил свет уличных фонарей, она опять перешла на бег.

Она обыскала весь тротуар и всю подъездную дорожку. Браслета не было нигде. Либо она обронила его на улице, и кто-то уже подобрал его и взял себе, либо он соскочил с руки, когда она вертела его в машине, и теперь едет обратно в Роли, где Эмили села в такси на автобусной станции.

Это был мамин браслет. Далси очень его любила и никогда не снимала. Впадая в задумчивость, она теребила подвеску в виде полумесяца — почему-то всегда только ее, — так что она заметно поистерлась по сравнению с остальными.

Эмили вернулась в дом. Ей до сих пор не верилось, что она потеряла браслет.

Из глубины дома раздался звук, будто захлопнулась дверца сушилки, и из кухни вышел дедушка.

— Сирень, — сказала ему Эмили, когда они встретились в прихожей, где она задержалась и дождалась, пока он ее заметит. Она не хотела его напугать своим неожиданным появлением.

Он посмотрел на нее с опаской, словно боялся, что она с ним сыграет какую-то шутку.

— Сирень?

— Ты просил сказать, какие обои в маминой комнате. На них сирень.

— Да. Когда она была маленькой, там всегда были цветы. Обычно розы. А когда она стала старше, они постоянно менялись. Помню, однажды там были молнии на черном фоне. А еще была синяя чешуя, как на брюхе дракона. Ей это жутко не нравилось, но она не смогла их поменять.

Эмили улыбнулась.

— На нее не похоже. Как-то раз… — Она умолкла на полуслове, увидев, что дедушка отвернулся. Он не хотел знать. В последний раз он видел дочь двадцать лет назад. Неужели ему неинтересно? Эмили стало обидно. — Наверное, я пойду спать, — пробормотала она, отвернувшись.

— Есть не хочешь? — спросил он, следуя за ней на некотором отдалении. — Я утром сходил в магазин. Купил подростковой еды.

Уже поставив ногу на первую ступеньку лестницы, Эмили обернулась к деду, и тот резко остановился и сделал шаг назад.

— Спасибо, — сказала она. — Но я правда очень устала.

Он кивнул:

— Хорошо. Тогда, может быть, завтра.

Эмили вернулась в спальню, бывшую мамину комнату, и упала на кровать. От матраса пахнуло затхлостью. Эмили уставилась в потолок. Мотыльки налетели на свет и теперь кружились вокруг хрустальной люстры, затянутой паутиной. Ее мама выросла в комнате с хрустальной люстрой? И это та же сама женщина, которая вечно ругала Эмили, если та забывала выключить свет, уходя из комнаты.

Эмили протянула руку, подняла с пола несколько своих вещей и уткнулась в них лицом. Одежда пахла знакомо. Она пахла домом и мамиными ароматическими свечами. Эмили крепко зажмурилась, очень стараясь не заплакать. Еще рано судить, было ли это решение ошибкой. Но даже если и было, теперь уже ничего не исправишь. И уж один год она выдержит.

Ей было слышно, как на балконе ветер гоняет сухие листья. Их трескучий шорох напоминал звук шагов. Словно там кто-то ходил. Эмили отняла от лица одежду и повернулась к открытой балконной двери.

Свет из комнаты освещал верхушки ближайших к балкону деревьев на заднем дворе, но их ветви не шевелились. Эмили встала с кровати, вышла на балкон и настороженно огляделась по сторонам.

— Кто здесь? — проговорила она в темноту, не зная, что будет делать, если кто-то действительно ей ответит.

Вдруг она что-то заметила краем глаза и подбежала к перилам. Ей показалось, она что-то увидела на опушке леса за беседкой в саду.

Да! Вот опять. Яркий белый свет — словно молния промелькнула среди деревьев. Свет постепенно поблек, растворившись в густой темноте в чаще леса.

Добро пожаловать в Мэллаби, штат Северная Каролина, — подумала Эмили. Город призрачных огней, великанов и теряющихся украшений.

Она развернулась, чтобы уйти с балкона… и застыла на месте.

На металлическом садовом столике поверх слоя листьев лежал мамин браслет.

Хотя раньше его там не было.


Слишком много вина.

Именно так Джулия завтра и скажет. Свалит все на опьянение.

Когда она утром увидит Стеллу, то заметит как бы между прочим: «Да, кстати. То, что я говорила вчера про Савьера… Это был пьяный бред. Забудь и не вспоминай».

В тот вечер, поднимаясь к себе на второй этаж, Джулия вовсе не чувствовала той расслабленной легкости, которой обычно сопровождалось приятное опьянение после вечерних «винных посиделок» со Стеллой на заднем крыльце. Сейчас внутри у нее все бурлило. Это была тревога на грани паники. Оставалось всего лишь полгода до того, как она снова уедет из этого города. Предполагалось, что эти полгода — последний этап ее двухлетнего плана — пройдут спокойно и тихо, легко и просто. Но одна глупая оговорка, вовремя не прикушенный язык — и все стало гораздо сложнее. Если ее слова дойдут до Савьера, он не пропустит их мимо ушей. Она слишком хорошо его знает.

Джулия открыла дверь на второй этаж и вошла в узкий коридорчик. Никто не позаботился о том, чтобы второй этаж дома Стеллы был хоть как-то похож на отдельную квартиру. В коридор выходило четыре двери. Одна вела в ванную, вторая — в спальню Джулии, третья — в еще одну спальню, переоборудованную в кухню, а четвертая — в крошечную спаленку, где Джулия устроила себе гостиную.

Давным-давно, когда бывший муж Стеллы растратил все ее средства, он решил, что можно сдавать комнаты наверху, чтобы хоть как-то поправить дела. Он повесил на верхней площадке лестницы длинную занавеску и объявил: «Вуаля! Квартира быстрого приготовления». А потом очень удивлялся, что квартиранты не валят валом. «Людей, которые действуют не подумавши, потом всегда удивляет результат», — частенько говаривала Стелла. В последний год их совместной жизни на всем, к чему он прикасался, оставалась мелкая черная пыль — доказательство его черного сердца, как утверждала Стелла. Потом она начала замечать черную пыль на других женщинах — россыпь крошечных точек у них на ногах или за ушами — и наконец его выгнала. Оставшись единственной хозяйкой дома, она попросила брата установить дверь на верхней площадке лестницы и оборудовать одну из спален раковиной и плитой, рассудив, что идея насчет меблированных комнат была вполне здравой, если ее довести до ума.

Джулия стала первой квартиранткой.

Поначалу ей было неловко снимать квартиру у одной из своих школьных недоброжелательниц. Но выбора не было. Квартира Стеллы оказалась единственным местом, которое Джулия могла позволить себе по деньгам, когда вернулась обратно в Мэллаби. К ее удивлению, они со Стеллой прекрасно поладили, несмотря на все прошлые разногласия. Это была невероятная дружба, и Джулия до сих пор не могла понять, как такое вообще возможно. В старших классах Стелла была одной из самых популярных девочек в школе и входила в элитный кружок ярких, красивых и дерзких девчонок, называвших себя Розы Мэллаби. А Джулия была одной из тех, кого все стараются обходить по большой дуге. Угрюмая, грубая и явно со странностями. Она красила волосы в ярко-розовый цвет, носила кожаный ошейник с шипами и так густо подводила глаза черными тенями, что ее макияж больше напоминал синяки.

А ее папа очень старательно этого не замечал.

Джулия вошла к себе в спальню и уже протянула руку, чтобы зажечь лампу, но вдруг увидела свет в окне дома Ванса Шелби. Она подошла к окну. За все время, что Джулия жила в доме Стеллы, за все бессонные ночи, что она провела, глядя в это окно, она ни разу не видела, чтобы на втором этаже дома Ванса горел свет. На балконе стояла девочка-подросток. Просто стояла — тихая, словно снег, — и смотрела в сторону леса за домом. Очень тоненькая и хрупкая, с золотистыми волосами. От нее исходило ощущение печальной незащищенности, наполнявшее ночь ароматом кленового сиропа. В ней, в этой девочке, было что-то знакомое, и вот тогда Джулия вспомнила: к Вансу должна была приехать внучка. В последние дни в ресторане Джулии только об этом и говорили. Кому-то было любопытно, кому-то — боязно, а кто-то и не трудился скрывать неприязнь. Даже теперь, по прошествии стольких лет, не все жители города простили мать этой девочки за то, что она сделала.

Девочке будет здесь очень непросто. Джулия искренне тревожилась за нее. Человеку достаточно и того, что он искупает свои собственные прегрешения и ошибки. Никто не должен отвечать за чужие проступки.

Джулия решила, что завтра утром она испечет один лишний пирог — специально для этой девочки.

Она разделась и легла в постель. Вскоре свет в соседнем доме погас. Джулия вздохнула, перевернулась на бок и закрыла глаза в ожидании, когда еще один день будет вычеркнут из ее календаря.


Почти два года назад, сразу после папиной смерти, Джулия взяла на работе отгул и приехала в Мэллаби, чтобы уладить дела. План был простой: быстро продать папин дом и ресторан, забрать деньги, вернуться в Мэриленд и наконец воплотить в жизнь давнюю мечту: открыть свою собственную кондитерскую.

Но все пошло не совсем так, как ожидалось.

Оказалось, отец был весь в долгах. Он заложил и дом, и ресторан. Продажа дома покрыла весь долг по закладной на дом и небольшую часть долга по закладной на ресторан. Продавать ресторан было невыгодно — все деньги пошли бы на выплату оставшейся части долга. И вот тогда Джулия придумала свой знаменитый двухлетний план. Если жить экономно и привлечь больше клиентов в «Бербекю Джея», за два года она сумеет выкупить закладную, и тогда ресторан можно будет продать с неплохой прибылью. Джулия не скрывала своих намерений, и все в городе знали, что она останется в Мэллаби на два года, но это не значит, что она сюда вернулась. Она просто приехала на время. И не более того.

Когда Джулия стала владелицей «Бербекю Джея», там уже была своя клиентура. Не слишком обширная, но зато верная. Спасибо папе. Он умел сделать так, чтобы люди, пришедшие к нему в ресторан, уходили счастливыми, источая запах сладковатого дыма и жара углей, который тянулся за ними как шлейф. Но в Мэллаби располагалось больше ресторанов с барбекю на душу населения, чем в любом другом городе штата, и конкуренция была жесткой. Теперь, когда папы не стало, его ресторан как будто лишился души, и Джулия понимала: ей надо придумать, чем выделиться. Она начала печь торты и пирожные — свои фирменные блюда, — и дела сразу же пошли в гору. Очень скоро «Барбекю Джея» стал известен не только отличными блюдами барбекю в лексингтонском стиле, но и лучшими во всей округе кондитерскими изделиями.

Обычно Джулия приходила в ресторан задолго до рассвета. Раньше нее приходил только повар. Они редко вступали в беседы. Он занимался своей работой, она — своей. Управление рестораном Джулия перепоручила людям, которые работали там давно и которым ее отец полностью доверял. Хотя ресторанный бизнес был у нее в крови, Джулия старалась не слишком вникать в это дело. Она любила отца, но уже давно не хотела быть такой же, как он. Когда Джулия была маленькой — еще до того, как она превратилась в угрюмого подростка с розовыми волосами, — она каждый день заходила в папин ресторан по дороге в школу и с радостью помогала ему во всем: и подавала заказы, и бросала поленья в печь. Воспоминания о папином ресторане были одними из лучших в ее жизни. Но с тех пор многое произошло, и ничто уже не будет так, как прежде. Поэтому Джулия приходила пораньше, пекла пирожные и торты, намеченные на день, и уходила, когда в ресторан начинали подтягиваться самые первые ранние посетители. В удачные дни она даже и не встречалась с Савьером.

Сегодня был неудачный день.

— Мне тут вчера Стелла такое рассказала! — Савьер Александр вошел в кухню, как раз когда Джулия заканчивала яблочный торт, который она испекла для внучки Ванса Шелби.

Джулия на секунду закрыла глаза. Должно быть, Стелла позвонила ему тут же, едва Джулия ушла к себе.

Савьер подошел и встал рядом с ней. Он был словно свежий прохладный воздух. Невозмутимый и гордый, но это ему прощали за удивительное обаяние, которым он прямо лучился. Голубоглазый и светловолосый, Савьер был красив, умен, богат и приятен в общении. И еще он был добрым, как все мужчины в его семье, истинно южные джентльмены до мозга костей. Каждое утро Савьер приводил деда в ресторан Джулии, чтобы тот мог позавтракать в компании старых друзей.

— Посторонним сюда нельзя, — сказала Джулия, укладывая последний корж поверх начинки из сушеных яблок с корицей.

— Пожалуйся на меня хозяйке ресторана. — Он убрал ей за ухо волосы, на миг задержав пальцы на тонкой прядке, которую Джулия до сих пор красила в розовый цвет. — Разве ты не хочешь узнать, что Стелла рассказала мне вчера вечером?

Джулия отстранилась и принялась покрывать коржи яблочной начинкой.

— Вчера вечером Стелла была пьяна.

— Она заявила, что ты ей сказала, будто печешь торты из-за меня.

Джулия знала, что так и будет, но все равно напряглась, и лопатка на миг застыла в ее руке. Она очень надеялась, что Савьер этого не заметил.

— Она считает, что у тебя низкая самооценка. И пытается поднять ее.

Он приподнял бровь в своей оскорбительной неотразимо-надменной манере.

— В чем меня только не обвиняли, но не в низкой самооценке.

— Наверное, трудно быть таким красивым.

— Да не то слово. Ты правда ей это сказала?

Джулия швырнула лопатку в миску, где была начинка, и отнесла миску в раковину.

— Я не помню. Я тоже была пьяна.

— Ты никогда не напиваешься, — сказал он.

— Ты недостаточно хорошо меня знаешь, чтобы делать такие заявления, — она была очень довольна, что произнесла это. Ее не было в городе восемнадцать лет. «Смотри, как я изменилась. Я стала лучше», — вот что ей хотелось сказать.

— Да, согласен. Но я знаю Стеллу. Она никогда не врет, даже спьяну. С чего бы она стала мне говорить, что ты печешь торты из-за меня, если бы ты сама ей этого не сказала?

— Я пеку торты. Все знают, как ты любишь сладкое. Наверное, у нее в голове все перемешалось. — Джулия пошла в кладовку за коробкой для торта и задержалась там дольше, чем нужно, надеясь, что Савьер устанет ждать и уйдет восвояси.

— Ты берешь торт с собой? — спросил он, когда она вышла. Он не сдвинулся с места. Среди всей безумной кухонной суеты — официантки входили и выходили, повара сновали туда-сюда, рубили мясо, отбивали его деревянными молотками — он стоял совершенно спокойно. Джулия отвернулась. Долго смотреть на Савьера — все равно что смотреть на солнце. Его образ отпечатывается на сетчатке. Его видишь, даже если закроешь глаза.

— Отнесу его внучке Ванса Шелби. Она приехала вчера вечером.

Савьер рассмеялся.

— Ты испекла для кого-то приветственный торт?

Джулия не уловила иронии, пока он не сказал:

— Извини. Не знаю, что на меня нашло.

Он наблюдал за тем, как она упаковывает торт в картонную коробку.

— Тебе идет этот цвет, — сказал он, прикоснувшись к длинному рукаву ее белой рубашки.

Она тут же отдернула руку. Все те полтора года, что Джулия уже прожила в Меллаби, ей как-то удавалось избегать общества этого человека… а потом на нее вдруг находит затмение, и она говорит Стелле именно то, что притянет Савьера к ней с силой не меньшей, чем сила всемирного тяготения. Он искал этот повод с того самого дня, как она приехала в город. Он хотел быть ближе к ней. Она это знала и злилась. Как он может хотя бы задумываться о продолжении того, на чем они остановились когда-то давным-давно, — после всего, что случилось?

Она протянула руку и закрыла окно над своим столом — как делала всегда перед уходом, и иногда это нехитрое действо отзывалось печалью в сердце. Еще один день, еще один зов, оставшийся без ответа. Джулия подхватила коробку с тортом и вышла из кухни в обеденный зал, больше ни слова не сказав Савьеру.

Обстановка в «Барбекю Джея» была очень простой, как в большинстве настоящих барбекю-ресторанов на Юге: линолеум на полу, пластиковые скатерти на столах, крепкие деревянные перегородки. Дань традиции. Когда ресторан перешел к Джулии, она поснимала со стен все старые афиши и другие памятные сувениры с автогонок, которые развешивал папа, но это вызвало такой ярый протест, что все пришлось вернуть обратно.

Она поставила коробку с тортом на барную стойку и взяла доску, на которой каждое утро писала мелом названия сегодняшней сладкой выпечки: традиционные для южной кухни торт «Красный бархат» и персиковый кекс, плюс миндальные пирожные с медом и зеленым чаем и клюквенные пончики. Джулия знала, что знакомые кушанья продаются гораздо лучше. К новым блюдам люди относятся настороженно. Почти год ушел у нее на то, чтобы завсегдатаи оценили ее кулинарное мастерство на привычных десертах настолько, что стали уже без опаски пробовать любые ее пирожные и торты.

Когда она ставила доску обратно на стойку, в обеденный зал вышел Савьер.

— Я сказал Стелле, что сегодня приду в гости с пиццей. Ты будешь дома?

— Я всегда дома. Почему бы вам уже не переспать и не покончить со всем этим делом? — Савьер обхаживал Стеллу с тех самых пор, как Джулия вновь поселилась в Мэллаби. Каждый четверг он являлся к ней с пиццей и сидел допоздна. Стелла клялась и божилась, что между ними ничего нет, а Джулия лишь поражалась ее наивности.

Савьер придвинулся ближе.

— Мы уже переспали, — шепнул он ей на ухо. — Три года назад, сразу после ее развода. И прежде чем кто-то меня обвинит в неразборчивости, спешу заметить, что в последнее время я взял в привычку никогда не раскаиваться в том, что делаю.

Она одарила его убийственным взглядом, но он уже отвернулся и направился к выходу. Его небрежное, почти легкомысленное признание застало ее врасплох. Ее словно обдало терпким колючим холодом, как это бывает, когда в первый раз пробуешь лайм.

Она не винила его за то, что он повел себя как испуганный подросток, узнав о ее беременности после их единственной ночи на футбольном поле за школой — давным-давно. Она тоже была испуганным подростком. И они приняли то единственное решение, которое тогда были способны принять. К добру ли, к худу ли. Теперь все равно ничего не изменишь.

Но ее возмутила та легкость, с какой он шел по жизни. Для него это была просто одна ночь. Одна достойная сожаления ночь с девчонкой, которую все считали придурочной и убогой, и с которой он сам не перемолвился и парой слов в школе. С девчонкой, влюбленной в него до безумия.

О господи. Нет, во второй раз она так не влипнет. Ни за что в жизни.

Осталось всего полгода. Полгода строгой экономии — и она благополучно уедет из этого мрачного места и никогда больше не вспомнит Савьера.

Если ей хоть чуть-чуть повезет.

Глава 2

Эмили проснулась вся мокрая и совершенно разбитая. К тому же она не понимала, где находится. Она села на постели, вытащила из ушей наушники МР3-плеера и оглядела комнату. Обои в соцветиях сирени, древняя мебель, как в покоях принцессы. И вот тогда она вспомнила. Она приехала к деду, и это старая комната мамы.

Эмили еще никогда не приходилось спать в доме, ощущавшемся таким пустым. Хотя она знала, что дед был внизу, ее все равно беспокоила мысль о том, что весь верхний этаж принадлежит ей одной. В темноте дом трещал и скрипел, а на балконе шуршали сухие листья. Промучившись полночи, Эмили включила плеер и попыталась представить, что находится где-нибудь в другом месте. Не таком отсыревшем и гулком.

Как бы ей ни было страшно, но в следующий раз спать придется с открытой балконной дверью, иначе она просто утонет в испарине. Эмили легла в пижаме, но очень скоро выбралась из штанов и сейчас была только в пижамной майке. Ее мама была, наверное, самым политкорректным человеком на свете — активистка, защитница окружающей среды, поборница прав обездоленных, — но даже она включала кондиционер, когда становилось слишком жарко.

Эмили пошла в старомодную ванную и забралась в нее, потому что там не было душа. И еще Эмили поразило, что для холодной и горячей воды были отдельные краны вместо нормального смесителя.

Надев шорты и майку-борцовку, она спустилась вниз.

Ей сразу бросилась в глаза записка, прилепленная к сетчатой входной двери.

ЭМИЛИ, ЭТО ДЕДУШКА ВАНС. ЗАБЫЛ ТЕБЕ СКАЗАТЬ, ЧТО КАЖДОЕ УТРО Я ХОЖУ ЗАВТРАКАТЬ В РЕСТОРАНЧИК. НЕ ХОТЕЛ ТЕБЯ БУДИТЬ. Я ТЕБЕ ЧТО-НИБУДЬ ПРИНЕСУ, НО НА КУХНЕ ЕСТЬ ПОДРОСТКОВАЯ ЕДА.

Записка была написана большими печатными буквами, съезжавшими со строчек на разлинованном листе, как будто дед за своей огромной рукой сам не видел, что пишет.

Эмили сделала глубокий вдох и напомнила себе, что мир далеко не всегда соответствует ожиданиям. И все равно было обидно. Сегодня ее первый день в доме деда, а тот даже не захотел позавтракать вместе с ней.

Снаружи раздался шорох листьев. Эмили испуганно вздрогнула, подняла глаза и увидела сквозь сетку на двери, как на крыльцо поднимается женщина лет тридцати пяти. У нее были светло-каштановые волосы и очень красивая стрижка-каре, удлиненная по бокам. У Эмили тоже было каре, но оно никогда не лежало так стильно. Поэтому Эмили собирала волосы в короткий хвостик, из которого вечно выбивались пряди.

Женщина заметила Эмили, только когда поднялась на самую верхнюю ступеньку.

— Привет, — улыбнулась она, подходя к двери. — Ты, наверное, внучка Ванса.

Эмили заметила, что у нее очень красивые темно-карие глаза.

— Да, я Эмили Бенедикт.

— Я Джулия Уинтерсон. Живу в том доме. — Она слегка повернула голову, указав взглядом на желтый с белой отделкой соседний дом. Вот тогда Эмили и заметила в ее волосах ярко-розовую прядь, убранную за ухо. Это смотрелось странно и неожиданно для женщины с таким симпатичным, открытым лицом, одетой в обсыпанные мукой джинсы и белую блузку в крестьянском стиле. — Я принесла тебе яблочный торт. — Она открыла коробку, которую держала в руках, и показала Эмили нечто, похожее на стопку очень больших коричневых оладий, проложенных слоями густого джема. — Это значит… — Женщина на мгновение замешкалась, подбирая слова. — Это значит «добро пожаловать». Да, у Мэллаби есть свои недостатки. Наверное, мама тебе рассказывала. Но в этом городе отличная кухня. Пока ты здесь, питаться будешь отменно. Хотя бы какое-то удовольствие.

Эмили уже и не помнила, когда в последний раз ела что-нибудь с удовольствием, но не стала говорить об этом Джулии.

— Мама ничего не рассказывала мне о Мэллаби, — сказала она, глядя на торт.

— Совсем ничего?

— Ничего.

Джулия, кажется, онемела от удивления.

— Что? — спросила Эмили, подняв глаза.

— Нет, ничего, — Джулия тряхнула головой и закрыла коробку. — Может быть, отнесем его в кухню?

— Да, конечно. Входите. — Эмили открыла сетчатую дверь.

Входя в дом, Джулия заметила записку дедушки Ванса, которая так и висела на сетке.

— Вчера Ванс меня попросил съездить с ним в магазин, чтобы купить для тебя еды, — сказала она, кивков указав на записку. — У него очень своеобразные представления о еде для подростков: растворимая шипучка, фруктовые мармеладки и жвачка. Я его уговорила купить еще чипсы, бублики и кукурузные хлопья.

— Очень любезно с вашей стороны, — сказала Эмили. — Я имею в виду, что вы возите дедушку в магазин.

— В детстве я была страстной фанаткой Великана из Мэллаби. — Увидев, что Эмили не понимает, Джулия пояснила: — Так здешние жители называют твоего деда.

— А какой у него рост? — спросила Эмили, понизив голос, словно дедушка мог услышать.

Джулия рассмеялась. Это был очень хороший, солнечный смех. Слышишь его, и кажется, будто входишь в луч яркого света. То, что она принесла торт незнакомому человеку, казалось вполне уместным. Словно так и должно быть. Она как будто сама была сделана из воздушного торта, легкого, аппетитного и красиво украшенного снаружи, — с ее звонким лучистым смехом и розовой прядью волос. А что было внутри, остается только гадать. Эмили почему-то казалось, там спрятано что-то тяжелое, темное.

— Рост достаточный, чтобы заглянуть в завтра. Так он всем говорит. Выше двух сорока, это точно. Однажды сюда приезжали люди из Книги рекордов Гиннесса, но Ванс с ними даже не стал разговаривать.

Джулия знала, как пройти в кухню, и Эмили пошла следом. Кухня была огромной и китчевой, настоящий винтаж 1950-х годов. Давным-давно эта кухня, наверное, считалась шикарной. Она была красной сверх всякой меры: красные столешницы, красно-белая плитка на полу, громадный красный холодильник с большой серебристой ручкой. Джулия поставила коробку с тортом на стол, обернулась к Эмили и очень долго на нее смотрела.

— Ты очень похожа на маму, — сказала она наконец.

— Вы ее знали? — Эмили оживилась при мысли, что нашла человека, с которым можно поговорить о маме.

— Мы с ней в одном классе учились. Но подругами не были. — Джулия сунула руки в карманы джинсов. — Она вообще ничего тебе не рассказывала?

— Я знала, что она родилась в Северной Каролине, но не знала, где именно. Я даже не знала, что у меня есть дедушка. — Джулия удивленно приподняла брови, и Эмили поспешила объяснить: — Она не говорила, что его нет. Просто она никогда про него не рассказывала, и я всегда думала, она не хочет о нем говорить, потому что он умер. Мама не любила рассказывать о своем прошлом. Она всегда говорила, что не надо зацикливаться на прошлом, которое ты не можешь исправить, потому что есть столько всего, что ты можешь исправить в будущем. Все свое время она посвящала общественной деятельности.

— Общественной деятельности?

— Международная амнистия. Красный Крест. Гринпис. Комитет по охране природы. В юности она много путешествовала. А когда я родилась, мы обосновались в Бостоне. Она состояла во многих местных общественных организациях.

— Да… Такого я не ожидала.

— Она в школе тоже была активной? Тоже вела общественную работу?

Джулия быстро вытащила руки из карманов.

— Мне надо идти.

— Ну, раз надо… — смущенно проговорила Эмили. — Спасибо за торт.

— Не за что. Мой ресторан называется «Барбекю Джея». На Главной улице. Заходи в любое время за лучшими тортами в Мэллаби. Барбекю тоже всегда хороши, но это уже не моя заслуга. Кстати, твой дедушка сейчас там. Каждое утро приходит на завтрак.

Эмили проводила Джулию до входной двери.

— А где Главная улица?

Они вышли на крыльцо, и Джулия показала:

— В ту сторону, до конца Шелби-роуд. Там повернешь налево, на Кизиловую аллею. Пройдешь где-то полмили и повернешь направо. Ты ее не пропустишь.

Джулия уже собиралась спуститься с крыльца, но Эмили ее остановила.

— Джулия, подождите. Ночью я видела странный свет, на заднем дворе. Вы ничего не видели?

Джулия обернулась к ней.

— Ты уже видела огни Мэллаби?

— Что такое огни Мэллаби?

Джулия почесала затылок и убрала волосы за уши, словно тянула время, решая, что ответить.

— Белые огни. Они иногда появляются в лесу и в полях. Говорят, это призрак, обитающий в городе. Просто еще одна странность Мэллаби, — объяснила она, словно странностей в городе было немало. — Не обращай на него внимания, и он исчезнет.

Эмили кивнула.

Джулия стала спускаться с крыльца, но остановилась спиной к Эмили. Потом обернулась и сказала:

— Слушай. Я живу рядом. Если что — обращайся. Я всегда здесь. По крайней мере, еще полгода. К этому месту надо привыкнуть. Поверь мне, я знаю.

Эмили улыбнулась и почувствовала, как ее напряженные плечи немного расслабились.

— Спасибо.

Недолго думая, Эмили решила прогуляться до Главной улицы и встретить дедушку. Ей показалось, что было бы очень неплохо вернуться домой вместе с ним, поговорить, узнать друг друга поближе. Видимо, он очень долго жил один, так что его неловкость в общении с ней вполне может происходить из того, что он просто не знает, как себя вести. Не жди, пока мир изменится, Эмили, — не раз говорила ей мама, часто разочарованным тоном. — Меняй его сама!

Эмили нередко казалось, что мама и вправду в ней разочаровалась. В ней не было маминой страсти, маминой смелости, маминой бойкости. Эмили была осмотрительной и осторожной, а мама ни разу не встретила человека, которому не захотела бы помочь. Поэтому им было сложно друг с другом. Эмили всегда восхищалась матерью, но сблизиться с ней никак не могла. Далси стремилась помогать другим, но сама ничьей помощи не принимала.

Эмили без труда нашла Главную улицу. Ее действительно было нельзя не заметить. Когда она повернула направо с Кизиловой аллеи, то сразу увидела огромный знак, сообщавший, что она вышла на Главную улицу, «исторический центр Мэллаби». Улица была длинной и очень красивой. Она начиналась с кирпичных особняков в федеральном стиле, стоявших близко к тротуару. Напротив особняков, на другой стороне улицы, располагался зеленый парк с открытой летней эстрадой, на крыше которой был установлен красивый флюгер в виде серебряного полумесяца. За парком и особняками начиналась торговая часть улицы с сувенирными лавками и ресторанами, которые располагались в старых кирпичных зданиях, тесно лепившихся друг к другу. Эмили насчитала семь ресторанов с барбекю, а ведь она не прошла еще и половины улицы. Семь. Они, очевидно, и были источником запаха, что окутывал город, подобно невидимому покрывалу. Запах сладкого древесного дыма пропитал все вокруг.

На улице было много туристов, зачарованных, как и сама Эмили, старомодной красотой Мэллаби. Эмили даже не ожидала, что так рано утром в городе будет столько народу. Она искала «Барбекю Джея», но никак не могла найти. Внезапно ее охватила паника. Еще мгновение назад она радостно шла по красивой улице, залитой солнцем, а теперь испугалась, что не сможет найти нужный ей ресторан. А что, если Джулия ошиблась? Что, если дедушки Ванса там нет? Что, если она не сумеет найти дорогу обратно?

У нее закружилась голова. Она словно погрузилась под воду, сгустившийся воздух давил на глаза и уши, а перед глазами плясали искрящиеся точки.

Эти панические атаки начались у нее сразу после маминой смерти. Было нетрудно скрывать их от Мэри, маминой лучшей подруги, у которой Эмили жила последние четыре месяца. Можно было просто уйти к себе в комнату и закрыть дверь. А если что-то такое случалось в школе, учителя закрывали глаза на то, что она не идет на урок, а сидит на полу рядом с раковинами в девчоночьем туалете и пытается отдышаться.

Вдоль всей Главной улицы стояли скамейки. Эмили дошла до ближайшей и села. Она вся покрылась холодным потом. Она не потеряет сознание. Не потеряет.

Она наклонилась вперед, легла грудью себе на колени и свесила голову. Длина бедренной кости составляет одну четвертую часть роста взрослого человека. Это была совершенно случайная мысль. Просто что-то, что неожиданно вспомнилось из школьного курса физиологии и анатомии.

Взгляд Эмили уперся в пару дорогих мужских мокасин.

Кто-то остановился перед ней.

Она медленно подняла голову. Молодой парень, ее ровесник. В белом летнем костюме. Он стоял, небрежно держа руки в карманах брюк. Белоснежная накрахмаленная рубашка, красный галстук-бабочка. Темные кудрявые волосы почти до плеч. Он был очень хорош собой. И в нем чувствовались воспитание и порода, как в героях пьес Теннесси Уильямса. Эмили вдруг стало неловко за свои шорты и майку-борцовку. По сравнению с ним она смотрелась совершенно убого. Как будто только что закончила утреннюю пробежку.

Поначалу он ничего не сказал. Просто стоял и смотрел на нее. А потом произнес как бы нехотя:

— С тобой все в порядке?

Эмили ничего не понимала. Все, с кем она здесь общалась прежде, вели себя так, словно боялись с ней связываться. Она сделала глубокий вдох. Кислород ударил ей в голову, точно поток воды из прорванной плотины.

— Все в порядке, спасибо, — сказала она.

— Тебе плохо?

— Просто голова закружилась. — Она уставилась на свои ноги в коротких, по щиколотку, носках и кроссовках. У нее было странное чувство, словно она рассоединилась с собой и теперь смотрит на себя со стороны. Носки по щиколотку неприемлемы для учениц. Допускаются гольфы длиной по колено или до середины икры. Так было написано в памятке для учениц школы Роксли. Эмили ходила в Роксли с первого класса. Ее мама была одной из основательниц этой школы для девочек, где, помимо общеобразовательной программы, были специальные курсы для развития и поощрения общественной активности и волонтерской деятельности.

Тишина. Эмили вновь подняла глаза и увидела, что молодой человек исчез. Растворился, как дым. Может быть, это была просто галлюцинация? Может быть, Эмили вызвала в воображении некий вневременной архетип южного джентльмена, соответствующий атмосфере Мэллаби? Через пару минут Эмили слегка приподнялась, опираясь локтями о колени. Кто-то сел рядом с ней на скамейку. Она почувствовала приятный, свежий запах одеколона. Громкий металлический щелчок открываемой банки с шипучим напитком испугал Эмили. Она вздрогнула и села прямо.

Молодой человек в белом льняном костюме вернулся. Теперь он сидел рядом с ней и протягивал ей банку колы.

— На, — сказал он. — Попей.

Она взяла банку трясущейся рукой и сделала большой глоток. Прохладная сладость напитка была такой терпкой и резкой, что у Эмили защипало язык. Она уже и не помнила, когда ей в последний раз до такой степени нравился вкус чего-то съедобного. Она пила и никак не могла остановиться.

Допив все до конца, Эмили перевела дух, закрыла глаза и приложила холодную банку ко лбу. Когда она что-то пила в последний раз? Кажется, вчера утром. Задолго до того, как села в автобус в Бостоне.

Она услышала шелест бумаги.

— Не дергайся, — сказал молодой человек, и Эмили почувствовала, как что-то холодное прижалось к ее затылку. И не просто холодное, а ледяное. Она схватилась за шею, и ее ладонь легла на руку парня.

— Что это? — спросила она.

— Наверное, апельсиновое эскимо, — предположил он, наклонившись поближе, чтобы рассмотреть обертку. — Я схватил первое, что попалось под руку. Из морозилки в универсаме.

Только теперь Эмили заметила, что они сидели прямо напротив нарочито старомодного магазина под названием «Торговая лавка Зима». Дверь в магазин была открыта, и Эмили видела большие прозрачные банки с конфетами на прилавке у кассы и репродукции старинных жестяных вывесок на стене.

— Это место скорее для туристов. Я давно туда не заходил, — пояснил парень. — Но там по-прежнему пахнет корицей и мастикой для пола. Ты как там, живая? Как себя чувствуешь?

Она обернулась к нему и поняла, что он сидит очень близко. Так близко, что она разглядела черные ободки вокруг его темно-зеленых глаз. И что самое странное: она ощущала его присутствие, ощущала энергию, исходящую от него, словно жар от огня. Он был совершенно необыкновенным и невероятно красивым. На мгновение он ее просто заворожил. Эмили смотрела на него и не могла оторваться. И только потом поняла, что происходит. Также она поняла, что ее ладонь по-прежнему лежит на его руке у нее на шее. Она медленно убрала руку и слегка отодвинулась от него.

— Уже хорошо. Спасибо.

Он убрал с ее шеи завернутое в бумагу мороженое и протянул его ей. Эмили покачала головой. Парень пожал плечами, развернул эскимо и откусил большой кусок. Эмили сразу же пожалела, что не взяла мороженое. Оно казалось таким восхитительно-вкусным: прохладная ванильная мякоть в ярко-оранжевой оболочке.

— Я Эмили Бенедикт, — сказала она, протягивая руку.

Парень смотрел прямо перед собой. Он не повернулся к Эмили, не пожал ее руку.

— Я знаю, кто ты.

Эмили уронила руку на колено.

— Знаешь?

— Я Уин Коффи. Логан Коффи был моим дядей.

Она непонимающе посмотрела на него. Тут явно подразумевалось что-то такое, что она, по его мнению, должна была знать.

— Я приехала только вчера.

— Мама тебе ничего не рассказывала?

Мама? При чем здесь ее мама?

— Ничего не рассказывала о чем?

Он наконец повернулся к ней.

— Боже правый! Ты и вправду не знаешь.

— Чего я не знаю? — Эмили уже не на шутку встревожилась.

Он смотрел на нее очень долго. Так долго, что Эмили стало немного не по себе.

— Ничего, — наконец ответил Уин, выбросил в урну обертку и палочку от эскимо и поднялся со скамейки. — Ты сама доберешься до дома? Если надо, я могу вызвать нашего шофера. Он тебя довезет.

— Нет, я справлюсь. — Эмили приподняла пустую банку. — Спасибо за колу.

Он на мгновение замялся.

— Прости, что я отказался пожать тебе руку. — Он протянул ей руку. Эмили в замешательстве ее пожала. Ее поразило тепло, исходившее от него. Оно протянулось от него к ней и оплело ее всю, словно стебли вьюнка. На миг ей показалось, что она сплелась с ним в единое существо. Это было тревожное ощущение. Не пугающее, не плохое, но странное.

Уин отпустил ее руку и пошел прочь. Эмили смотрела ему вслед. Его кожа как будто светилась в утренних лучах солнца — ослепительно-золотых и оранжевых. Он казался таким сияющим и живым.

Она смотрела на него и не могла оторваться.

— Эмили?

Она обернулась и увидела дедушку, который шел к ней с бумажным пакетом к руке. Люди почтительно расступались, давая ему дорогу, и таращились на него во все глаза. Эмили видела, что дед старается не замечать этих восхищенно-испуганных взглядов, однако он шел, ссутулившись, словно пытался сделаться меньше.

Она поднялась со скамейки и бросила банку из-под колы в урну. Ванс подошел к ней и спросил:

— Что ты здесь делаешь?

— Хотела встретить тебя, чтобы вместе вернуться домой.

По лицу деда было трудно понять, что творится у него в душе, но Эмили показалось, что он огорчился. Она пришла в ужас.

— Прости меня, — быстро проговорила она. — Я не хотела…

— С кем ты сейчас разговаривала? С Уином Коффи?

— Ты его знаешь?

Ванс посмотрел в дальний конец улицы. Сама Эмили уже не видела Уина, но у дедушки было явное преимущество в росте.

— Да, я его знаю. Пойдем домой.

— Прости меня, дедушка Ванс.

— Не извиняйся, дитя. Ты не сделала ничего плохого. Вот, я тебе взял в ресторане сэндвич с яйцом. — Он вручил ей бумажный пакет.

— Спасибо.

Он кивнул, положил ей на плечо огромную руку, и они молча пошли домой.

Глава 3

— Ни за что не догадаешься, кого я сегодня встретил, — заявил Уин Коффи. Он стоял у большого окна в гостиной и смотрел, как серый кит неба пожирает розовый вечерний свет.

Из фойе донесся звонкий стук каблуков по мраморному полу. В оконном стекле Уин увидел отражение матери, вошедшей в гостиную. Следом за ней вошла и его младшая сестра. Мать села рядом с отцом на диван, а сестра прошла через комнату и устроилась на козетке.

Отец Уина, Морган, сложил газету и отложил ее в сторону. Снял очки для чтения и посмотрел мимо жены на сына. Родители Уина уже давно перестали смотреть друг на друга по-настоящему. Между собой они стали как призраки, видимые разве что краем глаза.

— И кого же ты встретил?

Точно по расписанию автоматические жалюзи на окнах начали опускаться. Уин дождался, пока окно полностью не закроется, отрезав его от мира, и только потом повернулся к отцу. В комнате пахло холодными апельсинами. Уин оглядел антикварную мебель — высокие комоды, диваны и кресла в федеральном стиле, с элегантной обивкой в мелкий синий и серый цветочек. Все так старо, так знакомо. В этом доме ничто не меняется.

— Эмили Бенедикт.

Ее имя узнали сразу. Ярость отца была скорой и почти осязаемой. Воздух чуть ли не заискрился от обжигающего электричества.

Уин молча смотрел на отца, спокойно выдерживая его пламенный взгляд. Морган сам научил его не отступать. В последнее время у сына с отцом часто случались конфликты, и состояние тихой войны уже стало для них привычным.

— Уин, ты же знаешь. Если бы не ее мать, мой брат был бы жив, — произнес Морган с нажимом. — И наша тайна не стала бы достоянием всего города.

— За все это время никто не сказал ни единого слова о той ночи, — спокойно произнес Уин.

— Но они знают. И теперь мы в их власти. — Морган указал на сына рукой, в которой сжимал очки. — Причем тебя это должно особенно возмущать. Ты — из первого поколения, которое выросло, зная, что всем все известно. И всю жизнь на тебя будут смотреть иначе.

Уин вдохнул. Отец никогда этого не понимал и, наверное, не мог понять. Молодой человек вовсе не возмущался. На самом деле он был раздосадован. Если все знают, то почему никто об этом не говорит? Почему его семья по-прежнему не выходит из дома с наступлением ночи? Почему они с таким упорством придерживаются традиций, которые уже не имеют смысла? Если люди и смотрели на Уина как-то по-особенному, то только поэтому, а вовсе не из-за истории о каком-то странном недуге семейства Коффи, проявление которого люди видели только раз, больше двадцати лет назад. Кто сказал, что ничего нельзя изменить? Никто даже не пробовал.

— Думаю, Эмили не знает, — продолжил Уин. — Думаю, мама ей ничего не сказала.

— Прекращай думать, — резко откликнулся отец. — Что бы ты там ни предполагал, забудь. Эмили Бенедикт — это запретная зона. Конец обсуждения.

В комнату вошла женщина в белом платье и переднике. Принесла поднос с серебряным чайным сервизом. Морган выразительно посмотрел на сына. Этот взгляд означал: Теперь тихо. Они редко обсуждали семейный секрет даже между собой — иногда Уину казалось, что мать о нем даже забыла, и, кажется, стала счастливее, — и они никогда, никогда не говорили об этом в присутствии слуг.

Уин развернулся и пошел в дальний конец комнаты, где сидела его сестра Кейли. Она держала в руках телефон и набирала кому-то сообщение. По давней семейной традиции все Коффи собирались по вечерам в гостиной и читали перед ужином. Так продолжалось уже не одну сотню лет. Так начиналось вечернее время в семействе, хранящем свою страшную тайну и поэтому вынужденном по ночам сидеть дома — даже в такую приятную летнюю ночь, как сегодня. Уин искренне не понимал, какой теперь смысл сидеть взаперти. Его неодолимо влекло из дома. Уже несколько месяцев он выходил по ночам. Но хотел делать это в открытую, а не прятаться от людей, как будто с ним что-то не так.

Он сел рядом с сестрой и пару минут наблюдал, как она его не замечает. Уин старше ее на два года, и когда они оба были детьми, Кейли ходила за ним как привязанная. Сейчас ему восемнадцать, а ей шестнадцать, но она по-прежнему ходит за ним хвостом: то ли чтобы ему досаждать, то ли чтобы его защищать. Уин пока не разобрался. Ему казалось, что Кейли и сама не знает.

— Не надо испытывать его терпение, — попросила Кейли. — На твоем месте я бы держалась подальше от этой девчонки.

— Может, я просто хочу узнать своего врага.

Уина тревожило и смущало его внезапное влечение к Эмили. Она словно заворожила его своим взглядом, своими непослушными светлыми волосами, высокими скулами, резкими чертами лица, хрупкой фигурой. Когда они обменялись рукопожатием сегодня утром, Уин не хотел отпускать ее руку. Была в ней какая-то беззащитность, какая-то нежная мягкость, скрытая за внешними острыми гранями. Он думал о ней весь день. Это не могло быть простым совпадением, что дочь Далси Шелби приехала в город в то же самое время, когда Уину уже окончательно надоело мириться с тем образом жизни, который выбрала для себя его семья. Возможно, это какой-то знак.

Да. Именно так.

Это знак свыше.

— Сегодня ночью я снова уйду из дома, — резко бросил он. — Не говори папе. И не ходи за мной.

Кейли закатила глаза.

— И чего тебе все неймется? Скажу по опыту, это не так уж и круто.

— Что именно?

— Быть таким же, как все.


— Джулия! Ты не откроешь дверь? — крикнула Стелла снизу как раз в то мгновение, когда Джулия вынимала из духовки очередную порцию печенья мадлен. Это была уже вторая попытка за вечер, и Джулии по-прежнему не нравился результат.

— Джулия! Это Савьер! — надрывалась Стелла. — Я не могу выйти. Я в ванне!

Джулия тяжко вздохнула. Она уже видела Савьера сегодня утром. На один день достаточно. Она собиралась уехать из Мэллаби целой и невредимой, а чтобы осуществить этот план, прежде всего надо меньше общаться с Савьером. А еще лучше — вообще не общаться.

Она вытерла руки о джинсы и пошла вниз по лестнице, топая как Годзилла. Специально, чтобы досадить Стелле, чья ванная располагалась прямо под лестницей. Сквозь полупрозрачную занавеску на окошке в двери виднелась фигура, стоящая на крыльце, — темный силуэт в ореоле света от наружного фонаря.

Джулия сделала глубокий вдох, распахнула дверь и… с облегчением улыбнулась, увидев, кто это.

Эмили смущенно переминалась с ноги на ногу. Она была в тех же черных шортах и черной майке-борцовке, что и утром. В желтом свете фонаря на крыльце ее непослушные светлые волосы блестели, словно медовое безе.

— Здравствуйте, Джулия, — сказала она. — Я вам не помешаю?

— Конечно, нет. — Джулия отступила в сторону, давая Эмили войти. Когда она говорила Эмили, что та может к ней обращаться в любое время, она совершенно не думала, что девочка воспользуется ее предложением так скоро. И все-таки Джулия чувствовала к ней симпатию. Трудно быть отвергнутой всеми, тем более — не по своей воле.

— У вас очень красивый дом, — сказала Эмили, оглядевшись по сторонам.

Нижний этаж, где жила Стелла, и вправду был очень красивым и очень уютным. Спасибо стеллиной маме, дизайнеру по интерьерам. Золотистый паркет, стильные цветочные композиции, подлинные работы современных художников и обтянутая полосатым шелком тахта, на которую Стелла никому не разрешала садиться.

— Это не мой дом. Это дом моей подруги Стеллы. Мои комнаты наверху.

Как по заказу, Стелла крикнула из ванной:

— Привет, Савьер. Я тут голая. Хочешь зайти посмотреть?

— Это не Савьер, — крикнула в ответ Джулия. — Ты что, будешь ждать его в ванне? Выходи, пока не превратилась в сморщенный чернослив! — Эмили удивленно уставилась на нее, и Джулия сказала: — Это Стелла. Не спрашивай ни о чем. Пойдем наверх. Покажу тебе, как я живу. — Она направилась вверх по лестнице, кивнув Эмили, чтобы та шла за ней.

На верхней площадке Джулии пришлось отступить в узенький коридор, чтобы дать Эмили войти. Потом она закрыла дверь.

— Я только выключу духовку, — сказала она и провела Эмили в спальню, переоборудованную под кухню. Там все было пропитано волшебством и взволнованным предвкушением. Искрящиеся завитки сахарной пудры и муки все еще носились в воздухе, словно хвосты летучих змеев. И еще там был запах — запах надежды. Запах, зовущий вернуться домой. Сегодня он складывался из утешительного аромата темного сливочного масла и взбудораженной свежести лимонной цедры.

Окно было распахнуто настежь. Джулия всегда открывала окна, когда пекла. Нельзя запирать запах внутри. Иначе сообщение не дойдет до адресата.

— А что вы печете? — спросила Эмили, остановившаяся на пороге.

— Прежде чем печь в ресторане, я экспериментирую дома. Сейчас пытаюсь освоить печенье мадлен, но пока что-то не получается. — Джулия взяла печенье с первого противня. — Видишь? Тут должен быть бугорок. А у меня они плоские. Наверное, я недостаточно заморозила масло. — Она взяла руку Эмили и положила печенье ей на ладонь. — Так его подают во Франции. Ракушкой вниз, как кораблик. А в Америке его принято подавать ракушкой вверх. Так красивее, — она перевернула печенье на ладони Эмили. — Попробуй.

Эмили откусила кусочек печенья и улыбнулась. Она прикрыла губы рукой и проговорила с набитым ртом:

— Очень вкусно. У вас хорошо получается.

— У меня большой опыт. Я пеку сладости с шестнадцати лет.

— Наверное, здорово иметь такой дар.

Джулия пожала плечами.

— Я тут почти ни при чем. Просто так получилось. Благодаря одному человеку. — Иногда она злилась на то, что никогда не открыла бы в себе этот дар, никогда не узнала бы, что у нее получается лучше всего, если бы ее к этому не подтолкнули. Она уговаривала себя, что неважно, как именно в ней открылся ее талант. Важно, как она его применяет и сколько любви из него исходит. Эмили, кажется, собиралась спросить, что Джулия имела в виду, поэтому Джулия быстро проговорила: — Как прошел первый день в Мэллаби?

Эмили дожевала последний кусок печенья, проглотила его и сказала:

— Я ничего не понимаю.

Джулия скрестила руки на груди и прислонилась бедром к древнему холодильнику оливково-серого цвета.

— Насчет чего?

— Насчет того, почему мама уехала. Почему оборвала все связи с Мэллаби. У нее были друзья? Какая она была, когда жила здесь?

Джулия замешкалась, не зная что говорить. Эмили предстояло многое узнать о Мэллаби, о той катастрофе, которую вызвала ее мама. Кто-то должен ей все рассказать. Но только не Джулия.

— Как я уже говорила, я ее плохо знала, — осторожно сказала она. — В школе мы были в разных социальных группах, и мне в то время хватало своих проблем. А с дедушкой ты говорила? Вот кого надо спросить.

— Не говорила. — Эмили убрала за ухо непослушную прядь волос. Она была такой хрупкой, такой искренней и открытой. — Он весь день прятался у себя в комнате. Может, она с ним поссорилась? Может, поэтому она и не хотела сюда возвращаться? Как вы думаете?

— Я думаю, нет. С Вансом никто никогда не ссорится. Пойдем сядем.

Джулия приобняла Эмили за плечи и отвела ее в гостиную. Там стояла единственная на всю квартиру красивая вещь — двухместный васильковый диванчик, выставочный образец, который мать Стеллы отдала ей из своего интерьерного магазина. Еще там был маленький телевизор, стоящий на старом журнальном столике, и расшатанный книжный шкаф, забитый сковородками и кастрюлями, не поместившимися в кухне.

Уезжая из Балтимора, Джулия оставила почти все свои вещи на тамошнем складе хранения. С собой взяла только одежду и кухонные принадлежности для готовки, так что в здешней ее квартире обстановка была весьма скудной. Облезлая старая мебель и много пустого пространства. Впрочем, Джулию это не огорчало. Она и не собиралась устраиваться здесь с удобствами — это было лишь временное жилье, и какой смысл его обустраивать? Когда они сели, Джулия проговорила:

— Могу только сказать, что твоя мама была самой красивой, самой популярной девочкой в школе. Ей это давалось без всяких усилий. Бесподобные наряды. Идеальная прическа. Несокрушимая уверенность в себе. Она входила в компанию девочек, называвших себя Розы Мэллаби. Это были крутые девчонки из богатых семей, у которых есть деньги. Я к ним не относилась.

Эмили удивленно распахнула глаза.

— Мама была популярной? У дедушки Ванса есть деньги?

В дверь постучали.

— Прошу прошения, — сказала Джулия, поднимаясь с диванчика. Она была уверена, что это Стелла, и поэтому испуганно вздрогнула, когда открыла входную дверь, почувствовала дуновение аромата свежескошенного сена и увидела Савьера, стоявшего на крошечной лестничной площадке.

— Я принес пиццу, — объявил он с лучезарной улыбкой. — Спускайся к нам.

Тут явно что-то происходило. За все полтора года, что Савьер захаживал к Стелле по четвергам, он ни разу не приглашал Джулию присоединиться к их тесной компании.

— Спасибо, но я не могу. — Она сделала шаг назад, чтобы закрыть дверь.

Савьер внимательно посмотрел на нее.

— Если бы я точно не знал, что тебя трудно смутить, я бы подумал, что ты все-таки смущена.

Это ее задело.

— С чего бы мне вдруг смущаться?

— С того, что теперь мне известно, что ты печешь торты для меня.

Джулия фыркнула.

— Я не говорила, что пеку их для тебя. Я сказала, что я их пеку из-за тебя.

— Значит, ты все-таки это сказала!

На этот раз Джулия не отвела взгляда, когда Савьер посмотрел ей в глаза. Да, она это сказала. И как бы ей ни хотелось обратного, это была чистая правда. В ту давнюю ночь, их единственную ночь, когда они лежали бок о бок на школьном футбольном поле, глядя на звездное небо — такого красивого неба Джулия не видела никогда, ни до той ночи, ни после, — он рассказал ей о том, как его мама пекла торты теплыми летними вечерами, и где бы он ни находился, он всегда это чувствовал и мчался домой со всех ног, ориентируясь по пылинкам сахарной пудры, пляшущим в воздухе, словно пыльца на ветру. Он их чувствовал. Он их видел.

Торты обладают волшебной силой. Они призывают и манят. Этому ее научил Савьер.

— На самом деле я, кажется, говорила, что пеку торты из-за таких, как ты, — сказала она. — В конце концов, ты — моя целевая аудитория.

Судя по всему, он ей не поверил. Но все равно улыбнулся:

— Классно ты вывернулась.

— Спасибо.

Савьер заглянул в квартиру поверх плеча Джулии. Он никогда не бывал у нее в гостях, и она не собиралась приглашать его сейчас. Савьер вырос в богатстве и роскоши, а она — нет. Но ее квартира в Балтиморе была вполне милой — слегка авангардной, немного богемной. Точно такой, какой Джулия стала теперь. В здешнем жилище нет ничего от нее самой. Она не хотела, чтобы он это видел.

— Как вкусно пахнет. Хочу жить в твоей кухне.

— Там мало места. И здесь я пеку только по четвергам.

— Я знаю. Стелла сказала мне, когда ты вселилась. Думаешь, почему я хожу сюда по четвергам?

А она даже ничего не заподозрила. Он отлично таился.

— Я не могу к вам спуститься. У меня гости. Думаю, вы со Стеллой и без меня замечательно повеселитесь. — Джулия закрыла дверь, привалилась к ней всем телом и медленно выдохнула. И только потом поняла, что не слышала, как Савьер идет вниз по лестнице. Она повернула голову и прижалась ухом к двери. Он до сих пор там стоит? Наконец из-за двери послышался звук удаляющихся шагов.

Она оторвалась от двери и вернулась в гостиную.

— Прошу прощения.

— Если вы заняты, я могу прийти позже, — сказала Эмили.

— Не говори глупостей.

— Если мама была такой популярной, значит, ее все любили?

Джулия замялась, но прежде чем она успела хоть что-то сказать, в дверь опять постучали.

— Прошу прощения еще раз.

— И кого ты там прячешь? — требовательно спросила Стелла, как только Джулия открыла дверь. Внешность у Стеллы была экзотической: широкое, выразительное лицо, миндалевидные глаза, прямые черные брови, длинные темные волосы. На ней был роскошный халат-кимоно, а волосы она убрала в высокий пучок. Несколько выбившихся прядей, еще влажных после ванны, прилипло к шее. — Савьер сказал, у тебя гости. Ты с кем-то встречаешься? Почему мне ничего не сказала? Кто там у тебя?

— Не твое дело, — ответила Джулия, специально, чтобы позлить Стеллу. Она еще не простила ее за то, что та рассказала Савьеру о тортах. К тому же Джулию взбесило, что Стелла требует, чтобы она ей доложила, встречается она с кем-нибудь или нет, а сама переспала с Савьером три года назад и ничего ей не рассказала.

Она закрыла дверь, но, как только вернулась в гостиную, снова раздался стук. Очень громкий и очень настойчивый. Стелла не собиралась сдаваться без боя.

— Она не успокоится, пока тебя не увидит, — сказала Джулия Эмили. — Ты как? Не возражаешь?

Эмили совершенно не возражала, даже наоборот. Она поднялась с диванчика и следом за Джулией вышла в коридор.

Как только Джулия приоткрыла дверь, Стелла с жаром проговорила:

— Я никуда не уйду, пока…

Джулия открыла дверь шире, Стелла увидела Эмили и умолкла на полуслове.

— Это внучка Ванса Шелби, — сказала Джулия. — Эмили, это Стелла Феррис.

Стелла, кажется, потеряла дар речи.

— Эмили пришла узнать, какой была ее мама, когда жила здесь.

Стелла быстро оправилась от потрясения.

— Очень приятно с тобой познакомиться, Эмили. Мы с Савьером и твоей мамой были друзьями. Пойдемте вниз, поедим пиццу. Я покажу тебе школьный альбом.

Как только Стелла посторонилась, освобождая проход на лестницу, Эмили без колебаний сбежала вниз, перепрыгивая через три ступеньки. С ее тонким, изящным лицом и стройной гибкой фигурой как-то легко забывалось, что она в сущности еще ребенок. До тех пор, пока она не совершала что-то подобное — по-детски порывистое и внезапное.

Прежде чем Стелла успела ступить на лестницу, Джулия схватила ее за рукав.

— Не рассказывай ей, что сделала ее мама.

Стелла обиженно засопела.

— За кого ты меня принимаешь? Я же не зверь какой.

Они спустились вниз, где их с нетерпением ждала Эмили. Стелла повела их на кухню. Полы ее шелкового халата эффектно развевались.

Савьер стоял спиной к двери и смотрел в окно. Услышав, как они входят в кухню, он обернулся. Его брови поползли вверх, когда он увидел Эмили.

— Ого! И кто эта прелестная барышня?

Возможно, в устах кого-то другого этот вопрос прозвучал бы напыщенно или насмешливо, но Савьер произнес его так, словно обращался к очаровательной молодой женщине в белых перчатках. В том, как Стелла и Савьер общались с незнакомцами, всегда присутствовал некий врожденный аристократизм — что-то такое, что выдавало породу.

— Это и есть гостья Джулии, Савьер. Так что можешь перестать дуться. Это Эмили, дочь Далси Шелби, — подчеркнула Стелла.

Савьер и бровью не повел.

— Очень приятно.

Он протянул руку, и Эмили ее пожала. При этом она хихикнула, что удивило Джулию. Эмили была не похожа на глупенькую девчонку, которая хихикает по любому поводу.

— Давайте есть, пока пицца не остыла. Джулия? — Савьер подошел к столу и выдвинул стул для Джулии, не оставляя ей выбора.

Пиццу ели без церемоний, прямо из коробки. Джулия старалась быстрее доесть свой кусок, чтобы скорее уйти к себе. Савьер держался свободно и непринужденно. Он с улыбкой наблюдал за Джулией, как будто знал, что у нее на уме. Стелла тоже держалась раскованно и естественно, словно сидела за столом не в домашнем халате, а в платье от Диора. А Эмили смотрела на всех троих как на подарки под новогодней елкой.

— Так значит, вы знали маму? — не вытерпела она.

— Мы хорошо ее знали, — ответила Стелла. — Мы с Далси были в одной компании. В компании близких подруг.

— Розы Мэллаби? — спросила Эмили.

— Да. Савьер встречался с девушкой по имени Холли, тоже из нашей компании. Так что он был одним из почетных бойфрендов.

— А с Джулией вы не дружили? — спросила Эмили.

— Я в то время ни с кем не дружила, — сказала Джулия.

Эмили удивленно посмотрела на Джулию. Джулия улыбнулась и протянула ей бумажную салфетку, показав жестом, что у нее губы испачканы в соусе.

— Почему? — спросила Эмили, вытирая рот.

— Быть подростком очень непросто. Мы все это знаем. Розам Мэллаби это давалось легко. Но не всем так везет.

— А чем занимались Розы Мэллаби? — спросила Эмили. — Общественной деятельностью? Сбором пожертвований?

Стелла рассмеялась.

— У нас была совершенно другая компания. Я сейчас принесу альбом.

Она швырнула в коробку корочку от пиццы, вышла из кухни и уже через пару минут вернулась обратно. Возможно, Стелла была единственным человеком на свете, способным найти свой школьный альбом, не перерыв всю квартиру.

— Вот. — Она положила перед Эмили толстую книгу в темно-зеленой обложке с серебряной надписью: ОСТОРОЖНО, ЗЛЫЕ КОТЯТА! — Это Розы Мэллаби, — сказала она, открыв книгу на первой страницы. — Твоя мама, конечно же, в центре. Перед началом уроков мы все собирались на школьном крыльце. Это опять твоя мама, на балу выпускников. Это она королева бала. А это Савьер в школьной футбольной команде.

Савьер покачал головой:

— Я редко играл.

Стелла бросила на него косой взгляд.

— Потому что боялся испортить такое лицо.

— Вполне уважительная причина.

Стелла перевернула страницу:

— А это Джулия.

На снимке Джулия сидела на самом верхнем ряду трибуны у футбольного поля. Она часто там обедала в одиночестве. Это была ее территория, ее безопасное место. Перед школой, на обеденной перемене, когда прогуливаешь уроки, иногда даже ночью.

— Какие у вас были длинные волосы! Да еще ярко-розовые! — воскликнула Эмили. Она повнимательнее присмотрелась к снимку. — Вы красили губы черной помадой?

— Да.

— В то время никто не знал, чего ждать от Джулии, — сказала Стелла.

Джулия улыбнулась и покачала головой:

— Я была совершенно безвредной.

— Для других — да, — пробормотал Савьер, и Джулия непроизвольно подтянула пониже длинные рукава рубашки.

— После десятого класса отец отправил Джулию в школу-интернат, — сказала Стелла Эмили. — Она очень долго не возвращалась сюда. А когда вернулась, ее никто не узнал.

— Я узнал, — сказал Савьер.

Стелла закатила глаза:

— Ты-то, конечно, узнал.

Эмили листала альбом, останавливаясь всякий раз, когда видела фотографию мамы.

— Смотрите! — сказала она. — У мамы браслет! Вот этот!

Эмили подняла руку, чтобы все увидели ее браслет.

Джулия вдруг поймала себя на том, что смотрит на Эмили не отрываясь. Сердце сжималось от хорошо знакомой тоски. Она неосознанно протянула руку и убрала волосы Эмили со лба, чтобы они не лезли ей в глаза. Эмили, кажется, этого не заметила, но когда Джулия взглянула на Стеллу и Савьера, сидевших напротив, те смотрели на нее так, словно она отрастила себе вторую голову.

— А кто это с мамой? — полюбопытствовала Эмили, указав на элегантного темноволосого парня в костюме и галстуке-бабочке. — Он с ней на многих снимках.

— Это Логан Коффи, — объяснила Джулия.

— Так вот о ком он говорил. — Эмили откинулась на спинку стула и улыбнулась. — Сегодня я познакомилась с мальчиком, Уином Коффи. Он говорил, что у него был дядя. Логан Коффи. Кажется, он удивился, что я не знала, кто он.

«Черт, — подумала Джулия. — Добром это не кончится».

— Логан Коффи был ее парнем? — спросила Эмили.

— Мы все задавались этим вопросом. Но они с Далси все отрицали, — осторожно начала Джулия. — А вообще он был просто тихим, застенчивым, загадочным мальчиком, которого твоя мама пыталась расшевелить.

— А он до сих пор здесь живет? Может быть, он расскажет мне о маме?

За столом воцарилась неловкая тишина. Никто не хотел говорить Эмили о случившемся. Наконец Джулия сказала:

— Логана Коффи давно нет в живых.

— Ой. — Словно почувствовав, что атмосфера в комнате изменилась, Эмили закрыла альбом. — Наверное, мне уже надо домой. Спасибо, что показали мне свой альбом.

Стелла взмахнула рукой.

— Если хочешь, возьми себе. Это было сто лет и десять килограммов тому назад. Зачем мне лишнее напоминание?

— Правда? Спасибо!

Когда Эмили встала из-за стола, Джулия тоже поднялась. Она проводила Эмили до двери, вышла с ней на крыльцо, пожелала доброй ночи и смотрела ей вслед, пока та не скрылась в темноте под деревьями в соседнем саду.

Когда Джулия вернулась обратно в дом, в прихожей ее ждала Стелла.

— Ну и что происходит? — поинтересовалась она, уперев руки в бока.

— А что происходит? — не поняла Джулия.

— Почему ты с ней ведешь себя так?

— Я себя с ней никак не веду. — Джулия нахмурилась. — Что ты так на меня смотришь?

— Я просто удивлена. В тебе как-то раньше не наблюдалось материнских инстинктов. — Стелла рассмеялась, но сразу умолкла, увидев, какое у Джулии стало лицо. Джулия давно привыкла к тому, что ей говорят что-то подобное, но от этого было не легче. Это и есть та цена, которую надо платить, когда тебе тридцать шесть и ты явно не собираешься обременять себя семейными узами. — Слушай, я не имела в виду ничего плохого.

Джулия знала, что Стелла действительно не хотела ее обидеть. Как не хотели ее обижать и друзья в Балтиморе, когда говорили: «Ты слишком любишь свою независимость» или «Тебе нельзя становиться мамой, потому что ты будешь круче своих детей, когда те подрастут».

— Пойдем посидим на крыльце, — сказала Стелла. — Выпьем вина.

— Нет, спасибо.

— Джулия…

— Я знаю, тут у тебя есть что-то сладкое, — крикнул из кухни Савьер. Было слышно, как он хлопает дверцами шкафчика.

Стелла закатила глаза.

— Где бы я ни прятала шоколадки, этот человек их найдет.

— Выдай ему что-нибудь сладкое, пока он не собрался совершить набег на мою кухню, — сказала Джулия, направляясь к лестнице. — Мне еще надо бы поработать.


Вернувшись домой, Эмили сразу поднялась к себе и уселась на балконе, держа на коленях школьный альбом, который ей отдала Стелла. Днем, до того, как пойти к Джулии, Эмили перерыла весь шкаф и все комоды у себя в спальне, пытаясь найти что-нибудь, что осталось от мамы. У Эмили было стойкое ощущение, что от нее что-то скрывают — что-то, что ей надо знать. Но, кроме имени мамы на запыленном сундуке у изножия кровати, в комнате ничего не указывало на то, что когда-то здесь жила Далси. Никаких личных вещей, никаких фотографий и старых писем, никаких забытых мелочей вроде шарфика или сережки. Поэтому Эмили и отправилась к Джулии. Поначалу ей было неловко, но теперь она радовалась, что пошла. Школьный альбом был настоящим сокровищем, хотя многое в нем смущало. Основополагающим принципом школы Роксли было полное равенство: никаких замкнутых группок, никакого соперничества, никто ни в чем не превосходит других. Как ее мама могла быть королевой бала?

Эмили помнила, как мама запрещала ей ходить на тусовки в торговый центр, чтобы у нее не было повода сравнивать себя с другими девчонками, которые лучше одеты и у которых есть что-то такое, чего нет у Эмили. Мама всегда говорила, что самооценка человека не должна определяться тем, есть у него модные тряпки или нет. Поэтому в школе Роксли, конечно же, была форма. И все-таки на фотографиях в школьном альбоме мама всегда была одета по самой последней молодежной моде того времени. И у нее была прическа с пышным начесом.

Может быть, мама стеснялась того, какой была в юности? Может быть, ей не хотелось возвращаться туда, где ее знали и помнили, как «венценосную особу»?

И все равно, странная причина никогда не возвращаться домой.

Из темноты с задней стороны соседнего дома донеслись голоса. Эмили услышала женский смех. Звон бокалов.

Эмили улыбнулась и откинулась на спинку стула, стоявшего рядом с садовым столиком, который она очистила от листьев. Между просветами в ветвях деревьев мерцали звезды, как гирлянды огней на рождественской елке. Она чувствовала, что пустота вокруг нее заполняется. Она приехала сюда, переполненная ожиданиями. Сначала все было странно — совсем не так, как ей представлялось, — но все потихоньку налаживалось. Она уже даже подружилась с соседями.

Эмили сделала глубокий вдох, вбирая в себя мягкие вечерние ароматы, и поняла, что ее клонит в сон.

Она собиралась лишь на секунду прикрыть глаза.

Но мгновенно заснула.


Когда она проснулась, было еще темно. Она несколько раз моргнула, пытаясь понять, как долго проспала и сколько сейчас времени.

Школьный альбом упал с ее колен и теперь лежал в листьях, покрывавших весь пол балкона. Эмили наклонилась его поднять. А когда снова выпрямилась, у нее по спине побежали мурашки.

Опять этот свет! Свет, о котором Джулия рассказывала, что, по мнению здешних жителей, это призрак.

Оцепенев, она смотрела на пятно белого света в лесу за древней беседкой на заднем дворе дома дедушки Ванса. Свет не исчез, как прошлой ночью. Он оставался на опушке леса и словно прятался за стволами, перемещаясь от дерева к дереву.

Неужели… неужели он наблюдает за ней?

Эмили быстро взглянула на соседний дом. Тишина. Темные окна. Кроме нее, больше никто не видел это странное свечение.

Она опять повернулась в сторону леса. Да, вот он — свет. Но что это такое?

Эмили медленно поднялась со стула и вернулась в комнату. Положила альбом на кровать, на мгновение замешкалась в нерешительности. Она сама не успела понять, что на нее нашло, как вдруг сорвалась с места и побежала, шлепая босыми ногами по деревянному полу. Спустившись вниз, она замедлила шаг, прокралась на цыпочках мимо комнаты дедушки Ванса, а потом вновь перешла на бег. Задняя дверь, выходившая из кухни наружу, была заперта, но, провозившись пару минут с замком, Эмили все же сумела ее открыть.

Пятно белого света было на месте! Эмили побежала к нему, в лес за беседкой. Свет стремительно отступил, и Эмили услышала звук шагов.

Звук шагов?

Призраки не шуршат листьями на земле.

Минут пять Эмили мчалась следом за пятном света по сумрачному лесу, подсвеченному бледным сиянием луны, и только потом до нее начало доходить, что она не знает, куда бежит и где кончается лес. Свет внезапно исчез, Эмили стало по-настоящему страшно. Что она делает? Но еще шагов десять — и она неожиданно вышла из леса. Она на мгновение застыла на месте, запыхавшаяся и встревоженная. Ноги болели, и она только сейчас поняла, что бежала по лесу босиком. Она приподняла ту ногу, которая болела сильнее, и увидела тонкую струйку крови. Она порезала пятку.

Непонятно откуда донесся громкий стук хлопнувшей двери.

Эмили вскинула голову, огляделась по сторонам и поняла, где оказалась. В жилом конце Главной улицы, в парке напротив старых кирпичных особняков. Видимо, полоса леса, начинавшаяся за домом дедушки Ванса, огибала город причудливым зигзагом и выходила в парк, прямо к летней эстраде с флюгером в виде серебряного полумесяца. Эмили оглядела пустынную улицу, обернулась на темный лес у себя за спиной. Свет погас где-то здесь, она видела. Ведь видела же?

В полном смятении она похромала домой долгой дорогой, не через лес, а по улицам. Ей самой с трудом верилось, что она только что мчалась по темному лесу, посреди ночи, вдогонку за якобы призраком. Это было совсем не похоже на нее.

Добравшись до дома дедушки Ванса, Эмили вспомнила, что передняя дверь заперта, поэтому ей пришлось обойти дом.

На заднем крыльце горел свет.

Наверное, дедушка Ванс услышал, как она выходила, и решил ее дождаться. Эмили вздохнула. Чтобы выманить деда из комнаты, ей потребовалось выскочить из дома в ночь. Как теперь с ним объясняться? Она поднялась на крыльцо и едва не запнулась обо что-то, лежащее на пороге.

Она наклонилась и подняла упаковку бактерицидного лейкопластыря.

Тишина взорвалась хрустом сухих листьев. Эмили испуганно обернулась и увидела, как пятно белого света исчезает вдали, среди темных деревьев.

А назавтра она узнала, что дедушка Ванс все проспал.

Глава 4

Следующим утром Уин из окна своей спальни наблюдал, как Ванс Шелби шагает по Главной улице, направляясь в ее деловую часть. Если смотреть на него с научной точки зрения, это был весьма интересный экземпляр. Впрочем, Уин редко смотрел на вещи с научной точки зрения. Он давно научился не ждать доказательств от кого бы то ни было и сам никому ничего не доказывал. Но Ванс Шелби был похож на гигантского богомола, от природы приспособленного хватать, прятать и защищать. Ему не понравится интерес Уина к Эмили. Это плохо. Но тут уже никуда не денешься.

— Уин! — крикнул снизу отец. — Уже светло. Пойдем.

Он вышел из комнаты и спустился по длинной мраморной лестнице в фойе, где ждал отец. Когда Уин был совсем маленьким, его раздражали эти ежедневные «выходы в свет» с отцом. Сейчас ему тоже нередко бывало скучно, но он уже не досадовал так, как прежде. Морган Коффи любил прогуляться по городу с утра пораньше, поздороваться с владельцами магазинов и туристами. Когда Уину исполнилось пять, отец стал брать его с собой на эти утренние прогулки «по связям с общественностью». Уин догадывался, что таким образом отец готовит его к будущему. Дает сыну понять, чего от него ждет. Каждое утро они с отцом завтракали в ресторане — причем каждый день в разных, — где Морган беседовал с посетителями и персоналом. А Уин просто радовался возможности выйти из дома как можно раньше, с первыми лучами солнца. И если ему приходилось сопровождать отца, то это была небольшая жертва.

— Ну что, идем? — спросил Морган, когда Уин спустился вниз.

— А если я скажу «нет»? — отозвался Уин.

Морган оглядел сына с головы до ног, от галстука-бабочки до безупречно чистых мокасин.

— Я бы сказал, ты вполне готов к выходу.

— Значит, наверное, можно идти.

Морган сделал глубокий вдох, сдерживая раздражение.

— И не надо дерзить отцу, — сказал он.

Уину пришлось признать, что для подобного противоборства действительно было еще рановато.

Они вышли из дома и пошли вдоль по улице. Ванс исчез из виду — нелегкое дело для такого великана. Сегодня Морган решил позавтракать в «Закусочной Уэлшела». Войдя внутрь, он быстро оглядел зал и провел Уина к столику у двери. Моргану нравилось здороваться с людьми сразу, как только они заходили. Ему нравилось заводить разговоры с туристами, с людьми, которых он в первый раз видит. Уин всегда следил за ним с благоговением. Для человека, ведущего столь уединенный и замкнутый образ жизни, Морган Коффи был на редкость общительным, и ему искренне нравилось знакомиться с новыми людьми. Это давало Уину надежду, что в конечном итоге отец поймет, почему Уин собирается довести до конца свои планы. Собственно, ведь ради этого и затевались их утренние прогулки. Пусть они происходили под видом укрепления добрососедских отношений, но весь смысл был в принятии.

Уин не знал, сколько времени они с отцом просидели за столиком — наверное, очень недолго, потому что заказ еще не принесли, — как вдруг он увидел ее.

Эмили прошла мимо закусочной, глядя прямо перед собой. Солнце светило ей в спину, омывая ее силуэт золотистым сиянием. У нее были длинные руки и ноги. В этом, если ни в чем другом, она походила на деда. Но если Ванс казался непропорционально огромным, Эмили была… само совершенство.

Уин обернулся посмотреть, заметил ли что-то его отец. Тот ничего не заметил. На самом деле Моргана вообще не было за столом. (А Уин даже и не увидел, как тот ушел.) Он беседовал с кем-то на другом конце зала. Уин опять повернулся к окну и даже подался вперед, глядя вслед Эмили. Быстро взглянув на отца, он убрал с колен салфетку, положил ее на стол, потом тихо встал и выскользнул из закусочной.

Он пошел следом за Эмили, держась поодаль. Он заметил, что сегодня она надела сандалии и что одна пятка у нее заклеена пластырем. Он остановился, когда она добралась до скамейки у входа в «Барбекю Джея». Она не стала заходить внутрь, и Уин удивился почему. Сегодня она была не такой бледной, как вчера утром. Вряд ли она собиралась грохнуться в обморок. Нет, она просто ждала. Ждала, когда дедушка выйдет из ресторана. Это было так мило, так очаровательно… но в то же время наводило на мысль о беспросветном одиночестве.

Уин стоял буквально в десяти метрах от Эмили — достаточно близко, чтобы она подняла голову и обернулась в его сторону, когда к нему неожиданно подошли со спины сестры Джонс и проговорили хором:

— Доброе утро, Уин!

Он на миг встретился взглядом с Эмили, а потом с неохотой повернулся к Инесс и Харриет Джонс — двум старым девам, жившим по соседству с Коффи на Главной улице. Сестры Джонс повсюду ходили вместе, одинаково одевались и носили одну сумку на двоих. Давным-давно, когда отец Уина сам был ребенком, Коффи решили проложить между двумя домами асфальтовую дорожку, чтобы добираться до гаража за домом, не объезжая весь квартал, а сестры Джонс дали согласие при условии, что Коффи будут приглашать их на чай каждый третий вторник месяца. И вот уже больше тридцати лет сестрицы Джонс раз в месяц приходят в дом Коффи и угощаются чаем.

— Доброе утро, мисс Джонс, — Уин кивнул Инесс. — Мисс Джонс. — Он кивнул Харриет.

— Мы видели, как ты смотришь на это очаровательное создание, — сказала Инесс. Уин внутренне содрогнулся. Эмили наверняка все слышала.

Харриет резко втянула в себя воздух и схватилась за руку сестры.

— Сестрица, ты знаешь, кто это?

— Да неужели? — встрепенулась Инесс и тоже схватилась за руку Харриет.

— Да, именно! — сказала та.

— Что заставило вас так рано выйти из дома? — спросил Уин, стараясь перевести разговор на другую тему.

Инесс прищелкнула языком.

— Она очень похожа на мать, правда?

— Определенно похожа.

— Давайте я провожу вас домой, — перебил их Уин. — Мне как раз по дороге. — Он вытянул руку, стараясь увести сестер подальше от Эмили.

— Ее мать — смелая женщина, раз решилась отправить ребенка сюда, — сказала Инесс. — Бедная девочка!

Харриет покачала головой. Они обе смотрели на Эмили во все глаза.

— Она здесь не приживется.

— И как же дед будет о ней заботиться? Он и себя-то с трудом обслуживает.

— Не знаю, сестрица, — сказала Инесс. — Не знаю.

Уин опять вскинул руку:

— Дамы, пойдемте.

Инесс погрозила ему узловатым пальцем.

— Не уподобляйся своему дяде, Уин. Не дай прелестному личику себя обмануть. Не повторяй роковых ошибок. Какая трагедия! — Сестры смотрели на Уина с жалостью. — Смотри на нее сколько хочешь, но держись от нее подальше. Что мы сами и сделаем. Дабы оказать поддержку твоей семье. Да, сестрица?

— Мы же хотим как лучше.

Они одновременно развернулись и направились в сторону дома. Каждая держалась за одну ручку сумки, из-за чего их дуэт напоминал парную упряжку.

Уин на мгновение закрыл глаза, а потом повернулся к Эмили.

Она сидела с расстроенным видом, и ее можно было понять.

Уин засунул руки в карманы брюк и подошел к Эмили, старательно изображая легкость и непринужденность.

— И снова привет.

Она не ответила. Она смотрела вслед сестрам Джонс.

Уину было неловко за их бестактность.

— А где твой дед? — спросил он, чтобы отвлечь Эмили от сестер. — Я видел, как он проходил по улице.

— Он внутри. Я его жду.

— А почему ты не завтракаешь вместе с ним?

— Я не знаю… Может, он хочет побыть один… Решила просто его дождаться. — Она украдкой оглядела Уина с головы до ног. Вернее, пыталась оглядеть украдкой, но у нее не совсем получилось. — А ты всегда так одеваешься с утра пораньше?

— Это вроде как традиция. — Он указал взглядом на скамейку. — Можно присесть?

Эмили кивнула.

— Ты откуда? — спросила она, когда Уин сел рядом.

Он положил ногу на ногу, стараясь казаться не слишком нетерпеливым, не слишком настороженным. Он умел нравиться людям, умел добиваться их расположения. Для него это было в порядке вещей, но сейчас он нервничал. Слишком многое было поставлено на карту.

— Отсюда. Из этого города.

Она замялась, словно он ответил не на тот вопрос.

— Нет, я имею в виду вчера и сегодня. Откуда ты только что появился?

Он рассмеялся.

— Из ресторана. Мы с отцом каждое утро где-нибудь завтракаем.

— Здесь все ходят завтракать на Главную улицу?

— Не все. Как твоя нога? — спросил он, даже не взглянув на ее ногу. Он смотрел ей в глаза, по-настоящему голубые. Она была не такой, какой он ее представлял. Совсем не такой.

— Моя нога?

— Кажется, ты порезала пятку.

Она слегка повернула правую ногу и посмотрела на пятку, заклеенную пластырем.

— Да, порезала пятку. Когда бежала босиком по лесу.

— В следующий раз надевай туфли.

Она подняла глаза и увидела, что он улыбается.

— Спасибо, — сказала она, прищурившись. — В следующий раз — обязательно. А кто эти дамы, с которыми ты разговаривал?

Уин тяжко вздохнул.

— Инесс и Харриет Джонс. Наши соседки.

— Они говорили обо мне?

Уин быстро прокрутил в голове несколько вариантов ответа и выбрал самый простой:

— Да.

— Они знали, кто я, — сказала она. — Они знали маму.

— Да.

— Почему они сказали, что я здесь не приживусь?

Он покачал головой.

— Если у тебя будут причины волноваться из-за них, я тебе сразу скажу. Честное слово.

— Похоже, они не любили маму.

Уин стряхнул с рукава воображаемую пылинку. С виду он оставался спокойным и невозмутимым, но его сердце стучало как молот.

— Если хочешь, чтобы я рассказал тебе эту историю, я расскажу. — Господи, и что ему говорить? — Мне кажется, ты должна знать. Хотя, наверное, тебе надо было узнать это не от меня. Мама должна была все тебе рассказать. Да и дед тоже мог бы уже поставить тебя в известность.

— О чем? Они упоминали твоего дядю. Это как-то связано с ним?

— Да, у нас с тобой есть общая история. — Он наклонился поближе к ней и проговорил, заговорщически понизив голос: — Просто ты еще не знаешь.

Она с любопытством взглянула на него.

— Ты говоришь странные вещи.

— Подожди. Дальше будет еще страннее.

Мимо их скамейки процокала кричаще одетая женщина средних лет, в шортах и на каблуках. Эмили с Уином повернули головы, наблюдая за тем, как она входит в «Барбекю Джея». И вот тогда Уин увидел, что Ванс Шелби, сидевший внутри, наблюдает за ними через окно. Никто из тех, кто знал Ванса, его не боялся, но все равно это как-то тревожно, когда такой великан так внимательно на тебя смотрит. Догадался ли Ванс о том, что сейчас делает Уин? Эмили не заметила деда и поэтому удивилась, когда Уин резко поднялся на ноги.

— Кажется, мне пора.

— Что? Нет, подожди. Ты обещал мне рассказать о маме и о твоем дяде.

— В следующий раз обязательно расскажу. До свидания, Эмили, — сказал он и пошел прочь, борясь с желанием оглянуться на нее. Он все-таки оглянулся, но уже на пороге закусочной, где его ждал отец. А оглянувшись, увидел, что она наблюдает за ним.

Дороги назад больше нет.

Фундамент заложен.

Ее любопытство возбуждено.

Глава 5

Джулия вынула из духовки последнюю порцию пирожных и вышла в зал, чтобы написать на доске сегодняшнее меню. В ресторане еще было пусто. Ванс Шелби пришел пораньше и сидел в одиночестве, дожидаясь, когда соберутся все остальные старики, с которыми он обычно завтракает. Ванс пил кофе не из чашки, а из блюдца, потому что край блюдца был шире и его было удобнее держать в огромной руке. Джулия хотела подсесть к нему и поговорить об Эмили, но потом передумала. Это не ее дело. Еще полгода — и она уедет отсюда. Ей вовсе незачем ввязываться в здешние дела. Пока Джулия здесь, она будет другом для Эмили и поможет ей здесь освоиться. А больше она ничего и не может.

Ванс смотрел в окно — явно наблюдая за чем-то, происходившим снаружи, — и хмурился.

Джулия закончила перечислять десерты: торт «Млечный путь» из батончиков «Милки вей», ореховый торт, лимонные рулетики и ванильные миндальные пирожные, — поставила доску на стойку и повернулась к окну, чтобы посмотреть, что захватило внимание Ванса.

Но тут над дверью звякнул колокольчик, и в ресторан вошла Беверли Дейл, бывшая мачеха Джулии.

Хорошо хоть не Савьер.

Но почти так же паршиво.

— Джулия! — Беверли подошла к стойке, раскачиваясь на высоченных «шпильках». — Я тебя сто лет не видела! Все время пытаюсь прийти с утра, так рано я не встаю, о чем ты наверняка помнишь. Но вчера вечером я сказала себе: «Беверли, надо поставить будильник, проснуться пораньше и все-таки повидаться с Джулией». И вот я здесь!

— Поздравляю, — сказала Джулия, тихо радуясь про себя, что их с Беверли разделяет широкая барная стойка и та не может ее обнять. Запах ее духов «Жан Нате» мог бы сбить с ног и слона.

— Смотрю, ты по-прежнему ходишь с длинными рукавами, — Беверли покачала головой. — Господи, бедная девочка. В такую жару!

— Это хлопок. И в нем не жарко. — Джулия подтянула рукава пониже и прижала манжеты пальцами.

— Я понимаю. Шрамы не украшают женщину. — Беверли легла грудью на стойку и прошептала: — У меня тоже есть крошечный шрамик на лбу, и я не хочу, чтобы его кто-то видел. Поэтому и говорю своей парикмахерше, чтобы она вот так вот укладывала этот локон.

Джулия улыбнулась и кивнула. Она ждала, когда Беверли заведет разговор, ради которого, собственно, и пришла.

Джулии было двенадцать, когда папа впервые привел в дом Беверли. Тогда он сказал дочери, что, по его разумению, ей нужна рядом женщина, чтобы Джулии, которая вступала в пору взросления, было с кем поговорить о «девичьих» вещах — как будто он привел Беверли к ним домой исключительно ради Джулии. Поначалу Беверли была очень внимательна к ней. Джулия была совсем маленькой, когда умерла ее мама, и в какой-то момент ей начало казаться, что с Беверли и вправду будет хорошо. Но потом папа женился на Беверли, и Джулия сразу почувствовала, что соотношение сил изменилось. Внимание отца было направлено исключительно на того, кто его требовал постоянно, — то есть на жену. Ни надутые губы, ни вспышки гнева, ни — уже позже — розовые волосы и исполосованные бритвой руки не могли конкурировать с Беверли, сексапильной Беверли с ее пышными светлыми волосами, глубоким вырезом на рубашках и высоченными каблуками, которые она носила даже с шортами. Она всячески ублажала отца Джулии: готовила еду, прикуривала ему сигареты, массировала ему плечи, когда он садился смотреть телевизор. Когда Беверли не добивалась своего, она прекращала все это делать, и Джулии было больно смотреть, как отец пляшет вокруг нее, стараясь вернуть ее расположение.

Отец с Беверли прожили вместе достаточно долго и расстались буквально года четыре назад. Когда Джулия позвонила ему на Рождество, он сообщил ей о разводе в своей простой, доброй манере: «Беверли — яркая женщина. Ей нужно больше, чем я могу дать».

Как оказалось, Беверли был нужен мужчина со средствами. У отца Джулии никогда не было много денег, но для человека с восемью классами образования он очень даже неплохо справлялся. Уже к тридцати годам у него был свой дом и свой собственный ресторан. Он всегда умел распоряжаться деньгами — вот почему Джулия так удивилась, когда узнала, сколько у папы было долгов. Должно быть, Беверли растратила все деньги отца, а когда тратить стало нечего, бросила его и ушла к Баду Дейлу, который в то время как раз собирался открыть в городе свою вторую автомастерскую.

Джулия очень долго не виделась с Беверли и снова встретилась с ней только на папиных похоронах. Беверли заметно постарела, но все равно оставалась достаточно интересной. У женщин с большими носами так часто бывает: они как-то умеют казаться красивыми, даже если ни капельки не красивы.

— Очень жаль, что так вышло с твоим отцом, — сказала тогда Беверли. — Дай мне знать, если остались какие-то деньги. Часть этих денег должна перейти ко мне, тебе не кажется? Мы с твоим папой прожили двадцать прекрасных лет. — И все это она говорила в присутствии Бада Дейла.

Когда Джулия продала папин дом и выплатила весь долг по закладной, а те немногие деньги, которые еще оставались, отдала на частичное погашение долга за ресторан, Беверли рвала и метала. Она нисколько не сомневалась, что часть этих денег должна была достаться ей. Однако когда Беверли поняла, что задумала Джулия (выплатить долг по закладной, а потом продать ресторан с прибылью), она принялась периодически напоминать Джулии, что какие-то деньги от продажи ресторана, естественно, должны перейти к ней. Словно они с Джулией были партнерами.

— Здесь всегда так пустынно по утрам? — спросила Беверли, махнув одной из официанток, чтобы та подошла. — Мне два фирменных завтрака, упакуйте на вынос. Удивлю Бада на работе. Он никогда не поверит, что я проснулась так рано.

— Скоро здесь будет людно, — сказала Джулия.

— Очень на это надеюсь. Кажется, у тебя не совсем получается привлекать народ к завтракам. И ты печешь столько сладкого. — Она указала на доску. — Неужели все это съедают? Если что-нибудь остается, это ж какая напрасная трата денег!

— У меня никогда ничего не остается. Беверли, мне уже надо идти. Ты что-то хотела?

— Ой, да ладно! Куда тебе надо идти? Ты же никогда никуда не ходишь. Только работаешь и сидишь дома. Точно как твой отец.

Джулия очень старалась удержать на губах улыбку. Раньше она бы порадовалась такому сравнению. А теперь ей хотелось крикнуть: Нет! Я добилась намного большего!

— Я знаю, уже совсем скоро ты продашь ресторан. Ходят слухи, что Шарлотта хочет его купить. Я просто хотела сказать, что это не самая лучшая мысль.

— Вот как?

Шарлотта давно работала администратором в «Барбекю Джея», и Джулия не знала лучшей кандидатуры, кому можно было бы продать ресторан. Шарлотта не только разбиралась в бизнесе, она еще и болела за дело душой. Теперь это многое значило для Джулии. Когда она только приехала в Мэллаби, она была готова продать ресторан первому встречному, лишь бы получить хоть какую-то прибыль. Но теперь, когда она прожила здесь достаточно долго, она поняла, что ради памяти папы должна передать ресторан человеку, который будет любить его так же, как сам отец. Вот что сделали с ней полтора года в Мэллаби: смягчили ей сердце.

— Мне кажется, по своей доброте ты продашь ей ресторан за меньшие деньги, чем могла бы получить. Лишь потому, что она здесь работает много лет. А смысл в том, чтобы продать его как можно дороже.

— Спасибо за совет, Беверли.

Официантка принесла пакет с двумя пенопластовыми контейнерами. Беверли не глядя взяла у нее пакет и даже не сказала «спасибо».

— Ладно, скоро увидимся, — проговорила она. — Нужно будет составить письменное соглашение. Чтобы все аккуратненько и официально, да?

Джулия не сказала ни слова, но она, разумеется, не собиралась отдавать Беверли какие бы то ни было деньги от продажи ресторана. Беверли может беситься сколько угодно — Джулии нет до этого дела. Тем более что ее уже здесь не будет. Но сейчас ей было проще не спорить с Беверли: пусть думает что хочет. Джулии хотелось спокойно дожить здесь полгода. Если сейчас она выскажет Беверли все, что думает, та точно отравит ей существование. К тому же открытая конфронтация с Беверли могла повредить бизнесу.

Джулия и официантка наблюдали, как Беверли вышла из ресторана. Официантка — новая девочка; Джулия не помнила ее имени — держала в руке счет за заказ Беверли.

— Можешь выкинуть эту бумажку, — сказала Джулия. — Она считает, что не обязана здесь платить.

Официантка смяла счет, а Джулия направилась к выходу.

И, открыв дверь, столкнулась нос к носу с Савьером.

Джулия потерла пальцами лоб. День не задался уже с утра.

Даже в такой ранний час Савьер был ослепителен, предупредителен и прекрасен. Интересно, подумала Джулия, он вообще хоть когда-нибудь спит или же бодрствует всю ночь, кипя неуемной энергией и придумывая новые способы очаровывать и блистать, новые способы добиваться того, что ему нужно. Он посмотрел ей в глаза и улыбнулся.

— Отлично выглядишь, Джулия. Правда она прелестна, дедушка? — обратился он к пожилому джентльмену, которому помогал переступить через порог.

Старик поднял глаза и улыбнулся. У него были точно такие же темно-синие глаза, как у Савьера. Все мужчины в семье Александров были красавцами, как на подбор.

— Вы просто очаровательны, Джулия. Эта розовая прядь в волосах смотрится очень шикарно и добавляет пикантности.

Джулия улыбнулась.

— Спасибо, мистер Александр. Приятного аппетита.

— Подожди меня, Джулия, — сказал Савьер. — Нам надо поговорить.

В голове сразу включились сигналы тревоги, перед глазами поплыли круги.

— Извини, не могу, — сказала она и выскользнула за дверь сразу, как только дедушка Савьера вошел в ресторан. — Столько дел…

Джулия пошла по улице в сторону дома. Ей показалось, она увидела Эмили в толпе прохожих, но сразу же потеряла ее из виду.

Джулия могла бы ездить на работу на машине, но поскольку почти все деньги уходили на погашение основной суммы кредита на ресторан, бензин был для нее роскошью. Иногда, когда Джулия шла с работы, она вспоминала, как, будучи старшеклассницей, ходила в школу пешком, потому что у отца не было денег, чтобы купить ей машину. Тогда она очень завидовала ребятам, которые ездили в школу на своих машинах. В частности, Розам Мэллаби с их «БМВ» и «корветами». Это были не самые приятные воспоминания.

Но оно того стоит. «Эта жертва будет ненапрасной», — твердила она себе вновь и вновь. Уже совсем скоро у нее снова начнется совершенно другая жизнь. Жизнь, в которой она не бессильна перед воспоминаниями о прошлом. Она вернется в Балтимор и продолжит с того момента, на котором остановилась. И восстановит общение с друзьями, знавшими ее только такой, какая она теперь, а не прежней, — с друзьями, никак не связанными с прошлым. Она найдет себе новую квартиру, заберет вещи со склада хранения и отыщет идеальное место для своей кондитерской. Она много лет проработала в чужих кондитерских и знает, как организовать дело. Когда у нее появится свое кафе, она будет печь, распахнув настежь все окна, и делать только печенье с сиреневым кремом, если ей так захочется. Она уже знала, как назовет свою кондитерскую. «Синеглазка». И не важно, что у самой Джулии глаза карие. Речь в данном случае не о ней.

— Джулия! — окликнул ее Савьер.

Она ускорила шаг. Но Савьер быстро ее догнал и пошел рядом.

Она искоса взглянула на него.

— Ты что, правда за мной бежал?

Он смотрел на нее с возмущенным видом, словно его уличили в чем-то неподобающем.

— Мне не пришлось бы бежать, если бы ты меня подождала.

— Что тебе нужно?

— Я же сказал. Я хочу с тобой поговорить.

— Ну, давай. Говори.

— Только не на ходу. — Он взял ее под руку и заставил остановиться. — С тех пор, как ты здесь поселилась, я к тебе не приближался. Потому что я думал, что ты не хочешь со мной общаться. Когда я узнал, что ты возвращаешься в Мэллаби, я… у меня появилась надежда. Но когда я увидел тебя в первый раз и ты на меня посмотрела убийственным взглядом, я понял, что еще рано.

— Я не переехала обратно в Мэллаби, — она высвободила руку.

— Но это было плохое решение. Для нас обоих, — продолжал Савьер, как будто ее не услышав. — Все это тянется слишком долго. Я хочу с тобой поговорить, Джулия. Мне нужно многое тебе сказать.

— О чем?

Он ничего не ответил.

Она попыталась перевести все в шутку:

— Это как-то связано с твоими фантазиями, что я пеку торты из-за тебя?

— Не знаю. Ты сама скажи мне.

Они долго смотрели друг на друга, а потом Джулия проговорила:

— Мне сказать нечего. И я сомневаюсь, что мне захочется слушать то, что ты собираешься мне сказать.

Его это не остановило.

— Давай пообедаем вместе. В субботу.

— У меня на субботу планы.

— Да? — Он сунул руки в карманы и принялся раскачиваться на каблуках. Он был не из тех, кто привык получать отказ. — И с кем же ты собираешься провести этот день?

— Я хотела свозить Эмили на озеро, — сказала она первое, что пришло в голову.

— Ты проявляешь прямо-таки удивительный интерес к этой девочке.

— Тебя это так удивляет, Савьер? — резко бросила она. — Правда?

Было видно, что его задели ее слова. Но Джулии почему-то не было радостно.

Он на секунду замялся, а потом тихо спросил:

— Ты хоть когда-нибудь меня простишь?

— Я давным-давно тебя простила. Но это не значит, что я забыла. — Джулия развернулась и пошла прочь.

Но она слышала, как он проговорил ей вслед:

— И я не забыл, Джулия.


В шестнадцать лет Джулия была такой несчастной, что ей иногда не хотелось жить. Это копилось годами, мало-помалу: трудности подросткового возраста, женитьба отца, ее безответная любовь к самому красивому мальчику в школе, ей катастрофически не повезло попасть в один класс с Далси Шелби. И все-таки до старшей школы у Джулии были друзья. И она всегда хорошо училась. Она умела справляться. Однако постепенно ее одолела депрессия — накрыла ее с головой, словно тяжелое душное одеяло. К началу десятого класса Джулия уже даже и не пыталась тягаться с мачехой, Беверли. Она покрасила волосы в ярко-розовый цвет и густо красила глаза черным — это были попытки побороть давящее ощущение, что она исчезает. Подруги стали ее избегать, а сама Джулия сделалась замкнутой и угрюмой, но ей уже было все равно. Она бы с радостью отказалась от всех подруг, лишь бы папа просто взглянул на нее.

Но все было напрасно.

Иногда она слышала, как Беверли говорила отцу, чтобы он не обращал внимания. Это просто этап взросления, и Джулия скоро его перерастет. И папа, конечно же, делал именно так, как говорила Беверли.

А потом Джулия начала резать руки.

Ее горечь и ненависть к себе проявились внезапно. Это случилось в школе, на уроке истории. Мистер Хорн, их учитель, что-то писал на доске. Джулия, как всегда, сидела на задней парте, а Далси Шелби — впереди нее, через две парты. Джулия оторвалась от тетрадки, в которой чертила каляки, подняла глаза и увидела, что Далси что-то шепнула своей соседке по парте, а потом что-то достала из сумки. Через пару секунд маленькая баночка порошка от блох прокатилась по проходу и остановилась у ног Джулии.

Далси и ее подруги рассмеялись, и мистер Хорн обернулся к классу.

Он спросил, что за смех, но никто из ребят не сказал ни слова. Джулия сидела, опустив глаза, и смотрела на баночку, прикасавшуюся к носку ее ботинка, подделки под «Доктора Мартенса».

Мистер Хорн повернулся обратно к доске, и как только он встал спиной к классу, Джулия взяла остро заточенный карандаш и провела им, как ножом, себе по руке. Поначалу она даже не поняла, что происходит. Она просто смотрела, как на красной полоске на коже набухают капельки крови — смотрела со странным чувством ублаготворения, освобождения.

Сначала все происходило почти наобум. Джулия резала руки любым острым предметом, попадавшимся под руку. Но очень скоро это стало обдуманным, и Джулия перешла на бритвенные лезвия, которые прятала у себя под матрасом. Каждый раз, когда она резала себе руку, это было прочувствованно и волнующе, словно некая сила вырывала ее из зияющей пасти небытия обратно в жизнь. Она начала что-то ощущать. Она вспомнила, что это такое, когда тебе хорошо. В какой-то момент она поняла, что не может остановиться, что не проходит и дня, чтобы она не порезала себя хотя бы раз. Но ей было уже все равно. По-настоящему все равно. Очень скоро ее руки от кисти до локтя покрылись паутиной шрамов и струпьев, и даже в самые жаркие дни она ходила в рубашках с длинным рукавом.

Отец и мачеха Джулии узнали об этом лишь через несколько месяцев после того, как все началось. Первой шрамы увидела Беверли. Однажды утром, когда Джулия вышла из душа и вытиралась полотенцем, мачеха постучала в дверь ванной и, не дожидаясь ответа, вошла.

— Не обращай на меня внимания. Я только возьму свои щипчики…

Она умолкла, увидев голые руки Джулии.

В тот вечер, когда папа вернулся с работы домой, он пришел в комнату Джулии. Вид у него был измученный и встревоженный, и он говорил с Джулией осторожно, как будто ему не хотелось давить на нее своим присутствием. Он спросил, что не так, и Джулию это обидело. Неужели ему самому не понятно?

Скоро закончился десятый класс, и отец с Беверли не выпускали Джулию из вида все лето. Вместо того чтобы радоваться — ведь она наконец-то добилась желаемого, — Джулия возненавидела их за то, что ей не дают делать единственную вещь на свете, от которой ей по-настоящему хорошо.

Все лето превратилось в одно сплошное противостояние. Дошло до того, что Джулия с нетерпением ждала начала учебного года, чтобы хоть как-то сбежать из дома. Пусть даже в школу. Тем более что в школе она снова увидит Савьера. Красавца Савьера. Но буквально за несколько дней до 1 сентября отец сказал Джулии, что отправляет ее в новую школу. Специальную школу-интернат для проблемных подростков. Он сказал, что уже завтра отвезет ее в Балтимор. Он сообщил ей об этом за день. Всего за день. Он все решил у нее за спиной!

В ту ночь она выбралась из дома через окно прачечной и убежала. Если она не нужна отцу — ладно, она это переживет. Но не поедет ни в какую дурацкую школу-интернат. Проблема была лишь в том, что Джулия не знала, куда ей идти. И поэтому пошла на свое любимое место, на трибуны у школьного стадиона.

Она просидела там не один час, а потом неожиданно объявился Савьер. Было уже очень поздно, далеко за полночь, но это и вправду был он. Луна светила ярко, а Савьер был в белых шортах и белой рубашке, поэтому даже с заднего ряда трибун Джулия хорошо видела, как он идет по беговой дорожке вокруг футбольного поля.

Она не шевелилась и поэтому так и не поняла, что заставило его взглянуть наверх. Но он поднял глаза, и у Джулии перехватило дыхание, как это случалось всегда, когда она видела его в школе.

Они долго смотрели друг на друга. А потом он поднялся на трибуну.

Савьер ни разу не подходил к ней, хотя часто поглядывал на нее в школе. На самом деле на нее поглядывали очень многие — само по себе это было вполне обычно. Но Савьер смотрел на нее так, будто специально искал ее взглядом. Джулия иногда думала, она потому и питала к нему эти странные чувства, что, как ей казалось, он не просто смотрел на нее, но действительно видел.

Он подошел и встал рядом.

— Можно я тут присяду?

Она пожала плечами.

Он сел и какое-то время просто сидел рядом с ней и молчал.

— Ты часто ходишь сюда по ночам? — наконец спросил он.

— Нет.

— Я так и подумал. Я все лето сюда хожу, каждую ночь. Но ни разу тебя не видел. А в школе мы видимся часто. — Про себя Джулия удивилась, с чего бы Савьеру ходить по ночам на школьный двор. Но она слишком разнервничалась и не стала спрашивать. — Ты, кстати, готова к началу учебного года?

Она резко поднялась на ноги. Когда он так близко, у нее сразу делалось светлее на сердце. Весь мир становился светлее от того, что в нем есть Савьер. Но это была лишь иллюзия.

— Мне надо идти.

— Куда? — спросил он, наблюдая за тем, как Джулия спускается вниз с трибуны, стуча по ступенькам тяжелыми черными ботинками.

— Я не знаю.

— Я тебя провожу. — Он поднялся и пошел следом за ней.

— Не надо.

— Одну я тебя не пущу. В такое позднее время.

Джулия перешла беговую дорожку и ступила на траву на футбольном поле.

Она обернулась через плечо:

— Не ходи за мной. — Добравшись до середины поля, она опять обернулась. — Я сказала, не надо за мной ходить.

— Одну я тебя не пущу.

Она остановилась и повернулась к нему.

— Ты чего? Перестань быть таким… таким…

— Каким?

— Таким милым со мной. — Она уселась на землю. — Буду сидеть здесь, пока ты не уйдешь. — Но она ничего не добилась. — Эй, не надо со мной тут садиться. Не надо…

Она тяжко вздохнула, когда Савьер сел на траву рядом с ней.

— Что с тобой? — спросил он.

Она отвернулась.

— Завтра отец отправляет меня в интернат.

— Ты уезжаешь? — переспросил он, как будто не веря своим ушам.

Она кивнула.

Он долго молчал, перебирая в пальцах травинки, а потом тихо проговорил:

— Можно, я тебе что-то скажу?

— Если это «до свидания», то можно.

— И зачем огрызаться? Нормально нельзя разговаривать?

Она вздрогнула и повернулась к нему. Все лето отец и Беверли обходились с ней бережно, словно с больной, и ее удивило, что кто-то делает ей замечание за ее поведение. Если честно, и вправду отвратное.

— Я тебе расскажу, что со мной происходило за этот последний год. Я стал с удовольствием ходить в школу, потому что я знал: там я увижу тебя. А по дороге я часто думал, в чем ты сегодня будешь. Я любил обеденные перемены. Потому что сидел в столовой, смотрел в окно и видел тебя на трибуне. Я все лето тебя искал. Где ты была?

У Джулии отвисла челюсть. Ей вдруг захотелось его ударить. У него была девушка. Холли. И хотя она тоже входила в кружок Далси Шелби, она была вполне адекватной девчонкой. Не такой мерзкой, как все остальные Розы Мэллаби. Савьер встречался с ней чуть ли не с первого класса. Они всегда были вместе. Многие даже не разделяли их и называли, как единое существо: Савьерхолли.

— Да что с тобой? — выдохнула она. — Вы с Холли — идеальная пара. Очень друг другу подходите.

— Я просто пытаюсь сказать, что жалею, что я никогда не пытался с тобой заговорить. Всегда хотел подойти к тебе. Всегда хотел… — Он смотрел на ее губы, и Джулия вдруг очень остро осознала, как близко друг к другу они сидят. Как близко он к ней наклонился.

Он уже почти касался губами ее губ, и Джулия резко отвернулась.

— Уходи, Савьер. Возвращайся к своей прекрасной, идеальной жизни.

На глаза навернулись слезы. Джулия попыталась их удержать, но они потекли по щекам — черные от расплывшейся туши. Она вытирала лицо рукой, хотя знала, что так будет еще хуже, она только размажет всю краску по щекам. Господи, ну почему Савьер не уйдет и не оставит ее наедине с ее уродливым горем?!

Савьер спокойно снял в себя белоснежную рубашку и протянул ее Джулии:

— Вот, возьми.

Она с неохотой взяла рубашку и принялась вытирать лицо. От рубашки пахло свежей зеленью — как от цветочных стеблей.

Джулия перестала плакать, посмотрела на рубашку у себя в руках и смущенно ее скомкала.

— Извини.

— Да черт с ней, с рубашкой. А с тобой все будет в порядке?

— Не знаю. — На глаза опять навернулись слезы. — Я не хочу в интернат, не хочу уезжать. Но папе я больше не нужна. Теперь у него есть Беверли. — Конечно, это Беверли подсказала отцу мысль о том, чтобы отправить Джулию в интернат. Почему она не могла промолчать о порезах?!

— Я уверен, что это неправда, — сказал Савьер.

Она покачала головой. Все-таки он ничего не понял.

Он нерешительно протянул руку и убрал ей за ухо прядь ее вьющихся розовых волос.

— Я забыл, как ты выглядишь без макияжа.

— Без него я исчезаю.

— Нет. Ты красивая.

Она ему не поверила. Не могла поверить.

— Иди к черту, Савьер.

— Можешь думать что хочешь. Я никогда не вру.

— Конечно, не врешь. Ты — само совершенство. — Помедлив, она повернулась к нему. — Ты правда думаешь, что я красивая?

— Всегда так думал.

— А это? — спросила она, поднимая вверх длинные рукава рубашки. Она показала Савьеру шрамы. Отец и Беверли вынесли из ее комнаты все острые предметы, словно. Джулия была трехлетним ребенком, так что многие из глубоких порезов уже затянулись, но когда Джулия волновалась, она царапала себя ногтями. — Это тоже красиво?

Савьер отшатнулся. Именно этого Джулия и добивалась. Вот оно, подтверждение. Ее никто никогда не полюбит. Она никому не нужна.

— Господи. Кто тебя так? Ты сама?

Она подтянула рукава на место.

— Да.

Она думала, что он уйдет. Но он не ушел. Они долго молчали, не глядя друг на друга. Наконец Джулия устала сидеть и легла на траву. Савьер посмотрел на нее и тоже прилег рядом с ней.

Небо в ту ночь было просто невероятным. Почти полная луна и яркие звезды, как россыпь сверкающих самоцветов. Джулия всю жизнь прожила в Мэллаби и никогда нигде не бывала. Будет ли над Балтимором такое же небо?

У Савьера в животе заурчало, и он рассмеялся.

— Я только торт съел на обед, а после вообще ничего не ел, — смущенно сказал он.

— Ты обедаешь тортами?

— Будь моя воля, я только ими бы и питался. Ты будешь смеяться, но я все равно расскажу. Я ужасный сластена. Я не просто ем сладкое, я его чувствую. Когда я был маленьким, я мог играть на другом конце города, но всегда знал, когда мама печет что-то сладкое. Я сразу чувствовал запах. Я его видел. Видел, как он плывет в воздухе. И я сразу мчался домой. Но я буду категорически все отрицать, если ты мне припомнишь мои слова.

Это было так неожиданно, так удивительно. Джулия повернулась к Савьеру и увидела, что он на нее смотрит.

— Умеешь ты очаровывать, — сказала она. — Хотя ты, наверное, сам это знаешь. Это во всем проявляется. Даже в том, как ты смотришь на людей. — Мгновение она просто смотрела на него, такого невероятно красивого в лунном свете. — Да, ты знаешь о своей власти над людьми.

— А над тобой у меня тоже есть власть?

Неужели он думал, что она будет невосприимчива к его чарам?

— Конечно, есть.

Он приподнялся на локте и посмотрел на нее сверху вниз. Она бы многое отдала за то, чтобы узнать, что он видит. И почему он так смотрит.

— Джулия, можно я тебя поцелую?

— Да, — сказала она, не раздумывая.

Она смутилась, когда он осторожно снял с ее плеч рубашку. Хотя под рубашкой на ней была майка, ее руки оказались на виду. Она принялась извиваться, пытаясь натянуть рубашку обратно, но тут Савьер сделал такое, отчего Джулия буквально оторопела.

Он принялся целовать ее руки.

И это решило все.

Он не только видел ее, он принимал ее такой как есть. Он хотел ее. В тот период ее жизни, в ту минуту под звездным небом Джулия не могла бы назвать ни одного человека, кто относился бы к ней точно так же. Только он. Только Савьер.

В ту ночь они занимались любовью на школьном футбольном поле и оставались там до рассвета. Савьер проводил Джулию домой, и они пообещали друг другу не пропадать и быть на связи — хотя, как потом оказалось, только один из них намеревался сдержать обещание. Она уехала в интернат в Мэриленде с мыслью о том, что теперь она справится. Потому что теперь у нее был Савьер. Ей было ради кого возвращаться домой.

Уже потом Джулия поняла, что может простить его, потому что сама виновата в том, что поставила свое счастье в зависимость от кого-то еще.

Но тогда она с радостью отдала ему всю себя. В ту ночь она была по-настоящему счастлива. Впервые за несколько лет. Савьер сделал ее счастливой. Как можно было устоять?

Но иногда ей казалось, что в ту ночь она потеряла свое настоящее счастье.

И с тех пор все искала его и искала.

Где угодно, но только не здесь.

Глава 6

После обеда, не придумав занятия поинтереснее и не найдя никого, с кем пообщаться, — дедушка Ванс снова спрятался у себя в комнате, а Джулии не было дома, — Эмили занялась уборкой. Она вытирала пыль до тех пор, пока сама вся не покрылась серым пушистым инеем. Начала со своей комнаты и вычистила там все, кроме люстры под потолком, потому что не смогла найти лестницу. Потом принялась за другие комнаты. Она везде раздвигала шторы, впуская свет в помещения, которые, кажется, не видели солнца уже много лет.

Поначалу это было увлекательное приключение — похоже, ночная погоня за странным светом разбудила в ней вкус к приключениям, — она исследовала неизвестное, узнавала историю дома. Но очень скоро Эмили поняла, что это грустная история. Одна из комнат когда-то была детской для мальчика. Синие корабли на обоях, предохранительный поручень на кроватке. Может быть, это была комната дедушки Ванса? Или у него был брат? Если да, то где он теперь? Еще там была спальня с большой кроватью в два раза длиннее обычной. Там же стоял туалетный столик — безусловно, женский. Это была супружеская спальня, которую дедушка Ванс делил со своей женой. Где теперь его жена? Где все люди, которые жили здесь раньше?

Все это настолько ошеломило Эмили, что у нее начался легкий приступ клаустрофобии. Ей хотелось почувствовать себя своей в этом доме, хотелось стать частью его истории, но мама ей ничего не рассказывала. Ничего. Почему?

Она вернулась в свою комнату и вышла на балкон, чтобы подышать свежим воздухом. Весь балкон по-прежнему был усыпан сухими листьями, и Эмили решила его подмести. Она смела все листья в большую кучу у перил, потом сгребла в охапку, сколько сумела, и швырнула их с балкона. Листья пахли сырой землей и напоминали поделки, вырезанные из крафт-бумаги. Она схватила еще, сбросила вниз и на этот раз перегнулась через перила, наблюдая за тем, как они падают. И только когда листья осыпались прямо на голову человека, стоявшего на ступеньках крыльца, Эмили поняла, что там кто-то есть.

— Джулия! — крикнула она. — Привет!

Джулия улыбнулась ей снизу. Несколько листьев запуталось у нее в волосах.

— Скучаешь? — спросила она.

— Я так рада, что вы пришли! Хотела вам кое-что рассказать. Я сейчас!

Она бегом спустилась по лестнице и выскочила на крыльцо, радуясь тому, что есть кто-то, с кем можно поговорить о событиях прошлой ночи. Джулия стояла на верхней ступеньке крыльца, держа в руках два больших бумажных пакета. Она так и не вытряхнула листья из волос.

— Ночью я снова видела свет. Огни Мэллаби! — выпалила Эмили. — Джулия, это не привидение! Я побежала за ним. Оно оставляет следы. Человеческие следы.

Это откровение не вызвало той реакции, которую ждала Эмили. Джулия не на шутку встревожилась.

— Ты за ним побежала?

— Да.

— Эмили, я тебя очень прошу. Больше не надо так делать, — тихо проговорила Джулия. — Огни Мэллаби совершенно безвредны, но лучше за ними не бегать.

Прежде чем Эмили успела спросить, почему Джулия отнеслась так равнодушно к такому значительному открытию, у нее за спиной скрипнула сетчатая дверь. Эмили обернулась и увидела дедушку Ванса, который, пригнувшись, вышел на крыльцо.

С тех пор как Джулия видела его утром, когда пошла следом за ним к ресторану, он успел переодеться. Возможно, подумала Эмили, у него просто такая традиция: одна одежда — для утра, другая — для вечера. Она почти не спала этой ночью. Была слишком возбуждена после гонки по лесу за белым светом. И проснулась совсем-совсем рано. И слышала, как дед выходил из дома. Она собиралась дождаться его у ресторана, чтобы вместе пойти домой, как вчера. Но ее отвлек Уин. После их разговора она решила пойти домой и подождать деда здесь. Но когда он вернулся, то сразу ушел к себе в комнату. Правда, оставил для Эмили сандвич с яйцом на кухонном столе.

— Джулия, — сказал он. — Мне показалось, я слышу твой голос.

— Я принесла вам подарок. — Джулия вручила Вансу пакеты, а тот принял их так, словно ему передали Святой Грааль. — Я подумала, что в такую жару вам вряд ли захочется что-то готовить. Может быть, вместе и поедите, — сказала она со значением, которое не укрылось от Эмили. Джулия пыталась подтолкнуть их к тому, чтобы они провели время друг с другом. Эмили была ей признательна, но сомневалась, что это к чему-нибудь приведет.

Но дедушка Ванс заглянул в пакеты, принюхался и удивил Эмили своим восторженным энтузиазмом.

— Эмили, ты даже не представляешь, как тебе повезло! У Джулии — лучшее в городе барбекю. Потому что у нее настоящая дровяная коптильня. Электрические коптильни — это совсем не то. У меня уже слюнки текут. Джулия, ты с нами поужинаешь?

— Нет, спасибо. Мне надо идти.

— Ты очень добрая и приветливая. Спасибо. — Дедушка Ванс ушел в дом, оставив Эмили на крыльце с Джулией.

— Он в первый раз за весь день вышел из комнаты, — изумилась Эмили.

— Барбекю его выманит в любое время дня и ночи.

— Я это запомню.

— Слушай, — сказала Джулия, — хочешь съездить со мной в субботу на озеро в Сосновом бору? Летом там постоянно бывают дети твоего возраста. Может быть, познакомишься с кем-нибудь из твоих будущих одноклассников.

Эмили было приятно, что ей помогают включиться в жизнь города. Эти старые дамы сегодня утром были неправы. Она здесь приживется.

— Да, конечно.

— Отлично. Значит, до завтра. А теперь иди, пообщайся с дедушкой. — Не сказав больше ни слова, Джулия развернулась и пошла вниз по ступенькам.

Эмили вернулась в дом. Сперва она думала сразу подняться к себе — и пусть дедушка Ванс спокойно поест, — но все же решила, что можно попробовать еще раз. Войдя в кухню, она услышала, как хлопнула дверца сушилки, и дедушка вышел из постирочной комнаты, смежной с кухней. Он опять проверял сушилку. Что он там ищет? Его чрезмерный интерес к сушилке казался Эмили странным. И особенно если учесть, что буквально сегодня, после обеда, разносчик из прачечной забрал мешок грязных вещей, который дедушка выставил на крыльцо.

Увидев внучку, Ванс замер на месте.

— Эмили. — Он откашлялся, прочищая горло. — А что… э… обои у тебя в комнате еще не менялись?

— Менялись? — переспросила она.

— Иногда так бывает. Они меняются. Сами по себе.

Такие вещи обычно говорят маленьким детям. Луна сделана из сыра. Загадай желание на звезде. У тебя в комнате волшебные обои. Наверное, дедушка думал о ней как о маленькой девочке и пытался сделать так, чтобы она улыбнулась.

— Нет, там все та же сирень. Но я буду следить, — сказала она, чтобы ему подыграть.

Он серьезно кивнул.

— Хорошо.

Потом они замолчали. Эмили оглядела кухню и увидела, что дед поставил пакеты с едой на обеденный стол в уголке.

— Ты сейчас будешь ужинать? — наконец спросила она.

— Думаю, да, — сказал он. — Хочешь присоединиться?

— А ты не против?

— Нисколько. Садись. — Он достал из кухонного шкафа тарелки, ножи и вилки и положил их на стол. Они с Эмили сели напротив друг друга и принялись вынимать из пакетов гостинцы: пенопластовые контейнеры разных размеров, несколько булочек для гамбургеров и два куска торта.

Ванс снял крышки со всех контейнеров. Его невероятно длинные пальцы двигались неуклюже, а руки немного дрожали.

— Что это? — спросила Эмили, глядя на самый большой контейнер, в котором лежал кусок с виду очень сухого рубленого мяса.

— Барбекю.

— Это не барбекю, — сказала Эмили. — Барбекю — это хот-доги и гамбургеры, пожаренные на решетке.

Ванс рассмеялся, и Эмили сразу же захотелось улыбнуться.

— Ха! Какое кощунство! В Северной Каролине барбекю означает свинину, дитя. Хот-доги и гамбургеры, пожаренные на решетке, здесь называют «пикником». — Он принялся объяснять с неожиданным пылом: — В Северной Каролине существуют два типа соуса для барбекю: лексингтонский и восточный северо-каролинский. Смотри. — Он взволнованно ткнул пальцем в контейнер с соусом, так что несколько капель пролилось на стол. — Соус по-лексингтонски — сладкий соус на основе помидоров с сахаром. Его называют еще красным соусом и подают к котлетам и свиной лопатке.

Ресторан Джулии как раз в лексингтонском стиле. Но здесь полно ресторанов в восточном северо-каролинском стиле. Там подают негустой, терпкий соус на основе уксуса с перцем. И в основном они жарят цельные куски мяса. Но в любом случае к барбекю всегда подают кукурузные оладьи и капустный салат. И, если я не ошибаюсь, она положила нам торт из батончиков «Милки вей» — его Джулия делает лучше всех.

— Прямо из настоящих батончиков «Милки вей»?

— Да. Их растапливают и смешивают со сливочным маслом. Это значит «Добро пожаловать».

Эмили посмотрела на торт, который Джулия принесла вчера. Он так и стоял на разделочном столике.

— Я думала, яблочный торт означает «Добро пожаловать».

— Любой торт означает «Добро пожаловать», — объяснил Ванс. — Ну, кроме кокосового. Кокосовый торт и жареную курицу приносят в знак соболезнования. Когда кто-нибудь умирает.

Эмили странно посмотрела на деда.

— И иногда запеканку из брокколи, — добавил он.

Эмили наблюдала за тем, как дедушка взял одну булочку для гамбургеров, разделил ее пополам, положил на нижнюю половинку немного прожаренного мяса, полил соусом и посыпал капустой. Накрыл все это верхней половиной булочки и протянул на тарелке Эмили.

— Барбекю-сандвич по северо-каролински.

— Спасибо, — сказала Эмили, с улыбкой глядя на странный сандвич. Дедушка и вправду очень хороший и добрый. Ей нравилось, когда он рядом. Рядом с ним она себя чувствовала такой маленькой и как-то сразу же проникалась мыслью, что в мире есть много всего, кроме ее проблем, ее горя. — Джулия такая хорошая.

— Джулия — замечательный человек. Ее отец мог бы ею гордиться.

— Я как раз ей говорила об огнях Мэллаби, — сказала Эмили, надеясь, что дедушка проявит больше интереса к ее открытию. — Я их видела ночью.

Ванс как раз собирался передать ей оладьи, но замер, держа контейнер на весу.

— Ты их видела? Где?

— В лесу за домом. — Эмили протянула руку и забрала у него контейнер с оладьями.

— Пока ты здесь, Эмили, я попрошу тебя лишь об одном, — сказал он очень серьезно. — Лишь об одном. Держись подальше от этих огней.

— Но я думаю, это не призрак, — сказала она. — Я думаю, кто-то делает это специально.

— Никто не делает это специально. Поверь мне.

В отличие от мамы — большой любительницы пылких прений, Эмили никогда не любила спорить. Но сейчас ей пришлось прикусить язык, чтобы не рассказать деду об упаковке пластырей, найденной ей на крыльце прошлой ночью. Как-то не очень похоже, что эти пластыри оказались там совершенно случайно.

— Твоя мама, когда была маленькой, тоже делала такое лицо, — сказал Ванс. — Она была очень упрямой, моя Далси. — Он быстро отвернулся, как будто жалея о том, что сказал слишком много. Внезапно вернулось былое неловкое напряжение — село с ними за стол, извинившись за опоздание.

Эмили принялась ковырять вилкой кукурузную оладью у себя на тарелке.

— Почему ты не хочешь о ней говорить?

По-прежнему глядя в сторону, он сказал:

— Все так запутанно. Я не знаю, что говорить.

Эмили кивнула, хотя не совсем поняла. Может быть, как и все остальное в дедушке Вансе, его горе было слишком большим — таким огромным, что его целиком никому не покажешь. Наверное, отношения Ванса с дочерью были сложными. Впрочем, у мамы со всеми были сложные отношения. Она была из тех женщин, которых сложно узнать. Пылкая, смелая, очень деятельная, Далси напоминала дымку духов. Тебе доставалась лишь капелька аромата, а потом он исчезал.

Эмили решила, что не будет давить на деда. И постарается не обижаться на его скрытность и необщительность. Как бы там ни было, он взял ее к себе, когда ей было некуда больше идти, и она очень ему благодарная за это. Если дедушка не хочет говорить о маме, она попробует поговорить о ней с кем-то другим. В городе наверняка есть немало людей, которые знали маму. Может быть, ей удастся найти и других бывших Роз Мэллаби. Может быть, она снова увидит Уина Коффи и спросит о маме и его дяде. Он обещал, что в следующий раз расскажет ей.

Эмили очень понравилась эта мысль. Снова увидеться с Уином.

Они доели в тишине. Потом дедушка Ванс снова проверил сушилку, словно за время ужина там могло появиться что-то, чего не было раньше. Но он опять ничего не нашел и ушел в свою комнату. Эмили поднялась к себе, закончила подметать листья, села на стул на балконе и стала ждать, не появятся ли огни.

Так закончился ее второй день в Мэллаби.


Позже, тем же вечером, когда Ванс вышел из своей комнаты, чтобы в последний раз проверить сушилку перед сном, он задержался у лестницы и взглянул вверх. Он больше не слышал шагов. Не слышал шороха метлы. Видимо, Эмили уже легла.

Это было так странно, что в доме опять кто-то есть. Ванс уже почти забыл, как это бывает. С появлением Эмили даже воздух в доме стал другим — вибрирующим и звенящим, словно где-то поблизости играла музыка, которую он почти слышал, но все же не мог уловить. Он удивился, что рядом с Эмили почувствовал себя более наполненным, более настоящим. И не знал, как справляться с новым ощущением. Быть нужным кому-то — все равно что быть очень высоким. Ты не задумываешься об этом, пока рядом не появляется кто-то еще.

Еще в детском саду Ванс возвышался над всеми другими ребятами. Это было его первое воспоминание о том, как он по-настоящему осознал, какой он высокий. До детского сада (хотя он был, безусловно, очень высоким для своего возраста) он еще оставался самым низким из членов своей семьи, где все были нормального роста. В школе его поначалу дразнили, но в какой-то момент даже самые отъявленные хулиганы сообразили, что это, возможно, не самая лучшая мысль — искать повода для драки с мальчишкой, который сшибает тебя с ног одним ветром, поднимающимся, когда он просто проходит мимо.

Его семьи уже нет. Ванс остался последним из Шелби и унаследовал огромное состояние. Он знал, что все это должно было достаться не только ему. У него должны были быть братья и сестры, которые непременно стали бы великими людьми. В семье должны были быть нормальные дети.

Вначале все так и было. Но его старшая сестра, для которой обои в ее комнате всегда оставались розовыми леденцами в ярких завитках, утонула в озере в Сосновом Бору, когда ей было одиннадцать лет. А потом младший брат — ему было всего шесть лет — упал из домика на дереве во дворе и разбился насмерть. Родители пытались завести еще детей, но безуспешно. У них остался только Ванс. Такой высокий, что его ноги всегда доставали до дна озера, и он не мог утонуть; а руки дотягивались до веток высоко над землей, так что ему и не надо было лазить по деревьям.

Родители умерли, когда Вансу было под тридцать. Ему показалось, что уже перед самым концом он читал на их лицах горькое разочарование. Все их достояние переходило к великану. Возможно, они задавались вопросом: что Ванс будет делать с такими деньгами? Он до сих пор не был женат. Да и кто захотел бы связать с ним свою жизнь?

Он жил в одиночестве и редко выходил из дома. Когда он встретил Лили, ему было тридцать два года. Она была родственницей Салливанов, живших на той же улице, и приехала к ним в гости на выходные перед поступлением в университет. Если бы она была цветом, то это был бы ярко-зеленый цвет. Если бы она была запахом, это был бы запах свежей газеты. Она была умной, веселой и ничего не боялась. Сыновья Салливанов, которые часто развлекались тем, что бросали мяч во двор Ванса, а потом подстрекали друг друга пойти и забрать его, рискуя быть съеденным Великаном из Мэллаби, рассказали о нем своей двоюродной сестре. Лили пришла в ярость. Она схватила обоих за уши, повела во двор Ванса и затащила их на крыльцо. Она собиралась заставить их извиниться. Но когда Ванс подошел к двери, она настолько оторопела, что отпустила мальчишек. Они тут же убежали. Несколько часов спустя, когда Лили не вернулась домой, они в ужасе пошли к маме и сообщили, что Великан из Мэллаби съел их двоюродную сестру. Мама пошла проверить, что случилось, и обнаружила Ванса и Лили на переднем крыльце. Они пили чай со льдом и смеялись. Женщина резко остановилась и потихоньку ушла прочь. Она сразу же поняла, что происходит что-то невероятное. Никому еще не удавалось заставить Ванса так радостно смеяться.

Ванс и Лили поженились сразу, как только она окончила университет. Она поступила работать в начальную школу Мэллаби, где вела второй класс, пока не забеременела Далси. Лили не давала Вансу сидеть дома. Она постоянно куда-то его выводила: в кино, в магазин, на матчи Малой бейсбольной лиги. Люди всегда проявляли к нему любопытство, но лишь потому, что он так упорно от всех скрывался. Но как только Ванс вышел из дома, он понял, что в Мэллаби его принимают. В городе, полном чудес и странностей, он был просто очередной причудой. Ванс был так благодарен за это ошеломляющее откровение, что с радостью принялся помогать городу и делать весьма ощутимые пожертвования на строительство детских площадок и мемориалов воинской славы. Также он учредил несколько грантов на образование.

Когда Лили не стало, он сам чуть не умер. Далси тогда было двенадцать. В мире как будто настала нескончаемая зима, укутав все холодом и тишиной. Ванс выжил только благодаря воспоминаниям о Лили, о ее яркой зелени, о ее неизменной веселости и остром уме, о ее крепкой вере во все, и особенно — в него самого. Он не знал, как Далси пережила это. И теперь ему было за это стыдно.

Ванс думал, что человек может выдержать подобное горе только раз в жизни.

А потом он узнал о смерти дочери.

Когда ему позвонила Мэри, подруга Далси, и сказала, что Далси погибла в аварии, Ванс даже не смог ничего сказать. Он положил трубку и поднялся наверх, в бывшую комнату Далси, а потом не смог спуститься и оставался наверху неделю. Обои в комнате дочери стали серыми и тяжелыми, как грозовые тучи. Он хотел умереть. Зачем ему было жить дальше? Все, что связывало его с этим миром, теперь исчезло.

Когда Джулия наконец-то до него добралась, он так ослабел от голода, что не мог ходить. Он провел неделю в больнице, где его ноги свешивались с края койки и где его накрывали тремя одеялами, потому что даже двух было мало.

Вернувшись домой из больницы, он нашел на автоответчике несколько сообщений от Мэри. У Далси есть дочка, говорила она. Девочке негде жить. Мэри не может оставить ее у себя, потому что решила вернуться домой в Канаду. Она наняла частного детектива, чтобы тот попытался найти ближайших родственников Эмили со стороны матери и отца. И он нашел Ванса.

В жизни Ванс всегда был пассивным. Он это знал. Из-за великанского роста он стал очень стеснительным. Родители оставили ему огромное состояние. Его жена сама нашла его. Лили освободила мужа от всех домашних забот. А Далси с двенадцати лет была как бы сама по себе. Но вот пришел и его черед. Теперь Вансу все же придется выбраться из своей раковины и о ком-то заботиться.

Пока что он не особенно хорошо заботился об Эмили. Далси ничего не рассказывала ей о Мэллаби, о том, что случилось. Значит, она не хотела, чтобы дочь знала. При одной только мысли о том, что ему придется все рассказать Эмили, Ванс цепенел от ужаса. Когда Далси уезжала, она взяла с него слово, что он сохранит все в тайне. «Не говори об этом, — попросила она. — И тогда, может быть, все пройдет и забудется». Он много раз подводил дочь, он не смог позаботиться о ней, как должно, и поэтому он собирался сдержать данное ей обещание. И он молчал двадцать лет. А теперь Ванс не знал, что делать. Эмили уже привлекла внимание огней Мэллаби. Ей захочется знать, что все это значит.

Он вошел в кухню, не зажигая свет. Но вместо того чтобы пойти проверить сушилку в прачечной, он прошел прямо к задней двери и распахнул ее настежь. Да, все было так, как сказала Эмили. В лесу за беседкой мерцал белый свет. Он не двигался. Словно наблюдал за домом.

Ванс вышел на крыльцо и выпрямился в полный рост, чтобы его было видно издалека. Свет мгновенно исчез. Ванс услышал испуганный вздох и шаги на балконе над головой. Он спустился с крыльца и взглянул вверх.

Эмили стояла на балконе, глядя в сторону леса.

Она не видела Ванса, и тот тихонько вернулся в дом.

Однажды он уже совершил эту ошибку.

Больше такого не повторится.

Глава 7

Озеро в Сосновом Бору полностью соответствовало своему названию: это было небольшое чистое озерцо посередине густого соснового леса. Оно напоминало глубокую синюю чашку, которая могла бы залить водой все вокруг, если ее случайно перевернуть.

Джулия припарковала свой старенький черный пикап, купленный еще отцом, на последнем свободном месте на забитой стоянке над дощатым помостом у пляжа. Она уже и не помнила, когда была здесь в последний раз. Наверное, с папой. Еще до Беверли. Она успела забыть, как здесь красиво. Когда Джулия с Эмили выбрались из кабины, на них сразу обрушилась какофония летних звуков и запахов. Влажный песок, кокосовое масло, моторные лодки, детский смех, громкая музыка.

— Здесь так шумно! — сказала Эмили. — Мне уже нравится.

— Твоей маме тоже здесь нравилось. Насколько я знаю, там в скалах есть маленький грот, где собирались Розы Мэллари. И правили пляжем все лето. — Джулия закинула за плечо пляжную сумку и повела Эмили к спуску на пляж.

На пляже было так много народу, что им приходилось идти гуськом. Джулия постоянно оглядывалась — проверяла, не отстала ли Эмили. Та шла улыбаясь. Один раз замешкалась, чтобы снять босоножки, но быстро догнала Джулию.

Они выбрали место на полпути между дощатым тротуаром и озером. На этой стороне озера над берегом стояли дома — большие дома со стеклянными стенами, выходящими на сверкающую синюю воду. Пока Джулия расстилала на песке полотенца, Эмили огляделась вокруг, прикрывая глаза от яркого солнца.

— Вы с Савьером договорились здесь встретиться?

— Нет. А почему ты спросила? — Джулия сняла белые шорты, под которыми оказались красные плавки бикини. Но почему-то не стала снимать полупрозрачную рубашку с длинными рукавами, хотя под рубашкой был верх купальника.

— Потому что он идет сюда.

Джулия обернулась и увидела, что Савьер действительно идет к ним. Савьер всегда выделялся, в любом окружении. Но сейчас, на желтом песчаном пляже под ярким солнцем, он буквально излучал золотое сияние. Король Солнце.

— Он такой милый, — мечтательно проговорила Эмили. — Как только я его увидела, я сразу же поняла, что у него будет такой акцент. Даже не знаю почему.

— Есть люди, о которых сразу понятно, что они южане. Еще до того, как они скажут хоть слово. — Джулия с Эмили смотрели на Савьера как завороженные. Словно и вправду не могли отвести взгляд. — Смотришь на них, и сразу думаешь о чем-то хорошем… о пикниках на природе, о бенгальских огнях. Мужчины-южане всегда открывают дверь перед женщиной, никогда не повышают голос и всегда держатся за свою гордость, не взирая ни на что. Но с ними надо быть настороже. И не верить всему, что они говорят. Они могут заставить тебя поверить во что угодно, потому что умеют так это сказать, что нельзя не поверить.

— Как так? — с интересом спросила Эмили.

— Надеюсь, ты никогда не узнаешь.

— А с вами так говорили?

— Да, — тихо ответила Джулия.

Савьер подошел совсем близко и встал рядом с их полотенцами, расстеленными на песке.

— Привет, барышни.

— Привет, Савьер, — сказала Эмили, усаживаясь на полотенце.

Джулия тоже села и убрала в сумку свои белые шорты.

— Что ты здесь делаешь?

— Не знаю, Джулия, — сказал Савьер. — На медведей охочусь?

Она посмотрела на него, прищурившись.

— Это такой эвфемизм?

Он ничего не ответил, просто уселся на ее полотенце у ее ног. Джулия увидела свое отражение в его темных зеркальных очках и поняла, что он на нее смотрит. Что он делает? С чего вдруг такая фамильярность? Восемнадцать лет молчания, пока ее не было в Мэллаби, плюс полтора года холодного безразличия с ее стороны — более чем достаточно, чтобы отбить у него желание садиться на ее пляжное полотенце, буквально в нескольких дюймах от ее голых ног.

И все-таки вот он сидит.

И все потому, что она сдуру сказала Стелле, что печет торты из-за него.

Дура, дура, дура.

— Сестра приехала в гости на выходные, — сказал он. — Они с дочкой остановились в нашем летнем доме на озере. Я пришел их проведать.

— То есть это никак не связано с тем, что я тебе говорила, что в субботу хочу свозить Эмили на озеро? — скептически спросила она.

— Это было бы слишком просто, да?

— Для тебя все просто, Савьер.

— Не все. — Прежде чем Джулия успела ответить, он указал подбородком куда-то поверх ее плеча. — А это моя племянница. Ингрид! — позвал он.

Джулия с Эмили оглянулись и увидели красивую рыжеволосую девушку-подростка, которая направлялась к ним. Джулия смутно припоминала, что у старшей сестры Савьера были рыжие волосы.

— Это Джулия Уинтерсон, — сказал он племяннице.

Ингрид улыбнулась.

— Я вас узнала по розовой пряди. Иногда я вас вижу в городе, когда мы с мамой сюда приезжаем, — сказала она. — Кстати, вам очень идет.

— Спасибо, — сказала Джулия. — Это Эмили. Она недавно сюда переехала.

— Там у грота ребята устроили пикник. Пригласили меня. Я только сначала спрошу у мамы. Эмили, хочешь пойти со мной? — спросила Ингрид.

Эмили тупо уставилась на нее.

— А что там такое?

— В каком смысле?

— Это какой-то клуб?

— Это просто пикник. Вроде как вечеринка, но днем. — Ингрид вопросительно посмотрела на Эмили. — Ладно, я сейчас вернусь.

Она пошла прочь. Эмили растерянно смотрела ей вслед.

— Зачем все так усложнять? — сказала Джулия, со смехом похлопав Эмили по руке. — Надо было просто сказать: «Да, я бы очень хотела пойти».

— Вот так, смотри, — сказал Савьер. — Джулия, пойдешь со мной на свидание в понедельник?

— Да, я бы очень хотела пойти! — подыграла ему Джулия. — Видишь? Ничего сложного. И потом, это просто вечеринка. Ты что, никогда не ходила на вечеринки в своей старой школе?

— Ну, я помогала маме организовывать вечеринки. В основном благотворительные мероприятия. И у некоторых из общественных клубов у нас в школе были свои вечеринки в конце учебного года.

— Ты в какую школу ходила?

— В школу для девочек Роксли. Мама была одной из учредительниц этой школы. Там поощряли общественную активность и волонтерскую деятельность. Волонтерство входило в учебный план.

Вот опять указание на то, что Далси сделала в жизни немало хорошего. Эмили что-то такое упоминала в их первую встречу: о Далси и ее общественной деятельности. Как бы ни было трудно в это поверить, кажется, после отъезда из Мэллаби Далси очень изменилась.

— Ну, это обычная вечеринка. Без всякой причины. Просто ради веселья.

Эмили посмотрела на нее с сомнением.

Джулия вновь рассмеялась.

— Все будет хорошо. Когда захочешь уйти домой, я буду здесь и тебя отвезу. Тебя никто не неволит.

Ингрид уже вернулась.

— Ну что, Эмили? Ты идешь?

Эмили поднялась, изобразила вымученную улыбку (во всяком случае, Джулии показалось, что она была вымученной) и ушла вместе с Ингрид.

— Кто бы мог подумать, что Далси воспитает такую скромную дочь? — сказал Савьер.

— Да, она очень хорошая девочка.

— И ты хорошо с ней общаешься. И нет, меня это не удивляет.

Джулия смущенно пожала плечами. Она вдруг очень остро осознала, что осталась с Савьером наедине и теперь ей не удастся уклониться от разговора. Она знала, о чем он хочет с ней поговорить.

— Я подумала, ей нужен кто-то, к кому она могла бы обращаться, пока окончательно здесь не устроится. Я помню, как это непросто — быть подростком. И, поверь мне, я очень рада, что для меня все это уже в прошлом.

Савьер молча смотрел на нее. Ей хотелось, чтобы он снял очки. Ей не нравилось видеть свое отражение в зеркальных стеклах. Она была слишком растерянной и смущенной.

Наверное, это было вполне естественно: ощущать напряжение и неловкость, когда он рядом. Твои сверстники навсегда остаются хранителями твоих конфузов и сожалений. В этом и заключается одна из величайших несправедливостей жизни: ты преодолеваешь все подростковые комплексы, живешь своей жизнью, считаешь себя состоявшейся и счастливой, но как только ты видишь кого-то, с кем когда-то училась в школе, ты мгновенно становишься той, кем была тогда, а не той, кто ты сейчас.

Когда рядом был Савьер, она становилась той, прежней Джулией — потерянной и несчастной дочерью человека, который не окончил старшую школу и зарабатывал себе на жизнь приготовлением барбекю. Хотя Савьер ни разу не сделал ничего такого, что заставило бы ее ощущать себя именно так. Она могла бы во многом его обвинить, но только не в этом. Просто так получалось. По-другому и быть не могло.

— Почему ты не снимаешь рубашку? — наконец спросил он.

— Даже не сомневаюсь, что ты говоришь так всем женщинам. — Он ничего не ответил, и она добавила. — Ты знаешь почему.

Она потянулась к сумке, чтобы взять бутылку с водой, но Савьер перехватил ее руку и медленно поднял рукав наверх. Джулии пришлось приложить недюжинные усилия, чтобы не выдернуть руку. Она напомнила себе, что Савьер уже видел шрамы. И не только Савьер. Она не могла прятать руки от всех постоянно.

Он провел большим пальцем по шрамам. Некоторые были плоскими и тонкими, как волоски, некоторые — толстыми и выпирающими. Жест Савьера был исполнен такой неожиданной нежности, что у Джулии защемило сердце.

— Джулия, а к кому обращалась ты, когда была в ее возрасте?

К тебе.

— Ни к кому. Потому что мне было не к кому обращаться. — Она вырвала у него руку и опустила рукав. — Не люблю, когда на них попадает солнце. От загара они заметнее.

— А как же отец и мачеха?

— Отец не знал, что со мной делать. А Беверли занималась отцом и не стремилась заменить мне маму. Но это она убедила его отправить меня в интернат. И за это я очень ей благодарна. Возможно, это спасло мне жизнь. Что я отсюда уехала.

— И тебе не терпится уехать снова, — сказал Савьер.

— Осталось полгода. Я уже считаю дни.

Савьер вытянулся на песке рядом с ней. Он лежал на боку, подперев голову рукой.

— Так когда мне за тобой заехать?

— Зачем за мной заезжать? — не поняла Джулия.

— У нас свидание в понедельник. Ты согласилась пойти. У меня есть свидетель.

Джулия фыркнула.

— Не говори ерунды.

— Я серьезно.

— Нет, не серьезно. Соблазняй лучше кого-то еще. На меня твои чары не действуют. Их отражает мое силовое поле.

— Это потому, что я не включаю их в полную силу. Ты даже не представляешь, что будет, если я их включу.

— Я тебя не боюсь.

— Нет, боишься. Вот почему я себя сдерживаю. Об этом я и хотел с тобой поговорить. Но не сейчас. — Он перевернулся на спину. Золотистые волоски на его руках и ногах сверкали, как сахарные волоконца.

— Лучше вообще никогда, — сказала она, но он ничего не ответил. Она ждала, когда он уйдет. Но он не ушел. Ей показалось, что он заснул.

Она достала из сумки книгу и отодвинулась от него как можно дальше, насколько позволяла ширина полотенца. Хотя сердце предательски дрогнуло. Оттого, что он здесь, рядом с ней. Совсем близко.

Наверное, какая-то часть ее существа навечно застыла в том времени, когда ей было шестнадцать лет. Еще до того, как все изменилось.


Чем ближе они подходили к месту вечеринки, тем сильнее Эмили волновалась. Она бы не стала так переживать, если бы не те старые дамы. Теперь же ей было страшно, что о ней подумают все остальные. Она уговаривала себя, что нет причин для того, чтобы ей здесь не прижиться. У нее просто временное обострение «синдрома новенькой», вот и все.

Вечеринка происходила не на самом пляже, а в маленьком гроте, образованном не столько скалами, сколько деревьями, подступавшими к валунам неподалеку от берега. Играла музыка. Кто-то из ребят держал в руках пластиковые стаканчики с напитками. Двое мальчишек играли в тачбол и путались у всех под ногами. Там было несколько взрослых, один из которых занимался мангалом и, кажется, был здесь главным. Крупный, статный мужчина с черными волосами и громовым голосом.

Приведя Эмили на вечеринку, Ингрид тут же оставила ее одну. Эмили отошла подальше от всех, в самый дальний конец грота. Она сделала несколько глубоких вдохов. Нет никаких причин паниковать.

Джулия говорила, что здесь когда-то собирались Розы Мэллаби. Было сразу понятно, что это место пользовалось популярностью у местных детей, потому что стволы деревьев повсюду вокруг были изрезаны именами и инициалами. Внимание Эмили сразу же привлекла одна надпись. Большое сердце с Д.Ш + Л.К. внутри. Эмили подумала, что Д.Ш. может означать Далси Шелби. От этой мысли она улыбнулась. Ей было приятно, что какой-то мальчишка когда-то был так сильно влюблен в ее маму, что вырезал на дереве ее и свои инициалы.

На памяти Эмили у мамы почти не было ухажеров. Иногда она встречалась с мужчинами, с которыми знакомилась по работе, но это были короткие, ничего не значащие романы. Мама не хотела серьезных отношений. И откровенно говорила об этом с Эмили. «Всегда озвучивай свои запросы и ожидания, — не раз говорила она. — Чтобы не было недомолвок. Так никому не будет больно».

Насколько Эмили знала, у ее мамы были серьезные отношения только с одним человеком, отцом Эмили, но даже они начинались как проходной, ни к чему не обязывающий роман. Мама и папа познакомились в открытом море, на марше в поддержку моряков, протестовавших против уничтожения дельфинов. Они провели десять дней на одном корабле, в результате чего на свет появилась Эмили.

Два года спустя отец погиб в море, в кораблекрушении во время рейда Общества охраны морской фауны, когда они пытались остановить нелегальных китобоев. Мама с папой так и не поженились, и Эмили совершенно его не помнила. Как и все мамино прошлое, он оставался загадочным и запретным для разговоров.

Она стояла, глядя на инициалы на дереве, и вдруг почувствовала что-то странное — словно вокруг нее вьются ленты теплого воздуха. Это было тревожно и непонятно, и ей захотелось стряхнуть с себя эти невидимые ленты. Но, конечно, она даже не шелохнулось. Эмили не хотелось выглядеть идиоткой в глазах ребят, собравшихся на пляжную вечеринку. Она решила дождаться, когда это странное ощущение пройдет само, и в какой-то момент поняла, что оно не такое уж и плохое. Даже наоборот. Эмили закрыла глаза, и ей стало почти хорошо и спокойно.

Она открыла глаза, и что-то заставило ее обернуться.

У нее за спиной стоял Уин Коффи.

Он был в длинных широких плавках — потемневших от влаги и облепивших ноги. Вода стекала с мокрых волос на лицо, и от него пахло теплой озерной водой.

Эмили тихонько откашлялась, прочищая горло.

— Я тебя даже не сразу узнала без костюма, — сказала она.

Он усмехнулся:

— Это тоже костюм, но другой.

— И без галстука-бабочки.

— Плавать в нем неудобно. Я пробовал.

Она перевела взгляд с его губ на подбородок, потом — на струйки воды, стекавшие по голой груди. Она смутилась, вновь подняла глаза и встретилась взглядом с Уином. Казалось, он только что выбрался из воды и сразу же пошел к ней. Но откуда он знал, где она? Как он мог разглядеть ее из воды? Эмили взглянула поверх его плеча и увидела, что некоторые из ребят наблюдают за ними и шушукаются. Но кажется, Уина это не волновало. Он явно был здесь своим. И его интерес к ней наверняка что-то значил.

— А все эти ребята, они из одной школы? — спросила она.

— Кто-то просто приехал сюда на каникулы, — сказал он, не сводя с нее глаз. — А те, кто отсюда, — да. Из одной школы.

— А в Мэллаби только одна школа?

— Да.

— Я тоже туда пойду. В выпускной класс.

— Я знаю. Будем с тобой в одном классе. — Он провел двумя руками по темным мокрым волосам, убирая их с лица, и у Эмили перехватило дыхание. — Не то чтобы мне было не радостно тебя видеть, но я все же спрошу: что ты здесь делаешь?

— Здесь? — Эмили слегка растерялась. — В смысле, на вечеринке?

— Да.

— Пытаюсь влиться в жизнь города.

— Ничего не получится. Приготовься.

— К чему?

Но Уин не успел ей ответить, потому что к нему подошла темноволосая девушка в ярко-оранжевом купальнике.

— Ты Эмили Бенедикт, да? — спросила она с неприязненным любопытством. Почти так же, как Уин в его первую встречу с Эмили, только в голосе девушки было еще больше холода.

— Да, — сказал Уин, опережая Эмили. — Эмили, это моя сестра Кейли.

— Тебя сюда не приглашали, — резко проговорила Кейли. — Ты испортишь мне праздник.

— Я… я пришла с Ингрид. — Эмили чувствовала, как у нее горят щеки.

— А теперь уходи.

Уин наконец оторвал взгляд от Эмили и осуждающе посмотрел на сестру:

— Кейли, зачем так грубить?

— Я не грублю. Я серьезно. Ей надо уйти. — Кейли указала себе за спину. Уин обернулся и увидел, что крупный мужчина с черными волосами, главный на празднике, отошел от мангала и теперь направляется к ним.

Уин тихо чертыхнулся себе под нос.

— Пойдем.

Он взял Эмили под руку и повел в обход праздника, вдоль опушки леса. Когда они вышли на общий пляж, откуда грот уже был не виден, Уин остановился и отпустил руку Эмили.

Она прикоснулась к тому месту, где он ее держал. Кожа там была теплой.

— Прошу прощения, — сказала она, ошеломленная тем, как быстро все произошло. — Я не знала, что это закрытая вечеринка.

Они стояли друг напротив друга посреди людного пляжа под ярким солнцем.

— Она не закрытая.

Эмили даже не сразу сообразила, что это значит. Это была вечеринка для всех. Значит, не рады там были ей. Только ей.

— Ясно.

— Дед уже рассказал тебе? — вдруг спросил Уин.

— О чем?

— О твоей маме и моем дяде. Собственно, в этом-то все и дело. — Он кивнул в сторону грота.

Эмили совершенно не понимала, почему ее выгнали с вечеринки из-за какой-то истории с ее мамой и дядей Уина.

— На самом деле, — сказала она, — я надеялась встретить тебя. Не сейчас, а вообще. Ты говорил, в следующий раз, когда мы увидимся, ты мне все расскажешь.

— Я так сказал? «В следующий раз» казалось таким далеким. — Уин на мгновение замешкался и сказал. — Мой дядя покончил с собой. Когда был примерно в моем возрасте.

Эмили такого не ожидала и не знала, что ответить. Лучшее, что пришло в голову:

— Мне очень жаль.

— Он покончил с собой из-за твоей мамы.

Эмили стало тревожно и страшно. Она вдруг вспомнила инициалы, вырезанные на дереве. Д.Ш. + Л.К.

Далси Шелби и Логан Коффи.

— Они любили друг друга, — сказал Уин, пристально глядя на нее. — Или он ее любил. Его семья этого не одобряла. Но он пошел против их воли, против многовековой традиции. А потом твоя мама его бросила. Разбила ему сердце. Как будто то, что он сделал, то, чем пожертвовал, не имело значения.

Эмили отчаянно пыталась хоть что-то понять.

— Подожди. Ты обвиняешь мою маму в смерти своего дяди?

— Все ее обвиняют, Эмили.

— Что значит все? — Ее голос дрожал.

Уин тоже это заметил. Он подправил пояс плавок и упер руки в бока.

— Извини. Мне надо было придумать, как сказать это помягче. Я не думал, что будет так трудно.

— Что будет трудно? Убедить меня, что мама виновата в самоубийстве твоего дяди? Я скажу тебе только одно. Моя мама была замечательным человеком. Она никогда бы не сделала ничего, что может ранить кого-то другого. Никогда.

Уин оглянулся через плечо, словно что-то почувствовав.

— Отец за мной наблюдает. Пойдем. — Он взял ее за руку и потащил прочь от воды, в сторону сосен.

Он шел так быстро, что она еле за ним поспевала.

— Куда мы идем?

— Туда, где нас не будет видно, — сказал он, когда ее босые ноги коснулись земли, усыпанной сосновыми иглами. Сильно пахло смолой. Запах напоминал о рождественских венках и красных стеклянных шарах на елке. Здесь, буквально в двух шагах от разморенного солнцем пляжа, был совершенно другой мир, совершенно другое время года.

— Я босиком, — сказала она, резко остановившись.

Он обернулся к ней.

— Что-то ты часто бегаешь босиком по лесам.

Ее это не рассмешило.

— Зачем ты меня сюда притащил?

— Хочешь верь, хочешь нет, но я пытаюсь тебе помочь.

— Помочь сделать что?

— Здесь прижиться.

Она усмехнулась. Если прижиться здесь означало поверить в то, что он говорил о ее маме, ей никогда здесь не прижиться.

Она уже собиралась вернуться на пляж, но Уин вдруг сказал:

— Ладно, вот если по существу. Твою маму все знали как жестокую и испорченную девчонку. Мой дядя был робким, доверчивым и наивным. Она воспользовалась его чувствами к ней и заставила выдать давний секрет семьи Коффи всему городу. Просто потому, что это было в ее власти. Потом она от него отвернулась. Он был безутешен. Он потерял свою любовь и обидел родных. Совершенно опустошенный, он покончил с собой. Она уехала из города, даже не извинившись. Я знаю, тебе тяжело это слышать. Но это хотя бы объясняет, почему здешние люди относятся к тебе… именно так.

— Как так?

Он удивленно приподнял брови:

— Ты еще не заметила?

Эмили замялась.

— Ты заметила.

Она покачала головой. Она злилась на Уина, что он говорит ей такие вещи, но еще больше злилась на себя, что она его слушает.

— Ты не знал мою маму. А я ее знала. Она никогда бы так не поступила. Ни с кем.

Взгляд Уина смягчился сочувствием. Ему явно не нравилось, что его слова так задели Эмили, и все-таки он не жалел о том, что сказал. Наверное, именно это он и имел в виду, когда говорил, что у них с Эмили есть история.

— И почему я должна тебе верить? — с вызовом спросила она.

Он пожал плечами.

— Может быть, и не должна. Может быть, тебе вообще не стоит со мной разговаривать. Удивительно, что твой дед еще не сказал, чтобы ты держалась от меня подальше. Но скоро скажет. Помяни мое слово.

На секунду поднялся ветер, всколыхнув верхушки деревьев. Сверху каскадом посыпались иглы — и зеленые, и коричневые. Эмили смотрела на Уина сквозь завесу летящих иголок. Смотрела как завороженная. Кто он, этот странный мальчик? Что ему от нее нужно?

— Какой секрет выдал твой дядя? — Слова вырвались сами, Эмили вовсе не собиралась об этом спрашивать.

Уин долго не отвечал, словно боролся с собой. Потом он улыбнулся, холодно и цинично — и чары рассеялись.

— Если я скажу, ты не поверишь.

Он с готовностью выдавал ей чужие тайны, но делиться своими секретами не хотел. Эмили понимала, что не должна слушать такого неискреннего человека. Все, что он говорит, можно с легкостью отметать. И все же его слова крепко засели у нее в голове. И это ее бесило.

Она развернулась и направилась к озеру. Обратно в лето.

Когда Эмили вернулась к Джулии, та сидела на полотенце и читала книгу. Савьер лежал на песке у ее ног, словно большой рыжий кот.

Джулия подняла глаза, когда на нее упала тень Эмили.

— Эмили? Что случилось? — спросила она, отложив книгу.

— Ничего. Я бы хотела поехать домой, если можно. — Ей вдруг отчаянно захотелось поговорить с дедушкой. Кроме него, у нее нет других по-настоящему близких связей с мамой. Он скажет ей, что Уин солгал.

Савьер сел и снял свои темные зеркальные очки.

— Что-то вид у тебя расстроенный, — сказал он.

— Все хорошо. — Эмили попыталась изобразить улыбку.

— Моя сестра ей нагрубила. Я прошу прощения. — Раздался у нее за спиной голос Уина. Эмили резко обернулась к нему. Она и не знала, что он шел за ней. Вид у него был огорченный.

Савьер поднялся на ноги. Для такого невероятно красивого мужчины он умел показаться грозным, когда был сердит. Он был одного роста с Уином, но гораздо крупнее и шире в плечах.

— Что она сказала такого, что так расстроило Эмили?

Прежде чем Уин успел ответить, Джулия спросила:

— Это была ваша вечеринка?

— День рождения сестры.

— Господи. — Джулия схватила сумку и принялась быстро запихивать туда полотенца, книжку, бутылку с водой. — Я не знала. — Она поднялась. — Да, Эмили. Поедем домой.

— Я ее провожу, — сказал Уин. — Мне по дороге, и мне все равно надо быть дома до темноты. — Он протянул руку, и Эмили взяла ее не задумываясь. Она тут же пришла в себя и попыталась выдернуть руку, но Уин держал крепко. Его ладонь была сухой и теплой, как будто он только что снял перчатку.

— Я ее отвезу, — сказала Джулия.

— Мне не трудно.

Савьер шагнул вперед:

— По-моему, это не самая лучшая мысль, Уин.

Уин внимательно посмотрел на Эмили.

— Кажется, это общее мнение.

Он все-таки отпустил ее руку. Эмили вдруг поняла, что ей не хватает этого прикосновения. Это было безумие.

Джулия обняла ее за плечи и повела прочь.

— Пойдем.

— Мне пойти с вами? — крикнул Савьер им вслед.

— Не надо. — Джулия приостановилась, повернулась к нему и добавила. — Но все равно спасибо.

Джулия с Эмили молча прошли через пляж к стоянке. Когда они сели в машину, раскаленную на солнце, Джулия сразу включила двигатель. Эмили не хотелось в это верить, но реакция Джулии косвенно подтверждала слова Уина.

— Уин сказал, что его дядя покончил с собой из-за моей мамы, — выпалила она.

Джулия сделала вид, что не слышит. Она явно не желала об этом говорить.

— Ведь это неправда, да?

— Правда или не правда, он не должен был этого говорить. — Джулия повернулась к Эмили и прикоснулась к ее руке.

Эмили едва не расплакалась. Ей нравилось, что Джулия обращается с ней по-матерински, но конкретно сейчас это было невыносимо.

— Он сказал, она была жестокой, — проговорила она, убирая руку.

Джулия поморщилась.

— Это твой дедушка должен тебе рассказать. Он, а не я. И уж точно не Уин. — Джулия смотрела на Эмили с искренним сочувствием и желанием помочь. — Я очень долго этого не понимала, но все-таки поняла: мы сами вольны выбирать, что нас определяет. Сейчас это не слишком понятно, но потом ты поймешь. Хорошо?

Эмили неохотно кивнула.

— Вот и славно. — Джулия принялась выруливать со стоянки. — Сейчас я отвезу тебя домой, и ты поговоришь с дедушкой.

Глава 8

— Хорошо, что ты дома. — Дедушка Ванс вышел из своей комнаты, как только Эмили ворвалась в дом. Она удивилась, что он вышел сам. Она уже внутренне приготовилась, что ей придется его «выкуривать». — Я тут подумал… Тебе нужна своя машина, чтобы ты могла ездить на озеро, когда захочешь, а не сидеть тут в четырех стенах. А у меня как раз есть. Машина.

— Дедушка Ванс…

— Сам я, конечно, ее не вожу. Никогда не водил. С такими-то ножищами. Но у твоей бабушки была машина. Пойдем, я тебе покажу.

Что происходит? Еще вчера вечером они ужинали в молчании, и из него было ни слова не вытянуть. Он провел Эмили через кухню — на заднее крыльцо. Ему пришлось повернуться боком, иначе его широченные плечи не проходили в узкую дверь. Они вышли на задний двор и обошли дом. Там был старый гараж, которым явно не пользовались, и даже не открывали его лет сто. Подъездной дорожки, ведущей от улицы, давно не было и в помине, и гараж стоял посреди моря зеленой травы, словно остров, утративший перешеек к материку.

Когда Ванс открыл дверь гаража, в воздухе заплясали пылинки, искрящиеся на солнце, но внутри было темно. Ванс нашарил на стене выключатель. Флуоресцентная лампа неохотно включилась, жужжа, и мигая, и как будто ворча, но потом все-таки разгорелась нормально.

— Это «Олдсмобиль Катласс» 1978-го года, — сказал Ванс. — Под слоем пыли он на самом деле коричневый. Если тебе не претит ездить на таком старье, я кого-нибудь попрошу, чтобы его привели в порядок.

Эмили уставилась на автомобиль.

— Мама тоже на нем ездила?

— Нет. Когда ей исполнилось шестнадцать, она захотела кабриолет. И я купил ей кабриолет. — Он помедлил. — Если хочешь что-то другое, скажи. Я куплю.

— Нет, — быстро проговорила Эмили. — Мне нравится. Такой мощный автомобиль.

— Мощный автомобиль? Лили бы такое понравилось.

Эмили повернулась к нему:

— Лили? А кто это?

Ванс, кажется, был потрясен.

— Лили — это моя жена. Твоя мама о ней не рассказывала?

— Она вообще ни о чем не рассказывала. — Эмили убрала волосы за уши. Поговори с ним. — Дедушка Ванс, сегодня на озере была вечеринка. Как оказалась, ее устраивали Коффи. И меня попросили уйти.

Если бы негодование можно было увидеть, оно бы выглядело именно так: как человек выше двух с половиной метров, выпрямляющийся в полный рост.

— Тебя попросили уйти?

— Ну, не то чтобы прямо прогнали, — сказала она, все еще смущаясь. — Но было понятно, что Коффи мне явно не рады. Ну, кроме Уина. Наверное. На самом деле насчет него я тоже не уверена.

— Я же просил тебя, Эмили! Просил держаться от него подальше!

Уин был прав. Он говорил, что дедушка Ванс именно так ей и скажет.

— Ты просил держаться подальше от огней Мэллаби, а не от Коффи. Я не знала, что делаю что-то не так.

Ванс сделал глубокий вдох и покачал головой.

— Да, ты права. Ты ни в чем не виновата. — Он еще пару секунд посмотрел на машину, а потом выключил свет. — Я надеялся, что по прошествии стольких лет старые раны затянутся.

— Это все из-за мамы? — нерешительно спросила Эмили. — Уин мне сегодня сказал такое, во что невозможно поверить. Сказал, что мама была жестокой. Но ведь это неправда. Мама была замечательным человеком. Она же была замечательным человеком? Я знаю, что ты не хочешь о ней говорить. Но хотя бы скажи мне об этом. Пожалуйста.

— В твоем возрасте Далси была совершенно неуправляемой, — сказал он, закрывая гараж. — Очень упрямой и, может быть, чересчур пылкой. Ее энергия подчас обжигала людей. Но она была умной, веселой и любопытной. Это она взяла от Лили. Далси было двенадцать, когда Лили умерла. — Он отвернулся и быстро вытер глаза. — Я не знал, как с ней справляться. Единственное, что я мог: давать ей все, о чем она просит. Поначалу она меня проверяла. Просила о всяких вещах, выходивших за все рамки. Просто чтобы посмотреть, что я буду делать. Но я ни разу ей не отказал. У нее было все самое лучшее. Когда она стала старше, ей начало нравиться издеваться над теми, у кого ничего этого не было. Она могла быть жестокой. Чаще всего доставалось Джулии.

У Эмили было такое чувство, что она шла по лестнице и неожиданно оступилась.

— Мама издевалась над Джулией?

Ванс медленно кивнул.

— И над другими тоже, — неохотно добавил он.

Эмили не могла поверить. Она отказывалась в это верить. Он сейчас говорил не о маме, а о ком-то другом. Ее мама была замечательным человеком, добрым и самоотверженным. Она хотела спасти мир.

— Она была королевой в своем кругу, и ее слово было закон. Она вертела своими подругами как хотела. Кого она принимала, принимали они. Кого она отметала, отметали и они тоже, — продолжал Ванс. — И когда она взяла под свое крыло этого робкого, тихого мальчика Логана Коффи, все его приняли. Потому что она так сказала.

— Уин говорил, он покончил с собой.

— Да.

Эмили помедлила, сомневаясь, действительно ли ей хочется знать о том, о чем она собиралась спросить.

— Это произошло из-за мамы?

Она ждала, затаив дыхание. Ванс ответил не сразу, но все же ответил:

— Да.

— Что она сделала? — прошептала Эмили.

Ванс явно не знал, как ответить. На мгновение он поднял глаза к небу, а потом спросил:

— Что сказал тебе Уин?

— Он сказал, что Логан был влюблен в мою маму, а его семья этого не одобряла. Он сказал, Логан нарушил традицию, чтобы быть с ней. А маме он был не нужен. Она хотела лишь одного: заставить его открыть семейную тайну Коффи.

Ванс вздохнул.

— Сейчас Коффи чаще выходят в люди, но ты должна понимать, что в то время они вели очень замкнутый образ жизни. Положение в обществе было важно для Далси. Тут я сам виноват. Никогда ей ни в чем не отказывал. Она и привыкла получать все, что хотела. И не забывай, что она потеряла маму. Чтобы как-то забыть свое горе, она и набирала себе всего. Но ей всегда было мало.

Коффи не пускали ее в свой круг, они не одобряли ее отношений с Логаном, и ее это взбесило. И не просто взбесило. Она была в ярости. После смерти Лили у Далси часто случались вспышки гнева. Могла вспылить без причины — и умри все живое. У Коффи была — и есть до сих пор — одна странность. Они никогда не выходят из дома по ночам. Никогда. А Логан вышел. Для Далси. Однажды вечером, ближе к ночи, она собрала почти весь город у летней эстрады в парке. Сказала, что будет петь. Она хорошо пела, красиво. Но петь она не собиралась. Она вывела на сцену Логана.

Ванс умолк. Эмили ждала продолжения. Оно должно было быть.

— Ничего не понимаю, — сказала она, когда стало ясно, что продолжения не будет. — Он покончил с собой, потому что мама заставила его выйти из дома ночью? Это и есть их большой секрет? Бред какой-то. В жизни не слышала такой чуши.

— Традиции всегда были очень важны для Коффи, — сказал Ванс. — А Логан был очень чувствительным, нервным мальчиком. Когда он покончил с собой, Коффи едва не уехали из Мэллаби. Если бы они уехали и забрали с собой все свои деньги, для города это был бы конец. Это стало последней каплей. После этого все отвернулись от Далси. После того, как ее сумасбродство дорого обошлось Коффи. И чуть было дорого не обошлось всему городу. Она все-таки сделала что-то такое, чего не могли простить. И тут я не мог ей помочь. Прощение за деньги не купишь.

Эмили даже не сразу сообразила, что пятится прочь от него.

— Двадцать лет я об этом молчал, — сказал Ванс. — И не собирался тебе рассказывать. Потому что тебе лучше этого не знать. Но Коффи, как видно, решили иначе. Мне очень жаль.

Эмили продолжала пятиться. Ванс просто смотрел, как она уходит. Как будто именно этого он и ждал. Как будто привык, что люди его сторонятся. Не сказав больше ни слова, Эмили развернулась и убежала обратно в дом.

Поднявшись к себе, она встала посреди комнаты, не зная, что делать дальше. Приезжать сюда было ошибкой. Большой ошибкой. Она должна была догадаться, что у мамы были причины не рассказывать ей о Мэллаби. Здесь все неправильно. Здесь все какое-то ненормальное. Она сразу это почувствовала. Люди кончают с собой из-за нарушения каких-то традиций. Из-за того, что выходят из дома ночью. И та Далси Шелби, которую здесь помнят, — это не ее мама.

Эмили вдруг поняла, что слышит какой-то шорох. Как будто она была в комнате не одна.

Она огляделась по сторонам и не поверила своим глазам. Она обернулась кругом и едва устояла на ногах.

На обоях больше не было сирени.

Теперь там были бабочки всевозможных цветов.

Ей показалось, что краем глаза она заметила какое-то движение. Взмахи крошечных крылышек. Бабочки не складывались в различимый узор, они были повсюду. В них ощущалось какое-то странное исступление, словно они отчаянно пытались вырваться. Из этих стен. Из этой комнаты. Из этого города.

Эмили подошла к стене рядом с кроватью и прижала руку к обоям.

Забыв на мгновение, что такого не может быть, она поняла, что они сейчас чувствуют.

Она медленно опустила руку, развернулась и выбежала из комнаты. Когда она спустилась вниз, Ванс как раз вернулся с улицы в кухню.

— Обои у меня в комнате, — выдохнула она. — Когда ты их поменял?

Он улыбнулся.

— В первый раз тяжелее всего. Но потом привыкаешь.

— Обои кажутся старыми. Как ты так сделал? Как ты их поменял так быстро? Как сделал, чтобы они… шевелились?

— Я ничего не делал. Это происходит само собой. — Он взмахнул руками как фокусник. — Все началось с моей сестры. Никто не знает почему. Так происходит только в той комнате. Если хочешь, можешь перебраться в другую спальню.

Эмили покачала головой. Процент сумасшествия для одного дня явно зашкаливал.

— Я уже не ребенок, дедушка Ванс. Обои не могут меняться сами по себе.

Вместо того чтобы спорить, он просто спросил:

— А что там сейчас?

А то он не знал!

— Бабочки. Совершенно безумные бабочки!

— Считай эту комнату проявлением вселенской истины, — сказал Ванс. — Мир постоянно меняется. Все зависит от нашего настроения.

Эмили сделала глубокий вдох и постаралась ответить как можно тактичнее:

— Я очень ценю, что ты хочешь представить это как волшебство. Я думаю, это стоило немалых усилий. Но мне не нравится этот узор. Можно, я его закрашу?

— Ничего не получится, — сказал Ванс, пожимая плечами. — Твоя мама пыталась. На этих обоях краска не держится. И сорвать их тоже не выйдет.

Эмили не знала, что говорить. Ей даже не к кому с этим пойти. Ни с ее мамой. Ни с этими… волшебными обоями.

— Значит, ты говоришь, что мне придется жить в комнате переменчивых настроений?

— Если не хочешь перебраться в другую.

Эмили прислонилась спиной к красному холодильнику, потому что ей вдруг стало трудно стоять на ногах. Дедушка Ванс молча смотрел на нее. Эмили только сейчас заметила, что он стоит скособочившись, словно ему больно опираться на левую ногу.

— Я все жду, что мне скажут, что это была просто шутка, — сказала Эмили после долгой паузы.

— Это чувство мне очень знакомо, — тихо ответил Ванс.

Она подняла голову и посмотрела ему в глаза.

— А лучше станет?

— Со временем.

Она хотела совсем не такого ответа. Но, как говорится, придется ей с этим жить.

Выбора у нее нет. Идти ей некуда.


Семьдесят с небольшим лет назад, во время февральского полнолуния — Снежной луны, как ее называют люди, — когда озеро в Сосновом бору промерзло до самого дна и водные растения, захваченные в толще льда, были похожи на древние окаменелости, а дети скользили над ними на коньках, в доме рядом с особняком Коффи на Главной улице случился пожар.

Когда подоспели пожарные, пламя уже полыхало вовсю и рвалось из окон горящего дома. Машину толкали шестеро самых сильных мужчин во всем городе, потому что двигатель на морозе не заводился. Толпа зевак собралась в парке напротив. Люди кутались в одеяла, пар от их дыхания плыл в воздухе белыми облачками.

Вансу в то время было всего четыре, и его рост еще не беспокоил родителей. На самом деле тогда отец даже гордился своим высоким и крепким сыном. В ту ночь Ванс был в красной шапке с помпоном, и сестра, с которой он стоял под одним одеялом, все время хватала его за помпон.

Все завороженно следили за языками пламени — такими яркими, золотисто-желтыми и сине-оранжевыми. Они напоминали о лете, которое как-то почти забылось в ту темную, бесконечную зиму. Некоторые горожане, истосковавшиеся по теплу и успевшие возненавидеть мороз, от которого постоянно ломило кости и пересыхала и шелушилась кожа, норовили подобраться поближе к горящему дому, и пожарным, покрытым сажей, приходилось их отгонять.

Сначала это заметил один человек, за ним второй, третий, и вскоре уже вся толпа наблюдала — нет, не за огнем, а за соседним домом, особняком Коффи. Все слуги, которые были в доме, высунулись из окон на стороне пожара и лили воду на бушующее по соседству пламя, не давая ему перекинуться на особняк. В ход шло все, что было под рукой: вода из цветочных ваз, сок из кувшинов, жидкость из разбитого снежного шара, оставшийся в чашке недопитый чай.

Горожане смотрели в оцепенении, и постепенно до них начало доходить, что Коффи не собираются покидать дом, а их верные слуги храбро пытаются их спасти.

Пожар потушили, огонь не затронул владение Коффи, не считая нескольких сгоревших кустов азалии, которые все равно погибли от холода. А на следующий день по городу поползли слухи, что во время пожара Коффи сидели в подвале и заявляли, что им лучше сгореть, чем выйти из дома ночью.

Конечно, все в городе знали, что Коффи никогда не выходят на улицу в темные часы, но никто даже не подозревал, что все так серьезно. В первый раз за все время жители Мэллаби задумались: может быть, Коффи не выходят по ночам из дома не потому, что не хотят…

А потому что не могут.

В детстве Далси любила эту историю. Иногда Вансу приходилось рассказывать ее два раза подряд, прежде чем дочь отправлялась спать. Далси всегда льнула к маме, а отца сторонилась. Может быть, потому, что, когда она только родилась, Ванс опасался к ней подходить. По сравнению с ним она была такой крошечной. Он боялся случайно наступить на дочь или раздавить ее в своих широченных ладонях, взяв на руки. И когда находилось что-то, что могло их сблизить — например, эта история о Коффи, — Ванс обмирал от восторга. Откуда ему было знать, какой бедой обернутся его старания. К тому времени когда Далси стала подростком, она была буквально одержима Коффи.

Он не желал этого Эмили.

В ту ночь, когда она легла спать, Ванс вытащил стул на заднее крыльцо и сел ждать. С фонариком в одной руке и цветком клевера для храбрости — в другой. На небе сияла полная луна. Июльская Оленья луна — время юных и рьяных.

Огни Мэллаби были в городе очень давно. О них рассказывали множество разных историй. Но после пожара прошел слух, что огни Мэллаби — это души умерших из рода Коффи, которые в смерти вольны выходить по ночам, чего не могли делать при жизни. Этот слух закрепился и стал официальной городской легендой, которую и по сей день рассказывают туристам. Тем, кто спрашивает.

Когда в лесу среди темных деревьев показался свет, Ванс поднялся со стула и включил фонарик.

— Уходи, — сказал он негромко, зная, что его услышат. — Иди обратно, откуда пришел. Я знаю, что с тобой сделала моя дочь. Но Эмили ты не получишь.

Глава 9

Ближе к вечеру в понедельник Джулия сходила на почту и теперь возвращалась домой с пачкой писем в руке, ошарашенная полученными новостями.

Свернув на Шелби-роуд, она еще раз пробежала глазами открытку от Нэнси.

Она до сих пор не могла поверить.

В Балтиморе Нэнси была ее лучшей подругой. Поскольку в Мэллаби Джулия жила в режиме жесткой экономии и не могла позволить себе домашний телефон, примерно раз в месяц Нэнси писала ей и сообщала новости об общих друзьях — шумной компании яппи, которые пьют дорогие коктейли и болтают без умолку ни о чем. Джулия подозревала, что в старших классах они все как один были самыми популярными ребятами в школе, и ей нравилась мысль о том, что они считают ее своей.

Новости в этой последней открытке были совершенно ошеломительными. Нэнси — Джулия даже не знала, что она с кем-то встречается, — сообщала, что внезапно вышла замуж. Также она написала, что их общий друг Девон переехал в Мэн, а другой общий друг Томас получил работу в Чикаго. Нэнси обещала рассказать подробности, когда вернется из Греции, где проводит медовый месяц.

Медовый месяц.

В Греции.

Джулия, конечно, не думала, что в ее отсутствие жизнь в Балтиморе застынет. Но не ждала, что все изменится настолько. Причем все сразу. Она думала, ей будет к чему возвращаться. Но теперь, когда она снова приедет в Балтимор, там не останется почти никого из друзей. А ведь это была часть ее плана. Это был ее стимул.

Она уговаривала себя, что все не так плохо. Главное — у нее есть мечта о «Синеглазке». О собственной кондитерской, ради которой она сейчас и убивалась. Ради которой добровольно приговорила себя к этому двухлетнему аду. Расставаться с друзьями — это всегда рискованно. Дружба с нуля слаба и ненадежна. Она это знала. Когда у людей нет общей истории, их почти ничего не связывает.

Ничего, это можно пережить.

Она теряла намного больше.

Джулия услышала влажный шлепок, подняла глаза и увидела Эмили на улице рядом с домом Ванса. У ног девушки стояло большой ведро, полное мыльной пены, а в руках была губка, которой та терла большую старую машину. Машина упорно отказывалась отмываться, несмотря на все усилия. А усилия были немалыми. Джулия хорошо знала это горячечное возбуждение, когда человек погружается в работу, лишь бы ни о чем не думать.

Джулия сунула открытку в один из рекламных каталогов в связке своей почты и подошла к Эмили. Они не виделись с субботы, и Джулия не знала, сумела ли Эмили разговорить Ванса и рассказал ли он ей что-нибудь.

— Хорошая машина, — сказала она, остановившись в двух шагах от Эмили.

Эмили подняла глаза. Ее светлые волосы, как обычно, торчали во все стороны. Часть девушка собрала в хвост, часть падала на лицо.

— Дедушка Ванс разрешил мне ездить на ней. Завтра утром ее заберут в мастерскую, но я решила, что сначала надо ее отмыть.

— Я и не знала, что она у него сохранилась. — Джулия подошла поближе к машине и заглянула в пыльное окно. — Это была машина его жены, да?

— Ага.

Джулия смотрела, как Эмили оттирает капот.

— Ты поговорила с дедушкой?

— Да. — Уже по одному этому слову Джулия все поняла. Эмили продолжала яростно тереть машину. — Я не знала, что будет так. Но мама знала. Теперь я понимаю, почему она сюда не возвращалась. И почему ничего не рассказывала мне. Потому что она не хотела, чтобы я сюда приезжала.

Джулия посмотрела на Эмили, потом на машину. Если бы у Джулии в возрасте Эмили была машина, она бы знала что делать. Черт, она даже сейчас постоянно об этом думает.

— Хочешь уехать?

Эмили удивленно взглянула на Джулию, словно поразившись тому, что та сразу все поняла, но лишь пожала плечами:

— Мне некуда ехать.

— Ну, если задержишься ненадолго, то в ближайшие выходные в Мэллаби будет фестиваль барбекю. Большой городской праздник. Я собираюсь пойти. Хочешь со мной?

— Джулия, вам вовсе не обязательно это делать, — уронила Эмили, глядя в сторону.

— Что делать?

— Стараться со мной подружиться. Моя мама была жестока с вами. Вам вовсе не обязательно быть такой дружелюбной со мной.

О черт.

— Ванс и об этом тебе рассказал?

— Он сказал, мама дразнила вас в школе. Что она делала?

Эмили наконец подняла голову и встретилась взглядом с Джулией. Джулия уже очень давно не видела таких чистых, искренних глаз.

Она покачала головой.

— Не волнуйся об этом. Тебя это никак не касается.

— Расскажите. Пожалуйста.

— Эмили, это не самые приятные воспоминания. Но если ты хочешь знать, в школе я была странной. Ходила во всем черном. Красила волосы в розовый цвет, а губы — черной помадой. А еще я носила кожаный ошейник с шипами. И вправду как будто собачий. Твоя мама брала в школу лакомства для собак и бросала в меня на переменах. Однажды она принесла мне порошок от блох. А если у нее ничего с собой не было, она просто лаяла на меня. — Джулия помедлила, словно сама поразилась тому, что было. Она уже давно не вспоминала об этом. — Если честно, я давала ей повод смеяться. Ты же видела мои школьные фотографии. Так что, наверное, я сама напрашивалась.

— Нет. Не надо так говорить о себе. Никто не имеет права унижать человеческое достоинство. — Эмили покачала головой. — Так мне говорила мама. Можете представить?

— Вообще-то могу.

— Вы говорили, она была популярной в школе.

— Она была популярной.

— Но ее никто не любил?

Джулия на секунду задумалась.

— Логан Коффи любил.

Эмили бросила мокрую губку в ведро.

— Простите меня за нее.

— Эмили, солнышко, я никогда бы не стала винить тебя в том, что делала твоя мама. А если кто-то винит, тот вообще недостоин твоего внимания. Ты не такая, какой была твоя мама. На самом деле мне кажется, ты такая, какой она стала. Тебе стоит остаться хотя бы затем, чтобы все это поняли.

Эмили как будто задумалась над словами Джулии, но тут у них за спиной хлопнула дверца автомобиля. Они обернулись и увидели Савьера, который стоял рядом с белым «Лексусом», припаркованным сразу за грузовичком Джулии у соседнего дома.

Савьер снял темные очки, повесил их за дужку на ворот рубашки и пошел к Эмили с Джулией.

— Он приехал к вам на свидание? — спросила Эмили.

Джулия повернулась к ней:

— Какое свидание?

— Он пригласил вас на свидание. Вечером в понедельник. Когда мы были на озере.

Джулия схватилась за голову и застонала.

— О черт.

Эмили рассмеялась.

— Вы забыли? Забыли, что у вас свидание с ним?

— Вроде того. — Джулия улыбнулась Эмили, довольная, что хоть кого-то это развеселило.

— Привет, барышни, — Савьер вынырнул из-за спины у Джулии.

— Привет, Савьер, — откликнулась Эмили. — Джулия не забыла о вашем свидании. Она… она просто опаздывает. Это я виновата. Она спешила домой, чтобы переодеться, но я ее задержала. Хотела показать ей свою машину. Да, Джулия?

Джулия странно посмотрела на Эмили и только потом поняла: та думает, что помогает.

— Да, — сказала Джулия. — Дай мне знать, если надумаешь пойти на праздник в субботу, хорошо?

— Да, конечно.

Джулия взяла Савьера под руку и повела его прочь.

— Она думает, ты приехал ко мне на свидание, — прошептала она, наклонившись поближе к нему. — И она с ходу всего напридумывала, чтобы помочь мне сохранить лицо. Потому что она решила, что я забыла. Подыграем ей, ладно?

— Хорошо, — согласился он, когда они поднимались на крыльцо дома Стеллы. — Но я и вправду приехал к тебе на свидание. А ты очевидно забыла.

Они вошли в дом, и Джулия положила почту на столик в прихожей.

— Никуда я с тобой не пойду, — сказала она.

— Ты сама согласилась, и Эмили это слышала. Тем более она так старательно тебя покрывала. Какой пример ты подашь подрастающему поколению?

— Это нечестный прием. Подождем здесь, пока она не вернется в дом.

Савьер прошел в гостиную и отодвинул штору на окне.

— Ждать будем долго. Машина грязная.

Джулия улыбнулась.

— Похоже, она от нее в восторге.

— Как она в субботу? Сейчас вроде нормально.

— Она справляется. Дед наконец рассказал ей о маме, о том, что здесь было. Теперь она хоть подготовлена к грубостям Коффи.

— Она и правда совсем не такая, как Далси. — Савьер отпустил штору, подошел к дивану, обитому полосатым шелком, — на этот диван Стелла не разрешала садиться никому, — сел, положив ногу на ногу, и небрежно раскинул руки по спинке. Джулия поймала себя на том, что смотрит на него не отрываясь. Он был само совершенство. Трудно не заглядеться.

— Тебе не кажется, что чем дольше я здесь сижу, тем вернее она подумает, будто мы занимаемся всякими безобразиями? — поинтересовался Савьер.

— Чем, например? Крадем мебель у Стеллы?

— Какая-то ты бестолковая.

— Зато ты у нас ловкий манипулятор.

Савьер пожал плечами.

— Если надо, я это умею. Показать?

— Осторожней, Савьер. Ты ведешь себя точно так же, как в шестнадцать лет. А я-то думала, ты повзрослел, изменился. В лучшую сторону.

— Вот оно, — довольно произнес он.

— Что?

— То, о чем я хотел с тобой поговорить.

Она чуть не попалась.

— Нет. Стелла может вернуться в любую минуту.

— Стелла придет через час, если не позже.

Савьер смотрел Джулии прямо в глаза, и она вдруг поняла, что не может отвести взгляд. Не может сдвинуться с места.

— Ты сказала, что простила меня. Это правда?

Джулия решительно тряхнула головой.

— Я не буду об этом говорить.

— Почему?

— Потому что это мое, Савьер! Моя память, мои сожаления. Мои, не твои. Я не буду делиться ими с тобой. Тогда они были тебе не нужны. И сейчас ты их не получишь.

Слова повисли в воздухе, словно горящая гирлянда. Джулии казалось, она их видит.

Савьер резко поднялся, и ей показалось, что он идет к ней. Она быстро сделала шаг назад. Но он шел не к ней, а к камину. Там он встал, положив руки в карманы. И долго стоял, глядя в пустой очаг.

— У нас с Холли не могло быть детей, — тихо сказал Савьер.

Джулия растерянно заморгала. Она совершенно не ожидала такой резкой смены темы. Савьер и Холли поженились сразу после университета. Джулия узнала об этом от отца. Ее это задело, но нисколько не удивило. Савьер с Холли встречались чуть ли не с пятого класса. Ее удивило другое. Приехав в Мэллаби, она узнала, что их брак не продержался и пяти лет. Все — и она в том числе — были уверены, что Савьер с Холли будут вместе всегда. Тем более что Джулия знала, что сделал Савьер, чтобы сохранить свои отношения с Холли, когда им всем было шестнадцать.

— Самое смешное, что это из-за меня, — продолжал Савьер. — На последнем курсе универа я умудрился подхватить ветрянку. И получил осложнение. Не проходит и дня, чтобы я не думал о том, что было у нас с тобой, Джулия, и как я на это отреагировал. Мой страх и глупость не только прибавили тебе горя, когда тебе и без того было тяжело. Из-за них я лишился единственной, как потом оказалось, возможности стать отцом. Вот о чем я хотел с тобой поговорить. Когда я снова увидел тебя, то сразу понял: ты ничего не забыла и в твоих глазах я остался все тем же глупым мальчишкой. Может, теперь, когда ты знаешь, тебе станет легче.

— Станет легче? — переспросила она, не веря своим ушам.

Он пожал плечами.

— Когда ты знаешь, как меня наказала судьба.

В первый раз за все годы Джулия осознала: возможно, Савьер тоже мучился из-за того, что случилось. Просто он хорошо это скрывал.

— Что с тобой? — возмутилась она. — Как ты мог подумать, что меня это обрадует?

— А тебя это не радует?

— Конечно, нет.

По-прежнему глядя в камин, он сказал:

— Я читал, что бесплодие после аборта встречается крайне редко, и женщина потом может иметь детей. Это правда?

Джулия на секунду замялась.

— Наверное.

— Я рад, — тихо проговорил он.

Столько лет это была ее боль, только ее и больше ничья. Она думала, что его это нисколечко не волнует. Она была твердо убеждена: ему не нужна тайна, хранимая в ее сердце. Ему не нужна эта надежда, которой она живет все эти годы.

— Ну ты и сволочь. Я-то считала тебя мерзавцем и жила спокойно. Почему нельзя было оставить все как есть?

Он улыбнулся.

— Потому что меня возбуждает, когда я сообщаю красивым женщинам, что стерилен.

В прихожей хлопнула дверь — пришла Стелла. Когда она возвращалась из своего цветочного магазина, от нее всегда пахло гвоздиками. Запах бежал впереди Стеллы, словно радостный, взбудораженный щенок.

— Я тебе говорила, что она может вернуться в любую минуту, — сказала Джулия.

— Я помешала? — с надеждой спросила Стелла, переводя взгляд с Джулии на Савьера. — Я могу прийти позже. Могу вообще не приходить, если нужно. Могу уйти на всю ночь.

— Тут нечему мешать. Спокойной ночи. — Джулия развернулась и чуть ли не побежала по лестнице.

— Спокойной ночи? — удивилась Стелла. — Еще только пять часов!

Поднявшись к себе, Джулия заперла дверь и отправилась прямиком в спальню. Присела на краешек кровати, потом легла на спину и стала смотреть на квадраты солнечного света на потолке.

Сейчас ей надо было принять очень ответственное решение. А она-то надеялась, что ей никогда не придется его принимать.

Все-таки возвращение в Мэллаби было большой ошибкой.


Первые полтора месяца в интернате в Мэриленде прошли тяжело. Это был специальный интернат для трудных подростков, и среди тамошних девочек были и настоящие малолетние преступницы. Поначалу Джулия много плакала, спрятавшись под одеялом в общей спальне, а все отведенное на телефонные разговоры время тратила на звонки Савьеру. Трубку всегда брала горничная, отвечая, что Савьера нет дома. Отцу Джулия не звонила и отказывалась разговаривать, когда он звонил сам. Она была очень обижена, что он отправил ее сюда. Психолог на нее не давила. Сначала занятия с психологом казались Джулии совершенно дурацкими, но потом она стала их ждать с нетерпением.

Вообще-то психолог стала вторым человеком, которому Джулия сообщила о своей беременности.

Джулия страшно обрадовалась, когда узнала. Ей казалось, это значит, что теперь она сможет вернуться домой и быть с Савьером. Они поженятся, будут жить вместе и растить своего ребенка. Савьер сделает ее счастливой. Поможет ей измениться, стать лучше. Она знала, он это мог. Он ее видел. Один-единственный видел ее.

Она звонила ему беспрестанно и все-таки взяла горничную измором. Но когда Савьер ответил, Джулию ошеломил его тон.

— Джулия, хватит сюда названивать, — грубо сказал он.

— Я… я скучала. Где ты был?

Тишина.

— Здесь так ужасно, — продолжала она. — Мне хотят назначить лечение. Какие-то таблетки.

Савьер откашлялся, прочищая горло.

— Может быть, это хорошая мысль.

— Нет, не хорошая. — Джулия улыбнулась, представив себе, как прекрасно все будет. — Это может повредит ребенку.

Опять тишина. А потом:

— Какому ребенку?

— Савьер, я беременна. Я собираюсь сказать моему психологу, а потом — папе. Скоро я буду дома.

— Погоди, погоди, — быстро произнес он. — Что?!

— Да, я знаю. Все так неожиданно. Я тоже удивилась. Но ведь это же здорово, правда? Это лучшее, что могло получиться. Я приеду домой, и мы сможем быть вместе.

— Это мой ребенок? — спросил он.

Она почувствовала, как вокруг сердца затянулась первая нить — тонкая, острая, крепкая.

— Конечно, твой. У меня это был первый раз. Ты у меня первый.

Он так долго молчал, что она решила, он бросил трубку.

— Джулия, я не хочу ребенка, — наконец признался он.

— Ну, теперь уже поздно, — она постаралась выдавить смех.

— Точно поздно?

— Ты о чем?

— Мне шестнадцать! — взорвался он. — Я не могу быть отцом! И потом, я встречаюсь с Холли. Это худшее, что могло случиться. У меня есть свои планы.

Вторая нить, третья, четвертая… Они стянули ей сердце, оплели ее всю изнутри, так что стало трудно дышать.

— Ты встречаешься с Холли? — Джулия знала об этом, но решила, что после всего, что было той ночью на футбольном поле… как он на нее смотрел, как он к ней прикасался…

Как он мог делать такое с ней и оставаться с Холли?

— Мы всегда были вместе. И ты это знаешь. Мы собираемся пожениться. После университета.

— Но в ту ночь…

Он перебил ее:

— Тебе было плохо.

— Значит, дело не только в ребенке? — прошептала она. — Я тебе не нужна?

— Мне очень жаль. Правда. Я думал, ты знаешь.

Он думал, я знаю? На глаза навернулись слезы, дыхание стало прерывистым и учащенным. Джулия испугалась, что ей станет плохо.

Он же был должен ее спасти.

— Я сама обо всем позабочусь, — сказала она, собираясь повесить трубку. Пусть ребенок не нужен Савьеру, но ей-то он нужен. Она сможет о нем позаботиться.

Савьер неправильно понял ее.

— Вот хорошо. Это правильно, Джулия. Я знаю, это будет тяжело. Но ты ничего не почувствуешь, и все быстро закончится. Сделай аборт, и все будет хорошо. Давай я пришлю тебе денег. — Теперь его голос звучал с облегчением, по-дружески легко. Ее накрыла волна такой жгучей ненависти, что ее кожа буквально вспыхнула, а в трубке раздался треск электричества.

Сделать аборт? Он хочет, чтобы она избавилась от ребенка? Он не хочет ребенка, но при этом не хочет, чтобы ребенок был у нее. А ведь она думала, что влюблена в этого человека. Но как можно такого любить?

— Нет. Я сама справлюсь.

— Давай я хоть что-нибудь сделаю.

— Ты уже сделал что мог, — сказала она и повесила трубку.

Разговор с отцом был ужасным. Психолог заставила Джулию позвонить ему, и он хотел сразу забрать ее домой, решив, что она забеременела в интернате, но Джулия призналась, что это случилось еще в Мэллаби. Он спросил, кто отец, но она не сказала. Ни тогда, ни потом. В конце концов все решили, что ей лучше остаться в интернате. Здесь она была не единственной беременной ученицей.

Примерно на третьем месяце она начала поглощать сладкое в невообразимых количествах. Это было непередаваемое ощущение. Временами Джулии казалось, что она сходит с ума. Психолог говорила, что это нормально. У беременных часто бывают странные вкусы в еде. Но Джулия знала, в чем дело. Ребенок, растущий у нее под сердцем, унаследовал от Савьера его волшебную тягу к сладкому.

Если Джулии не хватало сладостей, она шла в кафетерий. Там она испекла свой первый торт. И очень скоро научилась печь изумительные торты. Потому что ничего другого ей не оставалось. Это было единственное, что устраивало ребенка. И в самом интернате тоже начали происходить необычные вещи. Когда Джулия пекла по ночам, запахи ее выпечки растекались по коридорам, и девочкам в спальнях — даже тем, кого донимали непрекращающиеся кошмары — обязательно снилось что-то хорошее. Добросердечные бабушки и давнишние праздники на день рождения.

На пятом месяце психолог начала заводить разговоры о том, чтобы отдать ребенка на усыновление. Поначалу Джулия вообще не хотела об этом слышать. Но на каждом занятии психолог спрашивала: «Как ты собираешься растить ребенка одна?» — и в какой-то момент девушке стало страшно. Она не знала, как будет справляться. У нее был один вариант. Она думала, что отец ей поможет. Но когда она заговорила об этом, он сказал «нет». Беверли не хотела младенца в доме.

Схватки начались на уроке французского. Было больно и страшно. Но сами роды прошли очень быстро. Дочь родилась прямо в «Скорой», по дороге в больницу. Джулия чувствовала нетерпение малышки, ее желание вырваться на свободу, и ничего не могла сделать. Как бы ей ни хотелось сохранить в себе дочку хотя бы еще ненадолго, она не могла ее остановить. У ее дочери были собственные устремления и замыслы.

Когда все закончилось, девочка громко расплакалась, а потом принялась хныкать, словно жалуясь, как тяжело ей пришлось в этом пусть быстром, но явно нелегком путешествии. Точно так же старушки в неизменных твидовых пальто недовольно ворчат, как в электричке жарко и душно. Джулия рассмеялась и прижала дочку к себе. Она была очень красивой. Со светлыми волосами и голубыми глазами — в Савьера.

На следующий день отец приехал в Мэриленд и пришел к ней в больницу. Она в последний раз попросила его забрать их с малышкой домой.

Отец стоял в ногах больничной койки, мял в руках бейсболку, ужасно конфузился и явно чувствовал себя не в своей тарелке. Но он опять сказал «нет». После этого Джулия поняла, что их отношения с отцом больше не будут такими, как раньше. Все изменилось навсегда.

Она все-таки согласилась отдать дочку на удочерение. Это было самое трудное решение в ее жизни. Теперь, когда дочка жила отдельно от ее тела, Джулия знала, что не сможет позаботиться о ней в одиночку. Она даже сама о себе не могла позаботиться.

Джулия ненавидела Беверли за то, что та не захотела ребенка в доме. Она ненавидела отца за то, что он оказался таким слабаком. Но больше всего она ненавидела Савьера. Если бы он любил ее, если бы он был рядом, чтобы поддерживать и помогать, она могла бы оставить ребенка себе. Из-за Савьера она лишилась единственного человека на свете, кому она была нужна по-настоящему. Кого она любила бы всегда, до конца своих дней. Безоговорочно. Безоглядно.

Ей сказали, что девочку удочерила семейная пара из Вашингтона. Джулии выдали две фотографии. Официальный больничный снимок и фотографию, на которой Джулия сидела на койке в палате и держала в руках свою дочку — теплую, мягкую, пахшую розовой свежестью. Джулия спрятала фотографии подальше, потому что ей было больно на них смотреть, но через год, когда собиралась в колледж, нашла их в старом учебнике.

Джулия приходила в себя очень долго. Вскоре после выписки из больницы она опять начала резать руки. Школьный психолог добилась, чтобы ее взяли на все три месяца в летний лагерь от интерната, потому что Джулия была еще не готова ехать домой. Лето закончилось, но Джулия понимала, что не сможет вернуться в Мэллаби так скоро, и отец согласился оставить ее в интернате еще на год. Это был выпускной класс.

На следующий год Джулия подала документы в колледж и поступила. И хотя после рождения дочки уже не пекла торты, за время беременности она многому научилась, так что ее взяли работать в пекарню при универмаге. Отец оплачивал ее обучение, но Джулии хотелось начать зарабатывать самостоятельно.

К тому времени занятия с психологом дали желаемый результат, и когда Джулия думала о Савьере, мир вокруг уже не обращался в разъяренное алое пламя. Она вспомнила, что говорил ей Савьер. Как он мчался домой на запах тортов и пирожных, которые пекла его мама. Это дало ей надежду. Если печь постоянно, быть может, однажды — пусть еще очень не скоро — ее дочка, которая унаследовала от отца феноменальную тягу к сладкому, вернется к ней. И тогда Джулия объяснит девочке, почему отдала ее чужим людям. Но даже если она никогда не придет, до нее все равно долетит любовь Джулии.

Где бы она ни была.

И теперь, спустя почти двадцать лет, Джулия все еще слала в пространство свой неслышимый зов. Она знала, что где-то в мире есть девочка, ее дочка — и это давало ей силы жить. Она совершенно не представляла, как бы жила без этого знания.

А Савьер жил так всю жизнь.

Вот тогда она и поняла, что должна ему все рассказать.

Она-то думала, эти полтора года в Мэллаби были донельзя паршивыми.

Но оставшиеся полгода будут еще хуже.


Кто-то постучал в дверь. Джулия открыла глаза и удивилась, что на небе уже появилась первая звезда, а само небо было чернично-синим. Она встала с кровати и вышла в коридор.

— Джулия? — крикнула Стелла с той стороны двери на лестницу. — С тобой все в порядке? У тебя как-то тихо, я даже волнуюсь. Савьер, кстати, ушел. Если ты этого ждешь. — Она секунду помедлила. — Ладно. Если что, я внизу. Ну, если захочешь поговорить.

Ей было слышно, как Стелла спустилась вниз.

Проходя мимо двери на лестницу, Джулия приостановилась, но все-таки прошла дальше — на кухню.

Торт «Колибри», решила она, включая свет в кухне. С бананами, ананасами, орехами пекан и кремом из сладкого творожного сыра.

Он будет воздушным и легким, и его аромат уплывет вдаль.

Джулия распахнула окно.

Уплывет к ее дочери.

Глава 10

В машине была древняя кассетная магнитола.

Огромный, как корабельный штурвал, руль.

В салоне пахло микстурой от кашля.

Но ей она нравилась.

Эмили нравилась эта машина.

Когда механик привез машину обратно, Эмили сразу уселась за руль. Но потом поняла, что не знает, куда ей ехать. И чем больше она размышляла об этом, тем ясней понимала, что ей не хочется уезжать из Мэллаби. Хотя она никогда не призналась бы в этом вслух, — она не скажет об этом ни единой живой душе, — узнав о том, что мама была далеко не совершенством, Эмили сперва растерялась, потом огорчилась, но теперь даже приободрилась.

В Бостоне Далси установила недостижимо высокие жизненные стандарты, и Эмили постоянно чувствовала себя ущербной. Потому что не дотягивала, не справлялась, не могла. Иногда ее это бесило, отчего она чувствовала себя еще хуже. Но теперь оказалось, что и сама Далси не могла соответствовать этим стандартам. Во всяком случае, здесь, в Мэллаби.

Эмили сидела в машине, пока ей не стало жарко, а потом вышла. Она не могла пойти к Джулии, потому что той не было дома. Эмили видела, как она выходила. Ей не хотелось возвращаться в дом, потому что дедушка Ванс прилег вздремнуть, а новые обои с бабочками действовали ей на нервы. Она могла бы поклясться, что иногда они шевелились, и она не понимала, как такое возможно.

Эмили обошла дом и остановилась на заднем дворе, заросшем какими-то сорняками чуть ли не в человеческий рост, так что беседка у леса была еле видна. Оглядевшись вокруг, она поразилась, что отделалась только порезанной пяткой в ту ночь, когда погналась за огнями Мэллаби.

Этих огней не было видно с прошлой субботы, когда они с Джулией были на озере, и Эмили даже слегка огорчалась, что их больше нет. Было бы здорово разгадать хоть одну из загадок этого странного места.

Не зная, чем еще можно заняться, Эмили принялась собирать сухие ветки, усыпавшие двор. Она сходила в гараж посмотреть, нет ли там газонокосилки, но газонокосилки не было. Зато нашлись большие садовые ножницы, и Эмили решила постричь одичавшие кусты самшита, росшие вокруг беседки.

Принявшись за дело, она вспугнула большую лягушку, которая пряталась в тени под кустом. Эмили медленно двигалась вокруг беседки, укорачивая кусты, так чтобы были видны столбы и узорчатая решетка, а лягушка следовала за ней.

Одна из срезанных веток упала прямо на лягушку. Эмили рассмеялась и наклонилась, чтобы ее поднять, и вот тогда она и увидела сердце, вырезанное на заднем столбе беседки.

Большое сердце с инициалами «Д. Ш. + Л. К.» внутри.

Точно такое же, как на дереве у озера.

Эмили провела пальцем по глубокой линии в форме сердца. Логан Коффи когда-то был здесь, на этом дворе. Эмили не знала, что заставило ее обернуться к лесу, — просто наитие, — но на одном из деревьев на самой опушке была еще одна резная надпись.

«Д. Ш. + Л. К.»

Эмили положила ножницы на ступеньки беседки и подошла к дереву с инициалами. Лягушка было направилась следом, но быстро остановилась. Эмили увидела еще одно сердце, чуть глубже в лесу. Потом — еще одно, точно такое же. Они словно обозначали дорогу, которая неодолимо манила за собой. Через каждые три-четыре ствола обязательно находилось сердце с инициалами. Некоторые сразу бросались в глаза, некоторые приходилось высматривать. Эмили медленно продвигалась от одной метки к другой и минут через двадцать вышла из леса на открытое место.

На то же самое место, куда ее привел свет в ту ночь, когда она бросилась за ним вдогонку.

В парк на Главной улице.

Эмили посмотрела на летнюю эстраду, и — да — у самого основания помоста, рядом с боковыми ступеньками, было вырезано сердце с теми же инициалами.

Она подошла к ступенькам, опустилась на колени и прикоснулась к резьбе.

Почему они привели ее сюда? Может быть, это связано с той давней ночью, когда мама вывела на эту сцену Логана Коффи?

Эмили поднялась на ноги и огляделась. Сейчас в парке было полно людей. Кто-то устроил пикник на траве, кто-то просто загорал. Несколько человек играли с собаками во фрисби.

А потом она увидела Уина Коффи.

Он стоял в центре главной аллеи в компании взрослых. Среди них был и крупный черноволосый мужчина с праздника на озере. Раньше она этого не замечала, но теперь поняла, что они с Уином и правда очень похожи: черные волосы, летний льняной костюм, галстук-бабочка. Взрослые наблюдали за тем, как на улице устанавливают огромный рекламный щит с сообщением о городском фестивале, но Уин смотрел в противоположную сторону. Смотрел прямо на Эмили.

Она быстро пригнулась, спрятавшись за платформой эстрады. И тут же пожалела об этом. Что это на нее вдруг нашло? В таком маленьком городе невозможно все время скрываться. Они неминуемо встретятся с Уином. Но ей не хотелось, чтобы он подумал, будто она за ним следит. Хотя если ты прячешься сразу, как только кого-то увидишь, этот кто-то именно так и подумает.

Подождав пару минут, Эмили выпрямилась в полный рост. В конце концов, это общественный парк. Сюда каждый может прийти.

Она обогнула эстраду сзади, свернула на боковую аллею и вскрикнула от неожиданности, столкнувшись нос к носу с Уином.

Он стоял, привалившись плечом к платформе и держа руки в карманах брюк.

— Прячешься от меня? — спросил он.

— Нет, — выпалила она. — В смысле, я не знала, что ты будешь здесь. Я даже не знала, что сама буду здесь. Я просто следовала за ними. От дома дедушки. — Она указала на сердце с инициалами, вырезанное на деревянной платформе.

Уин взглянул вниз.

— Они здесь повсюду. По всему городу. После смерти дяди мой дед пытался их соскоблить, но потом бросил. Понял, что их слишком много и он все равно все не найдет.

— «Д. Ш. и Л. К.» Это Далси Шелби и Логан Коффи, да?

Он кивнул.

Эмили не хотела ничего говорить, но все-таки не сдержалась:

— Что бы о ней тут ни думали, она была не такая. Когда уехала.

— Я знаю.

Эмили удивленно приподняла брови, и Уин пояснил:

— Я посмотрел в Интернете. На следующий день, после того, как мы познакомились. Я нашел о ней много всего. Прочел про школу, которую она помогла основать в Бостоне. Кстати, видел твою фотографию на школьном сайте.

Эмили поморщилась, словно откусила кислое яблоко. Она очень надеялась, что это не фотография с рождественского благотворительного базара. На этом снимке она выглядела ужасно — с таким лицом, словно страдала запором, — но почему-то именно эту фотку всегда использовали в информационных материалах о школе. Когда Эмили попыталась возражать, мама сказала: «Не будь тщеславной. Не важно, как ты там выглядишь. Важно, что ты делаешь». Эмили давно поняла: мама забыла, что значит быть подростком.

— Ты столько всего обо мне знаешь, а я о тебе — ничего, — сказала она. — Это нечестно.

Уин наклонился поближе к ней, и у нее замерло сердце. Его взгляд задержался на ее губах, и Эмили вдруг показалось, что сейчас он ее поцелует. Мысль была совершенно безумная. Но что самое странное, несмотря ни на что, ей хотелось, чтобы он ее поцеловал.

— То есть тебе любопытно узнать? — спросил он.

— Да, — честно ответила она, тяжело сглотнув. — И особенно почему твой дядя покончил с собой из-за того, что вышел из дома ночью. Возможно, мама, когда здесь жила, была не самым приятным в общении человеком, но что же это за страшный секрет, из-за которого стоит лишать себя жизни?

Она поняла, что сказала, только когда он отпрянул и пристально посмотрел на нее:

— Ты, я смотрю, много чего узнала после нашей последней встречи.

— Дедушка говорит, он ничего мне не рассказывал, потому что считал, что мне лучше не знать. Он как-то не очень доволен, что ты взялся меня просвещать насчет маминого прошлого.

— А ты сама?

— Я все равно люблю маму.

Он замялся, как будто его слова дали некий побочный эффект, о котором он даже не помышлял.

— Я и не добивался чего-то такого. Прости. Я просто пытался помочь.

«Кому помочь, интересно?» — подумала Эмили. Ей или себе самому?

— А что в этом такого, чтобы выходить по ночам? — спросила она. — В смысле, ты же выходишь из дома по вечерам?

— Нет.

— Нет? — удивленно переспросила она. — Почему?

— Если я скажу, ты не поверишь.

— Ты уже говорил. Но откуда ты знаешь, поверю я или нет?

Он посмотрел на нее таким взглядом, что каждая клеточка ее тела буквально зазвенела от напряжения. Так бывает, когда кто-то тихонько подкрадывается к тебе со спины и громко кричит тебе в ухо — ты испуганно вздрагиваешь и хватаешь ртом воздух.

— Надо быть осторожнее в своих желаниях, — произнес он. — Иногда они исполняются.

— Уин, что ты здесь делаешь? — Черноволосый мужчина, одетый как Уин, неожиданно показался из-за угла платформы. Он был крупным, но не тучным. Сразу было понятно, что это большой человек. Во всех смыслах слова. От него пахло сигарами и накрахмаленным свежим бельем. Он посмотрел на Уина, который сразу насупился и напрягся, словно натянутая струна. Потом перевел взгляд на Эмили. — Ага, — сказал он, как будто вдруг что-то понял. — Ты, наверное, Эмили Бенедикт.

— Да.

Он улыбнулся ей «президентской» улыбкой, сверкнув белоснежными зубами. Но его глаза не улыбались.

— А я Морган Коффи, мэр Мэллаби. И отец Уина. Кажется, я тебя видел в субботу на дне рождении дочери. Не помню, чтобы тебя приглашали.

— Я не знала, что нужно было приглашение. Извините.

— Ну, тогда ладно. — Он протянул Эмили руку для рукопожатия. Когда он стиснул ее ладонь, ей показалось, что у нее затрещали кости. — Добро пожаловать в Мэллаби.

— Спасибо. — Она попыталась вытащить руку из его громадной ладони.

Но он держал крепко и даже слегка приподнял ее руку, не сводя взгляда с серебряного браслета у нее на запястье.

— Откуда он у тебя? — спросил он, вдруг посуровев.

Эмили все-таки удалось выдернуть руку. Она прикрыла браслет ладонью.

— Это был мамин браслет.

Морган Коффи выглядел совершенно ошеломленным.

— Мой отец подарил его моей матери, когда они поженились.

Эмили покачала головой. Тут явно была какая-то ошибка.

— Может быть, они просто похожи.

— На подвеске-луне есть надпись: «С тобой от темна до рассвета».

Эмили даже не нужно было смотреть. Слова почти стерлись, но их еще можно было прочесть. На глаза навернулись слезы.

— Простите, — пробормотала она и быстро стянула с руки браслет. Она протянула его Моргану Коффи. Ее рука дрожала, душа разрывалась. — Она его, наверное, украла.

После всего, что Эмили узнала о маме, она уже ничему не удивлялась.

Морган дернул щекой.

— Она его не украла. Уин, пойдем. — Он развернулся и зашагал прочь.

Браслет он не взял.

Уин проводил его взглядом и повернулся к Эмили:

— Все прошло даже лучше, чем я ожидал.

Она отвернулась и крепко зажмурилась, пытаясь удержать слезы.

— Не хочу даже спрашивать, чего ты ожидал.

Он улыбнулся и шагнул к ней. Взял браслет, который Эмили по-прежнему держала на вытянутой ладони, и надел ей на руку.

От его рук исходило тепло, причем Эмили чувствовала его кожей даже там, где Уин к ней не прикасался. У нее снова возникло это волшебное чувство покоя и утешения. Эмили сделала глубокий вдох. Слез как не бывало. Как он это делает? Рядом с ним она чувствует настороженность — и в то же время ей хочется как можно дольше оставаться с ним.

Уин застегнул браслет у нее на руке и поднял глаза. Он по-прежнему прикасался к ее запястью, и девушку била мелкая дрожь, хотя она очень старалась это скрывать.

— Мы увидимся на фестивале?

Джулия уже приглашала ее, но Эмили ей ничего не ответила. Однако теперь она не задумывалась ни секунды.

— Да.

— Мы друзья? — он произнес это так, словно просил ее сделать что-то опасное. От его присутствия она чувствовала себя смелой. Почему — непонятно. Она никогда не чувствовала себя смелой. По крайней мере, не так, как сейчас. Как будто теперь у нее появился выбор, который она наконец может сделать сама.

Эмили кивнула.

— Друзья.


Когда Савьер вернулся с работы и уже заворачивал на подъездную дорожку к дому, он увидел, что на ступеньках крыльца сидит Джулия, держа на коленях круглую коробку с тортом. Он и не думал, что она знает, где он живет. Значит, он все-таки не совсем ей безразличен. Хотя, возможно, Савьер опять выдавал желаемое за действительное. Он часто обманывался насчет Джулии.

Зато теперь стало понятно, что черный грузовичок, припаркованный за два квартала от его дома, действительно принадлежал ей. Проезжая мимо, Савьер подумал, что это, наверное, ее пикап, хотя так и не понял, почему он припаркован так далеко. Может быть, ей не хотелось, чтобы ее видели у его дома.

Он остановился рядом с въездом в гараж и заглушил двигатель. Вышел из машины, прихватив с переднего сиденья портфель с документами. Сегодня он ездил смотреть объекты под аренду, представлявшие потенциальный интерес для их с отцом семейной фирмы. Их бизнес по управлению недвижимостью медленно, но верно распространялся на соседние округа.

Поначалу отец был против. Очень долгое время их единственными клиентами были Коффи, владевшие большей частью арендуемой собственности в Мэллаби. Савьеру пришлось выдержать немало сражений с отцом, прежде чем тот согласился хотя бы подумать о расширении бизнеса. Сейчас дела шли так хорошо, что Савьер с отцом собирались открыть дополнительный офис.

Когда он подошел, Джулия поднялась на ноги. Она была в синих джинсах и синей блузке в крестьянском стиле с распущенными завязками на груди. Такая красивая и нежная, с огромными карими глазами и светло-каштановыми волосами, отливавшими золотом в свете вечернего солнца. Савьер сразу не разглядел розовой пряди, и ему отчаянно захотелось ее найти.

Джулия всегда завораживала его, его тянуло к ней, как людей любознательных и пытливых всегда тянет к чему-то такому, чего они не понимают. Но он сам все испортил. Хорошо постарался, чтобы лишиться возможности быть с этой женщиной. Да, Савьеру тогда было шестнадцать, но это его не оправдывает. На самом деле ему давно пора выдать награду «Самое продолжительное сожаление в мире».

Та ночь с Джулией была просто невероятной. Она была его давней мечтой из разряда фантастики. Они принадлежали к двум разным мирам. Он — во всех отношениях положительный мальчик, гордость родителей и радость учителей; она — крутой панк. Он всегда думал, что с ней у него нет никаких шансов, и поэтому держался на расстоянии и наблюдал за ней издалека.

Та ночь была воплощением всего, о чем он так долго мечтал, хотя в ее сладости ощущалась и легкая горечь. Все, что он тогда говорил Джулии, было правдой — он сам в это верил, захваченный волшебством сбывшейся мечты. Но юности свойственно видеть лишь «здесь» и «сейчас». Может быть, на один шаг вперед, но не дальше.

Когда Джулия на следующий день уехала в интернат, Савьер испугался. У него была Холли. Их отношения одобряли не только родители, но и все в школе. Особенно после того, что случилось с Логаном и Далси в тот же самый год — и как весь город ополчился на нее, и даже на ее подруг стали поглядывать с подозрением. Савьер рассудил, что надо держаться за то, что есть.

А Джулии у него не было. Она была как вода, вытекшая сквозь пальцы. Красивая, яркая, странная, непредсказуемая — в ней было все, чего не было в нем. Никогда прежде Савьер не сталкивался ни с чем подобным. Он повел себя мерзко, когда она позвонила и сказала ему, что беременна. Он не любил вспоминать тот разговор. А когда вспоминал, представлял все так, словно смотрит фильм про кого-то другого. Это был единственный способ хоть как-то смириться с произошедшим — полностью абстрагироваться. Это был не он. Это был кто-то другой, какой-то ужасный мальчишка, заставивший девочку сделать аборт, потому что ему не хотелось отвечать за последствия своих поступков.

Но в конечном итоге ответить пришлось. Судьба всегда найдет способ цапнуть тебя за седалище. Савьер думал, что сможет жить дальше. Сначала — с Холли, потом — с головой погрузившись в семейный бизнес. Но потом Джулия вернулась в город, и Савьер понял, что он ничего не забыл.

Все эти годы он просто ждал.

Ждал, что она вернется и простит его.

— Не думал, что ты знаешь, где я живу, — сказал он, поднявшись на крыльцо.

— Да я только недавно узнала. Кто-то мне говорил, что ты владеешь тем большим домом на Гатлифф-стрит. Я так поняла, что ты в нем и живешь. Но Стелла сказала, что там вы жили с Холли, а после развода ты переехал сюда.

— На самом деле мы с Холли так и владеем тем домом совместно. Когда она переехала в Роли, мы договорились, что будем его сдавать, а деньги делить пополам.

— А что же ты сам не остался там жить?

— Да он слишком большой для меня одного. Мои родители подарили его нам на свадьбу. Пять спален. Слишком явный намек на внуков.

— Ясно, — смущенно проговорила Джулия.

— Не смущайся. Я вот давно не смущаюсь. Уже смирился.

Джулия явно ему не поверила, если судить по ее взгляду, но поспешила сменить тему:

— Я принесла тебе торт, — сказала она, вручая ему коробку. — Торт «Колибри». Вчера испекла.

В первый миг он буквально опешил, потом поставил портфель на крыльцо и взял у Джулии коробку.

— Ты испекла торт специально для меня?

— А что такого? Ну испекла. Мне нужно сказать тебе одну вещь. На самом деле даже не одну. Но самое важное приберегу на потом.

На потом. Это интриговало. И давало надежду. Савьер знал, что надежда — глупое чувство, но ничего не мог с этим поделать. «На потом» означало, что будет какое-то время между «сейчас» и «потом». Время, чтобы побыть с ней.

— А торт — чтобы подсластить мне пилюлю?

— Торт, потому что я знаю: ты любишь сладкое.

Он махнул рукой в сторону двери.

— Зайдешь? — спросил он, вдруг разволновавшись при мысли, что она войдет в его дом. Как будто если она переступит порог, это будет какое-то важное, значимое достижение. Она станет чуть ближе к нему. Чуть ближе к тому, чтобы его простить.

Но Джулия покачала головой.

— Не могу. По дороге сюда у меня закончился бензин.

— А, так вот почему ты оставила грузовичок в двух кварталах отсюда.

Она кивнула.

— Я просто ждала тебя, чтобы отдать торт и сказать кое-что. А теперь надо идти на заправку.

— Я тебя подвезу.

— Спасибо, лучше я сама.

Она ничего от него не хотела. А он хотел от нее столько всего.

— Я действительно пеку торты из-за тебя, — призналась она, помолчав. — Ну, начала печь торты из-за тебя. Вот что я хотела тебе сказать.

Этого Савьер не ожидал. Он слегка покачнулся на каблуках.

Джулия сунула руки в карманы джинсов и слегка сгорбилась.

— Я запомнила, как ты рассказывал, что всегда чувствовал, когда твоя мама пекла что-то сладкое. Мне понравилась эта история. Я начала печь в интернате. Это тоже целая история. Но суть в том, что в тот период моей жизни, когда все было плохо, ты дал мне что-то хорошее. Что-то, за что можно было держаться. Когда я вернусь в Балтимор, открою свою кондитерскую. И все это началось с тебя. За что я тебе и благодарна.

Он вдруг почувствовал себя поверженным в прах. Она была слишком великодушной.

— Я не дал тебе ничего, кроме боли. Как можно за это благодарить?

— Я научилась помнить только хорошее.

Савьер не знал что сказать. Долго мялся, а потом спросил:

— И это еще не самое важное?

Она улыбнулась.

— Нет.

С одной стороны, ему очень хотелось знать. С другой стороны, ему еще сильнее хотелось, чтобы это длилось подольше. Как бы ни мучило его любопытство, он был готов жить в предвкушении вечно, если это означало, что Джулия будет рядом. Пусть даже так.

Савьер открыл коробку с тортом. Он обожал торт «Колибри». Ему стоило немалых трудов сдержаться и не начать поглощать его прямо сейчас, отламывая куски руками. Когда он был маленьким, мама пыталась прятать от него сласти, но он всегда их находил. Просто не мог по-другому. Тогда он еще не научился сопротивляться.

Эту неодолимую тягу к сладкому Савьер унаследовал от деда. Вот почему они всегда были особенно близки. Ближе, чем со всеми остальными членами семьи. Именно дед научил его «отключаться» и усмирять эту страсть — после стольких мучений с больным животом. И еще он сказал Савьеру, что не все видят то, что видит он сам, и лучше вообще ничего никому не рассказывать. Или рассказывать только тем, в ком ты уверен.

Савьер давно научился абстрагироваться от своего странного дара и только когда волновался или сильно уставал, вдруг нечаянно видел серебристую дымку, струящуюся из окон, или взвихренные искры над коробкой для завтраков у кого-нибудь из детишек на улице. Сознательно он включал этот радар только по четвергам, когда Джулия пекла торты по вечерам. Она пряталась от него, но он знал, чем она занимается. Она была мастером своего дела. Запах, идущий от ее тортов, сводил с ума. Савьер был потрясен. Это он ее вдохновил!

— Ты единственная, кому я рассказывал о своей тяге к сладкому, — признался Савьер.

Он не рассказывал об этом даже бывшей жене.

— Жаль тебя огорчать, но это ни для кого не секрет.

Савьер быстро закрыл коробку, пока еще мог устоять перед искушением. Он показал головой.

— Ничего не получится. Можешь сколько угодно язвить и насмешничать, но мы оба знаем, что у тебя ко мне слабость. Ты сама призналась. Вот только что.

— Я буду категорически все отрицать, если ты мне припомнишь мои слова.

— Пойдем, — сказал он, вдруг почувствовав себя легким, как перышко. — Я тебя подвезу до твоего грузовика. Может, и на заправку идти не придется. Кажется, у меня в гараже есть канистра с бензином.

— Нет, я…

Но он уже подхватил портфель и пошел вниз по ступенькам.

Пока он пристраивал торт и портфель на заднем сиденье и ходил в гараж за канистрой, Джулия стояла на подъездной дорожке, смущенная и невероятно красивая.

Савьер открыл пассажирскую дверцу. Джулия вздохнула и села в машину.

Пока Савьер садился за руль и включал двигатель, Джулия принялась перенастраивать навигатор. Савьер улыбнулся, увидев, что она задает путь к «Унитазам для всей семьи», магазину сантехники на шоссе за городом.

Уже через несколько минут он привез ее к грузовичку. Они оба вышли из машины, Савьер достал из багажника канистру и залил бензин в бак грузовика. Джулия поблагодарила его, но прежде чем она успела забраться в кабину, Савьер выпалил на одном дыхании:

— Давай сегодня вместе поужинаем.

Она покачала головой.

— Это не самая лучшая мысль.

— Давай. Тебе здесь осталось полгода. Поживи хоть немножко.

Джулия фыркнула.

— Ты действительно думаешь, что сумеешь затащить меня в постель?

— Ни в коем случае! — Савьер изобразил искреннее потрясение. — Я тебя приглашал на ужин. Это твой извращенный, растленный ум сразу нацелился на постель.

Она улыбнулась, и он обрадовался. Это было гораздо лучше, чем язвительная неприязнь, с которой она относилась к нему эти полтора года. Савьер неосознанно поднял руку, провел ладонью по волосам Джулии, потом зарылся в них пальцами, чтобы найти розовую прядь. Он часто задумывался, почему она оставила эту прядь. В юности она красила волосы в розовый. Может быть, это была память о прошлом? Или напоминание о том, к чему не надо возвращаться?

Он посмотрел в глаза Джулии и поразился тому, какие они огромные. Она опустила взгляд, на миг задержав его на губах Савьера.

Она подумала, что сейчас он ее поцелует.

А она стоит, не убегает.

Внезапно ему показалось, мир наполнился оглушительным ревом — это кровь стучала в висках. Он подался вперед и прижался губами к ее губам.

Все было так, как он помнил: прикасаться к ней, целовать. Это влечение между ними — когда кровь превращается в электрический ток. Господи, Савьер почти чувствовал, как она поддалась под его напором и приняла его — просто, безо всяких усилий. Он помнил, как безоглядно она отдавалась ему в ту ночь на футбольном поле, помнил, что тогда чувствовал и как думал про себя: «Кажется, эта девочка в меня влюблена».

Савьер вздрогнул и оторвался от ее губ.

— Мне надо ехать, — выпалила Джулия, явно смущаясь и глядя в сторону. — Спасибо за бензин. — Она распахнула дверцу и одним прыжком взобралась в кабину.

Он еще долго стоял на тротуаре, глядя в ту сторону, куда уехала Джулия.

«Что произошло? — думал он. — Что, черт возьми, произошло?»

Глава 11

Давным-давно, в незапамятные времена, землю вокруг Мэллаби занимали фермерские и свиноводческие хозяйства. В ту нелегкую для всей Северной Каролины пору, когда крупный скот не желал плодиться и размножаться, свиноводство стало спасением для штата. Как и все обитатели маленьких городов Северной Каролины, жители Мэллаби безмерно гордились своим умением готовить различные блюда из свежекопченой свинины, и вскоре это умение сделалось немаловажной частью их самобытности. Сперва барбекю стало воскресной традицией, потом — символом города, и, наконец, — видом искусства, искусства старой Северной Каролины, искусства, рожденного тяжким трудом.

Шли годы, маленькие фермы и некогда оживленные торговые тракты, протянувшиеся до Теннесси и дальше, постепенно исчезли. На их месте возникли жилые кварталы и торговые центры, вблизи проложили автомагистраль. Люди, которые помнили, уезжали. Приезжали другие, не помнившие. Со временем первопричины забылись, осталось лишь коллективное бессознательное, традиция без памяти, сон, который снился всем жителям Мэллаби единожды в год.

Перед самым рассветом в первый день фестиваля барбекю в Мэллаби легкий утренний туман опускался на город, проникал в окна и сны горожан. «Вы забудете, когда проснетесь, — шептал он. — Но сейчас помните и гордитесь. Это ваша история».


Стелла ушла рано утром, задолго до того, как Джулия наконец вышла из дома. Стелла считала, что на празднике надо гулять вовсю. Она приходила на площадь едва ли не первой и возвращалась домой только на следующий день. Иногда Джулия за нее беспокоилась. Ничего не могла с этим поделать. За последние полтора года она хорошо узнала Стеллу. Джулия никогда не встречала другого такого же человека, который так сильно старается быть довольным тем, что у него есть.

Стелла, которую Джулия знала теперь, была совсем не похожа на Стеллу, которую она помнила по школе. Тогда Стелла выпендривалась как могла. Точно как Далси Шелби. Они были подругами — не разлей вода. Стелла ездила на блестящем черном «БМВ», купленном специально под ее блестящие черные волосы. И все в школе знали, что мама Стеллы, декоратор интерьеров (она жила в Роли, а Стелла — в Мэллаби, с отцом), оформила спальню дочери в виде зала кинотеатра, с экраном и аппаратом для приготовления попкорна. Фотографию этой спальни даже напечатали в каком-то интерьерном журнале.

На самом деле, когда Джулия вернулась в Мэллаби, она удивилась, что Стелла до сих пор живет здесь. Джулии всегда казалось, что богатые девочки из ее класса будут жить неординарной, волшебной жизнью. У них было все. Им были открыты любые пути. Человек, у которого столько всего, вряд ли согласится на меньшее, правда?

Как оказалось, корнем всех бед Стеллы была влюбленность: она влюбилась не в того мужчину. История стара как мир. Ее бывший муж изрядно подпортил ей жизнь. Мало того, что он ей изменял, так еще и растратил ее доверительный фонд. В результате своей эпопеи с замужеством Стелла превратилась в веселую, самокритичную женщину, работавшую в цветочном магазине, жившую в доме, который едва могла себе позволить, и пившую вино из пакетов. Иногда Джулия задавалась вопросом, а не хочет ли Стелла вернуть все назад? Отдала бы она все, чему научилась, за возможность снова стать той беззаботной девчонкой, которой завидовали все вокруг?

Джулия ни разу ее не спросила об этом. Их прошлое оставалось щекотливой и местами болезненной темой, поэтому Джулия ничего не сказала Стелле о Савьере и их поцелуе, хотя ей очень хотелось с кем-нибудь поделиться. Уже одно то, что она не смогла рассказать Стелле о чем-то личном, означало, что они не так близки, как той представлялось. Это огорчало Джулию, хотя она не понимала почему. Она не хотела сближаться ни с кем в Мэллаби. Настоящая жизнь ждет ее в Балтиморе.

Был уже полдень, когда Джулия наконец зашла за Эмили, чтобы забрать ее на фестиваль барбекю. Она постучала в дверь и услышала, как Эмили бежит вниз по лестнице с нехарактерным для нее воодушевлением. Джулия тут же насторожилась. Это было подозрительно.

Эмили выбежала на крыльцо, а через пару секунд следом за ней вышел Ванс.

— Ты уверен, что не хочешь пойти с нами? — Эмили чуть ли не подпрыгивала от нетерпения.

— Уверен, — ответил Ванс. — Вам и без меня будет весело.

Джулия и Ванс наблюдали, как Эмили сбежала вниз по ступенькам крыльца.

— Я приведу ее до темноты, — пообещала Джулия Вансу. — И мы принесем вам чего-нибудь вкусного с праздника.

— Спасибо, Джулия. Ты очень добра. Она прямо вся взбудоражена, да? — Ванс поглядел вслед Эмили, которая уже исчезла за деревьями.

— Да, — задумчиво подтвердила Джулия.

— Так распалиться из-за барбекю. Она очень похожа на меня. — Он помедлил, а потом, кажется, передумал. — То есть я, конечно, не лучший пример для подражания, но…

Джулия прикоснулась к его руке.

— Она очень похожа на вас. И это хорошо.

Эмили ждала Джулию на тротуаре.

— Почему он не пошел? — спросила она. — Он же любит барбекю.

— Ванс старается не появляться там, где много народа, — пояснила Джулия.

— Наверное, я уже так привыкла к нему, что иногда забываю.

— Значит, ты тут обживаешься даже успешнее, чем считаешь. Как вы с ним ладите?

Джулия рассеянно пожала плечами:

— Нормально, я думаю. Уже лучше.

— Хорошо.

Когда они вышли на Главную улицу, Эмили ошеломленно вздохнула. Джулия знала, что так и будет. Люди, впервые попавшие на фестиваль в Мэллаби, всегда удивлялись. Мэллаби был маленьким городком, и поэтому многие предполагали, что и праздник здесь маленький. На самом же деле фестиваль барбекю в Мэллаби был крупнейшим на юго-востоке, и на него приезжали люди со всей страны. Улицу, закрытую для транспорта, заполонили белые палатки. В дальнем конце виднелась верхушка колеса обозрения. Все было пропитано густым, сочным запахом мяса, жарящегося на углях.

Эмили с Джулией пробирались сквозь толпу, мимо многочисленных палаток с барбекю, которому и был посвящен фестиваль. Сэндвичи барбекю делались прямо в промышленных масштабах. С соусом, без соуса? Капустный салат прямо в сэндвич? Желаете кукурузных оладий отдельно? На улице каждый второй держал в руке сэндвич, наполовину завернутый в фольгу. В некоторых палатках продавали свиные шкварки, вареную кукурузу в початках, куриные шашлыки, жареные на гриле сосиски, жареные соленые огурцы, обжаренные во фритюре шоколадные батончики, сладкий хворост и, конечно, торты «Муравейник». Были там и сувениры ручной работы.

— Я и не думала, что здесь будет столько народу, — удивилась Эмили, вертя головой во все стороны. — Как здесь кого-то найти?

— А ты кого-нибудь ищешь? — поинтересовалась Джулия.

Эмили замялась.

— Да нет. Просто спросила.

Но чтобы проверить свою догадку, Джулия повела Эмили к главной сцене. На улице их было несколько, там играли разные группы — больше фолк и блуграсс, — а главная сцена стояла точно по центру улицы, посередине проезжей части, так что толпа огибала ее с двух сторон, словно река, обтекающая островок.

У ступеней, ведущих на сцену, стояла небольшая компания. В основном Коффи. Мужчины в шляпах и женщины в накрахмаленных платьях с широкими поясами. Уин был в соломенной шляпе-канотье, которая смотрелась бы по-идиотски на любом другом мальчике его возраста. Конечно, Эмили сразу уставилась на него. И он, как будто почувствовав взгляд, поднял голову и посмотрел на нее. Никто из них не сделал и шага в сторону другого, но напряжение, возникшее между ними, было почти осязаемым.

— Почему Уин… почему Коффи так одеты? — спросила Эмили. — В смысле, еще наряднее, чем обычно.

— Потому что это их фестиваль. Его учредили Коффи лет шестьдесят назад. Это их детище. Чуть позже они еще выступят с речью на этой сцене, а потом их пригласят в жюри. На конкурсы барбекю и пирогов.

Отец Уина посмотрел на сына, проследил за его взглядом и сразу подозвал Уина к себе. Буквально в ту же секунду, когда Джулия увела Эмили прочь.

Они с Эмили замечательно провели время на празднике. Объелись всякими вкусностями и купили памятные футболки с надписью «ВЕСЕЛИЛСЯ ДО ПОРОСЯЧЬЕГО ВИЗГА НА ФЕСТИВАЛЕ БАРБЕКЮ В МЭЛЛАБИ». У Джулии не было лишних денег на такое транжирство: она почти ничего не тратила на себя — все уходило на выплату долга по закладной на ресторан, — но оно того стоило.

Джулия не бывала на празднике барбекю уже много лет. Где-то здесь должна была стоять палатка ее ресторана. Нужды заниматься этим самой не было — все устраивали менеджеры. Джулия помнила, как папа любил этот праздник. И ведь было время, когда ей нравилось ходить на фестиваль с отцом.

Она думала, что для нее этот праздник давно утратил свою привлекательность, но не жалела, что пошла. Она увидела его заново — глазами Эмили. И в первый раз за долгое время поняла, что в Мэллаби все же есть что-то, чего ей не хватало.

Усталые, разгоряченные и довольные, они наконец добрались до луна-парка на дальнем конце улицы. Уже вечерело, и Джулия с Эмили собирались прокатиться разок на аттракционах, съесть по мороженому, купить угощение для Ванса и вернуться домой.

Но тут показался Савьер, пробиравшийся сквозь толпу прямо к ним. Заметь она его раньше, Джулия попыталась бы потихонечку увести Эмили и затеряться в толпе, но девушка увидела его первой.

— Смотри, Савьер! — воскликнула она, словно он был экзотической редкой райской птицей, на которую стоит взглянуть.

Никто не стал бы отрицать, что Савьер — это и вправду достойное зрелище из разряда «Это надо видеть!». Но когда он подошел, Джулия вся напряглась. С прошлого вторника она избегала Савьера, пытаясь придумать, что теперь делать и как жить дальше. Она пребывала в полной растерянности, лишившись своей злости. Долгие годы злость была ее верной и неизменной спутницей, но теперь, когда Савьер пробился сквозь эту стену и Джулия решила ему рассказать о том, что действительно произошло в том далеком году, она чувствовала себя беззащитной. Будто шла по канату без страховочной сетки, и тот поцелуй показал, как легко упасть.

Савьер посмотрел на нее с такой страстью, что она даже смутилась. Но сказал он совершенно не то, что предполагал его пылкий взгляд:

— Надеюсь, теперь ты довольна. Всю неделю мой навигатор пытается направить меня к «Унитазам для всей семьи».

Эмили рассмеялась, а Джулия пробормотала:

— Прошу прощения.

— Мне кажется, тебе нравится посылать меня не туда. — Прежде чем Джулия успела ответить, Савьер повернулся к Эмили. — Тебе нравится праздник?

— Очень, — ответила Эмили.

— Мы уже скоро уходим, — вставила Джулия. — Только прокатимся на аттракционах и сразу пойдем домой.

Савьер принял это как приглашение. Он не привык получать отказ. С ним такое случалось редко.

— Отлично. Я с вами.

— Нам бы не хотелось тебя задерживать, — замялась Джулия. — Ты же наверняка с кем-то.

— Я здесь один, если ты об этом. Встретил Стеллу, немного с ней поболтался. Но ее свита стала уж слишком обширной. Стелла как комета. Собирает космические обломки на своем пути.

Эмили опять рассмеялась, а Джулия, памятуя о том, как Савьер рассказал ей, что однажды они со Стеллой переспали, серьезно спросила:

— Не хочешь быть скромной частью хвоста Стеллы-кометы?

— Меня неожиданно привлекло притяжением другого небесного тела, — ответил он, глядя ей в глаза.

Эмили тихонько откашлялась.

— Мне кажется, вы хотите побыть вдвоем. Может быть, вместе прокатитесь? А я похожу, посмотрю. Мне вообще нравится гулять одной.

Джулия оторвала взгляд от Савьера.

— Думаю, это не самая лучшая мысль, — Джулия даже приобняла Эмили за плечи, не давая ей уйти.

— Почему? — не поняла Эмили.

— Да, Джулия, — улыбнулся Савьер. — Почему?

— Потому что я пообещала твоему деду, что буду присматривать за тобой.

— Со мной ничего не случится.

— Но…

— Джулия, — рассудительно проговорила Эмили. — Мне семнадцать, а не пять.

Джулия поняла, что этот раунд она проиграла.

— Встретимся в парке у летней эстрады. Через час. Ровно через час.

Эмили быстро поцеловала Джулию в щеку. Это было неожиданно, ласково и удивительно. Как будто Джулия была мамой, а Эмили — ее дочкой.

— Спасибо.

— Через час, — повторила Джулия, но Эмили уже скрылась в толпе. Джулия с трудом поборола порыв броситься вслед и быть рядом, и защитить девушку от всего, что доставило ей самой столько боли, когда она была в том же возрасте.

Наконец она повернулась к Савьеру, который удивленно приподнял брови.

— Эмили просто искала предлог, чтобы от меня улизнуть. Уин Коффи весь день пожирает ее глазами. И я заметила, как она тоже поглядывала в его сторону.

— Это было неизбежно, — пожал плечами Савьер. — Эти двое тянутся друг к другу как два магнита. Несмотря ни на что. Запретный плод сладок.

— Я не хочу, чтобы ей было больно. Она и так многое пережила.

— Ты слишком за нее переживаешь… Еще ничего не случилось. Уин — хороший мальчик. Но если он ее обидит, то будет иметь дело со мной. А теперь, — Савьер наклонился совсем близко к ней, — нам надо поговорить. О том, что случилось во вторник.

— У меня есть идея получше, — сказала она. — Пойдем в зеркальный лабиринт.

Савьер пришел в замешательство. И его можно было понять.

— Это и есть идея получше?

— Это зеркальный лабиринт. Все любят зеркальные лабиринты! — Она развернулась и направилась к маленькому павильону. Она сама понимала, как бредово все это звучит. Но говорить о том, что случилось во вторник, совсем не входило в ее ближайшие планы. Он хотел ее, да. Она поняла это сразу, как только вернулась. Но сначала она скажет ему о дочери. Об их дочери. И это сразу изменит все.

Савьер догнал ее уже у павильона и купил билеты. Как только они вошли и ступили на неустойчивый пол, Джулия потеряла равновесие и налетела прямо на Савьера. Он взял ее за руку и потащил за собой на другой конец комнаты. Детишки, заходившие в павильон, обычно надолго задерживались в первой комнате и катались на деревянных волнах, так что в зеркальной комнате Джулия и Савьер оказались единственными посетителями.

Ей пришлось вытянуть руки вперед, чтобы не натыкаться на зеркала. Где дорожка, а где отражение? Где настоящая Джулия? Савьер шел сзади, а потом вдруг пропал. Джулия испуганно обернулась и крикнула:

— Ты где?

— Сам не знаю.

Она попыталась пойти на голос и сразу же налетела на зеркало, обогнула его на ощупь и оказалась в новом зеркальном коридоре. Мигающий свет стробоскопа еще больше сбивал с толку. Ощущение было такое, что они очутились в психоделической ледяной пещере. А ритмичная, тревожная музыка звучала, словно стук сердца.

— Если хочешь, я извинюсь и скажу, что жалею о том, что тебя поцеловал, — донесся откуда-то голос Савьера. — Но это будет неправда. Я о многом жалею, но не об этом.

Вот! Вот он где! Нет, он опять сдвинулся.

— Стой на месте, чтобы я тебя нашла, — откликнулась она. — Я не хочу, чтобы ты извинялся. Просто… просто я скоро уеду. Это уже окончательное решение, и его ничто не изменит. Если ты готов это принять, тогда…

Из соседней комнаты донесся взрыв детского смеха.

— Что тогда? — спросил Савьер. — Я могу поцеловать тебя снова?

— Я не это имела в виду. Ты еще многого не знаешь. — Она свернула в другой коридор и оказалась в тупике, похожем на зеркальную примерочную в магазине одежды. Джулия отступила обратно.

— Вот теперь все проясняется, — протянул Савьер. — В общем, я сам заронил тебе в голову эту идею, насколько я понимаю. «Тебе здесь осталось всего полгода. Поживи хоть немного». Или все так и планировалось с самого начала? Дождаться, когда останется несколько месяцев, и оторваться напоследок?

Джулия резко остановилась, словно громом пораженная. Почему все мгновенно пошло вкривь и вкось? Она пыталась сделать что-то хорошее. Хотела как лучше, а вышло как всегда.

— Ты думаешь, я на такое способна?

— Ты способна уехать на восемнадцать лет и ни разу не оглянуться. Ты не жалеешь об этом? — Теперь его голос удалялся.

Джулия рванулась вперед, твердо намереваясь его догнать.

— Это не я мчалась на всех парусах вперед, не оглядываясь. И откуда ты знаешь, что я не смотрела назад? Ты смотрел? Видел? Нет. И ты даже не представляешь, Савьер Александр, о чем я жалею и о чем не жалею, так что и не начинай говорить об этом. Ты вообще ничего не знаешь.

— Да, ты права. Я вообще ничего не знаю. Ты со мной никогда ничем не делилась. Все свои переживания оставляла себе. А теперь говоришь, что мы можем быть вместе, но только временно. Что дашь мне возможность узнать тебя поближе — при условии, что через полгода ты меня бросишь. Никаких обязательств. Никаких воспоминаний о нашем запутанном прошлом.

— Где ты? — крикнула Джулия в отчаянии.

— Хочу сообщить тебе одну вещь. Временно ничего не получится. И кстати, ты не так близко, как мне бы хотелось.

— Что это значит?

— Оставайся в Мэллаби, Джулия, и узнаешь.

Она услышала, как где-то скрипнула дверь, а потом хлопнула, закрываясь.

— Савьер? Савьер! — Она сумела выбраться из зеркального лабиринта лишь через несколько минут. Прошла через дверь и оказалась внутри вращающегося колеса. Ей пришлось пробежать через него, потом — мимо воздушных струй, и к тому времени, когда она вырвалась на волю, Савьера уже и след простыл.

Он все не так понял. Она пыталась объяснить ему, что лучше не заводить разговор о каких-либо отношениях, пока она ему не расскажет всего. Возможно, он ее возненавидит, когда все узнает. Она не имела в виду, что хочет с ним позабавиться безо всяких обязательств. Но он именно так и подумал и поспешил повернуть ситуацию в свою пользу. Представить все так, как удобно ему. Даже если бы Джулия и намекала на то, что он себе вообразил, Савьер все равно должен был радоваться, что добился, чего хотел. А вместо этого он заявил, что она сможет его получить только на его условиях. Если она останется в Мэллаби.

Неужели он думает, что она бросит все ради него?

Однажды она поверила, что он подарит ей счастье — и что в итоге?

Она пошла к летней эстраде, кипя негодованием. Злость на Савьера вернулась, и это было хорошо. Она ничего ему не должна. Теперь можно просто уехать. И ничего не говорить.

О боже. Если бы она сама в это верила.

Если бы он ее не поцеловал.

Если бы он ей не сказал…

Джулия только успела выйти из луна-парка, как вдруг услышала за спиной:

— Джулия! Джууууууууулия!

Она обернулась и увидела Беверли, которая шла к ней, стуча каблуками по мостовой. Она была с Бадом Дейлом, своим нынешним мужем, который напоминал вьючного мула, увешенного многочисленными пакетами.

— Беверли, — кисло сказала Джулия и повернулась к Баду. — Давно не виделись, Бад. Как поживаете?

— Хорошо поживаю, Джулия. Приятно, что кто-то интересуется.

Джулия на секунду замешкалась, пораженная тем, как прозвучали его слова. Что-то похожее мог бы сказать и ее отец. Таким же добродушным, шутливым тоном. Беверли бросила отца Джулии, а потом вышла замуж за человека, очень похожего на него.

— У меня для тебя есть сюрприз, — заявила Беверли.

— Какой сюрприз?

— Он у меня не с собой. Но я зайду к тебе завтра в обед, хорошо? Я уже вся в предвкушении.

— Хорошо. — Джулия уже собралась идти дальше. — Тогда до завтра.

— Что ты вечно такая несчастная, Джулия? — сказала Беверли, уперев руки в бока. — На тебя больно смотреть. Это как-то не добавляет тебе привлекательности. И вообще. Надо бы чуточку прихорошиться. Убрать эту жуткую прядь. Хоть иногда улыбаться людям, не закупориваться в эти блузки с длинными рукавами. — Беверли подправила низкий вырез у себя на рубашке, подтянув его еще ниже. — Я знаю, что ты не любишь показывать шрамы, но когда ты в постели с мужчиной, он будет смотреть не на руки, если ты понимаешь, о чем я.

— Спасибо за совет. До свидания, Бад.

— Приятно было с тобой повидаться, Джулия, — откликнулся он.

Уходя, Джулия успела услышать, как Беверли говорит Баду:

— Я пыталась заменить ей мать. Пыталась научить ее всяким женским премудростям. Но с ней явно что-то не так. И это, похоже, не лечится.

Джулия с трудом поборола желание обернуться и высказать Беверли все, что она о ней думает. Но убедила себя, что не стоит портить оставшиеся полгода. Все равно она скоро уедет и больше уже никогда не увидит Беверли. Ни Беверли, ни Савьера.

Неудивительно, что в присутствии этих двоих она вечно несчастная. В Балтиморе все будет иначе. Хотя Джулия не помнила, чтобы была как-то особенно счастлива в Балтиморе, теперь у нее будет своя кондитерская — явная перемена к лучшему.

И она наконец-то уедет отсюда.


Эмили медленно шла по улице, окутанной жаркой дымкой от палаток с едой. Она старательно делала вид, что просто гуляет, а не ищет Уина в толпе. Возможно, когда Уин спрашивал, увидятся ли они на фестивале, он совсем не имел в виду, что ему хочется провести с ней какое-то время на празднике. Но ей только сейчас представился случай узнать это наверняка.

В течение дня Эмили видела Уина несколько раз — мельком и издалека. Им постоянно что-то мешало. То Джулия тянула Эмили за собой, то отец отвлекал Уина. Девушка ужасно обрадовалась, когда к ним подошел Савьер. У нее появился хороший повод сбежать от Джулии, хотя ту, похоже, совсем не привлекала перспектива остаться с Савьером наедине.

Эмили направилась к справочному киоску, рядом с которым в последний раз видела Уина (он объяснял что-то туристам, приехавшим на фестиваль), и вдруг почувствовала у себя на плече знакомую теплую руку.

Она обернулась и расплылась в улыбке.

Уин успел снять пиджак и галстук и закатал рукава рубашки. Его соломенная шляпа тоже куда-то делась. Но он все равно выглядел как настоящий южный джентльмен. При каждом порыве ветра белая рубашка развевалась, как парус. Его взгляд был пристальным, а глаза — невероятно зелеными.

— Привет. — Можно было бы начать разговор как-то поостроумнее, но Эмили слишком разволновалась оттого, что Уин был так близко.

— Привет, — ответил он.

— Ты заметил, что здесь прямо заговор, чтобы держать нас на расстоянии как минимум в двадцать шагов? Только захочешь с кем-нибудь подружиться, а тут сплошные препоны.

Уин взмахнул рукой — мол, пойдем. Не надо стоять на месте.

Они пошли в сторону аттракционов.

— Вот в этом и заключается разница между нами, — он оглянулся через плечо. — Я сразу знал, как это будет непросто.

— Тебе уже дали медаль «За отвагу»?

— Прости. Я не хотел тебя обидеть. Рад, что нам все-таки удалось побыть вдвоем.

Она немного смягчилась.

— Хотелось бы мне тебя разгадать, Уин.

Он усмехнулся.

— Приятно услышать. Ты даже не представляешь, как это бодрит и освежает.

— В смысле, что я одна такая недалекая, а все остальные тебя давно разгадали?

Он пожал плечами:

— По крайней мере, все в Мэллаби.

— Ну вот. Я и так чувствую себя белой вороной…

— О чем и речь. Ты живешь в странном городе, но сама чувствуешь себя странной.

Они проталкивались сквозь толпу, и их руки случайно соприкасались. Эмили нравились эти нечаянные прикосновения. В Уине все было таким нарочитым, таким преднамеренным.

— Ну, я рада, что у меня получилось тебя взбодрить, — ответила она, и Уин рассмеялся.

Потом он на секунду остановился, схватил Эмили за руку и потащил к колесу обозрения.

— Давай покатаемся, — предложил он.

— Почему именно на колесе? — спросила Эмили. Рядом с Уином все было так странно и непонятно. Иногда ей казалось, что это игра. Только она не знала правил. И не могла разобраться, кто выигрывает.

— Потому что оно ближе всех, — объяснил он. — А тут мой отец.

Эмили оглянулась, пытаясь найти в толпе Моргана Коффи, но не увидела даже никого похожего. Уин заплатил за билеты и провел Эмили на посадочную площадку. Они сели в первую свободную кабинку, и смотритель аттракциона опустил защитную перекладину.

Колесо поползло вверх. Уин положил руку на спинку сиденья за спиной Эмили и поднял голову к небу. А Эмили смотрела вниз, на толпу. Она наконец разглядела отца Уина. Тот стоял неподвижно, словно каменное изваяние, и наблюдал за ними с выражением плохо скрываемой ярости.

— Он скоро уйдет, — сказал Уин, по-прежнему глядя на сумеречное небо. — Он не захочет, чтобы кто-то заметил, как он бесится из-за того, что мы вместе.

— Вы с отцом плохо ладите, да?

— Мы с ним во многом похожи. Но у нас разные взгляды на жизнь. Например, он считает, что все должно быть, как было раньше. А я не согласен.

Колесо остановилось, так что их кабинка оказалась почти на самом верху.

— Я много думала о тебе, — призналась Эмили. Фраза вышла какой-то мечтательной и романтичной. Она хотела сказать совершенно не то.

Он оторвал взгляд от неба и посмотрел ей в глаза. Потом улыбнулся озорной улыбкой:

— Да ну?

— Не в этом смысле, — рассмеялась она. Но смех оборвался, когда их кабинка принялась раскачиваться на ветру. Эмили схватилась за перекладину двумя руками. Уин сидел совершенно спокойно. Уж он-то наверняка не боялся высоты. — Просто у меня есть одна мысль… Она никак не дает мне покоя.

— Что за мысль?

— Ты же не оборотень, правда?

— Прошу прощения? — не понял он.

Она медленно разжала руки, отпуская перекладину.

— Когда я думала, почему ты не выходишь на улицу по ночам, мне пришли в голову только две вещи: либо у тебя куриная слепота, либо ты оборотень.

— И ты выбрала оборотня?

— Пришлось подбросить монетку.

Уин долго молчал, а потом все же ответил:

— Это традиция. Ей уже несколько сотен лет.

— Почему?

— Хороший вопрос. Наверное, потому, что традиция есть традиция.

— В этом ты тоже с ним не согласен, с отцом?

Колесо снова сдвинулось.

— Да. Но пойти против традиции очень непросто. — Уин повернулся к Эмили. — Я тебе много всего расскажу, но это самое главное, что тебе надо понять.

Она сразу разволновалась.

— Что ты расскажешь?

— Много странного и удивительного, — он будто читал ей сказку.

— Почему? Почему ты решил рассказать?

— Я уже говорил. У нас с тобой есть общая история.

— Вообще-то это не наша история, — заметила Эмили. — Это история твоего дяди и моей мамы.

— История движется по кругу. Сейчас мы находимся в той же точке, где находились они двадцать лет назад. Все принадлежавшее им теперь наше. И все, что наше, будет принадлежать им.

— Ты много думал об этом.

— Да.

Колесо снова остановилось. Сейчас их кабинка оказалась на самом верху. Она ненадежно раскачивалась на ветру и скрипела. Эмили снова схватилась за перекладину.

Уин улыбнулся.

— Ты боишься?

— Конечно, нет. А ты?

Он посмотрел на далекий горизонт.

— Люблю смотреть на мир с высоты. Я знаю, какое все там, внизу. Мне нравится видеть возможности, лежащие за пределами известного мира. За пределами того круга, о котором я говорил.

Эмили поняла, что смотрит на него не отрываясь, только когда он повернулся к ней и их взгляды встретились. Ей показалось, что воздух в кабинке вдруг зазвенел напряжением. Они сидели так близко, что Эмили чувствовала запах Уина, легкое дуновение его одеколона. Она видела крошечные капельки пота в ямке между его ключицами. Его взгляд чуть сместился, задержался на ее губах. Эмили обдало жаром. Это было новое, ошеломляющее ощущение. Как будто мироздание рухнет, если что-то не произойдет прямо сейчас.

Но напряжение так и не разрядилось, момент был упущен. Уин сделал глубокий вдох и убрал руку со спинки сиденья.

Больше они не произнесли ни слова. Когда их кабинка опустилась вниз, смотритель аттракциона поднял защитную перекладину, и Эмили с Уином выбрались на платформу.

— Прости, но мне надо идти, — сказал он.

Она все еще чувствовала себя странно. В голове шумело, кожу как будто покалывало.

— Ладно.

Но он не ушел.

— Отец ждет за углом, — объяснил он. — Тебе лучше с ним не встречаться.

— Ладно.

Но он все равно не уходил.

— И скоро стемнеет.

— Я понимаю. Ты не хочешь, чтобы я видела, как у тебя отрастают клыки и шерсть.

Уин провел рукой по вьющимся от влажности волосам.

— Нет, вряд ли ты понимаешь.

— Тогда объясни мне. Ты обещал рассказать что-то странное и удивительное. Раз обещал, так рассказывай.

Он улыбнулся, словно услышал именно то, что хотел услышать. Словно все шло так, как и было задумано.

— Расскажу. В следующий раз. — Он повернулся, чтобы уйти.

— Подожди, — остановила его Эмили. — Мне нужно спросить у тебя одну вещь.

— Какую?

Она решила не мяться и спросить напрямую:

— Ты считаешь, что я должна отвечать за то, что сделала моя мама?

— Конечно, нет, — ответил он, не раздумывая.

— Но твой отец так считает.

Уин отвел взгляд.

— Я не могу говорить за него.

— Дедушка мне сказал, что мама взбесилась, потому что Коффи не пустили ее в свой круг. Поэтому она и сделала то, что сделала.

— Так говорят, — откликнулся Уин, пристально глядя на Эмили.

Она убрала волосы за уши.

— Я просто хочу, чтобы ты знал… я не злюсь.

— Прошу прощения?

— Я не нравлюсь твоей семье. Я понимаю почему. И я не злюсь.

— Ох, Эмили.

— Что?

— Теперь стало еще сложнее.

— Что? Уйти?

— И это тоже. До встречи?

Она кивнула, уже предвкушая их следующую встречу. Что он сделает? Что он скажет? Ее тянуло к нему, он ее завораживал. И она ничего не могла с этим поделать. Ей хотелось стать здесь своей, и рядом с Уином она именно так себя и ощущала.

— До встречи, — сказала она, и он ушел.


Эмили встретилась с Джулией у летней эстрады, как они и договаривались. Сразу было заметно, что за прошедший час настроение обеих разительно переменилось. Они купили дедушке Вансу сэндвич с барбекю и жареные соленья и пошли домой. За всю дорогу никто не произнес ни слова.

У дома дедушки Ванса Джулия, погруженная в свои мысли, рассеянно попрощалась с Эмили. Та вошла в дом и постучала в стену рядом со складной дверью в комнату Ванса.

— Дедушка Ванс, я дома.

Когда он открыл дверь, Эмили впервые увидела его спальню, которая раньше, наверное, была гостиной. Плотные шторы на окнах были задернуты, чтобы комната не нагревалась, но свет, сочившийся сквозь рыжеватую материю, создавал ощущение непреходящей вечерней зари. Судя по общему виду, комната должна была пахнуть пылью и духотой, но оттуда сквозило свежестью с легким, едва уловимым ароматом духов, словно там была женщина, которая вышла буквально минуту назад.

На полках на дальней стене стояли ряды фотографий в рамках, старинные снимки одной и той же женщины — красивой женщины со светлыми волосами и точно такой же улыбкой, как у мамы Эмили. Это, наверное, бабушка Лили. Интересно, подумала Эмили, а где мамины фотографии? Есть ли они у него?

Она протянула дедушке угощение, завернутое в фольгу.

— Вот, купила тебе на фестивале.

— Прекрасно! Думаю, я поем на кухне. Хочешь со мной?

Как только Ванс зашел на кухню, он сразу отправился в прачечную. Эмили слышала, как открылась и закрылась дверца сушилки. Ванс вернулся на кухню.

— Как тебе наш маленький фестиваль?

Эмили улыбнулась.

— Какой-то он не маленький.

— Что вы с Джулией делали? — Он сел за стол и принялся рассеянно потирать колени, как будто они болели.

— Ходили, смотрели. Объедались всякими вкусностями. Она купила мне футболку. — Эмили положила на стол сэндвич и жареные соленья, достала из пакета футболку и показала деду.

— Ха! Забавно, — Ванс прочитал надпись. — Видела кого-нибудь из ровесников?

Эмили на секунду замялась.

— Только Уина Коффи.

— Ну, это их праздник. — Ванс развернул угощение и принялся за еду. — Тебе надо общаться со сверстниками, познакомиться с кем-нибудь. Помнится, у моего старого друга Лоренса Джонсона есть внук… кажется, он в седьмом классе.

Эмили пришла в замешательство.

— Думаешь, меня возьмут в няни?

— Да, пожалуй, он для тебя маловат, — признал Ванс. — Сейчас только июль. Школа начнется еще не скоро, вот я и боюсь, что тебе будет скучно. — Он вдруг встревожился. — Та подруга твоей мамы… Мэри… она сказала, что перешлет все твои документы в новую школу. Может быть, стоит сходить проверить? На всякий случай.

В Мэллаби происходило столько всего необычного, что Эмили и думать забыла о Мэри.

— Наверное, не надо. Мэри очень ответственная. Прямо как мама. — Эмили опустила глаза на футболку, которую держала на коленях. — Мама помогла основать школу, в которую я ходила. Ты знал об этом?

Ванс кивнул.

— Мэри мне многое рассказала. Твоя мама прожила достойную жизнь. О тебе Мэри тоже говорила. Сказала, что ты активно занималась общественной работой.

Эмили пожала плечами. Теперь ее прежняя жизнь казалась такой ограниченной и тяжелой.

— Это было обязательное требование.

— Здесь тоже есть чем заняться. Ну, чтобы не сидеть вечерами дома.

Она понимала, к чему он клонит — очень тонко и деликатно, насколько на это вообще способен человек выше двух с половиной метров ростом. Он не хотел, чтобы она общалась с Уином. И она понимала почему.

В то же время она задумывалась о том, не удастся ли ей это изменить. Может, так было начертано самой судьбой, чтобы Эмили приехала в Мэллаби и все исправила. Мама всегда говорила: «Не жди, пока мир изменится. Меняй его сама». В последние дни Эмили много думала о подсказках, которые мама — может быть, и неосознанно — давала ей все эти годы. О ее жизни в Мэллаби. Об усвоенном ею уроке. Эмили начала понимать, что мама стала такой, какой стала, потому что хотела загладить свою вину. Это было ее наказание. В юности она обижала людей. И спасала людей, когда стала старше. Мама сделала много хорошего, но считала, что этого мало.

Когда дедушка Ванс доел, он поднялся из-за стола, чтобы выбросить обертку в мусорное ведро. Потом снова зашел в прачечную и проверил сушилку.

Эмили уже не могла терпеть. Ее разрывало от любопытства. Когда дедушка вернулся в кухню, она спросила:

— Почему ты все время проверяешь сушилку?

Он рассмеялся и смущенно взглянул на внучку.

— А я все думал, когда ты спросишь, — дедушка открыл холодильник, достал две бутылки с газировкой и протянул одну Эмили. — Когда мы с Лили только поженились, я чувствовал себя скованно. Привык жить один, и вдруг нас стало двое. Сам того не замечая, я постоянно ходил за ней следом, когда она делала что-то по дому. Просто чтобы убедиться, что она делает все как надо. Как я привык.

Больше всего Лили раздражало, что я проверяю после нее сушилку, не осталось ли там каких-то вещей, — он покачал головой, погрузившись в воспоминания. — Из-за того, что я очень высокий, я не могу заглянуть в сушилку, поэтому мне приходится наклоняться и щупать рукой. И вот однажды, когда Лили вышла из прачечной с корзиной высушенного белья, я, как обычно, пошел проверять сушилку, сунул руку в барабан… и наткнулся на что-то склизкое и холодное. Она положила в сушилку лягушку! У нас их было много на заднем дворе. Я так быстро отдернул руку, что даже не устоял на ногах. Лягушка выпрыгнула из сушилки и поскакала в кухню.

Когда я поднял глаза, Лили стояла в дверях и смеялась. Я усвоил урок. Хотя иногда Лили в шутку просила меня проверить сушилку. И я всегда находил там какой-нибудь забавный подарок от нее, — Ванс открыл бутылку и отпил глоток. — Она умерла, а я все хожу, проверяю сушилку. Сам не знаю почему. Я, конечно, не жду, что там что-то будет. Но я думаю о Лили. И когда мне волнительно или тревожно, я всегда проверяю сушилку. Просто на всякий случай. А вдруг Лили мне что-то подскажет?

— Это так здорово, дедушка Ванс. Жалко, что я ее не застала.

— Да, вы бы с ней подружились. Она бы тебя полюбила.

Они пожелали друг другу спокойной ночи, и Ванс ушел к себе в комнату. Эмили поднялась до середины лестницы, но потом развернулась, тихонько спустилась вниз и прокралась в прачечную.

Она рассмотрела сушилку со всех сторон, даже заглянула в зазор между стеной и аппаратом. Не отдавая себе отчета в том, что она делает, Эмили нажала на рукоятку, быстро открыла дверцу и отскочила назад, словно боялась, что из сушилки выскочит что-то страшное и набросится на нее.

Осторожно заглянула внутрь. Там ничего не было.

Эмили едва не рассмеялась, поражаясь себе. Что на нее вдруг нашло?

Она-то что ищет? Какие знаки?


Эмили проснулась посреди ночи, не зная, что ее разбудило. Она медленно открыла глаза и сделала глубокий вдох. Когда она выдыхала, ей показалось со сна, что воздух вырвался изо рта струйкой синеватого дыма. Она лежала, глядя в потолок, и постепенно до нее начало доходить: что-то не так. Обычно в комнате было светлее.

Когда она засыпала, луна светила в открытую балконную дверь и на полу лежал прямоугольник бледного серебристого света. Эмили приподнялась на локте и увидела, что балконная дверь, которую она оставила открытой, теперь была плотно закрыта, а шторы — задернуты.

Сердце екнуло, по спине пробежали мурашки. Кто-то побывал в ее комнате. Эмили запустила руку под подушку и выключила плеер. Потом медленно села на кровати.

Она знала, что это он. Его присутствие ощущалось иначе — совсем не так, как присутствие всех остальных, кого Эмили знала. Она чувствовала его тепло, словно невидимый след в воздухе.

Эмили вынула из ушей наушники, встала с кровати и включила свет.

В комнате не было никого.

Из щели между шторами торчал белый листок бумаги. Эмили поспешила к балконной двери и схватила записку, засунутую между двойными створками.

Прости, что бросил тебя на фестивале. Я не хотел. Давай погуляем сегодня? Встретимся утром на променаде на пляже у озера в Сосновом бору.

Уин.

Эмили распахнула дверь и выскочила на балкон.

— Уин?

Ничего. Только стрекотание кузнечиков и бумажный шелест листьев на ветру.

Ее сердце по-прежнему бешено колотилось, но теперь не от страха, а от радостного предвкушения. Она уже и не помнила, когда в последний раз ощущала что-то подобное. Когда в последний раз ждала чего-то с таким нетерпением: вкусной еды, дня рождения, выходных. Уин заставил ее вспомнить, как это бывает.

Подол ее ночной рубашки хлопал на ветру, воздух вокруг был заряжен энергией. Она замерла, боясь пошевелиться. Чтобы не спугнуть это волшебное ощущение.

Спустя пару минут Эмили услышала, как завелся двигатель автомобиля. Фары грузовичка Джулии, припаркованного на улице перед соседним домом, внезапно зажглись. Грузовичок тронулся с места и поехал по улице. Девушка наблюдала за ним, пока он не скрылся из виду.

Похоже, не одной ей предстояла бессонная ночь.

Глава 12

Когда Савьер пошел открывать дверь, он был зол как черт. Всякий разозлился бы, если бы его разбудили посреди ночи настойчивым звонком. Про себя он решил, что не придушит звонящего только в том случае, если у соседей случился пожар.

Он рывком распахнул дверь, так что она ударилась о стену, и включил свет на крыльце.

Джулия убрала руку со звонка, и бьющие по ушам трели тут же затихли.

Савьер растерянно заморгал.

— Джулия? — спросил он, просто чтобы удостовериться, что ему это не снится.

— Нам надо поговорить.

— Прямо сейчас? — он был явно не в ударе.

Она закатила глаза.

— Да, сейчас.

Савьер внимательно посмотрел на нее. Она даже не переоделась. Была в тех же вылинявших джинсах и белой, с вышивкой, блузке в крестьянском стиле, что и на фестивале. Савьер знал, что не должен был бросать ее в лабиринте, но он разозлился. Она решила, что он хочет с ней переспать, и не более того. Да, у него было немало случайных женщин и одноразовых вспышек страсти, но с Джулией все иначе. Он хотел большего. Хотел, чтобы все было по-настоящему. Хотел быть с ней честным. А ей это было не нужно.

— Ты что, пьяна?

— Нет. Я в бешенстве.

— Ага, хорошо. А то я уже испугался, что с тобой что-то не так, — он отступил от двери, освобождая проход. — Заходи. — Это было машинальное действие, и Савьер сообразил, что происходит, только когда Джулия переступила порог и прошла по короткому коридору в гостиную. Вот она, Джулия. У него дома. Мечта сбылась. Но он совершенно не представлял, что делать дальше.

Свет горел только на кухне, на вытяжке над плитой. Он проникал и в гостиную, но там все равно было сумрачно. Джулия огляделась по сторонам и легонько кивнула, как будто его дом был точно таким, каким она его и представляла. Как будто здесь витал дух элитарности и богатства, который ей не понравился.

— Это насчет той важной вещи, которую ты собиралась сказать? — Савьер вдруг испугался, что так и есть. Сейчас она скажет ему эту важную вещь — последнее, что она собиралась сказать, — и больше уже не захочет иметь с ним дела?

Джулия повернулась к нему, удивленно нахмурившись:

— Что?

— На прошлой неделе ты принесла мне торт и сказала, что начала печь торты из-за меня. А еще ты говорила, что хочешь сказать мне одну важную вещь. Но прибережешь ее на потом. «Потом» уже наступило?

— Нет, это тут ни при чем. С чего бы мне вдруг из-за этого психовать?

Он вздохнул.

— Не знаю, Джулия. С тобой никогда не угадаешь.

Она принялась ходить взад-вперед.

— Я спокойно жила, пока ты мне не рассказал о своих переживаниях. Я уже не могла на тебя злиться. Даже прониклась к тебе. Ну, почти… Почти стала тебе доверять, — женщина невесело усмехнулась. — А ты обвиняешь меня в каком-то коварстве.

— Ты о чем?

— О том, что ты сегодня сказал.

Он потер рукой щеку.

— Освежи мою память.

— Ты сказал, что я подпускаю тебя к себе, лишь потому что собираюсь уехать. А потом ты сбежал от меня.

— А, ты об этом.

— Я говорила о другом. И если бы ты не сбежал, я бы тебе объяснила. Впрочем, неважно, что я хотела сказать. Даже если бы все было так, ну и что?

Савьер уже начал думать, что это не он туго соображает со сна. Это она несет полную дичь.

— Прошу прощения?

— Даже если бы я подпустила тебя к себе лишь потому, что собираюсь уехать, и что с того? Почему тебе это так важно? Ты пытался забраться ко мне в трусы с тех пор, как я сюда вернулась, и почему мой отъезд должен тебе помешать? В прошлый раз тебя это не остановило.

Его бросило в жар. Она задела его за живое.

— Просто для сведения: ты сама знаешь, что я мог бы забраться к тебе в трусы когда угодно. — Он подошел к ней вплотную. — Потому что я знаю, как это делается.

— Ну, так прямо сейчас и попробуй. — Она пыталась храбриться, но ее голос дрогнул.

— Я хочу и сюда тоже, — он прикоснулся к ее виску.

— Ты уже там.

— И сюда, — положил ладонь ей на грудь, прямо над сердцем, которое бешено колотилось. От ярости? Страха? Или вожделения?

Она резко отшатнулась.

— Больше этого не повторится.

— Чего?

— Ты не проберешься ко мне в сердце. Не заморочишь мне голову и не заставишь поверить, что это по-настоящему. Что это навсегда. После первого раза я много лет приходила в себя. И ты не заставишь меня поверить, что теперь все иначе. Ты не будешь мне ничего обещать. И я тоже ничего тебе не обещаю. Так что все эти уловки: «Оставайся, потому что ты не так близко, как мне бы хотелось», — они не прокатят. Знаешь, насколько все было бы проще, если бы тогда ты пообещал мне только одну ночь? Ту ночь? Знаешь, как я тебя ненавидела за то, что, ты заставил меня поверить, будто любишь меня?

— Джулия…

— Нет. Обещай мне одну ночь. Не обещай любить меня. Не проси остаться.

К черту приличия и благородство. Он шагнул к ней, сгреб ее в охапку и поцеловал, больше не в силах сдерживать свою страсть. Ему казалось, что его подхватил и понес мощный, неудержимый поток, которому невозможно сопротивляться. Впрочем, сопротивляться ему и не хотелось.

Он взялся за низ ее блузки и медленно поднял вверх. Когда его руки скользнули по ее голой груди, Джулия выгнула спину. Он прервал поцелуй. Она зарылась пальцами ему в волосы, словно пытаясь его удержать.

— Господи, ты пришла сюда без бюстгальтера, — выдохнул Савьер.

Он прижал ее спиной к стене и снял с нее блузку, стащил через голову и отшвырнул прочь. Джулия принялась ерзать, прижимаясь к нему. Он застонал. Они двигались в едином ритме, словно уже занимались любовью, хотя их еще разделяла одежда.

Он расстегнул ее джинсы, и она попыталась помочь ему их стянуть, не прерывая поцелуя, но их губы вновь и вновь отрывались друг от друга. В конце концов Савьер просто стащил с нее джинсы ногой, и они упали на пол.

— Ты хочешь одну ночь, я дам тебе одну ночь, — он подхватил ее на руки и отнес на диван. — Но это будет длинная ночь.

Савьер положил Джулию на диван, а сам встал над ней, глядя на нее с такой жадностью, что она даже смутилась и попыталась прикрыться руками. Не отрывая взгляда от Джулии, Савьер быстро снял пижамные штаны и поставил одно колено на диван. Джулия подняла руку и уперлась ладонью в его голую грудь.

— Подожди, Савьер.

Он резко втянул в себя воздух.

— Джулия, что ты делаешь со мной?

— Я имела в виду, подожди, потому что мне надо взять презервативы. Они в джинсах, в кармане.

Он удивленно вскинул голову.

— Я не врал. У меня не может быть детей.

— Ты уверен?

— Уверен. — Но он все равно встал с дивана, совершенно не смущаясь своей наготы, нашел на полу ее джинсы, достал из кармана упаковку презервативов, открыл один и быстро надел.

— Хватит ждать, — он накрыл ее своим телом.

— Хватит ждать.

Настолько хорошо, как вместе, им не бывало никогда. Они льнули друг к другу так, словно сила, исходившая от их тел, могла заставить исчезнуть все, что их разделяло. И в какой-то момент так и произошло, и Савьеру хотелось, чтобы время остановилось и он остался бы в этом мгновении навсегда.

Потом, когда все закончилось и они лежали, вцепившись друг в друга так крепко, что от пальцев могли остаться синяки, Савьер зарылся лицом в шею Джулии и прошептал:

— Несмотря на прискорбную неспособность сдержаться прямо сейчас, на самом деле я кое-чему научился с тех пор, как мне было шестнадцать.

Джулия рассмеялась.

— Как только я соберусь с силами встать, мы пойдем в спальню, и я тебе покажу.

Джулия проснулась уже утром, хотя в комнате было еще темно. Савьер наблюдал, как она заморгала, а потом повернула голову и увидела, что он на нее смотрит.

Ее волосы были взъерошены, розовая прядь обвилась вокруг уха. Джулия сделала глубокий вдох, словно признавая свое поражение.

— Я-то думала, что со всем разобралась.

— Может быть, все прояснится, если я пообещаю тебе еще одну ночь?

Она улыбнулась, но ничего не сказала.

Он провел пальцем по ее руке. Джулия не сразу сообразила, что он следует линиям шрамов. А когда сообразила, то попыталась отдернуть руки. Но мужчина удержал ее.

— Зачем ты делала это? — спросил он.

Она наблюдала, как Савьер следит за своим пальцем, скользящим по линиям шрамов.

— Мне было плохо и одиноко. Это был такой способ справляться с депрессией. Я не знала, что делать, и вся моя злость направлялась внутрь. Вот я и резала руки — давала ей выход. Только не думай, что я от природы такая умная. Это годы психотерапии дают себя знать.

Савьер посмотрел ей в глаза.

— И больше ты так не делала?

— Нет. Если ты вдруг не заметил, я уже не коплю злость в себе. Я научилась ее выражать. — Она шевельнулась и слегка поморщилась.

— С тобой все нормально?

Джулия тихонько откашлялась.

— Просто я… у меня давно никого не было.

Может, с его стороны это было нехорошо, но его обрадовали ее слова. Он часто задумывался о том, что она делала в Балтиморе и кто там у нее был. Об этом отрезке ее жизни Савьер почти ничего не знал.

— Почему ты не вернулась в Мэллаби, Джулия?

— Мне казалось, что здесь не к чему возвращаться, — объяснила она, уставившись в потолок.

— Ты никогда не скучала по дому?

— Я все время скучаю по дому, — она по-прежнему не глядела на него. — Просто не знаю, где мой дом. Он где-то есть. Как обещание счастья. Я это знаю. Иногда даже чувствую. Но это как бежать за луной — стоит только подумать, что сейчас я ее поймаю, она исчезает за горизонтом. Я горюю, потом пытаюсь ее забыть и жить дальше, но следующей ночью она возвращается на небо и снова дает мне надежду, что я сумею ее удержать.

Савьер затаил дыхание. Джулия никогда не была с ним такой искренней и откровенной. Она никогда не делилась своими чувствами.

— Это та самая важная вещь, которую ты собиралась сказать?

— Нет.

Он застонал.

— Ты меня убиваешь. Это что-то хорошее?

— Да.

Он положил руку ей на бедро и начал медленно сдвигать ее вверх.

— Лучше, чем прошлая ночь?

— Их нельзя сравнивать, — Джулия остановила его руку, положив на нее ладонь. — А сколько времени?

Он приподнялся на локте и посмотрел на часы, стоявшие на тумбочке у кровати.

— Начало десятого.

Она замялась.

— Утра?

— Да, конечно.

Она тихо ойкнула и пулей вылетела из постели. Подбежала к окну и раздвинула тяжелые шторы. Темная комната тут же наполнилась светом. Когда перед глазами перестали плясать круги, Савьер завороженно уставился на ее обнаженную фигуру, вырисовывающуюся на фоне окна. Он не мог оторвать от нее глаз. Кровь стучала в висках, внутри все напряглось.

— Как же так? Уже утро! Почему ты мне не сказал? Что у тебя за шторы? — Она схватилась рукой за штору и рассмотрела ее поближе. — Я думала, еще ночь!

— Хорошие шторы. Со специальным светоблокирующим покрытием. Без них меня каждое утро слепило. — Он сел, опираясь на подушки, и завел руки за голову. — Мне, конечно, приятно на тебя смотреть. Но у соседей вид лучше. Может быть, повернешься ко мне лицом?

Она быстро шагнула назад, прочь от окна, и прикрылась одной из штор.

— Не может быть! Я тут удивляю твоих соседей, выставляя себя напоказ в голом виде. Воскресным утром.

— И узрел я лик Божий.

— Мне надо идти, — она повернулась к двери.

— Нет.

— Мне надо быть в ресторане. Испечь торты на день. Я страшно опаздываю. Обычно в это время у меня уже все готово. Где моя одежда? — Джулия огляделась и хлопнула себя по лбу. — Ах да, внизу. — Она бросилась, голая, прочь из спальни.

Савьер улыбнулся и встал с кровати. Накинул халат и спустился вниз.

Она одевалась стремительно. Когда он вошел в гостиную, Джулия уже была в джинсах и босоножках и как раз натягивала блузку. Она направилась к выходу, но Савьер перехватил ее и прижал к стене рядом с дверью.

— Мы вернулись к тому, с чего начали. Думаю, это знак свыше. Мы должны повторить.

— Если ты выпустишь меня, я испеку тебе торт.

— Ну ты и хитрюга.

В дверь внезапно постучали — прямо над правым ухом. Джулии. Она испуганно вскрикнула.

Савьер поморщился и потер ухо.

— Кто это? — прошептала она.

— Без понятия.

— Не открывай. Может быть, они уйдут.

— И вызовут полицию, потому что в доме кричала женщина. Какие проблемы? Ты не хочешь, чтобы люди знали, что мы были вместе? — он шагнул к двери, не дожидаясь ответа Джулии, потому что боялся, что ответ ему не понравится. Даже после прошлой ночи она все равно была словно вода, вытекающая сквозь пальцы. Он не знал, как ее удержать.

Савьер открыл дверь и тихо выругался про себя, увидев, кто стоит на пороге. Это уж точно не продвинет дела ни на шаг.

— Привет, Савьер, — сказала Холли, входя в дом. — Это ты кричал как девчонка? — и остановилась, увидев Джулию. Немая сцена у двери слегка затянулась. Савьер нарушил неловкое молчание.

— Холли, ты помнишь Джулию Уинтерсон?

— Конечно, помню. — Холли бросила на Савьера колючий взгляд, а потом улыбнулась Джулии. — Рада тебя видеть, Джулия.

— Я тоже. Прошу прощения, но мне надо бежать. Я страшно опаздываю.

И она исчезла. Опять.

Савьер закрыл дверь и повернулся к своей бывшей жене.

— Я забыл, что ты должна прийти.

Холли чмокнула его в щеку, прошла через гостиную в кухню и принялась готовить кофе. Савьер пошел следом за ней, вспоминая, что он испытывал, когда в шестом классе предложил Холли быть его девушкой — это пылкое чувство: «наконец-то я смогу подержать ее за руку». Она была его лучшей подругой всю школу. Он ее очень ценил. Уважал. Но не знал, любит ее или нет. Та ночь с Джулией на школьном футбольном поле могла бы расставить все по местам, но он испугался. Побоялся отказаться от будущего, которое давно себе запланировал.

Это Савьер настоял на разводе. Когда стало ясно, что у него не может быть детей, Холли все равно осталась с ним. На самом деле у нее появилась почти маниакальная решимость держаться до конца. Во что бы то ни стало. Она изучала документы об усыновлении и старательно изображала воодушевление. Дети были существенной частью их планов, но в какой-то момент Савьер понял, что она так отчаянно хочет детей, потому что ей не хватает того, что есть между ней и Савьером. И никогда не хватало.

— Все-таки ты сделал это, — сказала Холли, когда Савьер вошел в кухню. — Даже не верится. — Она засыпала молотый кофе в кофеварку.

Савьер сел за стол.

— Ты о чем?

— Не прикидывайся дурачком, — она обернулась к нему через плечо и улыбнулась. Холли выглядела замечательно. Сегодня она собрала волосы в хвост, открывая лицо, и было видно, что оно чуть-чуть округлилось, так что острые скулы выступали уже не так явно. Она набрала вес, но ей это шло. И самое главное, выглядела счастливой. — Я слишком хорошо тебя знаю. Ты запал на нее еще в школе. И вот наконец ты ее получил.

Савьер тяжко вздохнул.

— Насчет «получил» я не уверен.

Улыбка Холли погасла.

— Черт, я совсем не хотела…

— Ты здесь ни при чем. Кстати, ты потрясающе выглядишь.

— Ты правда нормально относишься ко всему? Что я опять вышла замуж? И вот к этому? — Она положила руку себе на живот.

— Холли, я очень рад за тебя. Честное слово.

Она фыркнула и вернулась к приготовлению кофе.

— Ты так говоришь лишь потому, что сам кое-что получил прошлой ночью.

Савьер поднялся из-за стола и пошел к себе в кабинет.

— Я подготовил все документы тебе на подпись.


Когда Эмили проснулась, бледный утренний свет проникал в комнату сквозь открытую балконную дверь. Эмили не знала, сколько сейчас времени, было чувство, что она спала всего пару минут.

Записка.

Эмили быстро взглянула на тумбочку у кровати. Записка была на месте.

Эмили взяла ее и принялась вертеть в руках. Едва удержалась, чтобы ее не обнюхать.

Как быть? Что делать? Встречаться с ним или нет?

Уин говорил, он не винит ее в том, что сделала ее мама. Но откуда Эмили знать, правду он говорил или нет? Что у него на уме? Она не узнает, пока все не закончится. Так или иначе.

Ее мама была самым смелым человеком из всех, кого она знала. Но даже мама не нашла в себе сил посмотреть в лицо своему прошлому.

Значит, Эмили сделает это за нее.

Она сделает то, чего мама сделать не смогла. Чтобы найти свое место здесь, ей надо отделить себя от того человека, кем была ее мама в представлениях жителей Мэллаби, но в то же время ей нужно как-то исправить то, что здесь натворила мама. Как это сделать, Эмили не знала. Но ей что-то подсказывало, что Уин может знать, что его интерес к ней был не таким однозначно простым, как он хотел это представить. Но с другой стороны, ее собственный интерес к Уину тоже был непростым.

Девушка задумалась о его словах. Он сказал, что история повторяется. И действительно: она оказалась в Мэллаби, сейчас ей примерно столько же лет, сколько тогда было маме, у нее что-то такое наметилось с мальчиком из семьи Коффи, и их отношения никто не одобряет — точно так же было с мамой и дядей Уина. На это должна быть причина. Просто так ничего не происходит.

Эмили встала с кровати, подошла к шкафу, по-прежнему сжимая записку в руке, и достала шорты и майку на бретельках, которые собиралась надеть. Она уже научилась отводить взгляд от стен, чтобы не смотреть на обои с бабочками, которые ее раздражали и даже немного пугали, хотя и успела привыкнуть к тихому шелесту крылышек и не дергалась всякий раз, когда его слышала. По словам Джулии, если ты привыкаешь к чему-то, это значит, что ты потихоньку осваиваешься.

Либо так, либо она официально сходила с ума.

Эмили уже собралась одеваться, но вдруг поняла, что не слышит никакого шелеста крылышек. Она посмотрела на ближайшую стену и ахнула от изумления. Обоев с бабочками больше не было. Их заменили другие обои, матово-серебристые в россыпи крошечных белых точек, похожих на звезды. Они пробудили в ней странное чувство. Радостное предвкушение, как прошлой ночью. Дедушка Ванс никак не мог переклеить обои за ночь.

Неужели они и вправду меняются сами по себе?

Они были очень красивыми, эти обои. Создавали ощущение, что ты живешь в облаке. Эмили приложила ладонь к стене. На ощупь она была мягкой, как бархат. Почему мама никогда не рассказывала ей об этой волшебной комнате? Пусть даже как сказку на ночь.

В полной растерянности Эмили оделась и спустилась вниз. К счастью, дедушка Ванс уже ушел завтракать, так что она написала ему записку, что поедет на озеро.

Она не стала писать, с кем там встречается.

Эмили уже собиралась садиться в машину, как вдруг ее кто-то окликнул. Она была на взводе и поэтому испуганно вздрогнула и выронила ключи. Обернувшись, увидела, что к ней идет Стелла, одетая как-то уж слишком нарядно для такого раннего утра. В красном платье без бретелек и туфлях на шпильках. Ее макияж весь расплылся, а глаза были усталыми. Как будто она провела жуткую ночь. Или, наоборот, очень хорошую. Эмили так и не поняла.

— Ты не видела Джулию? — спросила Стелла, когда Эмили наклонилась поднять ключи. — Я сейчас проходила мимо «Барбекю Джея», и ее там не было.

Эмили выпрямилась.

— Сегодня я с ней не виделась, только вчера. Но я слышала, как она уезжала на своем грузовичке. Примерно в час ночи.

Стелла пришла в замешательство.

— Интересно, куда она поехала.

Эмили пожала плечами. Она пыталась держаться непринужденно, как будто не делала ничего плохого. Но ведь она и не делала ничего плохого. Что с ней такое? Почему она так разнервничалась?

— Джулия почти никогда не ездит на своем грузовичке и никогда не выходит из дома так поздно. Я за нее беспокоюсь. — Стелла принялась ковырять красный лак на ногте. Потом переступила с ноги на ногу и спросила: — Тебе не кажется, что в последнее время она ведет себя как-то странно?

— Только когда рядом Савьер.

— Гм. Она явно что-то задумала. Обычно, если ее напоить, мне удавалось ее разговорить. Но, похоже, она меня раскусила, и теперь этот номер уже не пройдет.

Эмили встревоженно оглянулась через плечо, вдруг испугавшись, что дедушка Ванс сейчас вернется домой.

— Она ничего мне не рассказывала.

— Ладно, если увидишь ее, скажи, что я ее ищу. — Стелла кивнула на «олдсмобиль». — А ты куда собралась так рано?

— На озеро. А вы?

— Ой, я сама только вернулась, — сказала Стелла, потом резко умолкла и добавила после паузы: — Черт. Я тебе этого не говорила. Какой пример подает взрослая тетенька подрастающему поколению! Не самый лучший пример, да. Черт. Просто… делай, что я говорю, а не то, что я делаю.

Эмили рассмеялась и села в машину. Стелла сняла туфли на шпильках и пошла домой босиком, на ходу качая головой.

Так рано утром машин на дороге практически не было, так что Эмили добралась до озера очень быстро. На стоянке было пусто. Девушка припарковала машину, выключила двигатель и долго сидела, слушая, как мотор тикает, остывая. Она знала, что приехала слишком рано. Но ей хотелось уйти прежде, чем дедушка Ванс вернется домой. Чтобы не врать ему в глаза. Она не знала, сможет ли он понять, почему она делает то, что делает.

Наконец она вышла из машины. Утро выдалось туманным и хмурым, густой влажный воздух лип к коже. Эмили спустилась на дощатый тротуар, тянувшийся вдоль пляжа, и села на скамейку с видом на озеро. На пляже почти никого не было. Эмили поставила ноги на нижнюю перекладину ограждения и стала смотреть, как над водой клубится туман. В некоторых домах, стоявших у озера, горел свет.

Она услышала шаги, приближавшиеся к скамейке. Уин подошел и встал рядом с ней. Эмили смотрела на него, не зная, что говорить. Она не ждала, что он тоже придет так рано. Юноша на секунду замешкался, а потом сел рядом с ней и тоже поставил ноги на перекладину. Он так внимательно смотрел на воду, словно боялся пропустить что-то важное, если хоть на секунду отведет взгляд.

Эмили невольно загляделась на его выразительный, точеный профиль. Строгий, гордый, таинственный. Ей так хотелось, чтобы он открыл ей свои секреты. Хотелось, чтобы он с ней поделился. Наверное, что-то похожее испытывала и мама? Она подумала, что это, наверное, какое-то родовое проклятие, невозможная, неодолимая сила, которая притягивает женщин из ее семьи к мужчинам из семьи Коффи.

И все-таки она пришла на встречу. Проклятие там или нет.

— Пойдем в наш летний домик. Вместе позавтракаем, — наконец заговорил Уин.

— Ты давно меня ждешь?

— Давно. Не хотелось тебя пропустить. — Он сделал глубокий вдох и поднялся на ноги. — Я рад, что ты пришла. — Он протянул ей руку.

И Эмили приняла ее не задумываясь.

Глава 13

Они прошли по пустынному пляжу, потом Уин провел Эмили вверх по ступеням на большую веранду летнего дома, принадлежавшего его семье. Уин указал на один из деревянных шезлонгов с поднятыми спинками. Эмили села, подтянула колени к груди и обхватила их руками.

Она расслабилась, только когда на веранду вышла Пенни, домоправительница, и подала им с Уином омлет. Пенни, шестидесятитрехлетняя вдова, была женщиной мрачной и строгой. Но к Уину она питала слабость, и тот ее обожал. Когда он был маленьким, в его представлениях Пенни и дом на озере сливались в единое целое. Он думал, она целыми сутками напролет сидит на табуретке в кухне и ждет, когда Коффи приедут и она сможет им приготовить что-нибудь вкусное.

В первый раз он встретил Пенни не в доме на озере в один из ее выходных, когда они с мамой гуляли в центре. Он увидел, как Пенни идет по улице, и подумал, что она сбежала. Заорал дурным голосом, что ее надо поймать и вернуть. Он кричал, плакал, бился в истерике. Уин уже тогда знал, что не может уехать из Мэллаби, будучи тем, кто он есть. Но другие-то люди могли. Могли уехать из города и никогда не вернуться назад. И это страшно его бесило.

Они с Эмили завтракали в неловком молчании. В его присутствии она страшно нервничала, а он рядом с ней чувствовал себя выбитым из колеи. Словно он взял на себя слишком много — больше, чем следует. Но ничего не мог с этим по делать. Уин слишком долго пытался смириться с тем, что ему говорил отец. Что он такой, какой есть, и это нельзя изменить. Заставлял себя не завидовать другим людям с их свободой, которой, как ему говорили, у него самого никогда не будет.

Но дальше так существовать нельзя. Надо что-то менять. Уин не хотел жить по правилам, придуманным для других времен. Все стало ясно, когда он встретил Эмили. Она могла все исправить. Могла избавить его от проклятия. Если дочь Далси Шелби сможет принять его таким, какой он есть, его отцу придется смириться. Эмили была первым шагом к совершенно другой, новой, жизни.

Уин даже и не рассматривал возможность ошибки. Он не мог ошибаться. Не мог.

После завтрака они сидели бок о бок на деревянных шезлонгах и наблюдали, как солнце выжигает утренний туман. Пляж постепенно наполнялся людьми, и тишина растворялась в нарастающем шуме.

— Ты здесь часто бываешь летом? — нарушила затянувшееся молчание Эмили.

Уин давно хотел заговорить, но ждал, что она что-нибудь скажет первой. Ему не хотелось ее торопить.

— Мы здесь бываем круглый год, вся наша семья. Это дом вдалеке от дома. Хотя Пенни это, конечно, доводит. Она любит, когда все четко и по расписанию, а мы вечно сбиваем все планы и заявляемся неожиданно, как вот сегодня.

— Почему-то мне кажется, что она вовсе не против. Мне показалось, она в тебе просто души не чает, — Эмили улыбнулась ему, и у него в груди вдруг стало тесно. Уин ею манипулировал. И знал это. Но сейчас в первый раз понял, с какой легкостью она может манипулировать им самим.

Чтобы его план сработал, они с Эмили должны подружиться. Он не ждал и не думал, что у него могут возникнуть какие-то чувства. Но вот она улыбнулась ему, и он забыл, что хотел сказать. Он думал только о том, что она совершенно другая. Совсем не такая, какой Уин ее представлял после всего, что слышал о ее маме. Она удивительная. Добрая и приветливая… и у нее такие интересные волосы. Как будто в них спрятался ветер и только и ждет, когда можно будет подуть. Это так здорово, так привлекательно.

Эмили смутилась и провела рукой по волосам.

— У меня на голове кто-то умер?

— Нет, прости. — Он отвел взгляд. — Просто я думал о твоих волосах.

Она странно посмотрела на него.

— Ты думал о моих волосах?

То же самое он чувствовал, когда они с Эмили сидели в кабинке на колесе обозрения. Когда все внутри замирает и кровь стучит в висках.

— Да. Нет. В смысле, ты их когда-нибудь распускаешь?

Она покачала головой.

— Я пытаюсь их отрастить. А сейчас тот дурацкий период, когда они уже не короткие, но еще не длинные.

— А раньше были короткими?

— Очень короткими. Мама носила короткие стрижки, и я тоже стриглась коротко. Но год назад я решила растить.

— А почему ты расхотела быть похожей на маму?

— Я не расхотела быть похожей на маму. Она была замечательным человеком, — с жаром проговорила Эмили, глядя на озеро. — Просто такой, как она, стать невозможно. Слишком высокие требования.

Ничего не получалось. Они никак не могли избавиться от неловкости и напряжения.

— Пойдем погуляем, — предложил Уин, поднимаясь с шезлонга.

Они оставили обувь на веранде и спустились на пляж босиком. Подошли к озеру, намочили ноги. Почти не разговаривали, но это было нормально. Они вместе гуляли, привыкали друг к другу. Пока что этого хватало.

Они добрались до бухты и тенистого грота, где праздновали день рождения сестры Уина. Сегодня там расположились две пожилые пары — вдали от толпы и подальше от солнца. Уин понял, что задумала Эмили, еще до того, как она сделала первый шаг.

Без единого слова девушка пошла прочь от воды — к деревьям. Уин на секунду замялся и направился следом. Эмили прошла мимо пожилых пар, сидевших на раскладных стульях, и подошла к дереву, на котором были вырезаны инициалы ее мамы и дяди Уина. Юноша остановился поздороваться с пожилыми людьми, чтобы их успокоить, потому что они как-то странно поглядывали на Эмили. Потом подошел к ней и встал рядом.

Он знал, что ей пришлось пережить за последние несколько месяцев. И мог только догадываться о том, каково это было. Сейчас Уин смотрел на нее и понимал, как велико ее горе. И как ей от этого тяжело и одиноко. Это горе она не могла разделить ни с кем. И он ее понимал. Уин знал, что есть вещи, о которых нельзя рассказать другим людям, потому что они все равно не поймут. Им просто не с чем сравнить.

— А ребята из здешней школы… они знают о маме? О том, что она натворила? — спросила Эмили, не отрывая взгляда от инициалов на дереве.

— Если родители им рассказали. Возможно, худшее уже позади. С моим отцом. Я бы не стал беспокоиться о ребятах из школы. У нас нормальная школа. Там все не так плохо. — Ему было больно на нее смотреть. Хотелось отвлечь от грустных мыслей. — Расскажи о своей старой школе. Ты скучаешь по ней? Судя по сайту, там все было… серьезно.

Это еще мягко сказано. Школа для девочек Роксли была настолько пропитана воинственной политкорректностью и праведным возмущением несовершенствами мира, что каждый читавший ее брошюры и материалы на сайте тут же осознавал собственное ничтожество.

Эмили пожала плечами.

— Когда умерла мама, я пыталась найти утешение в школе, но не нашла. На меня постоянно давили. От меня ждали, что я пойду по стопам мамы, вроде как подхвачу знамя. А я не могла оправдать их ожидания. И вот что смешно: здесь я встретила то же самое, только наоборот. Там от меня ждали великих свершений, а здесь ждут гадостей. Даже не знаю, что хуже. Оправдывать завышенные ожидания или пытаться доказывать, что ты не верблюд.

— Но у тебя же наверняка были подруги?

— После маминой смерти у меня начались панические атаки. Я не хотела, чтобы меня кто-то видел в таком состоянии. Так что я перестала со всеми общаться.

Он вспомнил тот день, когда они с ней познакомились. Вспомнил, как она сидела на скамейке, свесив голову вниз. Он наблюдал за ней все утро и сразу же заметил, когда что-то пошло не так. Когда она резко остановилась и побледнела. Поэтому он и встревожился. И подошел к ней, хотя изначально не собирался. И это все изменило.

— В тот день, когда мы познакомились, у тебя была паническая атака?

Эмили кивнула.

— А что их вызывает?

— Паника.

Уин улыбнулся:

— Ну, это понятно.

— Они возникают, когда меня что-то ошеломляет. Или когда я чувствую, что мозг перегружен, что в голове много всего происходит. — Эмили вдруг насторожилась. — А почему ты об этом спрашиваешь?

— Потому что я любопытный.

Она продолжала смотреть на него, хмуря брови.

— Что ты так на меня смотришь? — спросил он.

— Я никогда никому не рассказывала о своих панических атаках, — она произнесла это так, словно он силой заставил ее рассказать. — Теперь ты знаешь мое слабое место.

— Ты так говоришь, словно ты не человек и у тебя не должно быть слабых мест. — Он протянул руку вперед, над плечом Эмили, и принялся рассеянно ковырять пальцем кору. — У всех есть свои слабости.

— И у тебя?

— О да.

Ей даже в голову не приходило, что у него могут быть слабости.

Уин продолжал отковыривать кусочки коры, пока Эмили не положила ладонь ему на руку, заставляя перестать.

— Но ты мне о них не расскажешь?

Уин сделал глубокий вдох.

— Тут все сложно.

— Понятно. — Эмили развернулась и зашагала обратно к озеру. — Ты не хочешь мне говорить.

Он пошел следом за ней.

— Нет, дело не в том, что я не хочу говорить. Просто… это надо показывать.

Эмили остановилась так резко, что Уин едва не налетел на нее.

— Ну так показывай.

— Не могу. Не сейчас. — Он провел рукой по волосам, злясь на собственное бессилие. — Ты должна мне поверить.

— Как будто у меня есть выбор!

Они опять замолчали и просто пошли по берегу. Обогнув озеро по кругу, они вышли к дому с другой стороны. Это была долгая прогулка, и как только они поднялись на веранду, Пенни сразу же вынесла им обед, даже не спрашивая, хотят они есть или нет. Расставив на столике тарелки с сандвичами и фруктами, она обошла кресло девушки сзади, так, чтобы Уин ее видел, а Эмили — нет. При этом она улыбнулась юноше, показала глазами на Эмили и подняла вверх большой палец. Уин улыбнулся в ответ.

В доме зазвонил телефон, и Пенни поспешила внутрь.

Когда они доели, Эмили встала и подошла к перилам. Уин смотрел на нее и не мог оторваться. Эмили повела головой, и резинка, державшая ее волосы, начала медленно сползать вниз. Как завороженный, Уин наблюдал за резинкой, пока она не сорвалась и не упала на дощатый пол. Эмили, кажется, и не заметила.

— Жалко, я не взяла купальник, — она по-прежнему глядела на озеро. — Я бы сейчас окунулась, а то что-то жарко.

— Пойдем в дом, там прохладнее. Я тебе все покажу.

Она обернулась к нему. Он быстро наклонился и поднял упавшую резинку.

— Ты кое-что потеряла.

— Спасибо.

Она протянула руку, но Уин убрал резинку к себе в карман.

— Ты мне ее не отдашь? — спросила Эмили.

— Отдам, но потом. — Он первым ушел с веранды. Эмили последовала за ним, ворча о нарушении прав на собственность.

Но сразу умолкла, как только вошла в гостиную. Там не было никаких живописных полотен с песчаными дюнами или антикварных деревянных буйков, развешенных по стенам, как во многих съемных коттеджах, которые почему-то было принято украшать в стиле рыбного ресторана. (Уин их видел и поэтому знал.) Летний дом Коффи производил впечатление жилого места — и так оно и было на самом деле. Коффи часто бывали здесь. Мебель в доме была удобной и немного потрепанной. На одной стене висел большой плоский экран, под ним на полу стояли игровые приставки и громоздились горы видеодисков. Если уж Коффи сюда приезжали, они оставались на несколько дней.

— Здесь так уютно. Я даже не ожидала, — призналась Эмили.

— Не все же жить в башнях из слоновой кости.

Они поднялись на второй этаж, где располагались четыре спальни, но Уин не стал их показывать, а сразу повел Эмили на чердак, куда можно было пройти через бельевую кладовку. Чердак представлял собой одну большую комнату, практически пустую, если не считать низкого диванчика, стопки книг, телевизора и нескольких ящиков для хранения. Кроме Уина, сюда никто не поднимался. Он любил свою семью, но когда они собирались в доме на озере все вместе, ему иногда хотелось передохнуть от их единения. На чердаке у него было убежище, чтобы побыть одному. Уин не любил особняк на Главной улице, — с его холодным мрамором и мрачной историей, — но там было проще прятаться от людей.

— Я провожу здесь много времени, когда мы остаемся на озере, — пояснил Уин.

Свет проникал в чердачную комнату через треугольные окна на дальней покатой стене, повторяющей форму крыши. В воздухе искрились пылинки.

— Я даже знаю почему. Тут есть ощущение тайны. Очень подходит тебе. — Эмили подошла к ряду окон. — Красивый вид.

Он смотрел на нее с другого конца комнаты — на ее затемненный силуэт на фоне окна. Он шагнул к ней еще прежде, чем понял, что делает. Подошел совсем близко и встал у нее за спиной. Она замерла, излучая настороженность, словно токи электричества.

Прошло, наверное, не меньше минуты, и только потом он сказал:

— Ты что-то притихла.

Она тяжело сглотнула.

— Я не понимаю, как ты это делаешь.

Он наклонился еще ближе к ней. Ее волосы едва уловимо пахли сиренью.

— Что я делаю?

— Когда ты ко мне прикасаешься…

— Я к тебе не прикасаюсь, Эмили.

Она повернулась к нему лицом.

— В том-то и дело. Мне кажется, что прикасаешься. Как ты это делаешь? Как будто тебя окружает какая-то аура, которую я не вижу, но чувствую. Это так странно. Ничего не понимаю.

Он поразился. Эмили это чувствовала. Никто больше не чувствовал, а она — да.

Она ждала, что Уин что-нибудь скажет, объяснит или будет отнекиваться, но он не мог ни того, ни другого. Он шагнул ближе к окну.

— Когда-то всем этим владела твоя семья, — сказал он, глядя на озеро.

Эмили на секунду замялась, но решила, что позволит ему сменить тему.

— Чем всем?

— Озером, лесом вокруг. Так Шелби и нажили деньги. Потихонечку продавали участки земли. — Уин указал на деревья на другой стороне озера. — Лес на той стороне до сих пор принадлежит твоему деду. Это миллионы долларов в потенциале. Мой отец просто сходит с ума. Хочет, чтобы твой дед продал ему часть этих земель.

— Почему?

— Коффи всегда принимали участие в развитии Мэллаби. Недвижимость, коммерческие предприятия, все в таком духе.

— Почему? — повторила Эмили.

— Потому что это наш дом. Долгие годы в роду Коффи считалось, что мы можем жить только здесь.

— Почему только здесь?

Уин повернулся к ней.

— Ты действительно хочешь знать?

Мое слабое место.

— Да. Конечно, хочу.

Вот она, точка невозвращения. Когда он ей скажет, пути назад больше не будет. Ему придется ей показать.

— У мужчин в нашей семье есть… один недостаток.

Она озадаченно нахмурилась.

— Какой недостаток?

Уин отошел от окна и принялся ходить взад-вперед по комнате.

— Это генетический сбой, — сказал он. — Простая мутация. Но в нашей семье она проявляется в полной мере. Это было у деда. Было у дяди. Есть у отца. — Он на секунду помедлил. — И у меня тоже.

— Что именно?

Уин сделал глубокий вдох.

— Мы называем это свечением.

Эмили смотрела на него, по-прежнему не понимая.

— Наша кожа светится в темноте, — объяснил он.

Это было удивительное ощущение: говорить о своей тайне с кем-то не из членов семьи. Ощущение свободы — именно такое, как ему и представлялось. И даже лучше. Слова были сказаны, и теперь их уже не возьмешь назад. Уин ждал, что Эмили что-то скажет. Но она ничего не сказала.

— Вот это ты и ощущаешь. — Он подошел к ней и поднес руки к ее щекам. Очень близко, но все-таки не прикасаясь.

Она посмотрела ему в глаза и произнесла безо всякого выражения:

— Ты хочешь, чтобы я поверила, что ты светишься в темноте?

Уин уронил руки.

— Ты могла бы поверить в то, что я оборотень, а в это — не можешь?

— Я никогда не верила в то, что ты оборотень.

Он сделал шаг назад, стараясь не поддаваться отчаянию. Раз уж начал, надо идти до конца.

— Это передается из поколения в поколение. Нашим предкам пришлось бежать из родной страны, чтобы спастись от преследований. Люди считали, что их свечение — дело рук дьявола. С кораблем, на котором они уплыли, тоже были связаны суеверия. Его считали предвестником гибели. Они прибыли в Америку. Индейцы хорошо приняли их. Называли духами Луны. Они поселились вдали от людей, когда здесь были одни поля. Но постепенно город разросся. Никто не знал тайны Коффи, и они поняли, что им это нравится. Нравится, что можно не прятаться от людей. Но истории о давних преследованиях оставались в семье. Коффи боялись открыть свой секрет. Даже сейчас, в современном мире. Все изменилось в ту ночь, когда твоя мама заставила моего дядю выйти из дома. В ту летнюю ночь он вышел на эстраду в парке, и весь город увидел, как он светится в темноте.

— Отлично придумано.

— Эмили, ты меня видела. У вас на заднем дворе, по ночам.

Она испуганно вздрогнула.

— Так это был ты? Огни Мэллаби — это ты?

— Да.

По ее выражению было понятно, что она лихорадочно соображает, пытаясь осмыслить услышанное.

— А почему ты тогда перестал приходить?

— Я прихожу каждую ночь. Но твой дедушка сидит на заднем крыльце у тебя под балконом и говорит, чтобы я уходил. Он не хочет, чтобы ты меня видела.

— Мой дедушка знает? — в голосе девушки проскочили высокие нотки.

— Да.

— Докажи. — Эмили огляделась и увидела большой шкаф. Подошла к нему и открыла дверцу. Внутри не было ничего, кроме куртки-ветровки и одинокой водной лыжи. — Иди сюда.

Уин подошел. Эмили запихала его в шкаф, сама тоже туда забралась и закрыла дверцу. Внутри было тесно и очень темно. Эмили подождала пару минут, но ничего не случилось.

— Я что-то не вижу, чтобы ты светился.

— Потому что нужен лунный свет, — терпеливо объяснил он.

Эмили фыркнула.

— Убедительная отговорка.

— Вообще-то не очень.

— Бред какой-то, — сказала она, и он почувствовал, как она шарит рукой по дверце, пытаясь нащупать ручку.

— Подожди, — сказал он и протянул руку, чтобы ее остановить. В темноте его ладонь легла ей на бедро. Эмили замерла, напряженная. — Давай встретимся у летней эстрады. Сегодня в полночь. Я тебе покажу.

— Зачем тебе это? — прошептала девушка. — Это какой-то изощренный план?

Вопрос застал его врасплох. Если Эмили понимала, что он ею манипулирует, то почему позволяет так обращаться с собой?

— План?

— Чтобы отомстить за то, что сделала мама.

— Нет, — покачал головой Уин. — Я уже говорил, что не считаю тебя виноватой. Ты не отвечаешь за свою маму.

— Но ты пытаешься воссоздать ту самую ночь. С моей мамой и твоим дядей.

— Красивая получается симметрия, да?

— Хорошо, я приду, — голос у Эмили был несчастный.

Уин едва не рассмеялся.

— Вовсе не обязательно так восторженно отвечать.

— Все было бы проще, если бы ты мне не нравился.

— Я тебе нравлюсь? — Он смутился, но в то же время и возликовал. Эмили ничего не ответила. — Сильно нравлюсь? — тихо спросил юноша, чувствуя, как воздух сгущается напряжением.

— Достаточно, чтобы встретиться с тобой ночью. Хотя ты явно что-то задумал.

— Разве этого мало? — Он почувствовал, как она затаила дыхание, когда поняла, как близко он наклонился к ее лицу. — Мы с тобой связаны, — объяснил он. — Разве ты не чувствуешь? Я понял это, как только увидел тебя в первый раз. Наша встреча была предначертана. Потому что я должен тебе показать.

— Мне надо идти.

Эмили распахнула дверцу и зажмурилась на свет.

А через пару секунд ее уже не было.

Он догнал ее на веранде, когда она надевала босоножки.

— Не ходи сегодня через лес. Зайди в парк с улицы.

Эмили поднялась на ноги и долго смотрела на Уина. Он хотел прикоснуться к ее руке, чтобы подбодрить ее и успокоить, — и подбодрить и успокоить себя самого, — но она коротко кивнула, развернулась и быстро спустилась с веранды.

Уин еще долго смотрел ей вслед, а потом ушел в дом.

Войдя в гостиную, он резко остановился.

В большом кожаном кресле рядом с диваном сидел отец.

Уин так удивился, что на мгновение утратил дар речи. Обычно он чувствовал, когда отец его ищет.

— Ты давно здесь? — спросил он, когда оправился от потрясения.

— Да вот только вошел. Я звонил. Хотел сказать, чтобы ты, когда вернешься домой, не загораживал мамину машину. Завтра утром они с Кейли едут в Роли, покупать все для школы. Пенни сказала, что ты на пляже. Я спросил с кем. Она сказала с девушкой. Я попросил описать эту девушку, и по описанию было очень похоже на Эмили Бенедикт. Но я сказал себе: «Нет, не может такого быть. Уин — умный мальчик».

Наверное, это и был тот звонок, на который ответила Пенни. Уин был благодарен ей за то, что она сделала все возможное. Сказала отцу, что он гуляет с Эмили на пляже. Не выдала, что он уединился с ней в доме.

— И ты приехал проверить, — продолжил за него Уин. Потом сделал глубокий вдох и добавил: — Она нравится мне.

— Когда я был в твоем возрасте, мне тоже нравилась одна девушка, — Морган сцепил пальцы в замок. — Ее звали Вероника. Она тоже только недавно приехала в Мэллаби. Я хотел быть с ней рядом. Провести с ней весь день. Просто смотреть на нее, и все. Я пригласил ее в кино, на утренний сеанс. Твой дед об этом узнал. Он вкатил мне пощечину и запер в комнате. Не дождавшись меня у кинотеатра, Вероника пришла к нам домой. Спросить, все ли со мной в порядке. Твой дед обошелся с ней очень грубо. Сказал, что я и не собирался ее никуда приглашать. Что это была просто шутка. После этого она возненавидела меня. Но я усвоил урок.

— Какой урок?

— Что нормальная жизнь не для нас.

— Твой отец и с твоим братом тоже так обходился? — спросил Уин, присев на диван.

— Правила были едины для всех.

Уин не знал, что его дед бил отца. Деда он помнил смутно. Помнил, что тот был очень тихим. Люди говорили, он сильно переменился после самоубийства его младшего сына, Логана. И уже никогда не стал прежним. Теперь понятно, почему Логану и Далси Шелби приходилось скрываться. Дед Уина наверняка ударил бы Логана и запер в комнате, если бы узнал об их встречах. Теперь все это казалось таким нелепым. Крайние меры. Запреты. Теперь секрет Коффи известен всем. Раскрытую тайну обратно не спрячешь.

— Теперь все иначе, — сказал Уин.

— Ты так говоришь, словно «иначе» означает «лучше», — ответил Морган. — Если выждать достаточно долго, люди забудут о том, что видели, и все снова станет как прежде. Это лишь вопрос времени. Мне иногда даже кажется, что твоя мама уже забыла. По крайней мере, я очень на это надеюсь.

— Я не хочу, чтобы все стало как прежде.

— У тебя нет выбора. Ты наказан. Пока посидишь под домашним арестом. И отныне и впредь тебе категорически запрещено подходить к Эмили Бенедикт.

Этого следовало ожидать.

— Эта девушка, которая тебе нравилась… Тебе никогда не хотелось ей рассказать?

Морган внимательно изучал свои ногти.

— Нет, — признался он, когда Уин уже начал думать, что не дождется ответа. — Мне нравилась эта иллюзия. Когда я был с ней, я был…

— Нормальным, — закончил за него Уин.

Морган кивнул.

— С твоей мамой сначала все было так же. А потом Логану задурили голову, и он открыл всему городу наш секрет. Мы с твоей мамой были женаты всего два года. Но все изменилось. Она не простила меня за то, что я ей ничего не рассказал и она узнала об этом только вместе со всеми.

Каждый мужчина из рода Коффи измышлял свой собственный способ открыться женщине, которая стала его женой. Но это всегда происходило уже после свадьбы. Еще одна давняя традиция, теперь утратившая смысл. Уин часто задумывался, а стал бы отец вообще говорить что-то маме, если бы Логан не раскрыл семейную тайну?

— Мама тебя любит, — Уин был уверен, что это правда. Во всяком случае, это было правдой когда-то.

Морган встал и направился к двери.

— Она любит меня при свете дня. Нас все любят при свете дня. Поверь мне, Уин. Я пытаюсь уберечь тебя от страданий.

Глава 14

Джулия припарковала грузовичок у мусорных баков на заднем дворе ресторана. В голове билась мысль: Что я сделала, черт возьми? Савьер ее так разозлил, что она с ним переспала. Да, она была в бешенстве. Но это ли истинная причина? Может быть, это всего лишь предлог, который она безотчетно искала?

Теперь все предыдущие полтора года пошли прахом. Джулия не знала, что делать. У нее больше не было цели, не было плана. И сейчас ей придется войти в ресторан, уже полный народу. Войти в той же одежде, в которой она была вчера. Источая запах Савьера. Она взглянула на себя в зеркало заднего вида. Господи, у нее даже видны следы на щеках — раздражение от его щетины.

Она застонала и уронила голову на руль. Она могла бы поехать домой, но тогда люди начнут беспокоиться. Спрашивать, почему ее не было. Все ли с ней хорошо. Джулии не хотелось ничего объяснять. К тому же воскресенье — самый загруженный день в ресторане. И самый прибыльный. Ей надо пойти и сделать свою работу.

Она попыталась пригладить волосы, но лучше не стало. Вдохнула и выбралась из машины.

Когда входишь через заднюю дверь, на кухню можно пройти только через обеденный зал, с той стороны, где туалеты. Джулия попыталась проскользнуть незамеченной, но невольно замедлила шаг, увидев, сколько в ресторане народу. Она, конечно, читала финансовые отчеты и знала, что дела в ресторане идут хорошо. Но одно дело знать, а другое — увидеть своими глазами.

Отец был бы доволен. Он бы сейчас вышел в зал, чтобы поприветствовать посетителей, пообщаться, обменяться новостями. На миг Джулии показалось, что она даже видит отца в его футболке и джинсах, неизменной бейсболке и белом переднике. Еще одно воспоминание, еще одна призрачная тень в ее жизни. Но потом кто-то прошел между ней и привидевшимся отцом, и Джулия его потеряла. Ей вдруг подумалось: интересно, когда она отсюда уедет, останется ли тут отец? Будет ли жить память о нем?

— Привет, Джулия! — крикнул кто-то из посетителей, и несколько голов повернулись в ее сторону. Раздались еще приветствия. Кое-кто помахал ей рукой. Две старушки, вместе с которыми Джулия ходила в церковь, когда была маленькой, даже поднялись из-за стола, чтобы пригласить ее на воскресную вечернюю службу.

Обычно Джулия уходила так рано, что не встречала никого из этих людей. Да, она видела их на улицах или в универсаме, но они никогда не были столь дружелюбны. Почему-то здесь, в ресторане, они воспринимали ее по-другому. Здесь она была не просто Джулией, а хозяйкой заведения. Благодаря ей у них осталось любимое место, где можно собраться, вкусно поесть, пообщаться. Здесь она была дочерью Джима Уинтесона. В их глазах это заслуживало уважение.

Джулия улыбнулась им и прошла в кухню, совершенно ошеломленная.

Когда она закончила печь торты, уже подошло время обеда. В ресторане было не протолкнуться. Торты шли нарасхват. Их начали разрезать и подавать еще до того, как Джулия закончила писать на доске названия сегодняшней выпечки.

Как оказалось, пока Джулия была в кухне, в ресторан пришла Беверли, но явно не для того, чтобы здесь пообедать. Она ждала Джулию за столиком у двери, а когда она поднялась, пара, вместе с которой она сидела, вздохнула с видимым облегчением.

— Джулия! — Беверли подошла к барной стойке, размахивая большим конвертом из плотной бумаги. Несколько человек повернулись в ее сторону. — Я зашла к Стелле Феррис. Искала тебя. Потому что ты никогда не бываешь в ресторане во время обеда. Что ты здесь делаешь в такое время? Ты бываешь здесь только утром. Это все знают. Если есть заведенный порядок, его надо придерживаться.

Джулия была слишком уставшей и опустошенной, — как физически, так и морально, — чтобы найти в себе силы общаться с Беверли прямо сейчас. Она отложила мел и поставила доску на барную стойку.

— Давай потом пообщаемся, Беверли. Сейчас я устала и хочу домой.

«Вот только где мой дом?» — подумала Джулия про себя. Квартира, которую она снимает у Стеллы? Папин дом в Мэллаби? Очередная съемная квартира в Балтиморе? Еще вчера все было ясно, а сегодня все снова запуталось.

— Нет, нет, нет. Я и так целый день за тобой бегаю. Если бы я знала, что ты будешь здесь, я бы сразу сюда и пришла, а не заходила бы к Стелле и не ждала бы тебя целый час. Эта Стелла такая странная. Что ты здесь делаешь в обед? — снова спросила она. — Ты здесь никогда не бываешь в такое время.

— Беверли, это мой ресторан. Я здесь хозяйка. Могу приходить и уходить, когда вздумается.

— Кстати говоря… Простите, парни. — Беверли ввинтилась между двумя мужчинами, сидевшими у стойки, растолкав их бедрами. В итоге вышло тесновато, но Беверли, похоже, была не против. Мужчины тоже. — Вот он, этот сюрприз, о котором я говорила! — Беверли бросила конверт на стойку перед Джулией. — Твой папа мог бы мной гордиться. Мой адвокат подготовил все документы о совместном долевом владении рестораном. Тебе надо лишь подписать эти бумаги и передать мне половину «Барбекю Джея». Тогда потом, когда мы его продадим, мы сможем поделить прибыль. Как совладельцы.

Мужчины, сидевшие с двух сторон от Беверли, с любопытством уставились на Джулию. Беверли тоже сверлила ее взглядом в ожидании, что она скажет. Люди за соседним столиком разом притихли. Они все слышали. А вскоре все, кто был в зале, стали поглядывать в их сторону. Новость облетела весь ресторан, словно дым на ветру.

Джулия смотрела на конверт на стойке. Ей должно было быть все равно, но почему-то не было. Как и прошлая ночь не должна была значить вообще ничего, однако значила очень многое. По прошествии целой минуты Беверли нервно заерзала.

— Джулия, ты сама знаешь, я это заслужила. — Она перегнулась через стойку и добавила, понизив голос: — Мне казалось, мы пришли к пониманию.

— В моем понимании, — сказала Джулия, наконец оторвав взгляд от конверта, — мой папа тебя любил, а ты его бросила.

В ресторане вдруг стало тихо.

Беверли раздраженно схватила конверт.

— Ты сейчас явно не в настроении. Судя по виду, ты сегодня не выспалась. И не думай, что я не заметила, что ты пришла в той же самой одежде, в какой была вчера. Давай-ка взбодрись, соберись. А я подожду тебя снаружи.

— Нет, Беверли. Закончим все здесь и сейчас. — И тут Джулию прорвало. — Ты была для него всем. Когда ты появилась, он вообще перестал меня замечать. Теперь у него была ты, а меня как бы и не было вовсе. Эти шрамы, о которых ты постоянно упоминаешь… они поэтому и появились. Он работал как проклятый, но тебе было этого мало, да? Пока ресторан приносил прибыль, тебе с папой было нормально. А когда он разорился, ты его бросила. И ты правда считаешь, что я отпишу тебе половину папиного ресторана? Ты считаешь, что ты это заслужила?

Беверли поджала тонкие губы, накрашенные перламутровой помадой цвета спелого персика.

— Прежде чем бросать камни в других, посмотрела бы на себя. Ты его бросила первой. И в долгах он увяз только из-за тебя. Так что, милая, не выступай и не вешай на меня всех собак.

Джулия даже опешила от такой злобы. Но и сама разозлилась изрядно.

— Причем тут я и его долги?

Беверли желчно рассмеялась.

— А как, ты думаешь, он платил за твой исправительный интернат и за колледж? Все, что он зарабатывал, на них и уходило. А поскольку ты из другого штата, то и плата была выше. Он заложил все, что имел. Ради тебя, неблагодарная ты девчонка. Но я все еще оставалась с ним. Я его бросила, только когда Бад стал проявлять ко мне интерес, а твой отец не сказал ни слова. Он давно перестал мной интересоваться. Только о тебе и говорил. Что ты первая в семье окончила колледж, что ты живешь в большом городе, как ты воплощаешь свою мечту. Он как-то очень удачно забыл, что ты едва не искромсала себя на куски, что ты залетела в шестнадцать лет, что ты жила на его деньги и даже ни разу не приехала, чтобы с ним повидаться.

Джулия видела удивление на лицах людей, сидевших в зале. То, чего люди не знали о ее шрамах, они могли и додумать. Но никто не знал о ее беременности.

Хотя Джулия была поражена этой новостью — она даже не знала, что отец стольким пожертвовал ради нее, — у нее в голове что-то переключилось, и все сразу встало на свои места. Отец никогда не умел проявлять свои чувства.

Джулия провела много часов на сеансах психотерапии, пытаясь пересмотреть свои ожидания — и особенно в том, что касается мужчин в ее жизни. Ей хотелось красивых жестов и прочувствованных слов, потому что она так и не получила этого от отца. Иногда ей казалось, что ее безумная юношеская страсть к Савьеру, который казался сказочным принцем, была просто попыткой найти все то, чего ей не хватало в отношениях с папой.

Но как она могла не заметить? Папа все делал тихо. Он не любил громких слов. Даже в своей любви к своей дочери. Трагедия заключалась в том, что никто этого не понимал. Никто из тех, кто был рядом. Все его бросили, потому что им не хватило ума замолчать и услышать его. Пока не стало слишком поздно.

Нет, подумала Джулия. Еще не поздно.

На глаза навернулись слезы, но Джулия все же сумела их удержать.

— Он был простым человеком, хорошим и добрым. — Джулия сама себе поражалась. Неужели она на такое способна? Вот так взять и высказаться перед всеми. — Он заслуживал лучшего, чем мы с тобой, Беверли. Ты не получишь ни половины, ни четверти, ни тысячной доли этого ресторана. И никто не получит. Это было его единственное утешение. Единственное, что никогда его не подводило. У него и так все забрали. Ресторан — последнее, что осталось. — Она указала на дверь. — Уходи, Беверли. И больше не возвращайся. Тебе здесь не рады.

— Хорошо, я уйду, — процедила Беверли сквозь зубы. — Но я вернусь. Когда ты уедешь. И ты ничего не сможешь сделать.

— Я ей напомню, что ей здесь не рады, — заявила Шарлотта, менеджер дневной смены. Джулия и не заметила, как она подошла и встала у нее за спиной.

— Я тоже, — поддержала новая официантка.

— И я, — откликнулся один из мужчин, сидевших за стойкой.

— Я тоже напомню, — крикнул кто-то из зала. Ресторан наполнился одобрительным гулом.

Похоже, Беверли этого не ожидала. Она остановилась в дверях и обернулась к Джулии. Если бы взглядом можно было убить, Джулии уже не было бы в живых.

— Ты всегда так! — рявкнула Беверли. — Заваришь кашу, а потом уезжаешь. И пусть другие расхлебывают.

— У меня для тебя новость, — сказала Джулия. — Я никуда не уеду.

Ресторан взорвался аплодисментами, и Беверли выскочила за дверь.

Джулия стояла, тяжело дыша. А в голове билась все та же мысль: «Что я сделала, черт возьми?»


Джулия наконец-то добралась домой.

— А вот и ты! — воскликнула Стелла, встретив ее в прихожей. Стелла была в своем дневном облачении, как она его называла. В шелковом халате на пуговицах, который ей подарила мама. Стелла говорила, что в таком наряде она себя чувствует «белой женщиной, предающейся праздности». — Я уже начала волноваться! Где ты была прошлой ночью? Даже твоя злая мачеха приходила тебя искать.

— Почему ты переспала с Савьером? — выпалила Джулия с порога. Это вырвалось само собой. Джулия удивилась не меньше Стеллы.

— Что? — растерянно переспросила Стелла.

— Савьер сказал, что вы переспали. Три года назад. Ты его любишь?

— А, ты об этом… — сказала Стелла. — Это было ужасно. Не секс… во всяком случае, как я помню. Я тогда была в полном раздрае. Я только что развелась и узнала, что все мои денежки испарились. Савьер пришел ко мне в гости с шампанским, чтобы отметить мою вновь обретенную свободу. Я напилась и набросилась на него. Я собой не горжусь. Поверь, мне никогда не хотелось стать женщиной, с которой занимаются сексом из жалости. Это было всего один раз, и с тех пор я старалась избегать Савьера. Но он не позволил. Он замечательный человек. И хороший друг. А почему ты спросила? — Стелла вдруг театрально схватилась за сердце. — О господи! Так вот у кого ты была прошлой ночью! И вы это сделали!

Джулия ничего не сказала, но, наверное, ее выдал взгляд.

Стелла порывисто обняла ее и прижала к себе.

— Я так за вас рада. Он давно по тебе страдает. Не знаю, чего он так долго ждал. Я над ним даже подтрунивала. Говорила, что он тебя боится. — Она взяла Джулию за руку и увела в гостиную, где на столике стояла початая бутылка водки и упаковка томатного сока. — Давай рассказывай! Все рассказывай! Что у вас было? Когда? Сколько раз?

Джулия покачала головой, уселась в кресло и взяла стакан с «кровавой Мэри», которую Стелла смешала для нее.

— Нет-нет-нет.

— Ты должна рассказать. Ты моя лучшая подруга, — заявила Стелла. Услышав это, Джулия вздрогнула. — Так полагается. Я же тебе все рассказываю, что у меня происходит в жизни.

— Про Савьера ты не рассказала. — Джулия вынула из стакана с коктейлем стебель сельдерея и принялась его грызть.

— Потому что Савьер у меня в жизни не происходит. Он уже произошел. Это было давно и неправда.

Джулия поставила стакан на столик.

— А я правда твоя лучшая подруга?

— Конечно.

— Но в школе ты надо мной смеялась.

Стелла искренне удивилась и тяжело опустилась в кресло напротив Джулии.

— Так когда это было? Ты хочешь сказать, что не можешь быть моей лучшей подругой из-за того, что случилось сто лет назад?

— Нет, — ответила Джулия. В первый раз за очень долгое время она была честна с собой. У нее есть друзья и подруги в Балтиморе, но с ними нет ощущения подлинной дружбы. Балтиморские друзья Джулии принимали ее за ту, какой она им представлялась. Стелла принимала ее настоящую. Такую, как есть. Хотя Джулия уехала из Мэллаби, этот город никогда ее не отпускал. И Стелла об этом знала. — Думаю, у меня никогда не было подруги ближе тебя.

— Вот так-то лучше, — проворчала Стелла. — А теперь рассказывай.


Как только Джулия открыла дверь, Савьер выпалил прямо с порога:

— Давай сразу же проясним этот момент. У нас с Холли ничего нет.

Джулия привалилась плечом к дверной стойке. Было приятно снова увидеть Савьера, хотя они расстались буквально несколько часов назад. И ей нужно было так много ему сказать.

— Вы хорошо смотритесь вместе. Очень друг другу подходите. Вы не думали снова съехаться?

— Я не хочу подходить и смотреться. Холли продает мне свою часть дома, которым мы владеем вместе. Она снова выходит замуж. Она беременна. Я совершенно забыл, что она должна приехать в это воскресенье.

— Это я виновата. Прости.

— Не извиняйся. Лучше давай повторим. — Савьер попытался пройти в квартиру, но Джулия замерла, загораживая дорогу. — Ты не хочешь пускать меня в дом?

— Нет, дело не в этом. Просто… я к нему относилась как к временному жилью. Тут не очень уютно. — Джулия сама себе удивлялась. После всего, что было, она до сих пор смущалась.

— Да меня не волнует твоя обстановка.

— Извини. Непроизвольная реакция. — Она посторонилась, давая ему пройти.

Он вошел и встал в коридоре с довольной улыбкой. С таким видом, словно завоевал Новый Свет.

— Я так хотел здесь оказаться. С тех пор как ты вернулась, я только и думал, как бы сюда проникнуть. И это не то, что ты думаешь. По четвергам, когда я прихожу к Стелле с пиццей, этот невероятный запах от твоей выпечки… он меня опьяняет.

— Ты его видишь? — спросила Джулия.

— Конечно, вижу. Он сейчас на тебе, искрится в твоих волосах. И в манжете на рукаве. — Он показал в каком.

Джулия вывернула манжет, и действительно — из него высыпались крупинки сахара и муки.

— Потрясающе.

— Так ты мне покажешь свою квартиру? — попросил Савьер.

— Ну вот, коридор ты уже видел. — Джулия указала на каждую из четырех дверей. — Спальня, ванная, кухня, гостиная. — Она провела его в гостиную и предложила присесть. А сама осталась стоять. Слишком взвинчена была. — Этот диванчик мне отдала мама Стеллы. У меня в Балтиморе был очень хороший диван. Сейчас он хранится на тамошнем складе.

— Собираешься переправить его сюда?

— Не знаю.

Савьер откинулся на спинку диванчика, явно сдерживаясь из последних сил, чтобы не торопить разговор.

— А правда, что ты рассорилась с Беверли в ресторане сегодня утром?

Джулия рассмеялась.

— Это Стелла тебе рассказала? Или весь город уже в курсе?

— И Стелла, и город. Так что случилось?

— Мне надо было снять груз с души. И ей тоже, как выяснилось.

— Я слышал, ты говорила, что не будешь продавать ресторан, — осторожно начал Савьер.

— Ну что сказать? Сама удивляюсь.

— А как же твой двухлетний план? — Он на секунду замялся. — Значит ли это, что ты остаешься?

Она ответила не сразу.

— Помнишь, я говорила, что мне нужно сказать тебе важную вещь? Вот сейчас я ее и скажу. А потом я оставлю тебя одного, чтобы ты спокойно подумал, ладно?

Савьер насторожился:

— Одного — в смысле уйдешь и никогда не вернешься?

— Одного — в смысле ты здесь посидишь, а я пойду погуляю, — объяснила она. — А потом… кто знает?

— Хорошо. Говори свою важную вещь.

— Сиди здесь. Я сейчас.

Она пошла в спальню и принялась лихорадочно шарить под кроватью, пока не нашла старый учебник алгебры. Открыла его и достала две фотографии своего ребенка. Ребенка Савьера. Других фотографий у нее не было, а эти она спрятала в книжку, еще когда была в интернате — и потом не придумала лучшего места, где их хранить. Книгу Джулия оставила на кровати, а фотографии принесла в гостиную. Она была вся на взводе, по коже бежали мурашки.

Боясь передумать, она быстро сунула фотографии Савьеру в руки.

Она наблюдала за ним, поначалу смущаясь, а потом вдруг встревожившись. Он на миг поднял голову, встретился взглядом с Джулией, а потом снова уставился на фотографии.

— Она родилась пятого мая, — сказала Джулия. — Три килограмма. Совсем на меня не похожа. А на тебя — очень. Светлые волосы, голубые глаза. Ее удочерила пара из Вашингтона.

— У меня есть дочь?

Джулия кивнула и быстро ушла, пока он не спросил что-то еще.


Волны жара поднимались от металлических конструкций на трибуне, переливаясь расплывчатой рябью. Раньше у Джулии было здесь «свое» место. На самом верхнем ряду, там, где стена ограждения примыкает к бетонной кабинке — ложе для прессы, — образуя уголок тени.

Джулия не бывала здесь с тех пор, как уехала из Мэллаби в шестнадцать лет. Теперь все казалось другим, но в то же время пугающе прежним. Она села в «своем» уголке и стала смотреть на футбольное поле, где все это произошло. Где ее жизнь навсегда изменилась. Кирпичное здание школы на той стороне поля сейчас было тихим. Но учителя уже начали приходить в школу и готовиться к новому учебному году — если судить по распахнутым настежь окнам. Столовая располагалась на первом этаже и выходила окнами на стадион. Джулия вспомнила, что ей говорил Савьер. Как он наблюдал за ней на трибунах на обеденной перемене.

Прошел целый час. Джулия так и сидела, не зная, что делать дальше. Сколько времени нужно Савьеру, чтобы все переварить? Может быть, на такое не хватит и целой жизни? Краем глаза она заметила какое-то движение на левом краю футбольного поля. Она повернулось в ту сторону. Это был Савьер, и он шел к ней.

Он остановился у лестницы на трибуну и поднял голову. В руке он держал фотографии. Сверху Джулии было не видно, какое у него лицо. Он взбешен? Расстроен? Теперь все изменится безвозвратно? Джулия мысленно приготовилась к тому, что все будет плохо, и сказала себе: «Крепись». Хотя теперь она была далеко не такой ранимой, как в шестнадцать лет. Ее ожидания стали гораздо скромнее. У Джулии был длинный список вещей, которых у нее никогда не будет, и Савьер всегда стоял в этом списке — наряду с ее дочерью, длинными пальцами и способностью поворачивать время вспять.

Он смотрел на нее снизу вверх. Когда Савьер поставил ногу на первую ступеньку, он был шестнадцатилетним мальчишкой, этаким светловолосым ангелом, по которому плакали все девочки в школе. С каждой новой ступенькой, ведущей вверх, он становился все старше: по-детски пухлые щеки сменились острыми скулами, кожа обрела золотистый загар, волосы чуть потемнели. Когда он поднялся на самый верх, это уже был Савьер из сегодняшнего дня, из этого утра… из прошлой ночи.

Он молча сел рядом с ней.

— Как ты узнал, что я здесь? — удивилась она, потому что сама не знала, что придет сюда, пока не прошла мимо школы.

— Интуиция подсказала.

— Ну, давай. Спрашивай.

— Самое главное даже не надо спрашивать. Я знаю, почему ты мне ничего не говорила.

Она кивнула:

— Ну да.

— Ты знаешь, где она сейчас? Где живет, чем занимается? — Савьер посмотрел на фотографии. — Как ее зовут?

— Нет. — Джулия принялась теребить манжет рубашки. — Такое было условие. Я могу с ней увидеться, только если она сама меня найдет. Ты говорил, что когда твоя мама пекла что-то сладкое, ты всегда это чувствовал и возвращался домой. И я подумала… я знала сердцем… что если я буду печь сладкое, она это почувствует и придет. Почувствует и вернется домой, ко мне. — Женщина смотрела себе под ноги, потом перевела взгляд на футбольное поле. Куда угодно, только не на Савьера. — Мне кажется, она унаследовала от тебя эту неодолимую тягу к сладкому. Когда я ее носила, мне постоянно хотелось сладкого.

— То же самое было и с моей мамой, когда она носила меня. Она мне рассказывала.

— Я так хотела ее оставить, — сказала Джулия. — Очень долго я злилась на всех, что никто не захотел мне помочь. И только потом я поняла, что это была проекция собственной вины. Потому что я не смогла позаботиться о ней сама. Я была не в том состоянии, чтобы о ком-то заботиться.

Теперь уже Савьер отвел взгляд.

— Сказать, что я виноват, — вообще ничего не сказать. Я перед тобой в неоплатном долгу. За нее. — Он показал головой. — У меня есть дочь!

— Ты ничего мне не должен. Ты уже подарил мне ее.

— На этом снимке у тебя еще розовые волосы. — Он приподнял фотографию, на которой Джулия держала малышку. — Когда ты перестала их красить?

— Когда вернулась в интернат. А потом я их очень коротко обрезала.

— А когда у тебя появилась розовая прядь?

Джулия нервно убрала прядь за ухо.

— В колледже. Мои друзья в Балтиморе считают, что я ее делаю, чтобы показать, какая я современная и авангардная. Но причина в другом. Это напоминание о том, через что я прошла… через что я способна пройти. Напоминание, что не нужно сдаваться.

Потом они долго молчали. На футбольное поле выехал рабочий на моторизированной газонокосилке и принялся ездить кругами по газону. Джулия и Савьер наблюдали за ним.

— Ты остаешься? — наконец спросил Савьер.

Что Джулии ответить на это? Он сидел совершенно спокойный. Она не знала, что он чувствует на самом деле.

— Я слишком долго себя убеждала, что мой дом — не здесь. И сама начала в это верить, — осторожно проговорила она. — Мне всегда было непросто ощущать свою принадлежность.

— Я могу стать твоим домом, — тихо сказал Савьер. — Можешь принадлежать мне.

Она уставилась на него, пораженная его словами. Он повернулся к ней, увидел слезы у нее на глазах, обнял и прижал к себе. Она уткнулась лицом ему в грудь и разрыдалась. Она рыдала, пока у нее не заболело горло. Пока весь газон на футбольном поле не был пострижен и в воздухе не разлился аромат свежескошенной травы.

Подумать только: после всех этих лет, после всех поисков и ожидания, после всех сожалений она вернулась сюда и нашла свое счастье. Там, где его и оставила.

На школьном футбольном поле в Мэллаби, штат Северная Каролина.

Где оно дожидалось ее.

Глава 15

Эмили шла по ночному городу. Машин на улицах не было, но она постоянно прислушивалась, не загудит ли где двигатель, и замедляла шаг на темных участках между кругами света от фонарей, чтобы убедиться, что Уин не пригласил к летней эстраде весь город, как когда-то давно это сделала ее мама.

Эмили всегда была далека от мистики, но здесь, в Мэллаби, она столкнулась с невероятными вещами, поверить в которые было никак невозможно. И все же она иногда задумывалась: а вдруг это правда? И на свете действительно существуют сказочные великаны, и обои меняют рисунок сами по себе, и Уин может то… то, о чем он говорил? И если так, это значит, что он вовсе не собирается мстить. За то, что сделала ее мама. Чем ближе Эмили подходила к парку, тем сильнее ей хотелось, чтобы именно так и было.

Она вышла на Главную улицу и остановилась у входа в парк. Вокруг не было ни души. В зеленовато-сером свете луны все казалось таинственным и странным. Тени деревьев тянулись к ней по траве, словно хрупкие пальцы ведьм. Эмили вошла в парк и направилась к летней эстраде.

Она остановилась перед центральной лестницей, подняла голову. Взглянула на флюгер в виде полумесяца, потом обернулась в сторону улицы — посмотреть, не идет ли Уин.

— Ты пришла. Я думал, ты не придешь.

Она испуганно вздрогнула. Голос Уина донесся словно из ниоткуда.

— Где ты? — Она обвела взглядом парк.

— У тебя за спиной.

Эмили повернулась обратно к эстраде. Руки дрожали, и она сжала их в кулаки. Сжала так крепко, что ногти вонзились в ладони. Приглядевшись внимательнее, она наконец различила его фигуру в темноте в глубине сцены.

Ее сердце сжалось в комок.

— Ты не светишься, — проговорила она обиженно, как будто он забыл поздравить ее с днем рождения или наступил ей на ногу и не извинился. Эмили действительно стало обидно, и она чувствовала себя полной дурой. Именно из-за того, что ее это задело. Ничего сверхъестественного не случилось. Все было просто, и это как раз хорошо. Так понятнее. В конце концов, она для того и пришла. Чтобы дать ему посмеяться над ней. Чтобы попробовать все исправить.

Он поднялся на ноги. Его белый костюм выделялся на фоне густой темноты. Уин подошел к краю сцены и медленно спустился вниз. Встал в двух шагах от Эмили. Она с вызовом посмотрела ему в глаза. «Ну, давай. Что ты там собирался сделать? — подумала она. — Я готова».

Она даже не сразу поняла, что Уин нервничает и смущается. А потом все и произошло. Вокруг него появилось слабое сияние. Словно что-то подсвечивало его сзади, хотя у него за спиной не было никаких источников света. Сияние становилось все ярче. Как будто тепло, исходящее от его кожи, превращалось в белое свечение. Он был похож на мечту о солнечном свете посреди темной ночи. Его свет, словно живой, колыхался волнами, и, казалось, протягивался в пространство. Это было невероятно красиво. Пугающе красиво.

Уин просто стоял, давая Эмили возможность себя рассмотреть. Кажется, его напряженные плечи немного расслабились, когда он понял, что девушка не собирается убегать. Но она не убегала не потому, что не хотела. Она не могла даже пошевелиться. Просто оцепенела.

Он сделал шаг к ней. Потом еще один шаг. Эмили видела, как его свет потянулся к ней. А потом и почувствовала его — словно ленты тепла, обвивающие ее. Обычно ей нравилось это необыкновенное ощущение, но одно дело чувствовать, а другое — видеть, что происходит.

— Стой, — выдохнула она. Ей наконец удалось отступить. Только теперь Эмили поняла, что отклонялась назад, и ей пришлось сделать шаг, чтобы не упасть. — Стой на месте.

Он сразу остановился, и девушка попятилась.

— Что с тобой? Ты в порядке? — спросил он.

Нет, она не в порядке! Эмили повернулась к нему спиной и наклонилась вперед, упершись руками в колени. Она никак не могла отдышаться.

— Эмили, тут нечего бояться.

— Как ты это делаешь? — спросила она. — Прекрати!

— Не могу. Но я могу выйти из лунного света. Иди, сядь на ступеньки.

Она обернулась через плечо и увидела, что он хочет приблизиться к ней.

— Не подходи. Просто сделай, что нужно сделать, чтобы оно прекратилось.

Он поднялся по ступенькам и отступил в темноту в глубине сцены. Эмили подошла к лестнице и тяжело опустилась на нижнюю ступеньку. Свесила голову вниз и попыталась сосредоточиться на чем-то совсем постороннем. «Летологика — временное состояние, при котором человек не может вспомнить слово, которое хочет произнести».

Постепенно она успокоилась, пятна света, плясавшие перед глазами, исчезли, и она подняла голову. Из-за холодного пота ей стало зябко.

— Я не хотел тебя напугать, — сказал Уин из глубины сцены. — Прости.

Ей было не обязательно оборачиваться к нему, и от этого стало легче.

— За нами сейчас наблюдают? Нас снимают на видео? Ты за этим меня пригласил?

— Я тебя не обманываю, — в его голосе слышалась боль. — Просто показываю, кто я есть.

Она сделала глубокий вдох и вытерла мокрый лоб тыльной стороной ладони. Если это по-настоящему… тогда она понимала, почему жители города были так потрясены, когда ее мама вывела Логана Коффи на сцену в ту ночь.

Странно и удивительно на самом деле.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил Уин. — Принести тебе воды?

— Нет, оставайся на месте. — Она поднялась на ноги и повернулась к сцене. — Здесь все знают?

— Все, кто был в парке в ту ночь, — ответил он из темноты. — Моя семья позаботилась о том, чтобы больше никто этого не увидел.

— Но все знают, что свет в лесу — это ты?

— Да. Я давно это делаю, с самого детства. Но до меня то же самое делали многие наши предки.

— Почему ты хотел, чтобы я это увидела?

Он замялся, как будто теперь уже не был ни в чем уверен. Эмили вдруг почувствовала себя ужасно. Как будто он ей доверял, а она обманула его доверие. Мама учила ее другому. Она учила ее принимать и уважать людей, помогать им и никогда не бояться проявлять сочувствие. Вся ее жизнь вела к этой минуте, а она испугалась и подвела всех. Подвела Уина. Подвела маму.

Она очень остро ощутила, что история повторяется. Ей было страшно. Она боялась и за себя, и за Уина — зная, как все обернулось в тот раз.

— Я не знал, как подойти к людям и сказать: «Вот он я. Примите меня таким, какой я есть», — признался Уин после долгой паузы. — Когда я увидел тебя в первый раз, я сразу понял, что должен тебе показать. Я думал, ты мне поможешь.

— Как? — быстро спросила она. — Как я тебе помогу? Я не понимаю.

— Ты можешь сказать, что теперь, когда ты все увидела, твое ко мне отношение не изменилось. Что для тебя я остался таким же, каким был днем. Вот и все.

Эмили расправила плечи и отошла от лестницы.

— Иди сюда, Уин.

— Ты уверена?

— Да.

Он принялся осторожно спускаться со сцены, готовый в любую секунду метнуться обратно. Его кожа вновь засияла. Эмили стояла на месте, хотя внутри у нее все оборвалось.

Когда он встал перед ней, девушка взяла его за руку. Чтобы поддержать и его, и себя. Она удивилась: его рука, как всегда, была теплой, а не обжигающе горячей.

— Это больно? — спросила она.

— Нет.

Эмили тяжело сглотнула. Ее била дрожь. Наверное, он это чувствовал.

— Мне кажется, это красиво. Мне кажется, я в жизни не видела ничего красивее.

Он стоял перед ней, сияя как солнце, и смотрел на нее так, словно это она была чудом. Он наклонился к ней ближе, и его сияние словно протянулось вперед и обняло ее всю. Ощущение было такое, что выходишь из тени на яркий солнечный свет. Теперь его свет окружал их обоих и колыхался волнами, словно желая сказать: «Они вместе, теперь они вместе!» Уин слегка наклонил голову.

«Сейчас он меня поцелует», — подумала Эмили. Она это знала, хотя не смогла бы сказать, почему. Точно так же ты иногда просыпаешься и доподлинно знаешь, что день будет очень хорошим. Она много об этом думала, — намного больше, чем ей хотелось бы, — но даже не представляла, что все будет вот так. Совсем иначе, чем она ожидала. И все же… именно так, как должно быть.

Но прежде чем это успело случиться, из темноты донеслись звуки чьих-то шагов, и Уин с Эмили испуганно отпрянули друг от друга. Сестра Уина бежала к ним через парковую лужайку.

— Уин! Что ты делаешь? — выдохнула запыхавшаяся Кейли и резко остановилась, чуть не поскользнувшись на мокрой от росы траве. — Отец говорит, чтобы ты шел домой. Сейчас же.

Эмили с Уином переглянулись. Она не привыкла видеть его таким растерянным и неуверенным.

— И что теперь? — спросила девушка.

— Теперь переживем наказание и будем жить дальше. Как в прошлый раз, только…

— Лучше, — закончила она за него.

Он прикоснулся к ее щеке и улыбнулся, потом побежал через парк к дому. Эмили и Кейли смотрели ему вслед. Это было прекрасно.

— Красиво, правда? — спросила Кейли.

Эмили посмотрела на нее с опаской, удивленная тем, что та нормально разговаривает с ней.

— Да, — тихо произнесла она.

— Мне бы тоже хотелось вот так. Он даже не представляет, как я ему завидую. — Она помолчала и добавила: — Я всю жизнь слышу истории о той ночи. С моим дядей и твоей мамой. Я думала, ты такая же, как она. Я рада, что ты не такая. — Она улыбнулась, словно это был комплимент.

Эмили понимала, что с точки зрения Кейли это и есть комплимент. И все же она никогда не привыкнет к тому, как в Мэллаби относятся к ее маме. Даже теперь. История не повторилась, круг разомкнулся, и, по идее, теперь вся враждебность должна исчезнуть. Но она не исчезла. Возможно, Эмили и удастся вписаться в здешнюю жизнь. Но маме бы это не удалось.

— Я лучше пойду посмотрю, что там у них. Еще увидимся. И не раз. Думаю, теперь вы с Уином часто будете вместе.

Кейли, чья кожа не излучала свет, быстро слилась с темнотой. Эмили еще долго стояла одна в ночном парке, а потом все же пошла домой.


Утром ее разбудил громкий стук в дверь на переднем крыльце. Она села в постели и растерянно огляделась. Вчера она легла спать слишком усталой и ошеломленной. И даже забыла включить свой плеер. Она изумленно вздохнула, увидев, что обои вновь изменились. Теперь на них было ночное небо с разными фазами луны. И вот тогда она вспомнила все, что случилось ночью.

Он светился.

А следом пришла еще одна мысль: «Он хотел меня поцеловать. И почти поцеловал».

Настойчивый стук продолжался. Эмили встала с кровати. Она легла спать, не раздевшись, поэтому она сразу же выбежала в коридор и спустилась на первый этаж.

Ее удивило, что входная дверь была заперта. Обычно Ванс не запирал дверь, когда уходил завтракать. Эмили как раз спустилась с последней ступеньки, когда дверь в комнату дедушки открылась и в коридор вышел сам Ванс. На его влажных волосах были видны следы от расчески. Значит, он еще не ушел завтракать. Неужели еще так рано?

Ванс пошел открывать дверь, не заметив Эмили, застывшую на нижней ступеньке.

— Нам надо поговорить, — объявил Морган Коффи, даже не поздоровавшись. Его белый льняной костюм был весь измят, будто его не снимали всю ночь. Темные волосы, обычно зачесанные назад и приглаженные гелем, торчали во все стороны и падали на лоб. Из-за этого Морган казался моложе и сходство с Уином усиливалось.

— Морган? — Ванс искренне удивился. — Что ты здесь делаешь в такую рань?

— Я бы пришел еще раньше, если бы мне не пришлось дожидаться рассвета.

— Входи. — Ванс посторонился, пропуская Моргана в прихожую. — Что случилось?

Морган заметил Эмили и весь напрягся. Его ненависть к ней была словно взрывная волна. Эмили даже попятилась и поднялась на одну ступеньку вверх.

— Я так понимаю, внучка тебе еще не рассказала, — проговорил Морган, указав подбородком на Эмили. Его взгляд был таким жгучим, что дедушка Ванс встал между ними, словно защищая внучку. — И уж если на то пошло, почему ты разрешил ей приехать сюда, Ванс? По-твоему, ваша семья доставила нам мало горя?

— Что случилось? — повторил Ванс.

— Вот то и случилось. Вчера ночью твоя внучка выманила в парк моего сына. В точности как тогда.

— Эмили здесь ни при чем, — заявил с порога Уин. Он открыл сетчатую дверь и вошел в дом. — Я сам пригласил ее в парк. И все было не так, как тогда. Мы с Эмили были только вдвоем.

— Тебе было велено сидеть дома, — сказал Морган.

— Речь идет обо мне. Значит, мне надо присутствовать.

Дедушка Ванс явно пришел в замешательство. Он растерянно посмотрел на внучку:

— Эмили?

— Я думала, он меня приглашает, чтобы унизить. Чтобы отомстить моей маме. Я не поверила, когда он сказал, что светится в темноте. Я не поверила, когда он сказал, что мы встретимся в парке и он мне покажет.

— Дитя, зачем же ты пошла на эту встречу, если думала, что он собирается тебя унизить? — спросил Ванс с недоверием.

— Я думала, это поможет загладить вину…

Ванс поднял ладонь размером со сковороду.

— Не надо. Дальше не надо. Ты не отвечаешь за то, что сделала твоя мама. Морган, закончим сейчас.

— Ты ее выгораживаешь. Точно так же, как выгораживал дочь.

Лицо дедушки Ванса сделалось жестким. Он был рассержен, а рассерженный великан — это зрелище не для слабонервных.

— Я никогда не пытался оправдывать Далси и всегда признавал свою вину в том, что случилось, потому что не мог контролировать свою дочь. Но послушай меня и запомни: моя внучка — не Далси. И я не позволю, чтобы с ней так обращались.

Морган прочистил горло.

— Мне будет спокойнее, если ты сядешь, Ванс.

Ванс не стал облегчать ему жизнь.

— Рядом со мной никому не спокойно. И ты, как никто, должен знать, каково это.

— Я хочу, чтобы она держалась подальше от моего сына.

— Я давно наблюдаю за твоим сыном. В лесу за моим домом. Тут проблема не в Эмили, — многозначительно произнес Ванс.

Морган сердито взглянул на сына.

— Ты не заставишь меня отказаться от Эмили.

— Дядин пример ничему тебя не научил? — спросил Морган.

— Научил. Научил, что нужна смелость, чтобы любить человека, которого не одобряет твоя семья.

— Ты не любишь эту девчонку всерьез, — Морган явно не поверил своим ушам.

Эмили не могла оторвать взгляда от Уина. Он ее любит? Но Уин смотрел на отца, полностью поглощенный противоборством двух воль.

— Мой брат покончил с собой из-за девицы из их семьи, — продолжил Морган, обращаясь к сыну. — Это совсем ничего для тебя не значит?

— Это было его решение, — отчеканил Уин, и Эмили поразилась его спокойствию. Морган Коффи был силой, с которой нельзя не считаться. Но Уин был не слабее. Интересно, подумала девушка, понимает ли это Морган. Уин был совершенно невероятным. И он стал таким благодаря, а возможно и вопреки, отцу. — Но получится глупо, если его жертва будет напрасной. Он дал нам возможность жить нормальной жизнью.

— Моя жизнь не была нормальной с тех пор, как это случилось! Твоя мать до сих пор не простила меня за то, что я ничего ей не сказал.

— И ты хочешь, чтобы со мной было так же? Я хотел ей показать. Я хотел, чтобы кто-то увидел. И мир не рухнул. И она меня не оттолкнула, папа. Это не ты и моя мама. Это не Далси и Логан. Это я и Эмили. Это совсем другая история.

После этого все замолчали, а потом Ванс сказал:

— Морган, дай им жить своей жизнью. Без нашего груза.

Но Морган не мог сдаться просто так. Он указал пальцем на Эмили.

— Твоя дочь выманила моего брата в парк! Она заморочила ему голову! Она все разрушила.

— Не тычь в нее пальцем, Морган. Я повторю еще раз и больше повторять не буду. Моя внучка — не Далси, и я не позволю, чтобы ее обвиняли в грехах ее матери.

— И что же ты сделаешь?

Ванс сделал шаг к Моргану.

— Я скажу правду. Ты представил Логана и всю вашу семью невинными жертвами, и я не стал возражать, потому что так хотела Далси. Она уехала, зная, что ее здесь считают злодейкой и всячески смешают с грязью. Она уехала, чтобы вам было легче. Это был ее первый самоотверженный поступок.

Эмили, которая все это время смотрела на Уина, резко повернулась к деду.

— Ты о чем, дедушка Ванс?

— Уин, пойдем, — быстро проговорил Морган.

— Нет, я хочу послушать.

— У Логана были проблемы задолго до того, как в его жизни появилась Далси, — продолжил Ванс. — Он неоднократно пытался покончить с собой. Об этом знала только его семья. Но Логан рассказал Далси. Они с твоей мамой любили друг друга. Во всяком случае, твоя мама его любила. Я в жизни не видел Далси в таком состоянии. По всему городу она вырезала их инициалы. На любой деревянной поверхности.

— Подожди. Это мама их вырезала? Не Логан? — спросила Эмили.

Ванс кивнул.

— Она была влюблена до безумия. Далси была волевой и капризной и всегда добивалась чего хотела. Но с Логаном она становилась совершенно другим человеком. На публике он был тихим и робким, но когда они оставались вдвоем, он вертел ею как хотел. Он был единственным человеком, кто мог ею управлять.

Зная, как это ее рассердит, он сказал Далси, что они не могут быть вместе, потому что его семья не одобряет их знакомство. Сказал, что в его семье много тайн, и ему не позволят жениться абы на ком. Но есть один способ это исправить — так он ей сказал. И поэтому Далси взялась приглашать всех в парк на ее якобы выступление, зная, что это уловка. Но уловка, придуманная Логаном, чтобы он мог выйти из дома ночью перед всем городом.

Далси думала, что это просто символический шаг. Что Логан хочет во всеуслышание объявить о своей любви к ней. Моя дочь не знала, что Коффи не выходят из дома по ночам, потому что их кожа светится в темноте. Как и все остальные, она была уверена, что таким образом Коффи хотят подчеркнуть свой аристократизм и отмежеваться от среднего класса. На самом деле я помню то время, когда другие влиятельные и богатые семьи тоже не выходили на улицу по ночам, подражая Коффи.

— То есть она его не обманывала? — уточнила Эмили.

— Уж если на то пошло, это он ее обманул. Далси ничего не знала, она была поражена, как и все остальные. После того, что случилось, Логан подошел к ней, но она не хотела с ним разговаривать. Я не знаю, изначально ли он собирался покончить с собой после того, как раскроет семейный секрет всему городу, или он пожалел о сделанном уже после. Возможно, все усугубилось и тем, что Далси его оттолкнула. Об этом известно только его семье. Я точно знаю, что он хотел открыться. Хотел, чтобы люди знали.

Эмили сразу подумала о параллелях с Уином. Очевидно, что в их семье было немало случаев, когда они пытались добиться того, чтобы их принимали как есть. Возможно, это продолжается уже не одно поколение.

Лицо Моргана пошло красными пятнами.

— Тебе никто не поверит. Никто не поверит, что Далси была невинной овечкой. Я всегда утверждал и буду утверждать, что она могла его остановить. Она могла сделать так, чтобы он не вышел в ту ночь на сцену. Могла удержать его от самоубийства. Он любил ее. Он подарил ей нашу фамильную вещь. — Морган указал на браслет на руке Эмили. Эмили безотчетно прикрыла браслет ладонью. — Наша мама дала ему этот браслет, чтобы он подарил его женщине, которая станет его женой. Как наш папа отдал его своей жене в день их свадьбы. То, что Логан отдал его Далси, должно что-то значить. Но если бы мой брат полюбил не такую эгоистичную девушку, если бы он полюбил кого-то, кто способен сочувствовать, возможно, сейчас он был бы жив. И наша тайна так и осталась бы тайной. Как и должно было быть.

— Теперь Эмили знает правду, — спокойно подвел черту Ванс. — Для меня это главное. Я не собираюсь рассказывать об этом кому-то еще.

Эмили не понимала, почему для Моргана так важно, чтобы люди думали, что его брата заморочили и обманули. Может быть, так ему было легче справляться со смертью Логана. Или его семье просто не хочется, чтобы все в городе знали, что Логан был неуравновешенным человеком, который ловко манипулировал другими. В этом случае жители города отнеслись бы к нему с сочувствием: и к нему самому, и к «проклятию» рода Коффи, к их сиянию. Собственно, так и случилось. Эмили вдруг поняла, что ее мама об этом знала. И взяла всю вину на себя. Это был ее первый шаг к новой жизни. К тому, чтобы стать совершенно другим человеком.

— Я тоже никому не скажу, — тихо произнесла Эмили.

Морган повернулся к сыну.

— Я подумаю, — сказал Уин.

— Подумаешь дома. Ты наказан.

Морган развернулся и зашагал к выходу. Встал на пороге, держа дверь для Уина. Но тот подошел к Вансу.

— Когда мое наказание закончится, я бы хотел, с вашего разрешения, пригласить на свидание вашу внучку. — Он протянул Вансу руку.

— Уин! — воскликнул Морган.

Ванс, похоже, был удивлен не меньше Моргана. И все же он пожал руку Уина.

— Уин! Сейчас же!

Но перед тем как уйти, молодой человек посмотрел на Эмили, которая так и стояла на лестнице.

— Скоро увидимся?

Она кивнула. Он ободряюще улыбнулся, развернулся и вышел.

Морган на прощание хлопнул сетчатой дверью.

Ванс и Эмили на мгновение застыли, глядя на дверь. Потом Эмили повернулась к деду.

— Почему ты мне сразу все не рассказал?

— Она просила меня никому ничего не рассказывать, и я дал ей слово. — Дедушка Ванс подошел к лестнице и тяжело опустился на ступеньки. Он был таким высоким, что даже сидя был выше Эмили, стоявшей на ногах. — У Лили была двоюродная сестра. Она жила в Сан-Диего. Я договорился, что Далси какое-то время поживет у нее. И там же закончит школу. Я выдал Далси немалую сумму денег, и она уехала за день до похорон Логана. Она пыталась как-то устроиться, но, думаю, после всего, что случилось, никак не могла найти себе место. Через пару месяцев она бросила школу. А еще через месяц сбежала. Несколько лет от нее приходили открытки. А потом — ничего.

— Почему ты ее не искал? — спросила Эмили.

Ванс пожал плечами.

— Потому что я знал: она не хотела, чтобы ее искали. Далси знала: если она обратится ко мне, я дам ей все. Но ей уже этого не хотелось. Она хотела начать все сначала, прожить достойную жизнь. А для этого надо было оставить все в прошлом. Коффи, Мэллаби… меня.

— Она могла бы вернуться и сказать правду! — воскликнула Эмили. — И всем бы стало понятно, какой она стала. И ей простили бы прошлые прегрешения.

— Я думаю, она обрела искупление в другом, — дедушка Ванс уставился на свои пальцы, сцепленные в замок. — Перед отъездом она сказала мне, что, когда у нее будут дети, она не станет воспитывать их так, как воспитывал ее я. Сказала, что будет учить их ответственности. Сказала, что ее дети будут не такими, как она сама. Мне хочется думать, что она все же простила меня. Но если нет, я ее понимаю. Я не заслуживаю прощения. — Он сделал глубокий вдох. — Но одно несомненно: она воспитала замечательную дочку.

Эмили помедлила, а потом села рядом с дедушкой и положила ладонь ему на руку.

— И ты тоже, дедушка Ванс.

И в первый раз ей подумалось: может быть, это и хорошо, что только они вдвоем знают об этом.

Самое главное, они знают.

Ванс раздумывал, идти завтракать в ресторан или нет, но решил, что идти надо — потому что ему не хотелось бы объяснять свое отсутствие. Никто не должен узнать о том, что случилось сегодня утром.


Ванс вернулся домой совершенно обессиленный. И это была не обычная усталость, которую в последнее время он чувствовал постоянно. Напряжение после стычки с Морганом проявилось в ощущении, что он пережил катастрофу. Мышцы шеи болели, суставы ломило. Ванс решил, что надо прилечь отдохнуть. Может быть, даже поспать.

Но прежде чем идти к себе в комнату, он все-таки сходил проверить сушилку.

Он не хотел так сердиться на Моргана. Он вообще редко сердился на людей. Не видел в этом смысла. Человек, на которого ты негодуешь, редко чувствует раскаяние. Но когда ты злишься на себя самого, это уже что-то значит. В этом случае есть надежда, что тот, кому ты пеняешь, может что-то понять и сделать выводы. А Ванс был очень зол на себя.

По многим причинам.

За то, что позволил, чтобы все зашло так далеко. За то, что жил в основном прошлым. За то, что не смог стать хорошим отцом для Далси. За то, что не проявлял достаточного интереса к жизни Эмили и уже очень многое упустил.

Он вошел в прачечную и открыл сушилку. Наклонился и запустил руку внутрь, пытаясь не застонать от боли, вызванной этим усилием. Он чувствовал себя маленьким человечком, носящим тело, которое слишком ему велико.

Ванс ожидал, что рука коснется гладкой, прохладной стенки барабана, но его пальцы наткнулись на что-то склизкое. На что-то, что двигалось.

Он резко отдернул руку и сделал шаг назад, чуть не оступившись.

Из сушилки выпрыгнула большая лягушка.

Он смотрел на нее в полном оцепенении.

Лягушка поскакала к двери. Ванс проводил ее взглядом, и на мгновение ему показалось, что сейчас он поднимет глаза и увидит смеющуюся Лили, стоящую в дверях. Как в прошлый раз.

Но в дверях не было никого.

Ванс опять посмотрел вниз, но лягушка уже ускакала. Он быстро вышел в кухню. Как только он переступил через порог, ему показалось, что он прошел сквозь порыв ароматного ветра. Даже волосы на голове шевельнулись. Рукава рубашки надулись, как паруса.

Он закрыл глаза и сделал глубокий вдох.

Лили.

Воздух искрился, пронизанный ее присутствием. Ванс еще долго стоял на месте и боялся пошевелиться, не желая ее потерять. Он дышал глубоко-глубоко, но с каждым вдохом ее аромат таял, и сердце болезненно замирало.

И она снова исчезла.

Когда он открыл глаза, лягушка сидела у двери на заднее крыльцо. Потом она повернулась и протиснулась через дырку в сетке. Ванс машинально пошел за ней.

Он открыл дверь и увидел, что лягушка прыгает через двор, к беседке на опушке леса. Когда Ванс подошел к беседке, лягушка ждала его там. Она подняла голову и посмотрела прямо на него.

Ванс замешкался, а потом огляделся по сторонам. Эмили явно здесь побывала: постригла кусты вокруг беседки. Он вдруг вспомнил, что Далси тоже занималась садом, когда Лили не стало. И садом, и домом. Так старалась, чтобы в доме все оставалось как при маме, а ведь ей было только двенадцать. Он должен был ей помогать, должен был обо всем позаботиться, вместо того, чтобы осыпать ее деньгами. Но тогда он совершенно расклеился, и все вокруг начало распадаться на части.

Лили была бы очень недовольна таким положением дел. Может быть, это она и пыталась ему сказать. Когда она в последний раз положила лягушку в сушилку, она хотела сказать, что пора прекращать зацикливаться на прошлом, что не надо бояться перемен, не надо бояться идти вперед.

Пора прекращать зря растрачивать время, которого у него и так осталось немного. Теперь ему есть о ком позаботиться.

Ванс сделал глубокий вдох и кивнул лягушке в молчаливом согласии. Хорошо. Он позвонит своему старому садовнику. Тот давно отошел от дел, но его сын продолжает семейный бизнес. Он приведет сад в порядок. Ванс обернулся и посмотрел на дом. Да, домом тоже надо заняться. С тех пор как Лили не стало, здесь все пришло в совершеннейший упадок. Надо будет позвать маляров. И кровельщиков.

Да.

И он выпишет Эмили месячное содержание. Поговорит с ней насчет колледжа. Может быть, она захочет поступить в университет штата, где училась Лили. Это достаточно близко от Мэллаби. Может быть, Эмили будет сюда приезжать на каникулах. Может быть, она захочет здесь поселиться, когда закончит учебу.

Да.

Он построит ей дом на озере. Может быть, это будет свадебный подарок.

А вдруг она выйдет замуж за Уина Коффи?

Свадьба уж точно не будет назначена на вечернее время.

Или же, зная Уина, такую возможность вовсе не стоит исключать.

Ванс улыбнулся, представив, как Эмили будет выглядеть на своей свадьбе. На чердаке хранится свадебное платье Лили. Может быть, Эмили захочет его надеть.

Джулия, конечно же, испечет торт.

Он рассмеялся над тем, как далеко вперед убежал.

Да, с его ростом можно запросто заглянуть в завтра, только он уже очень давно туда не заглядывал.

И забыл, как там ярко и солнечно.

Так, что слепит глаза.


Всю эту неделю у Эмили было чувство, что она живет внутри мыльного пузыря — в ожидании, когда закончится наказание Уина. Она уже начала думать, что отец усадил Уина под домашний арест до конца его дней.

Но скучать ей не давали. Дедушка Ванс внезапно увлекся обустройством дома. Это было замечательно, если не принимать во внимание, что каждое утро Эмили просыпалась от стука молотков по крыше, или от рева газонокосилки на заднем дворе, или от едкого, резкого запаха краски. Когда Эмили спросила Ванса, к чему такая спешка, он ответил, что хочет успеть с ремонтом до того, как начнутся дожди.

На этой неделе в Мэллаби установилась аномальная жара, так что Эмили не верилось, что скоро придут ливни. Но каждый раз, когда она спускалась вниз, хмурая и раздражительная от жары, дедушка Ванс говорил, что ждать осталось недолго — скоро дождь принесет облегчение и прохладу. Как-то она спросила, откуда он знает, и он сказал, что у него ломит суставы. К дождю.

После обеда, когда Ванс ложился вздремнуть, Эмили шла в гости к Джулии, пользуясь случаем хоть немного побыть в доме с кондиционером. Впрочем, ее хитрый план не срабатывал. Несмотря на жару, Джулия каждый день пекла торт, распахнув настежь кухонное окно. Эмили спросила, зачем, и Джулия сказала, что она зовет одного человека. Девушка не стала ничего выяснять. Если Джулия в это верит, значит, так надо.

Пока Джулия занималась выпечкой, Эмили рассказывала ей о Уине. Женщина, кажется, была довольна, что теперь Эмили все знает. Девушка знала, что Джулия простила ее маму за все, что та сделала ей плохого. В последнее время Джулия многое всем простила. Теперь она стала гораздо спокойнее.

Ровно в пять вечера каждый день Джулия уходила, забирая с собой только что испеченный торт. В это же время Стелла возвращалась с работы. На седьмой день Эмили все же не выдержала и спросила у Стеллы, куда Джулия носит торты. Сперва она думала, что в ресторан, но потом поняла, что Джулия не возвращается домой на ночь, и ей сделалось любопытно.

— Савьеру носит, — объяснила Стелла.

— И он каждый день съедает по целому торту?

— Да он все равно все калории сжигает, — сказала Стелла и тут же умолкла, сообразив, с кем разговаривает. — Черт. Я тебе этого не говорила. Забудь. Мне надо выпить. Помни, что я тебе говорила: делай, что я говорю, а не то, что я делаю.

Когда Джулия уходила, Стелла с Эмили какое-то время сидели на заднем крыльце, а потом Эмили возвращалась домой, и они с дедушкой ужинали. Иногда Стелла рассказывала ей о маме. Стелла умела рассказывать, и у нее было бурное прошлое — замечательное сочетание. Слушать ее было действительно интересно. Причем у Эмили не было ощущения, что Стелла недовольна своей теперешней жизнью. Она совсем не жалела о прошлом — просто рассказывала истории.

Возвращаясь домой в тот вечер, Эмили вдруг подумала, что из-за жары жизнь в Мэллаби как будто остановилась. В городе по-прежнему было много туристов, но соседние кварталы утонули в густой тишине, которую нарушал только ровный гул кондиционеров или оконных вентиляторов. Мир словно застыл в ожидании, когда что-то случится.

И в эту ночь ожидание наконец завершилось.

Гроза разразилась, как только стемнело. Это была настоящая буря, и Эмили с Вансом пришлось обежать весь дом, чтобы везде закрыть окна. Они превратили это в веселую игру, и смеялись от радости, а потом вышли на переднее крыльцо и стали смотреть на пелену дождя. Конец этого дня был похож на окончание долгой истории, и Эмили вдруг сделалось грустно. Ей не хотелось сейчас оставаться одной. Она предложила дедушке Вансу поиграть в карты. А потом они рассматривали семейные альбомы, которые Ванс достал непонятно откуда, словно по волшебству. И в альбомах было много фотографий ее мамы.

Наконец дедушка объявил, что устал и ему пора спать. Эмили скрепя сердце пожелала ему спокойной ночи и пошла к себе наверх. Как оказалось, она забыла закрыть дверь на балкон. Ветер задувал дождь в комнату, и на полу уже образовалась изрядная лужа. Эмили потратила почти час и извела все полотенца, чтобы вытереть насухо пол, балконные двери, стены и мебель. Она бросила в ванну мокрые полотенца, сняла с себя промокшую одежду, надела хлопчатобумажную ночную рубашку и легла в постель.

Гроза принесла желанную прохладу. Температура резко упала, и Эмили укрылась простыней с таким чувством, словно позволяет себе небывалую роскошь. Дождь барабанил в стекла балконных дверей, его стук был похож на звон сыплющихся монет.

Часа через три Эмили проснулась. Во сне она сбросила с себя простыню. Все вокруг было тихо — но как-то странно. Тишина, создающая ощущение незаконченной фразы. Гроза прошла, и теперь в комнате было душно и жарко.

Девушка открыла глаза. Сквозь щель между шторами в комнату проникал лунный свет. Эмили встала с кровати и пошла открыть дверь на балкон. Намокшие ветви деревьев отяжелели настолько, что некоторые из них почти касались пола на балконе. Жара, типичная для южной летней ночи, вернулась. Воздух сгустился от влажности. Но из-за лунного света, отражавшегося от мокрых поверхностей, все как будто покрылось наледью.

Раньше все это казалось таким незнакомым, таким чужим. Когда Эмили только приехала в Мэллаби, она не знала, что так полюбит этот город.

Когда она только приехала в Мэллаби, она еще много чего не знала.

Много странного и удивительного.

Лунный свет, проникавший в комнату, был достаточно ярким, чтобы Эмили могла разглядеть, что обои опять изменились. Фазы луны, появившиеся неделю назад, исчезли. Обои стали темными, — Эмили так и не поняла, какого именно цвета, — и на них хорошо выделялись длинные желтые полоски. Это было похоже на темные двери и окна, которые чуть приоткрылись и впустили свет. Обычно обои отражали настроение Эмили или какую-то жизненную ситуацию, но что мог означать этот рисунок? Что открылись какие-то новые двери? Что-то вырвалось на свободу?

Когда она наконец поняла, что это значит, то резко обернулась и принялась шарить глазами по комнате, пока не увидела его.

Уин сидел на диванчике, стоявшем напротив ее кровати.

— Срок наказания закончился в полночь, — сказал он.

Ее сердце бешено забилось. Она так обрадовалась, что видит его. И в то же время она ужасно стеснялась.

— А ты что… собирался сидеть здесь и ждать, пока я не проснусь?

— Да. — Он резко поднялся на ноги. Свист воздуха, вызванный его движением, рассек тишину. Эмили стояла в квадрате лунного света, а Уин остановился на самой границе света и темноты, словно это была черта, которую он не мог переступить.

— Я почти забыла, как ты выглядишь, — пошутила Эмили и сама поняла, что это была глупая шутка. Почему она так разнервничалась?

Потому что тогда, в прошлый раз, он хотел ее поцеловать. И почти поцеловал.

— А я все это время помнил, как ты выглядишь, — серьезно ответил он.

— У меня тут с утра стучат, пилят и стригут газоны. Трудно сосредоточиться.

Он посмотрел на нее как-то странно:

— По-твоему, это тебя оправдывает?

— И еще в этом доме нет кондиционера. Знаешь, как трудно сосредоточиться, когда у тебя мозги плавятся? — Она понимала, что надо остановиться, но не могла.

— Твой дедушка распорядился спилить самую толстую ветку дуба, нависавшую над балконом. В этот раз мне пришлось постараться, чтобы сюда залезть.

Это перебило поток ее бреда.

— Сколько раз ты сюда приходил? — спросила она.

— Я не считал.

Она вдруг вспомнила свой первый день в Мэллаби.

— В тот день, когда я приехала… мой браслет на столе…

— Я знал, что ты приезжаешь, — признался он. — Мне хотелось на тебя посмотреть. Я нашел браслет на дорожке к дому.

— Тебе больше не нужно пробираться сюда украдкой. Теперь все будет в открытую, да?

Он ничего не сказал, просто шагнул к ней, в квадрат света, и встал так близко, что они почти коснулись друг друга.

Сначала ничего не происходило. А затем вокруг них разлилось прозрачное свечение, постепенно превращаясь в ослепительно белое. Эмили подняла глаза и увидела, как пристально смотрит на нее Уин.

— Я соврала, — прошептала она.

Он тут же встревожился и хотел отступить.

— О чем?

Она удержала его, схватив за руку.

— О том, что забыла, как ты выглядишь. Я никогда этого не забуду. Никогда в жизни.

Он улыбнулся и взял ее лицо в ладони.

А потом он ее все-таки поцеловал.

Глава 16

Мэдди Дэвис медленно шла по улице, то и дело останавливаясь и поправляя лямки рюкзака. Она приехала в Мэллаби вчера и остановилась в отеле на Главной улице. Номер в гостинице заказали и оплатили родители. Она хотела все сделать сама, но понимала, что мама с папой переживают. И раз уж им будет легче, если она остановится в дорогом, роскошном отеле, она готова это перетерпеть и будет исправно съедать шоколадки, которые ей кладут на подушку по вечерам.

Этой ночью она почти не спала. В окно светила полная луна, и Мэдди чуть ли не до рассвета просидела в кресле, глядя на парк, расположенный прямо напротив отеля. За завтраком хозяйка отеля сказала, что полная луна в августе называется Осетровой луной. Она будит в людях беспокойство, как будто им нужно со многим управиться, переделать кучу дел, наловить полные сети рыбы.

После завтрака Мэдди поговорила с мамой по телефону. Она хотела, чтобы разговор получился легким, но мама все равно нервничала.

— Может быть, наконец объяснится мой сарказм, — пошутила Мэдди. — Может быть, это просто врожденное. То есть вы с папой не виноваты.

Мама не рассмеялась. Собственно, можно было догадаться, что так и будет. Родители Мэдди были самыми добрыми людьми на свете, но они не разделяли ее чувство юмора. Она давно поняла, что в их присутствии лучше не пытаться шутить.

Был понедельник. День выдался ясным и солнечным. Мэдди вдыхала пряные ароматы, плывущие в воздухе, и постепенно ее напряжение начало проходить. Ей понравился этот город. Он напоминал ей о чем-то, что она не умела определить.

Она увидела вывеску издалека.

«БАРБЕКЮ ДЖЕЯ».

Она почему-то остановилась. Ноги как будто приросли к месту. Людям, шедшим следом за ней, пришлось ее обходить.

Мэдди готовилась к этому много лет, и вот время пришло. Чтобы как-то приуменьшить важность момента, она специально распределила время так, чтобы у нее было всего несколько дней. В промежутке между окончанием летней стажировки в папиной юридической фирме и началом учебного года в выпускном классе. Но теперь, когда задуманное должно было осуществиться, Мэдди уже сомневалась, стоит ли идти до конца.

Чего она хочет добиться? У нее замечательные отношения с приемными родителями. И она уже знает достаточно о своей родной матери, чтобы понять, почему та отдала Мэдди на усыновление. Джулии Уинтерсон было всего шестнадцать, и она училась в школе-интернате для трудных подростков. В свое время это была одна из лучших школ данного профиля, но несколько лет назад ее закрыли из-за сокращения бюджета. Сейчас Джулия жила в маленьком провинциальном городе в Северной Каролине. У нее был свой ресторан. Она так и не вышла замуж. Других детей у нее не было.

Частный детектив, которого наняли родители Мэдди, даже нашел фотографию Джулии. Она была симпатичной и выглядела очень молодо, но с рассеянным, отсутствующим взглядом. Светловолосая, голубоглазая Мэдди была совсем на нее не похожа, разве что формой губ. Мэдди рассудила, что волосы и глаза достались ей от биологического отца, кем бы он ни был. В ее свидетельстве о рождении имя отца указано не было. Только Джулия знает, кто он.

Мэдди снова пошла вперед, но теперь ее сердце бешено колотилось. В ушах шумело. Она подошла совсем близко к двери ресторана и снова остановилась, на этот раз — привалившись спиной к кирпичной стене здания. Она поставила рюкзак на землю и закрыла лицо руками.

«Не будь трусихой», — сказала она себе.

И убрала руки от лица.

Когда Мэдди открыла глаза, она увидела, что стоит прямо перед скамейкой у входа в ресторан, а на скамейке сидят парень и девушка. Девушка со смешными, непослушными волосами была одета в шорты и майку. Парень был в белом льняном костюме с красным галстуком-бабочкой. Они сидели, наклонившись так близко друг к другу, что едва не касались лбами. Парень держал девушку за руку и медленно водил большим пальцем по ее запястью. Они пребывали сейчас в своем собственном мире. Принц и принцесса своего собственного королевства. Глядя на них, Мэдди невольно заулыбалась.

Дверь ресторана открылась, парень с девушкой оторвались друг от друга и повернулись в ту сторону. Мэдди тоже повернула голову, и ее глаза широко распахнулись от изумления. Старику, выходившему из ресторана, пришлось согнуться чуть ли не пополам, чтобы пройти через дверь. Мэдди в жизни не видела такого высокого человека.

Парень с девушкой поднялись со скамейки. Великан подошел к ним неловкой походкой на негнущихся ногах. Юноша протянул руку, и великан ее пожал. Они о чем-то переговорили, посмеялись, а потом юноша в белом костюме развернулся и пошел прочь.

Проходя мимо Мэдди, он улыбнулся и вежливо ей кивнул. Она проводила его взглядом и вновь повернулась к великану и девушке. Великан вручил девушке бумажный пакет, и они вместе пошли по улице. Когда они проходили мимо, Мэдди пришлось запрокинуть голову, чтобы посмотреть на лицо великана.

У нее было такое чувство, словно она попала в какую-то странную сказку, причем уже в самом конце.

Дверь ресторана снова открылась, и на улицу вышли двое мужчин. Серебристые искры вырвались изнутри наружу и понеслись, подхваченные ветром, прямо на Мэдди. Она сделала глубокий вдох и невольно расправила плечи. Сахар, ваниль и сливочное масло. Этот неугомонный запах, который преследует ее всю жизнь. Иногда она его видела, — как сейчас, — но чаще просто ощущала. Когда она была маленькой, она могла сидеть на уроке в школе, гулять со своим псом Честером или отчаянно скучать на занятиях скрипкой вместе со старшим братом, и вдруг, словно из ниоткуда, возникал этот запах, от которого Мэдди всегда делалось беспокойно. Даже теперь она иногда просыпалась посреди ночи и утверждала, что где-то в доме пекут торт. Соседки по комнате считали ее ненормальной.

Именно этот знакомый запах придал ей мужества. Она подняла с земли свой рюкзак, подошла к окну и заглянула внутрь ресторана. Это было обычное, ничем не примечательное место, но заполненное до отказа.

Взгляд Мэдди сразу упал на женщину за барной стойкой. Вот она.

Джулия Уинтерсон.

Женщина, которая подарила ей жизнь.

Она улыбалась, беседуя с красивым светловолосым мужчиной, сидевшим за стойкой с другой стороны. Мэдди потратила много часов, глядя на фотографию, полученную от частного детектива. В реальной жизни Джулия выглядела счастливее и спокойнее.

Мэдди медленно пошла к двери, не сводя взгляда с Джулии. На двери висел листок с надписью:

Торты «Синеглазка»:

Особые торты к любому празднику.

Спрашивать здесь

Еще один человек вышел из ресторана и, увидев Мэдди, придержал для нее дверь.

— Вы идете? — спросил он.

Конец одной сказки. И начало другой.

— Да, иду, — и она вошла внутрь.

Год полных лун

Полная луна в январе. Волчья луна

Согласно древним преданиям, под полной январской луной волки воют от голода вблизи поселений коренных американцев. Когда в январе наступает полнолуние, люди слишком много едят и пьют, слишком много играют в азартные игры, стараясь заполнить зимнюю пустоту.


Полная луна в феврале. Снежная луна

Февраль — месяц сильных снегопадов. Людям, спящим под полной Снежной луной, часто снятся места, где им хотелось бы оказаться.


Полная луна в марте. Червячная луна

Весной, когда оттаивает земля, появляются первые червяки… и малиновки, которые ими питаются. Трудно противиться искушению совершить что-нибудь дерзкое и эпатажное под Червячной луной.


Полная луна в апреле. Розовая луна

Эта луна отмечает появление розовых флоксов, первых весенних цветов. Воздух буквально пропитан надеждой, вот почему полнолуние в апреле — лучшее время, чтобы сделать девушке предложение.


Полная луна в мае. Млечная луна

Благодаря изобилию свежей зелени коровы и козы дают густое, жирное молоко. Люди нередко уверены, что под Млечной луной они выглядят привлекательнее всего.


Полная луна в июне. Земляничная луна

В июне созревает земляника. Душистая сладость обволакивает весь мир. Дни Земляничной луны — лучшее время, чтобы искать прощения.


Полная луна в июле. Оленья луна

У оленей начинают расти новые рога. Под полной июльской луной молодые мужчины задирают друг друга и стараются проявить себя как могут.


Полная луна в августе. Осетровая луна

Согласно преданиям коренных американцев, осетры в Великих озерах и озере Шамплейн лучше всего ловятся в августовское полнолуние. Осетровая луна будит в людях беспокойство и создает ощущение неприкаянности.


Полная луна в сентябре. Урожайная луна

Ближайшая к осеннему равноденствию полная луна сияет так ярко, что земледельцы работают на полях допоздна, убирая последний урожай. Время для размышлений и самоанализа. Под Урожайной луной люди часто пребывают в дурном настроении.


Полная луна в октябре. Охотничья луна

По давней традиции после сбора урожая, когда поля и деревья голы, охотник вернее заметит добычу под полной луной. Если долго смотреть на Охотничью луну, задаваясь каким-то вопросом, ответ придет сам собой.


Полная луна в ноябре. Бобровая луна

Охотники ставят капканы на бобров, пока не замерзла вода, так что холодной зимой меха будет в достатке. Для некоторых людей Бобровая луна — это последняя возможность сделать то, что давно собирались, но постоянно откладывали на потом, сделать прежде, чем нагрянет зима.


Полная луна в декабре. Студеная луна

Эта луна предвещает холодные, долгие, темные ночи и наступление лучшего времени года для тех, кто любит поспать.

Благодарности

Как всегда, я хочу поблагодарить мою семью и друзей за любовь, терпение и поддержку. Я больше не буду заводить разговоры о барбекю, честное слово.

Большое спасибо Андреа Сирильо, Келли Хармс Уиммер, Шоне Саммерс и Найте Тоблиб. Без вас этой книги не было бы. Я бы подарила вам луну, но вы уже подарили ее мне.

Об авторе

Сара Эдисон Аллен, автор романов «Садовые чары» и «Сахарная королева», родилась, выросла и живет в Эшвилле, штат Северная Каролина. В данный момент Сара Аллен работает над новой книгой. Сайт автора: www.sarahaddisonallen.com.


Оглавление

  • Глава 1
  • Глава 2
  • Глава 3
  • Глава 4
  • Глава 5
  • Глава 6
  • Глава 7
  • Глава 8
  • Глава 9
  • Глава 10
  • Глава 11
  • Глава 12
  • Глава 13
  • Глава 14
  • Глава 15
  • Глава 16
  • Год полных лун
  • Благодарности
  • Об авторе

    Загрузка...

    Вход в систему

    Навигация

    Поиск книг

    Последние комментарии