Перескочить к меню

Похитители тьмы (fb2)

- Похитители тьмы (пер. Григорий Александрович Крылов) (а.с. Майкл Сент-Пьер-3) (и.с. Книга-загадка, книга-бестселлер) 1683K, 443с. (скачать fb2) - Ричард Дейч

Использовать online-читалку "Книгочей 0.2" (Не работает в Internet Explorer)


Настройки текста:



Ричард Дейч Похитители тьмы

Вирджинии, моему лучшему другу.

Я люблю тебя всем сердцем.

Приобщение к тайне — вот самое прекрасное, что мы можем испытать в жизни.

Альберт Эйнштейн

Мифы, в которые мы уверовали, имеют тенденцию воплощаться в жизнь.

Джордж Оруэлл

Пролог

Акбиквестанская пустыня

Тюрьма «Хирон» расположилась на большой скале высотой в три тысячи футов, откуда открывался вид на бурую, усеянную камнями пустыню Акбиквестан — небольшую «самостийную» республику к северу от Пакистана. Это трехэтажное сооружение в пятидесяти милях от всякой цивилизации высекли из камня на вершине Херсианского плато. Больше ничего не разнообразило эту ровную бесплодную землю. По ночам, когда на сторожевых вышках зажигали свет, возникало впечатление, что это корона на голове демона.

Легендарную тюрьму построили британцы в 1860 году как лагерь для содержания и казни тех, кто не соглашался с порядками, насаждаемыми империей. За прошедшие сто пятьдесят лет здесь почти ничего не изменилось, разве что появилось электричество.

Здание высотой в шестьдесят футов представляло собой гигантский гранитный блок со стенами, напоминающими средневековый замок. Четыре сторожевые башни по углам. Названная по имени главного стража седьмого круга дантовского ада[1], тюрьма эта своей репутацией превзошла даже воображение автора. В последнее время она заполнялась лишь на тридцать процентов, а число охранников сократилось до восемнадцати человек, которые, не работай они здесь, вполне могли бы стать ее обитателями.

Тюрьма недофинансировалась, а отправляли сюда преступников, которые вызывали мало сочувствия у «Эмнисти Интернешнл». Более или менее продолжительное пребывание в «Хироне» считалось равносильным смертному приговору, даже если заключенный фактически и не был приговорен к казни. Не имело значения, к пяти или тридцати годам его приговаривали — до досрочного освобождения он не доживал.

Смерть настигала заключенных разными способами: на электрическом стуле или отсечением головы, в зависимости от настроения директора тюрьмы, от пули охранника при попытке к бегству, от руки товарища по заключению или — что случалось особенно часто — вследствие самоубийства.

В «Хирон» от основания пустыни вела единственная дорога длиной в шесть миль — петлявшая по склону горы грунтовка, на которой едва могли разъехаться два грузовика.

С 1895 года из тюрьмы не смог убежать ни один заключенный. Если бы кому-то и повезло проломить стены трехфутовой толщины, то перед ним открывались две возможности. Бежать по единственной дороге в шесть миль под постоянным наблюдением с двух сторожевых башен, а затем пятьдесят миль по полной опасностей пустыне — или же броситься вниз с высоты в три тысячи футов и целых двадцать пять секунд дышать воздухом свободы, а потом разбиться вдребезги об острые камни внизу. «Хирон» относился к разряду тюрем, которым не требовалось ограждение из колючей проволоки.

Это было самым удобным местом заключения с точки зрения самой коррумпированной судебной системы, если нужно просто избавиться от человека. В этом месте все одинаковы: белые воротнички, синие воротнички, вообще безворотничковые — все они тщательно перемешаны между собой в надежде, что в конечном счете уничтожат друг друга.

Симон Беллатори сидел на земляном полу в своей камере восемь на восемь в ожидании смертного приговора, который должны привести в исполнение в пять часов утра. Он не знал, в чьей голове родилась эта театральная идея — казнить людей на рассвете, но ему эта практика представлялась бесчеловечной.

Предполагалось, что кража эта будет совсем простой — письмо из кабинета бизнесмена. Имело оно громадную ценность. Написанное мусульманским главным визирем коллеге — христианскому архиепископу и не предназначавшееся для оглашения ни в какие времена, было незаконным образом приобретено на аукционе. В современном мире такое преступление не заслуживало смертного приговора, но в древних стенах тюрьмы современный мир существовал разве что во снах.

Симон и его напарник должны были выполнить работу и успеть на ужин, заказанный в ресторане «Дамстег» неподалеку от канала Принсенграхт в Амстердаме, к девяти часам вечера. Но иногда даже самые тщательно проработанные планы проваливаются.

И вот теперь, сидя в камере «Хирона», Симон глубоко сожалел о том, что сделал. Нет, не об этой краже и не о каких-то своих поступках в прошлом. Корил за то, что втянул в это дело друга, который теперь сидел в соседней камере; корил за то, что подверг близкого человека такой опасности; за то, что человек, доверившийся ему, теперь ждал смерти в этой забытой богом стране.

Завтра с рассветом их разбудят и проведут в соседнее помещение, где человек в средневековом капюшоне положит обоих на кипарисовый стол, застегнет наручники на запястьях за спиной, закрепит распростертые тела на громадной деревянной доске и потом уложит головы так, чтобы шеи в последний раз обнажились перед миром.

Комнату смерти заполнят зрители. Охранники пригонят обитателей камер, чтобы те стали свидетелями события, которое наполнит их души страхом, парализует, сделает уступчивыми в надежде избежать такой же судьбы.

И наконец, в комнату торжественно войдет директор, сядет перед ними посредине, заглянет в глава приговоренных взглядом, который проникает до самой души. И чуть улыбнувшись и уже думая о предстоящем завтраке, даст знак.

Палач без задержки схватит ритуальный меч, высоко поднимет его и с бешеной скоростью обрушит на шеи, отделяя головы от тел.


Тремя днями ранее

Майкл Сент-Пьер вошел в громадную комнату с высоким потолком в своем большом, в стиле ранчо, доме в Байрам-Хиллс, небольшом городке в часе езды от Нью-Йорка. Он бросил почту на кожаный диван и вывалил набор чертежей из длинного тубуса на бильярдный стол. Три его бернские овчарки — Ястреб, Ворон и Медведь — последовали за ним и уселись у ног, а он тем временем развернул бумаги со схемами размещения систем безопасности, разгладил их на зеленой фетровой поверхности. Он четыре недели потратил, разрабатывая камеры с булавочную головку, видеонаблюдение и систему сигнализации с закодированным доступом для арт-галереи, принадлежащей миллиардеру-филантропу Шеймусу Хенникоту.

Сент-Пьер вполне понимал желание Хенникота защитить свою коллекцию полотен Моне, Роквелла и Ван Гога и, используя свой опыт, уникальные знания, образование и озарения, создал систему, по своему технологическому совершенству не уступающую любой системе, разработанной ЦРУ.

Майкл повернулся к большой картине, висящей над камином, — изображению величественного ангела с распростертыми крыльями; ангел поднимался над сияющим деревом, а реалистичная перспектива и теплые тона говорили об эпохе Возрождения. Это была картина Говье, созданная в конце шестнадцатого века и подаренная Сент-Пьеру близким другом, который попросил его выкрасть однотипную и уничтожить ее. Эта просьба тяжелым грузом легла на Сент-Пьера, поскольку была предсмертным пожеланием его друга, которое он выполнил.

Майкл прежде был вором; «прежде» — не уставал он напоминать себе. Дал обещание жене и самому себе уйти из мира криминала, но обстоятельства заставили его вернуться. И вот после принятого решения бросить это занятие он один раз совершил кражу, чтобы заработать деньги на лечение жены, заболевшей раком, да несколько раз помог своему другу Симону.

Но теперь все это ушло в прошлое; в воровстве он здорово поднаторел, но был рад отказаться от криминальных навыков. Занялся легальным бизнесом — разработкой систем безопасности. Клиентура, которой стало известно о полученном им несколько лет назад сроке за проникновение в одно иностранное посольство для похищения алмазов, постоянно росла. Заказчики шли именно потому, что он имел уголовное прошлое и репутацию высокого профессионала, которую заработал несколькими годами трудов. Шли за помощью, потому что он мыслил, как те, кто имел намерения проникнуть в здание, взломать компьютер, обмануть систему безопасности и похитить полотна Моне, Роквелла и Ван Гога. Сент-Пьер думал, как противная сторона, как те коварные умы, которые спали и видели, как бы им обезоружить охрану и проникнуть в банковские хранилища. Нанять Майкла — это все равно что украсть план действий у противника за неделю до операции. С ним вы знали, где сконцентрировать оборонительные ресурсы, как защитить невидимые уязвимые места. Учились быть победителем.

Майкл свернул чертежи, засунул их назад в тубус и оставил на диване вместе с нераспечатанной почтой. Затем прошел через кухню в столовую. Стол был накрыт на двоих. В холодильнике ждал маринованный стейк — оставалось только на гриль положить. Бутылка вина пока не открыта, хрустальные бокалы стояли наготове. В центре стола цвел букет.

После полутора лет траура по жене Сент-Пьер наконец стал встречаться с женщиной. Мэри всегда сосредотачивала на себе все его интересы, он только ради нее и жил. Все говорили о них как о паре, словно они имели общее имя: Майкл-и-Мэри, Мэри-и-Майкл. Он и представить себе не мог, что останется один в тридцать восемь лет, никогда не думал, с какой быстротой и коварством действует рак. Медленно ползли недели и месяцы, а он не понимал, как будет жить дальше. Но со временем при поддержке друзей и отца Майкл начал постепенно проникаться надеждой, забывать о трагедии, заменяя ее воспоминаниями об улыбке Мэри, оценивая старую мудрость: «Не плачь по тому, что она умерла, — радуйся тому, что она жила».

И тогда Сент-Пьер снял обручальное кольцо с пальца и повесил его на шею в память о ней; ближайшим друзьям он сказал, что готов жить.

Майкл, с его гривой густых каштановых волос, пристальным, проницательным взглядом темно-синих глаз, не принадлежал к тому типу мужчин, которые обделены вниманием женщин. Он имел сильное красивое лицо человека, который прожил несколько жизней. При росте под шесть футов сохранил хорошую форму, мышцы накачаны подъемом тяжестей, скалолазанием и плаванием. Он гордился тем, что размер его джинсов не изменялся с восемнадцати лет, и не собирался опускаться, как многие ровесники.

Пол и Джинни Буш устраивали ему встречи с женщинами четыре пятницы подряд. Четыре обеда, четыре встречи улыбок, кивков, историй, призванных произвести впечатление, четыре неловких «доброй ночи» и четыре более чем неловких поцелуя. Сказать, что он потерял навык, означало ничего не сказать.

Но на пятую встречу дела приняли странный оборот.

Для начала это оказалось не приглашением на обед, в кинотеатр или на ужин. В субботний день пригласил покидать мячик в кольцо один на один — кто бы мог подумать? — его друг Симон Беллатори. Отец Симон служил не совсем обычным священником — он отвечал за Ватиканский архив. Работа отнимала почти все его время, оставляя лишь самую малость для многочисленных друзей, кроме Сент-Пьера. С Майклом другое дело: они не раз вместе смотрели в лицо опасности, помогали друг другу в поисках, подставляли плечо. Они подружились, попав в самые затруднительные обстоятельства, и после этого стали связаны узами теснее семейных. А потому, когда Симон упомянул КК, Майкл не смог его обидеть. Но он и представить себе не мог, что эта встреча, организованная его нелюдимым другом-священником, может обернуться чем-то иным, кроме легкого чувства неловкости.

Майкл прибыл на открытую баскетбольную площадку за школой Байрам-Хиллс с мячом в руке, уверенный в себе. Он никогда не играл в школе — зимой предпочитал в хоккей. Но имел хорошо поставленный бросок и несколько заученных финтов, которые никогда не подводили его в уличных матчах.

КК уже была там — он увидел, как она обстреливает корзинки. Девушка двигалась с изяществом танцовщицы, ноги беззвучно переступали по площадке, когда она вела мяч. Кэтрин Колин Райан оказалась высокой — с такими высокими женщинами Майкл еще не встречался. При росте пять футов и десять дюймов она почти не уступала ему. Светлые волосы связаны сзади хвостиком, изумрудно-зеленые глаза смотрели ясным, лучезарным, полным жизни взглядом. Стройная, спортивная, но при этом абсолютно женственная, одетая в белую найковскую футболку, не заправленную в темно-синие шорты. Майкл не мог оторвать глаз от загорелых гибких ног Кэтрин, восхищаясь их длиной. Он пытался не пялиться на нее, думая при этом о валькириях, о скандинавских богинях, которые выносили убитых с поля боя.

— Привет, — начал Сент-Пьер, протягивая руку. — Я — Майкл.

— КК, — ответила девушка с легким британским акцентом, делавшим ее голос чуть ли не экзотичным. Она уверенно пожала руку. Майкл не стал бы уверенно говорить, у кого из них влажная рука.

Они оба стояли, с трудом подыскивая слова; процесс их знакомства становился неловким от натянутых улыбок и слишком большого числа кивков. Они молча прошли на площадку, перепасовывая друг другу мяч ударами об землю, словно этот язык был легче словесного. Сент-Пьер без разминки кинул мяч КК, чтобы она начала игру.

Матч начался без особого энтузиазма, они не произнесли почти ни слова, пока Кэтрин вела мяч. Потом она остановилась, сделала финт вправо, влево, бросила мяч из-за трехочковой линии и промахнулась. И только после первого попадания, которое Майкл позволил ей сделать, игра пошла более или менее по-настоящему.

Она улыбнулась, кинула ему мяч; ее светлые волосы развевались с каждым шагом. Майкл кивнул, взял мяч, пошел вправо… и тут девушка метнулась вперед, перехватила у него мяч, повела к кольцу и сделала бросок.

Майкл уставился на нее, словно перед ним стоял его знаменитый тезка Джордан в юбке[2]. Ему казалось, что он жалкий неумеха, которого стащили с трибун на матче всех звезд Национальной баскетбольной ассоциации, чьи ничтожные таланты вообще сошли на нет под взглядами пятнадцати тысяч болельщиков. Он уже клял Симона за то, что тот втянул его в эту историю. Вот же друг, называется…

Никто не сказал ни слова, пока Кэтрин и Сент-Пьер смотрели друг на друга: она — с улыбкой, он — с удивлением, к которому примешивалось смущение. Майкл понимал, что должен поднапрячься, чтобы избежать абсолютного унижения.

Хоп. Она уложила в корзину еще один мяч.

Но потом Майклу удалось снова обрести чувство игры и собственного достоинства. Он ответил тремя точными бросками, и в течение следующего получаса игра шла очко в очко. На каждый его точный бросок Кэтрин отвечала таким же точным. Они все больше потели, кровь стучала в висках, но никто не уступал. Они выглядели похожими на двух ребятишек, пытающихся доказать друг другу, кто из них лучше.

— Тридцать восемь на тридцать восемь, — проговорила Райан со своим милым британским акцентом.

— Играем до победного мяча? — предложил Майкл, тяжело дыша.

Девушка кивнула, повела мяч, но Сент-Пьер его перехватил, бросил и… промахнулся. КК подобрала отскочивший мяч и попыталась прорваться к кольцу, но Майкл оттер ее от мяча и сделал обманное движение якобы к кольцу, а потом с расстояния в сорок футов, молча воззвав к богу, уложил мяч в корзину.

— Хорошая игра. — Девушка улыбнулась.

— Да, хорошая, — отозвался партнер. Он согнулся пополам, уперев руки в колени и тяжело дыша.

— А я уже думала, что сделала вас, — сказала КК, откидывая с лица несколько прядей светлых волос.

— Ну, всегда есть завтра. — Майкл рассмеялся, надеясь, что ему удастся избежать матча-реванша.


Обедали они в «Валгалле», ресторане Пола и Джинни Буш в Байрам-Хиллс. Ели в дальнем уголке, как два подростка на первом в жизни свидании. Хотя оба проголодались, стейки оставались нетронутыми, а они почти три часа проболтали о спорте и жизни.

— Есть какой-нибудь спорт, которым вы не занимаетесь? — спросил Сент-Пьер, отхлебнув колу и подавшись вперед.

— Ну, попробовала я практически все, — сказала Кэтрин. — Хотя лично мне нравится все, что побыстрее и поопаснее. А от всех цивилизованных видов я скоро начинаю уставать.

— Поопаснее?

— Ну, вы понимаете — те, от которых дух захватывает. Вот почему я люблю Соединенные Штаты — это настоящая площадка для экстремальных видов спорта. У вас есть река Колорадо для рафтинга, Скалистые горы для скалолазания, Калифорния для серфинга, Лейк-Плэсид для санного спорта и бобслея, Вайоминг для верховой езды и дельтапланеризма.

— Экстремальная наркомания. — Майкл рассмеялся. Он всегда питал склонность ко всему, что способствовало выделению адреналина, это пристрастие способствовало формированию его прежнего образа жизни. — А на тарзанке прыгали?

— У меня до сих пор ладони потеют, когда вспоминаю свой первый прыжок.

Майкл сидел, размышляя над ее словами, привычками, улыбкой, личностью, пытаясь понять, почему его друг устроил ему эту встречу.

— Откуда вы знаете Симона?

— Несколько лет назад писала статью о Ватикане.

— Вы — журналист?

— Была. — Райан помолчала. — Я занималась историей религии. И он мне здорово помог. А вы его откуда знаете?

— Мы помогаем друг другу время от времени. — Майкл надеялся, что его ложь не слишком очевидна. — Он хороший друг. Один из самых близких.

— И для меня тоже, — сказала КК. — Я никогда не хожу на свидания вслепую, но тут он настоял.

— Не могу передать, насколько это неловко, когда друзья подыскивают тебе подругу.

— Возникает ощущение, что сам ты на это не способен, — улыбнулась Кэтрин, соглашаясь. — Чем вы зарабатываете себе на жизнь?

Майкл помнил, что, отвечая на этот вопрос, нужно говорить о настоящем, не упоминая прошлого.

— Системы обеспечения безопасности жилища и бизнеса. — Сент-Пьер ненавидел лгать, но на самом деле это и не ложь — ведь она задала вопрос в настоящем времени. — А вы все еще пишете?

— Вообще-то писатель я ужасный. Консультирую страны Европейского союза, советую им, как преодолевать культурные барьеры между странами. Помогаю заглянуть друг другу в глаза.

— Должно быть… любопытно, — сказал Майкл с напускным интересом.

— Теперь вы понимаете, почему мне нравится прыгать с мостов на тарзанке. — Она ухмыльнулась. — Приходится много путешествовать, и это позволяет работать, когда появляется желание. Мало того, мы в Европе в августе все уходим в отпуска.

— В отпуска в августе? Здорово. Когда я был мальчишкой, мой отец, работавший бухгалтером, вообще никогда не брал отпусков.

— Как и моя мама, — сказала КК с ноткой печали в голосе.

— Вы одна у родителей? — спросил Майкл, чтобы отвлечь ее от грустного.

— Есть еще сестренка. Она маленький финансовый гений. Работает в «Голдман Сакс»[3], в Лондоне. А вы?

— Единственный ребенок. Это означало, что мне доставалось больше еды. Вы близки с сестрой?

— Ближе не бывает, — тепло проговорила Кэтрин. — Она все канючит — говорит, хочет открыть собственную компанию. Это такая бесконечная мантра: «Тридцать миллионов к тридцати годам, триста — к сорока». Она ни о чем другом не говорит — одни деньги. Иногда начинает доставать. Уж лучше бы сделала это, чем говорить да говорить.

— Если ей когда-нибудь понадобится помощь… — Майкл вытащил из кармана бумажник, извлек из него изящную, с тиснением визитку, протянул ей.

— Стивен Келли? — спросила девушка, прочтя карточку.

— Он финансист, мы с ним довольно близки, и он работает в той области, в которой вашей сестре нужна помощь. Пусть скажет ему, что знает меня. Только по понедельникам не звонить.

КК наклонила голову.

— А почему нельзя по понедельникам?

— Потому что по воскресеньям я обычно вытаскиваю его на гольф-площадку и там безжалостно обжуливаю — обчищаю его до нитки. Ему требуется денек-другой, чтобы прийти в себя.

— Спасибо.

КК улыбнулась, тронутая его словами. Она протянула руку и накрыла ладонь Майкла.


В последующие недели КК и Майкл продолжали встречаться. Их частые свидания становились все более интересными: гольф в «Уингд Фут», обед в «Нобу», теннис в Форест-Хиллс, ленч в «Шун-Ли Палас». Майкл даже воспользовался связями отца и провел ее на стадион «Янкис»[4] — благо команда была на выездном матче, — где Кэтрин попробовала себя в роли подающей. Сражались они всегда серьезно, хотя при этом смеялись, шутили и отпускали остроты. Играли на право похвалить себя и выбрать заказ в ресторане. Победы делились пополам. Никаких поблажек друг другу, и проигравший всегда повторял оптимистическую фразу с надеждой на матч-реванш: «Всегда есть завтра».

Все то, что испытывал Майкл прежде, ничуть не походило на эту укрепляющуюся связь; казалось, что Кэтрин всю жизнь была его другом. Они часами говорили ни о чем и обо всем, а потом иногда просто сидели тихо — им хорошо в компании друг друга. Он ощущал рядом с ней спокойствие, но в то же время находил ее соблазнительной и сексуальной. Ее самоироничное и острое чувство юмора — словно непосредственная реакция на неудобства, доставляемые собственной красотой. Ее любили даже его недоверчивые собаки.

Со дня их встречи прошел почти месяц — один месяц с того дня, когда он с таким трудом одолел ее на баскетбольной площадке. Но они так еще и не перешагнули последней черты. Кэтрин уважала чувство его утраты. Она знала, что есть ситуации, в которых не стоит спешить, что близость приходит, только когда люди спокойны, освободившись от чувства вины.

Сент-Пьер приготовил обед, уложил замаринованные стейки на гриль, поставил на стол свежие цветы, открыл вино, проветрил комнату. Кэтрин, войдя, увидела маленькую коробочку на своей тарелке — квадратную, голубого цвета: от «Тиффани». Они улыбнулись друг другу, и девушка начала открывать коробочку. Вытащила изнутри маленький серебряный медальон на цепочке, перевернула его, прочла гравировку: «Всегда есть завтра».

Она положила медальон на ладонь — ее сильно тронул подарок. Он лучше подарка к Рождеству или дню рождения, потому что сделан бескорыстно, без всякого повода и ожиданий — от чистого сердца. Она подняла взгляд и по его глазам увидела: Майкл дает ей нечто большее, чем медальон.

До еды не дошло. Стейки подгорели, обуглились, превратились в головешки.

Майкл обнял КК. Он двигался медленно. Ощущение такое, будто это его первый поцелуй. Он потерял голову от этой близости, сердце колотилось. Кэтрин крепко прижалась к нему. Никто не мог сказать, где кончается один и начинается другой. Дыхание перехватывало. Они сосредоточились друг на друге, забыли о времени, каждый бескорыстно поступался собственным наслаждением в пользу другого. Руки Майкла мягко двигались по ее коже, чувствуя, как по ней бегут мурашки, несмотря на весь их пыл. Их обуяла страсть. И Майкл понял, что они занимаются не сексом — любовью.

А потом лежали обессиленные, наслаждаясь молчанием, ощущением безопасности, знанием того, что, пока они обнимают друг друга, никто не может причинить им никакого зла.

На следующий день ее вызвали: Райан нужно возвращаться к работе — деловая поездка в Париж, в Город света, чтобы способствовать смирению гордыни и темпераментов немецкого, французского и испанского представителей в Союзе, которые никак не могли прийти к общему мнению. Она обещала вернуться через неделю. Просила предоставить ей второй шанс вкусить стейк, говорила, что соскучилась по домашней пище. Сент-Пьер сказал, что стейк будет мариноваться и ждать ее. Прощание было коротким, словно они делали это не в первый раз; оба предпочитали отложить долгие объятия до встречи. И Майкл улыбался, глядя, как Кэтрин отъезжает от дома. Он нашел то, что, казалось, потерял уже навсегда.

Теперь, глядя на стол в столовой, на неоткупоренную бутылку вина и свежие цветы, Сент-Пьер спрашивал себя: как он мог быть таким глупым? Прошло уже четыре дня, как Кэтрин обещала вернуться, но с тех пор — ни звонка, ни послания. Майкл отправлял бесчисленные письма, но не получил ни одного ответа. Он чувствовал себя дураком, открывшим свое сердце, поделившимся сокровенным, наивно полагая, что снова нашел любовь — так быстро, так легко.

Майкл находил утешение в том факте, что уже был влюблен и женат, что смог испытать то, о чем большинство и не подозревает. Он похоронил свое сердце и стер Кэтрин Колин из памяти.

Сент-Пьер потрепал Ястреба по голове и начал убирать чистые тарелки со стола, когда в дверь раздался стук и вывел его из полузабытья. Три собаки зашлись остервенелым лаем.

Майкл прошел по комнате, успокаивая собак, и открыл входную дверь. На крыльце стоял высокий человек, стройный, в хорошей физической форме, и смотрел на него проницательными, живыми глазами, которые никак не согласовывались с его возрастом, идеально уложенными седыми волосами. Одет в спортивную куртку от Зенья, коричневатые брюки свободного покроя со стрелкой, острой, как бритва. Все в этом человеке выглядело аккуратным и прилаженным, даже тот угол, под которым он припарковал свой «Астон Мартин».

— Привет, Майкл, — сказал Стивен Келли.

— Привет, па, — удивленно сказал Майкл.

— Ты один? — спросил отец, заглядывая в дом.

— Ммм… можно сказать, один. Входи. Что-то случилось?

— Я по поводу Симона.

Глава 1

Воздух с силой штормового ветра тащил назад копну волос, рвал одежду, хлестал по щекам. Тело расправлено, руки и ноги вытянуты, чтобы лучше контролировать падение. Он уже пять секунд как покинул уютный и безопасный самолет и успел достичь максимальной скорости свободного падения в сто двадцать миль в час.

Сент-Пьер посмотрел на альтиметр на запястье — цифры быстро уменьшались, приближаясь к высоте развертывания купола на четырех тысячах футов. Он любил это ощущение полета, но никогда не рисковал, не хотел стать жертвой РПТ — резкой потери скорости, как некоторые называют удар об землю.

Майкл дернул кольцо — купол выскочил из упаковочной сумки и рывком замедлил его падение. Парафойл[5] раскрылся над ним, поймал в купол воздух и теперь распределял его вдоль секций, что позволяло контролировать спуск и направление так, словно человек летел птицей.

Каждый раз, дергая за кольцо, Майкл произносил короткую молитву и убеждался, что может легко дотянуться до ножа на поясе. Хотя он сам укладывал парашют, его не покидал страх перепутывания строп. В этом случае он должен успеть раскрыть запасной парашют. Майкл знал, что новички редко разбиваются, совершая затяжные прыжки, — чаще это случается с чрезмерно уверенными в себе экспертами.

Он ухватился за клеванты[6] и направил парафойл к дальнему концу скального выхода. Тюрьма, оседлавшая уступ, больше напоминала столовую гору где-нибудь в Вайоминге, чем в Акбиквестане. Огни тюрьмы «Хирон» являлись единственными признаками цивилизации в радиусе пятьдесят миль. Здание представляло собой внушительное сооружение, которое словно выросло из земли, из самого ада. Тут не было ни колючей, ни ленточной проволоки, ни ограждения. Заключенных, решившихся на побег из тюрьмы на высоте в три тысячи футов, окруженной пустыней, ждала верная смерть.

Полумесяц, висевший на безоблачном небе, раскрашивал мир в синеватые тона, смягчая резкий цвет скал и придавая пустыне вид спокойного моря.

Майкл тихо приземлился на дальнем конце столовой горы в четверти мили от тюрьмы. Он немедленно подтянул и свернул парафойл, снял с себя подвесную систему, уложил все под дерево. Потом отстегнул черный мешок, висевший спереди, присел на колени и открыл его. Достал два «ЗИГ-Зауэра» калибра 9 мм — смазанных и в кобурах — и прикрепил на пояс. Майкл ненавидел пистолеты; он никогда не пользовался ими, пока Симон не научил его, но и после этого прибегал к ним с большой неохотой. Набирался опыта только по необходимости и вообще-то предпочитал нож. Но, заявляясь в тюрьму в одиночестве против вооруженных охранников, он не имел выбора.

Сент-Пьер вытащил два небольших рюкзака: парашюты для бейсджампинга[7]. Они отличались от парафойла, который он только что снял, оснащенные небольшим вытяжным парашютом, который раскрывался вручную сразу же после прыжка. Достал три комплекта шашек C4[8]; в два установил таймер с дистанционным управлением, а третий сунул себе в карман. Потом раскрыл сумку, висевшую на боку, вытащил оттуда небольшую коробочку — устройство электронного подавления, которое должно вывести из строя не только все рации, но и радиотелефоны.

Сент-Пьер похищал произведения искусства, алмазы, ключи, шкатулки с драгоценностями, но ничего подобного тому, что он собирался совершить сейчас, делать ему еще не приходилось. Сегодня он собирался похитить из лап смерти друга, приговоренного к казни.

Майкл двинулся по периметру тюрьмы. Часовых здесь не было, как и на стене, — только две группы на северной и восточной сторожевых вышках. Но их, видимо, больше интересовал матч чемпионата мира по футболу, который они смотрели по своим портативным телевизорам.

Он окинул взглядом сто ярдов бесплодной земли перед стеной тюрьмы, потом посмотрел на каменистую землю перед краем утеса. Убедился в отсутствии препятствий, в том, что за ним здание тюрьмы отбрасывает тень. Если их не застрелят в течение тех десяти секунд, когда они будут бежать по этому пространству, то, считай, дело сделано.

Сент-Пьер вытащил маленький комплект шашек C4 и закопал его у южного основания тюрьмы; красный диод едва заметно светился сквозь землю. Затем отошел назад и прошел около полумили до электростанции; громкий вой ее генераторов отдавался от стен и гулко звучал вокруг. Высоковольтные линии и электричество все еще малознакомы в этой забытой богом части страны. Отдаленное местонахождение «Хирона» вынуждало использовать генераторы с приводами от бензиновых двигателей. Электричество использовалось для минимального освещения, зарядки раций и спутниковых телефонов да питания прожекторов на вышках, которые включались только в случае попытки побега. Но первое — и самое главное — электричество требовалось для комфортного проживания директора.

Запас топлива размещался в двух емкостях вместимостью по пять тысяч галлонов; заполнялись они раз в два месяца из бензозаправщика, которому платили в тройном размере за подъем по узкой горной дороге. Причем всегда авансом, поскольку деньги в кармане помогали ему сосредоточиться, когда он проезжал мимо обгоревших остовов других бензозаправщиков, там и сям валявшихся в долине.

Сент-Пьер тщательно прикрепил небольшой комплект C4 к первой топливной емкости и три раза проверил пульт дистанционного управления. Потом подполз к генератору и нашел главный электрический щит. Замок он вскрыл с такой скоростью, будто у него был ключ. Нашел главный рубильник и, не колеблясь, выключил его. Тюрьма тут же погрузилась в темноту. Майкл закрыл щит, запер замок и снова выскользнул в темноту.

Минут через пять он увидел фонарики охранников — пятна света подергивались по мере их приближения. Потом заметил двух тюремщиков, в темноте виднелись красные огоньки их сигарет. За ревом все еще работающего генератора он не слышал их, но видел, как они отперли щит и включили рубильник, восстановив электроснабжение.

Майкл дождался, когда они вернутся в тюрьму, снова открыл щит и еще раз отключил рубильник. На этот раз парни шли быстро; по их походке было видно, что они злятся — их снова оторвали от футбола. Майкл быстро пробрался на место в тени прямо против двери, из которой они вышли, дождался, когда снова включат рубильник, потом смотрел, как охранники возвращаются. Идущий впереди достал ключ, прикрепленный к поясу, открыл дверь. Потом оба скрылись внутри, и дверь захлопнулась.

Сент-Пьер вернулся к генератору, снова отключил рубильник и спрятался в тени.

На сей раз они появились через десять минут; их проклятия слышались даже за ревом генератора. Они были так раздражены, что даже не заметили стоявшего в тени противника в двух футах.

Пули, попав в цель, прогнали раздражение из их мозгов — оба умерли, еще не успев упасть.

Майкл быстро засунул пистолет в кобуру, нагнулся, отстегнул их пистолеты, ключи, рации, потом надел на себя мундир и шляпу старшего и направился к тюрьме.


Сунув ключ в скважину, Сент-Пьер внезапно почувствовал страх — больше всего в жизни он ненавидел тюрьмы. Для него это равносильно шагу в ад. Он несколько лет назад три года просидел в «Синг-Синге», а кошмары мучили до сих пор.

Майкл стряхнул с себя это чувство, сосредоточился, открыл дверь и шагнул в квадратную, похожую на каземат комнату. В воздухе висел запах сырости. Тут стояли только два предмета: стол и стул точно друг против друга. Пол имел небольшой уклон к середине, где виднелся сток, от которого лучами тянулись темные полосы к предметам мебели. Майкл присмотрелся внимательнее. Они были грубо выструганы из толстого тяжелого дерева и покрыты едким темным налетом. Майкл непроизвольно сделал два неловких шага назад, поняв, что это налет смерти. На тяжелом столе виднелись шрамы от бессчетного количества обезглавливаний, а электрический стул… Майкл увидел опалины на ручках и спинке.

Он вышел из этой жуткой комнаты в помещение, которое, наверное, можно назвать камерой смертников. Коридор, однако, был предназначен для тех, кто еще ждал своей очереди.

Собранная наспех информация говорила о недостатке финансирования тюрьмы, и свидетельство тому — отсутствие подвижных караульных. Он знал, что тюрьму от хаоса отделяют два небольших шага, и обида или раздражение в два счета приведут охранников в состояние, когда они станут исполнять свои обязанности спустя рукава, поскольку относились к ним лишь немногим лучше, чем к тем, кого они охраняли. Идея побега заключенных вызвала бы у них смех, а потому Майкл был уверен: они никак не ждут, что кто-то вломится внутрь.

Сент-Пьер бесшумно шел по коридору, чутко настроенный на любые звуки и движения. Адреналин тек по жилам, сердце колотилось, но если раньше он получал удовольствие, взламывая системы безопасности, то теперь обнаружил, что полон страха и беспокойства, потому что понятия не имел, в каком состоянии находится Симон. Если он травмирован, то Майклу придется его нести — это тебе не какой-нибудь артефакт, который, на худой конец, можно оставить, чтобы украсть в другой раз.

Майкл прошел по коридору и посмотрел сквозь маленькое щелеобразное окошко в середине тяжелой массивной деревянной двери. Камера, маленькая, темная, пуста. В воздухе висел едкий запах человеческих выделений.

Он двинулся дальше. Всего здесь было десять таких дверей, и первые шесть камер оказались пустыми. Майкл подошел к седьмой и заглянул внутрь сквозь маленькое зарешеченное отверстие. На полу спиной к стене сидела фигура. Майкл едва различил этот силуэт.

— Симон?

Голова удивленно дернулась, осторожно повернулась. Ни слова не было сказано, пока фигура поднималась и двигалась к двери.

Глядя сквозь малое окошечко, Сент-Пьер понял, что это не Симон — человек ниже ростом, не столь широк в плечах. Майкл поднял маленькую авторучку с фонариком, включил, пробежал лучом по камере. Когда грязные волосы были убраны с лица, он, наконец, увидел глаза. Они смотрели со смешанными чувствами: страхом и злостью, стыдом и гневом. Обстоятельства приглушили их изумрудно-зеленый цвет.

Сердце бешено забилось, мысли заметались в смятении при виде женщины, стоящей перед ним, женщины в камере смертников, женщины, которую он держал в своих объятиях всего две недели назад.

Майкл потерял дар речи, глядя в глаза Кэтрин.


Шестьюдесятью тремя часами ранее КК заглянула в темный зев стенного сейфа размером два на два фута. Она, окутанная полуночным мраком, стояла посреди офиса на верхнем этаже дома в Амстердаме. Комната роскошно обставлена: кресла и столы от «Хэнкок энд Мур», старинные персидские ковры, бесценные картины экспрессионистов, современнейшая электроника.

На голове Кэтрин была тонкая лента с крохотным фонариком, который освещал раскрытый стенной сейф перед ней. В руке она держала пожелтевшее письмо в прозрачном пластике, невероятно старое; черные чернила, которыми выводились буквы, растеклись в местах складок. Написанное по-турецки письмо оставалось для нее тайной за семью печатями, если не считать христианских, иудаистских и исламских символов наверху.

Она передала письмо Симону, который быстро скопировал его миниатюрным сканером, встроенным в сотовый, и тут же отправил изображение в свой офис в Италии.

Осторожно, чтобы не сработала сигнализация, которую она умело отключила пятнадцать минут назад, КК закрыла дверь сейфа. Вернула картину на крюк над сейфом, поставила на место безделушки и антикварные вещицы на полке внизу.

Она уже повернулась, собираясь уходить, но тут ее взгляд упал на картину, висящую на стене рядом с письменным столом. «Страдание» Гоетии[9] — шедевр, написанный в 1762 году на пике карьеры художника вскоре после смерти его жены. Кэтрин хорошо знала эту картину, может быть, лучше любой другой в мире. Некоторое время назад она проследила, как та переходила из рук в руки, изучила биографию художника, его душевное состояние в то время. Выяснила тип использовавшихся красок, холста, на котором написана картина. Стала специалистом по Гоетии. А первой картиной, которую она украла и продала на черном рынке, было «Страдание».

Мысли ее метались, она поедала взглядом Симона.

— Что? — спросил тот, видя ее озабоченность.

— Я украла эту картину десять лет назад, — ответила девушка, стреляя глазами по комнате. — Нужно убираться отсюда. Как можно скорее.

Симон на бегу вытащил конверт, на котором заранее был написан адрес и поставлен почтовый штемпель. Сунул внутрь письмо в прозрачном пластике, выбежал в холл и бросил конверт в почтовый желоб[10].

КК уже догнала его.

— Ты думаешь, это была подстава?

Симон уставился на нее.

— Ни в коем случае, я…

Но закончить он не успел — дверь лифта открылась, свет в кабине выключен. Оттуда выскочили трое охранников, а двое остались в темной кабине, молча глядя, как сдаются Симон и КК. И хотя девушка не видела их лиц, она точно знала, кто такой тот, что пониже. Она узнала его не только по фигуре, но и по изменившейся атмосфере, ощущению опасности, которого не испытывала с тех пор, как была еще девчонкой.


Барабас Азем Огурал, директор «Хирона», сидел в своей квартире на верхнем этаже тюрьмы. Помещение площадью две тысячи пятьсот квадратных футов, интерьер которого находился в резком контрасте не только с тюрьмой, но и со всем этим царством пустыни в целом. Деревянные стены увешаны картинами и зеркалами, мебель изящная, изысканная — низкие замшевые диваны, шикарные кресла с шелковой обивкой. Из больших окон открывался вид на мир пустыни, ее залитые лунным светом песок и камни уходили за горизонт.

В комнате стояла прохлада, словно из чистого протеста против погоды, но теперь уже становилось жарковато, и Барабас проклинал генератор. Если он сломался, то на его починку уйдет не одна неделя, а он не терпел, когда его лишали привычного комфорта.

Джеймер и Ханк вот уже десять минут как ушли в третий раз за вечер, чтобы восстановить электропитание. Он знал, что должен был сделать это сам. В этой тюрьме над пустыней не найти ни одного человека хоть с какими-то зачатками разума — исключая, конечно, его.

Он сделал карьеру, дослужившись до полковника из рядовых акбиквестанской армии. Далось это ему тяжкими трудами, взятками и устранением одного генерала, который возражал против бесчеловечного обращения с людьми. Барабас вышел в отставку с хорошей пенсией и отличным счетом в банке — и все это благодаря его изобретательной капиталистической хватке, способности шантажировать и выкручивать руки людям и стране, которых он поклялся защищать. Огурал принял предложение занять должность директора тюрьмы «Хирон», поскольку она предоставляла ему идеальный штаб, откуда можно руководить различными операциями, включая и «исчезновение» людей — часть из них попадала сюда вовсе не по приговору суда, — которые сначала оказывались в камерах, а потом в безымянных могилах.

Барабас взял фонарик, нашел рацию, нажал кнопку, прокричал:

— Джеймер, если ты через тридцать секунд не включишь рубильник, то лучше тебе вообще не возвращаться.

Ответа он не дождался.

— Джеймер?

Барабас не из тех людей, кто закипает медленно — он уже кипел. Тот, кто не вытягивался перед ним в струнку, выводил его из себя и всегда платил высокую цену. А Джеймер заплатит самую высокую. Но потом Огурал вспомнил, какой страх испытывают перед ним его подчиненные. Они знали, что он без колебаний пустит пулю в лоб любому и швырнет его тело в долину. Им известна его репутация — за бутылку водки мог убить невиновного. Джеймер был его заместителем, и если не отвечал, значит, не мог.

Барабас подошел к шкафу и быстро натянул форму, не прекращая проклинать охранников. Он схватил пистолет, рацию, фонарик и направился к двери.


Охрана была приучена к пассивности. Троекратное отключение электричества породило у них подозрения, что погода, наконец, сделала свое дело и державшийся на честном слове генератор вышел из строя. Большинство из них, впрочем, не возражало против темноты — можно будет подремать на стоградусной жаре[11], не опасаясь взбучки.

Они все улыбались, слыша гнев Барабаса по рациям, хотя никто из них не сказал ни слова, опасаясь расправы, все они внутренне радовались, что директору хотя бы раз вместе с ними придется попотеть на этой жаре.

Все заключенные спали, не зная о происходящем, поскольку в камеры не проводили электричество, а источниками света там, как и полтора века назад, были луна и солнце.

Как заключенных, так и охранников вполне устраивало, если электричества не будет хоть еще неделю. Они не испытывали в нем нужды. Никто никуда не собирался.


Майкл сунул ключ охранника в замок, распахнул дверь и встретился взглядом с КК. Лицо ее представляло собой маску, лишенную любых эмоций. На ней был черный рваный комбинезон, одеяние, не очень похожее на тюремное и к тому же идеально сидящее. Руки и лицо покрыты грязью. Он смотрел на женщину, с которой расстался десять дней назад и с тех пор не имел никакой связи, и мысли его смешались. Молчание недоумения быстро перешло в злость. Кэтрин слишком умна, опытна и не могла оказаться здесь случайно. Майкл понял, что месяц, проведенный вместе, был ложью, обманом с ее стороны, выходящим за всякие рамки.

Неожиданно рация на ремне Майкла разразилась хрипом помех и голосом, пролаявшим что-то на незнакомом языке.

КК посмотрела на Майкла и, наконец, нарушила молчание.

— Он сказал: «Атака на тюрьму» — и еще что-то о том, что никто не должен уйти живым — стрелять на поражение.

Майкл услышал, как в безмолвной тюрьме на верхних этажах воцарился хаос. Он снова быстро сосредоточился, засунул к черту эмоции вместе с вопросом о том, откуда она знает этот язык, и спросил:

— Где Симон?

— Майкл? — раздался голос из соседней камеры.

Сент-Пьер отпер дверь, распахнул ее и увидел Симона, стоявшего в полный рост в шесть футов и один дюйм. На нем были темная рубашка и брюки; и то и другое настолько драное, что едва висело на его поджаром теле. Похож на солдата, а не на священника. Лицо в синяках и крови, черные как смоль волосы влажны от пота, седые пряди выражены ярче. На мозолистых костяшках ссадины, которые никак не могли появиться вследствие молитвы — эти руки использовались для чего-то другого.

Симон молча смотрел на друга; он знал, о чем тот думает. Он и КК оказались здесь вместе. Парень не знал, кто кого втянул в эту опасную историю, но сейчас не время разбираться. Майкл сунул другу пистолет одного из охранников, тот оттянул затвор, вытащил магазин, проверил, что все работает, и поставил предохранитель в боевое положение.

— Идем.

Они втроем побежали по коридору. Майкл обдумывал ситуацию: составленный план побега из тюрьмы вышел из-под контроля. Если он быстро не придумает что-нибудь, они все здесь погибнут.

Втроем они выскользнули через дверь в ночь. В рации опять раздался голос, говоривший на незнакомом языке. Сент-Пьер открыл сумку, вытащил устройство радиоподавления и прикрепил его магнитным задником к стояку, проходившему рядом с дверью. Потом, щелкнув выключателем, увидел, как засветились, замелькали красные светодиоды. Проверил рацию на поясе — из динамика доносился белый шум. Маленькая черная коробочка подавила всю радиосвязь в пределах тюрьмы.

Майкл достал два парашюта для бейсджампинга, протянул один КК.

— Ты знаешь, как этим пользоваться? — спросил он.

— А как по-твоему? — без тени улыбки спросила та.

— Да или нет? — взорвался Майкл.

— Да, — резко сказала она.

— Тогда надевай.

— Куда мы? — спросила девушка, закрепляя парашют у себя на спине.

Майкл показал на край утеса в сотне ярдов за широким открытым пространством перед тюрьмой. Сунул второй парашют Симону.

— Ты знаешь, как…

Священник поднял руку, быстро пристегивая ремни.

В этот момент они вдруг поняли, что черная сумка их спасителя, его мешок с подарками, пуст.

— А ты? — спросила КК, убирая под рубашку длинные светлые волосы.

— Обо мне не беспокойся. Встретимся внизу.

— Нет, — сказал Симон. — Возьми мой. Я найду другой способ…

— Не беспокойся. Я спущусь. — Майкл показал на пространство, которое им предстояло пересечь. — По моему сигналу оба бегите что есть духу и прыгайте как можно дальше от утеса. Здесь три тысячи футов и вертикальная стена. Вытяжной парашют выбрасывайте на счет три и уходите как можно дальше в пустыню.

— Мы не сможем пробежать пятьдесят миль, — прошептала КК сквозь сжатые зубы.

Майкл смерил ее взглядом.

— Мне казалось, ты любишь экстремальные виды спорта.

Симон и КК посмотрели на голое пространство перед ними, вытащили маленькие вытяжные парашюты из рюкзаков, крепко сжали их в руках.

Сент-Пьер поднял руку, показывая им, что нужно ждать. Глядя на часы, вытащил пульт дистанционного управления — тот имел частоту выше подавляемой блоком, закрепленным на стояке, — и нажал кнопку.

Звук взрыва отразился от дальней стены тюрьмы и вознесся в небо. Симон и КК со всех ног припустили к обрыву.

Майкл, не сказав ни слова, бросился в противоположном направлении.


Барабас смотрел на открытые и пустые камеры двух европейцев. Он чувствовал, что ему следовало отказаться от ритуала утренней казни и пристрелить их сразу по прибытии.

Огурал попробовал включить рацию, но там царил только шум помех. Теперь он не только без электричества, но и без связи. Вся электроника вышла из строя. Поэтому он порадовался, что у него в руках старый, надежный пистолет. Никакой электроники — одна надежная механика. Барабас оттянул затвор, загнал патрон в патронник и двинулся в комнату казней.

Неожиданный взрыв сотряс коридор, испугав директора и удесятерив его злость. Он как заведенный припустил мимо электрического стула и стола для обезглавливания, направляясь к двери.

Барабасу заплатили пятьдесят тысяч долларов за казнь этих двоих — мужчины и женщины. Он принял их от того, кто действовал как судья и присяжные, от человека, который заплатил на тридцать тысяч долларов больше обычной таксы за такие услуги, чтобы гарантированно обеспечить быстроту действий, благоразумие и молчание.

Директор имел репутацию человека действенного и безжалостного, ничего не боялся и никогда не подводил клиентов. Но этот человек — судья и присяжные в одном лице — пробудил в нем чувство, которого он не знал прежде: страх. Он слышал пословицу, утверждавшую, что каждый человек чего-то боится. И вот теперь Барабас узнал, чего боится он. Если он не выполнит заказа и не отправит на тот свет бежавших пленников, то судья-присяжный наверняка придет, чтобы отправить туда его.

Барабас выбежал из задней двери и оглянулся. Он увидел черную коробочку с мигающими огоньками, сорвал ее со стояка, швырнул на землю, растоптал, потом нажал на кнопку рации и усмехнулся: она ожила.

— Совершен побег. Стрелять на поражение.

Он посмотрел на джип 1972 года без всякой электроники, стоящий по другую сторону двора, добежал до него, прыгнул на сиденье и с облегчением вздохнул, когда мотор заработал. Включил фары, нажал педаль газа и направил машину к главному входу в здание.


Парочка заключенных бежала по открытому пространству перед зданием тюрьмы. Симон хороший бегун, но девушка обогнала его. Молча, работая в такт руками, — темное пятно в ночи. Они мчались в темноте, но впереди угадывались синеватые очертания края утеса. Мужчина не оглядывался на башни и стены тюрьмы, он понимал, что пуля может настичь его в любую секунду. И пусть охранникам и не видны бегущие цели, сплошным огнем со стены вполне можно добиться своего.

Симону уже приходилось бывать под огнем, но он не был уверен, что КК когда-либо по-настоящему испытывала страх, который охватывает человека, попавшего под сильный огонь. Она хороший вор. Ничуть не уступала Майклу. То, что они попались, не ее вина. Они оказались жертвой чего-то такого, что ни один из них не мог предвидеть.

Но хотя в любой момент могла начаться стрельба, все же их настоящее положение лучше, чем сидение в тюрьме. У них появился шанс — шанс, предоставленный Майклом. Симон надеялся, что друг не приносит себя в жертву ради их спасения, что у него есть способ спуститься с этой чертовой скалы.


Полный хаос. Стражники кричали, спотыкались в темных коридорах, перекрикивались друг с другом. А потом, словно инфекция, хаос распространился по всей тюрьме. Теперь в общую суматоху вносили вклад и заключенные, поняв, что один из их товарищей бежал. Они принялись кричать, шуметь, стучать тем, что имели под рукой, о стены камер. Словно неожиданно пробудился ад — заголосил, принялся подбадривать тех, кто бросил вызов неизбежной смерти.

Охранники не понимали, что делать. Они бросились наверх, на стены, вглядывались в ночь, но ничего не видели и целились в темноту, силясь различить того, кому удалось вырваться из их когтей.


Симон и КК слышали гвалт, воцарившийся в тюрьме. Симон рискнул бросить назад взгляд через плечо и увидел силуэты и тени охранников, суетившихся на стене и прицеливавшихся. Он подготовился к неизбежной стрельбе, повернул голову и припустил еще быстрее.

Стрельба и в самом деле началась. Пули ударялись о камни вокруг них. Симон слышал высокий свист проносящихся мимо металлических блох. Звуки выстрелов напоминали гром, эхом разносящийся по горам.

В десяти ярдах впереди Симон видел край утеса. Он посмотрел на КК, увидел, как она сосредоточилась и прибавила скорости. Они добежали до обрыва ноздря в ноздрю и без колебания, не замедлившись ни на секунду, прыгнули с обрыва в ночь.


Сент-Пьер бежал к деревьям, слыша рев, начавшийся в стенах тюрьмы, обитатели которой были на грани бунта. Он не знал их преступлений, но приговор в «Хироне» означал верную смерть. Майкл знал, что его друзья не заслуживают смерти, что бы они ни совершили. «Хирон» — не место, где осуществляется правосудие, а место, где вина или невиновность не имели значения. Он надеялся, что заключенные обретут спасение, хотя, конечно, и не здесь — не на этой безжизненной скале.

Майкл пробежал с четверть мили в тени к тому месту, где спрятал свой парашют. Надеялся, что легкие не подведут, не взорвутся и он добежит до парашюта, а потом — до обрыва. Он проклинал себя и всё на свете. Почему решил не брать лишний парашют? Не думал, что придется спасать двоих и уж тем более что второй будет КК?

Он старался не расползаться мыслями. Его захлестывали эмоции, мешая думать; разум метался между любовью и ненавистью, страхом и злостью, обманом и честностью. Он понятия не имел, почему КК и Симон оказались здесь или что они совершили. Знал только, что хочет получить ответы, все ответы, если им удастся выбраться отсюда.

Майкл добежал до деревьев, быстро нашел парашют, вытащил нож и отрезал основной купол от ремней. Не теряя времени, надел запасной парашют и, не задерживаясь, побежал назад к тюрьме.


Джип директора завернул за угол, и в свете фар оказался бегущий со всех ног человек. Это не один из его заключенных — не тот мужчина, не та женщина. Барабас не знал, кто это такой, но очевидно, что этот человек и организовал побег. Директор направил джип прямо на бегущего, высунулся из не имеющей дверей машины, прицелился и нажал на газ.

Свет фар привлек внимание охранников. Они все смотрели со стен и видели, как джип быстро догоняет бегущего человека. Они, словно автоматически, подняли винтовки и принялись стрелять. По долине разнеслись звуки выстрелов; охранники, у которых всегда руки чесались попалить, радовались возможности потренироваться в прицельной стрельбе. То, что совсем недавно казалось скучным вечером, внезапно превратилось в веселое развлечение, и все они улыбались и кричали, нажимая на спусковые крючки.

Сам Барабас прицелился в бегущую перед ним в пятидесяти ярдах фигуру. Он попытался не дергать рукой, одновременно ведя машину, и открыл беглый огонь.


Страх обуял Сент-Пьера. Он никак не предполагал, что станет мишенью для всех охранников — пятнадцати человек, открывших по нему ураганную пальбу. Он со всех ног несся к обрыву, а пули ударяли в землю у него за спиной. Край скалы был где-то там впереди, терялся в полной темноте. Так быстро Майкл еще в жизни не бегал, при этом понимал, что все его усилия и боль не будут ничего стоить, если он не добежит до обрыва.

Но пули ложились все ближе и ближе, разрыхляя землю вокруг него — несколько секунд, и кому-нибудь из стрелков повезет.

Не замедляя шага, Майкл сунул руку в карман и вытащил маленький пульт, сорвал крышку и нажал красную кнопку.

Взрыв разорвал ночь. Громадный огненный шар поднялся в воздух за зданием тюрьмы, осветив пространство вокруг. Обломки подорванных емкостей с топливом добавили разрушения генератору. Майкл даже на расстоянии почувствовал горячую волну в воздухе. Стрельба прекратилась — охранники инстинктивно пригнулись в поисках укрытия.


Но Барабас в тридцати ярдах за ним не сбросил газ. Он даже не повернул головы в направлении огненного шара. Словно ястреб — весь сосредоточился на добыче. Директор расстрелял весь магазин пистолета. Перезаряжать времени не было, и он вдавил педаль газа в пол. Патронов не осталось, но это его не останавливало. Десять ярдов. Еще секунда-другая — и он собьет этого типа, который уничтожил его тюрьму, освободил его заключенных, погубил его жизнь.


Майкл слышал рев двигателя за спиной, усиливавшийся по мере приближения машины, которая все набирала скорость. Он слышал скрежет покрышек, стук камушков, ударяющих о днище. Прыгающий свет фар стал все ярче, когда они высветили обрыв всего в нескольких футах впереди…

Майкл прыгнул в ночь. Воздух снова вцепился в его тело. Без вытяжного парашюта ему оставалось только молиться, что запасной уложен правильно и раскроется быстро. Он крепко держал кольцо, падая в темноту.


Директор слишком поздно увидел пропасть — весь сосредоточился на бегущем человеке. Он ударил по тормозам, вдавливая педаль в пол. Джип стало заносить, но инерция неминуемо тащила его к обрыву. Барабас вывернул руль резко влево, надеясь избежать срыва в пропасть, но слишком поздно. Тормоза уже не могли помочь. Джип развернуло, и он боком свалился вниз.


Сент-Пьер слышал, как джип наверху со скрежетом соскользнул с кромки горы. Он выгнул шею и проводил взглядом несущиеся кубарем сквозь темноту фары, потом развернул свое тело и выждал, прежде чем дернуть кольцо, опасаясь, что попадет прямо под автомобиль весом в две тысячи фунтов, который, кувыркаясь, все еще летел над ним.

Майкл развернулся, пытаясь максимально увеличить площадь своего тела, чтобы замедлить падение. Он рисковал либо быть убитым падающим джипом, либо разбиться, упав на землю.

Джип, словно в замедленном повторе, пролетел мимо, мелькнуло лицо водителя, вцепившегося в баранку, словно это могло спасти его от гибели. Майкл дернул кольцо.

Купол выскочил из рюкзака, воздух поволок его вверх, он раскрылся, дернув тело, чуть не остановив его. Парашютист смотрел, как размеры фар джипа уменьшаются до тонких лучиков, а потом взрываются огненным шаром у подножия утеса. Оранжевые щупальца потянулись к Майклу, а затем донесся и гулкий звук взрыва.

Сент-Пьер развернулся и направил парашют сквозь перо поднимающегося дыма на север. Он перевел дыхание, когда его начало сносить. Неожиданно вспыхнул свет фар, осветив небольшое плоское пространство внизу. Майкл соскользнул на потоке воздуха в ту сторону и легко приземлился. У «Лендровера» стояли КК и Симон.

Высокий человек ростом в шесть футов подошел к Майклу, его светлые волосы растрепал ночной летний ветер.

— Вечно ты опаздываешь, — сказал Пол Буш, заключая друга в медвежьи объятия.

Глава 2

«Уэйк Файненшл», самое высокое здание в Амстердаме, имело сорок семь этажей. Построенное в 2007 году, оно воспаряло над рекой Амстел. Из него открывался вид на Северное море. Здание это находилось к югу от исторического квартала нидерландской столицы с ее петляющими каналами, которые и дали городу его второе название — Северная Венеция. Три верхних этажа этого стеклянного сооружения занимала «Пи-Ви Груп». На сорок пятом этаже продавали золото и драгоценные металлы, на сорок шестом — недвижимость, а на сорок седьмом занимались менее законными операциями.

Владел организацией ее президент Филипп Веню. Этот шестидесятидвухлетний человек сидел за громадным черным ониксовым столом. Крепкие корявые руки гладили большое пресс-папье, глаза были устремлены на темную картину, висевшую на ближайшей к нему стене. Эта картина, написанная двести лет назад, изображала больного ребенка на руках матери под сонмом воинственных богов, сражающихся среди залитых солнечным светом облаков.

Кабинет Веню был огромен — тысяча квадратных футов. Мебель стояла массивная и тяжелая, кожаная и замшевая. Здесь имелось несколько мест для переговоров: длинный стол вишневого дерева для заседаний на шестнадцать человек, громадный камин, бездействовавший в летнее время, но постоянно топившийся в холодные голландские зимы. На книжных полках стояли антикварные вещицы, преобладала византийская резьба и скульптура, на стенах висело множество картин мастеров Возрождения и экспрессионистов, на невысоких каннелированных основаниях стояли классические римские и греческие статуи.

Часть этих предметов искусства приобреталась на аукционах, другая — менее законным способом. Таким же образом Веню коллекционировал и компании: некоторые честными денежными транзакциями, другие — силовым способом. Но что бы ни приобреталось, руководство осуществлялось отсюда и сделка оформлялась здесь — в его великолепном офисе, святилище, принадлежащем человеку, чья репутация приобрела какие-то космические масштабы.

При росте шесть футов и три дюйма Веню имел богатырское сложение. Голова его почти полностью облысела, а остатки волос поседели, когда ему едва исполнилось тридцать. Плотное, корявое — после нескольких переломов носа — лицо покрыто шрамами, приобретенными еще в детстве в уличных драках. Именно улица дала ему такое образование, которое он не смог бы получить ни в Йеле, ни в Гарварде, ни в Кембридже.

На нем был черный в тонкую полоску костюм от Армани, синий галстук от Эрме и черные кожаные туфли от Гуччи. Боевая форма для переговоров, приема на работу и увольнения.

Смысл жизни Филиппа состоял в удовлетворении желаний одного человека — его самого. Состояние, сколоченное практически в одиночку за более чем четверть века, превышало три миллиарда долларов. В его жизни не оставалось места для таких глупостей, как любовь или семья, — только жажда власти и денег.

В тридцать восемь лет Веню начал с нуля — открыл фирму и обосновался в Амстердаме, который навсегда стал его любимым городом, где законы терпимы, а нравственные нормы не очень строги. Он любил каналы и старинную архитектуру, кирпичные и каменные дома, стоящие по берегам рек и каналов, четыреста затейливых мостов, переброшенных через них. Поскольку Амстердам был одним из немногих европейских городов, не подвергшихся бомбардировкам во время Второй мировой войны, старые районы города здесь успешно противостояли наступлению современного мира.

Филипп нанял специалистов по ценным бумагам, недвижимости и финансам, принялся осторожно вкладывать деньги, покупать компании, которые взаимно дополняли друг друга. Он установил пятнадцать мониторов на стене рядом со своим столом, показывавших картинки с пятидесяти камер наблюдения на двух этажах под ним, что позволяло ему контролировать эффективность каждого из своих работников. Веню иногда часами смотрел на них, видел эту суету, безумную скорость заключения сделок — и все это ради его прибылей. Целый рой мужчин и женщин служил обогащению их нанимателя.

Веню приобретал самые разные компании: энергетические, текстильные, фармацевтические, развлекательные. Наметив жертву, он не успокаивался, пока не укладывал ее на лопатки, а потом включал в свой конгломерат. Он использовал необычнейший стиль переговоров и мог сломить самого стойкого продавца. Организованная преступность ориентировалась на контроль наркотиков и проституции, а он использовал ту же тактику, чтобы приобретать и контролировать вполне законные предприятия, подчинял людей своей воле страхом, шантажом, а иногда и убийствами.

Обвинения в его адрес произносились разве что шепотом, а до суда дело никогда не доходило. Веню имел богатый арсенал для работы с чиновниками: деньги, подарки, страх. Его боялись, как самого дьявола, и никто даже не помышлял о том, что его можно остановить. Но, как и всегда в жизни, и у дьяволов выдаются несчастливые дни.

Рынки упали, громадные прибыли обернулись обескураживающими убытками. Цены на недвижимость обрушились, резко пошла вниз стоимость его паев в прежде высокодоходных компаниях.

Теперь, когда он смотрел на мониторы, то уже не видел прежней активности, разве что несколько трейдеров пытались стабилизировать положение его компании, да группка бухгалтеров подретушировала отчеты, чтобы власти не могли придраться.

Но сильнее потери власти и влияния беспокоило Филиппа то, что его все же вычислили. И теперь мир неизбежно должен узнать, что он, Веню, на самом деле собой представляет и насколько жалки остатки его рухнувшей империи.

Перед ним сидел молодой человек — светловолосый, голубоглазый, еще в полной мере не осознавший свою красоту. Он вырос в бедной семье и всеми силами стремился отдать долг родителям, которые многим пожертвовали ради его образования, ради его будущего. Жан Поль Дюсет окончил Сорбонну, диссертацию защитил в Лондонской школе экономики и в обоих случаях стал лучшим в группе.

Нанятый двумя годами ранее за высокий интеллект и ненасытное желание добиться успеха, он работал на Веню по восемнадцать часов в день семь дней в неделю. Его квартира, находившаяся всего в одном квартале, использовалась исключительно для сна. Ел он только на работе, а личную жизнь и женитьбу откладывал на будущее, отдавая всего себя работе. Он посвятил свое существование Веню и его планам, зная, что это позволит ему сколотить состояние, а тогда уже он сможет отдать долг семье, создать собственную осмысленную и значимую жизнь.

Но судьба переменчива, и для него она изменилась всего полчаса назад. Ошибку совершил не он — его подчиненный. Простая погрешность, которую не могли бы обнаружить контролеры, ошибка, которую легко исправить без всяких последствий, но тем не менее — ошибка. Но, по мнению такого человека, как Веню, для ошибок в его компании вообще не было места, если только их не совершал он сам.

Филипп прочитал Жану Полю двухчасовую лекцию, большая часть которой посвящалась его, Веню, блестящим качествам, честности, целостности. Он без устали говорил о собственной гениальности и идиотизме всего остального мира.

Затем шеф потребовал отставки Дюсета и напечатал для сотрудников электронное письмо, сообщающее, что Жан Поль оставил компанию, дабы посвятить себя занятиям на собственное благо.

Веню встал и обошел стол, оперся на него, глядя на подчиненного сверху вниз, и объяснил, что не желает вреда Жану Полю, просто в его компании нет места для ошибок. Он стоял над ним, как отец над сыном, и с молчаливым разочарованием смотрел на сидящего молодого человека.

Потом с удивительной быстротой, неестественной для пожилого человека, Веню схватил пресс-папье и одним движением впечатал его в висок Жана Поля, замахнулся еще раз и ударил в нос, вбивая кости в мозг. Он бил его снова и снова, разбрызгивая по комнате кровь. Сотрудник пытался увернуться, но он не имел ни одного шанса. Парень свалился со стула, и Веню запрыгнул на него, нанося удары по светловолосой голове, пока она не превратилась в кровавое месиво, голубые глаза не закрылись, а волосы не напитались кровью.

Наконец Филипп встал, прошел в персональную ванную и принял душ. Надел льняные брюки, зеленую спортивную куртку, туфли крокодиловой кожи и направился к своему столу, далеко обходя окровавленное тело Жана Поля, чтобы не запачкать чистые туфли и одежду. Он еще раз перечитал электронное сообщение об отставке и уходе из фирмы сотрудника и нажал «отправить».

На столе зазвонил телефон, он стукнул по клавише спикерфона и услышал заглушаемый шумами голос.

— Веню?

— Ну? — сказал босс, откидываясь на спинку кресла.

— Барабас мертв.

— Должен ли я из этого заключить, что два его новых заключенных не пребывают в этом же состоянии?

— Они исчезли, — сказал человек, словно извещая о смерти семейства.

— Вот что я получаю, если имею глупость довериться продажным тюремщикам. — Веню едва сдерживал гнев. — Какая бездарная трата денег, спасибо тебе.

— Эй, Барабас твой человек, — ответил ему голос. — Он выполнял твои распоряжения, а не мои.

— Если бы мы прикончили их здесь или, по крайней мере, позволили полиции сделать так, как я говорил, то…

— Если бы их убили в Амстердаме, а расследование вышло на тебя… если бы они попали в суд, а там выяснилось, что они похитили… подумай сам.

— Только не считай, что ты такой уж безупречный.

— Похоже, мне приходится разгребать все больше твоего дерьма… — начал было человек.

— И ты будешь и дальше делать это, пока я не скажу тебе иного, — прокричал Веню, ударяя кулаком по столу. Человек в трубке замолчал. — И откуда этим сукам вообще стало известно, что мы владеем этим письмом? Как они узнали, что оно в моем кабинете? Из всех, кто знал, что это письмо в моем кабинете… Что вообще происходит? Какая-то гребаная девка и священник — да ты хоть можешь себе представить, что я чувствую по этому поводу?

Человек на другом конце провода не производил ни звука, если не считать его ровного дыхания.

Филипп помолчал, чтобы успокоиться, потом продолжил:

— Кстати, насчет «разгребать». Я знаю, что ты сейчас за несколько тысяч миль, но должен прислать кого-нибудь в мой офис — тут нужно прибраться. — Он посмотрел на Жана Поля, который лежал на полу в луже собственной крови. — А теперь, может быть, ты мне скажешь, куда они бежали, куда направляются?

— А как ты думаешь? Сюда.

— Я думал, у них нет письма.

— Какое это имеет значение? — сказал человек. — Я думал, тебе все равно, есть оно у них или нет.

— Было все равно, когда я думал, что они не выйдут из тюрьмы. Пока я думал, что они не попытаются нас обойти.

— Я лично проверил их обоих — у них его не было.

— Ерунда. Они умнее тебя.

— Умнее? — В голосе человека послышалась злость.

— Да, умнее. Так вот: оно у них, и они собираются им воспользоваться. — Веню чувствовал, как в нем закипает бешенство. Он крепко ухватился за пресс-папье. — Чем ты там занимался, черт тебя раздери? Я две недели назад дал тебе копию этого письма. Ты сказал, что никаких проблем не будет, что ты сможешь незаметно проникнуть в оба места и без задержки достать то, что мне нужно.

— С такими вещами нельзя спешить — на это требуется время.

— У тебя больше нет такой роскоши. Ты должен выкрасть карту, прежде чем это сделают они.

— Успокойся, у меня есть план.

— И что это за план?

— М-м-м… Нет, — сказал человек, пытаясь перехватить инициативу в разговоре. — Просто доверься мне.

Веню посмотрел на мониторы, на изображения пустых пространств и рушащихся династий. Он по-прежнему никак не мог осознать, что это все уходит от него.

— Мне все равно, что там тебе придется делать. Мне все равно, кто останется жив, а кто умрет. Убей священника, убей девчонку, если будет нужно, — мне все равно. Но мне нужна карта. Мой мир рушится. А если он рухнет совсем, то рухнет и твой.

Глава 3

«Ренджровер» мчался по ухабистому подобию дороги, рассекавшей накрытую ночью Акбиквестанскую пустыню. Пол Буш гнал машину на скорости восемьдесят миль, стараясь как можно скорее покинуть эту забытую богом часть мира. Благодаря роскошной подвеске они еще не пробили головой крышу машины.

Буш, при его росте и весе в двести пятьдесят пять фунтов, едва умещался на водительском сиденье. Он напоминал большого светловолосого медведя, человека, которого вполне можно представить на гавайских волнах и с трудом — за рулем автомобиля в роли освободителя двух заключенных, спешащего покинуть пустынную азиатскую страну.

За последние полтора года Пол набрал форму, пробегая ежедневно по пять миль, и теперь гордился тем фактом, что снова может из положения лежа выжимать вес, равный собственному. Он не возражал против постоянных комментариев жены по поводу своего улучшающегося внешнего вида — Джинни говорила, что муж теперь снова стал выглядеть как в те времена, когда начинал служить в полиции, хотя Пол не мог избавиться от ощущения, что она с помощью этой лести зондирует почву на предмет третьего ребенка.

Буш любил говорить, что он всего лишь заправляет в баре «Валгаллы», хотя жена предпочитала называть его ресторатором или как минимум владельцем. Прослужив двадцать лет в полиции в Байрам-Хиллс, он ушел в отставку, с удовольствием разливал спиртные напитки и возглавлял то, что стало процветающим бизнесом. То, что прежде считалось захудалой столовкой, превратилось в уважаемое заведение, столик в котором иногда приходилось заказывать за неделю. В бар, конечно, можно приходить, не резервируя места, и он всегда был заполнен толпой одиночек в поисках нового романа.

Хотя доходы от ресторана давали им возможность безбедного существования, Пол продолжал каждую неделю играть в лото, полагая, что к синице в руках не помешает и журавль в небе — и это несмотря на тот факт, что в глубине комода у него лежало бесценное рубиновое ожерелье. Этот русский сувенир, напоминание о крайне опасном приключении с Майклом, стоил целое состояние, но Буш решил — пусть пока себе лежит под парой синих носков.

Он давно уже открыл, что иногда, предвкушая что-то, испытываешь гораздо более острые ощущения, чем получая желанное. Жизнь гораздо лучше, когда ты имеешь то, что тебе нужно, но в ней должно оставаться место и для желания того, что ты еще хочешь получить; именно это давало драйв, оставляло надежду.

Буш вполне ощущал, что доволен жизнью, хотя с ностальгией вспоминал свои дни в полиции, когда расследовал преступления, боролся со злом, ставил на место самоуверенных мерзавцев, которые считали, что они — пуп земли. В прошлом он конфликтовал с Сент-Пьером, так как считал, что закон превыше всего. В особенности когда Майкл, будучи условно освобожденным от наказания, находился под его надзором. Тогда обязанность и ответственность Пола состояли в том, чтобы Майкл остался законопослушным гражданином. Но бескорыстные поступки поднадзорного во благо других людей привели к пониманию: иногда для того, чтобы восторжествовало добро, приходится преступать закон.

Майкл был его лучшим другом, кем-то вроде младшего брата. Но, как и большинство младших братьев, он имел обыкновение впутываться во всякие неприятные истории, и Полу нередко приходилось спешить на выручку. И вот теперь он спасал друга — в очередной раз — с той только разницей, что сейчас в дело оказалась замешана и женщина.

Буш поглядывал в зеркало заднего вида, все еще не до конца осознавая, что КК оказалась в этой тюрьме вместе с Симоном. Это удивило не только его, но и Сент-Пьера. Пол два раза видел ее в Нью-Йорке. Он решил, что она идеально подходит для друга — красивая, умная, с язвительным чувством юмора. Радуясь за Майкла, который, наконец, нашел женщину по вкусу, он и представить себе не мог, что это будет такая женщина.

Пол с изумлением смотрел, как Майкл и Кэтрин спорят и ссорятся, словно пара с многолетним стажем. Видел, как они пускаются во все тяжкие, обмениваются уколами и обвинениями, нападают друг на друга с упреками. И не сомневался, что они идеально подходят друг другу.

— Как ты? — спросил Майкл, увидев синяки и царапины на ее руке.

— В порядке. — Хотя по ее виду этого никак нельзя сказать. Она была избита, лицо перепачкано, под носом засохшая кровь.

— Может быть, ты что-то забыла мне сказать? — вновь спросил Майкл со снисходительной интонацией в голосе.

— Что? — резко проговорила КК. Она повернула голову и уставилась в окно.

Сент-Пьер помолчал, стараясь успокоиться, прогнать из крови адреналин, от которого все еще стучало в висках. Он едва сдерживался, чтобы не взорваться, продолжая разглядывать ее затылок, светлые волосы, спутанные и грязные. Он протянул руку в жесте примирения, но даже не успел прикоснуться к ее плечу…

— Что? — сказала КК, все еще глядя в окно, она, казалось, почувствовала его движение.

Пришлось отдернуть руку.

— Что ты хочешь мне сказать?

Она повернулась, и Майкл, наконец, выдавил:

— Значит, консультант?

— Слушай… — начала Кэтрин.

— Ты не работаешь на Европейский союз. — Он повернулся к Симону; страсти в машине накалялись. — А ты… с похожими на тебя друзьями… как, черт побери, ты взялся знакомить нас и ничего мне не сказал?

КК тоже повернулась к священнику, возвышая голос:

— А как получилось, что ты не сказал мне?

Беллатори сидел рядом с водителем, слушая эти вопросы с двух сторон. Он не отрывал глаз от дороги и помалкивал, не ввязываясь в свару.

— Что должен был сказать тебе Симон?

Девушка снова повернулась к Майклу, ее зеленые глаза засветились злостью.

— Ты меня лучше не трогай. Тихий парнишка, занимающийся разработкой систем безопасности, имеет средства и навыки для затяжных прыжков с парашютом, проникновения в тюрьму, ее разрушения и устройства побега заключенных? Симон знает тебя по той же причине, по какой он знает меня. — Она снова повернулась к Беллатори: — Ты, наверное, решил, что будет забавно познакомить нас?

Священник кинул взгляд на Буша, который посмотрел на него, крепко держась за баранку и не предлагая никакой помощи, кроме сочувственного движения головой.

— Ладно, — смягчилась, наконец, КК, успокаиваясь. — Я не работаю на ЕС, а ты не владеешь фирмой, разрабатывающей системы безопасности.

— Вообще-то я владею фирмой, разрабатывающей системы безопасности, — с вызовом сказал Сент-Пьер. — Вполне законная и достойная фирма, которая приносит мне неплохой доход.

— Ну-ну, живи себе со своими иллюзиями, — девушка вновь отвернулась к окну.

«Ренджровер» проехал в ворота в ржавом сеточном ограждении и дальше — на взлетную полосу. Здесь не было ни диспетчерской, ни терминала. Автомобильные фары — единственный источник света — высветили в дальнем конце полосы пять частных самолетов под охраной восьми вооруженных людей в светло-серых брюках и рубашках. Каждый держал в руках винтовку и целился в дорогой внедорожник. Буш промигал фарами заранее оговоренный сигнал, и люди опустили оружие.

Он подвел «Рейнджровер» к охранникам, которые открыли все четыре двери, потом вышел из машины, кивнул вооруженным людям и протянул старшему свернутую пачку денег. Майкл, КК и Симон вышли из машины и последовали за Полом, который направился к самому большому самолету и стал подниматься по передвижному трапу.

Глаза Кэтрин при виде этого частного «Боинга» бизнес-класса расширились. Она повернулась к Майклу, вздернув брови.

— Наверное, это тоже фирма, разрабатывающая системы безопасности?

Глава 4

Самолет резко набрал высоту. Направляясь на запад к Риму, пассажиры радовались, что пустыня осталась позади.

«Боинг» представлял собой современный самолет, развивающий скорость до пятисот двадцати пяти миль в час и с потолком в сорок одну тысячу футов, — машина, вполне способная на кругосветное путешествие. За просторным салоном в самолете имелись оснащенный всем необходимым офис, спальня и салон для отдыха.

Симон сидел за столом для заседаний из черного дерева — такой скорее уместен где-нибудь на Уолл-стрит, в помещении, где собирается совет директоров компании. Перед ним стояла раскрытая аптечка, и он набирал в шприц какую-то черную субстанцию. Майкл и Буш достали сандвичи и бутылки с водой и расположились в больших кожаных креслах, коричневые сиденья были оснащены индивидуальными телефонами, медиацентрами и подносами. КК сидела напротив, поглощая первую еду за три дня.

Майкл радовался возвращению в самолет — он чувствовал себя здесь как дома, удобно и безопасно. Ясное ночное небо не таило никаких угроз.

— Я сказал пилоту, чтобы он проложил маршрут с посадкой в Риме для тебя, — сказал Сент-Пьер Симону.

Тот посмотрел на друга недоумевающим взглядом.

— Ну, хорошо. Если не Рим… то куда?

— Стамбул, — ответил священник, вонзая иглу себе в руку. — Мне нужно в ватиканское консульство.

— Стамбул, — повторил Майкл, и звук его голоса замер в воздухе. Он обменялся с Бушем озабоченными взглядами.

— Прекрасный город, — со всей серьезностью произнес Симон.

— Хорошо, — смягчился, наконец, Сент-Пьер. — Рим или Стамбул, нам все равно придется садиться в Азербайджане на дозаправку.

— В Азербайджане? — Голос Буша прозвучал озабоченно, он подался вперед.

— Если ты не предпочитаешь Тегеран. Но думаю, там тебя ждет менее теплый прием. — Сент-Пьер повернулся к Кэтрин, которая не произнесла пока ни слова — она заканчивала второй сандвич и допивала бутылку воды. — Тебе принести еще еды?

— Самолет в тридцать пять миллионов долларов… — сказала она скорее обвинительным тоном, чем в качестве поверхностного комментария. Лицо ее оставалось покрытым грязью и кровью, спутанные светлые волосы прилипли к лицу.

— Ты не об этом думаешь.

— Да, ты прав, — скептически произнесла КК. — Как ты нас нашел, черт побери?

— Можешь поблагодарить за это моего отца, которому, кстати, все это и принадлежит, — ответил Майкл, при этом он сделал движение рукой, обозначая самолет и еду. — Ему позвонили из Ватикана — там получили анонимные сведения, что Симон находится в «Хироне». — Он помедлил, переводя взгляд с Симона на КК. — Есть какие-нибудь соображения по поводу мистера Анонима или почему они позвонили моему отцу?

— Ни малейших, — сказал Беллатори, покачав головой и даже не поднимая глаз, — он накладывал шов на рану у себя на руке.

Кэтрин долго, пристально и безмолвно разглядывала Майкла.

Он не стал выжимать из нее то, чего она не хотела говорить. Иногда ответы требуют терпения и времени.

— Как бы то ни было, он получил фотографию Симона в наручниках, сообщение о казни и приблизительный набросок тюрьмы. Мы получили несколько спутниковых изображений этой территории — и вот пожалуйста…

— Твой отец богат? — спросила КК.

— Можно сказать с прописных букв: БОГАТ, — вставил Буш, подняв брови.

— Но это не то, что ты можешь подумать, — тут же вставил Майкл. — Я не из тех, кто родился с серебряной ложкой во рту.

Кэтрин смущенно смотрела на него.

— Ты говорил, что твой отец — бухгалтер и что он умер несколько лет назад. Точно помню — типичный средний класс. А об этом я ничего не слышала.

— Это долгая история. Если вкратце, то меня усыновили. Когда мои приемные родители умерли, я встретил своего настоящего отца, который в свое время от меня отказался. Мы с ним сильно подружились за последний год. Он позволил мне позаимствовать у него эту игрушку… даже категорически настоял.

— Почему ты думаешь, что эта история долгая? — спросила КК, оглядывая салон.

— История всегда дольше, чем кажется на первый взгляд, — последовал ответ. — Но я думаю, ты знаешь это не хуже меня.

Девушка выдержала взгляд, потом сменила тему:

— Я тут смогу где-нибудь привести себя в порядок?

— Конечно.

— А сестре могу позвонить?

— Звони с телефона в спальне — там будет удобнее. Сможешь посекретничать.

Сент-Пьер повел ее по самолету — через гостиную, по кухне, и, наконец, они оказались в главной спальне. Хотя размеры помещения невелики, здесь стояла огромная двуспальная кровать. Сама же комната была декорирована как номер старой гостиницы в Новой Англии: белые кружевные занавесы и покрывало, дубовая мебель. Маленькая дверь вела в ванную.

— Давление воды в душе слабое — имей в виду. — Майкл показал на черный спортивный костюм на кровати. — У меня в сумке еще кое-какая одежда. Бери, что сочтешь нужным.

Кэтрин, непривычная к такому богатству и удобству, молча оглядывала помещение.

— И не забудь набрать код страны, — сказал Майкл, показывая на телефон на стене у кровати.

— Спасибо.

Несколько мгновений прошло в тягучем молчании. Впервые оказавшись наедине после спасения, они смотрели друг на друга и чувствовали себя так же неловко, как в день знакомства. Никто из них не произносил ни слова, лишь лица выдавали, что они стараются скрыть эмоции. Майкла одолевали противоречивые желания: с одной стороны, он хотел обнять ее и крепко прижать к себе, а с другой — встряхнуть хорошенько за то, что Кэтрин ввязалась в такую историю и лгала ему. Они совсем недавно были так близки, так крепко связаны, и все это теперь оказалось уничтожено ядом обмана, сделавшего их чужими людьми.

КК, не сказав ни слова, вышла в ванную и закрыла за собой дверь.

Майкл развернулся, прошел назад по самолету и сел за столом против Беллатори.

— Она — вор… Ты познакомил меня с вором.

— Очень хороший вор, — ответил друг, закончивший накладывать шов.

Услышав это, Майкл испытал укол профессиональной ревности.

— Я давно знаю ее, — продолжил Симон. — Она замечательнейшая из людей. Ей досталось много боли в жизни. У нее никого нет. И нужно, наконец, обрести тихую гавань и поставить себя на первое место. Поэтому я вас и познакомил. Вы двое так похожи — вы еще не отдали в этом себе отчета.

— Что? — Майкл с сомнением покачал головой. — Это смешно.

К ним повернулся Буш.

— Ты просто зол.

— Это ты прав. Я чертовски зол.

— Из-за того, что она не сказала тебе о своей профессии, потому что скрыла кое-что от тебя. Но так же и ты скрывал кое-что от Мэри, когда та была жива. — Пол склонил голову, произнося это увещевание. — Ты так и не сказал жене, чем зарабатывал на жизнь до брака. И, кстати, во время того замечательного месяца, который вы провели вместе, в какой именно момент ты сообщил КК, что когда-то был — или, точнее сказать, до сих пор остаешься — вором? Ты ненавидишь себя самого. — Буш рассмеялся.

Майкл повернулся к Симону, который наклонил голову, соглашаясь с Полом.

— У вас, ребята, одно дерьмо в голове.

— Да прекрати ты злиться на мир, — сказал Буш, подначивая друга. — Неужели ты из-за такой мелочи будешь портить себе жизнь?

— Что? — Сент-Пьер пытался скрыть нервный смех.

Пол был неким подобием нравственного барометра, и Майкла он знал лучше, чем тот знал себя самого. Когда по службе он надзирал за условно освобожденным, то проник в его душу и разум; так он там и остался. Между ними установились братские отношения; они могли разругаться в прах, а пять минут спустя попивать пиво и смеяться над своей ссорой. Хотя Майкл и злился, но понимал, что по большому счету Буш прав.

— Она — это ты в юбке, — бывший полицейский рассмеялся. — А ты, глядя в зеркало, начинаешь раздражаться.


Кэтрин сидела на кровати в спальне, расположенной в хвосте самолета, завернувшись после душа в белое полотенце. Давление воды и вправду оказалось низким, но это не имело значения: горячая вода смыла остатки ночного кошмара, оставшегося, к счастью, позади.

— Слушаю, — раздался женский голос.

КК прижала трубку к уху, чтобы не так мешал ровный шум двигателей.

— Синди? Это я.

— Кэтрин? — Голос сестры дрожал от волнения. — Как ты? Я так беспокоилась.

— В порядке, — ответила КК, глядя в настенное зеркало — ее усталое отражение свидетельствовало об обратном.

— Где ты?

— В самолете.

— Это не ответ.

— На пути в Стамбул.

— В Стамбул? — Последовала долгая пауза. — Как ты выбралась из тюрьмы?

— Откуда ты знаешь?.. — недоуменно спросила КК, автоматически выпрямившись.

— Я там с тобой встречусь. Никогда не была в Стамбуле. Можем походить по магазинам, — сказала Синди.

— По магазинам? — совершенно ошарашенно произнесла КК. — Нет, я через пару дней буду в Лондоне.

— А что тебе нужно в Стамбуле? Расскажи мне, что происходит? Ты все еще с этим парнем?

— С Майклом?

— Говоришь так, будто у тебя есть какой-то другой, — осадила ее Синди. — Конечно, я о нем говорю.

— Я в самолете его отца, — произнесла девушка, оглядывая спальню, с роскошью которой все никак не могла свыкнуться.

— У него свой самолет? — На Синди это произвело впечатление, но вдруг тон ее изменился. — КК, я рада, что ты в порядке, но нам нужно поговорить.

— Слушай, со мной ничего не случилось. Мы поговорим, когда я вернусь.

— Нет, это не может ждать. Бога ради, ты сидела в тюрьме в какой-то богом забытой стране…

— Откуда тебе это известно?

— Скажу, когда встретимся в Стамбуле. — В голосе Синди слышались снисходительные нотки. — Когда ты мне объяснишь, что происходит.

— Не прилетай в Стамбул, — резко проговорила КК, начиная злиться.

— Что это ты разговариваешь со мной как строгая мамочка?! Прекрати.

— Знаешь что, Синди? — КК едва сдерживалась. Сестра лучше любого другого человека умела выводить ее из себя. — Я тебе позвоню, когда вернусь. — Кэтрин швырнула трубку.


Майкл, наконец, успокоился. Он сидел в кожаном кресле напротив друзей, прихлебывая колу и поглядывая в иллюминатор. На ночном небе сияли звезды, а самолет продолжал непрерывное движение на запад.

Хотелось немного поспать. До Стамбула оставалось две тысячи двести миль, а с остановкой на дозаправку в Азербайджане получалось, что они, потратив часов восемь на дорогу, доберутся до Турции с рассветом. Но он не мог лечь, не получив кое-каких ответов.

Наконец, Майкл повернулся к Беллатори.

— Ты не хочешь мне сказать, что вы там украли?

— Письмо, — сказал Симон, застегивая аптечку.

— И за это почтовая полиция приговорила тебя к смерти? — рассмеялся Буш, направляясь на кухню. Его голова чуть не задевала потолок. — Не смеши меня.

Священник словно не слышал его слов.

— Это было письмо. Очень старое письмо.

— И там говорилось… — раздался голос Буша.

— …о местонахождении морской карты, составленной около пяти веков назад и считавшейся утраченной.

— Что-то вроде карты с указанием места, где хранятся сокровища, — театральным голосом проговорил Буш. — Ты шутишь?

— Ничего подобного. — Симон покачал головой, пытаясь подавить раздражение. — Это довольно подробная карта, нарисованная на шкуре животного.

Майкл неуверенно спросил:

— И на какое место указывает эта карта?

— На одну гору где-то в Азии.

— Ну, конечно, все морские карты указывают на горы, — прокричал Буш из кухни.

— И позволительно мне спросить, что там на этой карте?

— Лучше не надо, — ответил Симон, покачивая головой и глядя в глаза Майклу.

— Нет, кроме шуток, вы выкрали это письмо, да? — Пол вернулся с подносом, на котором стояла еда и бутылки пива, и поставил его на стол.

— Произошли некоторые осложнения, — тихо сказал Беллатори.

Буш покачал головой, откусывая сандвич.

— А разве они не всегда происходят?

— Дело обстояло так, будто они за нами наблюдали, будто хотели, чтобы мы его украли.

— Так, и потом приговорили вас за это к смерти?

Буш рассмеялся.

— И кто был вашей неудавшейся жертвой? — спросил Майкл.

— Филипп Веню — богатый бизнесмен, умеющий устранять неугодных по телефонному звонку.

Майкл улыбнулся.

— Он не знал, что у вас есть друзья, которые по телефонному звонку могут вас найти.

— И что же случилось? — спросил Буш, открывая три бутылки «Хайнекена».

— Если вкратце, то КК отключила сигнализацию, взломала сейф, взяла оттуда письмо, но спуститься на первый этаж мы не успели… — Симон помолчал. — Хорошо, что в здании есть почтовый желоб. Я сунул письмо в конверт и отправил себе самому в Рим, прежде чем они нас схватили.

— Симон, без обид, но тебя все же поймали, — напомнил ему Майкл.

— Вот то-то и оно. КК знает свое дело как никто другой. Ее ни разу не ловили. Вот почему она так расстроилась. Дело не в тебе, Майкл. Дело в том, что она считает, будто по ее вине мы чуть не погибли. Она считает, что это подстава.

— Так оно и было?

— Не знаю.

— Но письмом ты завладел, — сказал Майкл. — Это хорошо.

— Да. И еще я его просканировал. Теперь письмо переводят. Но оно побывало у Веню, он его видел и, несомненно, сделал с него копии. Он знает, где находится карта, и наверняка уже послал за ней кого-нибудь.

— Чтобы украсть?

Священник кивнул.

— Вот почему он отправил нас в «Хирон». Чтобы первому добраться до карты. — Симон отхлебнул пива, помолчал немного, откинулся на спинку. — Мы должны ее выкрасть, прежде чем это сделает он.

— Кого ты имеешь в виду, говоря «мы»? — спросил Буш, посмотрев на Майкла.

— Расслабься. — Майкл повернулся к Симону. — И что ты собираешься делать?

— Украсть карту и уничтожить ее.

Майкл смотрел на Симона, и между ними происходил беззвучный разговор.

— И думать об этом не смей, — проговорил Пол.

— Ты знаешь, что я тебе не могу помочь, — сказал Майкл. — Пол прав.

— Майкл, я тебя и не прошу, — сказал Беллатори, поднимая бутылку с пивом. — Ты спас мне жизнь… еще раз. Я бы не стал ни просьбами, ни укорами затягивать тебя в это.

— Но ты все равно собираешься украсть эту карту? — задал риторический вопрос Майкл.

Симон кивнул. Майкл понял: его друг бесстрашен, и его не останавливали ни враги, ни полиция, ни тюрьмы.

— Так что это за карта?

— Я уже сказал, тебе не нужно это знать, — тихо ответил Симон.

— Ну, хорошо. А где она находится?

— В Стамбуле. Красивый город.

Буш внимательно посмотрел на них.

— Не нравится мне это.

— Мы его там просто высадим, — улыбнулся Сент-Пьер.

— Вообще-то вам нужно будет высадить нас обоих, — раздался голос Кэтрин.

Майкл повернулся и увидел КК — уже помывшуюся. Волосы снова отливали матовым блеском, и лицо спокойное — такое, каким он его запомнил. Девушка стояла в дверях, и уверенность, которую она излучала, словно добавляла ей роста. Сент-Пьер смотрел на нее, и прежняя злость уходила, рассеялись мысли о обмане, о том, какой опасности она себя подвергала. Теперь он думал только о том, что чувствовал к ней десять дней назад. Она снова стала такой, как в день их знакомства, — невинной и ослепительной.

— Что значит «нас»? — спросил Пол, видя, что друг временно забылся.

— Не думаете же вы, что Симон сможет провернуть это в одиночку?

Майкл вернулся к реальности и уставился на нее.

— Нет. Ты этого не сделаешь.

— Брось, тебе нечего опасаться, — обыденным тоном проговорила КК.

— Опасаться? — Сент-Пьер обиженно тряхнул головой.

— Ты опасаешься, что я сделаю это лучше тебя?

— Что? — Майкл едва сдерживался, чтобы не рассмеяться. — По-моему, это все же не я попался, как ребенок. И, кажется, не меня нужно было спасать от смертного приговора в пять утра. Извини, но я не могу тебе позволить…

— Ты не можешь говорить мне, что я могу делать, а что — нет, — отрезала КК.

Голос Майкла зазвучал громче.

— Ты находишься на моем самолете.

— Ах, так это уже твой самолет? Мне показалось, что твоего отца.

Майкл готов был взорваться. Он повернулся к Бушу, чья улыбка завела его еще больше.

— Я украду эту карту, — сказала КК. — Нравится это тебе или нет.

Глава 5

Кэтрин Колин Райан исполнилось пятнадцать, когда она совершила первую кражу. Ее жертве было за сорок, этот холостяк проживал один в доме на Трафальгарской площади в Лондоне. Она пять дней подряд видела его сидящим в одиночестве на одной и той же скамейке в дешевом игровом зале, где он глазел на всех проходящих мимо девчонок.

Ее жизнь изменилась коренным образом в четверг. Она пришла с двумя подружками — Линдси и Бонни. Они купили себе по лимонаду и направились в зал пинбольных автоматов пофлиртовать с мальчишками, когда этот мужчина подошел к Бонни. КК привыкла, что мужчины глазеют именно на нее. По росту и внешности она больше походила на восемнадцати- или двадцатилетнюю. А Бонни выглядела на свой возраст — невинная, чистая девочка с коротко стриженными черными волосами, веснушками. А потому, увидев, что мужчина приближается к Бонни, она испытала укол ревности. Кэтрин оттащила девчонку в сторону и спросила, что это она делает? Но та отстранилась и сказала, что пусть КК не суется в чужие дела. Они с Линдси проводили взглядом Бонни, которая села с мужчиной в угловой кабинке, а потом сердито оставили ее вместе с упрямой глупостью.

Весь день они были заняты обычными девчоночьими делами: заигрывали с парнями, смеялись и вообще радовались жизни. В половине шестого обнаружили, что Бонни ушла без них, и направились по домам.

Кэтрин появилась дома в небольшой квартирке в Кентшире, и как только она переступила порог, в нос ей ударил запах тушеного мяса. Она нашла девятилетнюю сестренку на кровати — та делала домашнее задание, обеденная тарелка стояла рядом с ней на столе. Обе девочки рано научились быть самостоятельными. Их мать, Дженнифер Райан, подрабатывала по вечерам в уборочной компании в Лангейте — подметала полы, чистила туалеты. А днем работала швеей в местной химчистке на Пикадилли-Серкус. Сколько КК помнила мать, та всегда вкалывала на двух работах, жертвуя собой ради дочек. Других доходов в семье не было — отец девочек умер восемью годами ранее.

Это одно из первых воспоминаний КК, где все было четко: цвета, запахи, люди и, в особенности, эмоции. На схваченной морозом земле кладбища Святого Фомы в Шрусбери завывали ветры, снежинки, словно осколки стекла, вонзались в кожу.

Она стояла, держась за правую руку матери, а Синди — за левую. КК уже исполнилось семь, и ярче всего она запомнила эмоции, а вернее, их отсутствие. Ей говорили, что похороны — дело грустное, прощание с теми, кого любишь, но КК смотрела на мать и не видела ни слез, ни скорби. И хотя она была еще ребенком, но понимала: что-то здесь не так.

Отца Кэтрин видела только через стекло дюймовой толщины, когда мать навещала его в тюрьме, и эти свидания были редкими и немногочисленными. Отец так ни разу и не увидел Синди, которая стала плодом долгосрочного свидания.

Он прожил два часа после побега из тюрьмы. Будучи сразу объявлен в розыск по всей стране, смог отойти всего на полмили от тюрьмы. Его убили не полицейские, не детективы, не охранники тюрьмы, а Микки Франк — человек, с которым он бежал, его сокамерник по тюрьме «Фар Хайт». Они поссорились, и отец проиграл — получил удар ножом в живот, потом Франк облил его бензином и поджег. Отец стал жертвой судьбы, как сказала мать, получил кармическое воздаяние за те несчастья, что доставил им.

Настал день, когда мать объяснила дочери, что тогда ей было необходимо увидеть, как этого человека зароют в землю. Она хотела быть уверенной, что он мертв и покоится под шестью футами кишащей червями земли. КК видела горькую ненависть, злость в глазах матери по отношению к этому человеку, который был их отцом, к человеку, который имел отношение к их зачатию, и ничему более.


В восемь часов того вечера в дверях квартиры появилась рыдающая Бонни в подранной рубашке и искромсанной юбке. КК прижимала ее к себе, а девчонка рассказывала ей, что сделал с ней этот человек. Она боялась рассказать об этом матери или полиции. Никто не поверил бы жалкой маленькой девочке — у того типа достаточно денег, чтобы сделать правдой любую ложь и составить ей репутацию жадной сучки, которая хочет поживиться за счет богатого человека. Они обе знали такие случаи — их слишком много. Те, кто терпел, всегда, казалось, отделывались легким испугом, а кто не молчал — того наказывали. Кэтрин была уверена, что Бонни стала не первой жертвой этого богача, но доказательств у них не имелось.

Она вытерла девочке глаза и проводила домой. Спросила адрес этого человека, но Бонни уперлась: она знала свою подружку и не хотела, чтобы КК совершила какую-нибудь глупость. Однако Кэтрин всегда умела убеждать людей, подчинять их своей воле, права она или нет, против их желания или нет.

Дом, отделанный гранитом, был широк, фасад на все пять этажей увит плющом от земли до самой крыши. Вход украшали полированные медные перила и ручки в виде львов.

Райан проскользнула внутрь через незапертую заднюю дверь и на цыпочках двинулась по кухне. Сердце ее колотилось. Она впервые в жизни ощущала вкус воздуха, видела, как контрастнее становятся цвета, — чувства ее обострились от страха и адреналина… и ей это нравилось.

Но, пробравшись в дом, она не знала, что делать дальше. У нее, пятнадцатилетней девчонки, не имелось никакого плана, никаких целей, одна только злость. Она смотрела вокруг на эту демонстративную роскошь, на картины и скульптуры, на серебро и хрусталь. Они и не думала, что люди могут жить вот так, а то, что мерзавец, изнасиловавший Бонни, жил именно так, вызывало у нее ненависть.

Она хотела причинить ему такую же боль, какую он причинил ее подруге, вот только не знала, как это сделать. Решила было поломать и порезать тут все, но разрушение вызывало протест в ее душе. Вопрос о поджоге тоже не стоял, а физически повредить ему у нее не имелось ни малейшей возможности. И все же она хотела причинить ему боль.

КК бродила по дому, видя, как живут богачи, и, наконец, поняла, что должна сделать. Он был собственником. Любил свое богатство, предметы искусства, драгоценности… и молоденьких девочек. Он любил владеть вещами, даже людьми, и Бонни стала еще предметом для удовлетворения его похоти, желания властвовать.

Кэтрин поняла, как сделать ему больно. Схватила наволочку и набила ее часами, серебром, золотыми браслетами, запонками. Она не стала трогать электронику и всякие приборы, сосредоточилась на маленьких, ценных предметах.

Направляясь к задней двери на выход, КК обратила внимание на картину на стене, изображавшую двух сестер у пруда. Она понятия не имела, что это, никогда не слышала о Моне, но картина почему-то тронула ее. Совсем маленькая — не больше чем два на два[12]. Она посмотрела на свою сумку, потом на картину, а затем, не размышляя больше ни секунды, сняла ее со стены.

И тут начался кошмар. Завыла тревожная сигнализация, замки во всех дверях автоматически закрылись. Кэтрин бросилась к одному окну, другому — все они тоже оказались заперты, а открыть их она никак не могла. Она вдруг оказалась в ловушке. Пятнадцатилетняя девчонка с целой сумкой украденных вещей, оправдаться она не сможет — теперь ее пошлют в дом для трудных подростков. Или еще хуже — в тюрьму.

Мысли метались. Ни одна дверь, ни одно окно не поддавались. Вскоре она услышала вой полицейской сирены, а еще через несколько секунд в дверь застучали. Она в ужасе рухнула на пол, ее трясло, по лицу текли слезы. Что скажет мать?

И тут ее осенило. Она не знала, откуда взялась эта мысль, но ее разум внезапно успокоился и исполнился решимости.

Она разорвала на себе рубашку и закричала в голос. Сумку с ценностями она сунула в стенной шкаф, картину повесила на стену. Полицейские снова застучали в дверь, она ответила на это новыми криками.

Наконец дверь распахнулась. Полицейские влетели в комнату и увидели на полу плачущую КК. Она заплакала еще громче, когда к ней наклонилась женщина-полицейский с вопросом, кто она такая. На это вопрос Кэтрин ответила просто:

— Я бы никогда не могла сделать то, что он хотел.

— А что он хотел? — спросила женщина.

И КК ответила:

— Спросите Бонни.

Этого человека арестовали на следующий день; оказалось, что его жертвами стали множество малолеток, а в стенном шкафу нашли целый чемодан с детской порнографией. И сколько бы денег у него ни было, за преступления против детей он не смог откупиться от тюрьмы.

Когда Кэтрин тем вечером вернулась в их квартиру, ее сестра сидела с седоволосой женщиной средних лет. Синди подняла заплаканное лицо и бросилась к сестре, рыдания сотрясали ее маленькое тело. КК крепко обняла ее, гладила по спине, успокаивала, потом присела и прижала Синди к груди.

— Ну что ты, детка, — сказала она. — Все в порядке. Что ты плачешь?

Но стоило убрать с лица сестренки каштановые волосы, утереть ей слезы, как она все увидела в голубых глазах девочки — боль, страдания, которых никогда не должен знать девятилетний ребенок.

И в этот момент мир, в котором жила КК, рухнул. Она уже знала, что произошло, хотя седоволосая женщина не успела еще произнести ни слова. Их мать умерла.

Дженнифер Райан бросилась с Ленгейт-Тауэр.

Всю свою тридцатичетырехлетнюю жизнь она боролась с депрессией, но та обострилась за последние двенадцать месяцев. Дженнифер научилась носить маску улыбок под лгущими глазами, ее общение с детьми становилось все более безразличным и странным. И каждую ночь КК слышала тихие рыдания матери, лежавшей в кровати с Библией в руках. Она была богобоязненной женщиной, не пропустившей ни одной воскресной мессы, жизнь строила по заветам Господа и никогда не погубила бы душу, совершив самоубийство. И вот теперь, сидя с Синди — две сестры неожиданно остались одни в этом мире, — Кэтрин поняла, что ее мать в конечном счете сошла с ума.

КК сидела на полу, покачивая Синди в руках.

— Мы возьмем твою сестренку, — сказал дама. — Она будет жить в семье.

— Я ее семья, — сквозь слезы сказала Кэтрин. — Ее единственная семья.

— Я понимаю, это тяжело…

— Понимаете? Вправду понимаете или вас так учат говорить в ваших органах опеки?

КК замолчала, сдерживая эмоции; за считаные минуты она шагнула из детства во взрослую жизнь. Крепко прижимая к себе Синди, посмотрела на женщину.

— Представьте, что умирает близкий человек, а потом вас забирают от единственного человека в мире, который вас любит, и отдают каким-то безразличным людям. Я смогу позаботиться о ней.

— Сколько тебе лет, девочка?

— Девятнадцать, — солгала Кэтрин. — Я работаю и смогу ее содержать, — снова солгала она. Убедительно, она это умела.

Женщина посмотрела на двух сестер, крепко держащихся друг за друга. Потом оглядела небольшую квартирку, убогую обстановку. Три сердца в комнате разрывались.

— У вас больше никого нет? Где ваш отец?

КК и Синди посмотрели друг на друга.

— Он умер, — сгорая от стыда, прошептала Синди.

— Пожалуйста, не забирайте ее у меня, — прошептала Кэтрин. — Кроме меня, у нее никого нет.

— Я не хочу оставлять вас одних, детка.

— Мы не одни.

Женщина взяла сумочку и встала, глубоко вздохнула и сочувственным взглядом посмотрела на них.

— Посмотрим, может, мне удастся что-нибудь придумать.

КК встала и проводила женщину до двери, закрыла замок. Потом вернулась к сестре и снова крепко обняла ее. Их слезы перемешались. Никто не сможет их разделить. Никто не заберет у нее Синди.

Но постепенно в душу стал закрадываться страх. Кэтрин ничего не умела, она тоже еще была ребенком, не имела средств к существованию. Ее слова, обращенные к женщине, были отчаянной наивной мольбой, порожденной потребностью защитить их от еще большей боли. Потому что не только Синди не представляла себе жизни без сестры. И, несмотря на шестилетнюю разницу в возрасте, между ними существовала связь, словно между близнецами. КК решила, что она что-нибудь придумает. Станет жить для сестры, забудет о себе.

Тогда она плакала в последний раз.


На следующий день КК вернулась в дом на Трафальгарской площади. На этот раз у нее уже был опыт. Она вытащила из стенного шкафа наволочку, все еще набитую ценностями. Еще раз посмотрела на картину Моне, висящую на стене, на двух сестер, держащихся за руки, потом пошла на кухню, взяла нож, вырезала картину из рамы, свернула ее, засунула в сумку и выскользнула через заднюю дверь.

Она отправилась в ломбард на Пикадилли. Старик по имени Рист стоял, сгорбившись, за прилавком — символ этого бедного района. Она знала его по церкви. Вернее, он знал ее мать.

— Прими мои соболезнования, детка, — сказал человек, на его древнем морщинистом лице было искреннее сочувствие.

Кэтрин кивнула и поставила на прилавок серебряный кубок. Он посмотрел на нее печальным, обеспокоенным взглядом.

— Это моей матери. Нам с сестрой нужны деньги.

Рист хорошо знал Дженнифер и понимал, что у нее не могло быть таких дорогих вещей. Он посмотрел на кубок, заглянул в глаза КК, и сердце у него защемило. Он понимал, что делает эта девочка. Старик дал ей за кубок тысячу фунтов — почти настоящую цену. Не мог обмануть сироту.

Так продолжалось три следующих месяца. Когда им нужны были деньги на еду или оплату квартиры, КК продавала мистеру Ристу очередную вещицу из наволочки. Но за все это время ни разу даже не подумала о том, чтобы продать картину. Она повесила ее на стене в комнате Синди над кроватью — напоминание о том, что они одна семья, что они сестры и их руки не разъять.

Кэтрин заботилась о Синди не как о сестре — как о дочери. За одну ночь она стала взрослой. Помогала делать домашние задания, готовила, стирала одежду. Они были друг у друга, и если что — встали бы друг за друга горой.

Но прошли три месяца — и наволочка опустела. КК продала все, кроме одной вещи. Она теперь боялась, что их иллюзия безопасности закончилась. Продавать больше нечего. КК вернулась в дом на Трафальгарской, но он оказался пуст — все вывезено на продажу.

И снова ею овладела паника — деньги нужны не позднее конца недели. Кэтрин сидела ночами, глядя на картину, висевшую над кроватью сестры, прикидывая, сколько она может стоить. Но ведь она дала себе обещание.

КК пошла на Пикадилли и продала мистеру Ристу последнюю вещь — часы. Три тысячи фунтов. Всего лишь на месяц жизни.

Когда она вышла за дверь — он стоял там. Ниже ее ростом: пять футов, семь дюймов и худой, как жердь. Волосы цвета воронова крыла, идеально уложенные, смуглая кожа подчеркивала необыкновенную голубизну глаз. И хотя лицо выглядело поразительно чистым и невинным, она испугалась, увидев его. Но потом он тепло улыбнулся. Даже глаза улыбались. И ее страх и озабоченность прошли.

Он кивнул ей.

— Привет.

Кэтрин посмотрела на него и улыбнулась.

— Мистер Рист — добрый человек. Ни за что тебя не выдаст.

Сердце у нее упало.

— Что вы имеете в виду?

— Ну-ну, ты только не волнуйся. Я просто хочу сказать, что он тебе сочувствует. — Человек говорил с акцентом американского Юга — исполненным дружеских тонов, предназначенным для утешения, снимающим резкость с некоторых не очень дружеских слов.

КК потеряла дар речи. Этот человек знал, что она совершила, что она продает.

— Пожалуйста, пойми меня правильно. Я не сделаю тебе ничего плохого. Меня зовут Иблис. Я знал твою мать. Я знаю, что тебе пришлось пережить. Я знаю, ты воспитываешь сестру. И знаю, что ты сделала. Думаю, это невероятно. — Человек пошел прочь по улице, а Кэтрин, сама не зная почему, пошла вместе с ним. — Но не думай, что ты сможешь воровством добывать деньги вам на жизнь. Тебе пятнадцать лет. Ты вступаешь на смертельно опасный путь.

Райан повернулась, собираясь уходить, не понимая, то ли она хочет убежать от этого человека, то ли от ситуации.

— Постой. Я ведь хочу тебе помочь. — Иблис улыбнулся.

Теплота его голоса располагала, давала Кэтрин то спокойствие, которого она не знала вот уже три месяца. И лицо у него было какое-то особенное: чистая кожа без малейшего изъяна, как у ребенка, что придавало ему невинное выражение и пробуждало доверие. Но глаза — она никогда не видела таких светло-голубых глаз. Ей это казалось глупым, но она находила их какими-то неестественными — они пугали ее.

— Как? — спросила она, подозрительно разглядывая парня.

— Я хочу тебя научить.

И он сделал это на манер Фейгина и Ловкого Плута[13]. КК была в отчаянии, но иного выхода не видела. Иблис научил ее открывать замки и щеколды, системы безопасности и сейфы. Как выбирать подходящий объект. Рассказал, что нужно красть, а что — нет. Объяснил, как действует полиция, посвятил в тонкости законодательства. Растолковал про перекупку краденого, о несправедливости, царящей здесь: ведь за украденный товар тебе дают только малую часть его стоимости. Дал понять, что одна хорошо спланированная кража может обеспечить пять-десять лет безбедного существования и даже целую жизнь. Все зависит от того, как спланируешь. Критическая часть — это исполнение, но работа может с самого начала пойти прахом, если плохо подготовлена.

Иблис отделял себя от гангстеров и преступников. Говорил, что его ремесло — это искусство, наука, которая существовала с начала времен. Искусство состояло в том, чтобы никогда не быть пойманным. Тюрьмы заполнены дураками, неудачниками, сорвиголовами и корыстолюбцами. Мастеру никогда не приходилось беспокоиться о провале, если он все тщательно спланировал и следовал главному воровскому правилу: никогда никому не доверять, даже своей семье.

Кэтрин понимала его. Она сумела сохранить человеческие качества, не потерять себя благодаря той причине, по которой она делала это — ради своей сестры. Она любила ее, и Синди была единственным человеком, которому она доверяла.

КК и Иблис долгие часы проводили в просторной квартире; столы в комнате были завалены архитектурными планами и набросками, книгами и исследованиями. КК изучала все, поглощала запретное знание, которое должно помочь ей и ее сестре. Пока она училась, Иблис давал им деньги, не оставлял без внимания. Он часто приходил, подружился с Синди, приносил пакеты с едой. Иблис стал для сестер старшим братом, которого у них никогда не было. После того как три месяца все заботы об их маленьком семействе лежали на ее плечах, хорошо почувствовать чью-то заботу.

— Почему ты это делаешь? — спросила КК, повернувшись в кресле и посмотрев на Иблиса, сидевшего за своим компьютером.

— Когда я был моложе, то молился о помощи, молился, чтобы Господь послал мне деньги, работу, передышку. И знаешь, что я понял? Все эти мольбы не дали мне ничего, кроме ложной надежды. И вот в один прекрасный день меня осенило: гораздо проще похищать то, что мне надо, а не молиться о даровании прощения. — Иблис помолчал. — Никакие молитвы не спасут тебя от провала. Но то, чему научу тебя я, даст ответ на твои молитвы, когда ты будешь ходить на дело.

— Но почему? — спросила еще раз КК.

— Я думаю, для очистки совести. Она у меня больная, я делал много чего дурного. По-настоящему дурного. — Иблис помолчал. Девушка видела раскаяние в его светло-голубых глазах. — Но время от времени, какими бы закоренелыми преступниками мы ни были, все равно способны творить и добро.


На первую настоящую кражу она пошла в частный дом. Генерал Хобби Мобату иммигрировал из какой-то африканской страны; состояние свое он сколотил, расхитив гуманитарную помощь, предназначенную голодающим, больным и умирающим гражданам его страны. Он привез свое богатство в Англию, вел светский образ жизни, появляясь в своей маскарадной генеральской форме, украшенной медалями, которые он сам себе вручил.

КК выяснила, какие покупки делал Мобату; он глупейшим образом сопровождал каждое приобретение большим шумом, ублажая свое «я» вниманием публики. Кэтрин показала составленный ею список Иблису, который помог ей выбрать «Страдание» Арса Гоетии. Картина была написана в 1762 году, на пике карьеры художника, и изображала мать с больным ребенком на руках, а над ними шло сражение небесного воинства.

Кэтрин дождалась вечера, когда генерал должен был получить награду за достижения в области прав человека — награду, которую он сам себе придумал и оплатил. Он оставил особняк в шесть вечера, а через одну минуту КК уже взломала замок задней двери и отключила сигнализацию. Не теряя времени, она направилась прямо в гостиную, на дальней стене которой висело «Страдание». Она отключила сигнализацию на раме, сняла картину, заменила копией и в шесть десять уже вышла из дома.

О пропаже картины заявили только через месяц — Мобату плохо разбирался в том, чем владел. Полиция и частные детективы опросили соседей в округе, спрашивали, не видели ли те что-нибудь в тот теплый весенний вечер. Никто ничего не вспомнил, кроме одной женщины, которая упомянула про шедшую домой высокую девушку в школьной форме с рюкзаком. Пожилая дама пыталась продолжить беседу — ей так редко удавалось с кем-то поговорить, но полицейский вычеркнул ее из списка опрошенных и двинулся дальше.

Газеты и мир искусства несколько недель на все лады обсуждали известие о краже, но следы «Страдания» так никогда и не обнаружили. Картина уже давно была продана в частную коллекцию богатому европейцу. Иблис научил ее, как сбыть картину, как получить деньги, чтобы полиция не смогла проследить платеж, и как тратить нажитое неправедным трудом, чтобы не возбудить подозрений.

Эта работа походила на контрольную, завершение учебы и демонстрацию того, чему она научилась у Иблиса. Он никогда не просил ничего взамен, что всегда возбуждало подозрения, но его искренность успокаивала. И по завершении работы, когда деньги оказались в банке, он с ней попрощался.

КК вернула все, что получила от него, — она ни перед кем не хотела быть в долгу. И хотя он возражал, но все же, пусть и с неохотой, принял деньги, видя гордость и решимость в ее глазах.

Она была его лучшим и единственным учеником.


К восемнадцати годам КК стала крупным специалистом. Драгоценностям она предпочитала искусство. Ее жертвами становились только богачи. Она проводила исследования и выявляла тех, кто заслуживает наказания: зажравшийся предприниматель, надувший своих работников; рок-певец, насиловавший молоденьких девочек и мальчиков, а потом откупавшийся от их родителей, чтобы избежать судебных преследований; люди, которые всегда были выше закона, чьи преступления никогда не становились предметом судебных разбирательств, чья совесть не знакома с понятиями «чувство вины», «раскаяние» или «жалость». У нее редко случалось больше двух дел в год — все хорошо спланированные, хорошо исполненные и без единой улики на месте преступления.


Кэтрин не окончила школу, пожертвовав своей жизнью ради сестры. Только так они и могли остаться вместе, только так могла она добывать средства, необходимые им, чтобы выжить. И, делая это, она постоянно ощущала чувство вины за содеянное. КК никогда не собиралась стать преступницей. Мучилась оттого, что как бы она ни старалась, но все равно становилась похожей на отца, которого совсем не знала, который умер преступником.

Может быть, он начинал, как и она, а в конечном счете стал мерзавцем, который бросил жену с двумя дочерьми, оставив их на произвол судьбы? Кэтрин спрашивала себя, входил ли он в жизнь таким же невинным, как она? Было ли его сердце полно корысти или он просто запутался в жизни? И кем она станет со временем? Не кончит ли, как и он, не умрет ли в какой-нибудь забытой богом тюрьме или на помойке от удара ножом в живот?

КК каждую ночь молила бога о прощении за нравственное падение, пыталась оправдаться перед ним.

Синди понятия не имела, чем занимается сестра. Она была слишком маленькой, когда все это началось, и не задавалась вопросом, откуда берутся деньги, но жизнь шла, и КК стала выдумывать себе иную жизнь — якобы консультанта, который работает на Европейский союз, разъезжает по разным странам, когда ее вызывают.

Труды не пропадали даром: Синди радовала ее своими успехами. Она росла, чувствуя любовь старшей сестры, хорошо училась, ни в чем не нуждалась, и в конечном счете они переехали в небольшой, но очень неплохой дом в пригороде Лондона. А когда пришло время, Синди поступила в Оксфорд — сестра оплатила учебу.

Время шло — и Синди стала самостоятельной; в двадцать три года она начала карьеру в бизнесе, и КК осталась одна. Дом опустел. Образования Кэтрин не получила, любовника не завела — всю себя принесла в жертву. Она не имела возможности начать какую-то новую карьеру, но у нее был опыт, дар, который будоражил ее чувства и в то же время наполнял раскаянием.

Но девушка ни о чем не жалела. Она поставила перед собой задачу вырастить сестру, сохранить семью — вначале это казалось невозможным, но любовь умеет находить мотивацию, создает стимулы, необходимые для победы. КК стала высококвалифицированным вором, который для Скотленд-Ярда и Интерпола был неуловим, как дыхание ветра, как призрак.

КК за многое была благодарна богу — за успех Синди, за ту жизнь, что она сумела создать для них, за то, что ни разу не попалась. Но больше всего за то, что Синди так и не узнала, как преуспевала ее сестра, понятия не имела, что КК стала вором.

Глава 6

Все в самолете спали. Все, кроме Беллатори, который поглядывал в иллюминатор на горизонт, на медленно восходящее солнце, раскрашивающее небо в пастельные сиренево-розовые тона. С шестнадцати лет это время стало для него любимым. Свежее начало, возрождение мира, напоминание о том, что, какой бы темной ни становилась жизнь, ничто не может остановить свет наступающего дня.

Симон вырос в стенах Ватикана. Его мать, в прошлом монахиня, была директором архива, хранилища истории, сделок, тайн Ватикана. После чудовищного кощунственного нападения на нее бывшего мужа она сошла с ума и покончила с собой. Когда его отца казнили за это преступление, Симон в шестнадцать лет остался один.

Он отслужил в итальянской армии, гася в себе неприятие того, чему его обучали: обращению с оружием, ведению рукопашной схватки, военной стратегии. Отслужив, он вернулся к единственной семье, которую знал: друзьям матери, священникам и епископам Святого Престола, самой маленькой страны в мире.

Они обрадовались возвращению Беллатори и открыли перед ним будущее. Оценив его новообретенные навыки и высокий интеллект, предложили пост, который прежде занимала мать: хранителя принадлежащей церкви громадной коллекции религиозных артефактов, ее истории; защитника тайн.

Когда самолет лег на левое крыло, готовясь к посадке, Симон, который смотрел из иллюминатора на двадцатимиллионный город внизу, не смог сдержать эмоций. Этот город — целый мир, который пережил крестовые походы, вторжения, императоров и султанов и в конечном счете стал столицей необыкновенной красоты. Рассвет окрасил небо в ярко-оранжевый тон, являвший собой великолепный фон для горизонта минаретов и куполов, вершины которых словно тянулись к небесам.

Стамбул был центром мира, здесь в буквальном и метафорическом смысле сходились Европа и Азия. С древности, как бы его ни называли — Новым Римом, Восточной римской империей, Византией или Константинополем, — город был столицей величайших мировых держав: Римской, Византийской, Османской.

Ни один другой город не мог похвастаться такой богатой и разнообразной историей. Он всегда оставался центром яркой культуры, миром, где встречались все, обменивались товарами, философиями, женщинами, рабами и религиями; миром, где уживались христиане, мусульмане и иудеи, сосуществовавшие задолго до того, как политкорректность стала востребована в современном обществе; миром прекрасной — как современной, так и древней — архитектуры, от которой захватывает дух; землей тайн и заговоров, богатства и славы. Этот город был космополитическим и традиционным, ярким и умеренным. Воистину это земля, где встречались Запад и Восток, хотя в последнее время он все больше играл вторую или третью скрипку в мировой политике и встречал категорические возражения при попытке войти в Европейский союз.

В городе находились некоторые из величайших культовых сооружений: несравненной красоты мечети, чьи минареты вонзались в небо, соборы немыслимого изящества, поразительные старинные синагоги, дворцы, великолепие и неприступность которых не стерлись с веками.


«Боинг» пробежал по рулежной дорожке аэропорта Ататюрка и остановился у терминала для частных самолетов. Майкл, Буш, Симон и КК спустились по трапу в ранее утро, вдохнули свежего воздуха, потянулись, размяли ноги, подставили лица под лучи восходящего солнца.

Из терминала вышла молодая женщина, тащившая за собой чемодан на колесиках от «Луи Виттона»[14], и направилась к их самолету. У нее были каштановые волосы, собранные в строгий пучок. В белом деловом костюме от Шанель и туфлях от Маноло Бланика[15] она была похожа на ребенка в маскарадном костюме. Безусловно красивая и по виду слишком юная, чтобы быть чиновником таможни.

Наконец КК встретилась взглядом с молодой женщиной. Она замерла на мгновение, у нее перехватило дыхание, а эмоции захлестнули ее. Две женщины бросились навстречу друг другу и скоро уже обнимались; теперь по их фигурам стало видно, что напряжение отпустило их.

— Что ты здесь делаешь? — спросила Кэтрин, прижимая к себе сестру.

— Здесь всего четыре часа пути — как я могла не прилететь?

— Я же тебе сказала, чтобы ты не летела.

— Я знаю.

КК отстранилась от сестры, заглянула в глаза.

— Ладно, я рада, что ты, как всегда, не послушалась меня.

Наконец две женщины двинулись в сторону Майкла.

— Майкл, Симон, Пол, — сказала КК, — это моя сестра Синди.

Сент-Пьер пожал девушке руку.

— Рад познакомиться.

Синди посмотрела на него, и на лице появилась широкая улыбка.

— И не знаю, что сказать. Никогда не видела бойфрендов КК.

Майкл неловко улыбнулся и кивнул.

— Меня зовут Симон, — сказал священник со своим едва заметным итальянским акцентом. — Много слышал о вас.

Синди кивнула.

— Это Пол Буш.

Ему девушка пожала руку.

— Рада познакомиться.

— Взаимно. — Буш улыбнулся, глядя с высоты своего роста на молодую женщину и пожимая ей руку.

Синди, с ее темно-голубыми глазами, была на несколько дюймов ниже КК, но общее сходство между сестрами не вызывало сомнений. И все же Майкл понял, что сестры совершенно разные. Кэтрин высокая и стройная, энергичная и прямолинейная. Синди рафинированная, образованная. Они словно выросли в двух разных мирах.

Синди взяла сестру под руку, и они вдвоем направились к терминалу. Майкл, Симон и Буш переглянулись и остались на месте.

КК повернулась.

— Ты ведь сказал, что самолет должен пройти обслуживание, верно?

— Да, — улыбаясь, ответил Майкл.

— Так, может, позавтракаем в Стамбуле? Бог знает, когда увидишь его еще раз.

— Ну, я уже достаточно насмотрелся, — сказал Пол, подталкивая бочком Майкла. — Увидеть еще что-нибудь — нет, спасибо. Побаиваюсь.

— Да мы только позавтракаем. Все равно раньше чем завтра улететь не сможем.

— Что? Ты об этом не говорил, — сказал Буш с недовольной ноткой в голосе.

— Самолет должен проходить техобслуживание каждые десять тысяч миль. И у меня нет ни малейшего желания выяснять, что может случиться, если я проигнорирую регламент, в особенности что может случиться над Атлантическим океаном.

— Отлично. Тогда ты сам объяснишь Джинни, почему я опять задержался.

— Не волнуйся, — сказал Майкл, направляясь к терминалу. — Я тебя спасу.

— Это он к чему? — сказал Буш, поворачиваясь к Симону.

— Значит, КК говорила вам обо мне? — сказал Майкл Синди, догнав двух женщин.

— Она сказала, что вы неважно играете в теннис.

— Что? — ошеломленно проговорил Майкл. — Неужели?


Черный удлиненный лимузин проехал по Кеннеди-Каддеси — шоссе, запруженному бесчисленными стадами гудящих автомашин, водители все время меняли ряды, ругались, жестикулировали, проклиная дорожные пробки. Маленькие желтые такси «Фиаты» напоминали рой пчел, который то вырывался из затора, то снова попадал в него. Во всяком случае, они обладали гораздо большими возможностями выскочить из этих пробок, чем удлиненный лимузин. Тем не менее, водитель умудрился совершить маневр и направился в базарный квартал по боковым улочкам, далеко объезжая утреннее стамбульское столпотворение.

Машина миновала Большой базар, проехала по лабиринту улиц, пестрящих цветастыми галереями с более чем четырьмя тысячами лавочек, наполненных товарами, с поразительным собранием лавочников, такими же, как и век или два назад. Здесь можно купить что угодно — от золота, серебра и драгоценностей до антиквариата, кожи и тканей, от одежды до свечей, от электроники до женского белья.

Лимузин катился по узким мощеным улочкам, мимо Базара пряностей, второго крупнейшего в Стамбуле, заполненного разнообразными приправами, каких не найдешь больше нигде в мире. Тут были травы, меды, орехи, конфеты, по-особому приготовленная баранина, называющаяся бастурма. Здесь всегда можно купить игрушки и растения, выбрать какой-нибудь из множества афродизиаков.

Узкие улочки были заполнены людьми самых разных культур — местными жителями и туристами; они, словно рабочие пчелы, кружили у Базара пряностей.

КК опустила стекло. Воздух был насыщен ароматами пряностей, голосами торгующихся лавочников, перекрывающими звук автомобильных гудков. Она улыбнулась, наслаждаясь атмосферой, своеобразием, толкотней.

— Закрой, — нервно сказала Синди.

— Почему?

— Закрой — и всё.

— Тут всегда такая суета? — спросила КК у водителя, глядя на толпу и игнорируя просьбу Синди.

— Вечером в пятницу будет большой прием во дворце Топкапы — празднование приема Турции в полноправные члены Европейского союза, — сказал водитель.

Майкл посмотрел на Симона, но не сказал ни слова — они разглядывали скопившихся на улице полицейских. Они здесь были повсюду — турецкая полиция вперемешку с частными охранниками просеивала толпу, проверяла здания.

— Много полиции, — сказала Синди, стреляя туда-сюда глазами. — Это хорошо. Не только отпугивает террористов, но и заставляет людей два раза подумать, прежде чем совершить какую-нибудь глупость.

— Это главным образом показуха, — сказал водитель. — Но за мечетями и Топкапы они смотрят внимательно. Никогда не знаешь, что может прийти в голову какому-нибудь психу.

Видя обеспокоенное выражение Синди, Майкл наклонился к ней и улыбнулся.

— Чем вы занимаетесь?

— Вообще-то я только устроилась на новую работу — начинаю в понедельник, — оживилась Синди.

— Что? — КК переключила свое внимание с улицы на сестру и закрыла окно. — А когда ты собиралась сказать мне?

— Извини, мы не очень много разговаривали, — ответила сестра без малейшего раскаяния. — Насколько я помню, ты шесть недель путешествовала… а потом оказалась в тюрьме. — Глаза девушки загорелись.

— А что тебя не устроило в «Голдман Сакс»? — В голосе слышалось разочарование. — Что может быть перспективнее?

— И что вы собираетесь делать? — мягко, с искренним интересом спросил Майкл, надеясь, что, продолжая разговор, предотвратит тотальную войну между сестрами.

— Главный специалист по финансам, — сказала Синди, задрав нос.

— Мне казалось, что ты довольна своей прежней работой, — не отступалась Кэтрин.

— У меня еще будет время, чтобы быть довольной. Там больше жалованье, более разнообразная и практическая работа. Их отдел кадров нашел меня, а я лучшей работы себе и не хотела. Они предложили мне очень приличное жалованье, а кроме того, шанс войти в организацию глобального охвата.

— Ты их проверила? Я хочу сказать, узнала, кто они такие? С «Голдман Сакс» мало кто может сравниться.

— Это «Эс-Кью-Эс Кэпитал Партнерс». Финансовая группа. Моя задача состоит в том, чтобы увеличить и улучшить их авуары, работать с руководством над постановкой новых задач. Это крупная, устойчивая фирма.

— Прежде чем принимать решение, ты должна была посоветоваться со мной. По крайней мере, узнать мое мнение.

— Ну, во-первых, я знала, что ты скажешь — ты как раз теперь это и говоришь. Тебе нужно расслабиться. — Синди подпустила сарказма в интонацию. Потом внимательнее посмотрела на сестру, смягчила голос. — Моя карьера — это все равно что складывать головоломку. Мне нужно собрать разные части, а когда будет полный комплект, я смогу открыть собственную компанию. Помнишь: «Тридцать миллионов к тридцати годам, триста к сорока»? Время тикает.

Все взгляды были обращены на КК, и она поняла, что, видимо, слишком горячится. Она заставила себя улыбнуться.

— Если Оксфорд тебе был нужен для этого… мы можем поговорить позднее. Тогда мне все и объяснишь.

— Объясню, что я сделала, — сказала Синди, наклонив голову. — А ты мне объяснишь про тюрьму. И по какой причине направилась в Стамбул, а не домой.

Атмосфера сразу же сгустилась. В течение следующих пяти минут, прошедших в молчании, мужчины избегали встречаться друг с другом взглядами. Лимузин проехал мимо растущей толпы туристов, заполнивших тротуары, мимо громадных мечетей с высоченными минаретами, мимо средневековых каменных стен, зданий песочного цвета, словно вышедших из турецких сказок.

Лимузин резко остановился в центре исторического квартала. КК открыла дверь и, к всеобщему удивлению, вышла на древнюю узкую улочку. У нее за спиной находилась внушительная стена высотой в пятнадцать футов, увенчанная уступчатыми зубцами, однообразие которых нарушалось воротами и сторожевыми башнями.

Она повернулась к Сент-Пьеру.

— Ты не хочешь прогуляться?

Майкл удивился неожиданному предложению.

— Я думала, у нас будет возможность поговорить, — сказала Синди.

— Мы поговорим — я тебе обещаю. Это ненадолго.

— Если вы хотели поболтать… — сказал Майкл, вторя сестре. — Ты разве не хочешь отдохнуть?

— Отдохнуть? — резко сказала КК. — Ну, если ты не хочешь, то я могу пройтись и одна.

Глава 7

Филипп Веню сидел в своем особняке на Ван-Дрюер, попивая коньяк на устланной плиткой веранде рядом с библиотекой. Его дом, названный «Азраил Мэнор» в честь ангела смерти, имел площадь в двадцать тысяч квадратных футов старого доброго английского стиля. У него в жизни не было постоянной женщины, а потому дом представлял собой чисто мужское жилище: вся мебель темного цвета — насыщенное красное дерево, густо-вишневое; гардины тяжелые и плотные, цвета лесной листвы. Веню владел поразительной коллекцией произведений искусства, тщательно подбиравшихся на протяжении многих лет, коллекцией гораздо более многочисленной, чем та, что имелась в его рабочем кабинете, — более сотни картин украшали стены его дома, отделанного природным камнем.

Персонал дома состоял из двенадцати человек, включая двух поваров, двух водителей и других слуг, призванных удовлетворять все его желания. Дом стоял на холмистом участке земли, среди лесов и полей, двести его акров располагались в разных муниципалитетах Амстердама.

Оглядывая имение, сады и бассейны, конюшни и теннисные корты, он чувствовал, как в нем закипает злоба. Все это ускользало из рук. Кредиторы уже забрали небольшой остров в Карибском море, его стошестидесятифутовая яхта «Кроули» стояла в сухом доке. Экипаж распущен, топливо из емкостей на сто пятьдесят тысяч галлонов откачано в ожидании нового владельца. «Азраил Мэнор» и частный самолет все еще принадлежали ему, но банки обступили со всех сторон, и не за горами то время, когда арестуют и их. Хотя его нынешнее состояние все еще оставалось громадным, но скорость, с которой оно таяло, возрастала по экспоненте.

Ситуацию осложняло еще и то, что до него доносились отдаленные удары грома — предвестники будущей грозы, которая грозила полностью уничтожить его империю. Некоторые грехи, какими бы старыми они ни были, никогда не забываются и не прощаются, воздаянием за некоторые грехи не может быть ничего, кроме проклятия, — и Веню рано или поздно должен заплатить за многочисленные преступления.

В начале карьеры Филипп шел по жизни, не преследуя иных целей, кроме удовлетворения сиюминутных желаний. В семнадцать лет его исключили из школы за многочисленные драки; к тому времени он уже успел отбыть срок «по малолетке» за вооруженное ограбление, а машин успел угнать столько, что и сам потерял счет. Во всем этом Веню винил обстоятельства: его мать, мол, умерла, когда ему было пять лет, но в его непутевой, неисправимой голове до сих пор звучал ее голос, и жалостливый судья нашел эти аргументы достаточными и вернул сына алкоголику-отцу.

Однако его воровские грабительские манеры со временем только укоренялись, и в восемнадцать лет отец выгнал его из дома, сказав, чтобы он никогда не возвращался. Следующие два года Филипп провел в непрекращающемся загуле, совершая преступления в одиночку, и увенчал этот период жизни убийством, но непредсказуемым образом без этого убийства он никогда не обрел бы Бога, как никогда не обрел бы и своего призвания.

Это случилось почти сорок лет назад. По тюремным понятиям — два максимальных срока.

Веню проиграл пятьдесят тысяч фунтов на футболе: его снова подвел «Манчестер Юнайтед». Платить он отказался, а когда букмекер стал направо и налево рассказывать об этом, Веню убил его, отрезал язык и приколол к груди над сердцем, чтобы все знали, что никто безнаказанно не может плохо отзываться о нем.

Филиппа объявили в розыск и вот-вот уже должны были поймать. Веню уже негде стало скрываться. Его искала не только полиция: уголовный мир тоже объявил награду за его голову, не простив убийство одного из своих. Ни по одну, ни по другую сторону закона укрыться стало негде. Изгой, человек без дома, он был вынужден искать убежища. И нашел его в том самом месте, где на протяжении веков убежище находили многие.

Филипп бежал из страны и поступил в семинарию. Нет, он не отказался от своего призвания; просто ему, кроме церкви, негде спасаться. Никто в семинарии не поинтересовался его намерениями или биографией — в те времена еще не требовали рекомендательных писем. Тех, кто желал проповедовать слово господне, встречали с распростертыми объятиями.

И он поступил в семинарию Святого Августина и стал учиться на священника — вернулся к религии своей юности. Проведя в семинарии месяц, Веню стал лучше спать, его разум успокоился, буйство стихло. Через три месяца он уже не был одержим стремлением к грабежам и убийству, то безумие, что охватывало его прежде при пробуждении, ушло. Но самое сильное изменение произошло через шесть месяцев. Он уверовал. Он нашел Бога в душе, в сердце, в каждом своем дыхании. Филипп Веню обрел смысл в жизни.

Его раскаяние стало искренним, но тайным. Ему еще предстояло рассказать о своем преступном прошлом коллегам, но он думал, что никогда не сможет это сделать, так как опасался, что, сколько бы церковь ни говорила об искуплении, о раскаянии, его не смогут простить.

Шли годы, Веню становился все более ярым адептом обретенной веры, стал знатоком Библии. Он с трепетом поглощал сведения по истории религии, его жажда знаний простиралась дальше канонических библейских текстов, он читал апокрифические Евангелия от Фомы и Еноха, от Иуды, Петра и Якова. Он интересовался другими мировыми религиями, выискивая сходства с христианством в индуизме, исламе, буддизме и иудаизме. Перед сном читал Коран и Тору — поглощал их так, как иные глотают триллеры и детективы.

Его изыскания в конечном счете привели к мистицизму, намеки на который можно найти во всех религиях: божественное вмешательство в христианстве, Святая Троица, Каббала в иудаизме, почитание демонов и ангелов в исламе. Он погрузился в изучение колдовства и друидизма. Его очаровывали верования людей, основы веры и слепая вера, религиозный фанатизм, исступление.

Потом Филипп пошел еще глубже. Он занялся Данте и неоязычеством. Он читал Алистера Кроули, которого называли самым коварным человеком в мире; читал о его вере, его эссе и, в особенности, о его поисках в начале двадцатого века забытых мест, связанных с волшебством и религией. Веню читал о культе Золотой Зари, некромантии, теистическом сатанизме, поклонении дьяволу. И находил то, что порождает кошмары и зло, колдовство и зверство. Как человека, совершавшего жестокости, его мало что могло удивить, но то, что он узнал, перевернуло его разум. И чем больше он читал, тем больше очаровывался.

Наконец Филипп обратил на эти вещи внимание братии, его семьи внутри Церкви, поделился своими знаниями о мире мистики с отцом Освином.

Франсис Освин принадлежал к старой школе. Он тосковал по латинской мессе, по тем временам, когда человек был богобоязненным и не сомневался в существовании Господа. Он сидел, наклонив голову, за столом. Его седые, обычно зачесанные на лысину волосы, теперь растрепались — он внимательно и вежливо слушал слова Филиппа. Он ни разу не прервал его, ни разу не отвел глаз. Когда тот закончил, Освин заговорил тихим голосом, почти шепотом.

— Можно ли заглянуть в сердце зла и не проникнуться им? — спросил он. — Соблазнительное зло может прикрываться целью исследования, якобы поиском знаний, но есть такие, которыми мы не должны владеть.

— Но мы — люди Бога; мы как никто другой способны распознавать зло и бороться с ним, — возразил Веню.

— Хотел бы я, чтобы так оно и было, — кивнул Освин. — Я видел, что наши призывы к миру, наши мольбы о спасении человека остаются без ответа. Либо тот, к кому они обращены, глух, либо зло выигрывает войну за наши души.

— Тем больше оснований для нас изучать его.

— Оно стало твоей идеей фикс. Идеей, которая привлекла внимание и осуждение людей за пределами нашего сообщества; даже Ватикан прислал запрос о твоих изысканиях.

Веню сидел, слушая слова Освина, глядя, как озабоченно выгибаются его брови.

— Ты должен прекратить заниматься этой ерундой, этим исследованием тьмы, зла. Ты получил знание, но твой интерес стал навязчивой идеей, и этому нужно положить конец.

— Но… разве для того, чтобы понять доброту Господа, мы не должны понять зло в самых темных его проявлениях? — взмолился Веню.

Освин не пожелал продолжать этот разговор и потребовал, чтобы Филипп прекратил бесплодные поиски и сосредоточился на величии Господа и истинных нуждах человечества.

Впервые за четыре года бешенство обуяло Веню. Наполнило душу. Именно этим чувством он был одержим в ранние годы и уже думал, что избавился от него, придя в лоно церкви. Но разум успокаивал его. Он покорно склонил голову и вышел из кабинета монсеньора.

Веню не имел ни малейшего намерения прекращать изыскания по поводу этих вещей. Его очарование резко нарастало, он изучал документы со все большей страстью; проститься с ними было равносильно прощанию с собственной душой.

Поэтому он продолжал. Его очаровало исступление Алистера Кроули, его книги и преданность мистическому. Он изучал труды доктора Роберта Вудмана, члена и основателя Ордена Золотой Зари[16], Бланс Бартон, жрицы сатанинской церкви, мадам Блаватской, известного мистика, которая, если верить ей, разговаривала с мертвыми.

Но, несмотря на все это, Филипп оставался преданным вере и церкви, потому что она стала его домом, семьей, воздухом, которым он наполнял легкие. Исследования не подрывали веру — напротив, укрепляли ее. Потому что если существовали зло, тьма и дьявол, то спасителем, безусловно, был Бог.

В отличие от остальной братии Веню знал, что такое зло, не понаслышке. Он видел его в собственном сердце… и слышал сводившие с ума голоса. И, видя в себе идеальный пример, верил, что зло может быть побеждено, а тьма — заменена светом. Голоса можно заглушить, безумие — изгнать. Но зло оставалось равной противоборствующей силой, создававшей равновесие; силой, о которой никогда нельзя забывать.


Лучи утреннего солнца начинали пробиваться через витражные окна часовни; темно-красные и фиолетовые тона расцвечивали мраморный алтарь, перед которым в безмолвной молитве склонился Веню, благодаря Бога за свою жизнь, за свое спасение.

Эта была его последняя молитва Господу.

Сзади подошел отец Освин. Он остановился и стал ждать, когда Веню повернется к нему.

— Отец, — сказал Освин, избегая встречаться с ним взглядом. — Нам нужно поговорить.

Веню последовал за ним через церковь в дом, в большой устрашающий зал, где пахло ладаном и кожей. За столом сидели шесть священников. По противоположным концам стола стояли два пустых стула, которые и заняли Веню и Освин. Ни один из шести не пожелал встретиться с Филиппом взглядом.

Освин, не сказав ни слова, принялся выкладывать на стол книги — по колдовству, оккультизму, поклонению дьяволу, друидизму.

— Смутьянство — вот то слово, которое приходит на ум, — начал Освин. — Вот сколько всего ты прячешь от нас, сколько прячется в твоем сердце.

Веню обвел взглядом священников — все они теперь смотрели на него — и остановился на Освине.

— Значит, вы рылись в моих вещах и осуждаете меня за то, что я читаю?

— Нас беспокоит то, что мы нашли в твоем сердце.

— Мы не можем закрывать глаза на зло, существующее в мире, — сказал Веню. — Зло невозможно победить молчанием. Сила в знании.

— Но мы не ищем силы. — Освин помолчал, на мгновение в зале воцарилась тишина. — И нас беспокоит, что ты занят этими поисками.

— Вы порицаете меня за чтение! — взорвался Веню. — Вы все сидите здесь и осуждаете меня за то, что я заглянул в суть вещей. А вы слепы к злу и тьме, существующим в мире.

— Мы не слепы, Филипп. — Освин достал папку и положил ее на стол. — Отец Нолан провел кое-какие расследования.

Веню бросил взгляд на папку — ее можно не открывать, он и без того знал, что в ней.

— Сказать, что результат этого расследования нас обеспокоил, — значит ничего не сказать.

— Полиция уже здесь, — пробормотал самый старый из священников, избегая встречаться взглядом с Веню.

— Ты хочешь, чтобы мы выслушали твое признание? — Голос Нолана дрожал от гнева.

Филипп повернулся к нему, не зная, то ли ему рассмеяться, то ли разозлиться.

— Ты должен знать, что нас к этому привели твои преступления и интересы, лежащие вне сферы церкви. Твои действия не оставили нам выбора. Ты не только должен быть лишен сана, но за твои деяния, за обман, который ты распространял, за зло, которое гнездится в твоем сердце и которое ты собирался распространять от имени церкви… ты будешь отлучен.

Слова Освина прозвучали как гром для души. Его вышвыривали из единственной семьи, которая у него была, из единственного места, которое он называл домом.

И в этот миг сердце Веню наполнилось черной злобой. Ярость заполнила душу. Он смотрел на священников ненавидящим взглядом. Если он не нужен церкви, если Господь поворачивается к нему спиной, что ж, он найдет другие места. Есть и альтернативы.

Полицейские молча вошли в комнату. Ни слова не было сказано — они встали по бокам от него и повели к двери. Веню обернулся и задержал взгляд на каждом из пожилых священников, запоминая их имена и лица. Он еще не знал, как, но собирался найти способ отомстить этим людям, которые погубили его жизнь.

Глава 8

Сент-Пьер оглядел громадную стену шириной в пятьдесят ярдов и высотой в тридцать футов. Непреодолимое и внушительное сооружение. У двадцатифутового арочного входа стояли два вооруженных охранника в военной форме.

— Ты шутишь, — сказал Майкл. — Это дворец Топкапы.

Райан улыбнулась обезоруживающей улыбкой.

— Вообще-то это музей. Султан много-много лет назад собрал вещички и убрался отсюда.

— Ты хочешь сказать, что твоя карта находится здесь?

— Давай посмотрим.

— Ты и в самом деле собираешься проделать все это?

КК подняла брови и направилась к громадному зеву входа. Майкл несколько мгновений смотрел на нее, а потом пошел следом.

— Сделай вид, что это игра.

— Ты сама понимаешь, что это никакая не игра.

— Может, поверишь мне на слово?

Майкла начал раздражать английский акцент девушки. Не то чтобы он ему не нравился — напротив, нравился, и даже очень. К тому же он смягчал резкость ее суждений.

— После тебя.

Султанские ворота дворца Топкапы представляли собой внушительное сооружение из гранита и резного мрамора. Внутренняя поверхность арки на двадцатифутовой высоте украшена изящными арабскими письменами, выполненными золотом и вензелями султанов Мехмеда II и Абдул-Азиза. Центральная арка вела в первый двор дворцового комплекса общей площадью 190 акров, окруженных зубчатой стеной протяженностью полторы мили. На стене, внутри которой на протяжении многих веков царил покой, располагались двадцать семь башен.

Топкапы-Сарай, что в переводе с турецкого означает «пушечные ворота», когда-то считался величайшим дворцом в мире, внутри его стен во времена Османской империи размещалось более четырех тысяч человек. С падением империи в 1921 году дворец декретом правительства преобразовали в музей, и к концу десятилетия он открыл свои двери миру.

По стратегическим причинам Топкапы построили на вершине холма, на стрелке полуострова, где на европейской стороне Стамбула встречаются воды Мраморного моря, Босфора и Золотого Рога. Дворец возведен на месте византийского акрополя и древнего монастыря по приказу султана Мехмеда Завоевателя в 1459 году. Со всех сторон света собрали самых искусных ремесленников, использовались редкие материалы, перед ценой не останавливались. Завершенный в 1465 году, Топкапы стал первым шагом Османской империи к возвращению прежнего величия Константинополя.

Имея асимметричную планировку, дворец сильно отличался от европейских. Будучи громадным, он состоял, однако, из множества взаимосвязанных зданий меньшего размера с более уютными и удобными жилыми помещениями, отличавшимися от громадных залов европейских дворцов. У этих сооружений не было какой-то центральной оси — дворец разрастался во всех направлениях хаотически.

Он основывался на концентрическом принципе с четырьмя последовательно уменьшающимися внутренними дворами — такой принцип использовался в эпоху Константинополя и был перенесен на многие европейские замки, так как обеспечивал гораздо более надежную защиту правящего монарха. Первый круг Топкапы, называвшийся Двор янычар, представлял собой громадный парк с музеями, церквями и тихими садами.

Майкл и КК прошли мимо церкви византийской эпохи — церкви Святой Ирины. Построенная в шестом веке, она была одной из немногих не перестроенных в мечеть после завоевания турками Константинополя. Они прошли мимо отделанного мрамором Монетного двора и дальше по широкому открытому проходу под кронами кипарисов.

КК исчезла в невысоком кирпичном здании и минуту спустя появилась с билетами в руке. Показала на фонтан романского мрамора, затиснутый в уголок.

— Фонтан палача. Здесь он мыл руки и меч после публичной казни.

Майкл посмотрел на нее, удивленно подняв брови, пытаясь подавить смешок, вызванный ее страшноватым описанием.

— Большой, острый, как бритва, меч…

— Идем.

— …а головы они набивали хлопком и соломой и выставляли их на мраморные стойки для всеобщего обозрения. Нечто вроде штрафной скамьи, только удаление вечное.

— Спасибо. — Майкл не смог сдержать ухмылки. — Ты уже бывала здесь прежде?

— Три раза.

— И ты тащишь меня сюда, потому что…

— Не потому, что наслаждаюсь твоим обществом. — КК улыбнулась. — Мне нужно узнать две вещи.

— Ты же была здесь три раза.

— Но до того, как мы увидели письмо.

— И что сказано в этом письме?

— Ага, я знала, что разбужу в тебе любопытство. — Девушка развернулась и пошла по устланной каменными плитками дорожке.

Они двинулись дальше по тропинке парка, высаженной деревьями, и подошли к громадным воротам, у которых был такой вид, словно их привезли из немецкого замка. Восьмигранные семидесятипятифутовые башни стояли по обеим сторонам арочного входа. Середину венчали зубцы, и возникало впечатление, будто арочный вход скрывает подъемный мост, совершенно не совместимый с остальной архитектурой, имеющей ярко выраженные османские черты.

Майкл и КК прошли под аркой, испещренной золотой арабской вязью, и снова оказались в двадцать первом веке. Они увидели перед собой группу охранников, сканирующие устройства, турникеты, пропускные рамки, словно на входе в Белый дом.

КК с дружеским кивком и улыбкой подала билеты. Их просканировали взглядами, а потом и с помощью аппаратуры.

— Мне эта часть всегда нравится, — сказала Кэтрин.

Майкл промолчал.

— Что с тобой такое? Раз в жизни ты оказался простым туристом. Расслабься и получай удовольствие. И сними эту угрюмую маску с лица — ты из-за нее выглядишь на десять лет старше.

Когда они оказались непосредственно на территории дворца, Майкл словно перенесся назад в машине времени. Он увидел перед собой мир гранитных и мраморных зданий, тихих садов, громадных портиков, галерей, перекрытых изысканными сводами, покоящимися на мраморных колоннах. Крыши многих сооружений имели грязновато-синий цвет, определявшийся свинцовым покрытием, обросшим патиной. У зданий были арки песчанистого розового мрамора и белого гранита, расписанные в клетку, добавлявшие им средневосточного колорита. Вокруг двигались толпы туристов, пораженные тем, что представало их взорам, разговаривавшие вполголоса, словно в присутствии богов.

В архитектуре дворца, который служил жилищем султанов Османской империи, было заметно влияние мастеров и ремесленников из таких земель, как Персия, Рим, Венгрия и Греция.

Майкл и КК шли в тени итальянских кипарисов, темно-зеленых деревьев, которые росли вдоль дорожки, петлявшей по тому, что когда-то считалось райским садом. Они направились к Башне правосудия — самому высокому сооружению во дворце. В верхней части этого высокого, увенчанного шпилем мраморного здания имелась комната, из окон которой султан мог обозревать свои громадные владения. Сине-серая патина окислившегося свинца башни, символизировавшей всевластие султана, была видна из любой точки Стамбула.

Непосредственно под башней располагался широкий изящный резной навес, покоящийся на колоннах зеленого мрамора и розового базальта. Отголоски величественного турецкого архитектурного стиля Дивана, ставшего одним из фирменных турецких стилей, можно увидеть во всем городе.

Сент-Пьер, оглядываясь, исполнялся восхищения — здесь все продумано до мельчайшей детали, все дышало изяществом. В своих путешествиях по миру он не видел ничего равного этому замыслу и мастерству.

Оглядев разнообразные здания второго двора, Майкл повернулся к КК.

— Так ты мне скажешь, наконец, куда мы направляемся? Где находится эта так называемая карта?

— Ты думаешь, мне не удастся это сделать? — сказала КК с самоуверенной улыбкой. — Да?

— Ты должна знать свои возможности лучше, чем собственное отражение в утреннем зеркале. Посмотри вокруг, — сказал Майкл, незаметно указывая на охранников, — только прямо перед ними по дорожкам вышагивали пятеро. — Не зная всего о том, что ты собираешься украсть и у кого… Нет, я думаю, ничего у тебя не получится.

Кэтрин посмотрела на часы и быстрой походкой пошла вперед, словно опаздывала на поезд.

— Идем.

Майкл постоял несколько мгновений, недоумевая и удивляясь ее неожиданной решимости, а потом тронулся и потрусил следом.

Они прошли к невысокому зданию в северном углу, отделявшему этот двор от следующего. Прошли под золотистым навесом в Ворота блаженства. Сооруженные в пятнадцатом веке, эти монументальные ворота служили входом во внутренний третий двор — исключительно приватную жилую часть дворца. Во времена империи никто не мог пройти в эти ворота без разрешения султана. Последний пользовался ими только для специальных церемоний, во время которых восседал на золоченом троне, глядя на подданных и чиновников, которые приходили склонить голову перед повелителем.

КК повела Майкла по вымощенной дорожке третьего внутреннего двора к длинной монументальной аркаде. Она прошла под арочным портиком к большой темной двери, украшенной изысканной резьбой, и направилась в сокровищницу Топкапы. Майкл шагал следом.

Войдя в первое помещение, они миновали большой стенд со средневековыми доспехами султана Мустафы III и металлической кольчугой, украшенной золотом и алмазами; здесь же лежали искусно сработанные меч и щит. Прошли мимо второго стенда, в котором находились Кораны в обложках, украшенных жемчугом и драгоценными камнями, предназначенные для личного пользования султанов. Увидели трон черного дерева султана Мурада IV, инкрустированный слоновой костью и перламутром, керамику и цельные нефритовые вазы, золотые египетские канделябры, золотой кальян восемнадцатого века, украшенную алмазами трость Абдул-Хамида II — подарок кайзера Вильгельма. Центральный стенд с разнообразными декоративными военными предметами привлек внимание целой толпы туристов из Франции.

Парочка прошла во второй зал, называемый Изумрудной комнатой, где были выставлены сверкающие плюмажи, подвески, украшенные изумрудами, алмазами, другими драгоценными камнями.

КК на несколько мгновений остановилась перед тщательно продуманным стендом со знаменитым кинжалом Топкапы 1747 года, предназначенным шаху Ирана Надиру, которого убили, когда посланник султана еще не пересек границу с Ираном. По этой причине султан сохранил его в своей коллекции. Рукоять кинжала украшали три больших изумруда, а в восьмигранный изумруд на ее конце были вделаны маленькие часы. Вдоль ножен расположились ряды алмазов, а рукоять с другой стороны была отделана перламутром и эмалью.

Девушка посмотрела на часы и пошла дальше. Майкл шел в двух шагах за ней. Сквозь толпу туристов они протиснулись в третий зал, где находились эмалированные объекты, медали и государственные награды, подаренные султанам монархами других стран по поводу коронаций или религиозных праздников. Большая толпа собралась вокруг одной из самых знаменитых мировых драгоценностей — бриллианта «Касикчи» в восемьдесят шесть карат, грушевидной формы, найденного бедным рыбаком в куче мусора и проданного купцу за три ложки.

После создания и реновации библиотеки в третьем зале выставили несколько из наиболее важных ее артефактов, включая книги по шариатскому закону, теологии и истории, важные издания Коранов, а также книги и карты, отражающие становление и падение Османской империи. Написанные в Турции, арабских странах и Персии, книги этой библиотеки считались важными не только для мусульман, но и для всего мира.

КК резко остановилась — Майкл чуть не врезался в нее — и подняла глаза к цели их быстрого, короткого путешествия. Остановились они перед большим стеклянным стендом, содержимое которого освещалось мягким желтоватым светом. Предмет этот был изготовлен из дубленой шкуры газели, а значки на нем вырисованы ярко-коричневыми, насыщенными красными и черными чернилами. На карте размером тридцать шесть на двадцать четыре дюйма было изображено западное побережье Африки, затем Пиренейский полуостров, Атлантика до Карибских островов и Южной Америки включая северное побережье Антарктиды. Океан заполнен островами — от Азорских до Канарских, изображена даже легендарная Антилия[17]. Нанесены Анды в Перу, великие реки континента, включая Амазонку, Ориноко, Магдалену, Сан-Франсиско — все, впадающие в Атлантический океан.

Карта была выполнена в стиле портулан[18], линии исходили из центральных точек. Когда-то по таким картам моряки добирались из одного порта в другой. Вместо широты и долготы в ключевых точках располагались круги магнитных склонений, от которых к дальним землям отходили азимуты. На африканском континенте тщательно вырисованы слоны и страусы, короли и султаны, а в Южной Африке плясали ягуары, обезьяны, скот и дикари.

Карта была обильно исписана заметками обо всем, начиная с Христофора Колумба и его открытия Нового Света до южноамериканских дикарей, морских чудовищ и земных зверей. Правый конец оторван посредине Африки. Если не считать этого, то в остальном карта хорошо сохранилась. Она, казалось, не представляла особого интереса для экскурсантов, очарованных расположенными по соседству коллекциями драгоценностей и кинжалов.

— Ты знаешь, что она начерчена турком по имени Пири Рейс[19] в 1513 году?

— И?.. спросил Майкл, чувствуя, что Кэтрин подводит его к какому-то соображению.

— У них имелся глобус мира, с точностью до пятидесяти миль. — В голосе КК слышалось восхищение.

— Как и у Эратосфена в 230 году до нашей эры, — возразил Майкл.

— Посмотри вниз, — сказала девушка, показывая на нижнюю часть. — Видишь Антарктиду?

— Ну да, вижу.

— Она покрыта льдом вот уже почти шесть тысяч лет.

— А еще говорят, зимой там чертовски холодно, — пошутил Майкл.

— Мы не знали, как выглядит континент, пока ВМС США не получили спутниковое изображение. И знаешь, что они нашли? — КК говорила без умолку, игнорируя колкости.

— И что ты мне хочешь сказать? — Майклу нравилось подкалывать ее.

— То, что эта карта, которую ты здесь видишь, — Кэтрин показала на изображение, — штука точная, очень точная… пугающе точная.

— И что же — этому типу, Пири, она приснилась, или как?

— Он сказал, что составлял свою карту на основе двадцати других. Одна из них — Христофора Колумба, по ней-то Пири и смог изобразить Карибы. Другие — португальские, итальянские, китайские. Некоторые были созданы его дядей и им самим на основе их собственных путешествий. А некоторые, как говорят, позаимствовали в Александрийской библиотеке.

— А кто ему рассказал про Антарктиду? Жители Атлантиды?

КК вскинула брови, словно говоря: кто это может знать?

— Я понятия не имею. По правде говоря, не особо об этом задумывалась. — Девушка рассмеялась. — Но это свидетельствует о вероятности того, что люди начали плавать по океанам гораздо раньше, чем это считали специалисты.

— «Специалисты» — понятие относительное, его применяют в наше время слишком широко.

— Согласна, — проговорила Кэтрин, посмотрев на карту, будто та притягивала ее. — Ты можешь себе представить, что эту нашли в куче мусора в 1929 году? И она не представляла большого интереса, пока не получили точные сведения об Антарктиде.

Майкл посмотрел на карту — на него произвели впечатление ее детальность и таинственные истории, что ему поведала КК.

— Так что скажешь?

— Я думаю, это никудышная идея.

— Значит, тебя подмывает? — улыбнулась в ответ Кэтрин.

Майкл оторвал взгляд от карты и медленно покачал головой.

— Ничуть.

— Но если бы ты решился… то как бы ты украл эту карту?

Сент-Пьер любил планировать — это сродни складыванию пазла: отыскание слабостей здания, выявление особенностей сигнализации. Майкл оглядел туристов в зале, охранников, которые стояли у дверей прямые, как телеграфные столбы.

Наконец он улыбнулся.

— Ну, если бы у меня был план здания…

— Который у нас есть.

Майкл снова повернулся к карте, задумавшись. Внезапно его осенило. Он заговорил так, словно решил принять участие в шутке.

— Зачем воровать эту карту, если можно купить ее идеальную копию в сувенирной лавке? Или сфотографировать эту?

КК улыбнулась, кивнула.

— Затем, — она посмотрела на часы и развернулась, собираясь уходить, — что это не та часть карты, которую я ищу.


Лимузин отъехал от ватиканского консульства и влился в утренний стамбульский поток. Синди и Буш были заняты разговором, а Симон распаковал большую коробку, полученную в консульстве, и вытащил оттуда большой кожаный портфель, набитый картами и текстами. Он несколько лет занимался исследованием карты Пири Рейса, выяснял все исторические подробности. Знал он и местонахождение западной части карты, а также то, что восточная утрачена и ее исчезновение обросло мифами и догадками.

Его исследования позволили установить, что утерянная часть находится во дворце Топкапы, но чтобы определить ее точное местонахождение, ему необходимо найти письмо великого визиря, в котором, судя по слухам, содержались точные указания, где тот спрятал отсутствующий кусок.

Симон открыл первый конверт и, найдя древнее письмо в пластиковом конверте, порадовался тому, что почта доставила-таки это письмо в Ватикан. К нему были приложены три двусторонние копии: на одной стороне ксерокс письма, а на другой — английский перевод.

— Что это? — спросила Синди, увидев пожелтевшее, древнее письмо.

Беллатори улыбнулся.

— Это часть исследований, которыми я занимаюсь.

— А позвольте узнать… — начала девушка.

Симон посмотрел на Пола, взглядом прося его отвлечь Синди.

— …у КК и Майкла серьезный роман или так — увлечение?

— М-м-м… — Буш на несколько секунд потерял дар речи, поскольку даже Майкл и КК не знали, как дальше будут развиваться их отношения. — Ну, я думаю, пока можно сказать, что они встречались целый месяц.

— Это хорошо, — тряхнула головой Синди. — Ей нужен кто-нибудь.

— Не знаю, как вы двое, — сказал Буш, — а я умираю от голода.

— Ты всегда умираешь от голода, — отозвался священник.

В салоне лимузина воцарилась тишина: Симон читал перевод письма, а Буш и девушка разглядывали в окно Стамбул.

— Могу я узнать, как моя сестра оказалась в тюрьме? — спросила вдруг Синди.

Беллатори оторвался от чтения.

— Я думаю, вам лучше спросить сестру.

— Это как-то связано с вашим письмом? — Синди указала на бумаги в руках Симона.

— Нет, тут возникла некая путаница, — ответил тот, молча прося прощения за свою ложь. — Кэтрин вам наверняка все расскажет, когда вернется.

Синди стреляла глазами то в Симона, то в Буша. Чувствовалось, что она не поверила объяснениям.

— КК не хотела, чтобы я прилетала сюда.

— Почему же вы прилетели? — с невинным видом спросил Пол.

— Потому что она только что бежала из тюрьмы. Что бы вы сделали на моем месте?

Буш понимающе кивнул.

— Когда моя идеальная сестра оказывается в тюрьме, у меня возникает не только страх за нее, но еще и некоторые вопросы.

Буш вдруг почувствовал себя неловко: он понял, что Синди не очень хорошо знает Кэтрин.

— Так вы мне тоже ничего не скажете, да?

— Я думаю, что не вправе это делать. Вы должны обсудить это с вашей сестрой. Я уверен, она вам все объяснит, когда вернется.

Синди кивнула, ее лицо посерьезнело. Она вытащила телефон и набрала номер.

— Привет, Лара. Это Синди. Мне нужно, чтобы ты закруглилась с моими делами и непременно достала цифры по сделке с «Плайнт», прежде чем мы начнем работу в понедельник в «Эс-Кью-Эс». И еще — найди мне какой-нибудь хороший отель в Стамбуле. А пока ты этим занимаешься… — Синди погрузилась в разговор, забыв обо всем.

Воспользовавшись тем, что девушка отвлеклась, Симон принялся читать переведенное письмо. Делал он это неторопливо, обдумывая каждое слово, но к концу запутался, а потому перечитал еще раз — медленнее.

Патриарху Макарию I
Архиепископу Макарию Соколовичу

Мака,

Пишу тебе это письмо, пребывая в опасении, что не до живу до зимы. Многое изменилось с тех пор, как к власти пришел султан Мурад III. На него оказывает сильное влияние мать, у которой большой вес во дворце, к тому же она проявляет слишком ревностный интерес к моим делам. Мои ближайшие друзья, доверенные лица и союзники погибли при таинственных обстоятельствах, и если Аллах пожелает забрать мою старую жизнь, то я встречу смерть в ожидании рая по ту сторону.

На восьмом десятке я часто погружаюсь в воспоминания. Скучаю по нашему дому, нашему детству, времени, когда заботы наши были невелики, а скорби немногочисленны. Все чаще ловлю себя на том, что думаю о густых зеленых лесах, где мы играли, не ведая о человеческих пороках, о корысти, зле и страхе, который обитает в таком большом числе сердец.

Кто мог тогда знать о нашей судьбе и о том влиянии, которое мы будем оказывать на этот беспокойный мир? Наши родители привили нам ценности и нравственные нормы, которых мы оба придерживались на протяжении всей жизни. Как и сыновья Авраама, мы несем на своих плечах ответственность перед нашими верованиями и верованиями всего мира. А для таких людей, как мы, ответственность не заканчивается, когда мы покидаем нашу телесную оболочку.

Меня пугает карта, которую я показывал во время твоего предыдущего визита (моего покойного друга Пири Рейса), — пугает то, куда она ведет. Я хотел было переслать ее тебе в прошлом месяце в надежде, что ты сохранишь ее в целости, как я хранил ее на протяжении более чем двадцати лет, но больше не доверяю своему персоналу. И поскольку у меня не поднимается рука предать ее огню, потому что в один прекрасный день ее смысл может стать понятен людям поумнее нас, я спрятал ее за нашим с тобой отцом. Он был мудрецом, пророком, предвидевшим будущее, чьи сыновья достигли величия в глазах нашего общего Господа.

И хотя наши верования пошли разными путями, мы остаемся связаны одними узами, как сыновья Авраама.

Прощаюсь с тобой, брат мой, и жду нашей встречи в вечности. Но прошу тебя, не торопи это путешествие.

Мир тебе, брат мой,

Твой Бойко[20].

Симон полагал, что письмо будет конкретнее в том, что касается места хранения карты, а не таким загадочным, но, перечитав текст три раза, он смирился с тем, что за неимением лучшего придется разбираться с тем, что есть.

И если письмо разочаровало его, то, наверное, подумал он, еще сильнее разочаровало оно Веню и его людей. От одного анонимного источника Беллатори стало известно, что тот приобрел это письмо двумя неделями ранее на черном рынке.

Симон не сомневался, что Веню не смог определить местонахождение карты по этому письму, потому что, вычисли он это, то уже мчался бы на Восток, а не сидел в своем офисе в Амстердаме.

Священник знал, что последняя, отчаянная надежда Филиппа Веню состояла в том, чтобы узнать, на какое место указывает карта, и — что касается этого мира — оно было последним местом, куда позволено будет войти такому человеку.


Майкл и КК вышли из сокровищницы, миновали библиотеку, заградительные конусы вокруг какого-то строительного оборудования, прошли под Воротами блаженства и двинулись к группе, стоящей под большим резным навесом Дивана. Неожиданно КК взяла Майкла за руку и подошла к человеку в синей шляпе.

— Привет, — сказала она, улыбаясь. — Чарли и Элейн Салливан. Извините за опоздание.

Майкл смотрел на КК, стараясь не рассмеяться и чувствуя себя обманутым.

— Доброе утро, меня зовут Хеймер. — Мужчина был одет в белую рубашку и льняные брюки, на длинном носу очки в тонкой металлической оправе, темные усы едва прорезались. По виду ему не больше двадцати двух; вероятно, он являлся студентом из университета Билкент в Анкаре.

Рядом стояла небольшая группа европейцев и американцев.

— Нам предстоит дешевая экскурсия, — прошептала в ухо КК.

Майкл не мог сдержать смех.

— Мистер и миссис?

КК улыбнулась.

— Это только твои мечты.

Тот, покачав головой, ухмыльнулся.

— И куда эта дешевая экскурсия?

Хеймер пошел впереди, группа из двенадцати человек двинулась следом, словно привязанная. Он подошел к тяжелым черным дверям в мраморной стене Дивана, ухватил плотное старинное кольцо, заменявшее ручку, и распахнул двери перед экскурсантами.

— Когда девушки проходили через эти двери — Ворота колясок — и попадали в гарем в первый раз, — сказал Хеймер, оглядываясь через плечо, — им говорили, что они теперь прощаются с внешним миром. К вам, милые дамы, это правило, конечно, не относится.

Шутка Хеймера вызвала смех у шестерых мужчин в группе.

— У нас экскурсия по гарему? — спросил Майкл шепотом.

— Я знала, что тебе понравится, — пошутила КК.

Они заняли место в хвосте группы, которая вошла в длинный коридор, слушая гида.

— Гарем. Это слово порождает сонм образов в голове европейца. Обнаженные женщины в турецких банях, услады султана… Собрание женщин, единственное назначение которых — сексуальное удовлетворение хозяина. На самом же деле гарем был частью дворца, где размещалась семья султана, и называлось это место «сераль». Хотя здесь проживали сотни наложниц, самых прекрасных женщин империи, это место было гораздо более официальным, чем вы можете себе представить. Это целый мир в себе со своей иерархией, учебой, любовью, интригами и даже смертями. В гареме Топкапы имелось несколько объединенных семейств. Мать султана, которая называлась валиде-султан, была самой влиятельной женщиной в империи: она управляла гаремом, давала советы сыну, а иногда даже действовала от его имени. Любимые наложницы султана назывались кабинами и были эквивалентами жен. По закону султану разрешалось иметь только четырех жен.

Заученная речь гида лилась легко и непринужденно.

— В гареме проживали также султанши, дочери султана, имевшие собственных слуг. Здесь же были и девушки-рабыни, одалиски, прислуживавшие в гареме. Ну, и как вы уже поняли, в гареме обитало множество наложниц в возрасте от семнадцати до двадцати трех лет, единственное назначение которых состояло в услаждении султана в его спальне. Но хочу рассеять миф, тут не было сексуальной свободы: в одну ночь султан брал только одну из своих женщин. Его наложницы были не только красивыми, но и образованными, утонченными женщинами, прошедшими строгую подготовку в школе гарема. Большинство девушек похищались или выкупались у крестьян-родителей. Когда они прибывали сюда, возраст их составлял от семи до пятнадцати лет. Если некоторых девушек находили на подвластных султану территориях, то другие прибывали из дальних земель — Грузии, Германии и Венгрии, которых покупали специально для гарема. И при всем различии их национальностей, они имели одно общее: удивительную красоту. Им преподавали искусства, поэзию, игру на музыкальных инструментах — например, на арфе — и пение. Их обучали читать и говорить по-турецки, церемониям и обычаям гарема и империи. Их учили шитью и вышивке, искусству эротических наслаждений…

— Я никогда прежде не слышала, чтобы слова «искусство» и «эротические наслаждения» использовались в одном предложении, — вставила некрасивая, коренастая американка.

Хеймер проигнорировал ее замечание.

— Но самое главное, почти все женщины, поступавшие в гарем, были христианками, и их насильно обращали в ислам. В гареме одновременно находилось около четырехсот наложниц, но иногда их число достигало тысячи и более. Наложница имела отношения с султаном только один раз, если только не обладала какими-то выдающимися талантами или не становилась фавориткой правителя. Если она не беременела и не становилась фавориткой, то ее дарили кому-нибудь из визирей — советников султана, — генералов или других важных персон. В гареме более четырехсот комнат, все они изящно декорированы резьбой или великолепными картинами…

Гид продолжал рассказ, но Майкл и КК не особо его слушали, следуя по лабиринту коридоров. Тут располагались спальные покои, большие бани, бассейны, просторные сады, фонтаны, бесконечные коридоры, апартаменты султанш, кадин и валиде-султан. Десятки комнат для асеми — молоденьких девочек, которые еще только учились, открытые дворы и балконы. Каждая комната, каждая стена были украшены выдающимися и изящными произведениями искусства: мозаикой, картинами, каллиграфией — бессчетным числом шедевров.

— Гарем разделен на три части, — продолжал Хеймер. — Сам гарем, где находились наложницы, асеми, одалиски и другие женщины, потом частные покои султана, куда он приходил, чтобы наслаждаться своими женщинами, и, наконец, казармы для черных евнухов, охраны гарема. По мусульманской традиции, ни один мужчина не мог видеть чужой гарем, а потому для наблюдения за порядком требовались не вполне мужчины. Считалось, что евнухи не представляют угрозы для чистоты гарема, поскольку не могут соблазниться женщинами. Евнухами в основном становились военнопленные или рабы, кастрированные до наступления полового созревания и обреченные, таким образом, на рабское существование. В период расцвета Османской империи в серале имелось до семисот евнухов. Белые евнухи были христианами из Грузии, Армении, Венгрии, Словении и Германии. Черные — пленниками или подарками из Египта, Судана, с верховьев Нила, откуда их привозили на рынки Мекки, Медины, Стамбула и других стран Средиземноморья. Всех евнухов кастрировали по пути на рынки египетские христиане или евреи, поскольку ислам запрещал практику кастрации, но не использования кастрированных рабов.

Не сбиваясь с ритма, гид продолжал:

— Белые евнухи исполняли административные функции и никак не взаимодействовали с наложницами. Черные евнухи, у которых в отличие от белых гениталии были удалены полностью, прислуживали женщинам в гареме непосредственно, будучи слугами кадин или дочерей султанов, выступали в качестве охранников наложниц или их надсмотрщиками. Главный черный евнух, который звался кизлар-ага, считался третьим важнейшим лицом в империи после султана и великого визиря. Он являлся начальником алебардщиков в ранге паши, что равнялось генералу, имел неограниченный доступ к султану и исполнял функции курьера между султаном и великим визирем. Каждый вечер кизлар-ага вел выбранную наложницу в спальню султана. В его обязанности входила защита женщин, закупка наложниц для гарема, а также продвижение их по иерархической лестнице, как и евнухов. Он являлся свидетелем на браках султана, на церемонии рождения, а также организовывал все церемонии при дворе, например торжества по случаю обрезания, свадеб и прочих собраний. Он сообщал приговоры за совершенные преступления женщинам гарема и доставлял их палачу, который завязывал тех в мешок и топил в Босфоре.

Хеймер оглядел группу.

— Если черные евнухи с истинной преданностью защищали наложниц и были готовы отдать жизнь за хозяина, то в гареме царили интриги, предательство и скандалы. Женщины отчаянно хотели стать кадинами и вступали в заговоры друг против дружки, чтобы победить соперницу. Высокой честью для наложницы считались беременность и рождение мальчика, который имел шансы в один прекрасный день стать султаном, сделав ее, таким образом, матерью султана — валиде-султан, самой влиятельной женщиной империи. И, как следствие, в гареме правили бал яростные соперничество и зависть; бывали и случаи убийств, совершавшихся самими наложницами. Нередко случалось, что наложницу находили мертвой, а убийцу так никогда и не обнаруживали. Зловещие смерти, из-за которых многие женщины не чувствовали себя в безопасности в этой клетке-дворце. При султане Ибрагиме произошла ужасная трагедия, когда его любовница Сечир Пара сказала, что одна из его наложниц тайно встречается с мужчиной за пределами дворца. Ибрагим впал в бешенство от ревности, и его главный евнух пытал нескольких наложниц, чтобы выяснить личность таинственной девушки. Никто из них не стал предательницей, и тогда Ибрагим приказал привязать ко всем женщинам гарема — считается, что их число составляло около двухсот пятидесяти, — мешки с песком и сбросить их в Босфор. Только одна из наложниц спаслась — ее подобрали моряки с французского корабля. Валиде-султан, мать Ибрагима, так разгневалась на ревнивую Сечир Пару, которая обрела такую власть при дворе, что после утопления приказала главному евнуху удавить женщину в ее покоях посреди ночи.

Группа погрузилась в молчание — романтика жизни в гареме таяла на их глазах.

Хеймер вел своих подопечных по длинному лестничному пролету в большой зал, отделанный голубыми и белыми изразцами. Мраморные чаши были подвешены на золотых штырях, вделанных в стены. В каждом из углов этого просторного помещения располагались большие мраморные бассейны и множество мраморных скамеек.

— Здесь располагался хаммам гарема — то, что у нас называется парной баней и что европейцы по недоразумению переименовали в турецкие бани. Они играли важную роль в повседневной жизни; считалось, что они очищают не только тело, но и разум и душу. Здесь женщина могла освободиться ненадолго от тягот повседневной жизни.

В центре виднелся большой перекрытый решеткой слив размером в три квадратных фута и сделанный из полированной меди. Он был сделан вровень с мраморным полом, а отверстия в решетке для стока банной воды имели размер в один дюйм.

Хеймер пошел вверх по лестнице, продолжая рассказывать о хаммаме, его истории и предполагаемых лечебных свойствах, но ни КК, ни Майкл не слушали его. Они стояли над стоком. Кэтрин достала монетку из кармана и бросила ее в щель решетки. Дождалась, когда она долетит до низа. Три секунды спустя раздался всплеск.

— Черт, — сказала КК, поняв, что внизу вода. — Там внизу какая-то емкость.

— И что…

— Ненавижу работать в воде.

— Так тебе туда надо?

— Это место выглядит совсем не так, как две-три сотни лет назад, его приукрасили и восстановили. Карта Пири Рейса, которую ты видел в сокровищнице, найдена здесь, в куче мусора, но только ее половина. Карту практически разорвали пополам, другая половина спрятана внизу почти пять веков назад. Под дворцом имелись проходы, по которым незаконно перемещались наложницы. Они контролировались черными евнухами, которые властвовали в гареме. Тут были и потайные лестницы, но они давно исчезли, или доступ к ним перекрыли.

— Извините меня, мистер и миссис Салливан. — Голос Хеймера напугал КК и Майкла. Они повернулись и увидели, что молодой человек смотрит на свои часы и показывает на лестницу.

— Извините, — сказала КК, и они поспешили из хаммама, но, присоединившись к группе, снова остались в ее хвосте.

— Можно у тебя спросить?

— Конечно, — ответил Майкл с улыбкой.

— Почему ты этим занимался?

— Чем?

— Воровством. Почему ты воровал?

Майкл ненавидел это слово. Он ненавидел слова «вор» и «преступник». Эти термины использовались в суде, в тюрьме. Он задумался над ее вопросом, но ответить не мог. Слишком личное. Более личное, чем секс, считал Майкл. Он никогда ни перед кем не раскрывал душу. Никогда не обсуждал со своей покойной женой, почему стал вором. Поэтому он ответил КК наилучшим образом, какой ему пришел в голову.

— А почему ты?

Кэтрин терпеть не могла, когда на вопрос отвечают вопросом, но если хочешь, чтобы тебе доверяли, научись доверять другим.

— Моя сестра.

— Тебя сестра вынудила заниматься этим?

Девушка улыбнулась.

— В некотором роде. Мне было пятнадцать. Наша мать умерла. Денег не оставила. — Она помолчала, погрузившись на несколько мгновений в воспоминания. — Иногда в жизни приходится делать что-то ради тех, кого мы любим, о ком печемся. И порой это вещи не очень достойные.

Майкл кивнул.

— Нас хотели разделить, отдать ее в приемную семью. — Голос зазвучал печально. — Ей было всего девять. Я не знала другого способа достать нам деньги на жизнь.

— Ты ее воспитала?

Кэтрин кивнула, и Майкл испытал чувство стыда. Он не знал ее с этой стороны, даже не предполагал такого за ней — ребенок, вынужденный воспитывать сестру, искать место в мире.

— Я стала ей матерью и другом. Мне приходилось помогать делать домашние задания. Представь себе, я бросила школу, оставила занятия, чтобы работать, а мне приходилось помогать ей по математике и иностранным языкам. Но получилось. Шли годы, и я училась вместе с ней. Говорю на четырех языках, неплохо разбираюсь в тригонометрических функциях, вот только диплома у меня нет.

— И тебя ни разу не поймали?

— Нет, — отрицательно покачала головой КК. — У меня всего по два-три дела в году. Крупных. Искусство и драгоценности. Вещи, которые легко сбыть.

Майкл, слушая ее, наклонил голову.

— И знаешь, — продолжила Кэтрин, — каждый раз я себя ненавидела. Я до смерти боялась, что меня поймают, бросят в тюрьму, что Синди окажется на улице. Но больше всего боялась — просыпалась от этого в холодном поту — того, что она узнает, чем я занимаюсь. Я рассказывала ей про добро и зло, учила быть честной и целостной, а сама преступала через все рамки. Нарисовала для нее картину зла в этом мире. И знаешь что? Этим злом была я. Тем, чего никак не желала для нее. Хотела, чтобы она стала образованной, чтобы у нее была хорошая работа. Хотела для нее безопасности. И чтобы она получила все это, мне потребовалось забыть о морали и совершать преступления.

Майкл видел боль в ее глазах. Он понимал ее жертву, готовность отдать свою жизнь ради другого человека.

— Иногда нам приходится идти на компромиссы с совестью, — сказал Майкл. — Делать ужасные вещи ради тех, кого мы любим. И мы понимаем, что наши поступки, как бы мы ни объясняли их для себя, перечеркивают все благородство наших намерений. — Он остановился и повернулся. — Твоей сестре очень повезло. И тот факт, что ты воспитывала ее с детства, когда сама еще была почти ребенком…

Продолжать не было нужды. Он понял и не осуждал ее более.

— А я начал… — Майкл чуть не рассмеялся, надеясь разрушить охватившую их грусть. — Помог другу с кое-какими школьными вещичками. Тайком вынесли кое-что из школы. Сестру мне не надо воспитывать, и хотя стыдно в этом признаваться, но я получил удовольствие.

Кэтрин рассмеялась.

— Тебя это увлекало?

— Да… вернее, нет. — Сент-Пьер помолчал. — Поначалу — да. Я испытал это чувство — приток адреналина.

Девушка ухмыльнулась.

— Мне это тоже знакомо.

— Это похоже на наркотик. Тебе хорошо, но ты одновременно чувствуешь себя и виноватым.

Она улыбнулась и кивнула.

— Я никогда не крал ничего такого, что могло бы доставить большие неприятности владельцу, — продолжил Майкл. — Всегда что-нибудь застрахованное. Или у людей, относительно которых я был уверен, что они этого заслуживают. У меня никогда не было злых намерений. Но я расстался со всем этим, после того как меня поймали несколько лет назад. — Он не стал вдаваться в подробности и говорить, что его поймали, поскольку ему пришлось спасать одну женщину. — И вот с тех пор я завязал.

— Это Симон тебя сподвигнул?

— Вовсе нет. Уж скорее я его. А ты?

— У нас с ним сходные намерения и цели.

— И сколько раз ты помогала Симону? — проявил любопытство Майкл.

КК улыбнулась — она не хотела сообщать больше того, что уже рассказала.

— Скажем так, мы время от времени помогали друг другу.

— И тебе нужно помочь ему еще раз?

Девушка отвернулась.

— Я ему обещала.

— Я знаю, — понимающе сказал Майкл. Ему хотелось протянуть руку, коснуться ее, дать понять, что он чувствует. — Симон большой мальчик, он сможет провернуть это и сам.

Кэтрин остановилась, задумавшись.

— Почему бы тебе не улететь с нами утром?

— Я обещала, — сказала она и заглянула ему в глаза.

— Подумай об этом, — сказал Майкл с улыбкой. — Не говори ничего — просто подумай.

Глава 9

Симон, Буш и Синди заканчивали завтрак в небольшом кафе на выносном столике рядом с отелем «Фор Сизонс».

— Вы давно знаете КК? — спросила Синди; солнце позднего утра подчеркивало цвет ее каштановых волос.

— Боже мой, уже целых тридцать дней, — пошутил Пол, допивая вторую чашку крепкого турецкого кофе.

— Прошу вас, не обращайте на него внимания, — сказал Симон со своим легким итальянским акцентом. — Мы с КК дружим уже лет пять. Мы познакомились на отдыхе в Австрии. Вы учились в Оксфорде, когда мы с ней встретились.

— Вы меня так хорошо знаете?

— Кэтрин очень вами гордится, они ни о чем другом не говорит — только о вас. Я рад, что у этой легенды, наконец, появилось лицо.

— Легенды? — смущенно повторила Синди.

— Кстати, эта ваша новая работа — главный специалист по финансам. Звучит неплохо. Поздравляю, — сказал Симон.

— Спасибо, — ответила девушка с благодарным кивком.

Беллатори и вправду познакомился с Кэтрин Райан пять лет назад. Они оба оказались в маленьком аукционном доме в Бристлфорде в Австрии. Священник приехал туда в надежде заново приобрести «Рождение» — картину, похищенную у Католической церкви в Берлине во время Второй мировой войны, — а КК тогда сказала, что она просто турист на отдыхе.

Они оба в восхищении стояли перед полотном эпохи Возрождения, изображающим «Рождение». Написанная знаменитым мастером Исидором Де Мария, эта картина была выставлена на аукцион Рейнером Матисом, богатым промышленником. До 1945 года Матис был известен как капитан Генрих Хунд, первый секретарь Геринга и ответственный за обширную коллекцию картин, похищенных из частных домов, церквей и музеев, по которым прошла военная машина нацистов.

По окончании войны и после самоубийства босса в Нюрнбергской тюрьме Хунд исчез вместе с несколькими произведениями искусства. Его прошлое было известно только двум людям: его жене и высокой темноволосой итальянке, стоявшей перед картиной.

Симон и Кэтрин завязали разговор об этой работе, об истинном происхождении картины, которую собрался купить Ватикан. Их разговор продлился несколько часов — о пути, который проделало полотно, о войне, о церкви, о жизни. Симон рассказал, что он приехал, чтобы помешать Хунду-Матису нажиться на украденной картине, но ему не удалось убедить администрацию аукционного дома приостановить торги, поскольку дом должен получить пять процентов от минимальной заявленной стоимости в двадцать пять миллионов.

В тот вечер, к немалому удивлению Симона, полотно под названием «Рождение» исчезло. Эта кража никогда не стала достоянием новостных агентств, никогда не упоминалась в газетах. Матис прожил более шестидесяти лет, скрывая свою прошлую жизнь, и вовсе не собирался афишировать себя теперь в связи с утратой полотна, которое ему никогда особо не нравилось.

На следующий день Беллатори вернулся в свой офис в Ватикане и нашел там тубус с простой запиской:

Простите, отец, меня за грех мой.

С самыми теплыми пожеланиями,

КК.

Вот так, через этот бескорыстный противозаконный поступок, родилась необычная дружба, узы которой за годы стали прочными и тесными, практически семейными. КК рассказала ему о своей жизни, о сестре, о прошлом и о своих поступках. Симон не был уверен, то ли это исповедь, признание, то ли это желание излить душу другу. Он никогда не осуждал ее, понимая, что жизненный путь навязан обстоятельствами. Не выражал своего отношения, не предлагал ни духовного наставничества, ни совета. Просто слушал и отвечал на вопросы.

— Если вы все знаете обо мне, — сказала Синди, прихлебывая кофе, — то должны все знать и о КК.

— Ну, самое важное — да.

— Например, почему она оказалась вместе с вами в тюрьме? — спросила Синди с улыбкой, пытаясь подольститься к нему.

— Как же я могу это рассказать, — сказал Симон с усмешкой, — я ведь ей друг.

— Она бывает такой таинственной, — сказала Синди.

— А что еще у нее есть, кроме тайн?

— Что вы имеете в виду?

— Понимаете, у нас всех есть тайны, что-то такое, что мы предпочитаем хранить при себе из чувства смущения, стыда, гордости или страха. А иногда мы храним тайны, чтобы защитить других, людей, которых любим. Так, кроме тайн, что еще есть у КК?

— Что вы имеете в виду?

— Вы с кем-нибудь встречаетесь?

— Конечно.

— Вас волнует карьера, — продолжил Симон. — У вас насыщенная жизнь. А что есть у КК, кроме вас?

— Я понимаю вашу мысль, — сказала Синди. — Но у нее, казалось, никогда не было никакой цели в жизни.

Беллатори помолчал, подался вперед, оперев руки о столешницу.

— Ну и дела, — сказал Буш, устраивая поудобнее свое крупное тело на маленьком кованом чугунном стуле. — Вот тебе и на.

Симон недовольно посмотрел на приятеля, потом снова перевел взгляд на Синди.

— Вы уверены? — спросил он.

Девушка не ответила.

— Она уже достигла своей цели, Синди, — улыбнулся Симон. — Ее цель — это вы. Она воспитала вас, дала образование, подготовила к жизни в этом мире. Она говорит о вас с такой гордостью — Оксфорд, «Голдман Сакс»… Я не сомневаюсь, когда она по достоинству оценит вашу новую работу, то будет хвастаться этим последним вашим достижением.

— Вы к ней так хорошо относитесь? — Синди помолчала, обдумывая его слова. — Я и не подозревала, что у нее есть такой хороший друг. А почему вы не завели с ней роман?

Пол рассмеялся.

— Она больше подходит для Майкла.

— А кроме того, Симон принес обет безбрачия, — добавил Буш.

Синди посмотрела на высокого, красивого итальянца, одновременно осознавая замечание Буша.

— Так вы священник?

Глава 10

Майкл и КК прошли через большие аркообразные мраморные двери в холл отеля «Фор Сизонс», забывшись в разговоре; в помещении зазвучал их смех. Пятизвездочный отель расположился под сенью Голубой мечети и собора Святой Софии в двух кварталах от Топкапы в районе Султанахмет, в сердце Старого Стамбула. Здание, построенное сто лет назад, было модернизовано, но сохранило турецкий неоклассический вид. Трехэтажное сооружение желтовато-золотистого цвета имело роскошно озелененный двор, сочетающий черты современности и традиционные восточные мотивы, напоминая о тех днях, когда Стамбул был космополитическим центром мира.

Майкл оглядывал просторный, отделанный мрамором холл, поднимал голову к высокому потолку, обводил взглядом небольшие тамбуры и не мог отделаться от чувства, что все это он уже видел. Только дело не в отделке интерьера, не в пальмах, не в плетеной мебели, цветах пустыни или персидских коврах. И не в восточной открытости здания или в гостях изо всех стран, наводнявших холл. Дело в самом здании. В нем было какое-то знакомое свойство.

Майкл и КК вошли в кабину лифта, швейцар закрыл за ними дверь. Они поднялись на четвертый этаж, разговаривая о спорте и путешествиях, об их желании пробежаться вместе с быками по улицам Памплоны, полазать летом по Швейцарским Альпам. Сент-Пьера переполняли смешанные эмоции — таких он еще не чувствовал. КК притягивала его — и злила; она пленяла его, но в то же время вызывала настороженность. Злость, которую он испытал, узнав, что она — вор, рассеивалась; на ее место приходил страх, что ей не по силам осуществить задуманное. Страх, что она исчезнет где-то в чреве дворца Топкапы и он никогда ее не увидит.

Выйдя из лифта, они услышали смех Буша и пошли на него по коридору к открытой двери. Президентский номер занимал более тысячи трехсот квадратных футов, имел мраморные полы и изящные темно-каштановые ковры. Центром тяготения для имеющейся в гостиной темной мебели являлся большой камин. Земляные оттенки с акцентом на бордовый и голубой придавали старинному турецкому стилю восточный аромат. В номере была оснащенная всем необходимым кухня, столовая и большой бар, в изобилии наполненный всевозможными напитками. У основания закругляющейся мраморной лестницы стояли чемоданы, сама же она вела в просторные спальни второго этажа с громадной ванной и небольшим кабинетом.

Из громадных арочных окон во всю высоту стены и с трех больших балконов открывался идеальный вид на знаменитую мечеть-собор Святой Софии, дворец Топкапы и окружающий древний город, словно добавляющий роскоши номеру, подделанному под турецкую старину.

Буш и Синди выпивали в баре. Увидев приятеля, его глаза, Пол улыбнулся. Он целую вечность не видел его таким счастливым.

— Я снял нам номер, — сказал Буш, улыбаясь улыбкой Чеширского кота.

— Мне показалось, что тебе не хочется оставаться, — сказал Майкл. — Где?

— Дальше по коридору. — Рот Майкла растянулся в улыбке еще сильнее. — Несмотря на цену, я думаю, оно того стоит.

Майкл смотрел на приятеля, ожидая шутки.

— Ты хочешь узнать, почему я улыбаюсь?

Майкл кивнул.

— Было бы неплохо.

— Ты оглянись, — сказал Буш. — Посмотри на эти окна, двери. Неужели не чувствуешь? Я знаю, ты питаешь склонность к таким вещам… к таким местам.

Майкл медленно повернулся, оглядывая изысканное помещение, выложенную мрамором прихожую, высокие потолки. Он еще внизу почувствовал это, только не был уверен…

— Тут есть что-то такое, чего я никак не могу понять — что?

— Это место, этот пятизвездочный отель раньше был тюрьмой. — Буш громко рассмеялся.

Сент-Пьер не услышал в этом ничего смешного. Он почувствовал это еще в холле. Тяжелое ощущение в животе.

— Тебе это кажется смешным?

КК улыбнулась.

— Слушайте, это гораздо лучше моего предыдущего местопребывания.

— Ну-ну, шутите-шутите. — Майкл покачал головой, прошел к бару и налил себе виски.

Симон сидел в столовой за столом, читая рукопись, его видавшая виды переполненная коричневая сумка стояла открытая перед ним. Он посмотрел на Майкла.

— Ну, как ваше свидание?

— Это было не свидание, — сказал Майкл. — Она просто показывала мне достопримечательности.

— Достопримечательности? — понимающе сказал Симон.

— Какие достопримечательности? — спросила Синди.

Симон и Буш, чуть улыбаясь, посмотрели на КК и Майкла.

— Что происходит? — прореагировала Синди на их многозначительные взгляды.

— Мы просто ходили прогуляться.

— Правда? — Синди смерила КК недовольным взглядом. — Мне кажется, что здесь все, кроме меня, посвящены в какую-то тайну.

— Мы просто ходили прогуляться — и ничего более, — сказала КК. Сердитая интонация в ее голосе положила конец этому допросу.

Сестры поглядывали друг на друга, а остальные погрузились в молчание.

— Пусть они устраиваются, — сказал Буш, вставая. — Вам этот номер кажется неплохим — но подождите, вы еще увидите морские виды из нашего окна.

— И кто платит за эти виды? — спросил Майкл, прихлебывая виски.

— Я полагал, что ты — в компенсацию за то, что я согласился тащиться с тобой за тридевять земель… Опять согласился.

Мужчины собрались и направились к двери.

Майкл повернулся к КК.

— Мы вылетаем рано утром. Я надеюсь, что ты будешь с нами в самолете.

— Когда вы собираетесь обедать? — спросила та, игнорируя слова Майкла.

Сент-Пьер разочарованно покачал головой и вышел.

— Увидимся около шести, — сказал Буш, прикрывая своего друга.


Когда дверь закрылась и сестры остались одни, выражение лица Синди изменилось. Все маски сброшены, и на поверхность вышли истинные эмоции.

— Не понимаю, как ты оказалась в тюрьме.

— Долгая история. — Хотя комната была громадной, КК почувствовала, как стены словно смыкаются вокруг нее.

— Тебя арестовали! — Синди недоуменно взирала на сестру. — Тебя приговорили к смерти. Никого не приговаривают к смерти так быстро.

— Как ты это узнала? — спросила совершенно потрясенная КК. Она и словом не обмолвилась о смертном приговоре — просто сказала Синди, что попала в тюрьму по ошибке, но все закончилось благополучно.

— Ты уходишь от ответа.

— Синди, откуда тебе это известно?

— Мне кто-то позвонил, сказал, что ты в Акбиквестане, в тюрьме в ожидании казни.

— Мне важно знать, кто тебе это сказал.

— Да не знаю я, черт побери, — взорвалась Синди. Кто-то звонит посреди ночи, сообщает мне это и вешает трубку. Потом я звоню, звоню, звоню тебе — и не могу тебя найти. Никто тебя не видел уже целый месяц. Когда, наконец, я тебя нахожу, ты подтверждаешь, что была в тюрьме, но об остальном лжешь.

— Я сказала, чтобы ты оставалась в Лондоне.

— Ты что, издеваешься? Не уходи от ответа. Ты чуть не погибла.

— Но не погибла же.

— Что происходит?

— Это не твоя забота.

— Ты мне не мать, КК.

Слова Синди больно резанули по сердцу.

Сестра подошла к своему чемодану у лестницы и открыла его. Вытащила оттуда большой картонный тубус, вернулась к КК, положила его на стол. Потом церемонно уселась.

— Мне нужно спросить тебя кое о чем и нужно получить от тебя правдивый ответ.

КК уставилась на младшую сестру. Та перестала быть ребенком, которого она защищала, которого воспитывала. Она стала женщиной на равных с ней. Поэтому Кэтрин уступила.

— Справедливое требование.

Синди открыла тубус, вытащила картину, осторожно разложила ее на столе. КК попыталась скрыть эмоции, глядя на знакомую картину и надеясь, что сестра не слышит стук ее сердца.

— Ты дала мне это, когда мы были еще детьми, сразу после смерти мамы. Сказала, что это напоминание о том, что мы всегда будем вместе, что бы ни случилось, и навсегда останемся сестрами. — Она помолчала. — Где ты ее взяла?

КК смотрела на картину, которая висела в комнате сестры: две держащиеся за руки девочки кисти Моне. Сердце у нее упало.

— Ты не понимаешь…

— Нет, понимаю, — сказала Синди, глядя на сестру обвиняющим взглядом.

— Это не то, что ты думаешь.

— Скажи мне, что ты ее не украла. Посмотри в глаза и скажи.

КК молча уставилась на нее.

— Ты думаешь, я такая дура? Когда ты прекратишь относиться ко мне как к ребенку, которого нужно оберегать? Ты моя сестра, а не мать. — Синди отвернулась, отирая слезы с лица, собираясь с мыслями. Наконец она снова повернулась. — И, кстати, я знала, что это Моне, с моего пятнадцатилетия.

Кэтрин поняла — то, чего она так боялась, случилось. Теперь она не могла уйти, прятаться за выдуманными историями. Она не могла убежать от правды, и выбора у нее не оставалось.

КК набрала воздуха в легкие, села и начала говорить. Она рассказала обо всем, что украла и чем пожертвовала, чтобы устроить жизнь сестры. О том, как она с Симоном оказалась в тюрьме. Излила душу в надежде, что сестра оценит те жертвы, которые она принесла ради ее будущего.

Синди сидела потрясенная, на лице застыло выражение стыда, она избегала встречаться взглядом со старшей сестрой. Ей понадобилось несколько минут, чтобы оценить, что та сделала.

— И почему ты теперь здесь? Чтобы украсть что-нибудь? — сердито спросила Синди. Она возмущенно смотрела на КК. — Ты со своим бойфрендом?

— Он не мой бойфренд.

— Ты хихикала с ним, Кэтрин. Ты никогда в жизни не хихикала.

— Нет. Он улетает завтра, как только его самолет пройдет техобслуживание.

— Значит, ты собираешься что-то украсть. Скажи мне — что.

— Синди…

— Вся наша жизнь — ложь, — воскликнула младшая. — Ты сказала мне, что работала не покладая рук на двух-трех работах, чтобы вырастить меня. Я полагаю, что все эти разговоры про консультирование — тоже сплошное вранье. О чем ты мне еще врала? Что насчет наших родителей? Их история сочинена, чтобы придать тебе вид сестры, идущей на самопожертвование?

— Ты сама знаешь, что случилось с матерью. А отец — ты присутствовала на его похоронах. Он был хуже некуда и заслужил то, что получил.

— Как ты можешь его судить, когда сама ничуть не лучше? — завопила Синди.

— Синди, он был убийцей. Он бросил нас. Он жил только ради себя. Ты хочешь мне сказать, что человек, которого ты в жизни не видела, вызывает у тебя больше сочувствия, чем я? Я сделала для тебя то, что сделала.

— Ты хочешь, чтобы я чувствовала себя виноватой?

— Ничего не хочу. — В голосе Кэтрин появилась хрипотца от переполнявших ее эмоций. — То, о чем я говорю, — это факты.

— Как я могу верить твоим словам?

КК посмотрела на сестру и поняла, что та права. Она всю жизнь лгала. Сначала стала преступницей, как и ее отец, а теперь потеряла доверие единственного человека, который ее любил.

— Давай сегодня улетим в Лондон, — сказала наконец Синди, предлагая сестре мир.

— Не могу.

— Почему?

— Не заставляй меня говорить.

— Нет, скажи. Ты живешь во лжи. Создаешь всякие выдумки и прячешься за ними — и все это для того, чтобы забыть, кто ты на самом деле. А ты — просто уголовница.

— Я должна выкрасть один документ из музея, — прокричала Кэтрин, пожалев о том, что говорит это, еще даже не закончив предложения. Она никогда такими словами не говорила о том, чем занимается, и теперь ее наполнило чувство стыда.

И теперь уже Синди замерла, ошеломленная услышанным; ей и в голову не приходило, что она когда-нибудь услышит подобное.

— Зачем? Тебе больше не нужно помогать мне. Давай поменяемся для разнообразия — теперь я буду помогать тебе. КК, существует множество легальных способов зарабатывать деньги.

— Дело не в деньгах.

— Все так или иначе упирается в деньги. Они дают власть, помогают завоевать любовь, без них мы не можем существовать. Все упирается в жалкие бумажки, просто некоторые не хотят признаваться в этом.

КК помолчала, раздумывая.

— Я никогда не учила такому — откуда у тебя взялись такие мысли?

— И даже думать не смей говорить мне о морали и ценностях. — Синди отшвырнула стул и встала, глядя на сестру. — Тебя поймают. Ты уже вкусила прелестей тюрьмы, только не говори, что понравилось. Тебя уже приговорили к смерти. Во второй раз этого не избежать.

— Все гораздо сложнее, чем ты думаешь.

— А вот и нет. Если тебе это так нужно, найми кого-нибудь другого. Пусть это сделает Симон. Он, кажется, твой подельник. Сидел с тобой в тюрьме. У него наверняка есть опыт.

— Ты ошибаешься. — Кэтрин взяла свой сотовый. — Тебе пора возвращаться в Лондон.

— Я никуда не собираюсь возвращаться. Прекрати вести себя так, будто ты меня родила. Я сама по себе! И нашла себе настоящую работу. А ты? Ты просто вор — и больше ничего.

В глазах КК загорелась злость. В ней прорывалась нарушу обида за то, что пришлось в пятнадцать лет пожертвовать собой, отказаться от собственной юности, отдать все сестре. Она вскочила со стула и выпалила:

— Может быть, нужно было позволить опеке забрать тебя маленькой? Отдали бы тебя в какую-нибудь семью на воспитание. Без тебя я могла бы жить собственной жизнью, а не отдавать тебе свою. — КК тяжелым шагом прошла по комнате, распахнула дверь, увидела за ней Симона и метнулась мимо него прочь.

— Что с тобой? — крикнул священник вслед удаляющейся по коридору КК, но она уже завернула за угол.

Он повернулся и увидел Синди.

— Что тут у вас случилось? — спросил он.

Девушка не ответила.

— Мне нужно взять вещи, — сказал Симон, показывая на сумку на столе. — Вы уверены, что у вас все в порядке?

Но Синди ничего не ответила, игнорируя Беллатори, даже не глядя на него. Она направилась вверх по лестнице в спальню и хлопнула дверью.

Глава 11

Буш стоял на балконе номера «Фор Сизонс», глядя на Мраморное море и Принцевы острова. Потом повернулся и посмотрел по другую сторону Босфора и тут осознал, что находится в единственном городе мира, расположенном на двух континентах, на пересечении миров, встретившихся в этом мегаполисе. Смешанная культурная история которого не похожа на историю ни одного другого города — ни в древности, ни в наши дни. Ничто не могло быть дальше от его дома в Байрам-Хиллс, чем этот город. Он находился в городе, ставшем столицей мира задолго до того, как европейцы попали в ту глухую провинцию, где он теперь обитал.

Майкл спустился по лестнице черного дерева — он принял душ, надел джинсы и блейзер от Армани.

— Классный вид, да?

— Удивительно, в какие только места я не попадал, спасая твою задницу.

— Самолет будет готов в шесть утра, если только ты не хочешь тут еще поошиваться.

— Джинни и без того уже злится. Я путешествую по миру без нее, и если так и дальше будет продолжаться, то мы с тобой станем как попугаи-неразлучники.

Сент-Пьер улыбнулся. Он начал забывать, как нелегко путешествовать, когда ты привязан к дому, когда у тебя семья и обязательства перед теми, кого ты любишь. Пол ни разу не отказался помочь Майклу, каким бы долгим ни становилось путешествие и как бы далеко ему ни потребовалось уезжать от жены и детей. Он был самым преданным другом.

После смерти Мэри Майкл уже стал забывать, что это такое — заботиться о других, каждый день ставить на второе место собственные потребности и нужды ради тех, кого ты любишь. Он завидовал Полу и его жизни, надеясь, что настанет день и он тоже обрастет узами, которые сделают его домоседом.

Послышался слабый стук в дверь, заставший Майкла врасплох. Он посмотрел на часы, прошел по громадной гостиной и открыл дверь.

В номер молча вошла КК, направилась к окну и уставилась на море.

Буш, все еще стоявший на балконе, повернулся и увидел огорченное выражение на лице девушки. Обменявшись взглядами с Майклом, он вернулся с балкона и направился вверх по лестнице.

— Нужно принять душ, привести себя в порядок — совсем провонял, — сказал Пол, исчезая в своей спальне.

Майкл посмотрел на Кэтрин, стоящую на фоне окна.

— Что с тобой?

Та продолжала смотреть на воду, молчание затягивалось.

— У тебя есть место на самолете?

— Конечно, — медленно проговорил Майкл, слыша отчаяние в ее голосе.

— Вот и всё, — сказала КК скорее себе, чем ему.

Сент-Пьер медленно приблизился сзади, положил руку на ее плечо.

— Что случилось?

— Она знает. — Женщина отвечала, словно откуда-то издалека. — Она знает все.

Майкл знал, что Кэтрин говорит об одном человеке, о единственной семье, которая у нее есть. И прекрасно знал, что она чувствует — стыд, злость. Что еще можно чувствовать, когда человек, которого ты любишь, узнает, что ты уголовник?

— Прими мое сочувствие.

— Все эти годы я лгала… жила в плену иллюзий, обманывала себя, убеждала, будто то, что я делаю, никому не вредит.

Они оба стояли теперь молча, глядя на яхты с широкими открытыми парусами, направляющиеся по Босфору в Мраморное море. Наконец Майкл сказал:

— Иногда, защищая тех, кого мы любим, мы вредим им. Мы этого не хотим, но оно происходит независимо от нас… — Он помолчал. — Нужно многое переварить. Ничего, она поймет.

— Ты не видел ее глаза. Сплошное разочарование. Стыд. Она сравнила меня с моим отцом.

Кэтрин, наконец, повернулась, и Майкл увидел ее боль.

— У моего отца не было души. Он грабил и убивал не задумываясь.

— Может быть, — сказал Сент-Пьер. — Но он и ты — разные вещи.

— Нет. Не разные. И больнее всего — от чего у меня сердце разрывается — то, что Синди права. Яблоко от яблони…

Майкл положил руку ей на плечо, заглянул в глаза.

— Нет, она не права. Ты не похожа на отца. Ты вырастила сестру. Сделала все ради нее. Она еще не поняла, кем бы стала, если не ты. И ты не убийца, не похожа на отца.

— Я делала это, чтобы вырастить ее. Крала, чтобы нам было на что жить. Это можно оправдать. Но последние пять лет… я так и не остановилась. Делала это ради себя. Даже когда помогала Симону, мне казалось, что я в каком-то крестовом походе, что это способ доказать, будто я творю добро, совершая зло.

Майкл не сводил с нее глаз, сочувствие лишь усилилось — он понимал, что она имеет в виду. Девушка выбрала себе воровскую судьбу, и она настигала ее.

— Я больше не могу этим заниматься.

— Это правильно.

— Я должна сказать Симону. Он расстроится.

— Ничего, Симон большой мальчик.

КК отвернулась и стала смотреть на проплывающие суда.

— Майкл, что мне делать?

Он слышал, как разрывается ее сердце от стыда, который теперь испытывала за нее и сестра. Кэтрин находилась в прострации, понимая, что жизнь, единственная жизнь, какая была у нее на протяжении пятнадцати лет, подошла к концу.

— Ты должна поговорить с ней.

— Не могу, — сказала она, словно пытаясь убедить себя.

— Нет, можешь. Ты должна.

— Ничего я не должна, — ершисто отрезала она.

— Должна, — тихим голосом сказал Майкл. — Я ее позову.

— Не смей.

Сент-Пьер вышел из номера и пошел по коридору в президентский номер. Кэтрин, обозленная, припустила следом.

— Сделай мне одолжение — не суйся в эти дела.

— Теперь ты хочешь, чтобы я не совался в эти дела? Сначала приходишь ко мне, изливаешь душу, а потом говоришь, чтобы я заткнулся? — Он демонстративно постучал в дверь.

КК вызывающе смотрела на него, во взгляде сквозила непреклонность, требовавшая, чтобы он ушел.

— Ничего подобного, — Майкл отрицательно покачал головой. — От тех, кого любишь, не отказываешься так легко. Ты сейчас войдешь в эту дверь и станешь говорить с нею. А потом, может быть, я и уйду.

Майкл постучал еще раз.

КК пошарила в карманах.

— Ключа у меня нет.

— Слушай, она, конечно, будет расстроена. С этим ничего нельзя поделать.

— У меня нет ключа, — руки дрожали от собственного бессилия — она продолжала шарить по карманам. — Я была так взбешена — выбежала, забыв обо всем.

— Вы должны обо всем поговорить.

— А что тебе дает право давать мне советы? — отрезала КК.

— То, что я был там, — спокойно сказал Майкл, понимая ее отчаяние. Он постучал еще раз. — Если мы прячемся от людей, которых любим, это знак того, что мы перестаем им верить. Она твоя сестра. Она поймет.

Девушка повернулась, глядя на дверь, потом подняла кулак и принялась колотить.

— Синди, открой эту чертову дверь.

Ответа она не услышала.

— Может быть… — Майкл замолчал. Слово замерло на его губах, они переглянулись и поняли…

Сент-Пьер поднял ногу и ударил по двери.


Как только дверь распахнулась, Майкл сразу же увидел ее — повсюду на полу, на мраморных плитках. Кровь, свежая кровь, лужицами и струйками растеклась по полу. Майкл бросился в гостиную, побежал вверх по лестнице, появился несколько мгновений спустя на площадке, оглядывая пустой номер. Там никого не было.

Следом вошла КК и тоже сразу же увидела кровь. Она не произнесла ни слова, но мысли ее в ужасе метались. Она, как безумная, пробежала по номеру, но никого не увидела. Майкл и КК посмотрели друг на друга; глаза их пылали яростью, которая постепенно сменялась болью и отчаянием.

— Кто это сделал? — Майкл посмотрел на девушку, словно она точно знала, что он имеет в виду.

— Я… не знаю. — Кэтрин наклонилась, посмотрела на кровь. Дыхание у нее участилось, лицо побледнело от ужаса.

Они оба оглядели комнату, впадая в такое состояние, при котором чувства обостряются, глаза отмечают мельчайшие детали. Они увидели это одновременно: в DVD-плеере выдвинут лоток компакт-дисков.

Майкл задвинул его на место и нажал кнопку «плей». Потом включил 72-дюймовый плазменный телевизор, на экране которого появился Симон, лежащий без сознания лицом вверх на мраморном полу в том месте, где теперь стоял Майкл. Потом камера взяла выше, и появилось искаженное ужасом лицо Синди; оно целиком заполнило большой экран, ее неровное дыхание вырывалось из громкоговорителей. КК отдернула руку, поняв, что держится за стул, на котором несколько минут назад плакала сестра.

— КК, — полился из динамиков голос — низкий и, как это ни странно, с акцентом, с каким говорят на американском Юге. — Я так рад, что тебе удалось уйти из «Хирона» живой. Даже деньги поставил на то, что тебе это удастся. Впечатляюще. Любовник-плейбой на шикарном самолете. Отличная работа.

Камера развернулась, и на ней появилось лицо — смуглое и какое-то детское. Его глаза сияли невероятной голубизной под идеальными черными бровями. Камера замерла, а потом на лице появилась улыбка. Неестественная, в ней отсутствовала теплота, в глазах — ни намека на то чувство, которое вроде бы изображали остальные части лица. Наконец камера снова развернулась и взяла общий план, в котором оказались Симон и Синди.

Человек с голубыми глазами вошел в кадр, посмотрел на Синди, которая плакала и дрожала на своем месте.

— Она выросла — стала настоящей женщиной. Она красивая, КК, и, насколько я могу понять, успешная и получила хорошее образование. Наверное, ты очень гордишься ею. Твоя мать не смогла бы сделать для нее и половины того, что сделала ты. Я ненавижу себя за то, что мне приходится делать. — Человек по-прежнему смотрел на Синди. Он протянул руку и прошелся пальцами по ее каштановым волосам. — Но иногда в жизни мы вынуждены делать вещи, которые кому-то могут показаться неприятными… безнравственными… преступными. Я уверен, ты понимаешь это как никто другой. Ты должна украсть посох Селима, кадуцей, как вы с Симоном и планировали, вот только ты сделаешь это одна.

— Кадуцей? Что это такое? — Майкл недоуменно смотрел на девушку, но она не отрывала глаз от изображения плачущей сестры.

— О карте можешь забыть, — сказал человек. — Она моя. И всегда была моей. Вызов судьбы, моя карта. Маленькая проверка навыков. — В этом голосе, казалось, присутствовало какое-то могущество, как у диктора в эфире. Человек убрал руку с головы Синди. Его взгляд внезапно уставился в объектив камеры, его глаза с экрана словно впились в глаза КК. — Хочу, чтобы это было предельно ясно. Не приближайся к этой карте. Ее украду я.

Человек внезапно расслабился, и его натянутая навязчивая улыбка вернулась на лицо.

— Кто мог знать, что нам снова придется работать вместе? Напарники, да? — Низкий голос сотряс комнату. — Ты принесешь мне эту палку, этот посох султана в пятницу, в час дня. Буду ждать тебя перед Голубой мечетью.

Человек подошел к Симону и склонился над его бесчувственным телом. Несколько мгновений смотрел на их друга и небольшую лужицу крови, натекшую из его головы.

— Я перевяжу его раны, но не больше. Кровопотеря у него значительная, как вы сами наверняка видите. Надеюсь, никакого заражения не произойдет. А если произойдет, то, по моему прогнозу, он протянет без врачебной помощи не больше трех-четырех дней.

Человек вернулся к Синди, которая смотрела в камеру умоляющим взглядом, встал у нее за спиной и положил руки ей на плечи, отчего она сморщилась и задрожала.

— КК, ты знаешь меня, знаешь, на что я способен и что мне нравится. Мне нравишься ты. — Человек сделал паузу, чтобы подчеркнуть сказанное. Он еще раз провел сбоку по голове Синди. — Я люблю тебя так, как если бы ты была моей плотью и кровью, но я без малейших сомнений заберу то, что близко и дорого тебе в этой жизни. У тебя есть три дня, чтобы украсть этот посох. И помни — к моей карте и близко не подходи.

Камера задержалась на Симоне, лежащем на мраморном полу; судорожные вздохи вырывались из его груди. Потом камера переместилась на Синди, ее опухшие глаза смотрели с отчаянием, тушь растеклась по лицу от слез. Человек взял ее под подбородок, чуть приподнял ее лицо ближе к камере, улыбнулся в последний раз — и экран почернел.

Майкл и КК стояли в гулкой тишине комнаты, смотрели на лужу крови, на пустой стул.

— Его зовут Иблис, — тихо сказала девушка, переведя взгляд на черный экран телевизора.

Майкл молчал, пытаясь осмыслить случившееся.

— Он опасный и спятивший — хуже не бывает. — КК впилась взглядом в телевизор, словно боялась, что, оторвав от него взгляд, разорвется на части. — Он вор, Майкл. Не чета мне…

— Откуда ты знаешь?

Кэтрин села, молчание тянулось, пока она не повернула голову и не посмотрела на Майкла. Глаза полны боли и поражения.

— Он был моим учителем.

Глава 12

При рождении он получил другое имя. Арабское же выбрал, чтобы нагонять страх на людей. На самом деле он родился в Кентукки, в семье жокея. Его мать — наполовину гречанка, наполовину турчанка, и эта смесь, по словам ее мужа, дала вздорную личность. Тот, кто знал судьбу Иблиса, его растленный ум, мог бы счесть, что он из неблагополучной, расколотой семьи или что он, может быть, рос сиротой и ополчился на весь мир за царящие в нем несправедливости. Но на самом деле невозможно представить себе более любящую, устойчивую семью, чем та, в которой он вырос.

Кристофер Миллер-старший, который предпочитал, чтобы его называли Ржавый — прозвище, полученное им за огненно-рыжий цвет волос, какой был у него в юности, — считал себя консерватором, верил в право человека носить оружие и знать, как им пользоваться. Он еще в нежном семилетием возрасте научил стрелять сына Криса-младшего. В восемь лет юный Крис мог попасть в тарелку с пятидесяти ярдов, а к десяти стал настоящим снайпером. Ржавый научил его охотиться и жить тем, что давала земля. Он научил его пользоваться ножом, показал, каким полезным тот может быть в лесной чаще для снятия шкуры с животного, для приготовления пищи, как оружие, как инструмент. Ржавый научил сына выживать и использовать в будущей жизни — будь то в лесной чаще или в джунглях города — эти уроки самодостаточности, выживания.

Нури Миллер была черноволосой красавицей, ее сын унаследовал от нее глаза небесной голубизны и смуглую кожу. Если Ржавый давал сыну уроки выживания с помощью физической силы и насильственных средств, то она обучала его более тонким приемам. Рассказывала ему о людях, учила общению, учила получать то, что нужно, мягким убеждением и рассказами о возможных последствиях. Она научила его поведению в различных обществах, что прекрасно умела сама, будучи дочерью православного администратора судоходной компании и мусульманки-матери, турчанки по происхождению. Она разбиралась в тонкостях дипломатии, умела вставать на разные точки зрения и таким образом завоевывать доверие у всех.

Такие уроки она давала Крису, и это позволило сыну преодолеть детские комплексы, связанные с внешностью, которой он скорее напоминал террориста, чем парнишку из Кентукки. Он был худощавого сложения, с волосами, черными как смоль; детская красота его личика придавала сходство с женщиной. Ходил он, как легко возбудимая собака, быстрым, порывистым шагом и для такого тонкошеего подростка имел необыкновенно низкий голос.

Когда Крису исполнилось тринадцать, семья переехала в Бруклин, где его отец устроился работать неподалеку — на ипподром «Белмонт» в Элмонте. И вот тут-то ситуация и вышла из-под контроля. Подросток оказался чужаком, говорил с чудным акцентом и необыкновенным голосом, имел до слащавости хорошую внешность и миниатюрную фигуру, а потому он стал объектом насмешек. В шестом классе он проучился, не имея друзей, оставаясь одиночкой, которого все высмеивали. Он не говорил родителям о своих трудностях в школе, о том, как его поддевали, как его колотили ради смеха, чтобы узнать, с какой силой нужно бить для появления синяков на коже.

Он был чужаком, а чужаки, как это нередко бывает, объединяются. Это они не вписываются в общую массу, они нелюбимы, они другие, и они понимают, что сила в численности. Крис нашел дружков в агрессивной среде, которая берет числом, кулаками и в конечном счете оружием. Он стал беспрекословным главарем в шайке из двенадцати человек, научил их стрелять и ухаживать за оружием — навыки, которыми с удовольствием овладевали одиннадцать бруклинцев. Крис научил их пользоваться устрашением, объяснил, как ведет себя испуганный человек, показал, что убеждение гораздо эффективнее физического принуждения.

Их шайка из двенадцати парней обрела дурную славу, стала властвовать на улице. Они брали что хотели и у кого хотели. Самоуверенность росла вместе с умением устрашать; они чувствовали, что весь мир принадлежит им и никому не по силам их остановить.

Это случилось в четверг вечером. Крису тогда едва исполнилось пятнадцать. Они ограбили для разогрева нескольких ларечников, а потом решили совершить что-нибудь более существенное. Несколько пацанов из шайки встали «на шухере», другие заняли позиции в проулке. Крис проскользнул сквозь маленькое окно, благо его миниатюрные размеры позволяли. За поясом у него был нож, за спиной спрятан пистолет, и он чувствовал себя неуязвимым. Быстро прошел по магазину, хватая ожерелья и часы, серьги и браслеты. Ему понравилось это чувство — упоение преступлением, вторжением в чужое пространство. Сработала сигнализация, но это не имело значения — менее чем через минуту он уже выбирался из магазина.

Но когда Крис выпрыгнул из окна и приземлился в проулке, то вместо своих подельников увидел направленный на него ствол полицейского полуавтоматического пистолета калибра 0,38. Его друзья — вся шайка — исчезли. Полицейский был один, пистолет держал двумя руками, по правому виску стекала капелька пота, свидетельствуя о том, что это новичок. Молодой полицейский, пораженный юной внешностью вора, прокричал Крису, чтобы тот поднял руки…

И в этот момент слова отца зазвучали в ушах. Вот для чего он учил его стрелять, обдирать кожу с добычи — чтобы выживать. В лесной ли чаще, в джунглях ли города — отец учил его выживать.

Крис бросил сумку с драгоценностями, отвлекая внимание полицейского. Тот замешкался лишь на одно мгновение, а в следующее был уже мертв. Нож прошил его шею насквозь, перерезал сонную артерию, дошел до самых позвонков — чуть не отделил голову от тела.

Крис оглянулся — вид крови совершенно не смутил его; он бросил взгляд на тело молодого полицейского так, словно ему чуждо все человеческое. С любопытством смотрел, как подергивается уже мертвое тело. Оглянулся и понял, что шайка бросила его — все они пустились по домам к родителям, в безопасное место, чтобы он один разбирался с последствиями.

Полиция пришла три дня спустя по наводкам, по слухам. Они пожелали поговорить с Крисом. Нури, как всегда обаятельная и убедительная, пригласила полицейских и объяснила, что ее сын на ипподроме с отцом. Она приготовила им кофе, сказала, что, вероятно, произошла какая-то путаница и они могут подождать здесь. Но те принесли извинения и поехали прямо на ипподром. Мать поднялась наверх, собрала сумку и разбудила Криса. Они сразу же поехали в Канаду, где она дала ему денег, купила билет на самолет в Турцию и сказала, что вернуться назад он не сможет никогда.

Крис прожил с родственниками целую неделю, которой ему хватило, чтобы понять: эта страна не для него. Из Турции он улетел в Лондон. Там говорили по-английски, и если он собирался чего-то достичь в жизни, то должен был по меньшей мере понимать язык, на котором говорят жители, которых он будет грабить.

Крис, выглядевший моложе своих пятнадцати лет, едва сошел с поезда, как почувствовал, что в спину ему уперся ствол пистолета. Человек завел его в пустынный проулок, приставил пистолет к его голове и потребовал деньги. Несколько мгновений спустя Крис вышел из проулка. Крови пролилось совсем немного. У придурка, который пытался ограбить его, оказалось пять тысяч наличностью. Так было положено начало.

Он снимал комнаты, останавливался в ночлежках. Работал на улицах, завоевывал себе репутацию. Обучался мастерству. Действовал методом проб и ошибок. Карманные кражи, уличный грабеж, мелкие кражи со взломом. Проворный и сильный совсем не по своей комплекции, Крис накачивал мышцы, бегал, изучал различные боевые искусства, доводил тело до совершенства, как спортсмен, чтобы выжить в том опасном мире, в котором решил обосноваться.

Он рос: ювелирные магазины, арт-галереи, дома богачей. Совершенствовал мастерство. Учился — читал книги по гемологии, по истории и видам живописи. Стал экспертом-оценщиком. Набирался опыта, посещая аукционы — как легальные, вроде «Сотбис» и «Кристис», так и невидимые, вроде «Киллиан Макшейнс», который известен не только торговлей предметами искусства и драгоценностями на черном рынке, но и приемом заказов.

В отличие от других воров Лондона Крис считал, что для него нет ничего невозможного. Если он клал на что-то глаз, то, невзирая ни на какие трудности, добивался успеха. Он перемещался по континенту — похищал Ренуара в Стокгольме, Дега в Амстердаме, три наброска углем Фермета из Лувра.

И, занимаясь всем этим, он поднаторел в еще одном мастерстве: убийстве. В этом деле Крис стал большим умельцем, высококлассным специалистом. Оставлял после себя лишь залитое кровью место преступления, но никаких следов, которые могли бы вывести на него. Использовал он пистолет или более предпочтительное для него оружие — нож, он убивал без малейших угрызений совести. Будь то мужчина, женщина или ребенок — ничто не могло поколебать, ничто не могло остановить его. Если они стояли на пути — то должны быть уничтожены.

Но вообще-то Крис иногда предлагал свои услуги в качестве исполнителя заказных убийств. Он рассматривал это как вызов, как проверку способности спланировать и осуществить убийство, не оставив следов. Иногда он делал это ножом, глядя в глаза жертве, иногда с расстояния в полмили, используя снайперскую винтовку.

И его хрупкая ангельская внешность, которая в детстве была предметом насмешек, стала его союзником, идеальной маской для предъявления ничего не подозревающему миру, чистым фасадом, позволяя чудовищу находиться среди невинных.

К двадцати одному году Крис стал самым уважаемым и опасным человеком на улице. Никто не знал о нем ничего, кроме того, что раздражать его не следует ни в коем случае.

В конечном счете, он поселился в квартире на Пикадилли-Серкус. Любя ночную жизнь, неоновые огни, атмосферу ночного воздуха, там он и обосновался — в квартире с тремя спальнями. С годами купил себе дом в Стамбуле, большой летний дом, выходивший на море. Его мать родилась в Турции, и хотя он после бегства так и не видел родителей, которые к этому времени уже умерли, Крис чувствовал связь с матерью. Он выучил язык ее родины, культуру.

И вот в возрасте двадцати одного года он оставил в прошлом мирское имя Крис Миллер и принял культуру, которую когда-то с отвращением отверг. Его новое имя состояло всего из одного слова — когда-то и его отец был известен как Ржавый, а мать — как Нури. С этого времени он стал известнее как Иблис. Оно казалось ему наиболее подходящим, это имя, которое порождало страх, потому что по-арабски означало «дьявол».

Глава 13

Пол отскреб мрамор до белизны, затолкал поалевшие от крови полотенца в большой мешок для мусора, от которого собирался избавиться позднее. Он подавил подступающую к горлу тошноту, смывая кровь Симона, старался не думать о боли и страданиях, пережитых другом. Буш никак не мог отделаться от этого образа; он словно все еще служил в полиции, где становился свидетелем убийства невинных людей. Только теперь жертвой стал один из его ближайших друзей. Буш со всей силы тер пол, словно стирая не только кровь с пола, но и эти образы из памяти. Но, как это нередко случалось, в нем возобладали другие эмоции — ярость и злость. Кто бы ни сделал это, негодяю придется познакомиться с гневом Буша.

— Как им удалось так быстро убраться отсюда? — спросил Сент-Пьер, выводя друга из его состояния ярости.

— Мы здесь не в Канзасе, — сказал Пол. — Другие правила. Я уверен, что выход через заднюю дверь, где тебе не зададут никаких вопросов, стоит всего несколько долларов.

Майкл знал, что полицию он вызвать не может, потому что подставится сам. Он посмотрел в сторону балкона, где стояла КК, которая на протяжении последних пятнадцати минут не произнесла ни слова. Майклу это молчание начало надоедать, и он вышел на балкон.

— Ты должна мне объяснить, что происходит.

Женщина ничего не сказала.

— Симон говорил только о похищении карты, — продолжил Майкл. — Никто не обмолвился об артефактах. В списке твоих незаконных продаж есть что-то еще?

— Я не знаю, о чем речь, — сказала КК, не отводя глаз от огней, сверкающих на громадном куполе собора Святой Софии. — Симон говорил, что сам собирается его достать.

Майкл по глазам, по голосу чувствовал, что она говорит не все, но времени для игр не оставалось.

— Кэтрин, мне необходимо знать, чем вы занимались. Мне необходимо знать все.

— Я тебе все сказала, — ответила КК, не глядя ему в глаза.

Майкл пытался сдержаться, но эмоции прорвались наружу.

— Что такое кадуцей, черт подери? Вы планировали два дела. Скажешь ты мне, наконец? Господи, КК, какую еще ложь ты затеяла?

— Ложь? — Она повернулась к Майклу, глядя на него широко раскрытыми глазами. — Ложь? Мою сестру похитили.

— Да, но пока ты не начнешь говорить мне правду — всю правду, — освободить ее и Симона будет дьявольски трудно.

— Мне не нужна твоя помощь, — женщина встала.

— Мне все равно, что ты там говоришь, — ответил Майкл, сердито глядя на нее.

— Не суйся в эти дела. — КК демонстративно проскользнула мимо него в комнату.

— И не надейся. — Сент-Пьер ринулся следом.

Она метнулась по гостиной мимо Буша к двери, рванула ее на себя, выскочила в коридор и с хлопком закрыла за собой.

Буш посмотрел на Майкла.

— Очень мило.

— Иди в задницу.

Буш вошел в свой номер в «Фор Сизонс», направился на балкон и нашел там КК в плетеном кресле; она сидела, глядя в пространство. Женщина посмотрела на его крупную фигуру в дверях — взгляд невидящий, полный боли.

— Так, я вижу, еще кто-то, кроме Майкла, умеет открывать двери без ключей.

КК перевела взгляд на море — попытка Буша пошутить не вызвала у нее никакой реакции.

— Кэтрин. — Буш осторожно сел на кресло перед ней. — Майкл не хочет тебе ничего плохого. Он на твоей стороне. Больно об этом говорить, но он уже переживал подобное. Он знает, что это такое, когда от тебя зависит жизнь другого человека.

— Я сама разберусь.

— Так ли? — мягко спросил Буш, его низкий голос перешел на шепот. — Сможешь ли ты действовать с холодной головой, зная, что от твоего успеха зависит жизнь человека, которого ты любишь? Я не сомневаюсь, ты профессионал высокого класса. Уверен. Но одна ты ничего не сможешь. Ты можешь отказаться от Майкла, но не отказывайся от его помощи.

— Это моя вина, — резко сказала КК. — Я сама и должна все исправить.

— Понимаешь, несколько лет назад я знал одного человека, у которого умирала жена. Он был готов на все, чтобы спасти ее. — Буш сделал паузу. — Он делал все, что в его силах, и даже больше. И знаешь, несмотря на все его усилия, ей становилось только хуже. Гораздо хуже, чем ты можешь себе представить. Он никак не хотел принимать ничью помощь. Мне в конечном счете пришлось чуть не связать его, чтобы он не отказывался. И теперь тот же парень, Майкл, пытается помочь тебе. Вместе мы сможем вернуть их и исправить положение. — Буш посмотрел в сторону моря. Он сейчас пытался убедить человека пойти на преступление — вещь немыслимая для него несколько лет назад, когда он служил в полиции. Но Пол знал, как высоки ставки, понимал боль и вину, которые чувствовала КК. — Доверься мне и Майклу.

Наконец женщина повернулась к Бушу и увидела, как в номер из коридора входит Майкл. Он нес портфель Симона, чуть не лопавшийся по швам.

Кэтрин смотрела издали. На несколько секунд в номере воцарилось молчание. Буш посматривал то на одного, то на другую.

Наконец КК встала.

— Это посох, палка длиной около двух футов. — Она перешла с балкона в комнату. — Оплетенная двумя змеями, которые обнажают клыки друг на друга. Она усыпана драгоценными камнями. Глаза у змей рубиновые, зубы серебряные. В портфеле Симона есть рисунок этого посоха.

Буш, стоявший в балконных дверях, заговорщицки подмигнул Майклу.

Тот открыл портфель, вытащил оттуда стопки документов, разложил их на большом кофейном столике. КК обменялась с Майклом взглядом, заключая мир, и, усевшись на диван перед ним, принялась просматривать бумаги. Наконец она нашла репродукцию картины, изображающей человека плотного сложения с густой темной бородой, одетого в длинные бордовые и синие одеяния поверх белой с золотом рубашки. На голове — большой белый тюрбан, в центре которого — зеленая кисточка, усыпанная жемчугом и алмазами. Он покоился на множестве зеленых подушек, а перед ним стояла группа подданных. В правой руке он держал посох, а левая поднята ладонью вниз в сторону собравшихся.

К репродукции прикреплена фотография — увеличенное изображение посоха, на которой виднелось усыпанное драгоценностями темное древко, две обвившиеся вокруг него змеи — их тела украшены драгоценными камнями. На вершине посоха змеи взирали друг на друга, широко распахнув пасти, готовые к атаке, их серебряные зубы отливали убийственным блеском.

Майкл смотрел на фотографию, мучительно вспоминая: он ведь уже не раз видел этот посох.

— Что, кажется знакомым?

Майкл кивнул.

— На него похож посох Асклепия — там, правда, одна змея обвивает деревянную трость. Асклепий — сын Аполлона и бог врачевания, а его посох стал символом Американской медицинской ассоциации и Всемирной организации здравоохранения. Его можно увидеть на дверях многих больниц.

Майкл взял фотографию, чтобы внимательнее ее рассмотреть.

— Но больше он похож на кадуцей, — продолжила КК. — Древний астрологический символ коммерции, принадлежность греческого бога Гермеса. Последний исполнял функцию посланника между богами и людьми, а кроме всего прочего, провожал мертвых в потусторонний мир. И представьте себе — он был защитником купцов, лжецов и воров.

— Отлично. Именно то, что нам нужно, — сказал Буш.

— В греческих мифах, кроме Аида и Персефоны, только Гермес мог заходить в потусторонний мир и покидать его, не вызывая никаких последствий.

— Даже и не думайте ходить этой дорожкой. Мистический бред… — проворчал Буш.

Кэтрин продолжила:

— Посох Гермеса-посланника обычно изображается с переплетенными змеями, ползущими вверх по посоху. В верхней его части имеются два крыла за головами смотрящих друг на друга змей. Как это ни странно, но многие организации, ваш министр здравоохранения, а также медицинский корпус армии и ВМФ США ошибочно используют этот посох как свой символ, не понимая его противоречивости.

— Ясно, — сказал Буш, громко вздохнув. — Ты хочешь сказать, этот посох — что-то вроде мифа? Нет, ты уж разубеди меня.

КК покачала головой, и на ее лице появилось подобие улыбки.

— Нет, это артефакт, сделанный по подобию кадуцея. Эта вещь бесценная.

— Меня не волнует, что он означает, — сказал Майкл Бушу. Потом повернулся к КК: — Где он находится?

КК снова покопалась в бумагах и вытащила старинный набросок человека, который совсем не походил на то, что предполагал увидеть Майкл. Человек был высокий, с коротко подстриженной бородой, а его восточноевропейское происхождение не вызывало сомнений. Майкл ждал увидеть кого-нибудь более смуглого, вроде араба или североафриканца, забыв о том, что тогда, как и теперь, город, в котором они находились, был перекрестком дорог всего мира.

— Соколлу Мехмет-паша, великий визирь, человек огромного влияния и обширных связей. Он был сербом, его забрали из семьи ребенком — османские султаны так вели себя во многих завоеванных ими христианских странах. Он вырос и получил образование в империи, быстро сделал военную карьеру. Служил не только главой султанской стражи, но и высоким адмиралом флота империи, где он познакомился и подружился с Пири Рейсом, тоже адмиралом османского флота. Вообще-то «рейс» по-турецки и означает «адмирал». До того как Пири Рейса публично обезглавили в Египте в 1555 году, он вручил Мехмету две вещи: вторую часть карты мира, составленной им в 1513 году, и этот посох, подаренный ранее дядей Кемалем. Посох был единственным сокровищем, взятым Кемалем с корабля, захваченного им многими годами ранее в Индийском океане. Мехмет хранил посох и карту Пири в двух разных частях своего имения, долгие годы вынашивая решение относительно судьбы двух этих предметов. Прошло еще несколько лет, и на трон взошел Селим II. Сын Сулеймана Великолепного, одного из величайших правителей XVI века. Именно при Сулеймане Османская империя стала мировой державой и вошла в свой золотой век. Его армии завоевали Родос, Белград, большую часть Ближнего Востока и Северной Африки. Флот Османской империи доминировал в морях. Под командой адмирала Пири Рейса он контролировал Средиземноморье, Красное море, Персидский залив. Сулейман был великим государственным деятелем, полководцем и властителем, считавшимся мудрым и справедливым. Но его сын Селим II был другим. Он не интересовался военными делами и большую часть своих обязанностей передал великому визирю Мехмету, а свое время проводил, предаваясь земным страстям. Селим возглавлял империю с 1566 по 1574 год и ни в чем не походил на отца. Если его отец был выдающимся деятелем, трудившимся во благо государства и народа, то Селим стал его противоположностью. Он проводил все время в гареме, всегда пьяный, не думал о своих подданных, империи, мире; эгоистичный пьяница, который воображал себя кем-то вроде египетского фараона, хотя и отказывался носить корону с изображением змеи, готовой к атаке. Посетив как-то раз дом Мехмета, Селим увидел посох и забрал его себе, очарованный замысловатыми змеиными формами. Он носил этот кадуцей как скипетр, символ власти, считая эти две змеиные головы предупреждением врагам. А Мехмет стал одним из величайших визирей империи — как при Сулеймане, так и при Селиме. В отсутствие всякого интереса к управлению империей со стороны Селима он фактически возглавлял ее, как в свое время Сулейман. Мехмет считался блестящим руководителем в политике и на войне, он просчитывал свои действия на много ходов, чего не могли делать другие. Что же касается посоха, то он должен сдержать обещание, которое дал своему другу Пири. Мехмет знал, что посох вернется к нему и он сможет распорядиться им по своему усмотрению. Нужно только проявить терпение…

— А каково значение этого посоха для Симона, зачем он ему понадобился? — прервал Буш рассказ Кэтрин.

— Симон никогда не говорил…

— Меня сейчас это не интересует, — сказал Майкл с сердитой ноткой в голосе. — Что случилось с этим посохом дальше?

— Мехмет не раз пытался убедить султана расстаться с посохом, говорил, что на нем, возможно, лежит проклятие, что он принесет боль и страдания, что недостойно султана иметь скипетр, как какому-нибудь моднику-королю в Западной Европе; но пьяница-султан не слушал своего главного советника. Слова Мехмета оставались без внимания.

После смерти Селима Мехмет понял, что с помощью султана сможет выполнить желание Пири. Будучи великим визирем, он организовывал погребение султана; в его обязанности входило сооружение гробницы, на строительство которой ушло три года.

— Ты хочешь сказать?.. — проговорил Буш, надеясь, что получит не тот ответ, который ожидает.

— Посох похоронен с телом султана Селима II.

— Так, давайте, чтобы не оставалось никаких неясностей. Ты рассказала эту сложную длинную историю, чтобы сообщить, что нам предстоит стать грабителями могил? — спросил Буш. — Нет, ерунда это. Не знаю, как вы, но я побаиваюсь тревожить мертвецов.

— И где эта могила?

— Вообще-то это гробница, — сказала КК, вставая и направляясь к двери номера, где остановилась, повернулась. — Ну, вы идете или нет?

Майкл и Буш неохотно и в смятении последовали за ней. Они прошли по коридору до номера КК, потом через гостиную на балкон.

Они стояли над Старым городом, над дворцом Топкапы, над близлежащими районами, кишащими местными жителями и туристами, и, наконец, над громадным зданием слева от них. Колоссальное купольное сооружение византийских времен, базилика, вздымавшаяся на сто пятьдесят футов к небу. С сотнями аркообразных окон и малых куполов, оно напоминало огромную древнюю церковь, чудом сохранившуюся до наших дней, но двухсотфутовые минареты по четырем углам не оставляли сомнений: перед ними одна из самых великолепных мечетей в мире.

— Ты шутишь, — сказал Буш. — Уж не хочешь ли ты сказать, что гробница там — внутри?

— Вообще-то… — КК показала на три небольших куполообразных здания к юго-востоку от главного сооружения. — Гробница Селима расположена в отдельном здании — вон там, в середине.

Глава 14

Филипп принялся размешивать свой поставляемый по специальному заказу чай, и воздух наполнился ароматом миндаля и меда. Здесь не было ни секретарей, ни работников, ни бухгалтеров.

Этот городской дом на Принцевом канале в Амстердаме представлял собой кирпичное сооружение, о принадлежности которого Веню не знал никто. Его право собственности скрывалось за целой сетью корпораций и вымышленных имен. Здесь его святилище, место, где он мог спрятаться, если бы рухнул его мир; здесь он держал более пяти миллионов евро наличными, пять миллионов в бриллиантах и целый арсенал оружия. Здесь находилось противорадиационное убежище, построенное в тот год, когда он испытывал параноидальный страх. Имелись полугодовые запасы еды и воды на тот случай, если ему понадобится сделать вид, что он исчез с лика планеты. На сервере хранились резервные копии всех файлов его корпорации. Сама комната располагалась за непроницаемой противопожарной стеной. Кроме того, были сделаны распечатки всех файлов, содержащих компрометирующие материалы: документы, которые могут уничтожить не только конкурентов, но и его работников. Филипп с радостью в сердце называл это своим досье страха, которое стало бы крушением для его фигурантов, узнай их близкие, полиция или правительство о некоторых фактах их биографии.

Веню взял наугад первую папку; она содержала материалы на одного из его юристов — Рея Джасперса, который являлся составной частью организации и помог ему сколотить состояние. В папке лежала не только полная биография, но еще и информация о его предрасположенности к азартным играм и несовершеннолетним девочкам, а также список должников бандитского общака времен проживания Джасперса в Америке. Веню взял следующую папку. Досье человека, которого он считал своей правой рукой, который ни разу его не подвел, в руках которого находилось будущее Веню. Читая многостраничный отчет о криминальной деятельности, ограблениях и убийствах, он улыбался. Считалось, что Веню — человек, лишенный эмоций, но если его сердце и лежало к кому-то, то только к людям вроде Иблиса.

Двадцать лет назад Веню только приступил к созданию своей империи и искал людей, которые заложили бы основу его организации; искал те компоненты, без которых ему было не добиться поставленной цели. Среди его сотрудников были специалисты по финансам, эксперты по налогам и юристы, а кроме них, еще и те, чьи профессиональные навыки приобретались не в университетах, чье умение обычно оставалось невостребованным в корпоративном мире. Бизнес-план, составленный Веню в годы заключения, требовал нарушения законов — задача, для которой он вполне приспособлен, вот только теперь не мог быть связан с ней напрямую.

Сначала уличный громила, потом священник, он наконец-то нашел свое призвание в мире бизнеса: за три года после выхода из тюрьмы его инвестиционная фирма заработала более двадцати миллионов фунтов. Он совершенствовал методы заключения сделок, используя опыт, приобретенный им на улице: давление, устрашение, угрозы и шантаж. Он пользовался слабостями конкурентов, находил самых уязвимых и набрасывался на них. Искал родственную душу, с которой мог бы говорить и действовать на языке улицы.

Двадцатью годами ранее Веню оказался в угловом кабинете захудалого паба в Брайтоне, сквозь расхлябанные окна и двери которого внутрь проникали завывающие зимние ветра с Ла-Манша. Здесь он не чувствовал себя на своем месте среди синих воротничков, одетый в тройку из черной материи в тонкую полоску. Он прихлебывал темный эль из тусклого, поколотого стакана, разглядывая громкоголосую толпу завсегдатаев, праздновавших окончание рабочего дня.

Напротив сел молодой человек. Худощавый, ростом не более пяти футов семи дюймов и казавшийся еще меньше рядом Филиппом, рост которого был шесть и три.

— Привет, Крис, — сказал Веню.

Тощий молодой человек с кукольным личиком никак не прореагировал, услышав свое имя.

— Я знаю, ты предпочитаешь, чтобы тебя называли Иблис. На самом деле меня не очень заботит, как ты себя называешь: Кристофер Миллер, сын Нури Миллер, потомок Ржавого или просто старый добрый Иблис. Имена легко менять, а вот поменять собственную шкуру человеку затруднительно.

— Скажи мне, какие у меня основания не убить тебя прямо здесь? — сказал Иблис, ничуть не устрашенный громилой, сидящим перед ним.

— На это есть две причины, — уверенно сказал Веню — в его голосе тоже не слышалось страха. — Во-первых, я на двадцать лет старше тебя и могу научить, как перейти на более высокий уровень. Ты можешь сколько угодно носиться по улицам и красть понемногу в музеях, а можешь поднять планку и ходить на дела, которые будут приносить тебе десятки, даже сотни миллионов.

— А вторая причина?

— Мне нужен партнер.

Похожая на мышку светловолосая официантка со щеками, красными от морских ветров, поставила перед ними две пинты и быстро ушла.

Иблис рассмеялся и отхлебнул эля.

— Я был таким же, как ты, — продолжил Веню. — Делал то же, что и ты. И даже срок отсидел — тебе везет, и ты избежал этого. Но больше не могу заниматься тем, что делал раньше. Мне нужно блюсти внешние приличия.

— Я знаю, что ты делаешь и как ты делаешь. То, что ты носишь костюм, делает тебя всего лишь хорошо одетым уголовником, — сказал Иблис. — Если бы ты исчез, вряд ли кто-нибудь пролил бы по тебе слезу. Напротив, я думаю, что смог бы продать твою голову за очень неплохую сумму. — Крис положил на стол длинный охотничий нож. — Я мог бы убить тебя прямо здесь.

— Это ты сказал. Но не думаешь ли ты, что если мне хватило ума узнать твое настоящее имя, узнать про твою семью, о делах, что ты провернул, то мне хватит ума не допустить, чтобы ты меня убил? Неужели ты не думаешь, что прежде, чем пригласить тебя сюда на встречу, я не позаботился о собственной безопасности и не подумал о твоем уходе в мир иной?

Крис ответил молчанием.

— Но ты не волнуйся. Если бы я собирался тебя убить, ты бы уже был мертв.

Парень наклонил голову и уважительно улыбнулся.

— И что повлечет за собой такое партнерство?

Филипп положил портфель на липкую выщербленную столешницу между ними.

— Ты будешь мне нужен всего несколько раз в год. Главным образом, чтобы похищать корпоративные документы, информацию о моих конкурентах или тех, кого я хочу приобрести.

— Не ахти какое предложение.

— Да. Но вознаграждение будет очень щедрым. Время от времени речь будет идти о произведениях искусства; я испытываю влечение к некоторым работам, в особенности на религиозную тему.

— А, так ты высокодуховный человек.

— Ты и представить себе не можешь.

— Насколько я понимаю, этот портфель лежит на столе не без причины. — Иблис кивнул на портфель.

— Могут возникнуть ситуации, когда мне потребуются от тебя более серьезные действия — действия необратимого характера.

— Убийства? — подался к нему Иблис.

Веню выгнул брови в молчаливом подтверждении.

— Я буду платить тебе пять миллионов долларов в год. Твое время принадлежит тебе, поступай с ним как хочешь; но когда ты мне нужен и когда наступает момент, ты бросаешь все и делаешь то, что нужно мне. И, кроме того, я буду платить вознаграждение за конкретную работу в зависимости от ее природы.

Иблис слушал, мысли его метались — Веню видел это.

— Ты наверняка уже имеешь в виду какое-то дело, — сказал парень, показывая на портфель.

— Если откровенно, — сказал Веню и сделал паузу, — то да.


Отец Франсис Освин вышел из рынка в Пензансе и положил груду бакалеи в багажник «Тауруса». Потом уселся на водительское сиденье и проехал пять кварталов к расположенному на морском берегу дому, подаренному церкви успешным финансистом по имени Майлз О’Баньон, который умер бездетным двумя годами ранее.

Этот выбеленный дом был построен в конце пятидесятых в надежде на большую семью. Окна всех его шести спален выходили на Ла-Манш. Но жена О’Баньона умерла во время родов вместе с ребенком, и Майлз после этого так и не женился — все свое время отдавал работе, церкви и богу. Дом с черными стенами и полами орехового дерева, обставленный старинной английской мебелью, массивными диванами, летом становился местом развлечений и веселья, приезжавшие наводняли его широкие террасы. Веселье продолжалось с праздника весны 1 мая до 1 сентября, а список гостей включал всех местных прихожан, независимо от их личных отношений с хозяином. Но после смерти О’Баньона в доме воцарилась тишина. Закончились веселые вечеринки, на смену пришли тихие молитвы.

Освин приехал, чтобы насладиться очарованием зимнего моря, громадными волнами, их необыкновенной высотой, биением о берег с усыпляющим ритмом, под который он засыпал по вечерам.

Большая часть населения разъехалась по городам в поисках тепла и активности. Освин растопил камин, а когда огонь забушевал в дымоходе, взял последний роман Стивена Кинга и почувствовал почти полное умиротворение. Он вот уже две недели пытался дочитать книгу, но его постоянно отвлекали, но теперь, приехав в дом О’Баньона, он рассчитывал закончить две последние главы и начать чтение романа Роберта Мазелло, о котором восторженно отзывалась его сестра.

Ночь стояла безлунная. Освин уселся в большое кресло с подлокотниками у камина и включил напольную лампу, а весь остальной дом был погружен в тишину и темноту. Он устроился так, чтобы быть поближе к теплу пламени, прислушался к буйству прилива вдалеке и раскрыл книгу.

Откинувшись на спинку, он не заметил, как из тени вышел человек, который под покровом тьмы терпеливо ждал его два часа.

Сильная рука ухватила голову Освина и толкнула священника вперед. Тело обмякло, руки упали, а книга стукнулась об пол. Голова опустилась на грудь под неестественным углом. Он не почувствовал, как тонкий клинок вонзился ему в шею сзади, прошел между позвонками, перерезал спинной мозг.

После разрушения нервной системы диафрагма опала, дыхание прекратилось, и остаток воздуха, который еще находился в легких, вышел наружу, но в это последнее мгновение Освин успел обратиться к своей вере и произнести короткую молитву раскаяния.

Удушение наступало медленно, но нарастало; хотя тело уже ничего не чувствовало, голова словно готова была взорваться изнутри. Темнота заволокла глаза, но белые тонкие лучики света еще несколько мгновений, словно падающие звезды, пронзали поглощавший его мрак. И когда душа Франсиса Освина стала готова покинуть его бренную оболочку, последняя мысль, плясавшая в голове, была не о сестре, не о давно умерших родителях, не о церкви и не о друзьях. Последняя мысль мелькнула лишь о том, что он так и не узнает, как кончается этот треклятый роман Стивена Кинга.


За три следующих месяца ушли из жизни шесть других священников из списка Веню. На месте преступления не осталось никаких улик — ни отпечатков пальцев, ни свидетелей. Власти не нашли никаких подтверждений тем слухам, что поползли по Европе, — о появлении серийного убийцы, открывшего охоту на священников. Высказывались всевозможные теории — от возмездия протестантов до вмешательства самого дьявола. Но после семи убийств эти преступления прекратились, и расследование зависло.


Иблис сидел в новеньком, с иголочки офисе Веню в Амстердаме на четвертом этаже с видом на канал Императора. За шесть месяцев, прошедших с момента их первой встречи, репутация этого крупного лысого человека значительно укрепилась: в кабинетах и боксах сидели более тридцати сотрудников, зарабатывавших миллионы для босса.

Веню протолкнул по столу платежку Иблису.

— Семь миллионов. Не трать их все в одном месте.

— Я куплю себе большой летний день в Стамбуле, — улыбаясь, сказал Иблис.

— Каждому свое, — ответил Веню. — Что касается меня, то я предпочитаю Итальянскую Ривьеру.

— Да, у каждого свои тараканы.

— Если ты туда отправляешься, то, может, найдешь там кое-что для меня?

— Что именно?

— Одну морскую карту. Вообще это даже не карта — слухи. Все, что я о ней знаю, — сплошные обрывки.

— И карта эта указывает на?..

— Я пока не очень уверен. Сейчас это не первоочередной приоритет — скорее, времяпрепровождение, любопытство. Я уже сказал, что у меня сплошные обрывки.

— Ну, когда захочешь собрать воедино все эти обрывки… — Иблис поднялся. — Звони.

— Еще одно, прежде чем ты уйдешь. — Веню встал, подошел к телевизору, вделанному в книжный шкаф, и включил видеомагнитофон. — Я думаю, у нас с тобой получается неплохая команда, но хочу, чтобы ты не сомневался: эта команда принадлежит мне.

Иблис недоуменно посмотрел на него, а когда на экране появилось изображение, гнев исказил его лицо.

На видео был он сам в различных ситуациях: вот закалывает свои жертвы в священнических рясах, вот входит в дом в Пензансе… Часть изображений представляла собой фотографии, многие сделаны с помощью приборов ночного видения, но на всех ясно видно, что это он.

— Я всегда считал, что страх — лучшее оружие. — Веню смотрел на Иблиса своими холодными, бесстрастными глазами; он казался громадным рядом со своим работником. — На мой взгляд, это лучший стимул, в особенности когда этот страх служит твоему выживанию.

— Зачем ты это сделал? — неровно дыша, спросил тот. — Я выполнял твои заказы, ни о чем не спрашивая.

— Хочу быть уверенным, что мы понимаем друг друга.

— Что ты имеешь в виду? — Иблис с трудом сдерживался: ему хотелось схватить нож и перерезать Веню горло.

— Я хочу гарантировать твою преданность.

— Но ее невозможно гарантировать страхом, — прошептал сквозь сжатые зубы Иблис.

— И все же я думаю, что купил тебя. — Веню улыбнулся. — Понимаешь, мы с тобой — две стороны одной медали. Неужели ты считаешь, что я не знаю, какие меры предосторожности ты принял? Неужели считаешь меня таким глупцом — думаешь, я не знаю, что ты сохранил свидетельства моих заказов на убийство этих семи священников, которые погубили мою жизнь?

Иблис стоял, не говоря ни слова.

— Тебе не обязательно в этом признаваться, но хочу, чтобы ты знал: у меня двадцать лет опыта подчинения других людей моей воле. Я знаю их слабые места и пределы и ни в каком противоборстве не уступлю. Ты должен знать, что я никогда не проигрываю. Значит, мы понимаем, тут не остается неясностей: мы очень продуктивно провели вместе время и оба выиграли от сотрудничества.

Веню подошел к столу и взял конверт из плотной бумаги, открыл и показал документы Иблису.

— Знакомо?

Тот бросил взгляд на бумаги — его информация о священниках, их перемещениях, пристрастиях и антипатиях. Часть сведений он получил сам, часть предоставил ему Филипп. Тут были несколько фотографий босса и тщательно подобранная информация, однозначно связывающая его с церковным прошлым и семью убитыми, которые изгнали Веню из лона церкви.

Зрачки Иблиса увеличились до таких размеров, что глаза стали почти целиком черными, остался лишь призрачный голубоватый ободок. Удары сердца отдавались в ушах и все усиливались по мере того, как липкий страх переполз из сердца в самую душу.

— Нет такой вещи, на которую я не мог бы наложить руки. Власть, деньги, жизнь и смерть — мне все подвластно. Если я смог проникнуть в сейф в швейцарском банке и достать эти бумаги, можешь себе представить, что я смогу сделать, если меня сильно разозлят.

Иблис больше не мог скрывать страх — впервые со времени своего детства. Этот тип — Веню — мог в буквальном смысле проникать сквозь стены, чтобы добыть то, что ему нужно.

— Как уже говорилось, ничего другого я от тебя не ожидал, — продолжил Филипп. — И не держу на тебя за это зла. Ты поступил благоразумно и предусмотрительно, пытаясь защитить себя. Скажу тебе больше: может быть, я убил бы тебя, не сделай ты этого, убил бы за глупость и неспособность работать на меня. Итак, мы установили, что не доверяем друг другу, каждый из нас признает в другом способность убивать. Я хочу, чтобы ты понял, что теперь, когда ты работаешь на меня, это уже на всю жизнь. Буду платить тебе очень щедро, уважать твое суждение и спрашивать совета. Но, я надеюсь, тебе теперь абсолютно ясно, что у меня есть возможности прикончить тебя, если я решу сделать это.

Глава 15

Вся троица снова сидела в номере Сент-Пьера. На полу стояли подносы с едой, а они просматривали объемистую кипу документов Симона по Топкапы, по таинственному посоху Селима II, по собору Софии.

Буш поглощал третий гамбургер, не отдавая дань знаменитым местным кушаньям — овечьему сыру и пряной ягнятине.

— КК, — сказал Майкл, — я понимаю, нас предупредили: карту мы не должны трогать. Но расскажи мне, что тебе известно. Если мы хотим вернуть Синди и Симона, ты должна это сделать.

Кэтрин кивнула. Майкл видел боль в ее глазах, видел, как трудно ей сосредоточиться. Но потом она собралась, отхлебнула воду из бутылки, связала светлые волосы в конский хвостик и повернулась к мужчинам.

— Первые известные карты изображали не города или страны, они изображали небеса, — сказала КК. — Это карты звезд, обнаруженные на стенах в пещерах Ласко во Франции. Человек всегда искал наставления свыше — то ли через слова, то ли через карты. Некоторые считают, что Библия, как Коран или Тора, — это подобие карты, которая ведет человека на небеса, указывая путь душе. И до сегодняшнего дня карты — одни из самых часто копируемых документов в мире. Черпать информацию из них — общепринятая практика. Когда пираты захватывали корабль, они первым делом бросались на поиски того, что ценилось больше любых сокровищ и золота, — географических карт. Те могли привести их в неизвестные страны, сделать властелинами морей. При заходе в порт моряки в первую очередь искали возможности приобрести карты. Платили громадные деньги, потому что с их помощью можно открыть тайны морей. Карты показывали не только направления, но и места расположения смертельно опасных коралловых рифов, подводных скал, опасных мелей. Карта Пири Рейса — копия, никто не знает, сколько других копий стоит между ней и оригиналом. Кемаль Рейс, дядюшка Пири, был корсаром. Считается, что большая часть информации его племянника взята с карт, которыми он завладел, грабя другие корабли.

— Грабя корабли? — Буш рассмеялся. — Он был кто? Эррол Флинн?[21]

— Корсары — это те же пираты, они грабили корабли, — сказала Райан так, словно это было очевидно.

Смех смолк.

— Мне показалось, что Рейс был адмиралом.

— Адмиралом легче всего стать тому, кто знает моря, как губы своей жены. Османская империя, как и многие другие страны — Испания, Англия, Франция, — позволяла корсарам действовать в качестве приватиров[22] от имени короны, разрешала оставлять себе большую часть того, что они награбили, блокируя при этом маршруты снабжения неприятеля. И Кемаль, будучи очень хорошим корсаром, заполучил немало карт. На основании этих документов, а также тех, что имелись прежде — некоторые из библиотеки в Александрии, некоторые из Византийской, — Пири создал собственную карту. Но дело в том, что та, которая была обнаружена во дворце, является только частью исходной. Таким образом, карта Пири неполная, она лишь половина от того, что было.

— И?.. — с любопытством проговорил Буш.

— Он составлял ее с любовью, а не ради денег, не по поручению, не по указу султана, а из одной страсти к картографии. Он пользовался другими — новыми, старыми, древними — и, как говорят некоторые, даже пользовался мифами. Нарисованная на громадной шкуре африканской газели, она стала самой полной картой своего времени. Шедевр исторического значения, который родился по прихоти человека, поставившего перед собой такую трудную задачу. Но, увидев то, что он создал, и поняв, что такая карта откроет путь к неизвестным морям и рекам, выявит то, что спрятали изолированные цивилизации, боясь людей, чье единственное стремление — завоевывать… увидев и поняв все это, Пири порвал карту. Западную часть он подарил султану Сулейману I в 1517 году. Хотя и оторванная по центру Африки, она считалась даром, равного которому нет, и свидетельством владычества Османской империи как на земле, так и на море. Адмирал сохранил вторую половину, но в поздние годы, боясь, что может скоро умереть и карта попадет не в те руки, он доверил восточную часть, азиатскую, своему другу — великому визирю Мехмету.

Кэтрин взглянула на внимательно слушающих мужчин.

— Я уже говорила, что подавляющее большинство обитателей гарема и многие визири султана попадали в Константинополь в качестве пленников или рабов, захваченных в христианских землях. Когда они прибывали во дворец, их заставляли принимать ислам, и хотя они изучали Коран и участвовали в религиозных церемониях, это не означает, что в сердце своем они отказались от веры своих предков. Представьте, что вас захватили в плен и вынуждают принять чуждую вам религию. Сделаете ли вы это с готовностью, примите ли новую веру, откажетесь ли от всего, чему вас учили прежде? Из-за этого среди евнухов, наложниц и визирей возникали тайные христианские сообщества. Чтобы облегчить привыкание некоторых наложниц, главный черный евнух, кизлар-ага по имени Атава, с помощью Мехмета построил часовню внутри гарема, куда можно было пройти по тайным туннелям и ходам. Делалось это в страшной тайне, потому что если бы дело открылось, то виновных ждала бы смертная казнь, но истинно верующие считали, что их вера того стоит. Это была маленькая часовня с алтарем, удовлетворявшая нужды христиан и евреев, которых оторвали не только от семей и домов, но и от веры. Часовня была скрыта у края оставшегося со времен Византии водосборника, лежавшего под вторым и третьим кругами Топкапы. После смерти султана Селима II и в преддверии неизбежной смены главного евнуха Мехмет, чувствуя приближающуюся старость, вместе с Атавой решил, что пришло время закрыть маленькую часовню. А если ты хочешь спрятать что-то, то не найдешь для этого лучшего места, чем комната, которой больше не существует.

— А зачем Пири понадобилось разрывать на две части свой шедевр? — спросил Буш. — Что там такого, что он хотел скрыть?

— Понятия не имею. Но, что бы то ни было, оно напугало Симона, а он принадлежит к тому разряду людей, которых испугать невозможно.

— Если откровенно, — сказал Майкл, — то мне безразлично, почему карта была порвана или что это значит. Но, заполучив ее, мы сможем спасти твою сестру и Симона — это наш выигрышный ход.

— Майкл, при всем моем согласии с тобой… Пойми, сказать, что Иблис опасен, — ничего не сказать.

— А разве про нас такое нельзя говорить? — спросил Буш; в голосе послышалась грубоватая хрипотца, брови нахмурились.

КК задумалась на секунду.

— Но не так, как он.

Майкл посмотрел на Кэтрин; сердце его упало, когда он увидел ее глаза. Она и в самом деле боялась этого человека, этого криминального учителя тайных искусств, который предал ее в худшем смысле этого слова. Он видел, как она переживает за сестру, опасается за ее жизнь.

— КК, — вполголоса сказал Майкл, — он думает, что имеет дело только с тобой. Он понятия не имеет, кто я и кто такой Буш. Он даже не представляет себе, что я мог бы украсть эту карту прямо у него из-под носа.

— Может быть, он уже украл ее.

— Он был здесь всего несколько часов назад, сейчас ему нужно где-то прятать Симона и твою сестру. Если бы он мог просто пойти и выкрасть ее, он не остерегал бы тебя так настоятельно не делать это.

— Майкл, если мы ее украдем, он убьет Синди. Не знаю… думаю, я не могу так рисковать.

— Ты подумай. Это единственное средство найти то, что им нужно. Ведь так?

КК кивнула.

— Да, Симон сказал, что никаких копий нет.

— Вот почему мы должны заполучить ее прежде, чем это сделает он. Эта карта — всё. Она — реальное средство влияния на него. Он не станет рисковать, если возникнет опасность утратить ее. Он не тронет Синди, пока карта у тебя. Ты это знаешь, и я знаю. А потому мы не должны впустую тратить время. Если он, как ты говоришь, первоклассный вор, то у него уже все спланировано. А если так, то я должен добраться до карты, прежде чем это сделает он.

— Что ты имеешь в виду, Майкл?

— Я выкраду эту карту, — ответил он, чуть выпрямившись на стуле.

— И откуда я только знал, что ты это скажешь? — Пол откинулся на спинку.

— Я не могу это допустить, — сказала КК полным боли голосом.

— Нет, можешь. И тебе одновременно со мной придется выкрасть посох. Это ты сможешь?

— Ты не понимаешь, что он сделает с ней. Он причинит ей такие мучения…

Майкл медленно поднял руки.

— Как бы жестоко это ни звучало, но мне нужно, чтобы ты выкинула сестру из головы. И Симона тоже. Они оба живы — мы это знаем. Если будем думать о них, это помешает сосредоточиться, и все мы отправимся на тот свет.

Кэтрин набрала в легкие побольше воздуха и кивнула.

— Хорошо, но принимать решения буду я.

— Ни в коем случае, — отрезал Майкл.

— Это моя сестра.

— Верно. Именно поэтому ты и не можешь командовать.

— Ты слишком давно не занимался этим — потерял навыки.

— Это не совсем верно, — вклинился в разговор Буш.

— Я думала… ты говорил, что завязал с этим много лет назад.

— Он так сказал? — спросил Пол, подавляя смешок.

— Слушай, мы будем действовать в команде, — сказал Майкл. — Давай на этом и остановимся. Ты добываешь посох, я — карту.

— Нет, карту — я, — возразила КК.

— Нет. Если Иблис и в самом деле так опасен, как ты говоришь, и вы встретитесь в подземелье под Топкапы…

КК неохотно кивнула.

— Как думаешь, тебе удастся похитить посох одной? — спросил Майкл.

— Ты что, смеешься? Думай лучше, что будешь делать ты. — Девушка казалась искренне возмущенной.

— О-па, — сказал Буш, сдерживая смех.

— Но мы должны действовать быстро. У нас есть максимум шестьдесят часов. И две кражи мы должны совершить одновременно.

— А если кого-то из вас схватят?

— Не схватят, — одновременно проговорили Сент-Пьер и Райан.

— Отлично. Вы, ребятки, даже отвечаете хором.

— Если Иблис хочет, чтобы ты выкрала посох в течение трех дней, то карту он собирается украсть раньше, — сказал Майкл.

— Почему ты так думаешь?

— Как только ты украдешь посох, служба безопасности встанет на уши. Разве нет?

Девушка кивнула.

— Расскажи мне об Иблисе. Что это за вор?

— Он из тех, что, не задумываясь, вонзит тебе нож в шею и будет спокойно смотреть, как ты истекаешь кровью.

— Ужасно, — сказал Пол.

— И еще он параноик.

— Так он на тебя глаз положил?

— Я уверена, что он в этот самый момент наблюдает за отелем, — игнорируя вопрос, проговорила Кэтрин.

— Тогда завтра утром нужно сделать так, чтобы он поверил, будто я покидаю страну. — Майкл повернулся к Полу. — Ты должен найти нам другой отель.

— Ты шутишь?

Отвечать не требовалось. Сент-Пьер знал: Буш понимает, что все должно выглядеть так, будто КК предоставлена сама себе.

Девушка встала.

— Кто по-настоящему хорошо знает собор Святой Софии, так это Симон.

— Выкини его из головы, и мы сделаем то, что решили. — Сент-Пьер заглянул в зеленые глаза Кэтрин и сказал, обращаясь к ее сердцу: — Я тебе обещаю.

Буш залез в свои бумаги и вытащил оттуда карту бывшей мечети.

КК кивнула, показывая на план собора, потом посмотрела на часы и направилась к двери.

— Уже половина четвертого. И я устала от чтения.

— Ты собираешься в собор?

— А куда еще я могу собираться?

— Я присоединюсь к тебе в холле через пять минут — пойдем вместе.

— Я так понял, что Иблис наблюдает за зданием, — заметил Буш.

— Надеюсь, что наблюдает, — ответил Майкл. — Если он увидит, что мы направляемся к собору, — это то, что нужно. Он решит, что она хочет сориентироваться на местности.

— Но именно это она и собирается сделать.

— И будет думать, что Кэтрин держится подальше от его драгоценной карты и следует его указаниям.

— Пять минут, — повторила КК. Не глядя в их сторону, она вышла из номера.

Как только дверь закрылась, Пол уставился на Сент-Пьера. Тот уже видел такое выражение на лице друга прежде — сердитое разочарование. Впервые Майкл увидел его, когда находился под присмотром Буша как досрочно освобожденный и нарушал свои обещания.

— Да ведь речь идет о Симоне! — Майкл едва сдерживался.

— Я знаю, — отрезал Буш. — Он и мой друг. Но парень играет с огнем. И что это у тебя за роль — постоянно спасать его задницу? Ты всего двадцать четыре часа назад вытащил его из тюрьмы, а он опять попал в переплет. И я тебе скажу, чем это кончится: тебя в конечном счете прихлопнут.

— Ну, ты же меня неплохо знаешь — такого не случится. Но вот что я тебе скажу: если мы ему не поможем, то Симона убьют. А о сестре КК ты забыл? Она ведь тоже в их руках. Она не имеет к этому никакого отношения, но на карту поставлена и ее жизнь. Сможешь ли ты оправдать свое неучастие? А?

— Майкл, у меня есть карта. Большая карта. Она висит на стене у меня в подвале. Там стоят флажки на всех тех местах, где я с тобой побывал. У меня и в мыслях никогда не было посещать эти места, и во многих из них мы были на волосок от гибели. Я больше не хочу рисовать флажки. И знаешь что? Я хочу умереть дома. Или, по крайней мере, в своей стране.

— Бери самолет, — со всей искренностью сказал Майкл. — Я не прошу тебя о помощи. Возвращайся к семье. Ты и без того уже многое сделал.

— Это все дерьмо собачье, и ты это прекрасно знаешь. Ты предлагаешь мне лететь домой. А что потом? Возвращаться, чтобы спасать твою задницу? Не могу передать, как я устал от всего этого. С тобой я подвергаюсь куда как большей опасности, чем во время работы в полиции.

— Пол, я не могу допустить, чтобы она делала это в одиночестве.

— Скажи мне, кто сейчас у тебя на уме в первую очередь? Симон? Сестра Кэтрин… или она сама?

Майкл ничего не ответил.

— Ты делаешь это ради нее? Чтобы произвести впечатление, чтобы защитить ее — для чего?

— Симон, — сквозь стиснутые зубы проговорил Майкл.

— Я знаю, что Симон, — спокойно сказал Буш. — Я знаю, что ты не допустил бы, чтобы с ним что-то случилось. Или с сестрой КК. Так что, пожалуйста, пойми меня правильно. — Он помедлил, словно собирался сообщить о какой-то трагедии. — Насколько хорошо ты знаешь КК?

— Что? Что это должно означать? — Майкл мгновенно возбудился.

— Черт побери, я же сказал: пойми меня правильно. Когда ты с ней познакомился — месяц назад? Теперь ты готов рисковать жизнью ради нее. Я только хочу сказать, что она — вор. Не говоря о присутствующих, я не очень-то доверяю ворам, даже если они женщины… — Буш помолчал, задумался. — В особенности если они женщины.

Майкл смотрел на друга, пытаясь не слышать его слов. Но они, тем не менее, проникали в мозг.

— Мы ни хрена не знаем о ее прошлом, мы только что познакомились с ее хорошенькой маленькой сестренкой, и вот мы уже спешим ее спасать. Я не хочу сказать, что тут какое-то вранье, но…

— И что? Ты думаешь, она меня подставляет? Ты думаешь, что это она составила такой коварный план, чтобы получить мою помощь? — Майкл едва сдерживался. — Даже если бы я не верил КК, то все равно пошел бы на это ради Симона. Сколько раз он спасал наши задницы?

— Мне нужно тебе напоминать, что обычно именно Симон — причина того, что мы попадаем во всякие переделки?

— Я его не брошу.

— Я не говорю, что его нужно бросить, — смягчился Буш, давая задний ход. — Я просто хочу сказать, можешь ты, перед тем как пускаться во все тяжкие, заглянуть в свое сердце?

— Дело не в этом… — Майкл помедлил. Он прекрасно понимал, что имеет в виду Буш, который был его лучшим другом. Он знал Пола лучше себя самого. — Я не могу пройти мимо, когда рядом погибает человек. Я не могу пережить это еще раз, Пол.

— Ты любишь ее?

Майкл глубоко вздохнул, думая, спрашивая себя.

— Не знаю. Но она вернула меня к жизни. И я не готов отказаться от этого.

— Понимаю. Но ты играешь в мире, которого не знаешь. Он отличается от того, в котором ты варился прежде. Это Стамбул. Ты прежде крал в Штатах, Европе, России, но не здесь. Тут мыслят иначе, действуют иначе, говорят иначе… но…

— Что «но»? — Майкл подгонял друга к ответу.

— Но убивают они так же, как и всюду.

Глава 16

Майкл и КК вышли из отеля и двинулись по улице. Они не вертели головами и не видели желтый «Фиат», стоявший у тротуара вдали, не заметили его темноволосого водителя, следившего за каждым их шагом. А тот, в свою очередь, не видел крупного светловолосого американца, наблюдающего за ним. Буш стоял в глубине холла отеля, откуда ему открывался прекрасный вид на улицу через телеобъектив цифровой камеры.

Водитель сидел на своем месте, его голова почти касалась потолка. Буш улыбнулся, поняв, что человек максимально поднял сиденье, чтобы у людей создавалось впечатление о его якобы высоком росте.

Каштановые волосы прядями ниспадали на лицо, и он время от времени откидывал их назад правой рукой. Пол видел его невинное лицо — внешность, находившаяся в противоречии с его душой. Он не сводил бесстрастных глаз с Майкла и КК, разговаривая одновременно с двумя пассажирами, которые сидели с ним в машине. Они выглядели крупнее.

Буш сфотографировал их лица, зафиксировал номер машины, снял ее в целом. По своей прежней жизни полицейского он знал, что те, кто ведет наблюдение, очень часто не подозревают, что сами могут стать объектами слежки.

Когда парочка исчезла за углом, Иблис завел двигатель и тронулся. Пол подался назад, когда машина проезжала мимо отеля — миниатюрный человечек так и не узнал, что за ним следят.

Буш запечатлел в памяти лицо Иблиса, не переставая думать о Симоне, истекающем кровью, лежащем без сознания на мраморном полу номера. Он горел желанием обрушить кулак на череп того, кто посмел так обойтись с его другом.


Сотни витражных стекол пропускали внутрь лучи вечернего солнца, которые сливались в тысячи радуг и образовывали на полу громадный круг диаметром почти в двести футов — широкое пространство, на котором находилось до трех сотен туристов, отчего они становились похожими на муравьев на футбольном поле.

Сент-Пьер и Райан быстро прошли по мраморному полу, подняли глаза к куполу Софии, вершина которого вознеслась на сто восемьдесят футов.

Одно из самых невероятных сооружений в истории. Собор был четвертым в мире после Святого Павла в Лондоне, Миланского и Святого Петра в Риме. Невероятно, но построен он на тысячу лет раньше, чем его ближайший соперник.

Купол диаметром сто два фута, кажущийся невесомым, располагался на непрерывной галерее из сорока аркообразных окон, сквозь которые и просачивалось внутрь многоцветье вечернего света.

Собор являлся религиозным центром православной Византийской империи почти тысячу лет. На протяжении веков здесь находилось большое собрание христианских святынь, включая части гроба Христова, предметы, принадлежавшие Деве Марии, плащаницу Иисуса и мощи нескольких святых — всё, что унесли в разные церкви на Западе, когда Константинополь разграбили во время Четвертого крестового похода в 1204 году.

Стены были отделаны зеленым и белым мрамором с пурпурными вкраплениями порфира и богато украшены золотой мозаикой, изображающей Христа и Деву Марию, святых императоров и императриц.

После восьмимесячной осады 29 мая 1453 года султан Мехмед II привел в Константинополь стотысячное войско османских турок, завоевал город и положил конец тысячелетней Византийской империи, ознаменовав начало золотого века Османской империи, периода ее завоеваний и расширения.

Султан приказал не трогать византийскую церковь Святых Апостолов, потому что собирался посадить своего карманного патриарха, дабы через него общаться с подданными-христианами, но собор Святой Софии приказал немедленно переделать в мечеть. Колокола, алтарь, священные сосуды были изъяты, а многие христианские мозаики замазаны гипсом. Со временем возвели михраб, минбар, пристроили четыре минарета. Здание оставалось мечетью до 1935 года, когда власти Турецкой Республики решили переделать ее в музей.

Майкл и КК вышли из задней части музея и двинулись по длинной дорожке прямо к трем зданиям в юго-западной части музея. Гробница Селима II представляла собой квадратное сооружение с восьмиугольным верхним этажом, увенчанным пятнистым свинцовым куполом. Здание из резного камня, отделанное мраморными панелями, располагалось между гробницей сына Селима, Мурада III, и его внука Мехмеда III.

Перед входом расположился портик с центральным куполом и цилиндрическими сводами по бокам. По обеим сторонам входа расслабленно стояли два охранника, переговариваясь вполголоса и поглядывая на поток туристов, протекающий внутрь через широко открытые двери.

Внутри было светло благодаря двум рядам зарешеченных окон, опоясывавших здание, и третьему в барабане купола, а также еще восьми окнам в самом куполе. Изнутри он имел красный цвет и был украшен орнаментальными узорами синего и золотистого цветов, а под ним располагались красные и белые арки, опирающиеся на колонны светлого мрамора.

Между верхними и нижними окнами по восьмиграннику проходила синяя лента, которая служила границей, отделяющей атмосферу кладбища и небес наверху. Лента была исписана арабской вязью, говорившей о почтении к мертвым.

Уменьшившаяся к вечеру толпа туристов бродила между сорока четырьмя обтянутыми зеленой материей гробами разных размеров. В изголовья, под которыми покоились мертвецы мужского пола, были вделаны белые тюрбаны. Рядом с большим саркофагом Селима II расположились меньшего размера гробы его жены, пяти сыновей и трех дочерей, а также двадцати одного внука и тринадцати внучек — при виде их трехфутовых гробов туристы погружались в почтительное молчание.

Мраморные стены здесь не имели иных украшений, кроме узоров и арабской вязи, хотя эти стены были бесценны сами по себе. Охранники оставались снаружи, погруженные в свой разговор, и лишь изредка заглядывали внутрь.

— Насколько ты уверена, что посох находится в гробу? — спросил Майкл.

— Вполне.

— Нелепый ответ, — сердитым тоном прошептал Майкл. — Уверена или нет?

КК с трудом сдерживалась, чтобы не взорваться.

— Симон сказал, что он здесь. В его записках утверждается, что он здесь. Других оснований для уверенности у меня нет.

— Значит, убедиться мы сможем, только здесь и сейчас открыв гроб?

— Открывай, — с вызовом сказала девушка.

Майкл подошел к саркофагу султана, подсунул руку под край зеленого савана на саркофаге Селима, быстро сдвинул материю в сторону, увидел под ней мрамор гробницы. Туристы были шокированы его поведением, реагируя ахами и охами, а глаза Кэтрин расширились от удивления. Майкл быстро продемонстрировал смущение, всем видом показывая, будто сделал это случайно. Он снова задернул зеленый саван, разгладил материю, пока никто не позвал охранников.

Однако он увидел то, что ему нужно было увидеть. Крышка свободно лежит на гробе, а значит, ее можно поднять, хотя ее вес должен составлять не менее тысячи двухсот фунтов.

— Как, черт побери, ее поднять? — прошептала Кэтрин.

Майкл помолчал несколько секунд, потом улыбнулся.

— Ты столько времени провела в спортзале…

— Очень смешно.

— Да, это будет потруднее, чем мы предполагали.

— Неужели? — насмешливым тоном проговорила КК, тряхнув головой. — Ты думаешь?

Майкл улыбнулся.

— Я думаю, только когда вынуждают обстоятельства.

Она повернулась и направилась к двери, не в силах сдержать ярость.

— Тогда тебе уже пора начать думать, потому что мы в большой заднице.

Глава 17

Синди смотрела на большую стальную дверь, мысленно побуждая ее открыться, но через тридцать секунд поняла, что просто выдает желаемое за действительное. Она отхлебнула холодной воды из бутылки и оглядела комнату. На полу лежал синий персидский ковер, его плотная щетина щекотала подошвы, когда она, босая, прошла по нему. На стене висел плазменный телевизор, в углу мини-кухня с холодильником и шкафом, набитыми продуктами и напитками. Стены из темных древесных панелей и тяжелая мебель красного дерева и кожи — все это создавало атмосферу лондонского мужского клуба.

А у задней стены стояла кушетка, на которой лежал Симон, так и не пришедший в себя. Его голова была замотана бинтом.

Иблис, когда его люди привели сюда ее и принесли Симона, недвусмысленно сказал: «Ваши жизни в руках твоей сестры. Молись, чтобы ей сопутствовал успех». После этого вышел и закрыл дверь, оставив их в этой комнате без окон.

Синди не знала, что думать об Иблисе. Она много лет не видела его — он часто бывал в их доме, когда Синди была маленькой, водил куда-нибудь пообедать и вообще вел себя как объявившийся из долгого небытия дядюшка. Покупал подарки на Рождество и дни рождения и, казалось, был привязан к КК. А теперь он появился только для того, чтобы похитить ее и Симона.

Но и сейчас ее переполняли разные эмоции — не один лишь страх. Она ни на кого в жизни не была так зла, как теперь на сестру. Та во всем обманывала ее. Единственный человек, которого она любила, которому верила, лгал ей каждым своим словом.

А что, если об этом станет известно всем? А если босс узнает, что ее идеальная сестричка, ее героиня, которой она хвасталась всем своим знакомым, — обычный вор? Что ее обучение в Оксфорде оплачено выручкой от продажи воровской добычи? Она тогда не только потеряет работу, но и, возможно, ее карьера закончится, если это станет известно в мире бизнеса.

Синди всегда считала, что старшая сестра никогда не ошибается. КК была для нее сестрой, матерью, наставником… а теперь выясняется, что она все это время воровала, крала что ни попадя, чтобы набить карманы. А ее заявления, что она делала это ради их выживания, — сплошная ерунда. Могла бы найти какую угодно работу, но пошла легким путем, не утруждая себя. А если она делала это только ради их выживания, то почему не прекратила до сих пор? Ложь сестры не знала границ. КК больше не нужно было помогать младшей сестре, платить за обучение, а она вдруг оказалась в тюрьме бог знает за что. В тюрьме, из которой бежала. Синди совсем не знала ту женщину, которую считала сестрой.

Но больше всего ее терзала мысль о том, что если КК лгала ей об этом, то, видимо, в их жизни немало и другого вранья. Вся ее жизнь оказывалась под вопросом.

Синди жила по правилам. Она много трудилась, училась в лучших школах, всю себя отдавала работе. Была не идеальна и прекрасно это понимала. Случалось, лгала, даже списывала на двух-трех экзаменах, чтобы повысить средний балл в аттестате, но относилась к этому, как ко всему, что делала в своей жизни: цель оправдывает средства, а цель эта была порождена ее желанием никогда не жить в той нищете, которая выпала на долю ее матери. Она не желала работать горничной или белошвейкой, не хотела жить, вечно испытывая нужду в деньгах. Если же и работала по восемнадцать часов в день, то для того, чтобы стать богатой, а не перебиваться с хлеба на воду в двухкомнатной квартирке. И хотя Синди любила мать, но быть похожей на нее не желала.

Однако теперь, сидя взаперти и размышляя о своей жизни, она вдруг поняла, что все в ней не так, как она представляла. Имелись ли другие способы достижения успеха, кроме денег и положения в обществе? А как быть с любовью и детьми, со всеми этими представлениями о настоящем счастье из детских книжек? Правилен ли ее нынешний взгляд или он навеян страхом?

Она посмотрела на Симона, подошла к нему, присела рядом с кушеткой, проверила его пульс. Нормальный, несмотря на серьезную рану на голове. Синяк на правой стороне лица начал распространяться на щеку и глаз. Синди передвинула мешочек со льдом, подперла его подушкой.

Злость все еще переполняла ее — на Иблиса, на КК. Это из-за них она и Симон оказались здесь, из-за их воровских игр, из-за того, что они жили в криминальном мире.

Синди поднялась с кровати и подошла к стальной двери. Она и прежде видела сейфовые двери — в банках, в кинофильмах, но всегда снаружи. Она смотрела на матированную сталь, отделяющую ее от свободы. Здесь не было ни ручки, ни кнопки на чрезвычайный случай. В комнате отсутствовал телефон, переговорное устройство. Люди Иблиса забрали ее сотовый, хотя, возможно, в металлической клетке он был бы бесполезен. Ни средств, ни возможностей связаться с внешним миром здесь не существовало.

Девушка снова повернулась к двери и не из страха, а от злости на Иблиса и КК принялась молотить по ней обоими кулаками. Ее переполняли эмоции, слезы злости текли по щекам, и она закричала в отчаянии:

— Откройте эту проклятую дверь!

Она была готова умереть.

Глава 18

Летнее солнце клонилось к закату, окрашивая земляные тона сооружений Стамбула в огненные цвета. Запах жареной ягнятины, продаваемой уличными торговцами, проникал сквозь открытые окна.

Майкл сидел на полу своего номера, держа на коленях сумку Симона, и листал целую кипу бумаг по музею Топкапы — его экспонаты и история, система обеспечения безопасности, копии правительственных решений по музею.

Планы дворца выглядели подробно, показывали его во временной перспективе со всеми структурами, добавлявшимися на протяжении веков. В нижних этажах находились подсобные помещения, офисы, кладовые. Тут были обходы водоводов, потерянные помещения, давно забытые туннели, по которым из дворца похищали девушек и возвращали обратно. Проложенные евнухами, эти ходы считались давно исчезнувшими из памяти.

Майкл прочел письмо, похищенное КК и Симоном в Амстердаме, пытаясь проникнуть в его смысл; он рассматривал религиозные символы христианства, иудаизма и ислама в верхних углах, обведенные Симоном красным маркером, — в чем их тайный смысл?

Буш и КК уселись на диване и принялись перечитывать то, что им уже было известно. Кэтрин подробно описала гробницу Селима, составила ее детальный внутренний план — в путеводителях и туристских картах ничего этого не было. Они погрузились в знакомое занятие — планирование, обдумывание, изобретение. Они втроем с Бушем последние часы провели, изучая все бумаги, делая пометки, впитывая сведения, и не спешили с обобщениями, чтобы не влиять на интерпретацию информации. Они надеялись, что независимые выводы будут взаимно дополнять друг друга — то, на что не обратит внимания один, заметит другой.

Шел уже девятый час, когда Майкл, наконец, оторвался от кипы документов, встал и потянулся. Он взял из пачки несколько бумаг, включая и копию письма великого визиря, и сунул себе в карман.

— А что, ребята, не пора ли нам размяться?

Буш отложил свои бумаги и допил остатки пива из бутылки.

— Ох, пора. Не знаю, как вы, а я уже час как умираю от голода.

— Вообще-то я думал не о еде.

Последней встала КК. На ее лице застыло выражение эмоциональной опустошенности.

— И что теперь? — спросила она.

— Как насчет того, чтобы прогуляться по дворцу?


Майкл и КК прошли по холлу к ожидавшему их у подъезда лимузину, задняя дверь которого уже была открыта для них. Сент-Пьер оглянулся в поисках Буша, но того нигде не было.

— Думаешь, он в баре? — спросила КК.

Майкл покачал головой.

— Садись в машину, а я посмотрю в номере.

Девушка села в черный лимузин.

— Майкл! — окликнула она. — Давай лучше поедем. Мы теряем время.

Сент-Пьер раздраженно посмотрел на нее. Он не собирался уезжать без друга — Пол нужен ему; кроме того, Майклу совсем не нравилось, что нетерпеливая Кэтрин хочет им командовать. Но тут опустилось окно передней двери.

— Не валяй дурака, — раздался голос.

Сент-Пьер сунул в машину голову и обнаружил, что за рулем лимузина сидит Буш.

— С тебя две сотни зеленых, — сказал он.

Майкл сел в машину и захлопнул дверь.

— Ни к чему, чтобы какой-то незнакомый шофер знал каждый наш шаг. Я сказал ему, что мне нужна машина для фривольностей не для посторонних глаз, — проговорил Буш и перевел рукоятку в положение «вперед».

— Фривольностей? Не подозревал, что тебе известно, что это такое.

— Не морочь мне голову. Я решил, что «проститутки» звучит лучше, чем «кража». — Буш влился в поток машин; лимузин был похож на неповоротливый авианосец рядом с мельтешащими желтыми такси. Раздавались раздраженные гудки, из окон высовывались кулаки. Но Буш игнорировал проклятия; он кинул взгляд на экран навигатора, показывающий стамбульский аэропорт Ататюрка, ухватился покрепче за баранку и нажал на педаль газа. — Не уверен, что мы доберемся туда в целости, но, по крайней мере, доберемся.


Желтый «Фиат» выглядел как одна из пчел в рою — потерянная и неотличимая от других. Он держался в пяти автомобилях от длиннющего черного лимузина, двигаясь в устойчивом потоке по дороге, идущей параллельно берегу Босфора.

Иблис ненавидел себя за то, что прибег к таким грубым методам воздействия на КК — единственного человека, которого он уважал в этом мире. Он относился к ней как к собственной плоти и крови. Она умная, бесстрашная и быстро соображала. С самой первой встречи Иблис почувствовал тягу к ней. Он потратил много дней, недель и месяцев, воспитывая ее, формируя, давая ей знания, приобретенные на собственном опыте методом проб и ошибок, когда спасался от полиции и пребывал в отчаянии. Из всех его достижений, легальных, неправедных или каких-либо иных, самым выдающимся была КК — единственный человек, при мысли о котором он исполнялся гордости.

Иблис сунул руку в карман и, вытащив потрепанную фотографию, поставил ее на торпеду перед лобовым стеклом. Посмотрел, как нередко делал это, на молодую женщину, на ее светлые волосы, зеленые глаза на улыбающемся лице. Фотография была сделана десять лет назад в солнечный день в Эссексе еще до того, как Кэтрин узнала правду о нем, прежде чем заглянула в его черное сердце.

Когда Иблис меньше недели назад нашел эту фотографию в офисе Веню, его обуяли вовсе не гнев, бешенство или ощущение, что его предали. А чувство, которого почти не знало его сердце: чувство приязни и тепла — он увидел ее в первый раз за десять лет. И исполнился гордости — ведь она делала то, чему он ее научил, то, что он преподавал ей много лет назад.

Иблис направил через церковь известие о том, что во владении Веню находится письмо, зная: эти сведения в конечном счете попадут к Симону, а затем к его персональному вору — КК. Иблис знал, что не может позвонить ей, попросить ее о помощи в похищении как карты, так и посоха султана; помимо нравственных соображений, которые могли у нее возникнуть, она знала темную сторону его жизни, хотя они в последний раз говорили десять лет назад.

Иблис был потрясен мгновенным решением Веню убить обоих — КК и Симона — за то, что они осмелились красть у него. Но когда Веню предпринял меры, чтобы отправить КК в тюрьму «Хирон», когда заплатил директору за казнь, Иблис не испугался, потому что он ее воспитал, сформировал, обучил. Он знал: она сможет бежать. Но чтобы не оставлять ее на произвол судьбы, он отправил фотографию Симона в кандалах в Ватикан вместе с информацией о том, где он содержится, и о намеченном времени казни. Он нашел визитку Стивена Келли в кармане Кэтрин — еще один юрист, он ненавидел юристов, — и, предположив, что она здесь не случайно, включил и ее в свое небольшое досье.

Иблис понимал, что кавалерийский полк не ринется на спасение вора, но священник… никто не будет спокойно ждать казни человека в рясе.

Кэтрин составляла часть большого плана Иблиса в Стамбуле, который он не мог бы осуществить без ее помощи. Нужно было обеспечить ее побег не только из чувства привязанности, но и для того, чтобы она помогла ему провернуть два дела в Стамбуле. Этим он не осмеливался делиться с Веню.

Иблис ехал по прибрежной дороге среди множества такси, спешащих в аэропорт в надежде, что до конца смены удастся еще подхватить одного клиента. У пассажиров лимузина не было ни малейшего шанса его увидеть. Он смотрел, как маневрирует черный автомобиль, и представлял себе, о чем думает девушка.

Иблис знал КК; хорошо представлял, как она думает, что чувствует, что двигает ею, что ее пугает. И теперь он использовал это знание, чтобы управлять ею. Она будет поступать по его воле из чувства страха, сделает то, что ему нужно, ради своей сестры, точно так же, как ради нее она встала на путь преступления. Мотивация никогда не менялась. Крала ли она часы, чтобы купить Синди учебники и еду, или драгоценный посох, чтобы спасти ее жизнь, — главенствовала неизменная любовь к сестре.

Мимолетный сентиментальный настрой прошел, и Иблис принялся думать о другом. Он прогнал эмоции, как нередко делал это, и вернул мысли к насущной задаче. Увидел, как лимузин съехал на специальную дорожку и покатил к воротам частного воздушного терминала аэропорта, замедлил ход и исчез в одном из ангаров. Иблис нашел место для парковки, откуда идеально видны двери, выключил двигатель и откинулся на спинку сиденья.

Он был уверен, что КК, несмотря на опасность, которая грозит сестре, несмотря на то, что ее друг ранен и избит и рискует погибнуть в отсутствие врачебной помощи, предпримет попытку выкрасть карту. Именно ее она с Симоном и искала с самого начала, ради нее они и проникли в офис Веню — чтобы похитить письмо и узнать о ее местонахождении. Он понимал, что девушка осознает большую важность карты, которая станет идеальным предметом торговли.

Иблис знал, что, невзирая на страх и отчаяние, наполнявшее сердце, Кэтрин не захочет быть пешкой в чужой игре. Манипулировать ею непросто, она пожелает иметь на руках все козыри, включая и карту.

Иблис не мог противиться этому непреодолимому желанию: посостязаться с ученицей, проверить ее, устроить сражение интеллектов. Он был очарован девушкой; сердце екнуло, когда он увидел ее. Но это не игра, и в его планы никогда не входило позволить ей добыть карту из подземелий Топкапы.

При всем неравнодушии, при всей любви, если бы она предала его, смешала планы, он, не моргнув глазом, убил бы ее.


Майкл сдвинул в сторону ковер в центральном проходе самолета. Под ним оказалась прямоугольная панель; он быстро отвинтил отверткой винты, державшие ее на месте. Снял. Под ней обнаружилась всевозможная электронная начинка самолета, которая на самом деле была ложной, — он вытащил этот блок, открывая доступ в небольшое отделение. Места там не очень много, но вполне достаточно, чтобы скрыть те вещи, которые не прошли бы таможенный досмотр. Майкл забрался в этот маленький трюм и передал оттуда в руки Буша три черных рюкзака.

Тот расстегнул рюкзак с золотистой биркой, порылся во всевозможной альпинистской оснастке и вытащил со дна нож, компас, две бухты веревки. Потом раскрыл следующий, вытащил оттуда несколько стволов и коробок с патронами.

— О-го-го, — сказал Пол. — Хорошо, что ты не полетел коммерческим рейсом.

Майкл, не ответив, выбрался из чрева самолета и открыл третий, и последний, рюкзак. Он был наполнен электроникой, всевозможными гаджетами, снаряжением для дайвинга; здесь же были четыре куска глины, завернутые в прозрачный пластик. Майкл просмотрел содержимое всех рюкзаков, прикидывая, что ему может понадобиться. Задумался на несколько секунд, потом встал и подошел к отсеку в хвостовой части самолета, откуда вернулся с четырьмя кожаными тубусами длиной по три фута, в каких хранят архитектурные чертежи. У каждого был кожаный наплечный ремень. Он открыл их и вытащил стальные трубки с герметичной откидывающейся крышкой.

— Это что, твой набор для похищения артефактов? — съязвил Буш.

— Очень смешно. Это для перевозки картин. Они водонепроницаемые, и их можно герметизировать.

— И ты их взял, потому что…

— Отстань, — сказал Майкл, засовывая тубусы в первый рюкзак. Он застегнул остальные рюкзаки, установил на место фальшивый блок электронной начинки, потом привинтил металлическую панель и, положив на место ковер, разгладил его ногами.

— Точка невозврата, — сказал Буш, протягивая компас и нож.

— Мы прошли ее уже несколько часов назад, — ответил друг, засовывая компас и нож в карман. Он накинул на одно плечо две бухты веревки, на другое — рюкзак и направился к дверям.

Буш поднял два других рюкзака, вынес их по трапу и бросил в открытый багажник лимузина к рюкзаку, который уже положил туда Майкл. Потом посмотрел через стекла на затылок КК и повернулся к Майклу.

— На мой взгляд, ты прошел точку невозврата…

— Да?

— …шесть недель назад, когда поцеловал ее.

Глава 19

Иблис увидел, как из лимузина вышел громадный светловолосый водитель. Он был крупный, как ни посмотри: высокий, плотного сложения, гора мышц. Обошел машину, открыл дверь — и не осталось сомнения, что он выполняет не только водительские функции.

Ресторан «Микла Ики» на Таваси считался одним из лучших ресторанов в городе, знаменитый блюдами из морепродуктов и прекрасной атмосферой. Столики нужно было заказывать за несколько недель. Но это, оказалось, не стало препятствием для КК. Она и ее приятель вышли из лимузина. Мужчина направился к двери, но девушка остановилась, повернулась и обвела взглядом окрестности. Иблис не сомневался: она ищет его. Он смотрел на нее из выгодной точки — из машины, стоящей на дороге. Ее светлые волосы и высокий рост привлекали внимание пешеходов, которые, вероятно, задавали себе вопрос: не знакома ли им эта необыкновенная женщина?

Иблис сел на хвост лимузина, выехавшего из аэропорта, и проследовал за ним в город, в котором начиналась ночная жизнь. В настоящее время он выяснял, кто такие эти спутники КК. Но пока ему удалось только установить, что сопровождавший ее на обед — сын богатого американского адвоката, чью визитку он нашел у нее. Иблис ненавидел юристов, считал их самодовольными, самопиарящимися, самоуверенными переводчиками с языка юридической зауми. Если ему приходилось убивать кого-то из них, он испытывал особое удовольствие от того, что оказывает услугу этому миру.

Насчет типа с каштановыми волосами он не был уверен, но похоже, что тот находился в приятельских отношениях с КК, и от этого перехватило дыхание; он испытал чувство, которого не знал прежде. Иблис почувствовал неожиданный укол ревности, которая стала наполнять его грудь.

Потом американец взял Райан под руку и повел в «Микла Ики». Когда они исчезли из вида, ревность захлестнула Иблиса. Темная ярость бушевала в его груди, словно человек, шедший рядом с КК, нанес ему личное оскорбление.

Иблис запечатлел в памяти лицо этого человека. Как он посмел прикоснуться к ней?! И сама эта личность, и его намерения вызывали у Иблиса подозрения. Он не знал, что это за тип и в каких отношениях состоит с девушкой, но собирался непременно это выяснить. В его профессии нужно знать всё и всех. И ждать самой серьезной угрозы с самого вроде бы безопасного направления.

Хорошо одетый и энергичный охранник подошел к высокому водителю КК. На вид ему не больше двадцати пяти. Во время его дежурства никто не имел права незаконно парковаться перед рестораном. Иблис наблюдал, как телесный язык общения этих двух людей переходит на все более высокие тона, достигает накала. Светловолосый водитель возвышался над невысоким турком. Они тыкали друг в друга пальцами, их крики перекрывали городские шумы. Наконец американец двинулся назад к машине, неохотно забрался на сиденье и отъехал, высунув из окна руку с указующим в небо средним пальцем.

Иблис несколько секунд решал, что ему делать, но потом сделал выбор: не ехать за лимузином, а дождаться, когда выйдет КК. Хотя ученица и хороша в воровском деле, но достаточно благоразумна, чтобы без надлежащей подготовки попытаться украсть карту или посох. Она должна все хорошо спланировать, ничего не оставляя на волю случая — как он ее и учил.

И действия будут спланированы так, словно она марионетка на ниточках, которые дергает он. КК понятия не имела, что ее ждет.

Глава 20

Майкл и КК лежали, распростершись, голова к голове, на десятифутовой гранитной стене, окружающей дворец Топкапы. Оба слушали, всматривались. Эта стена была словно границей между двумя реальностями: в одной кипела жизнь с ее прохожими, лоточниками, ресторанчиками, а другая представляла собой безмолвный мир прошлого, тихий, безмятежный, всеми оставленный к ночи. Они вдвоем, словно пара в синхронном плавании, чуть перекатились по стене и бесшумно приземлились на траве Двора янычар. Майкл огляделся, отметил, что большинство охранников сосредоточены у запертых Султанских ворот в пятидесяти ярдах и лишь двое обходят территорию.

Охранники ни на что вокруг не обращали внимания; они погрузились в разговор между собой и не заметили, как парочка, сделав перебежку, остановилась в тени древнего здания-кладовки.

Оставаясь в тени, похитители двинулись мимо церкви Святой Ирины и Монетного двора, мимо ряда старинных каменных зданий и хранилищ. Ни на мгновение не расслабляясь, добрались до группки кипарисов. Здесь легли на землю — их темная одежда представляла хорошую маскировку. КК подоткнула волосы под темную спортивную шапочку, и ее светлые пряди не стали видны. У Майкла на плечах были две бухты веревки и водонепроницаемая сумка у бедра.

А немногим ранее они прошли, не задерживаясь, через ресторан «Микла Ики» и через заднюю дверь вышли туда, где их ждал Буш. Тысяча долларов, которые они вручили метрдотелю, обеспечила не только сохранение в тайне их маневра, но и алиби. Они не видели Иблиса, но не сомневались, что он или его люди ведут наблюдение за рестораном. Они заплатили двойную плату за отдельный кабинет и дали щедрые чаевые всем, чтобы те держали язык за зубами. КК сомневалась, что Иблис войдет в ресторан, но если войдет, то это ему ничего не даст. И, тем не менее, они не могли «есть» целую вечность, не вызывая подозрения. По их расчетам, они имели запас в два часа.

Перед ними были Ворота приветствий, большие, внушительные на фоне ночного неба. Под арочным входом перед большой темной дверью стояли два разговаривавших вполголоса охранника.

Сент-Пьер вытащил из заднего кармана карту и расстелил ее на траве перед ними. КК передала ему небольшой фонарик с тонким лучиком, его красная линза снимала всякий отсвет, когда Майкл водил лучом. Оба молча просматривали карту, переводя взгляд с нее на охранников. Слева крепостная стена граничила с Археологическим музеем, почти невидимым под соседними крупными сооружениями и кронами деревьев.

Майкл двумя пальцами показал на КК, потом на свои глаза и, наконец, на охранников, чтобы она сосредоточила на них внимание. Сам он непрерывно просматривал окрестности — не возникло ли где движение. Без слов они поднялись и под кронами деревьев двинулись к дальнему углу.

Перебежав открытый участок, остановились у внутренней стены, которой был обнесен сам дворец. Сделанная из камня и кирпичей, скрепленных тяжелым раствором, она представляла собой вызов для скалолаза.

— Сделаем, — сказала девушка, оглядев препятствие высотой в двадцать футов.

Майкл покачал головой, нащупал пальцами трещинку между камнями и, прежде чем КК успела шевельнуться, начал карабкаться по стене. Стена была древней, но ее содержали в хорошем состоянии. Пальцы и ладони его жгло при подъеме по кирпичной поверхности. Он находил едва ощутимые щелочки в швах толщиной в половину дюйма, и глубина этих щелочек по мере подъема становилась все меньше и меньше. Тени на стене лежали неровными пятнами, заставляя Майкла смещаться вместе с ними, чтобы не быть замеченным. Он добрался до верха за минуту, скинул бухту веревки с плеча, быстро завязал ее на торчащей из стены трубе и кинул другой конец в протянутые руки КК. Та поспешила вверх, перебирая веревку руками, и через десять секунд стояла рядом.

По запискам Симона и собственной разведывательной экскурсии Майкл знал, что самая современная охранная сигнализация в Топкапы имелась в наиболее посещаемых местах, где хранились ценные предметы, тогда как маршрут, которым они шли, и пункт их назначения ни для кого не представляли интереса.

— Может быть, ты мне уже скажешь, куда мы направляемся? — прошептала КК.

— Здесь, наверху, очень мило, — оглядываясь, ответил Майкл.

Перед ними лежала территория замка, османское святилище, залитое бледно-голубым лунным светом. Дворец был громаден: собрание архитектурных структур различного размера, восходящих к культурному наследию как Востока, так и Запада: характерные для Ближнего Востока арки, европейские башни, азиатские крыши — верное отражение многообразного культурного прошлого Стамбула.

Наконец Майкл повернулся и улыбнулся, показывая на внутренний круг за вторым двором. КК прищурилась, ее глаза, наконец, остановились на скоплении оранжевых конусов вокруг темного котлована рядом с белым мрамором Библиотеки Ахмета в третьем дворе.

— Сегодня днем, когда мы выходили из сокровищницы, я видел эти строительные конусы вокруг того котлована. — Майкл вытащил чертеж электрической раскладки и разложил его на стене. — Я нашел это у Симона. Здесь показано, где ведутся работы, где они собираются проложить новые кабели. Проводя все эти обновления, они попали в пустоты, которые им нужно укрепить и перекрыть.

— Ну и?..

— И, — Майкл вытащил вторую карту, на которой были показаны два туннеля, прокопанных евнухами. — Как насчет того, чтобы проверить под землей? — Он сложил бумаги и сунул их в карман. — Идем, прогуляемся. — Встал, набросил бухту веревки на плечо и, не дожидаясь ответа, двинулся по стене к крышам.

КК несколько секунд смотрела вслед идущему в тени, потом поднялась и потрусила за ним. Они словно оказались в инопланетном мире. Крыши, в какой бы стране ты на них ни оказался, — это мир, ведомый немногим, не знающий себе равных и вызывающий почтительный трепет. Топкапы в этом смысле не составлял исключения. Перед ними открылась перспектива, которая на протяжении столетий была доступна лишь немногим. Толпы народа, мельтешащие внизу целыми днями, и не подозревали о той мирной атмосфере, что царила над их головами.

Отсюда дворец Топкапы представлялся неким органическим образованием, не имеющим ни общего плана, ни замысла, ни какой-либо симметрии. Здания разрастались во всех направлениях: вверх, наружу, вниз, вправо, влево, на восток, на запад. И все они были связаны синеватыми освинцованными крышами и куполами, башнями, похожими на минареты, и дымовыми трубами. У Майкла возникло ощущение, будто они идут уже несколько дней, пробираясь по плоским или имеющим небольшой наклон крышам, стараясь держаться подальше от кромок и вне поля зрения охранников, совершающих обход территории. Они миновали Башню правосудия, не задумываясь об иронии ее нахождения над гаремом и по соседству с Павильоном обрезания. Наконец, перебрались на крышу над выставкой миниатюр и манускриптов. Майкл оглядел открытое пространство внизу. В середине строительной площадки виднелся небольшой темный котлован, который, словно черная дыра, поглощал весь свет вокруг.

Они оглядели местность, убедились, что здесь никого нет, и направились к краю крыши. Спрыгнули с десятифутовой высоты, перекатились через спину и встали на корточки, потом поднялись и перебежали к белому зданию библиотеки, откуда перебрались к скоплению оранжевых конусов и экскаватору.

Майкл закрепил веревки на стальной раме экскаватора и, не раздумывая, ухватившись за одну из них, спрыгнул в котлован. Опустился на двадцать футов, остановился, глядя на силуэт КК, соскользнувшей вниз по соседней веревке. Повис в пустоте, чувствуя, как выдыхаемый им воздух ударяется в стенки. Вытащил фонарик из сумки, включил его, и темнота взорвалась светом. Они находились в каменном колодце, по стенам которого сочилась вода. Майкл направил луч фонаря вниз и обнаружил там отражающую водную поверхность, ожидающую их приземления.

— Так это и есть твоя великая идея? — раздраженно прошептала КК, включая свой фонарик.

Майкл даже не посмотрел на нее — соскользнул вниз от ее упреков.

Он опустился еще на двадцать футов. Конец его веревки лежал кольцом в воде, словно змея, готовая к атаке. Майкл замедлил спуск в нескольких дюймах от воды и посветил фонариком в то, что, как он теперь понял, было пещерой. Воздух здесь стоял прохладный; из округлого, куполообразного потолка выщелачивалась известь, образуя органический ковер кристаллических сосулек, торчавших из потолка. Майкл неторопливо осмотрел все вокруг, медленно вращаясь на веревке и рыская лучом фонарика. Открытое пространство имело удлиненную форму и при ширине около тридцати футов уходило вглубь на девяносто; стены, отделанные древним камнем и кирпичом и поблескивающие от влаги, усиливали звук падающих с потолка капель.

— Это водосборник, — сказала КК.

— И да и нет. — Майкл медленно погрузился в воду, достигнув дна на глубине около пяти футов — водная поверхность оказалась на уровне его плеч. Вода была чистая, как кристалл. Температура не превышала шестидесяти пяти градусов. — Это гораздо больше.

Водосборники, большие подземные запасы воды, известны вот уже много веков. Они представляли собой искусственные резервуары, где скапливалась чистая вода, которой пользовалась королевская семья и знать. Под Стамбулом находились сотни водосборников, которые иногда находили свой путь из векового забвения в жизнь города.

КК погрузилась в прохладную воду, дыхание перехватило.

Сент-Пьер вытащил компас из сумки, посмотрел на него в свете фонарика и направился на север по темной пещере.

— Что ты имел в виду, когда сказал «и да и нет»? — Девушка провела лучом фонарика по стенам, потолку, воде, внимательно осматривая их, словно опасаясь, как бы что-нибудь не появилось оттуда.

Майкл продолжал двигаться по воде, освещая путь перед собой. Наконец, что-то привлекло его внимание. На дальней стене он увидел высеченный в камне символ, оставшийся с доисламских времен. И хотя камень потрескался, сомнения в христианском происхождении символа не возникали.

— До Топкапы, до водосборника здесь находился монастырь. Об этом сказано в бумагах Симона. Основанный еще во времена Константина. Тогда часто строили на более старых зданиях и фундаментах, а еще чаще старое сооружение разбирали и использовали как строительный материал.

Майкл понял, для чего раньше служило это помещение. Он видел высеченные на стенах одно распятие за другим, под ними виднелись большие углубления, и в каждом из них находился каменный контейнер — гроб.

— Это склеп, — сказал он.

— Ну и ну. Словно мало того, что в этом месте и так жуть берет.

Они огляделись. Большинство гробов были целыми; некоторые из них разрушились, распались на части, и кости в них стали неотличимы от мраморного вместилища.

— Хорошо, что я не пила эту воду.

Пара пошла дальше; холодная вода оказывала воздействие на обоих, замедляла движение. Наконец они добрались до дальней стены — до тупика. Майкл посветил фонариком, но никакого хода не обнаружил. КК отклонилась влево, разглядывая стену, тоже ища какой-то ход, указание на запечатанную комнату.

Сент-Пьер осмотрел каменно-кирпичную стену, обошел ее всю и в какой-то момент почувствовал слабое движение воды, поток. Порыскал лучом фонарика — и, неожиданно нырнув под воду, исчез из вида.

КК повернулась — она внезапно оказалась одна с фонариком, который сжала изо всех сил, словно он мог ее каким-то образом защитить от темноты.

— Майкл?

Ответа не было.

— Майкл! — громким шепотом проговорила она. — Черт побери!

Кэтрин прошла по воде к тому месту, где только что стоял партнер, навела лучик на воду — нет ли его под водой. Она почувствовала, как водный поток омывает ее тело. Присмотрелась, увидела четырехфутовую темную трубу под водой. Подождала. Прошла минута.

Кэтрин никогда не говорила, ни с кем этим не делилась: ее давно одолевал страх перед темнотой, фобия, преследовавшая с шестилетнего возраста, когда она лежала на кровати, глядя на тени на стене, а из соседней комнаты доносился голос матери. Мать кричала и шептала, смеялась и плакала, словно разговаривала с гостями, наполнившими ее спальню, словно в ее комнате и в самом деле были люди. И тени будто начинали плясать, тянуться к ней, пытаясь утащить в какой-то иной, страшный мир. У матери часто случались истерики, иногда она впадала в приступы гнева, злясь на бесплотных призраков ее разума, отчего сердце КК разрывалось от ужаса. Глаза метались по темной комнате — она боялась, что вот сейчас ее схватит какой-то невидимый демон и унесет в то царство, где ее поглотит тьма.

Шли годы, Кэтрин научилась справляться со своими эмоциями, но страх этот на самом деле никогда не покидал ее, а иногда, если она находилась в темноте, ей казалось, что она снова слышит голос матери, которая зовет то криками, то шепотом, возвращая назад к тем ужасным ночам.

Теперь, когда девушка оказалась одна в темной пещере с фонариком в руке, ее нервы начали сдавать. Куда он девался? Может, попал в ловушку, и если она проплывает по этой трубе, не окажется ли она в таком же положении? Может быть, они утонут вместе? Полторы минуты. Страх начал переходить в злость. Ярость охватывала ее.

— Черт возьми, Майкл, — сказала она и нырнула в холодную воду.

КК светила фонариком в широкую трубу, благодаря бога за то, что фонари герметичные, водонепроницаемые. Она двигалась навстречу слабому потоку, ведя рукой по осклизлой поверхности. Очень скоро Кэтрин прошла всю длину трубы и оказалась в помещении меньшего размера — в преддверии водосборника. Вода доходила до плеч. Но она снова никого не увидела.

— Майкл! — шепотом проговорила КК, словно боясь, что потревожит мертвецов или кто-то услышит ее.

Она направила луч фонарика на карниз-дорожку шириной в три фута, опоясывавшую помещение на высоте около фута над поверхностью воды. Потом ухватилась за кромку и вытащила себя наверх из воды. Несмотря на прохладу, воздух был гораздо теплее воды, температура которой пробрала до костей. Пробежала лучом по дорожке — та была абсолютно сухой: значит, он не забирался сюда. Поднялась на ноги, когда Майкл неожиданно выскочил из воды на поверхность в дальнем углу помещения. Он жадно хватал ртом воздух после долгого пребывания под водой.

— Что это ты делаешь, черт побери?

— Что? — Майкл посмотрел на нее недоуменным и смущенным взглядом. — Тут еще одна труба длиной около сорока футов. Она ведет в другое помещение — я его проверял.

— Не смей больше так делать!

Майкл посмотрел на нее, приходя в себя.

— Ты в порядке?

Кэтрин горела желанием ударить его.

— Ты что — беспокоилась обо мне?

— А ты как думаешь?

— У тебя такой вид, будто ты увидела призрака. — Сент-Пьер подплыл к ней и выбрался на карниз.

— Нашел что-нибудь? — спросила КК, пытаясь сменить тему.

— Насколько я могу судить, этот карниз огибает всю комнату. — Майкл показал на противоположную стену. — Там есть старая дверь, к ней ведут три ступеньки. Наверное, когда-то эта лестница вела в самый гарем. По другую сторону этой стены — там, откуда я сейчас пришел, — есть еще одно помещение. Похоже, из него регулировали уровень воды в водосборнике. Наверх идет шахта. — Майкл помолчал. — В турецкие бани гарема — мы их видели утром. — Он протянул монетку, которую она бросила в щель решетки сегодня утром. — Держи, позаботился о твоем кошельке. — Указал на стену слева. — Мы знаем, что путь, которым мы пришли сюда через водосборник, находится за этой третьей стеной…

КК поднялась на ноги и подошла к четвертой стене, провела по ней рукой.

— Это единственная стена, за которой ничего нет, — сказал Майкл. Он подошел и встал рядом с нею. — Посмотри на карниз.

КК опустила глаза, провела взглядом по опоясывающему комнату карнизу.

— И что?

— Здесь он на шесть дюймов уже, — сказал Майкл, присев на корточки и постучав ладонью по стене. — Ее возвели гораздо позднее, чем карниз.

— Но из этого вовсе не вытекает, что там, за стеной, и находится часовня.

— Я знаю, — сказал Сент-Пьер. — Но вот из этого символа — вытекает. — Он показал на знаки, высеченные на камне в ближнем от них углу. Маленькие и грубо сработанные, они на первый взгляд представляли собой не более чем оставленные каменщиком обозначения из букв и линий.

Майкл вытащил копию письма, похищенного у Веню. Хотя бумага промокла и линии начали размываться, символ в правом верхнем углу соответствовал тому, что они видели здесь.

— Это символ великого визиря Мехмета Соколлу, а внизу Симон написал: «Сыновья Авраама». Вот во что верил великий визирь. Он был человек широких взглядов и толерантно относился к разным верам — к иудаизму, христианству и исламу, объединенным общим богом, общим пророком — Авраамом. — Майкл отошел назад, переместился по карнизу в дальний угол помещения, оглядел стену. Его глаза впились в нее. — Я уверен, что построенная им часовня находится за этой стеной.

— Отлично, — сказала КК, обводя взглядом камни, оценивая строительный раствор — перед ними стоял непреодолимый барьер. — И как мы, по-твоему, проберемся через эту стену?

— Можешь об этом не волноваться. Мы нашли то, за чем пришли. — Майкл посмотрел на свои водонепроницаемые часы: было десять тридцать. — Мы должны вернуться в ресторан, чтобы у твоего друга Иблиса не возникло никаких подозрений.

— Не называй его, пожалуйста, моим другом, — со всей серьезностью сказала КК.

— Извини.

КК спрыгнула в воду и двинулась к трубе.

— Ты так и не сказал, как собираешься пробраться через эту стену.

Он прыгнул следом и тоже пошел к трубе, но прежде оглянулся.

— Наверно, придется воспользоваться чем-то громким.

— Отлично. У меня сразу поднялось настроение, — сказала КК и нырнула.

Глава 21

Майкл и КК вошли в ресторан через задний вход, дали метрдотелю еще две сотни чаевых и вышли из передней двери. Они стояли на тротуаре в сухой одежде, которую Буш держал для них в машине, и смотрели, как их друг подъезжает из-за угла. Пол остановил машину прямо перед ними, вышел и, подмигнув, открыл им заднюю дверь. Они сели в лимузин, из которого вышли двумя минутами ранее всего в одном квартале от этого места.

Некоторое время назад они выбрались из водосборника и вернулись на крышу дворца, по которой пробрались в переднюю часть комплекса. Мокрые, с бухтами веревки на плечах, они слезли с дальней западной стены на боковую улочку, где их и подобрал Буш.

— Завтра вечером здесь будут сотни людей и бог знает сколько охранников, полицейских и ребят в штатском.

— Это нам весьма на руку, — сказал Майкл. — Охрана будет считать, что никто не рискнет провернуть какую-нибудь авантюру. А Иблис — он в последнюю очередь будет подозревать что-то в этом роде, в особенности если увидит, как ты пойдешь в Софию.

Кэтрин кивнула.

— А наш добрый старый Пол — он будет присматривать за Иблисом, чтобы быть уверенным, что тот не предпримет ничего неожиданного.

КК и Буш обменялись улыбками в зеркале заднего вида.

— Кстати, — сказал Майкл, — а где наш друг?

— В пяти машинах за нами, — сказал Буш. — Он видел, как вы вошли в ресторан, а потом вышли, и все это время оставался на месте.

Майкл и КК повернулись, чтобы посмотреть через заднее окно, но не увидели ничего, кроме моря желтых такси.

— Как видите, он следит за мной, — сказала КК.

— При нем сейчас двое. Я думаю, они будут всю ночь наблюдать за отелем, а он поедет домой баиньки. — Пол помолчал, потом спросил: — Так что — получается?

— Придется подготовить кое-какие штучки — для меня. — Девушка повернула голову и улыбнулась. — А Майклу нужно найти что-нибудь громкое.

— Ему нельзя давать ничего горючего. Даже спичка в его руках может привести к концу света. — Буш рассмеялся. Машина остановилась у входа в отель. — Я, пожалуй, загляну в бар. Встретимся с утра пораньше.

— Спокойной ночи, Пол. Сказать «спасибо» — значит ничего не сказать, — проговорила Кэтрин.

— «Спасибо» от тебя? Ничего лучшего я бы и пожелать не мог.

КК и Майкл вышли из лимузина и направились в холл отеля.

— Знаешь, такого необычного свидания у меня в жизни не было.

Кэтрин улыбнулась ему.

— Не уверена, что это можно назвать свиданием.

— А как бы ты это назвала? — Они подходили к лифту, и он чуть прижался к ней.

— Майкл, — вполголоса сказала КК, внезапно чувствуя, что ей не хватает слов.

Сент-Пьер увидел, как ее глаза наполняются сожалением, между ними вдруг возникла какая-то неловкость.

— Я не думаю, что мы с тобой…

Лифт опустился.

Они стояли одни в кабине в неловкой атмосфере, и если еще несколько минут назад непринужденно болтали, то теперь с трудом подыскивали слова. Двери начали закрываться, когда внутрь просунулась рука.

— Подождите, — сказал с французским акцентом пожилой человек. И внезапно кабину, рассчитанную на шестерых, заполнила группа из восьми человек. Майкл и КК оказались прижатыми друг к другу.

— Извини. — Майкл заглянул в глаза.

КК ничего не могла с собой поделать — теплая волна прошла по телу. Толпа напирала, давая возможность дверям закрыться, и их губы чуть не соприкасались.

— И ты меня извини.

Лифт поднимался медленно. Они оставались в собственных мирах, не обращая внимания на смех и болтовню толпы французов, которые под веселые разговоры вывалились из лифта, оставив Майкла и КК в тишине.

Дверь закрылась и открылась опять несколько мгновений спустя, выпуская их на четвертом этаже.

Сент-Пьер повел Кэтрин к ее номеру. И не мог оторвать глаз от ее волос, тела, чуть покачивающегося рядом.

— Майкл, — сказала КК. Хотя она и повернула к нему голову, но отвела глаза. — Извини, что втянула тебя в это.

— Ничего ты меня не втянула.

— Не могу выкинуть из головы плачущую Синди и Симона… Я всю жизнь обманывала ее. Я обманула тебя.

— Это ничего.

— Нет, не ничего. Ты думал, что имеешь дело с другим человеком — с честным и заслуживающим доверия… но это не про меня.

— Кэтрин, — сказал Майкл, видя ее боль.

— Я покончила с ложью. Я перестала скрываться.

— У тебя были причины.

— Нельзя лгать тем, кого любишь. Я вижу, как моя ложь сказалась на Синди. Я должна сказать тебе правду.

Майкл тепло улыбнулся.

— Некоторые люди не созданы для любви, а другие рождены для нее. — КК перевела дыхание. — Я не могу заменить тебе жену…

— Я и не прошу тебя об этом…

— Позволь мне закончить. Не знаю, как это сделать. Ты такой хороший человек, ты заслуживаешь многого, а мне нечего тебе предложить…

— Сейчас не время думать об этих вещах. Давай сосредоточимся на спасении твоей сестры и Симона, а потом сядем и поговорим. Никто не знает, как лучше, и меньше всего — я. — Майкл протянул руку и нежно притронулся к щеке Кэтрин. — Давай отложим это пока. У нас всегда есть завтра.

КК заглянула в его глаза. Лишь какие-то дюймы отделяли их лица друг от друга. Мгновение молчания затянулось.

— Извини. — Кэтрин сделала шаг к двери, открыла ее электронным ключом. — Спокойной ночи.


Дверь захлопнулась — она вошла в свой номер. Сразу же направилась наверх в громадную ванную, включила душ и разделась. Вступила в гранитный поддон, и горячая вода хлынула на ее тело — КК надеялась, что это как-то вернет ее к жизни. Через пять минут, когда усталость заполнила ее, она выключила воду, завернулась в громадное полотенце и вышла на мраморный пол.

Вдруг ее обуял страх, сотрясла дрожь. Кэтрин подняла брюки с пола и засунула руку в передний карман, думая, что потеряла… Но ее пальцы нащупали и вытащили его. Она крепко схватила крохотный предмет и соскользнула по стене на пол. Пар от горячей струи душа медленно рассеивался.

Она сделала все, что в ее силах, чтобы его не нашли охранники, когда ее похитили в Амстердаме, когда Иблис рылся в ее карманах и нашел визитку отца Майкла. Она смогла пронести его с собой, когда их привезли в тюрьму «Хирон», и никто об этом не догадался. Его рыночная стоимость была невысока, но для нее эта штука была бесценна. Единственный подарок, который ей сделали из любви. Она прочла гравировку «Всегда есть завтра» и надела медальончик от «Тиффани» на шею. Потом закрыла глаза и прижала медальон к своему телу, словно прижимала сердце Майкла, а потом задремала, закутавшись в полотенце на полу ванной.


Сент-Пьер стоял на балконе своего номера, глядя на ночной Стамбул, на Азию за Босфором, размышляя над словами КК. Она пробудила в нем то, что, как он думал, уже умерло, было похоронено вместе с Мэри. Где-то там, в глубине себя, он нашел свое сердце.

Несмотря на ее слова, Майкл не мог так просто расстаться с ней. Сильная и умная, ее эмоции прошли проверку на самом суровом оселке, и в то же время она продолжала идти по жизни и улыбаться. Они так похожи. И не только по роду занятий, не только по их отнюдь не традиционному ремеслу, но и по личностным свойствам, по характеру.

Однако на протяжении нелегкого дня, несмотря на все проблемы, его не переставал мучить вопрос, который им еще предстояло обсудить: безопасность КК. Говорила она так, будто отдавала себе отчет в том, что делает, и он не сомневался: она знает, что делает, иначе Симон никогда не стал бы пользоваться ее услугами.

Но Майкл как никто другой знал, что опасности существуют постоянно. Случались такие неожиданные повороты, что ты мог расстаться с жизнью, даже не успев понять, что происходит. Сент-Пьер слишком часто ходил по грани, и вот что пугало его: он все время спрашивал себя, что случится, если и ее ждет такой поворот? Уцелеет ли она или исчезнет из его жизни?

Майкл сосредоточился. Если они хотят заполучить карту, если они хотят спасти Синди и Симона, то нужно все время быть начеку. Он должен отринуть свои мысли о КК, свои страхи и эмоции и думать только о предстоящем деле. Только так они добьются успеха, только так уцелеют.

Сент-Пьер вышел с балкона и поднялся по лестнице в спальню. Он разделся, залез в кровать и вытащил папку с документами. Это были еще не усвоенные им документы Симона из его сумки. Бегло просмотрев их сегодня днем, он решил отложить это дело на потом.

В глаза бросились некоторые слова, и Сент-Пьер решил, что кое-что пока лучше держать при себе. На вопросы о карте, о том, на что она указывает, Симон отвечал очень уклончиво, и Майкл понимал, что у священника есть основания быть скрытным. И вот, поскольку Симон был его другом и поскольку он отвечал на вопросы уклончиво, Майкл решил, что, прежде чем делиться информацией с КК и Бушем, нужно самому с ней разобраться.

Принявшись листать бумаги, он увидел изображение турецкого корсара, который поставил одну ногу на носовой поручень; ветер трепал его длинные каштановые волосы, перепутавшиеся с густой бородой. На нем были широкие, раздуваемые ветром темно-бордовые штаны, подпоясанные темно-синим поясом. На плечах темный плащ, приподнятый потоком ветра, а в руке он сжимал длинную турецкую саблю.

Кемаль Рейс был турецким корсаром, который стал знаменитым адмиралом в Османской империи. Он родился на Галлиполи, и его настоящее имя Ахмед Кемаледдин. Он плавал по морям на протяжении сорока лет, захватывая и грабя корабли в Средиземноморье, Черном море, а также доплывал до Индийского океана и Китайских морей. За это время он накопил огромное богатство и стал одним из самых влиятельных людей в империи.

Вместе с картинкой на скрепке висела копия письма на иностранном языке и приложенный к нему английский перевод. Это приложение было написано в корабельном журнале Борой Селилом, капитаном флагманского корабля флота под командованием Кемаля Рейса.

16 апреля 1511 года по юлианскому календарю

В океанах Индии нам встретился китайский корабль, довольно большой — длиной более семидесяти пяти метров. Паруса порваны, их трепал ветер. Китайцы плохие мореходы, а потому наши ряды охватило возбуждение. Кемаль Рейс, я и команда из тридцати человек поднялись на борт этого корабля, но обнаружили, что весь его экипаж мертв, словно они все погибли в приступе ужаса. Китайцы выцарапывали себе глаза, сами отрубали себе конечности, вонзали ножи в сердца — их окровавленные пальцы все еще сжимали рукояти кинжалов. Будучи корсарами, мы близко знакомы со смертью и сами убили столько невинных, сколько звезд на небе, — убивать для нас так же естественно, как дышать, — но то, что мы увидели, наполнило наши сердца ужасом. Это не было делом рук человеческих.

Кемаль и я приказали команде стоять на страже, а сами, взяв еще троих человек, спустились в чрево корабля. Обнаружилось, что все фонари горят, запасы еды не тронуты, но живность, как и экипаж, мертва — они перебили друг друга. К обычному трюмному запаху примешивался сильный запах тления — мы нашли там мертвых китайцев; все они, как и их товарищи наверху, покончили с собой.

Кемаль нашел капитанскую каюту на корме. Китайский капитан был высоким человеком — более четырех локтей[23]. Он покоился на полу, сжимая саблю в руке, а его голова лежала в дальнем углу каюты. Длинные черные волосы слиплись от засохшей в них крови. Под его полуоткрытыми веками виднелись одни только белки глаз, рот открыт.

Мы не стали разглядывать тело, а обратились к столу с картами. Тут находились сотни карт, все они хранились на полках под столешницей. Кемаль приказал нам как можно скорее связать карты, а сам принялся разглядывать ту, что лежала на столе. Громадная, тщательно прописанная, никогда прежде я не видел карту такого охвата и точности. Мы остались в каюте, и когда наши люди вышли со стопками карт, нам показалось, что мы слышим голоса. Мы оглянулись, но никого не увидели и решили, что это после всех ужасных картин, что предстали нашим взорам, разыгралось наше воображение.

Но потом донеслось низкое, едва слышимое гудение. Мы обнажили сабли, сняли лампаду со стены и открыли дверь. Пошли на звук, доносившийся из носовой части трюма, где нашли запертую каюту.

Несколькими ударами кувалды Хадрид выбил замок.

Кемаль медленно открыл дверь, высоко держа фонарь, — и был почти ослеплен. Каюта, полная золота. Под грудами драгоценного металла, перемежающегося с драгоценностями — алмазами, рубинами исключительной чистоты и размеров, какие нам и не снились, — не было видно пола. В дальнем углу лежали стопки книг и свитков, древних пергаментов, исписанных шкур животных, даже камней с высеченными на них письменами на незнакомых языках.

И в середине всего этого сидел человек. Он был лыс и ужасающе стар, хотя лицо у него гладкое, без морщин, словно он никогда не улыбался и не хмурился, никогда не испытывал никаких эмоций. Время не тронуло его кожу, если не считать одного-единственного шрама, рассекавшего правую щеку.

Он сидел, скрестив ноги, на большой бархатной подушке, держа в руках темный стержень и неторопливо напевая что-то под нос. Кожа цвета жидкого чая лишена волосяного покрова. Он не был китайцем или индийцем, турком, европейцем, африканцем или арабом. Казалось, имел черты всех рас и никаких в отдельности. Он был спокоен, являя собой саму безмятежность.

Человек медленно открыл глаза и принялся разглядывать наши лица и одежду. Он, казалось, не охранял сокровища — при нем не было оружия — и не демонстрировал ни малейших признаков агрессивности. Мы не знали, то ли перед нами член экипажа, то ли пират; то ли пленник, то ли хранитель. На нем была шерстяная крестьянская одежда и деревянные башмаки. Когда он встал, мы увидели посох в его руках. Длина его составляла два с половиной локтя, а сделан он из какого-то темного неестественного дерева. Его по всей длине обвивали две змеи с открытыми пастями, они готовились атаковать друг друга на вершине посоха. Глаза из кроваво-красных рубинов, которые посверкивали в свете фонаря; их блестящие серебряные клыки словно готовы были вонзиться в противника.

Кемаль спросил у человека, кто он такой, но ответ получил на языке, которого не слышал никогда раньше. Человек начал говорить медленно, разборчиво и, казалось, с каждой фразой переходил с одного языка на другой, и наконец мы увидели, что наш старший помощник кивнул, поняв сказанное. Хадрид Ловлаис служил на корабле уже пять лет — крупный, смуглый, свирепый воин родом из индийских джунглей. Он начал медленно говорить, обращаясь к человеку. Вежливо, вполголоса — что необычно для него. Да и вообще к таким манерам на морях мы не привыкли.

Наконец Хадрид повернулся к Кемалю и произнес два слова:

— Мы мертвы.

Потом сказал, что этот человек путешествует с сокровищами уже не один месяц, а сокровища похищались много раз после того, как их извлекли из горы, где они хранились много веков. Человек назвал их сокровищами дьявола, которые украдены из самого ада, и владение ими ведет только к безумию и смерти.

Пожилой человек с кожей цвета чая не просил, не умолял, он просто сказал, что Кемаль и его команда должны вернуть сокровища их настоящему хозяину.

Кемалю уже исполнилось шестьдесят лет. Он выиграл бессчетное количество сражений, награбил столько сокровищ, что не смог бы потратить их и за сто лет. Он видел жизнь и смерть чуть не каждый день, исполнял роль бога столько, что уже и забыл, когда это началось. Но при всем этом оставался человеком верующим, правоверным мусульманином, который исполнял пять священных обязанностей. И, как истый мусульманин, верил в Аллаха, в Мухаммеда, ангелов и в особенности верил в ад. Он знал не понаслышке, что такое зло, видел деяния дьявола, и то, что предстало его взгляду на этом корабле, стало истинным проявлением зла.

Человек медленно протянул руку к Кемалю, к карте, которую тот держал под мышкой. Капитан передал свиток. Человек развернул и указал то место, куда надлежит вернуть сокровища.

Мы перегрузили золото и драгоценности в трюмы трех самых больших наших судов. Отобрали команду из двух сотен человек и проложили маршрут по Индийскому океану до Бенгальского залива. Оттуда нужно двигаться вверх по реке в неизвестные земли и дальше пешком — проводником должен служить старик. Мы собирались добраться до самых высоких пределов земли, чтобы вернуть сокровища самому дьяволу.

Кемаль передал набор китайских карт своему племяннику Пири и приказал ему вести флот мимо мыса Доброй Надежды в Средиземное море и назад в Стамбул.

Майкл переваривал письмо османского капитана. Теперь ему стало ясно, откуда Пири почерпнул большую часть информации о восточной части карты и почему история о сокровищах и злом роке все еще могла многих повергнуть в ужас; но вот чего он не мог понять, так это почему Рейс решил разорвать карту.

Однако потом Сент-Пьер прочел последнюю переведенную записку в пакете. Коротенькое письмо, адресованное Пири, и приписка к нему, сообщающая, что оно доставлено после длившегося четырнадцать месяцев путешествия корсаром Хадридом Ловлаисом, который умер через два дня после доставки письма.

24 сентября 1513 года

Пири, посылаю тебе этот посох со змеями, который стал нам известен как Ключ вечной ночи. Делаю это от имени твоего дядюшки, который умоляет тебя спрятать его вместе с картами, что взяты с китайского корабля, и ни в коем случае не упоминать о месте нашего назначения. Мы не предлагаем никакого объяснения тому, что нами найдено, но ты должен знать, что вся команда, кроме меня, Хадрида и трех других, включая Кемаля, погибла. Знай, что человек пока не готов воспринять истины, которые стали известны нам. Не таким людям, как мы, решать, когда и какие знания должны получать империя и мир. Пойми, есть вещи, о которых лучше не знать никогда, которые лучше никогда не открывать.

Салям,
Бора Селил

Майкл задумался над апокалиптическими словами Боры. Только теперь он понял, почему Пири разорвал свою карту пополам, затратив столько трудов на ее создание. Наконец начали собираться в единое целое части той тайны, которую пытался раскрыть Иблис.

Майкл прикрепил к рисунку два письма и засунул назад в папку. Он решил, что не будет рассказывать об этом КК. То, что он прочел, что он узнал, не окажет никакого влияния на выполнение их насущной задачи, не скажется на том, как они должны сделать задуманное. Это знание будет только отвлекать от главного. Он решил, что сохранит слова Боры Селила при себе и прислушается к его предостережению:

«Есть вещи, о которых лучше не знать никогда…»

Глава 22

Частный «Боинг» выкатился из ангара, его белая краска засверкала в лучах восходящего солнца. Он покатился по рулежной дорожке к взлетной полосе и вскоре уже взмыл в воздух, убрал шасси и направился на запад. Часы показывали четверть седьмого утра.

Буш стоял в громаде ангара и смотрел вслед самолету, который вскоре превратился в точку. Потом потер усталые глаза и посмотрел на желтый «Фиат», который ехал за ними от самого отеля. За рулем был не Иблис. Буш и не предполагал, что он будет двадцать четыре часа в сутки семь дней в неделю вести за ним наблюдение. За рулем сидел темноволосый турок с худым лицом. Он сейчас стоял, облокотясь на машину, и тоже провожал самолет взглядом. Буш видел, как этот человек допил кофе, бросил пустую чашку на землю, сел в машину и уехал.

На какое-то время КК осталась единственным объектом внимания Иблиса, и это должно было позволить Майклу и Бушу без помех подготовить и осуществить то, что они задумали.

— Безобразная трата керосина, — сказал Пол голосом, который гулко прозвучал в пустом пространстве высокого ангара.

— Ну, он полетит только в Грецию. И сегодня вечером вернется, — сказал Майкл.

— Все равно трата денег.

— Это стоит того, если таким образом Иблис потеряет меня из вида. Пока он считает, что меня нет в стране, ему и в голову не придет узнать, что мы задумали.

Майкл стоял перед длинным верстаком в задней части ангара. «Ататюрк Прайвит Компани» сдавала в аренду бизнесу здания, экипажи и самолеты, предлагая любой сервис — от полного обслуживания самолетов сертифицированными механиками до снабжения едой и напитками роскошных самолетов. Майкл заплатил команде механиков деньги, чтобы они освободили для него ангар на день, предоставив в его распоряжение все инструменты и материалы.

Он поднял три больших рюкзака, положил их на верстак, проходивший вдоль всей задней стены. Расстегнув все рюкзаки, принялся методически вытаскивать их содержимое. Из первого — шесть бухт альпинистской веревки, две подвесные системы и четыре карабина, набор, включавший отвертку, многофункциональный инструмент и маленький ломик, и, наконец, четыре кожаных тубуса. Затем он залез в следующий рюкзак и вытащил четыре пистолета «ЗИГ-Зауэр», коробку с магазинами, четыре коробки с патронами, израильскую снайперскую винтовку с лазерным прицелом и две кобуры. Он положил это рядом с двумя дайверскими ножами с резиновыми ручками, двумя рациями и альпинистской оснасткой.

— Мы что собираемся — карту украсть или воевать? — сказал Буш, отодвигая сумку.

— Брось. Я пока не знаю, что мне может понадобиться.

Пол вытащил из рюкзака большой пластиковый пакет с маленькими черными коробочками.

— Портативная сигнализация, — сказал Майкл. — Что-то вроде растяжки. Они посылают радиосигнал, когда срабатывает лазер.

— Ты только Дженни такие не давай. Она все еще думает, что я возвращаюсь домой в одиннадцать.

Майкл улыбнулся, когда Буш вытащил четыре электронных чипа. Он внимательно рассмотрел их, увидел надпись «GPS».

— Боишься потеряться?

— Слушай, они мне помогают находить моих собак. Я, когда бегаю или иду в турпоход, засовываю им эти чипы под ошейник.

— Ты два года не бывал в турпоходах, — пренебрежительно сказал Буш.

— У нас что, в половине седьмого ум за разум заходит? Вот что бывает, когда гуляешь до двух ночи.

— Спасибо, мамочка. — Пол покачал головой. — Да, я чистил зубки.

— Когда рядом нет жены, кому-то нужно подтирать тебе попку. — Майкл улыбнулся и взял чип. — У нас у каждого должен быть один при себе на тот случай, если потеряемся. Они подают сигнал на это. — Майкл поднял маленький ресивер на тарелке. — Работает где угодно.

— Где угодно?

— По крайней мере, где угодно на земле.

— Напомни мне, чтобы я его выкинул.

— К твоему сведению. Большой Брат уже ведет наблюдение. Они внедряют гораздо более дешевый чип в сотовые телефоны. В наши дни очень трудно потеряться.

— Спасибо за урок, Джордж Оруэлл.

Из последнего пакета Майкл вытащил что-то похожее на колбаску замазки.

— Господи Иисусе! — воскликнул Буш. — Ты таскаешь это в самолете?

Майкл даже не поднял глаз, вынимая три кубика взрывчатки C4 и кладя их рядом с замазкой.

— Да мы могли просто подорваться к чертям собачьим!

— Не говори глупостей, — сказал Майкл, вытаскивая пакетик с маленькими электронными взрывателями. — Как это могло взорваться без капсюлей?

— Ты что, собираешься разбудить соседей?

— Только если я воспользуюсь этим.

— Не думаю, что КК будет рада, если ты подорвешься.

— Я не говорю, что собираюсь пользоваться взрывчаткой. Просто на всякий случай ее нужно иметь.

— Ты уже понял, как она собирается поднять крышку с гроба?

— Ты имеешь в виду крышку гробницы Селима? — Майкл протянул другу набросок какого-то хитроумного приспособления.

— По виду — просто класс. — Буш посмотрел на бумажку и повернулся, собираясь уходить. — Нужно что-нибудь пожевать. Пойду, посмотрю, что тут есть. Надеюсь, обычный бекон с яйцами они делают. Пончиков тут у них ведь нет, а?

Майкл словно не слышал друга, который прошел по ангару к огромной кухне и исчез внутри.

Он взял свой чертеж и направился в подсобку. Там было все, что может потребоваться для ремонта самолета, начинай от клапанов и масла до кожаных сидений и инструментальных панелей. Майкл подошел к какому-то приспособлению у дальней стены, ухватил шесть длинных резиновых шлангов, завернутых в материю; это было суперпрочное оборудование, используемое в пневматических системах управления самолета. Взял несколько медных трубок и четыре алюминиевые рамы, пригоршню латунных фитингов и ручной насос.

Он отнес все это на верстак и разложил перед собой. Потом расправил лист и несколько мгновений вглядывался, размышляя, планируя. Потом принес ацетиленовую горелку, разжег пламя до температуры две тысячи двести градусов Цельсия и принялся за работу.

Глава 23

Иблис сидел в «Хонессе» — кафе под открытым небом на Базаре пряностей — и попивал утренний кофе.

Перед ним стоял его человек — Джахара, который сообщил, что видел, как взлетел ранним утром «Боинг» со спутником КК. Этот самолет был таким же роскошным воздушным транспортным средством, как «Кадиллак» — наземным, и Иблис даже одно время подумывал, не купить ли ему такой себе. Но решил, что ни к чему тратить деньги, когда самолет Веню в любое время, круглый год в его распоряжении.

Он не обращал внимания на Джахару — смотрел, как по тротуару проходят туристы; его глаза прочесывали толпу, искали кого-то. Наконец он отпустил подчиненного, махнув рукой — его глаза остановились на пожилом человеке.

На нем был помятый твидовый костюм, редкие седые волосы на крупной голове зачесаны назад, плечи ссутулились — прожитые годы тяжелым грузом легли на них. Приближающийся человек опирался на узловатую сосновую трость, а в другой руке нес черный кожаный портфель.

Рей Джасперс, как и Иблис, был еще одним экспатриантом; он бежал из Чикаго сорока годами ранее. Его юридическая фирма в Гааге вот уже двадцать лет вела дела Веню. Несмотря на преклонные годы и хромоту, Джасперс стал королем информации и корпоративного шпионажа; он знал, какие компании уязвимы, какие финансовые сотрудники и где снимают сливки с доходов и кто в каких шкафах хранит скелеты. Его источники никогда не вызывали сомнений и никогда не подводили. Если Иблис был левой смертоносной рукой Веню, то Джасперс — правой, которая точно наводила прорезь прицела на жертву.

Юрист подошел к столику Иблиса и сел без приглашения, не сказав ни слова. Положил на столешницу портфель и вытащил оттуда папку из плотного картона.

— Кофе? — предложил Иблис.

— Нет. От кофе у меня через пятнадцать минут идет позыв помочиться, и ничего более, — ответил Джасперс хрипловатым прокуренным голосом, огляделся, вытащил платок из нагрудного кармана и протер потный лоб. — У тебя все по плану?

Собеседник кивнул, отхлебывая кофе. Между ними явно существовала напряженность.

— Надеюсь, — обвинительным тоном проговорил Джасперс. — Веню будет здесь завтра. Он проявляет нетерпение.

— Он с момента зачатия проявляет нетерпение, — раздраженно ответил Иблис, не в силах скрыть своего отношения к боссу. — Беспокоиться не о чем.

Джасперс подтолкнул к нему папку.

— Быстро ты сработал.

— Я всегда работаю быстро.

— Думаю, тебе это покажется весьма интересным, — сказал юрист, вставая.

— Ты уже уходишь? — спросил Иблис с улыбкой.

— Ничего личного, но нам с тобой говорить не о чем, — ответил Джасперс обыденным тоном, повернулся и пошел прочь.

Иблис смотрел вслед плетущемуся старику, пока тот не исчез из вида, потом махнул рукой официантке, чтобы она принесла ему еще кофе, удобно расположился на сиденье и начал читать о Майкле Сент-Пьере.


Буш проехал в лимузине мимо Султанских ворот, главного входа во дворец Топкапы, хотя точнее было бы сказать, не проехал, а прополз. Улицы были заполнены грузовичками, развозившими продукты, заказы к столу, газеты — все, что только мог себе представить Буш.

Люди толклись на улице, словно муравьи, тащили тележки с продуктами через гигантскую арку, выгружали цветы и выносили столики на тротуар, новостники устанавливали спутниковые тарелки на мобильные телетрансляторы. Все куда-то спешили, толкались, кричали на тех, кто оказывался на пути. Ощущение такое, что в городе проходит Олимпиада или розыгрыш Суперкубка, до начала которого остается час.

Пол окинул взглядом охранников и полицейских, которые стояли по бокам арки. У всех, кто проходил мимо них, на шнурке висел бейджик. Подъехал пикап, и его водитель махнул полицейскому, который в свою очередь махнул ему. Груз, который он вез, не вызывал сомнений: четыре новые рамки металлоискателей, какие используются в аэропортах.

— Придется тебе идти на дело сегодня, а? — сказал Буш, когда машина остановилась в пробке.

— Мы все время от времени преодолеваем трудности, — сказал Майкл с заднего сиденья, прижав нос к тонированному стеклу.

— И что — КК одна из таких трудностей? — Буш перевел рычаг в стояночное положение и повернулся к Майклу.

Тот смерил его испепеляющим взглядом.

— Мы перенесли все вопросы на потом.

Пол сидел молча; пауза затягивалась и, наконец, стала невыносимой.

— Не хочу показаться любопытным, но кто из вас это решил? Ты или она?

— Я, — солгал Майкл. — У нас сейчас более важные проблемы на руках.

— Это хорошо. Не то чтобы она мне не нравилась — она мне очень даже нравится. Не уверен пока, что вполне ей доверяю, но она хороший человек. Вообще-то я думал, что вы идеально друг другу подходите. И не потому, что оба пошли по дурной дорожке. Вы, казалось, даже когда ссоритесь, ведете себя одинаково. Но я прежде ошибался. Только ты сам знаешь, подходите вы друг другу или нет.

Буш повернулся, перевел рычаг на «вперед» и проехал целых пять футов, прежде чем снова остановиться в пробке. Опять перевел рычаг в стояночное положение и повернулся к Майклу.

— Пойми меня правильно. Ты ведь хочешь заполнить ту пустоту, которая образовалась в твоей жизни после смерти Мэри? Не имеет значения, с кем ты встречаешься, кого любишь — они никогда не станут Мэри. Боль останется с тобой навсегда. А когда ты найдешь новую любовь, она будет другой. Более сильной, менее сильной — не важно. Просто она будет другой. Я вижу, КК тебе небезразлична…

— Спасибо, Фрейд, — оборвал его Майкл. — Но у меня все в порядке.

— Значит, ты ее не любишь?

— Нет. — Майкл не отводил взгляда от окна.

— Просто хотел спросить…


Буш подъехал к «Фор Сизонс», остановился перед главным входом, взял черный рюкзак из багажника и компактную трехфутовую сумку синего цвета. Захлопывая крышку, краем глаза заметил Иблиса, который сидел на другой стороне улицы, не сводя взгляда с отеля.

Пол отнес вещи в холл и взглянул напоследок, чтобы еще раз убедиться: в машине на другой стороне улицы сидел Иблис и с ним еще один человек.

Майкла он высадил в другом конце квартала Султанахмет у небольшой квартирки, которую они сняли без всяких проблем и вопросов со стороны хозяев. Теперь Майкл должен залечь там до наступления темноты и времени, когда город впадает в вечернее безумие. Считая, что Сент-Пьер улетел из страны, Иблис, вероятно, решил, что Буш выполняет функции помощника КК, курьера на связи между нею и Майклом, доставляет ей необходимое оборудование, действует как ее шофер и обеспечивает безопасность. А поскольку Буш, по представлению Иблиса, не собирался отправляться с ней на дело в Топкапы, то он и проблем не создаст — привезет на место, и делу конец.

Пол направился прямо к лифту, поднялся на четвертый этаж. КК ждала его и, как только он постучал, открыла дверь. На ней была свободная футболка, волосы собраны сзади в пучок. Буш не мог оторвать от нее глаз. Даже без косметики она поразительно красива.

Они улыбнулись друг другу, Пол вошел, и она закрыла дверь.

КК взяла синее платье, лежавшее на стуле, и повесила его в шкаф.

— Очень мило, — сказал Буш, глядя на платье. — Кое-кто у нас принаряжается.

— Я купила его в бутике внизу. Обычно покупаю такие штуки, когда покрасоваться в них негде. Но сегодня…

— Ради Майкла?!

— Ради работы, — поправила его КК. — На тот случай, если ему понадобится моя помощь.

— Конечно, — сказал Буш с понимающей улыбкой. — Или если подвернется какой-нибудь особый случай.

— Так, — сказала Кэтрин, меняя тему, — ты сегодня похож на летнего Санта-Клауса.

— Да… — Он расстегнул черный рюкзак. — Я действительно принес кое-какие подарки.

Он вытащил три трехфутовых тубуса и передал их КК — объяснять назначение этих штук нужды не было. Затем извлек портативную рацию и наушник со встроенным микрофоном.

— Первый канал — основной для вас двоих. Я буду на втором.

КК взяла рацию и положила ее на стол.

— Как он?

— Майкл? — переспросил Буш. — В полном порядке. Как ты себя чувствуешь?

— Отлично. А что это ты спрашиваешь?

— Да так, проверяю. Я слышал, ты вчера немного переохладилась.

— Да, немножко, — вполголоса сказала КК.

— Послушай, я знаю, он мог наговорить что-нибудь. Я знаю, он не хотел торопить события. Но это не значит…

— Это он сказал?

— Я знаю, как бывает больно, когда дела не ладятся.

— Он что, сказал, что порвал со мной?

— А он не порвал? — спросил Буш, понимая, что его друг солгал, что это решение приняла КК.

— Я не могу думать о всяких второстепенных вещах, когда жизнь моей сестры в опасности. — Кэтрин говорила так, будто в первую очередь хотела убедить себя.

— Могу понять, — согласился Буш и повернулся к рюкзаку с оборудованием.

КК наклонилась и взяла рюкзак, принялась сама просматривать его содержимое. Извлекла из него две черные коробки.

— Он просил передать тебе эти портативные сигнальные датчики. Их можно вывести на третий канал — ты получишь сигнал, если кто-то попадет в зону действия датчика.

— Я знаю, как они работают.

Кэтрин, продолжая просматривать содержимое рюкзака, вытащила «Зауэр», несколько магазинов, веревку, нож, ломик и два водонепроницаемых фонарика.

— Столько всяких проблем, — сказала она, словно оправдываясь. — У меня мысли путаются. Никогда не имела долгосрочных отношений. А он был женат. Я никогда не смогу заменить ему прежнюю жену.

— Не сможешь, — честно сказал Пол. — Но кто сказал, что ты должна ее заменять?

Разговор снова заглох. Буш не чувствовал, насколько откровенно следует ему говорить. Он ненавидел роль посредника — докой в таких делах считалась его жена Джинни. Специалист по человеческим отношениям.

КК указала на синюю сумку.

— А что там?

— Вот что сказал Майкл и что передаю я: «Если не хватает сил поднять крышку саркофага, воспользуйся этим». — Буш вытащил из кармана бумажку с написанными от руки инструкциями и протянул КК. — Он сказал, можно попрактиковаться на обеденном столе, если ты понимаешь, о чем речь.

Девушка засунула инструкции в карман.

— Что еще он сказал? — В голосе вдруг прозвучало что-то подростковое.

Буш выпрямился во весь немалый рост и посмотрел на нее сверху вниз, провел рукой по своим перепачканным светлым космам и выдохнул:

— Хочешь мой совет? Не упускай его. Ты ему нужна, и я знаю, что он нужен тебе. Никого лучше ты не найдешь, уж поверь. И знаешь, я думаю, он тоже никого лучше тебя не найдет.

На лице Кэтрин появилась грустная улыбка.

Ему хотелось обнять ее, сказать, что все будет хорошо, что они спасут ее сестру, вытащат Симона, что у них с Майклом все получится, но он не был уверен.

Тут раздался стук в дверь, избавив его от необходимости принимать решение.

Они недоуменно уставились друг на друга. Никто не знал, что они сейчас здесь.

Буш дал знак КК отойти в сторону, а сам направился в двери, вытащил пистолет, снял его с предохранителя и, держа на изготовку, прижался к двери. Потом молниеносным движением схватил ручку и распахнул дверь, наводя пистолет на стучавшего.

— Паранойя? — сказал Майкл, глядя на ствол.

— Какого черта ты тут делаешь? Я ведь мог тебя убить. Если тебя увидит Иблис…

— Ни малейшего шанса, — ответил тот, входя в номер. — Я заплатил водителю грузовичка, который подвозит припасы, и он завез меня прямо внутрь. Потом поднялся сюда служебным лифтом так, что меня не засекла ни одна камера.

— Что ты здесь делаешь? — Из дальнего угла вышла КК, одетая все в ту же футболку.

— Я думаю, мы должны проговорить всё по обоим делам, чтобы быть уверенными, что у нас все предусмотрено. — Майкл пытался не обращать внимания на ее одежду. — Чем больше я об этом думаю, тем больше мне кажется, что времени на подготовку у нас нуль и мы попадем прямо в пасть дракону, если не будем осторожны.

— С моей стороны все в порядке, — с вызовом сказала Кэтрин.

— Так ли? — произнес Сент-Пьер, глядя на нераскрытую синюю сумку. — Откуда ты знаешь, как это работает, если даже еще не посмотрела?

— У меня и времени-то еще не было, — сказала КК. — Буш только что пришел.

— Давайте закажем что-нибудь поесть и займемся делом.

— Я тебе сказала: с моей стороны все в порядке — вопросов нет.

— Да, я слышал, что ты сказала, но все же нам нужно всё проговорить, — неторопливо сказал Майкл. — И твое дело, и мое.

— Я понимаю, что предлагаю это поздновато, — вмешался Буш, — но может, нам стоит попытаться найти Симона и Синди? Он, наверное, держит их где-то неподалеку.

— Но как? — напустилась на него Кэтрин.

— Можно попытаться проследить за ним, но он это заметит, — сказал Майкл. — Он не глуп. Они могут быть где угодно.

— А где он живет? — спросил Буш.

— Ну, вы уж не считайте меня совсем за лоха, — сказала КК. — Вы что думаете, что я не пыталась его найти? Он настоящий призрак. Всегда таким был.

— Прошу прощения, — сказал Пол и поднял руки, сдаваясь. Кэтрин и Майкл похожи друг на друга в еще большей мере, чем готовы это признать.

— Он же захватил мою сестру, черт его побери!

— Знаю, — спокойно сказал Буш, усаживаясь в обтянутое замшей кресло и кладя ноги на диван. — И еще он захватил Симона.

— Давайте, ребята, не отвлекаться, — произнес Майкл полным оптимизма голосом. — Мы должны проверить наши планы по дворцу и собору Софии. Когда мы добудем то, что ему нужно, он не будет пытаться загубить шанс заполучить предметы своих вожделений.

— Ты думаешь, что нужно отдать эти вещи ему? — спросил Пол.

Майкл молча смотрел на своих друзей.

— Это что еще значит? — задала вопрос КК, переводя взгляд с одного на другого. И тут ее осенило. — И не думайте даже мне говорить, что вы рассматриваете такую идею. Вы не можете оставить себе эти артефакты, даже если Симон очень хочет этого. Бросьте эту мысль. Это мое дело — и я буду распоряжаться. У меня нет другой семьи.

— Успокойся. Я не…

— Не проси меня успокоиться. Речь идет о старинной карте и посохе, черт бы их драл! Мне безразлично, сколько они стоят. Но в любом случае они не стоят жизни моей сестры. Если мы должны будем их отдать, чтобы он вернул ее и Симона, то мы их отдадим.

— КК. — Майкл подался вперед. — Все будет…

— Прекрати меня успокаивать! Не хочу даже слышать о том, что все будет в порядке. Я не ребенок. И знаю, с кем мы имеем дело и как будем поступать. Не забывай, что мы делаем это, чтобы освободить мою сестру. И если для этого придется отдать ему карту, то так мы и сделаем.

Майкл едва сдерживался, чтобы не напуститься на нее.

— Кто ты такой, чтобы говорить, что мы должны делать и чего не должны? — продолжала КК.

— А чем, черт побери, мы сейчас здесь занимаемся? — наконец ответил Майкл, повысив голос. — Почему, по-твоему, я это делаю? Мне наплевать на те цацки, что мы собираемся украсть. Мне нужно вернуть живыми и здоровыми двоих людей. И именно этим мы здесь и занимаемся. Но мы не начнем действовать, пока я не пройду по каждой мельчайшей детали нашего плана.

— Я знаю, у меня есть в этом кое-какой опыт, — с вызовом сказала КК. — И меня ни разу не ловили и не сажали за решетку.

— Не ловили? — Майкл перестал сдерживаться. — А разве тебя не поймали и не отправили в тюрьму, чтобы казнить? Какая у тебя короткая и неблагодарная память… Не забывай, меня спасать никому не потребовалось.

— Знаешь что? Я все сделаю сама.

— Ты и простого письма не смогла толком украсть — получила смертный приговор.

— Да хватит вам уже! — Буш вскочил со своего кресла. — Брейк.

КК и Майкл замолчали, глядя на неожиданно вмешавшегося Пола.

— Вот ты. — Он показал пальцем на девушку. — Мы все злы и разочарованы. Прекрати направлять эти чувства на того, кто тебе помогает, — направь их на Иблиса. Он причина всего этого, а не Майкл. Почему мы так легко ополчаемся на близких, но молчим по поводу тех, кто действительно заслуживает нашей ненависти? — Буш покачал головой, ярость его усилилась, когда он повернулся к Майклу. — А ты, мистер «Мы-должны-выкинуть-все-глупости-из-головы», обрати-ка хоть раз эти слова к себе самому! У нас до хрена дел, у меня дома жена и семья, и я хочу еще увидеть их, а потому мы не должны запороть то, что задумали. — Лицо Буша покраснело от ярости. — И последнее, хотя и довольно существенное. Я жрать хочу, черт вас побери!

Время подошло к четырем часам. Последние три они провели, обговаривая все мельчайшие детали по обоим делам. Майкл знал, что КК — вор, и подозревал, что она знает свое дело, иначе Симон не работал бы с ней. Но он не знал, насколько она хороша, и постоянно задавал ей вопросы «а что если?», тем самым чрезвычайно выводя ее из себя. Но, к счастью, Буш оставался между ними.

Майкл постоянно прокручивал в голове содержание письма Боры Селила, в ушах его звучали слова предупреждения Пири Рейсу. Это было предупреждение не только ему — всему человечеству. Иблису нужен посох, и Майкл опасался, что причина этого гораздо основательнее, чем рыночная стоимость артефакта. КК станет первым человеком, который возьмет посох в руки за последние пятьсот лет, а этот предмет спрятан от человечества не без причины. Его боялся даже корсар Кемаль Рейс, человек, которого опасались все, выходившие в море. Наконец удалось прогнать эти мысли из головы — они мешали ему сосредоточиться, хотя после ссоры с КК это было непросто.

Майкл смотрел на Кэтрин, которая разбиралась с машиной, построенной специально для нее. Он видел серьезность в ее глазах, когда она разбирала устройство, любовался изящными очертаниями ее гибкого тела, грациозными и сильными движениями, когда она укладывала все в синюю сумку.

— Иблис будет наблюдать за КК, — сказал Майкл, отводя в сторону Буша. — Пол, ты должен сесть ему на хвост — не выпускай его из вида. Боюсь, что, как только она появится из собора, он похитит у нее посох, а возможно, и ее вместе с этой штукой.

— За нее можешь не беспокоиться. Она о себе сама может позаботиться. — Пол посмотрел, как она работает. — Но я присмотрю за ней, когда она будет возвращаться. А как ты?

— Что ты имеешь в виду?

— Ты собираешься проникнуть во дворец, который наполнен немыслимыми ценностями и защищен всевозможными сигнализациями. Тебе придется куда как труднее, если хочешь знать мое мнение. И еще одно…

— Что?

— Что, если мы недооцениваем Иблиса? Что, если он сам пойдет за картой? И ты столкнешься с ним? Кто тебя будет выручать?

— Слушай, ты уж позаботься о КК — я тебя прошу.

— Ты это всегда говоришь. А знаешь, что случается потом? Я чуть инфаркт не получаю, спасая твою задницу.

— Спасибо за заботу, — сказал Майкл, хлопая друга по плечу.

Он подошел к окну, из которого КК смотрела теперь на цель — собор Софии, громадный купол которого освещался лучами вечернего солнца, — и вполголоса сказал:

— Мне пора идти.

Кэтрин повернулась и посмотрела на него. Эмоции охватили их.

— Будь осторожна, — сказал он.

— И ты тоже.

— Ребята. — Буш щелкнул пальцами, разрушая чары, и поднял руку с часами. — Время. Драма становится фарсом. Вы оба знаете, что делаете. Я все это время ни на минуту не выпущу Иблиса из поля зрения. Давайте уже покончим с этим и уберемся отсюда. Ну, все ясно?


Сейфовая дверь бесшумно распахнулась, световые зайчики от ее матовой серебристой поверхности пробежали по стенам темного дерева. Одетый в классический смокинг от Армани, Иблис вошел в комнату.

Синди уставилась на него со своего места на кожаном диване, откуда она смотрела телевизор, попивая диетическую колу, — словно находилась у себя дома, а не в тюрьме, отделанной панелями орехового дерева. Иблис прошел по комнате, потрогал почти пустой пакет с жидкостью для внутривенного вливания, потом перевел взгляд на Симона и с удивлением обнаружил, что тот смотрит на него мутным взглядом, а голова его двигается из стороны в сторону.

— М-м-м, не ждал, что ты придешь в себя, — сказал он низким голосом.

Симон не ответил; его веки время от времени закрывались, когда ему в очередной раз не удавалось сфокусировать взгляд.

Иблис сменил мешочек с внутривенной жидкостью, швырнув почти пустой в деревянную мусорную корзину.

— Ты уж постарайся не впадать в кому или умирать здесь. По крайней мере, пока ты мне нужен.

— Ему нужен врач, — сказала Синди.

Иблис словно и не слышал. Он повернулся и подошел к зеркалу на дальней стене, посмотрел на себя, откинул прядь волос с гладкого загорелого лба, поправил лацканы черного смокинга, расправил плечи.

— Куда вы идете? — спросила Синди.

— На вечеринку, — сказал похититель, поправляя галстук-бабочку.

— Упаси нас бог помешать вашей здешней светской жизни, — сказала Синди. — И сколько вы собираетесь нас здесь держать?

Иблис повернулся к ней.

— Если все пойдет по плану, я выпущу вас отсюда в три часа.

— И вы не собираетесь нас убивать?

— Если только не передумаю. Но у кого поднимется рука убить такую красавицу, как ты? — Иблис холодно улыбнулся, хотя его глаза вовсе не смеялись. — Однако если твоя сестричка обманет меня…

— А если Симону станет хуже?

Иблис пожал плечами.

— Мне пора. Ночка сегодня будет впечатляющая, много чего предполагается. Так что опоздать никак не хочу, — сказал он скорее себе, чем ей, и направился к тяжелой сейфовой двери.

— И где же будет вечеринка? — не смогла сдержать любопытства Синди.

— В одном приятном месте. Во дворце под названием Топкапы. У меня там маленькое рандеву.

— Неужели? И с кем же? Вы с моей сестренкой задумали какое-то преступление? — с отвращением сказала Синди.

— Вообще-то я собираюсь встретиться с ее бойфрендом — Майклом Сент-Пьером.

Глава 24

Майкл взбежал по склону холма, стараясь держаться в тени деревьев. Синтетическая сумка с инструментами висела на его правом плече и с каждым шагом ударяла по бедру. Он никогда не пользовался на суше черной герметичной сумкой, но решил, что она поможет ему: инструмент не подвергнется воздействию воды в водосборнике. На поясе висели нож и фонарик, а на спине — кожаный тубус, в который он собирался уложить добычу. Сент-Пьер проделал путь от железнодорожных путей, расположившихся выше дороги, которая огибала Золотой Рог, омываемый водами Босфора.

На вершине холма в ста пятидесяти футах возвышалась стена, которой дворец Топкапы был обнесен сзади. Она отбрасывала на него гигантскую тень, словно кидая ему грозный вызов. Сооруженная пять сотен лет назад, стена играла важную стратегическую роль в Константинополе — выходила на единственный проход в Черное море, защищала его и являла собой идеальную точку, позволяющую вести наблюдение за противоположным азиатским берегом и перемещениями вражеских сил, готовящихся к нападению.

Но после падения империи и конца правления султанов здесь больше не стало часовых, высматривающих, не появятся ли нарушители, — исчезли угрозы, исчезли враги, собирающиеся проникнуть в грандиозный дворец; только туристы днем наблюдали отсюда за проходящими судами.

— Пара часов — и все будет сделано, — сказал Майкл в миниатюрный микрофон, вделанный в гарнитуру, закрепленную у него на ухе. — Завтра твоя сестра и Симон выйдут на свободу. Как у тебя дела?

— Порядок. Должна сказать, ничего подобного я еще не делала. — Голос КК звучал в его наушнике ясно и четко. По ее тону слышно, что она сосредоточенна и бодра.

— Ты мне говорила, что много лет занималась такими вещами, — пошутил Майкл.

— Это меня черт попутал.

— Не делай меня своей совестью. — Сент-Пьер продолжал подниматься по склону.

— Ты, похоже, запыхался, — сказала КК. — Словно я опять выигрываю у тебя в баскетбол.

Буш рассмеялся.

— Ты никогда не говорил, что она выигрывала у тебя в баскетбол.

— А она и не выигрывала. — Майкл добрался до основания сорокафутовой стены, устремляющейся вверх из темноты. — Ладно, хватит болтать.

— Эй, это ты же начал брюзжать.

— Он становится таким чувствительным, когда проигрывает, — добавил Буш.

Майкл выключил рацию, посмотрел на возвышающуюся над ним сорокафутовую стену и начал подниматься.


КК прошла по вымощенной дорожке громадного сада с камерой, висевшей у нее на шее; она несла на плече трехфутовый синий рюкзак, в левой руке держала большущую черную сумку. На ней были стильные черные брюки в обтяжку и облегающая темная куртка. Светлые волосы расчесаны и отливали золотом в свете вечерних огней. Вид ее не вызывал никаких подозрений — обычная туристка. Время от времени Кэтрин останавливалась, чтобы сделать фотографию. Собор играл включенной вечерней подсветкой, четыре минарета словно стояли на страже вокруг древнего купольного сооружения.

На скамейке сидели молодожены, начинавшие новую жизнь; они целовались, забыв обо всем на свете. КК, проходя мимо, не могла отвести от них взгляд, хотя мысли о любви и браке были ей чужды. Она имела извинение в лице Синди, о которой должна заботиться, а потому не могла завязать устойчивые отношения. Кэтрин отвернулась от Майкла, сказала, что не видит своим сердцем возможности продолжать их отношения.

И, думая об этом, она понимала, что дело тут в страхе перед поступком, в страхе обрести любовь и счастье, и этот страх заставил ее сказать, что она не может заполнить пустоту в его жизни, образовавшуюся после смерти жены.

«Ладно, — сказала себе КК, — сеанс самоедства закончен». Когда закончится эта история, они решат, как быть дальше; еще ничего не закончено, и она придумает, как им остаться вместе. Но сначала нужно решить насущные проблемы.

В бывшей мечети — бывшем соборе — теперешнем музее охрана была сведена к минимуму. Будучи историческим зданием, оно не представляло интереса для кого-либо, кроме туристов, и все силы и средства охраны сосредотачивались во дворце Топкапы.

За целующимися новобрачными вблизи стены больше никого не было — все смотрели на другую сторону улицы, где богатые и влиятельные входили на крупное мероприятие, организованное Европейским союзом. Все, кроме Иблиса, — Кэтрин чувствовала, как его глаза сверлили ее спину.


Буш наблюдал с помощью бинокля за Иблисом, который, в свою очередь, не сводил глаз с КК, шедшей по парку с дальней стороны собора. Вор находился в сотне ярдов от нее в своем такси «Фиате». Служебный огонек на крыше, как обычно, демонстративно выключен.

Пол начал следовать за ним на значительном расстоянии, как только увидел его у отеля. КК появилась в восемь сорок пять со всем снаряжением, больше похожая на модель, чем на туристку, и пошла к расположенной неподалеку мечети-музею. Иблис завел машину и поехал следом, не заботясь о том, видит она его или нет. На самом деле, как понял Буш, он даже хотел, чтобы девушка знала о его присутствии. Он осуществлял давление и хотел знать каждый ее шаг.

Иблис объехал старую мечеть по периметру и, наконец, влился в густой поток машин, направляясь в ту сторону, где в Топкапы устраивались празднества. Поток машин полз, как черепаха, что облегчало задачу. По Бабихумайун-Каддеси и Кабасакал-Каддеси двигались в основном лимузины, а потому Пол мог потеряться среди них и не очень волноваться, что желтый «Фиат» выскочит из своего ряда и ускользнет.

Буш пообещал Майклу, что будет всеми средствами защищать КК, не позволит добраться до нее, даже близко не подпустит. Пол без малейшего сожаления был готов голыми руками размозжить маленькую головку вора.


Майкл побежал по крышам, слыша, как по мере его продвижения становятся громче звуки музыки, голосов и смеха. Торжества, устроенные Европейским союзом, были в полном разгаре, в небе мерцал яркий свет, освещавший второй двор Топкапы, — во дворце шло празднество, равного которому в этих стенах не знали на протяжении столетия.

Все двери музея заперты и поставлены на сигнализацию, а потому опасность похищений сведена к минимуму. Ни одно разумное существо не предприняло бы попытки ограбить музей — который, кстати, ни разу не был ограблен — в ночь, когда меры безопасности повышены. Кроме того, что никаких ограблений не ожидалось, Майкл успокаивал себя еще и тем, что миру даже не известно, что спрятано под знаменитым дворцом. Охранники сконцентрировались в месте торжеств, все их внимание занимали VIP-гости.

Добравшись до края крыши, выходящей в третий двор, в котором царила тишина, он осмотрел пространство перед собой и увидел двух охранников, которые стояли навытяжку в Воротах блаженства спиной к третьему двору.

Майкл глянул вниз, на котлован, окруженный конусами и ограждениями; ему показалось, что чернота этой дыры притягивает к себе. Данный участок двора располагался в тени, усиленной контрастирующим светом по другую сторону Ворот блаженства. Майкл спрыгнул на землю, быстро вытащил веревку из сумки и привязал ее к оси ближайшего экскаватора, потом взял лопату и для маскировки закидал веревку землей. Проверил, надежно ли пристегнуты ремни пустого кожаного тубуса, подтянул их потуже, закрыл водонепроницаемую сумку, ухватил веревку, перекинул ее через тело особым способом и соскользнул в темноту. Через пятнадцать футов, оказавшись у входа в старинную шахту, он остановился и повис в двадцати пяти футах над водой в широком стволе. Включил фонарик, посветил вокруг, глядя на камни, которые были гораздо старше Топкапы, уложенные сюда полторы тысячи лет назад, но все же сохранившиеся. Спланированное и созданное во времена, когда не существовало современных технологий, это сооружение выдержало проверку временем и оказалось прочнее многих сегодняшних творений, которых едва хватало на двадцать лет.

— КК? — сказал Майкл в микрофон.

— Да? — прошептала она. Ее голос едва слышался за помехами.

— Как у тебя дела?

— Порядок.

— Я выхожу из зоны действия радио, — сказал Майкл. — Так что…

— Ты где?

— Вишу пока тут. А ты?

— Наблюдаю за охранниками, засекаю время их обходов. Прячусь в темноте. Напомни мне еще раз, почему ты получаешь кайф от ограблений.

Майкл, вращаясь на веревке, оглядел ствол, посмотрел на темную воду.

— В следующий раз, когда ты будешь получать холодную ванну, непременно это сделаю.

— Договорились. Удачи.


Кэтрин, оставаясь в тени, перебежала через двор к восточной части собора. Она надела черную вязаную шапочку, подоткнув под нее светлые волосы, и проскользнула через служебные ворота в боковой части здания — чтобы открыть замок, ей понадобилось пять секунд. Охрана здесь была минимальной, что естественно для здания, из которого нечего украсть. Все принимаемые меры ориентированы на то, чтобы задержать вандалов и хулиганов, а потому невнимательный персонал скучал во время ночных дежурств.

Мир за пятнадцатифутовыми стенами собора безмолвствовал — по ночам он впадал в сон, резко контрастируя с кипучим миром снаружи, звуками машин и смеха, проникавшими внутрь и напоминавшими КК, что она все еще находится в реальности. Главная дорожка шла по центру двора от боковой двери музея мимо трех гробниц и заканчивалась у больших запертых ворот на парковочную площадку.

Кэтрин нырнула в тень, села за кипарисом спиной к каменной стене, окружающей древнюю мечеть, и посмотрела на наручные часы. Охранники делали обход каждые двадцать минут; оба раза, что она их видела, они разговаривали, глядя друг на друга и не особо утруждая себя внимательным осмотром окрестностей, поскольку вероятность чьего-то проникновения в склепы равнялась нулю.

КК наблюдала за движениями охранников в течение почти часа, и у нее было время подумать. Она с трудом заставляла себя сосредоточиться, прогнать мысли о Синди и Симоне, о грозящей им опасности, потому что понимала, что если будет отвлекаться, то ее ждет провал, а провал означал…

Кэтрин подавила эти жуткие мысли и сосредоточилась на входе в усыпальницу Селима на другой стороне двора.


Майкл всплыл во второй камере, пошарил лучом фонарика по водной поверхности, окинул взглядом это меньшее вместилище воды рядом с тем, большим, куда он спустился на веревке. Вода, как ему показалось, стала холоднее, словно тысячи маленьких иголок впивались в его тело.

Сент-Пьер вылез на карниз, опоясывающий камеру в восточной его части, и расстегнул сумку. Вытащил оттуда пачку светящихся палочек и разложил их на карнизе, осветив каменно-кирпичную камеру. Теперь она напоминала какой-то потерянный грот. Оранжевый свет посверкивал в прозрачной воде водосборника, на потолке плясали зайчики. Акустические особенности помещения усиливали дыхание и звуки капель воды, постоянно падающих со сферического потолка. Так легко было представить евнухов и девушек из гарема, идущих под этими сводами пять сотен лет назад. Может быть, подумал Майкл, эхо их голосов все еще звучит в этих каменных стенах.

Он встал и провел пальцами по стене. Здесь не только запечатали вход — построили совершенно новую перегородку из камня на строительном растворе. От карниза до потолка она имела пятнадцать футов, а в ширину — все сорок.

Сент-Пьер залез в водонепроницаемую сумку, вытащил детонационный шнур и эластичную взрывчатку пентрит[24], похожую на нейлоновый шнур. Пентрит, предназначенный для взрывных строительных работ, действовал с хирургической точностью, направленным взрывом разрушая породу или стальные фермы. Майкл взял четыре отрезка шнура по пять дюймов и затолкал их в заполненные строительным раствором щели между камнями на высоте около трех футов от карниза, разнеся закладки на интервалы в пять футов. Потом вставил тонкий металлический стержень (очень похожий на метку в гольфе) в середину каждого шнура. Каждый электронный взрыватель имел миниатюрный радиоприемник в виде сдвоенных висящих проводков, ожидающих сигнала.

Разнося заряды, Сент-Пьер собирался убрать лишь небольшую часть и не допустить обрушения всей стены, что могло не только привести к провалу, но и покончить с самим подрывником.

Майкл обошел водосборник по периметру, переступая через светящиеся палочки на пути, перепрыгнул через пятифутовый разрыв в карнизе в дальнем конце. В правой руке он держал герметически закупоренный радиодетонатор, гораздо более миниатюрный и удобный, чем прежние электродетонаторы плунжерного типа, столь любимые Йосемитом Сэмом[25]. Не задумываясь, перевел предохранитель в боевое положение, нажал зеленую кнопку и нырнул под воду.

Четыре секции в стене взорвались одновременно, разбросав камни и скрепляющий материал по камере, четыре огненных шара взлетели вверх и принялись лизать округлые камни потолка. Приглушенный взрыв имел направленное действие, его кумулятивная сила выбила четыре трехфутовые секции, разнесенные по длине стены именно так, как этого и хотелось.

Майкл всплыл на поверхность и выбрался из воды. Он медленно шел по водосборнику, проверяя, прежде чем ступить ногой, не образовалось ли дыр в полу. Добравшись до стены, он обследовал первую пробоину и, как и предполагал, обнаружил, что за этой стеной есть еще одна. Этот фасад был пристроен к уже существующей стене. Майкл перешел к следующей бреши, скидывая в воду куски камня, и увидел там то же самое. И только в третьей пробоине нашел то, что искал. За трехфутовой дырой была не еще одна стена, а темная дыра. Майкл снял фонарик с пояса, посветил внутрь и улыбнулся.


Празднество, организованное Европейским союзом, было в полном разгаре. Прибывали всевозможные важные персоны и знаменитости; они выходили из лимузинов и шли по королевскому синему ковру, лежащему на дорожке, через Султанские ворота дворца Топкапы и присоединялись к празднующим. По другую сторону улицы стояли грузовики со спутниковым телевизионным оборудованием, работали видеокамеры, репортеры сообщали о том, как проходит празднество. Вспышки фотоаппаратов папарацци постоянным голубым мельканием высвечивали лица и окружающий антураж. Охранники в количестве десяти человек занимали заметное место у ворот — стояли, держа винтовки в положении «на плечо», давая понять, что Турция будет защищать Европейский союз с таким же рвением, с каким она защищает себя. После долгих лет противостояния, споров, риторики страну, оседлавшую два континента, общество, которое издавна было толерантно ко всем верованиям, наконец-то приняли в союз из двадцати семи европейских народов.

Пол сидел за рулем лимузина; ему были видны и Султанские ворота, и дворец Топкапы, в котором бурлила жизнь в четверти мили от него, и собор Софии, стоявший прямо по другую сторону улицы, безмятежный и тихий.

Желтый «Фиат» потерялся в море такси в двухстах футах впереди — тихо стоял на обочине дороги. На водительском сиденье расположился Иблис, сосредоточивший все внимание на соборе Софии, несомненно, болея за успех ученицы. Прошло уже двадцать минут, и ноги Пола стали затекать. Еще со времени работы в полиции он ненавидел засады и наблюдения. Долгие часы утомительного ожидания, слежки — кто появится, что случится… Однако в данной ситуации Буш, напротив, следил, чтобы ничего не случилось.

Но потом оно случилось. Из своей маленькой машины вышел Иблис, и Пол, поняв, что происходит, почувствовал, как учащенно забилось его сердце. Иблис не пошел к музею, а быстрой походкой направился к Султанским воротам; одет он был в новенький черный смокинг, в руке держал коричневый портфель. В этом-то и состоял план: он собирался в Топкапы — ему нужна карта.

Буш проверил пистолет и сунул его в кобуру, выключил двигатель, схватил рацию и небрежно вышел из машины. Потом пересек улицу и по тротуару направился к дворцу. Быстрым шагом сократил вдвое расстояние между ним и Иблисом и продолжал приближаться. Пол пока не знал, что будет делать; он действовал по наитию, надеясь, что его реакция в любом случае будет адекватной.

Иблис подошел к воротам и двинулся по синему ковру, но в этот момент охранник вышел из строя и остановил его. И тут неожиданно, к удивлению Буша, «объект» повернулся и посмотрел прямо на него, заглянул ему в глаза. Затем улыбнулся, кивнул, повернулся, вытащил карточку и показал охраннику, после чего тот отошел в сторону. Объект наблюдения исчез за стенами дворца Топкапы.


Майкл прополз через отверстие, осветил фонариком темное помещение — оно было маленьким, не больше двадцати квадратных футов. Тут имелись три ряда скамеек перед распятием, расположенным за маленьким алтарем, и открытое пространство, покрытое большим молельным ковром. На ковре изображена звезда внутри полумесяца в одном углу перед стеной, где восходящее солнце освещало город. В боковину второго алтаря вделана дарохранительница средних размеров, на ее маленькой деревянной дверце вырезана звезда Давида.

Сент-Пьер оказался в маленькой часовне, где представители разных религий могли молиться вместе по традициям предков. Помещение, куда они могли прийти и почувствовать свое единство, где те, кто был похищен из христианских или иудейских домов, могли тайно исполнять обряды, от которых отказались по принуждению.

Майкл смотрел на алтари, символы веры, на полумесяц со звездой, на крест и звезду Давида, восхищаясь мудростью человека, который построил эту часовню, и покладистостью тех, кто тайно пропускал верующих через ее двери. Ему хотелось, чтобы об их мудрости и толерантности узнал весь мир.

Миллионы людей были убиты во имя Бога теми, кто верил, что Всемогущий на их стороне. Любопытно, подумал Майкл, за кого болеет Господь — за «Янкис» или бостонский «Ред Сокс»[26], сочувствует он капиталистам или коммунистам? Слышит ли молитвы солдат из двух враждующих армий, молящихся о победе, или же он устал от тех, кто сражается и убивает его именем, и перестал всех их слушать? Майкл тряхнул головой, прогоняя эти философские мысли. Какими бы ни были обстоятельства, мудрость тех, кто обустроил эту часовню, заставила их запечатать ее, спрятать от мира, а где-то в ней спрятать еще большую тайну.

Он прошел по комнате, разглядывая религиозные артефакты, пролежавшие здесь пять сотен лет, затейливо подробное настенное изображение древнего Константинополя, изысканную мозаику на дальней стене — но нигде не нашел ни какого-либо хранилища, ни камеры. Пол представлял собой сплошную породу, стены были из гранита. Это святилище вытесано в земле. Каждый алтарь — из монолитного камня, скамьи и стулья — из кипариса, ковры — шерсть плотного плетения, и все эти органические материалы хорошо сохранились, хотя им и было по полтысячи лет.

Майкл уставился на прекрасную мозаику, которой выложена большая часть задней стены святилища. На мозаике были три изображения — картины, проработанные до мельчайших деталей. На первой он увидел пышный сад, в центре которого росли два больших фруктовых дерева, мозаичные камушки передавали их зеленые листья с удивительной достоверностью. Вокруг деревьев за садом видны города, процветающие поселения прошлых времен. Ни машин, ни поездов — только трехмачтовые корабли, плывущие по морям необыкновенной голубизны; вдалеке виднелись египетские пирамиды, цветение вокруг Иерусалима, Мекка во всем ее величии, Рим до его падения. Здесь были изображены различные священные места древнего мира: образы пятисотлетней и тысячелетней давности, дохристианских времен, — и все это представлено как гигантское по времени полотно мира, омываемого морями, воды которых бороздят древние корабли.

Пока Майкл смотрел на этот мозаичный шедевр, голубые небеса над миром померкли и, наполненные звездами, уступили место тому, что можно описать разве что как рай — спокойный, безмятежный, безусловное обещание вечного спасения. Ангелы стояли вперемешку с мужчинами и женщинами. Над толпами плыли облака — над мирным собранием лучших представителей человечества, людей всех рас, всех верований, всех цветов кожи. Священники и имамы, раввины и монахи. Мусульмане, христиане и индусы. Буддисты, иудеи и кельты — все они собрались здесь, словно в безусловном понимании вечности. Созерцание этого наполнило Майкла оптимизмом. Он не знал почему, но тот факт, что видение мира этого художника, эта мозаика из исторического прошлого изображала некий, по мнению многих, идеал, наполнил его надеждой.

Но он забыл обо всем этом, когда его взор обратился к третьей, и последней, мозаике. Она располагалась под изображением человека, под городами и людьми. Она словно выходила из темной земли и являла собой средоточие ада, мир бесконечного зла, землю, наполненную людьми, которые страдают, рыдают, оплакивают мертвых. В сумерках мелькали темные существа, их желтые глаза смотрели из мрака. Мир невыносимого жара и убийственного холода, мучений и боли. Переломанные тела, оторванные и разбросанные повсюду конечности, горящие города, реки, в которых течет кровь, несущая всплывшие тела утопленников. Гиганты, держащие мечи, с которых капает кровь, подпоясанные ремнями с висящими на них отрубленными головами.

Майкл почувствовал, как тошнота подступает к горлу; он нагнулся, уперев руки в колени, и проглотил слюну, попытался выровнять дыхание. Ощущение такое, словно изображенное на мозаике зло внезапно захватило его разум и сердце. Что могло побудить художника создать нечто столь мрачное — этого Майкл не мог понять. И ужас увиденного вернул его к действительности.

Он вдруг понял, где может быть спрятана карта, и от этого у него защемило сердце. Поскольку то, что он должен сделать, явно было действием, направленным против бога, против воистину одного из лучших творений, которое пробуждало в человеке самые сокровенные его чувства. Произведение поразительных достоинств, увидеть которое не суждено человечеству.

Майкл вытащил из сумки десятидюймовое долото, молоток и подошел к мозаике. Приложил долото к центральной точке стены и, закрыв глаза, моля о прощении, со всей силы обрушил на нее молоток.

Иерусалим потрескался, по древним мирам прошла сеть трещин, словно сам Господь уничтожал человечество. Плитки посыпались на пол мелкими осколками. Сент-Пьер снова и снова молотил по шедевру, пока центральная часть мозаики не исчезла.

Поначалу он решил было, что проделал бесполезную работу, без нужды испортив произведение искусства, но потом, включив фонарик, увидел, что это не так. Поначалу он разглядел какие-то темные очертания, смешивающиеся с землистого цвета стеной. Затем разглядел какую-то темную, черную, смоляную субстанцию, водонепроницаемую и липкую, — таким веществом обрабатывают кровли и лодки. Майкл потрогал рукой сухую поверхность и почувствовал, что за ней пустота. Провел долотом по периметру. Перед ним была секция размером два на два фута, черное органическое вещество, образующее водонепроницаемое покрытие.

Майкл быстро соскоблил смолу, под которой обнаружился деревянный короб. При помощи ломика он сдвинул его, вытащил наружу и положил на пол. Короб из кипариса, обмазанный смолой, с медными петельками сзади. Замок выполнял чисто декоративную функцию — он легко открылся, стоило Майклу поддеть его долотом.

Затаив дыхание и сгорая от нетерпения, Сент-Пьер медленно поднял крышку, откинул ее, взял фонарик и посветил внутрь. Короб был сухой — его герметичная упаковка не подвела, сохранила в целости то, что он видел перед собой. Майкл протянул руку и вытащил горсть монет — золотых, серебряных, медных и оловянных. На него смотрели отчеканенные лица султанов и иных властителей. Он засунул руку еще раз и вытащил свернутую в трубку и перевязанную мягкую шкуру, перерезал связывающую ее веревку и развернул. Перед ним была карта. Большая, подробная, с примечаниями и объяснениями по краям. Майкл, наконец, вздохнул свободно.

Потом пригляделся — и сердце его упало. Это не вторая половина карты Пири Рейса. Не та, с помощью которой можно освободить сестру КК и спасти Симона, не цель его поиска. Здесь были изображены города и маршруты, Европа и Ближний Восток. По этой карте из разных уголков мира можно добраться к святым местам трех ведущих религий: Мекке, Иерусалиму и Вифлеему, Медине, горе Синай и Хеврону, до мест, которые располагались ближе всего к Богу, Аллаху, Иегове.

Майкл отпрянул, разочарованный неудачей. Он собрал информацию по крохам из записок Симона и расследований КК. Сент-Пьер не любил полагаться на других, и его упорное желание работать в одиночку и брать всю ответственность на себя никогда не подводило его, но теперь, не имея времени подтвердить информацию самостоятельно…

Майкл перевел свои мысли в другое русло; он не собирался сдаваться.

Посмотрел на мозаичный шедевр и без колебаний наставил долото на небеса. Посыпались куски мозаики с изображением ангелов и святых. Там, где только что находилось царство звезд, осталась только голая порода и выемка, покрытая смолой, где находился второй короб.

Не теряя времени на размышления, Сент-Пьер склонился над ним, сорвал замок, поднял крышку и заглянул внутрь. На сей раз все было еще хуже. Он смотрел на книги и свитки, извлек богато украшенную Библию, аккуратно выписанную в догуттенберговскую эпоху. Кожаная обложка украшена рубинами и сапфирами, латинский текст иллюминирован со всем тщанием. Был там и великолепный Коран с изящнейшей арабской вязью, и гигантский свиток Торы, завернутый в материю, скрепленную золочеными кнопками.

Майкл смотрел на них, и его охватывало смятение. Он не мог представить себе причину, по которой нужно было прятать эти священные книги. Да, они изящны и наверняка стоили немалых денег, но не являли собой что-либо уникальное. И карта при беглом просмотре не обещала ничего судьбоносного для человечества и, казалось, не скрывала каких-то великих тайн.

Но потом он вспомнил слова КК: «Карты. Путеводители». Священные книги показывали путь на небеса, и если следовать их указаниям, то можно получить высшее вознаграждение, искупление, жизнь вечную. Они и в самом деле представляли собой карты.

И Майкл неожиданно понял суть мозаичных полотен на стенах — почтительное изображение миров, путь к которым открывался с помощью путеводителей, спрятанных в стене.

И тут его осенило. Такого чувства боли и страха он еще не чувствовал в жизни. Теперь у него не осталось сомнений относительно того, где спрятана вторая половина карты Пири Рейса.

Майкл посмотрел на последнее изображение, последний здесь образец мозаичного искусства, находящегося под небом и землей. Он смотрел на изображение ада и думал: ах, если бы перед ним опять были те мозаики, что он только что уничтожил, если бы их священные изображения могли избавить его от кошмара, который будет преследовать его в течение долгих месяцев…

Глава 25

КК смотрела на двух охранников, которые лениво совершали очередной получасовой обход, не замечая ее присутствия. Она отсчитала минуту, вышла из тени стены, вытащила из сумки две маленькие коробочки и положила их друг против друга на дорожке. Нажала маленькие кнопочки наверху и выравнивала коробочки, пока в ее наушниках не раздался высокий «бип», подтверждая, что между двумя коробочками беспрепятственно проходит лазерный луч. Снова нажала кнопки, и в наушники вернулась тишина — ее невидимый барьер активирован.

Кэтрин побежала к круглому зданию — гробнице Селима II — и поставила еще два сигнальных устройства в двадцати футах от двери. Проверила и эту пару — здесь звук был выше и громче. Эта закладка давала ей предупреждение об опасности всего за несколько секунд, но уж лучше такое, чем полная неожиданность.

Сооружение перед ней дышало древностью, но замок на двери был из самых современных. И, хотя он и покрыт протертой местами зеленоватой патиной, производя впечатление старинного свинца, но начинка самая что ни на есть продвинутая. Этот замок рекламировался как невскрываемый, как не доступный ни для одной отмычки; он считался одним из лучших. Но и у него имелись свои слабости. КК ввела плоский двусторонний ключ в узкий цилиндр, удерживая его там, и нажала кнопку, которая привела в действие отполированные датчики, а те, в свою очередь, активировали лазер. Этот ключ, купленный ею в Германии, обошелся ей в пятнадцать тысяч евро, и она вовсе не обрадовалась, когда узнала, что Майкл купил такой же для своего бизнеса за три с половиной тысячи долларов в Нью-Йорке.

Ключ легко повернулся, и замок открылся, издав тихий щелчок.

Кэтрин быстро проскользнула внутрь, закрыла и заперла дверь, потом положила рюкзак и сумку на пол, повернулась и оглядела великолепное помещение. Интерьер отличался изысканной красотой и представлял собой изящное воздаяние человеку, достижения которого меркли рядом с деяниями его отца и деда или его великого визиря; но последние нередко приписывались этому властителю. Они ничтожны и в сравнении с достижениями его жены, похороненной рядом, женщины, которая прославилась, когда на освободившийся трон отца взошел их сын Мурад III. Но он был султаном, правителем одной из крупнейших мировых империй. И эта усыпальница стала ему воздаянием.

КК остановилась перед гробами, каждый из которых обтянут зеленой материей. Всего здесь их сорок четыре. Дети, братья и сестры, сыновья, убитые для того, чтобы они не могли вырасти и стать помехой на пути к трону. Убийство во имя стабильности империи — практика, использовавшаяся в Средние века и в древности гораздо чаще, чем нам это хочется признавать. Короли и султаны, фараоны и императоры — все они были одержимы паранойей, все с подозрением поглядывали на свое окружение. Потому что, оказавшись на самом верху, следующий шаг ты мог уже сделать только в могилу. Не было ни выборов, ни передачи власти, только преемственность через смерть.

Но Селим II пал не от рук сыновей или братьев, визирей или адмиралов, не от яда, меча или кинжала. Он стал жертвой несчастного случая, его правление завершилось падением в буквальном смысле этого слова. Он умер от травмы, полученной при унизительных обстоятельствах — свалился в пьяном виде в собственных банях в 1572 году и ударился головой.

На сооружение его усыпальницы ушло четыре года — казалось бы, довольно долгое время в ту эпоху, когда короли или султаны пригоняли на строительства тысячи людей и могли соорудить за три года целый дворец. Усыпальница была творением великого архитектора Мимара Синана, автора более чем трех сотен выдающихся сооружений Османской империи, включая гарем Топкапы, мечеть Селимие в Эдирне и мечеть Сулеймание в Стамбуле. Он дожил до девяноста девяти лет, был близким другом великого визиря Мехмета-паши и считался одним из величайших архитекторов в истории, сравнимым с Микеланджело.

Тела и гробы были принесены сюда под покровом ночи, и усыпальница в конце концов была открыта для публики в 1577 году.

КК сняла зеленую материю с гроба, под ней оказался узорчатый саркофаг из камня и кипариса. На крышке — изображение Селима II в большом тюрбане и султанском одеянии; он стоял на высокой горе, а перед ним лежала его империя, в которой распростерлись ниц подданные.

КК обошла гроб, осмотрела его, оценила. Он воистину создавался для правителя империи, и, установленный на гранитных опорах, представлял собой искусное изделие мастеров, которые трудились над его созданием не один месяц. Кэтрин оглядела усыпальницу, спрашивая себя, что собой представляют гробы его жены и детей, с такой же тщательностью они сработаны или нет, и вообще, волновало ли султана, что будет стоять вокруг него после смерти?

Любопытство взяло верх, и она приподняла зеленую материю с гроба слева — первой жены Нур Баны, которая умерла через восемь лет после мужа. Он был гораздо проще, сработан из резного кипариса, крышка украшена изображением ее мужа, Топкапы и собора Софии.

Урожденная Сесилия Веньер Баффо, эта молодая знатная венецианка была взята в плен турками. Ее сын Мурад III наследовал отцу, и она в результате стала очень влиятельной женщиной в качестве валиде-султан, матери правителя. Она управляла страной вместе с великим визирем Мехметом-пашой в течение восьми лет и умерла при таинственных обстоятельствах. КК улыбнулась, подумав о том, как правила женщина в мире, где ей подобные занимали подчиненное положение.

Кэтрин провела рукой по крышке, по изящной резьбе, которой была удостоена жена, знавшая, что она — одна из многих в коллекции мужа. Обратила внимание на простые петли, на которых держалась крышка, и задумалась, почему в те времена, как и теперь, гробы делались так, чтобы их можно было открыть; ведь их обитатели не предполагали покинуть свои жилища, да и гостей принимать не собирались.

КК задернула назад материю на гробе султанши и вернулась к саркофагу Селима II. Здесь не было ни петель, ни какого-либо устройства, чтобы откинуть крышку. Ей хотелось просто приподнять крышку, взять то, что ей нужно, и уйти.

Крышка весила не меньше полутора тысяч фунтов. Чтобы поднять ее, сделанную из монолита, потребовалась бы целая команда людей с ловкими пальцами и инструментом.

Кэтрин улыбнулась. У Майкла и в самом деле дар взломщика, умельца по преодолению препятствий и проникновению в защищенные места. Она никогда не шла на преступления, если они были сопряжены с преодолением значительных трудностей, когда требовались физические усилия и акробатическая гибкость, превосходившие ее возможности. Но Майкл принадлежал к тому разряду людей, которым нравилось преодолевать непреодолимые, казалось, трудности.

КК вытащила из рюкзака алюминиевые детали. Прикрепила раму подъемника к основанию гроба, подведя под него ее тонкую опору, подняла захватывающее приспособление к крышке. Потом вставила тонкий клинышек под крышку и легкими ударами загнала его поглубже. Отзвук разносился по усыпальнице так, будто здесь работал отбойный молоток. КК приложила штангу рамы к клину и скрепила их. Конструкция легко собиралась и с еще большей легкостью разбиралась. Она состояла из усиленных алюминиевых деталей, используемых в крыльях самолета, и медных трубок; портативный подъемник вполне мог поднять грузовик, но в то же время умещался в рюкзаке. Конструкция не сложнее автомобильного домкрата.

Кэтрин повторила те же действия и в трех других точках гроба, потом извлекла из рюкзака и закрепила на своих местах воздушные трубки и соединила их с небольшим пневматическим насосом. Крепко держа насос, принялась нагнетать воздух рычагом. Спустя несколько мгновений раздался тяжелый вздох — герметизация нарушилась, история внезапно вырвалась наружу, а современность проникла внутрь. Крышка начала подниматься, древний камень и дерево протестующе потрескивали. Постепенно образовался зазор около дюйма.

Руки КК начали уставать, но она продолжала работать рычагом насоса. Крышка поднялась уже на пять дюймов. Не в силах противиться искушению, Кэтрин включила фонарик и заглянула внутрь.

То, что она увидела, испугало ее, привело в ужас, потому что ничуть не походило на то, что ожидала увидеть. Ее внезапно охватил страх за сестру; она была совершенно не готова к тому, что открылось ее взгляду.

И тут в ухе забибикала сигнализация — кто-то прервал луч системы на дорожке.

КК открыла спускной клапан, и крышка гроба резко опустилась на место, пневматическая система издала громкое шипение. Она схватила четыре подпорки и швырнула их в рюкзак, потом задернула и разгладила зеленую материю на гробе.

В ушах раздался звук второй сигнализации. Охранники приближались по дорожке к усыпальнице. КК обшарила взглядом помещение, и ее взгляд, наконец, остановился на гробе жены султана. Она стянула зеленую материю и, не размышляя разбила долотом фиксатор в петле. К счастью, тяжесть этой крышки не шла ни в какое сравнение с султановой, и КК подняла ее.

Она посмотрела на останки жены Селима: легкая вуаль на черепе, длинные черные волосы, словно только-только расчесаны. Несколько оставшихся кусков кожи напоминали тонкую бумагу, сухую и чешуйчатую, прилипшую к белым костям. Она была невысокого роста — по оценке КК, едва ли больше пяти футов и двух дюймов[27].

Шум становился громче — охранники приближались. КК отодвинула кости в сторону, бросила в гроб сумку и рюкзак и быстро забралась внутрь сама. Она аккуратно придерживала зеленую ткань, опуская крышку на место.

Кэтрин оказалась в полной темноте, где царил затхлый запах смерти. Она поборола в себе отвращение, стараясь не думать о костях рядом с ней, потому что страх темноты усиливался в ее душе. Но бороться с этим невозможно. Ее сердце разрывалось от ужаса.


Майкл смотрел в глубины ада, на страдания и боль его обитателей. Он выключил мысли, наставил долото на это наводящее ужас творение искусства и нанес мстительный удар, словно в сердце самого дьявола, стараясь поскорее разбить все изображение. Если, разбивая две предыдущие мозаики, он сохранил в целости боковины, низ и верх, где изображены земля и небеса, то от этого подземного мира он не оставил ничего.

Майкл засунул руку в образовавшуюся нишу и вытащил оттуда большой короб размером три фута на один. Помедлил, глядя на деревянный корпус, надеясь, что не открывает ящик Пандоры, и сожалея, что оказался в таком положении. Но потом подумал о КК, о ее боли, о том чувстве вины, которое ее переполняет из-за того, что случилось с ее сестрой и Симоном…

Сент-Пьер сорвал крышку вместе с петлями и замком и протянул руку к тому, что лежало там — он уже знал, что именно. Разложил карту на полу. Изготовленная из газельей шкуры, она оказалась на удивление мягкой, а оборванная кромка не оставляла сомнений в том, что перед ним. Карта была тщательнейшим образом детализирована. В верхней части Индии изображены пять горных пиков. Из всех обозначений, из всех пометок наиболее подробными были те, что сопровождали маршрут через реки Индии — от берега в самое сердце континента. И хотя Майкл не читал по-турецки, он мог себе представить, что там написано. После того как Сент-Пьер прочел о путешествиях Кемаля Рейса, о решении спрятать карту в этой самой стене, он не сомневался, что все эти записи — предостережения.

Майкл вытащил из сумки герметичную цифровую камеру и сделал множество снимков карты. Таким образом, теперь он имел резервные копии, пусть и несовершенные, но он любил избыточность в подобных вещах, говоря, что таким образом прикрывает свою задницу.

Сент-Пьер скатал карту, сунул в водонепроницаемую трубу и запер герметичную крышку, которая издала едва слышимое шипение. Посмотрел на часы, проверил рацию — сигнал сюда не проходил, слишком толсты стены. Он не находил себе места от беспокойства за КК, надеялся, что она уже давно вышла из усыпальницы Селима и теперь ждет его.

В последний раз оглядел часовню, посмотрел на последствия своей разрушительной деятельности, молясь о том, чтобы его труды не оказались напрасными. Образы последнего мозаичного полотна, мира страданий, не давали ему покоя. Он решил, что не скажет никому, что видел, — ни КК, ни Бушу. О своем подозрении, на что, возможно, указывает карта и что обозначает. Это нежелательное знание, о чем недвусмысленно сообщал Мехмет с помощью мозаичного полотна в часовне, которое он не хотел передавать другим.

Майкл вернет Симона, обеспечит безопасное возвращение Синди, но ни в коем случае не собирается выпускать из рук карту — в этом у него нет никаких сомнений.


КК лежала тихо, сдерживая дыхание, отчасти экономя воздух, отчасти не желая наполнять легкие воздухом смерти, опасаясь какой-нибудь инфекции. Хотя эта женщина и умерла пятьсот лет назад, деревянный гроб был пропитан запахом тления. Кэтрин, отодвигая скелет в сторону, поразилась полному отсутствию в нем массы — она словно переместила кучу сухих палочек; кости выбили дробь, стукаясь друг о дружку и о днище.

Она услышала, как распахнулась наружная дверь. Этот звук отдался в дереве гроба, где лежала КК. Напрягла слух — вошли двое охранников. Они взволнованно переговаривались о сработавшей сигнализации и о том, почему это именно им досталось разбираться с ожившими мертвецами.

Фонарик КК был выключен, хотя она довольно живо представляла себе мертвые кости, которые чувствовала телом; видела она их всего какое-то мгновение, но знала, что это видение станет преследовать ее до конца дней. Кэтрин вслушивалась в шаги охранников и боролась с тошнотой, с отвращением. До нее доносились лишь отдельные слова, но она пыталась сложить их в некое целое. Их разговор, казалось, продолжается несколько часов, хотя, чтобы обойти усыпальницу, понадобились считаные минуты.

Но каким бы жутким ни было место, где она находилась, каким бы ужасным ни выглядело соседство с мертвыми костями или последствия ее возможной поимки, сердце ее еще сильнее холодело от того, что она увидела в гробу Селима II.

Потом донесся громкий хлопок двери и щелчок замка. Еще несколько мгновений — и в ушах раздался «бип»: охранники пересекли первый лазерный луч, а вскоре и второй сигнал известил ее о том, что они ушли вовсе.

КК медленно подняла крышку, осветив тем самым скелет рядом: голова отделилась от позвоночника, прежде изящно уложенные волосы перепутались. Кэтрин выскочила из гроба с отвращением, одновременно испытывая стыд. Она потревожила покой мертвеца, этой невинной женщины. Хотела поправить кости, но время ее было на исходе.

Кэтрин быстро вернулась к саркофагу султана. У нее ушла всего минута на то, чтобы снять зеленую материю и установить подъемное устройство; еще минуту она потратила на то, чтобы поднять крышку. Но на сей раз не на пять дюймов, а гораздо больше: она качала насос, пока крышка не поднялась на два фута.

Потом взяла фонарик и осветила то, что уже видела прежде.

Здесь не было ни тела султана, ни посоха. Гроб более чем пуст. Он не имел дна. Из него открывался вход в иной мир. Саркофаг представлял собой всего лишь вход в настоящую усыпальницу.

Теперь Кэтрин поняла, почему строительство затянулось на четыре года: нужно было соорудить могилу внизу. София была собором, величественной базиликой, а церкви строили над гробницами. Собор Святого Петра в Ватикане, Святой Патрик в Нью-Йорке, Норт-Дам в Париже. Когда Софию в VI веке строили как христианскую базилику, под ней тоже была усыпальница. Но когда христианскую церковь превратили в мечеть в 1453 году, о находящейся под ней гробнице забыли. Теперь КК все стало ясно.

Она натянула зеленую ткань на приподнятую крышку, взяла сумки и насос, приподняла, как занавес, материю, проскользнула в саркофаг — и оказалась на каменных ступенях, крутых и узких, высеченных в породе более четырех столетий назад.

КК крепко взяла насос в руки — воздушный шланг тянулся от него к двум подъемным рычагам, — приоткрыла спускной клапан и позволила крышке медленно опуститься. Та с шипением поползла вниз, отделяя женщину от мира. Кэтрин перекрыла клапан, и крышка остановилась за один-два дюйма от гроба, не перекрыв воздушные шланги. Если бы кто-нибудь зашел в усыпальницу, то увидел бы саркофаг, как и обычно, укрытый зеленой материей.

Кэтрин стала спускаться, освещая фонариком путь. Сойдя с последней ступеньки, она оказалась в некрополе. Старая усыпальница, не менее величественная, чем прежняя базилика, ничуть не уступала ей по красоте. Построенная в период расцвета Византийской империи, она имела царственные своды и колоннады с более поздними османскими дополнениями и изменениями. Стены украшены бюстами и мозаикой, изображающими христианских святых, мусульманских правителей, величие рая.

Девушка стояла в тамбуре размером пятнадцать на пятнадцать футов, аккуратном и тесном, в мире под мертвецами.

Она посветила фонариком и увидела темный туннель, переходящий в большое помещение, в центре которого стоял истинный саркофаг. Великий визирь Мехмет-паша оказался гораздо более изобретательным, чем кто-либо себе представлял. Помещение украшено сокровищами Османской империи, саблями и Коранами. Здесь были резные изразцовые стены с военными трофеями, к завоеванию которых Селим не имел никакого отношения, потому что он никогда не воевал сам, даже не участвовал в составлении военных планов, предоставляя все это советникам, но плоды побед предпочитал пожинать сам.

Здесь находились чаши из Рима, драгоценности из Египта, статуи фараонов и королей. КК была потрясена надписями на стене, сделанными золотом, которое не утратило блеска за прошедшие века, на арабском, турецком и латыни — предупреждение всему миру. Она вчитывалась и проникалась словами великого визиря: того, кто похитит предметы из усыпальницы, ждут вечные мучения в аду.

По этим надписям становилось понятно, почему ничто отсюда не похищено: предостережение сильнее искушения, оно изгоняло корысть из душ тех, кто строил усыпальницу, из душ потенциальных похитителей, которые могли проникнуть сюда.

Но КК готова пожертвовать жизнью, душой ради спасения сестры. Она с радостью променяла бы вечность на жизнь Синди, которую воспитала. Она готова на все ради ее возвращения и спасения Симона.

Кэтрин подошла к саркофагу. Он был великолепен — золото сияло в луче фонарика. Она чувствовала себя как Говард Картер перед гробницей Тутанхамона. Она смотрела на тайну, похороненную в веках. Гроб расписан истинными художниками, которые словно кистью водили по холсту, наделяя замысловатой магией изображение небес.

Кэтрин подсунула пальцы под крышку, легко отрывая ее от гроба — вес невелик, — но, немного приподняв, опустила снова. Оглядела помещение — все эти сокровища, артефакты потерянной истории… Ее глаза еще раз прочли предупреждение. Вечные мучения в аду. КК подумала о вечности, о том, каково это — оказаться в подземном мире и существует ли он? Она воспитывалась католичкой и придерживалась веры, остро переживая постоянные нарушения заповедей. Но, как не раз прежде, а теперь и следуя доходчивым внушениям Майкла, Кэтрин решила, что иногда обстоятельства принуждают нас совершать вещи немыслимые, нарушать законы божьи и человеческие ради спасения близких и невзирая на последствия. КК верила в судьбу, верила в рай, а вспоминая Иблиса и тюрьму «Хирон», она, безусловно, поверила и в ад, который распахивает свои объятия перед теми, кто того заслуживает.

«Наплевать на проклятия», — решила КК и подняла крышку гроба.

Султан Селим II лежал в вечном упокоении. Выглядел он куда хуже жены. Череп местами провалился. Остатки каштановых с сединой волос перепутались. Его тщательно сработанный головной убор свалился набок, но все еще закрывал половину черепа. На султане была белая накидка, прошитая золотом, несуществующая талия обхвачена зеленым поясом. От его тела остались только поломанные кости.

Костлявая рука сжимала, словно скипетр, посох, лежавший на груди. Древко посоха из темного дерева покрыто буроватой влагой, посверкивавшей в луче фонарика. Как и следовало ожидать, по нему ползли две змеи; на вершине они откинули головы и уставились друг на друга рубиновыми испепеляющими глазами, серебряные клыки в их распахнутых пастях готовы к атаке.

КК никогда не грабила могил, ей даже в голову не приходила такая кощунственная мысль. В любых других обстоятельствах она бы с отвращением отринула эту идею, но не сейчас. Сейчас она этим спасала жизни сестры и Симона.

Кэтрин обеими руками ухватилась за посох и медленно потащила на себя. Скелет противился движению, словно возражал ей то ли с высоты небес, то ли из глубин ада. Это испугало ее. Она опасалась, что — каким бы невероятным это ни казалось — мертвый правитель сядет и убьет ее костлявыми руками.

Но потом с сухим треском костей султан выпустил из пальцев свою собственность. КК рассмотрела посох внимательнее. Головы змей были сделаны со всем тщанием, вплоть до чешуек на коже. Красные глаза, казалось, горели ненавистью.

Внезапно у нее закружилась голова, тошнота подступила к горлу. Вокруг нее смерть: чтобы спасти сестру, ей пришлось спуститься в ад. Для нее это слишком сильное испытание, мысли ее смешались от того, что перед нею лежал истлевший труп, от того, что ей пришлось находиться в гробу с мертвой женой Селима, от того, что она теперь смотрела в глаза этих злобных змей.

КК с трудом заставила себя оторвать глаза от змей, быстро сунула посох в кожаный чехол, полученный от Майкла, закрыла воздухонепроницаемый цилиндр внутри и поклялась, что больше никогда не заглянет в глаза этим тварям.

Глава 26

Буш сидел в лимузине, включив на полную мощность кондиционер, потому что стамбульская летняя ночь была жаркой. На другой стороне улицы продолжалось прибытие на торжества: знаменитостей, представителей королевских семей, стамбульских крупных промышленников — все они направлялись по синему ковру в Топкапы, словно кинозвезды, номинированные на «Оскар».

Буш не прекращал попыток связаться с Майклом по рации, чтобы предупредить о проникновении Иблиса в Топкапы, но тщетно. Его мучило, что маленький человечек с такой легкостью ушел от него. Пол с удовольствием удавил бы собственными руками этого тонкошеего типа, который с такой жестокостью избил его друга и похитил ни в чем не виноватую младшую сестру КК.

Задняя дверь лимузина открылась, и внутрь проскользнула грязная, перепачканная КК. Она положила на пол синий рюкзак и большую сумку с инструментом, сняла шапку и встряхнула свои длинные светлые волосы.

— Ну? — спросил Буш.

КК подняла кожаный чехол и помахала им, потом положила на сиденье.

— Где Майкл? — Девушка взяла стакан из бара, наполнила его льдом, налила немного воды. — Не могу связаться с ним по рации.

— Еще не поднялся.

— А Иблис? — КК просунула голову между передними сиденьями, через ветровое стекло оглядела стоящие поблизости машины и приложилась к стакану с водой.

— Я его потерял, — ответил Буш, не в силах посмотреть в глаза КК.

— Что значит — потерял?

— Он смешался с толпой и исчез в Топкапы.

— Господи Иисусе! А Майкл знает? — КК откинулась на спинку сиденья, достала рацию, но не услышала ничего, кроме помех. — Иблису нужна карта. Он убьет Майкла, чтобы ее заполучить. Как ты мог допустить, чтобы он подвергался такой опасности?

— Ты что думаешь — я тут бездельничаю? Я не мог попасть внутрь без приглашения. Вот уже полчаса пытаюсь связаться с ним. Не забывай, что он мой друг.

— Я знаю, мне нужно было пойти с ним.

— Майкл отдает себе отчет в том, что делает. Он может о себе позаботиться. Я его знаю.

— А я знаю Иблиса. — КК выплюнула имя своего учителя, словно каплю яда.

Она стянула с себя одежду, не думая ни о сидящем рядом Буше, ни о правилах приличия, схватила бутылку воды, намочила салфетку и принялась протирать лицо и руки, смывая с них прах и смерть, которые принесла на себе из гробов и усыпальниц. Быстро намазала губы рубиново-красной помадой, наложила тени, благодаря Господа, который наградил ее лицом, не требовавшим много косметики. Потом извлекла из сумки платье от Оскара де ла Ренты, купленное ею в бутике при отеле, ошеломительное платье цвета ночной синевы. Оно, словно вторая кожа, облекло формы ее тела, обнажив ноги удивительной длины — Буш и не подозревал, что такие существуют. Платье было идеальным не только потому, что являлось творением высокой моды, но и благодаря своей функциональности — оно не ограничивало ноги при ходьбе и позволяло совершать действия, не типичные для светских собраний.

— Я знал, что тебе представится случай надеть это платье.

КК, расчесывая волосы, словно и не слышала слов Буша. Она сняла медальон от «Тиффани», подаренный ей Майклом, засунула его в маленькую коробочку с бархатным донышком, а вместо него надела бриллиантовое колье и усыпанные бриллиантами сережки. Потом надела туфли на трехдюймовых «гвоздиках» и вытащила сумочку. Изготовленная по специальному заказу, с водонепроницаемой внутренней частью, та содержала множество карманов, в которых лежали всевозможные отмычки, несколько светящихся палочек, деньги, нож с тонким лезвием, похожий на пилку для ногтей, а в одном из отделений — серебряное ожерелье с двенадцатью алмазами и голубым сапфиром, подвешенным в центре. Это ожерелье у нее уже пять лет, она украла его у одного немецкого бизнесмена, который предлагал его молоденьким девушкам, завлекая грядущими подарками с единственной целью доставить их на рынок секс-рабынь в Юго-Восточной Азии. Украв это ожерелье и скопировав файлы с компьютера подонка в берлинском пентхаусе, она сообщила о нем в полицию и предоставила информацию родственникам жертв. К утру он уже был мертв.

Кэтрин держала при себе это ожерелье на тот случай, если ей когда-нибудь понадобится перевести его универсальную стоимость в какую-либо конкретную валюту, если придется выкупать себя из беды. Каждый раз, когда она смотрела на это ожерелье, оно вызывало у нее отвращение. И КК решила, что продаст его, если только возникнут какие-то крайние обстоятельства. Она бросила в сумочку помаду, сунула туда рацию, мобильник, бумажник, миниатюрный фонарик, длинную черную блузку, кроссовки и застегнула молнию. Потом схватила кожаный футляр с посохом, добытым из гробницы, и сунула его под мышку.

— А это ты зачем берешь?

— Это мой входной билет, — сказала КК, открывая дверь.

— Входной? — Пол посмотрел на толпу приглашенных, входящих в Топкапы. — Тебе туда не войти. В особенности с этим, — сказал Буш, показывая на чехол.

— Ты так думаешь? Смотри.

КК вышла из машины и захлопнула дверь.

Буш раздраженно покачал головой: «Майкл всегда находит себе таких упрямиц».


Кэтрин преобразилась из грязного перепачканного вора в светскую даму. Она пошла, как особа королевских кровей, всем своим видом излучая уверенность и красоту. Пересекла улицу и направилась прямо к синему ковру. Головы мужчин поворачивались ей вслед, раздавался восторженный шепот; все пытались вспомнить, кто же эта величественная блондинка с темно-зелеными глазами.

КК прошла под вспышками камер прямо к охранникам, словно была хозяйкой торжества.

— Добрый вечер, джентльмены.

У металлодетектора стояли три охранника в коричневых формах и шапках с черными полями, какие носят турецкие полицейские. На их лицах застыло неумолимое выражение, на бедрах в кобурах висели немецкие «глоки».

— Что-то не могу найти приглашения, — извиняющимся тоном сказала КК, роясь в сумочке.

— Извините, мисс, но…

КК показала ему раскрытый бумажник, куда было вложено ее удостоверение личности, а еще бейджик с фотографией. Старший из охранников пригляделся.

— Европейский союз?..

КК улыбнулась. Ее дружеское выражение, к которому она научилась прибегать за долгие годы обмана, обезоруживало. Специалист по использованию женского обаяния, она посмотрела на бейджик охранника.

— Йасим, — сказала она, обращаясь к нему по имени с фамильярностью, призванной усыпить внимание. — Я приношу этот дар от имени Улле Реджио из Швейцарии, президента Европейского союза. Мы возвращаем этот артефакт туда, где он должен находиться по праву, приветствуя Турцию в рядах членов Европейского союза.

Двое охранников посмотрели на старшего, который жестом попросил КК открыть чехол.

КК щелкнула замком и сняла крышку, показывая вершину посоха с двумя змеиными головами, обнажившими серебряные клыки и испепеляющими друг друга рубиновыми глазами, которые сверкнули в ярком свете при входе.

Кэтрин продолжала улыбаться, подавляя неожиданный страх: она поклялась больше не смотреть на посох, но вот змеиные глаза снова уставились на нее, и ее сердце наполнилось ужасом, по коже побежали мурашки. Она надеялась, что ее душевное состояние незаметно охранникам.

— Если я не смогу презентовать этот артефакт, это не только обернется международным скандалом, но и будет концом моей карьеры, — она надеялась, что выдумка насчет потери работы должным образом отзовется в умах охранников.

Йасим без всякого выражения смотрел на КК, а она ни на мгновение не отвела глаз, не перестала улыбаться обезоруживающей улыбкой. Мгновение тянулось и тянулось, но наконец старший отвел глаза от посоха и снова посмотрел на удостоверение КК. Затем закрыл бумажник, вернул его и согласно кивнул.

— Прошу вас, внимательнее. Никто из нас не хочет, чтобы его карьере был положен конец сегодня.

— Спасибо. — Женщина улыбнулась, закрывая чехол. Йасим сделал жест, приглашая КК пройти через металлодетектор, и она сквозь радушный арочный проем двинулась во Двор янычар.

Кэтрин присоединилась к гостям и вместе с толпой двинулась к Воротам приветствий. Вдоль дорожки стояли воткнутые в землю горящие факелы, которые своим оранжевым мерцанием придавали древним зданиям золотистый оттенок, посылая в небеса танцующие щупальца черного дыма.

Приближаясь ко вторым воротам, КК подалась влево и вышла из освещенного пространства. Она залезла в сумочку, делая вид, что хочет подправить макияж, и огляделась. Толпа двигалась через Ворота приветствий во второй двор, где и происходили основные торжества.

КК увидела несколько охранников, обходящих территорию, оглядывающих толпу — не обнаружится ли чего-нибудь необычного. Но она знала, что по большей части это делается для вида, и эти также полагаются на бдительность товарищей, стоящих при входе. Люди, оказавшиеся здесь сегодня, не могли стать источником каких-либо неприятностей; они не принадлежали к шумной, хулиганистой, склонной к нарушению закона черни, доставляющей беспокойство законопослушному обществу. По крайней мере, так считала КК.

Знакомым маршрутом, который они с Майклом опробовали предыдущим вечером, Кэтрин направилась в неосвещенную часть двора. Темнота здесь была гуще обычного по контрасту с освещенной факелами дорожкой. Она шла, стреляя глазами, не выпуская из вида движущуюся толпу, охранников, которые были отчасти ошеломлены величием момента и старались оставаться незаметными. Наконец добралась до темного уголка, где к Археологическому музею примыкала тридцатифутовая стена, которой был обнесен дворец Топкапы. Быстро скинула туфли-«гвоздики», надела кроссовки.

Кэтрин понятия не имела, где находится Майкл, но ей было известно, что где-то здесь затаился Иблис, а никто не знал его лучше, чем она. Он коварен, изобретателен и не останавливается ни перед чем, чтобы добиться желаемого. И еще она знала, что он ищет Майкла. Два вора, два разных взгляда на жизнь: один любой ценой избегает причинять вред другим, а другой, невзирая на цену, идет к своей цели.

КК не могла допустить, чтобы с Майклом что-то случилось — он так беззаветно пришел ей на выручку и, ни минуты не колеблясь, решил помогать в нарушении закона ради спасения сестры. Несмотря на опасности и риски, связанные с этим — ведь здесь нарушение закона грозило не только тюремным заключением, но и смертной казнью. И теперь опасность смерти нависла над тремя людьми. Над ее другом, сестрой и… Кэтрин поняла, что больше не может обманываться относительно своих чувств к Сент-Пьеру.

«К черту риски», — подумала она, перебросила на спину кожаный чехол и сумочку, потом нащупала пальцами щель в камнях и начала подниматься по стене.


Майкл выполз из часовни через трехфутовую дыру и осветил фонариком водосборник, где звук падающих с потолка капель подчеркивал здешнюю тишину и уединенность. Такой большой тайный мир — и всего в нескольких шагах от ничего не подозревающего общества. И такое не только в Стамбуле — повсюду в мире: в Риме, Москве, Шанхае, на американском Западе. Большая часть этого тайного мира была, к счастью, недоступна современности, потому что раскрытые тайны грозили крупными неприятностями.

Майкл оглянулся на дыру, ведущую в тайную часовню: он знал, что приподнял завесу над тайной, которая должна быть спрятана от мира. Но заделать дыру, скрыть недавнее разрушение и кражу невозможно. Он испытывал угрызения совести оттого, что заглянул в прошлое, только чтобы уничтожить его, но в жизни существовали вещи куда более важные.

Он проверил и перепроверил герметичность тубуса с картой и прыгнул в водосборник глубиной пять футов. Холодная вода отрезвила, вернула к насущности. Держа фонарь над головой, Сент-Пьер двинулся к первой стене, плеск воды гулким эхом разносился по пещерообразной камере.

Добравшись до стены, он быстро набрал в грудь воздуха, нырнул и заскользил по пятифутовой трубе в основную камеру водосборника. Всплыв на поверхность, пошарил лучиком, увидел веревку — его средство отхода. Веревка плавала в воде, перерезанная наверху. Он посветил фонариком наверх — туда, откуда спустился; пустое дело — он знал, что ничего там не увидит.

Ни минуты не колеблясь, Майкл нырнул в воду и вернулся через трубу в меньшую камеру, всплыл на поверхность, быстро направил луч на стену в тридцати ярдах, засунул фонарик за пояс и поплыл с максимальной скоростью, на какую только способен. Если бы он шел по воде, то не смог бы двигаться так быстро, уменьшая шансы на спасение. Он не сомневался в том, что надежно привязал веревку к экскаватору — когда дело касалось безопасности, он не допускал ошибок. Веревка упала не случайно.

Не останавливаясь, Майкл выхватил фонарик из-под ремня и нырнул в туннель под следующей стеной. Эта труба была длиннее, и слабое встречное течение препятствовало ему. В темноте и ограниченном пространстве сорок футов трубы, казалось, никогда не кончатся, но Майкл все же вынырнул на поверхность. Он всегда в своих планах предусматривал альтернативную возможность отступления и был теперь исполнен решимости добраться до второго выхода. Он старался не думать о том, кто мог перерезать веревку и где находится этот человек, понимая, что если впустит в свои мысли страх, то тем самым уменьшит свои шансы на спасение.

Майкл всплыл в следующей камере водосборника, которая сильно отличалась от предыдущей: высокая и узкая, она тянулась вверх на двадцать пять футов, и через решетку сюда проникали лучи света. Это был колодец, который вел в самое сердце гарема — в турецкие бани. Он представлял собой часть водосборника, который постоянно обеспечивал свежей, холодной водой в те дни, когда здесь обитали султаны и их многочисленные жены, а теперь был заброшен и забыт, как и многое в истории.

Из стены колодца торчали три трубы, расположенные через семифутовые интервалы. Диаметр они имели по три фута и выступали из стены на несколько дюймов. Их значительная удаленность друг от друга делала подъем тяжелым, с прыжками и опасными перехватами, но трудный путь всегда лучше, чем невозможный.

Майкл посмотрел на решетку в потолке: три на три фута, пролезет без проблем, если только сумеет ее поднять. Майкл поднялся на первую трубу, радуясь возможности выйти из воды; ему пришлось подавлять непроизвольную дрожь, следствие возвращения температуры тела к норме. Холод воды обессилил его, вызвал судорожные сокращения мышц, лишил пальцы чувствительности — все это делало подъем еще более опасным.

Майкл вытащил из сумки отвертку и маленький ломик, закрепил их на поясе рядом с ножом, чтобы они находились под рукой, когда он доберется до верха и ему понадобится инструмент, чтобы снять решетку на пути в гарем. Закрыл сумку и встал, пошатываясь, на верхней части первой трубы. Вытянул руки вверх — его пальцы немного не доставали до следующей трубы. Он глубоко вздохнул, сосредоточился и подпрыгнул. Пальцы Майкла ухватили выступающую трубу. Мышцы готовы были разорваться, когда он подтягивался на вторую трубу, на которой в конечном счете и примостился, переводя дыхание.

Спустя какое-то время Майкл поднялся на колени, проверил крепление сумки на поясе и, чуть вытянув голову, оторвал взгляд от воды внизу и посмотрел на решетку наверху, убрав которую можно выбраться из колодца.

А потом внезапно он услышал звук. Поначалу слабый, он усиливался, становился раскатистым, как гром. И тут воздушные вихри вырвались из трубы, на которой он сидел, закружились в колодце, растрепали его волосы. Грохочущий звук доносился из трубы, но не только из той, на которой сидел он в двенадцати футах над водой, а из всех трех. Воздух со свистом вырывался наружу, кружился по камере, прорывался наверх через решетку. Майкл понял, что последует за этим.

Без колебаний он спрыгнул с трубы. Упал быстро, но недостаточно, а в это время из всех трех труб вырвался поток воды, которая подхватила его в полете и прижала к противоположной стене. Он, перевернувшись, рухнул-таки в бассейн внизу, а три сильнейшие струи продолжали хлестать его, падая сверху. Его крутило, как тряпичную куклу, он потерял ориентацию, с трудом удавалось хватать ртом воздух, легкие горели от кашля, выталкивая воду, которая попала в них через горло.

Уровень воды быстро поднимался, дошел до первой трубы, и вода, выбрасываемая из нее, словно в каком-то убийственном джакузи, принялась молотить по беспомощному телу Майкла.

Он пытался нырнуть в быстро поднимающуюся воду, но его, словно плавучий мусор, выкидывало на поверхность. Объем выбрасываемой воды был громаден, и безжалостные струи швыряли Майкла туда-сюда, словно соломинку, под какофонию непрекращающегося рокота.

Кожаный тубус и герметичная сумка разрывали тело на две части, каждый из этих предметов словно жил собственной жизнью и тащил его в разные стороны.

Вода быстро наливалась; она уже поднялась выше второй трубы и теперь несла к решетке то выныривающее, то уходящее вниз тело. Сент-Пьер приближался к намеченной цели, но совсем не так, как собирался — пока его швыряет, словно соломинку, он не сможет отвинтить и открыть решетку.

Вода кипела и пузырилась, потоки швыряли тело. Только Майкл вылетал на поверхность, как его тут же уносило вниз. Он чувствовал тысячи ударов. Он делал все, чтобы оставаться на плаву, но не было сомнений, что, несмотря на все его усилия, он тонет. Легкие горели, перед глазами мелькали белые точки. Майкл пытался бороться каждой клеточкой своего существа: он не может подвести КК, не может предать ее.

А потом вдруг кто-то подхватил его и потащил наверх. Голова с силой ударилась обо что-то, но он не обращал на это внимания — глотал воздух; его изнемогающие легкие наконец-то получили необходимый им кислород.

Вода вокруг пенилась и бурлила, а он постепенно приходил в себя. Вода замедлила подъем на расстоянии около фута от решетки. Сент-Пьер понял, что ударился головой именно об нее, хотя совсем недавно решетка находилась в двадцати пяти футах. Он крепко ухватился за решетку, пропустив пальцы сквозь отверстия, и замер на некоторое время, чувствуя, как бурлит под ним вода.

— Видимо, ты — Майкл, — услышал он чей-то голос.

Сент-Пьер поднял глаза, посмотрел через решетку и увидел присевшего, нависшего над ним человека в черном галстуке-бабочке и белой рубашке с закатанными рукавами. Волосы зачесаны назад и тщательно уложены. Он был чрезвычайно худ, вены на руках и шее пульсировали одновременно. Его смуглая кожа подчеркивала голубизну глаз, и у смотрящего на него возникало впечатление, что он смотрит не на человека, а на призрак. Сомнений не осталось: перед ним Иблис.

— Значит, КК имеет любовника-вора.

Майкл смотрел сквозь решетку, удивляясь его американскому акценту.

— У тебя удивительная биография, мистер Сент-Пьер. — Рев воды почти заглушил слова.

Майкл глотнул воздуха, чувствуя, как вода плеснула ему в лицо.

— Мне нужна была помощь КК, но я и представить себе не мог, что она приведет помощника. Ты не только нашел карту быстрее, чем я ожидал, но мне еще и руки не пришлось пачкать.

Иблис обошел вокруг полированной металлической решетки, кружась, словно коршун, над добычей.

— Я знал, что у нее есть связи в Ватикане… но кто мог подумать, что она спит с еще одним вором? Как она тебя уболтала на это — легла под тебя, да? Повалялась с тобой в сене, чтобы ты рискнул жизнью? Дала пощупать себя за жопу?

Майкл резко подтянулся на правой руке и выкинул вверх левую в тщетной попытке ухватить Иблиса. Но тот только улыбнулся и отошел, рассмеявшись — плевать, мол, я хотел на твою ярость, на твои эмоции, на твою руку, просунувшуюся между прутьев решетки в полу.

— Обиделся, потому что я попал в самое яблочко? Или за свою красотку переживаешь? — спросил Иблис издевательским, полным яда голосом. — А что ты про нее знаешь? Для таких, как ты, она просто еще одна длинноногая блондинка с гладкой жопой. Но это я подобрал ее на улице. Если кто и имеет на нее права, то только я. Потому что создал ее, сформировал, сделал из ничего. Если кто и держит в руках ее сердце, если кто и определяет ее будущее, то один лишь я.

Майкл, хотя и был в двух шагах от гибели и понимал тщетность своих усилий, ухватился за решетку.

— Если ты посмеешь к ней прикоснуться…

— То что? — сказал Иблис, отдавливая пальцы Майкла, впечатывая их в металлическую решетку.

Майкл инстинктивно разжал пальцы, и его потащила бурлящая вода, закрутила в своем вихре, как щепку, заполнила его рот и нос, когда он выдохнул воздух из легких. Две сумки, хотя и закрепленные у него на спине, хлестали и лупили его, как незакрытые ставни в бурю.

Неожиданно, собрав силы, он выпростал руку на поверхность, схватил прут решетки и подтянул себя в остававшийся еще воздушный карман.

— Ну как, нравится плавать? — издевательски спросил Иблис, приближая лицо к решетке. — Тебе никогда не приходилось приучать к дисциплине ребенка, наказывать кого-то, кто тебе небезразличен? Может быть, мне не следовало вмешивать во все это КК, избавить от этого ее душу…

Майкл крепко ухватил прутья решетки обеими руками и подтянулся к лицу Иблиса.

— Не смей к ней прикасаться. Если с ее головы хоть волос упадет, я тебя найду…

— Что? — Иблис взорвался, его голос эхом отразился от мраморных стен. Ему понадобилось несколько мгновений, чтобы взять себя в руки. Наконец он овладел собой и сказал: — Ты что, думал, можешь превзойти меня? Я бы удивился, узнав, что это ее идея.

Майкл сотряс решетку, держась за нее пальцами, костяшки которых побелели; отчаяние переполнило его, когда Иблис выложил перед ним свой план.

— Она знает меня, — проговорил он. — Она знает, чем чревато предательство по отношению ко мне, прекрасно знает, какую цену придется за это заплатить, что случится с ее сестрой, если она точь-в-точь не будет следовать моим указаниям. — Иблис помолчал. — Знаешь, что я думаю? Что это твоя идея попытаться выкрасть карту и выменять ее на Симона и Синди. Никудышная идея наглого, самоуверенного, бездарного вора.

Майкл в полном бешенстве сотряс решетку, заходясь кашлем от воды, попадавшей в его легкие.

Иблис несколько мгновений разглядывал Майкла, смотрел в колодец, где тот находился.

— На твоих руках была когда-нибудь кровь, Майкл? Что ж, сегодня будет заплачена самая высокая цена; кое-кто должен будет умереть за твою некомпетентность и неосторожность.

Сент-Пьер уперся лицом в решетку, потому что вода хлестала через его тело и поднималась все выше. Глаза наполнились яростью.

— Без этой карты у тебя нет ничего.

Иблис склонился еще ниже. Их глаза встретились, Майкл почувствовал его дурное дыхание через прутья.

И вдруг что-то неожиданно защелкнулось на левой руке. Майкл впал в такое бешенство, что даже не заметил, как наручник защелкнулся на его запястье — другое кольцо прикреплено к прутку решетки. Майкл инстинктивно подался назад, потащил на себя наручник, задергался в воде, но без всякого толку.

— Расслабься, — сказал Иблис на удивление спокойным голосом. — Я не позволю тебе утонуть. А теперь дай-ка мне этот тубус, что у тебя на спине.

Майкл отвернулся, словно это могло воспрепятствовать тому дотянуться до тубуса, схватил ремень правой рукой и стянул тубус со своей спины, погрузив руку в воду как можно дальше от Иблиса. Он изо всех сил левой скованной рукой держался за решетку, пытаясь выровнять свое тело в воде, по-прежнему бурлящей вокруг него.

Иблис неожиданно сунул руку в воду, пытаясь выхватить тубус у Майкла, который изо всех сил как можно глубже, подальше от Иблиса, погружал этот пытающийся всплыть на поверхность предмет.

Иблис вытащил руку из воды, улыбнулся; улыбка надолго застыла на его лице, но это была недобрая улыбка.

— Так вот, сюда будет вызвана полиция. Она получит полное твое описание. Будет сообщено о проникновении во дворец, о намерении ограбления и потенциальном ущербе, который могли претерпеть гости наверху. Даже если ты выберешься отсюда, идти тебе некуда. И можешь мне поверить, им не понравится то, что ты сделал, — похищение такого важного артефакта, части их наследства, да еще в тот вечер, когда весь мир смотрит на них…

Он неожиданно снова наступил на пальцы Майкла — тот автоматически отпустил решетку, и его снова закрутило в бурлящей воде; он теперь только что и мог, что пытаться не наглотаться воды. Левое его запястье кровоточило и пульсировало, схваченное наручником. Несмотря на волю к жизни, силы оставляли его.

И тут Иблис принялся отворачивать винты, державшие решетку. Сент-Пьер снова ухватился за прутья, вдохнул воздуха, но теперь он мог только оставаться наблюдателем. Его левый бицепс свело судорогой, и только для того, чтобы удерживаться на поверхности, ему приходилось прилагать неимоверные усилия. Правой рукой он удерживал под водой тубус, думая, чем бы тяжелым утянуть его на дно, но тубус обладал плавучестью и стремился наверх, на воздух, как и легкие Майкла. И тому казалось, что тубус словно стремится вырваться из его рук и попасть в руки противника.

Иблис, отвернув последний винт, быстро снял решетку и потащил ее в сторону, дергая Майкла за руку. Сент-Пьер видел, как напрягся недруг — решетка оказалась тяжелее, чем он предполагал. Иблис перевернул металлическую решетку размером три на три фута, но при этом он не имел ни малейших намерений вытаскивать на поверхность Майкла.

Не медля ни секунды, Иблис просунул крышку в колодец, бросил вниз — и та неумолимо потащила Майкла за собой к неминуемой смерти. Но прежде чем пойти на дно, Сент-Пьер почувствовал, как его в очередной раз выбросило на поверхность — на этот раз причиной стала правая рука — вернее, плавучий тубус, который он крепко держал.

Выплыв на поверхность, Майкл с ужасом понял, что Иблис уже хватился за другой конец тубуса. Это была игра в перетягивание, вызов, и если Майкл проиграет ее, то проиграют все они. Он изо всех сил держался за кожаный ремень, а его другую руку чуть не вырывало из сустава тяжелой решеткой, тянущей его вниз, к смерти на дне. Он оказался в ловушке — и с той и с другой стороны его ждал ад.

И тут Иблис достал нож. На сей раз он смотрел без улыбки, без малейших эмоций в своих мертвых глазах. Его левая рука согнулась, мускулы напряглись под облегающей рубашкой. Он приложил лезвие к кожаному ремню и без колебаний перерезал его. Ремень разорвался, и тубус подбросило вверх — в руки Иблиса.

А Майкл без звука, без крика исчез под водой — тяжелая решетка на запястье потащила его вниз.

Глава 27

КК мчалась по крышам дворца Топкапы; кожаный чехол надежно пристегнут сзади, в правой руке сумка. Она пробежала над гаремом в направлении третьего двора, стараясь оставаться в тени и время от времени бросая взгляд на толпу. Все они выпивали, поздравляли друг друга с достижениями, к которым не имели отношения, но празднующие были не прочь приписать заслуги себе и в эйфории не ведали о беззаконных делах, происходящих наверху и внизу.

Кэтрин выключила рацию, опасаясь, что звук может привлечь к ней внимание. Она держалась поближе к дымоходам и подальше от края, оглядывала крыши — нет ли здесь охранников, растяжек, чего-либо необычного. КК вела себя осторожно, но при этом не снижала скорость; подол ее синего платья был завязан на талии, чтобы не мешать бегу.

Она остановилась на крыше здания, где размещалась выставка миниатюр и рукописей, посмотрела на стоящий внизу экскаватор. На темной земле выделялось черное огороженное пятно вырытой ямы. К счастью, во дворе было пусто, лишь два охранника стояли вдали у Ворот блаженства. Их внимание было целиком сосредоточено на гостях, на их поведении, и они не ведали, что творится у них за спиной.

Кэтрин перекрестилась, ухватилась за кромку крыши, свесила ноги, разжала пальцы и приземлилась в низком кустарнике среди садовых шлангов, ощутив всем телом боль от столь быстрого спуска с десятифутовой высоты.

Она пробралась к яме, присела в тени экскаватора среди лопат, граблей и мотыг, вытащила рацию из сумочки, перевела громкость на минимум и щелкнула выключателем. «Майкл! — прошептала она. — Майкл, ты меня слышишь?»

Ответа ждать не стала; ее страхи уже нашли подтверждение: она увидела на земле веревку — один ее конец был привязан к оси экскаватора, а другой даже не доходил до ямы.

КК мгновенно ухватила один из длинных садовых шлангов, свесилась над шахтой, посветила вниз фонариком. Сняла платье; ее голая кожа матово засияла в лучах восходящей луны. Засунула платье вместе с фонариком в сумочку, надела длинную черную рубашку и завязала сзади в пучок волосы. Дважды обмотала шланг вокруг оси экскаватора, наспех завязала его. Потом посмотрела на чехол с посохом и решила положиться на слова Майкла, который говорил о его водонепроницаемости. Впрочем, влага не могла повредить дереву и драгоценным камням, но Кэтрин не хотела подвергать посох опасности, пока не вернется ее сестра. Хотела спрятать его вместе с сумочкой, но решила не рисковать — знала, что закон всегда за углом и готов наложить свою карающую длань на глупых и непредусмотрительных. Она закинула чехол на спину и крестом связала ремни на груди. То же самое сделала со своей сумкой. Две пары ремней на ней выглядели как модный патронташ.

КК обвязалась шлангом и начала спуск — решимость поборола ее страх перед темнотой. На глубине сорок футов она коснулась холодной воды, дрожь прошла по всему ее телу.

И вдруг она почувствовала, что вода больше не была такой спокойной, как в первый раз; теперь КК словно попала на стремнину. Вода пенилась вокруг нее, словно она оказалась в бушующей реке — вовсе не так, как двадцать четыре часа назад. А шум! Если раньше здесь был мир тишины и покоя, то теперь в водосборнике стоял страшный рокот.

Кэтрин, крепко держась за шланг, стабилизировала свое положение, вытащила фонарик из сумки. Пошарила лучом по водосборнику. Вода вела себя словно в горной реке во время весеннего паводка, но теплее не стала. Она обтекала КК, устремляясь к южной стене, ударялась о стену и откатывалась назад, и уровень ее повышался.

Наконец глаза Кэтрин остановились на источнике бурления. Буруны шли от дальней стены, посылая волны во все направления. Центральная часть стены была похожа на кипящий котел, в котором возникали все новые завихрения.

Вдруг что-то прикоснулось к ней, напугало — оно вилось, плясало в воде. Это была веревка Майкла, крутящаяся на поверхности. Хотя она растрепалась и промокла, сомнений не оставалось: ее перерезали ножом.

Кэтрин, решая, куда ей направиться, посмотрела на дальнюю стену, в ту сторону, куда вытекала вода. Сила потока там ослабевала до почти безопасного уровня. КК знала, что решения никогда не даются легко, а потому повернулась и направилась к бурлящему котлу.

Она шла против потока, ноги скользили по дну. Наконец, приблизилась к каменно-кирпичной стене и оперлась на нее, молясь о том, чтобы с Майклом ничего не случилось, чтобы он был еще жив. Прогнала страх, заставила себя успокоиться, вспомнив слова Майкла: нужно сосредоточиться на непосредственной задаче, не позволять эмоциям затуманивать мысли.

Опираясь на стену, Кэтрин понемногу двинулась к стремнине, где пенилась и пузырилась вода. Поток был силен. Насколько она помнила, труба широка и коротка — не более пяти футов в длину. КК вытащила две светящиеся палочки из сумки, сломала и встряхнула их, глядя, как зеленоватое сияние освещает стену и окружающее пространство. Она положила их на карниз на стене, выключила фонарик и засунула его в сумочку. Долго не раздумывая, нырнула в трубу, ухватилась за кромку, противясь водному потоку. Уперлась ногами в дно, вложила все силы в движение против этого мощного потока. Дюйм за дюймом двигалась она в трубе, преодолевая сопротивление разбушевавшейся воды, но вдруг ее подхватило и выкинуло из трубы, словно тряпичную куклу. Кэтрин всплыла, горя яростью, и тут же вернулась назад, словно бросая вызов трубе. Проверила крепление сумки и чехла, набрала в легкие воздуха и нырнула еще раз, но ее опять вышвырнуло назад — сила потока слишком велика. КК вынырнула на поверхность, выплюнула воду изо рта, продула нос. Без опоры, без поверхности, на которой она могла бы закрепиться, у нее не было шансов преодолеть это препятствие. Она подавила отчаяние — оно ничем не могло помочь ей, только задержало бы на пути к Майклу.

Кэтрин вытащила фонарик, включила его и осмотрела стену — не найдется ли какого другого пути в соседнюю камеру, — но ничего не нашла. Подумала, что если бы ей удалось закрепить на другой стороне веревку, то она смогла бы протащить себя. Но возможности просунуть веревку на ту сторону и закрепить ее не было.

И тут ее осенило. КК поспешила к болтающемуся шлангу. Она быстро проделала этот путь — попутный поток воды помогал при каждом шаге.

Она снова засунула фонарик в сумку, ухватилась за шланг и начала подниматься. К счастью, у шланга была неровная, пористая поверхность, и руки у нее не скользили. КК добралась до поверхности, снова оказалась во дворе Топкапы, осторожно оглянулась и выбралась наружу. У грузовика лежала целая гора садовых инструментов. Она схватила грабли и тяпку и снова соскользнула в водосборник.

Кэтрин быстро опустилась на дно. Два длинных инструмента помогли ей быстро преодолеть путь до трубы, их толстые деревянные ручки имели длину по пять футов каждая. Грабли имели Т-образную форму, а тяпка представляла собой прекрасный крючок. И то и другое — идеальные инструменты, чтобы просунуть в трубу и зацепиться с другой стороны.

КК нырнула и сунула оба инструмента в трубу; поток противился ее попытке, но она все дальше заводила грабли и тяпку. Потом развернула их и почувствовала, как ухватилась обоими за кромку трубы с той стороны. Тогда она, даже не вынырнув, чтобы набрать в легкие новую порцию воздуха, стала подтягиваться в трубу. Поток сотрясал ее тело, разметал волосы, гудел в ушах. Она чувствовала, как трепыхаются на спине, чуть не срываясь, сумка и чехол.

Несколько секунд — и Кэтрин уже была на другой стороне. Она вынырнула, не выпуская инструменты из рук. С жадностью наполнила легкие воздухом, а уши ее наполнились раскатистым ревом водопада. Камера освещалась тускловатым оранжевым светом, исходящим от догорающих светящихся палочек, оставленных Майклом.

В этой камере водосборника царил хаос. Вода устремлялась вверх, прорываясь на поверхность, взмывала на десять футов к потолку, словно гейзер. Давление достигало такой силы, что наводило на мысль о водной войне.

Кэтрин оглядела камеру, вода здесь уже доходила ей до подбородка. Сомнений не было: если этот поток не прекратится, то к утру вся камера заполнится водой. И тут она увидела дыру в боковой стене. Борясь с потоком, продвинулась туда, забралась на карниз. Кромки трехфутовой дыры почернели после взрыва. Она вытащила фонарик, посветила внутрь, увидела алтарь, ощутила покой, царивший в этом помещении, исходящий от религиозных символов мира и надежды. Потом ее взгляд упал на разбитую стену, под которой лежала груда мозаичных осколков. Выше КК увидела три пробоины разной высоты. Если там и было что-то спрятано, то теперь оно исчезло. Ей хотелось думать, что этого успеха добился Майкл, а не Иблис.

— Майкл! — крикнула она в дыру.

Но ответа не последовало.

— Майкл! — повторила она громче.

Но опять не получила ответа. Его не было в часовне, в большой наполненной водой камере и в главной части водосборника. Кэтрин посмотрела на водяной гейзер, вырывающийся из трубы под поверхностью — она знала, что ей через эту трубу не пробраться. Даже если удастся подойти ближе, сила потока собьет ее с ног.

КК снова оглядела часовню — и чувство страха наполнило ее душу. Она повернулась к камере, посмотрела на бушующую воду — у нее не осталось сомнения относительно того, где находится Майкл.

Все чувства разом охватили ее: страх, ненависть и злость. Злость на Иблиса за то, что он делает с ней это, на мать, которая убила себя, на отца, который бросил детей, на мир за его жестокость. Если не будет карты, то Симон и ее сестра наверняка погибнут; по ее вине, из-за того, что она воровка, в смертельной опасности находился и Майкл. Он пошел сюда ради нее, самоотверженно рискуя жизнью, которая теперь…

Перекрикивая рев воды, Кэтрин закричала так, как не кричала никогда в жизни — по камере разнесся ее вопль, исполненный отчаяния, утраченной любви и невыносимой боли:

— Майкл!


Иблис вышел из Топкапы, прижимая к уху сотовый телефон — сообщал в местную полицию о подозрительной активности во дворце. Затем направился прямо в свою машину и, отъехав, посмотрел в зеркало заднего вида. Высокий светловолосый американец, который следил за ним раньше вечером, по-прежнему сидел в лимузине, не замечая того, что проскользнуло между его пальцев. Иблис проехал по улице и свернул к тыльной стороне собора, где и остановил машину.

Он открыл тубус и, вытащив карту, разложил ее на сиденье. Сидел, смотрел на дубленую газелью шкуру, дивясь ее сложности, проработанности деталей. Изображения животных на земле, кораблей на воде. Острова и атоллы, коралловые рифы, скалистые берега — все изображено с поразительной точностью и сделано в те времена, когда еще не было теодолитов, навигаторов, спутников и камер, за две сотни лет до того, как Джон Гаррисон предложил способ точного измерения долготы.

Как и другая часть карты Пири Рейса, эта изображала антарктической континент под толстенным слоем льда — континент, который нанесли на карту только в конце 1950-х. Но эта карта таила в себе гораздо большие тайны.

Примечания явно делал образованный человек, владевший словом и стилем. Читая турецкие слова, написанные пятьсот лет назад, Иблис постепенно проникался их смыслом. Он понял, на что указывает карта и почему великий визирь Соколлу Мехмет решил спрятать ее от мира. Это была не просто морская карта — она изображала миры, срисованные с многих источников, указывала на объекты и места, которые в те времена вызывали немалые споры, обозначала кратчайшие маршруты туда, куда не должна попасть чернь, рассказывала о тайнах, предназначенных только для султанов, королей и богов. Иблис понял, почему Филипп Веню пожелал завладеть этой картой и тем, на что она указывала. Дело не в каком-то сокровище, не в богатом кладе. Речь шла о легендарном месте, о тайне, ключ к которой на протяжении тысячелетия искали правители, короли и всевозможные деспоты.

Карта, которую Иблис держал в руках, указывала на мир, утерянный в тумане забытого мифа.


Майкл опустился на дно; решетка, пристегнутая наручником к запястью, тянула за собой, тащила на глубину. Как только он коснулся дна, поток подхватил его, бешеное течение потащило ногами вперед к трубе в основании стены. Однако его притормозило перед зевом трубы — руку, словно настоящий якорь, держала тяжелая решетка. Тело мотало, сотрясало вместе с потоком воды, буйно обтекавшим его. Капроновая сумка с инструментом ударяла по бедру, словно мешок с камнями. Майкл попытался было посмотреть, где находится, но не увидел ничего, кроме пены и пузырей, догоняющих его из колодца.

Прошло всего секунд пять, но его легкие уже начинали гореть. Майкл знал, что на всю борьбу после схватки наверху у него есть менее тридцати секунд, после чего он непроизвольно заглотнет воду и наполнит легкие смертью.

Сент-Пьер потянулся к ремню и нащупал отвертку. Крепко ухватив ее правой рукой, вытащил из чехла и потянулся к наручнику. Закрыл бесполезные здесь глаза и попытался представить себе то ловкое движение, которое он много раз делал, но не в объятиях воды и давления, не вслепую, не сотрясаемый потоком. Грудь горела, из онемевшего запястья шла кровь; отчаяние охватывало его, когда он пытался смирить дрожь в руке.

Наконец он направил тонкое жало к запястью и попытался ввести отвертку в щель рычажка на наручнике, но промахнулся — острие вонзилось в ладонь. Майкл сосредоточился, невзирая на ярость потока и боль в руке. Всего себя — все мысли, всю волю — он сосредоточил на замке. Попробовал еще раз — медленно, словно продевая нитку в иголку, — и на сей раз попал в цель. Нажал на защелку, выкинул ее из паза, освободил запястье.

Теперь, когда тяжелый якорь больше не держал его, Майкла с бешеной скоростью засосало в трубу вместе с нескончаемым буйным потоком воды.

Его молотило о стенки сорокафутовой трубы — голова и тело отлетали от внутренней поверхности — и в конечном счете выкинуло в малую камеру водосборника. Майкл вынырнул на поверхность и, широко распахнув рот, втянул в себя туманистый воздух. Он тяжело дышал, адреналиновые судороги сотрясали его тело, вызывали дрожь в руках, понижали температуру. Но кровь медленно возвращалась к коже.

Сент-Пьер лежал на спине с закрытыми глазами, приходя в себя. Мысли прояснялись, хотя боль во всем теле и отвлекала. Иблис перехитрил его. Майкл презирал себя за самоуверенность, за то, что вступил в соревнование с этим человеком, тогда как тот все время только и ждал, чтобы дружок Кэтрин выполнил за него грязную работу, а потом просто вырвал добычу из его рук.

Он не знал, что сказать КК, но у него было время. Теперь, когда доступ в гарем затоплен, а веревка обрезана, придется искать другой выход. Он надеялся, что ей, по крайней мере, не грозит опасность, рассчитывал, что она закончила дело и теперь находится под защитой Буша.

Наконец Майкл открыл глаза, оглянулся и с удивлением отметил, что его палочки все еще освещают помещение. Хотя Сент-Пьер и хотел побыстрее вырваться отсюда, он был рад увидеть эту камеру; это означало, что он еще жив.

Потом Майкл услышал звук, который эхом отдался от стен и вывел его из полузабытья. Он встал на ноги в воде, которая доходила ему до подбородка, и оказался лицом к лицу с КК.

Оба они были мокрые, уставшие до изнеможения.

— Господи, ты жив? — прошептала девушка едва слышным голосом.

— Жив, — кивнул Майкл.

Они разглядывали друг друга, и в глазах их бушевал сонм эмоций. Оба избитые, изможденные. Они не прикасались друг к другу, и отсутствие физического контакта увеличивало неловкость. Момент молчания затянулся, но наконец Майкл вернулся к реальности.

— Какого черта ты здесь делаешь? — Он пытался скрыть замешательство. — Ты ведь должна быть с Бушем.

— Я пришла тебе на помощь.

— Мне не нужна помощь. — В его словах был не столько вызов, сколько протест.

— Неужели? — недоуменно проговорила КК, глядя на Майкла, измочаленного и изможденного.

— Пока ты не пришла сюда, я был в полном порядке.

— Вот как, — радостно сказала она.

— Ну, ты добыла посох?

КК сняла со спины чехол, подняла его, как трофей.

— А ты нашел карту? — спросила в ответ КК.

— Да… — начал было говорить Майкл, но остановился.

— Там? — Она показала на проломленную стену, за которой находилась часовня.

Он кивнул.

— И… — она оглядела Сент-Пьера, — где же ты спрятал карту?

— Понимаешь… — с вызовом проговорил Майкл, бессознательно ощупывая капроновую сумку на бедре.

Глаза КК посуровели.

— Иблис?

— Не волнуйся.

— Не волнуйся? — Девушка повернулась спиной и оглядела разрушенный мир вокруг них, посмотрела на струи воды, бегущие из трубы. В ней закипало бешенство. — Как, черт побери, мы теперь вернем мою сестру, когда он знает, что мы пытались выкрасть карту?

— Успокойся.

— Не смей говорить мне «успокойся», — сказала КК, не поворачиваясь к Майклу.

— Пусть карта у Иблиса, но на самом деле ему нужно… — Майкл показал на кожаный чехол и, понизив голос, сказал успокаивающим тоном: — То, что в руках у тебя. Он не станет рисковать — ему нужно заполучить посох. С Симоном и Синди ничего не случится, пока посох у тебя.

КК стояла, словно не замечая Майкла, глядя на кожаный чехол в руках, от которого зависела судьба ее сестры и Симона.

— Давай по порядку, — продолжил Майкл, пытаясь вернуть их к главному. — Сначала нам нужно выбраться отсюда.

Кэтрин повернулась.

— Я об этом позаботилась.

— Правда? — Он пытался прикрыть свой скептицизм улыбкой.

— Правда, — ответила она, словно это очевидно. — Я об этом позаботилась — мы выберемся отсюда за считаные минуты.

Майкл усмехнулся, и они снова безмолвно уставились друг на друга, как в первые минуты встречи.

— Конечно, — сказал, наконец, он, отворачиваясь и направляясь к дальней стене с выпускной трубой. Не сказав больше ни слова и словно не замечая КК, лег на спину, и его понесло потоком к пятифутовой трубе, действовавшей теперь в качестве стока.

КК снова закрепила кожаный чехол за спиной и последовала за ним, пытаясь сдержать злость.

Приблизившись к трубе, Майкл набрал полные легкие воздуха и ушел под воду. Его быстро засосало в трубу ногами вперед. Он выставил в стороны руки, чтобы не молотило об стены. Секунда — и его выкинуло в главную камеру водосборника. Здесь было темным-темно — никто не оставил тут светящихся палочек.

Майкл вытащил из сумки фонарик, луч которого вырвал из темноты стену, повернулся и направил свет в сторону стены, из которой должна появиться КК. Она выскочила оттуда, как пробка из бутылки. Майкл не смог сдержать улыбки, подумав о ее любви к экстремальным видам спорта и спрашивая себя, устроило ли ее это приключение.

Она вытащила фонарик, включила его и увидела его улыбку.

— Что? — резко спросила она. Сомнений не было: улыбка вывела ее из себя.

— Ничего, — весело ответил Майкл.

Они с КК, дрожа, пошли по горло в воде от трубы.

— Знаешь, ведь прежде чем мы выйдем из ворот, — сказал Сент-Пьер, не останавливаясь и даже не поворачивая головы, — нам нужно выбраться отсюда.

Девушка ничего не ответила, продолжая идти вместе с Майклом.

Наконец он остановился и повернулся к ней.

— Что? — сказала КК, уставшая от препирательств.

Не говоря больше ни слова, она зажгла фонарик и пробежала лучом по шлангу, конец которого лежал в воде, а другой терялся где-то в вышине.

— Ну, тогда считай, мы наполовину дома. — Майкл кивнул и снова улыбнулся.


Буш сидел в лимузине, полный недобрых предчувствий. Последние приглашенные давно уже прошли внутрь, папарацци исчезли, чтобы перехватить рюмку-другую, набраться энергии и терпения, а потом залечь в засаде в ожидании: и в таком изысканном обществе непременно найдутся любители выпить, которые порадуют их какой-нибудь пьяной выходкой.

Мир, казалось, немного успокоился, на древнюю часть города опустилась тишина, а шум и гам вечеринки переместились за стены Топкапы. И вдруг, откуда ни возьмись, с воем сирен примчались полицейские машины и, резко затормозив, остановились перед входом. Из восьми машин вышли тридцать полицейских и с пистолетами в руках двинулись в разные стороны, но объединенные общей целью. Группы по четыре человека побежали на восток и запад по периметру, а четыре команды устремились внутрь дворца.

Сердце Буша колотилось в груди. Он понимал: появление здесь полиции может быть вызвано только одной причиной.


Майкл вылез, перебирая руками резиновый шланг, перевалил за край и перекатился через спину, переводя дыхание, потом пошарил глазами и увидел КК, которая пряталась в тени экскаватора.

— Только не говори мне, что выбился из сил, — полушутя прошептала девушка.

— Не начинай опять эту словесную перепалку. — Майкл вскочил на ноги и оглядел темный двор. Шум празднества (музыка — вроде бы «Ю-Ту» — пыталась заглушить разговоры и смех) проникал через Ворота блаженства, которые выполняли функцию перегородки между вторым и третьим дворами. Здесь во времена Османской империи находилось одно из истинных внутренних святилищ султана и его семьи, куда имели доступ лишь самые приближенные советники. Слева расположились Казначейство и Музей костюмов, а перед ними здание белого мрамора — Библиотека Ахмета III. В Воротах блаженства спинами к третьему двору по-прежнему стояли два охранника, не подозревавшие о ворах в семидесяти ярдах от них.

Майкл и КК осматривали двор, прислушивались, впитывали атмосферу — других охранников или полицейских здесь не было, но оба они знали, что долго это не продлится.

Они направились к мраморной стене с большой черной металлической дверью в конце дорожки. КК кинула взгляд на Сент-Пьера через плечо и прошептала:

— Время у нас на исходе.

— Ты куда собралась? — Майкл показал на стену у них за спиной. — Нам нужно перебраться через ту стену.

— Мы пойдем через гарем, — ответила Кэтрин.

— В гареме мы заблудимся.

— Нас поймают, если мы будем уходить через эту стену. Даже если мы доберемся до улицы — посмотри на нас. Если нас увидит какой-нибудь коп, нам конец.

Майкл посмотрел на себя и не нашел что возразить. Вода стекала с них ручьями.

— А в гареме может найтись смена одежды. — Кэтрин улыбнулась.

Согласившись, Сент-Пьер прошел по мощеной дорожке к металлической двери.

КК на ходу залезла в сумку, вытащила кожаный бумажник и раскрыла его.

— Очень мило, — сказал Майкл, бросив через плечо взгляд на ряд черных тонких изогнутых инструментов, каждый не длиннее карандаша. — Спецзаказ?

Кэтрин кивнула. Ее набору отмычек уже двенадцать лет, и, по иронии судьбы, это подарок Иблиса, хотя она не собиралась признаваться в этом.

Они подошли к большой черной двери.

— Я воспользуюсь своим инструментом, — сказал Майкл.

Кэтрин покачала головой, засовывая бумажник назад в сумку.

Сент-Пьер мгновенно расстегнул свою черную герметичную сумку, вытащил оттуда две прямоугольные пластинки размером с карманный нож и передал их КК. Они действовали молча, будто давно занимались этим на пару. Кэтрин приникла ухом к дверям и принялась водить двумя магнитами вдоль вершины косяка; когда раздался щелчок, она замерла и отпустила первый магнит — тот стукнул, прилипая к металлической двери. Потом продолжила обследовать дверь, водя вдоль косяка вторым магнитом, пока не услышала, как среагировал сенсор охранной сигнализации. Отпустила магнит, который, прилипнув к косяку, заблокировал второй контакт, приводящий в действие сигнализацию. Система простейшая: магнит ценой в полдоллара нейтрализовал контакты охранной сигнализации стоимостью в тысячи долларов.

Майкл снова занялся дверью и умелой рукой с помощью отмычки развел маленькие внутренние шпильки замка и открыл дверь.

Они проскользнули в темный коридор. Справа находились апартаменты фавориток двора, женщин, которые превыше всего ставили интересы султана; некоторые из них рожали сыновей и могли становиться женами.

Углубляясь в гарем, парочка оказалась в настоящем лабиринте бесконечных коридоров и сотен комнат. Ни один из холлов не казался им знакомым по экскурсии вчерашнего дня.

Они прошли по Султанскому залу, пространству, где преобладали вишневые, синие и золотые цвета, — здесь султан, сидя на троне, наблюдал декламаторов стихов, европейских актеров, магов с Дальнего Востока, восточных певцов, индийских заклинателей змей или африканских укротителей со львами, зебрами и другими экзотическими животными.

Майкл и КК пробежали по лестнице, по коридорам, выложенным голубыми изразцами, под арками белого и вишневого мрамора — ничто из этого не входило в программу экскурсии. Они увеличили скорость, пробегая мимо колоннады Двора черных евнухов, и, наконец, оказались в открытом коридоре, маленькие окна которого выходили на территорию дворца и место, где проходило вечернее празднество.

— Мы не можем появиться среди них в таком виде, — сказал Майкл.

Кэтрин забежала за угол и вытащила из сумки свое синее платье. К счастью, оно осталось сухим в водонепроницаемой сумке, хотя и сильно помялось. Она, как могла, разгладила складки и натянула платье на себя, расчесала свои длинные волосы, связала их сзади, надела туфли на «гвоздиках». За считаные секунды КК превратилась из замарашки в фотомодель. Она надеялась, что складки будут не очень заметны в искусственном свете ночи, к тому же толпа уже изрядно под градусом и утратила остроту зрения.

Сердце Сент-Пьера екнуло, когда он увидел ее.

КК передала ему сумку и кожаный чехол с посохом.

— Ты куда?

— Раздобыть тебе костюм.

Она выскользнула из дверей гарема и шагнула в тени Дивана; навес и большие колонны препятствовали проникновению сюда яркого света, и потому ее появление из двери музея никто не заметил. Кэтрин вышла из-под арки и, двигаясь уверенной походкой, смешалась с толпой.

На торжество было приглашено около семисот пятидесяти человек. Перед Воротами блаженства располагались возвышение и площадка для встречи гостей, как и пятьсот лет назад, когда султан, сидя на троне, приветствовал народ. Возвышение для оркестра разместилось у кухни, а под большим шатром стояли около сотни столов — на всех белые скатерти и свежие голубые ирисы. На каждом стояли большие сумки василькового цвета с сувенирами и подарками.

Кэтрин небрежно подошла к одному из столиков и взяла сумку. Она не знала, что находится в ней, но решила, что ее содержимое может оказаться полезным. Повернулась и посмотрела на толпу: силовая элита, бросающаяся в глаза своими почти детскими побрякушками, бизнесмены всех национальностей в костюмах от Армани, мельтешащие в поисках контрагентов и партнеров для заключения сделок, тогда как политики обменивались рукопожатиями и не снимали с лиц улыбки. У Кэтрин в буквальном смысле мурашки бежали по коже, когда она оглядывала толпу, спрашивая себя, понимает ли кто-нибудь, насколько важно это событие для исламской страны — присоединение к Европейскому союзу, организации, состоящей в основном из христианских стран. Это действительно был мостик между двумя мирами.

Она посмотрела в сторону основных ворот и увидела, что с охранниками разговаривают двое полицейских. Присмотревшись внимательнее, увидела других охранников и полицейских, парами обходивших территорию.

Потом Кэтрин почувствовала на себе чей-то взгляд. Он стоял в группе мужчин среднего возраста, с выражением на лице, как у пантеры в засаде, готовящейся к прыжку на жертву.

КК медленно повернулась в его сторону и встретилась взглядом. Он был идеально сложен, ростом пять и одиннадцать, широкоплеч, темный костюм от Зенья сидел безукоризненно. Шикарный французский галстук идеально подходил к синему нагрудном платку Европейского союза. Туфли, по ее прикидке, размера одиннадцатого. Она не была уверена, но надеялась, что они окажутся не слишком малы.

Кэтрин посмотрела на его лицо и улыбнулась, прежде чем скромно потупить взгляд. Любимая уловка, на которую легко покупались мужчины: продемонстрируй хоть малейший интерес, и у них возникнет впечатление, что ты хочешь их прямо здесь, на месте, и никакие другие мысли им уже в голову не приходят.

Человек отделился от толпы друзей и направился к ней, на ходу взяв у проходившего официанта два бокала с шампанским. Волосы у него были чернее ночи, карие глаза спрятаны под тяжелыми темными веками. Он, хотя и в изысканно дорогом одеянии, походил больше на террориста, чем на бизнесмена, но она лучше других знала: как бы ни был одет человек, долго скрывать свое черное сердце он не сможет.

Мужчина улыбнулся, подойдя к ней, и протянул бокал.

— Добрый вечер.

КК улыбнулась в ответ.

— Жан Франк Житерр, — представился он, чокнувшись с ней.

— Кэтрин, — сказала она, отводя глаза.

— Вы здесь одна?

Она кивнула.

— Какое совпадение.

Она не могла удержаться — скользнула взглядом по его обручальному кольцу.

— Вы уже ели? — спросил Жан Франк.

— Боюсь, я объелась. Придется завтра увеличить пробежку. — КК легко провела рукой по волосам — движения медленные, соблазнительные.

Очарованный мужчина улыбнулся. Он повернулся в сторону оркестра, который начинал новую мелодию. Люди начали подниматься со стульев, направляясь к танцевальной площадке.

— Позвольте пригласить вас на танец.

— Спасибо, — КК улыбнулась. — Но танцорка из меня, к сожалению, никакая. Не хочу, чтобы у вас сложилось обо мне плохое впечатление. Может, прогуляемся?

Жан Франк радостно улыбнулся, предлагая ей руку. Девушка взяла его под руку, и они направились к Дивану.

— Вы почему здесь сегодня? — спросила Кэтрин.

— Моя компания тесно сотрудничает со всеми странами-членами. Мы внесли немалый вклад в сегодняшние торжества.

— А чем вы занимаетесь? — с напускным интересом спросила КК. Они медленно двигались под руку в сторону навеса у Дивана, и в темноте не было видно, как он стреляет глазами в низкий вырез платья КК. Наконец они остановились прямо перед входом в гарем.

— Импортно-экспортные операции.

— Товары продаете или людей? — пошутила девушка. Она остановилась и повернулась. Встретилась с ним взглядом — ее глаза излучали приглашение.

— Вообще-то вино, — пробормотал он, потерявшись в ее глазах. — Только самые лучшие сорта.

— Я люблю вино, — вполголоса сказала КК, и ему пришлось податься к ней, чтобы услышать.

— А вы? — прошептал он. — Что вас сюда привело?

— Моя сестра, — со всей честностью сказала она.

У Жана Франка не было ни малейшего шанса спросить ее про сестру, потому что Майкл схватил его сзади рукой за шею, перекрывая поток воздуха и крови в мозг. Он втащил его через открытую дверь в гарем. Хотя Жан Франк и сопротивлялся — пытался лягаться, царапаться, — но все без пользы. Через десять секунд он уже потерял сознание.

Майкл посмотрел вокруг — убедился, что никто ничего не видел.

— Ты любишь вино? — спросил он, когда КК закрыла дверь.

— Отстань. Я ведь его заманила — что и требовалось доказать.

— Впечатление было такое, будто ты получаешь удовольствие, — сказал Майкл отчасти шутливо, отчасти из ревности.

— Может, и получала. — КК наклонилась и расшнуровала туфли на Житерре. Сент-Пьер стащил с него одежду и быстро надел ее на себя, на остающегося без сознания противника натянул свою мокрую одежду, а ремнем и мокрой рубашкой связал его.

— Ему придется кое-что объяснять своей жене. — КК повернулась к Майклу, который смотрел в окно на празднующих.

— Много копов, — сказал тот. — Что за сюрпризы в твоей сумке?

Кэтрин вытащила журналы, косметику, плакаты.

— Я говорю о другой, — сказал Майкл, показывая на лежащую на полу сумку КК.

— Кроме косметики? Нож, мобильник, фонарик… все это мало чем нам поможет. А у тебя?

Майкл открыл свою.

— Детонационный шнур, несколько электронных взрывателей, передатчик, фонарь, мой сотовый и рация, молоток и долото. Ломик и отвертку я потерял в этом чертовом котле. Но нож при мне еще остался.

— После того как Иблис сообщил в полицию, тут у всех ушки на макушке. Нужно их серьезно отвлечь, чтобы выбраться отсюда.

— Эй! — Майкл увидел тревожное выражение на ее лице. — Не сомневайся: мы вернем Синди и Симона.

— Но карта теперь у Иблиса. Что, если это ему не нужно? — КК подняла чехол с посохом.

— Не волнуйся — нужно.

— Откуда ты знаешь?

Майкл вспомнил письмо Боры Селила, верного капитана Кемаля Рейса, вспомнил его слова предупреждения — не только касательно места, на которое указывала карта, но и относительно самого посоха. Не было сомнения, что эти вещи взаимосвязаны. Веню требовалось и то и другое, чтобы достичь своей цели. Иблис не покинет Стамбул без посоха.

— Просто знаю, — сказал наконец Майкл. — И не волнуйся насчет карты — я ее верну. — Он показал на кожаный чехол, в котором лежал посох. — Не выпускай его из рук, ладно?

— Как ты собираешься вернуть карту?

— Доверься мне.

— Извини, — сказала Кэтрин, обдумывая его слова, и лицо ее расслабилось. — Извини, что втянула тебя в это.

— Ты шутишь? А что еще я делал бы в субботнюю ночь?

КК улыбнулась, радуясь тому, что друг и перед лицом опасности не теряет чувства юмора.

— Не хочу слишком на тебя давить, но запомни: что бы ни случилось — не выпускай из виду этого посоха.

Майкл взял кусок детонационного шнура и разрезал его на пять футовых отрезков. На каждый он надел электронный взрыватель и засунул их в синюю сумку.

— Люди могут быть ранены…

— Никто не пострадает. Доверься мне, — сказал Сент-Пьер.

Он проверил, на месте ли нож, закрепленный у него на щиколотке. Поправил галстук, пошарил в карманах, нашел бумажник, вытащил его и кинул на неподвижного человека. После этого извлек из сумки маленький передатчик импульсов, проверил его и сунул в карман пиджака. Из водонепроницаемой сумки вытащил мобильник и рацию и тоже рассовал их по карманам. Оставшиеся взрыватели, молоток и долото положил на пол рядом с бесчувственным телом и накинул свою сумку ему на плечо.

Он открыл дверь гарема, до них сразу же донеслись звуки музыки. Сент-Пьер повернулся к КК, протянул ей руку.

— Хочешь потанцевать?


Буш сидел в лимузине и ждал. Ему всегда казалось, что он вечно ждет. Ждет друзей, ждет жену, ждет своих ребятишек. И обычно он не возражал против ожиданий. Но поскольку теперь он не мог поймать трансляцию матча «Янкис» против «Ред Сокс» — в Стамбуле вообще не ловилось ни одно спортивное радио, — его ожидание стало невыносимым. В Топкапы ушли один за другим Майкл, Иблис, КК, а он понятия не имел, что там происходит. А теперь и полиция наводнила территорию дворца — явно в поисках его друзей.

Зазвонил его сотовый, и он тут же ответил.

— Ну, наконец-то.

— Тоже рад слышать твой голос, — сказал Майкл.

— Может, скажешь, что вы там делаете?

— Танцуем.

— Танцуете? — вскричал Пол. — Вы что — издеваетесь?

— Слушай, мы выйдем через несколько минут вместе с семью сотнями наших ближайших друзей. Открой багажник, чтобы мы сразу тебя увидели.

— Эй, вы там не устроите какую-нибудь жуть?

— Ну, ты меня достаточно хорошо знаешь, чтобы задавать такие вопросы, — сказал Майкл. — Но вот что. Если увидишь копов у нас на хвосте, просто не замечай нас и уноси ноги.

— Ты сильно повысил мне настроение, — проворчал Буш. — Мне нужно тебе напоминать, что были времена, когда я преследовал людей вроде тебя, а не убегал от закона с людьми вроде тебя?

— Пол…

— Я вас не брошу, — с вызовом сказал Буш.

— И в тюрьму ты с нами тоже не сядешь.

Глава 28

Вечер шел к концу; оркестранты с ослабленными галстуками и расстегнутыми рубашками доигрывали последние мелодии. Ранние пташки начинали прощаться с поцелуями и искусственным смехом. Вечер прошел без происшествий, и хотя появилась полиция, извещенная о возможном ограблении, подозрения не подтвердились. Было проверено Казначейство, выставка миниатюр и рукописей. Все ценное оставалось на своих местах. Полиция начала подозревать, что звонил какой-нибудь недовольный уволенный полицейский, надумавший испортить праздник. Что ж, у него ничего не получилось — вечер прошел прекрасно.

Охранники уже расслабились, однако все еще оставались на своих постах, а официанты разносили закуски и безалкогольные напитки. Все радовались новой эре — эре, которая началась в веселый и безопасный вечер.

Майкл и КК танцевали под громадным синим шатром. Под ним же играл на возвышении оркестр из десяти музыкантов; перед ними стояло множество столиков и расположилась деревянная танцевальная площадка, заполненная ностальгирующими, подвыпившими и сексуально озабоченными — каждый имел свое представление о том, как завершить этот вечер.

Сент-Пьер подвел Кэтрин к основной опоре шатра, уходившей на тридцать футов вверх и поддерживающей центральную его часть. При диаметре в четыре дюйма опора напоминала небольшое белое дерево, вокруг которого стояли небольшие тюльпаны в горшках и дикие цветы.

Майкл засунул руку в синюю сумку на плече КК и вытащил небольшой отрезок детонационного шнура. Наклонился, делая вид, что зашнуровывает туфлю, и, прикрытый КК, обложил шнуром основание опоры, не видимое гостям за растениями в горшках. Затем распрямился, поцеловал КК, взял за руку и повел к бару. Они производили впечатление супружеской пары.

Бар находился под другим шатром, расположенным сбоку от главного. Более половины бутылок уже опустело, льда почти не осталось, и в самом баре никого, кроме пожилого джентльмена и бармена. КК заказала диетическую колу и заняла обоих мужчин разговором, а Майкл тем временем подошел к одной из опор периметра и положил рядом с ней синюю подарочную сумку.

Он вернулся к бару, улыбнулся пожилому джентльмену и взял КК под руку. Они обошли место празднества, поворачивая головы, приглядываясь, запоминая окружающую территорию. Проходя по открытому травянистому двору, они разместили малые заряды в стратегических точках. Майкл затолкал три оставшихся отрезка детонационного шнура в незаметные, находящиеся в стороне точки. КК являла собой идеальное отвлечение — ее красота притягивала к себе все взгляды, и никто не обращал внимания на сопровождающего ее мужчину с его развязывающимися шнурками на туфлях и сумками.

Если, с одной стороны, КК была идеальным отвлечением, то, с другой стороны, не заметить ее было просто невозможно. Йасим, старший охранник, которого она очаровывала при входе, встретился с ней взглядом. Девушка отвела глаза, но слишком поздно.

Охранник подошел с бутылкой лимонада и куском торта. На лице обезоруживающая улыбка — ничуть не напоминающая строгое выражение, которое видела КК прежде.

— Привет еще раз. Надеюсь, ваша презентация прошла благополучно.

— Прекрасно, — с улыбкой кивнула КК.

— Рад. — Йасим откусил торт, и в этот момент к нему подошел его товарищ. Охранник кивнул: — Всего доброго.

Он уже повернулся, собираясь уходить, когда его взгляд упал на чехол, торчащий из сумки КК. Он остановился и повернулся.

— Они решили взять эту штуку без чехла?

— Да. — КК улыбнулась обычной обезоруживающей улыбкой. — Чехол использовался только для транспортировки.

Расположенность Йасима мгновенно исчезла.

— Будьте добры, откройте его, пожалуйста.

КК наклонила голову в безмолвном вопросе.

— Извините, мы получили сообщение об ограблении, но следов похищения так и не нашли. Уверен, вы меня поймете. — Йасим повернулся к Майклу: — Я не помню, чтобы вы входили.

Майкл рассмеялся, оглянувшись в сторону толпы гостей.

— Вы помните всех?

Охранник молча поставил лимонад и торт на соседний стол.

— Я прибыл в восемь тридцать, — перешел в наступление Сент-Пьер. — Майкл Полсон, гость из «Трам Индастриз».

— Понятно, — Йасим кивнул. — Покажите, пожалуйста, ваши документы, мистер Полсон. — Он снова повернулся к КК и показал на чехол: — Вы позволите? — Снял рацию с пояса.

Двое полицейских чуть поодаль не оставили без внимания жест Йасима, взявшегося за рацию, и двинулись в их направлении, ускоряя по мере приближения шаг.

Майкл, посмотрев на КК, изобразил раздражение. Она взглянула на него с кроткой улыбкой; в глазах ни ощущения надвигающейся опасности, ни страха. Наклонилась над синей сумкой и обхватила рукой кожаный чехол.

Подошли двое полицейских, держа руки на кобурах. Они выпалили Йасиму несколько быстрых фраз на турецком, который ответил, показывая на гостя.

— Сэр, — сказал старший полицейский, — ему необходимо проверить ваши документы.

— Конечно. — Майкл улыбнулся, засовывая руку в карман и ощупывая коробочку радиопередатчика.

Ход времени, казалось, замедлился.

КК медленно выпрямилась, держа чехол с посохом в руке. Ее декольте привлекло внимание полицейских. Йасим переговаривался по рации. Майкл был вынужден отдать ему должное — бог не обделил парня интуицией. Шум толпы ослабел, смолк оркестр. Периферийным зрением он зафиксировал ситуацию: кто справа, кто слева, где имеются места отхода, где скучают другие полицейские и охранники.

Майкл перевел предохранитель в боевое положение, посмотрел на КК, и, словно по знаку, они улыбнулись друг другу.

Время снова вернулось к нормальному ритму, и Сент-Пьер нажал кнопку.

Пять зарядов взорвались в ночи одновременно. Три центральные опоры шатра сломались, и синяя материя громадным парашютом опустилась на оркестр, на столы и танцевальную площадку с подвыпившими гостями. Шатер над баром рухнул на бармена. Ледяная скульптура взорвалась фонтаном снега и тумана.

Толпу обуяла паника. Все как один бросились к воротам. Вопли и крики наполнили воздух, все смешалось. Всякое иерархическое разделение гостей перестало существовать: особы королевских кровей, знаменитости, выборные официальные лица — всех их объединил основной инстинкт, все они пустились прочь в поисках безопасного укрытия.

Охранники у ворот были хорошо обучены: при виде бегущей толпы они убрали столы и рамки металлодетекторов, оставив свободным проход. Толпа, гонимая страхом, не слышала их криков, призывающих к спокойствию.

Люди прорвались, протолкались через Ворота приветствий и понеслись по Двору янычар к Султанским воротам, а через них — на улицу. Некоторые падали, на них наступали бегущие; кто-то из толпы или охраны, сохранивший присутствие духа в условиях паники, проявляя героизм, поднимал упавших.

Йасим, его напарник и двое полицейских подпрыгнули при взрыве, инстинктивно пригнулись, закрывая головы, их внимание было приковано к обрушающимся шатрам и бегущим с криками людям. В небо поднимались облака дыма, а в толпе царила паника. Но оглядевшись, они не увидели мертвых тел; эта атака была вовсе не атакой, а обманом, чрезвычайной уловкой, имеющей целью отвлечь их.

Наконец, осознав все это, Йасим понял, что обман сработал идеально.

Майкла и КК у ворот уже не было.


После взрыва, как только толпа хлынула к выходу, парочка на полной скорости бросилась прочь во главе этой массы людей. После первых секунд потрясения в толпе, бегущей за ними, началась безумная паника.

КК и Майкл пробежали в Ворота приветствий чуть впереди толпы и по открытому пространству припустили к Султанским воротам, за которыми для них открывалась долгожданная свобода. Но они оба одновременно увидели подразделение полиции и охранников в количестве человек двадцати пяти. Поначалу они с испугом взирали на бегущую толпу, но быстро сориентировались и попытались взять ситуацию под контроль.

Охранники и полицейские переговаривались по радио, кивали, потом их взгляды устремились на спешно покидающих дворец гостей. Кое-кто начал перекрикиваться, они показывали на КК, не заметить которую было невозможно при ее росте, длинных светлых волосах и синем платье.

Видя, что охранники смотрят на них, Майкл стал уходить вправо в направлении дальней стены.

— Черт бы подрал эти туфли, — проговорила КК, скидывая «гвоздики». Босиком она побежала следом по открытой лужайке.

Майкл выхватил из рук КК чехол, забросил его себе на спину. Теперь они смогли увеличить скорость. Полицейские и охранники попытались пробиться через охваченную паникой толпу. Некоторых отбросило в сторону, некоторые даже и шагу не смогли ступить, но пять человек сумели протиснуться сквозь толпу и побежали за ворами.

Те добежали до дальней стены, запрыгнули на нее и забрались на пятнадцатифутовый фасад, как животные, спасающиеся от водного потока. Затем перебрались через парапет и приземлились на плоской, отсыпанной гравием крыше Археологического музея.

— Неплохая идея, — съязвила КК, вытаскивая из сумки кроссовки и натягивая на ноги.

Они оглянулись на Двор янычар и увидели пятерых бегущих охранников со злыми физиономиями и пистолетами в руках.

И вдруг засвистели пули.


Пол стоял у лимузина с открытым багажником и включенной аварийной сигнализацией. Он слышал взрывы, и хотя испытал испуг, но неожиданностью для него это не стало. Если имеешь дело с Майклом, то в какой-то момент неизбежно раздаются взрывы. Хотя тот и заявлял о своей неприязни к стрелковому оружию, взрывчатка не вызывала у него особых возражений. Сент-Пьер никогда не использовал ее так, чтобы намеренно причинить кому-то вред, но если для достижения цели приходилось прибегнуть к ней, он ни минуты не колебался.

Буш смотрел на толпу изысканно одетых людей, выбегающую из Султанских ворот, заполняющую улицу. Раздавались автомобильные гудки — пытались рассеять толпу, из которой доносились истерические крики облегчения оттого, что удалось спастись.

Пол всматривался в толпу, но ни Майкла, ни КК не видел. Взял рацию и нажал кнопку вызова, однако ответа не получил. Вытащил сотовый и быстро набрал номер друга, но услышал лишь длинные гудки.

Три минуты Буш смотрел, как толпа вытекает из выхода, но теперь он знал, что Майкл оттуда не появится. Ему говорил это не инстинкт, не внутренний голос — опыт. Парень никогда не выбирал легких путей.

Машины быстро скапливались на улице, перекрытой толпой, и все вокруг быстро погружалось в хаос — чтобы рассосалась такая пробка, потребовался бы не один час.

Буш захлопнул багажник, сел на сиденье, повернул ключ зажигания, быстро развернулся в обратном направлении, перепугав других водителей, и поехал на восток. Он не знал толком, куда едет, но когда Майкл в спешке позвонит ему — а он, несомненно, позвонит, — Пол должен быть готов как можно скорее подобрать его.


Сент-Пьер и КК помчались по двухсотфутовой крыше Археологического музея, как сумасшедшие. Майкла поразила скорость девушки — она бежала рядом, не отставая ни на шаг, словно плыла над поверхностью.

Стрельба продолжалась. Пули ударяли по гравию, рикошетировали от перегородок и ограждений.

— Они стреляют по нам! — прокричала КК.

— Неужели? — саркастически отозвался Майкл.

— С чего это полицейские стреляют? Они даже не знают, сделали мы что-нибудь противозаконное или нет.

— Это не полицейские, это охранники, нанятые охранять дворец, и они допустили промашку. Они думают, что мы не только украли что-то, но и осквернили их наследство. Возможно, считают нас террористами. Они вне себя от злости.

— Есть тут хоть кто-нибудь, кто не гонится за нами? — проговорила КК, тяжело дыша.

Они оба увидели это одновременно — конец их так называемой дорожки. Крыша заканчивалась.

— Расстояние десять футов. Ты десять футов перепрыгнешь? — спросил Майкл.

— Откуда ты знаешь, что там десять футов?

— Перепрыгнешь или нет?

КК ускорила бег.

Добежав до конца, они даже не замедлились — напротив, еще добавили ходу, — оттолкнулись от парапета и без оглядки прыгнули в ночной воздух. Перелетели через десятифутовое пространство и приземлились на гравийно-асфальтовой крыше соседнего здания. Перекатились через плечо и, не останавливаясь, встали, стараясь не замечать мелких камушков, впившихся в спину.

Преследователи отставали секунд на десять, но они остановились на конце крыши, оценили ситуацию и отошли, чтобы преодолеть расстояние с разбега, потеряв драгоценные секунды.

Парочка быстро преодолела половину крыши, когда Майкл сказал:

— Следующий прыжок — восемь футов. Сможешь?

— Помолчи.

Они вскочили на следующий парапет и совершили прыжок, приземлившись на этот раз на ноги. Небольшой цветочный магазинчик располагался на пол-этажа ниже предыдущего здания. Они пробежали по его крыше и остановились у края. Перед ними был навес. Майкл наступил на край навеса, потом перекатился по нему и спрыгнул на бетонную дорожку. Две секунды спустя рядом приземлилась КК. Выстрелы прекратились. Бег преследователей по крыше они тоже больше не слышали.

Они оказались в жилом квартале мощеных улиц, оштукатуренных домов. Квартал этот, застроенный три года назад, стал местом обитания молодых ремесленников, которые дорожили своим турецким наследством и потому выбрали это место в районе Султанахмет, вблизи памятников великой Османской империи.

— Нам нужна машина, — сказал на бегу Майкл. Машины здесь стояли, припаркованные по обе стороны улицы — «БМВ», «Фиаты», «Ауди», — но он бежал мимо, пока не увидел то, что ему было нужно: «Бьюик» 1988 года. Синяя машина хорошо сохранилась, колеса были новые.

Майкл разбил окно со стороны водителя, и стоило ему открыть изнутри дверь, как протестующе завыла сигнализация. КК запрыгнула на пассажирское сиденье. Но и оказавшись в машине, они не улучшили ситуацию: ревущая сирена, словно маяк, привлекала их преследователей, которые могли появиться в любую минуту. Кэтрин начала выбивать нервную дрожь по подлокотнику, крутя головой во все стороны. И тут она увидела их: пятерых охранников, привлеченных воем сирены.

Майкл передал КК кожаный чехол, отвлекая ее от нервных переживаний. Затем залез левой рукой под «торпеду», а правой выхватил нож, что был у него на щиколотке. Быстрым движением его руки сошлись: в одной — косица проводов, в другой — острый клинок. Майкл интуитивно нашел и соединил провода зажигания. Двигатель ожил, и сирена неожиданно смолкла.

Охранники были от них в пятидесяти футах; пистолеты они снова держали наготове. Звучали по-турецки слова команды.

Не обращая на них внимания, Майкл захлопнул дверь, включил передачу и рванулся с места, вливаясь в трафик. Колеса пробуксовали в поисках сцепления с дорогой. Машины вокруг тормозили, маневрировали, чтобы избежать столкновения, гудели.

— Ты не мог взять машину поновее? — спросила КК, оглядываясь через заднее окно. Их преследователи повытаскивали рации и кричали в них какие-то команды.

— Большинство машин выпуска после девяносто пятого года оборудовано охранной сигнализацией, блокирующей зажигание, — к ним и подходить бесполезно.

Из-за угла с заносом появились три машины полиции. Их «Пежо» с мощными двигателями быстро ускорялись. Майкл давил на педаль газа, включив низкую передачу и выжимая из машины максимум возможного.

— Ты представляешь, куда мы едем? — прокричала КК. Полицейские машины приближались, и ее глаза были полны страха. Она никогда не попадала в такие переделки: если ее схватят, это будет означать смерть для ее сестры и для Симона. Она крепче ухватила сумку.

Майкл ничего не сказал в ответ, вытащил мобильник, раскрыл его и нажал кнопку быстрого набора, потом — клавишу спикерфона. Первый же гудок на половине прервался, и послышался голос Буша:

— Какого черта…

— Нет времени. У меня на хвосте три копа. Еду… — Майкл помолчал, гоня машину мимо указателя улицы. — Я — на Атмайдани, это главная улица перед Голубой мечетью. Выведи меня отсюда.

Трубка молчала.

— Пол! — прокричал Майкл.

— Две секунды. Жду, когда навигатор определится.

— У нас нет двух секунд…

— Правый поворот на Озбеклер, потом сразу же еще один правый на Катип-Синин.

Майкл крутанул баранку, едва вписываясь в поворот.

— Где вы? — прокричал в телефон Буш.

— В одном квартале, — сказала КК, перехватывая телефон у Майкла.

— Вы на чем?

— На синем «Бьюике». Мчим под красные и под все знаки. Нас трудно не заметить.

— С Катипа через два квартала крутой левый поворот на Пийерлоти, потом сразу же направо на Пертев. Эта улочка — уже не бывает. В любом случае не сбавляйте скорость.

КК оглянулась — первая полицейская машина приближалась.

— Правый поворот.

Майкл уже поворачивал с заносом, с трудом удерживая машину на дороге; на асфальте остались частицы резины.

— Пол, ты не скажешь, что ты сейчас делаешь? — прокричал он.

— Выигрываю для вас время. У меня нет решения, но я помогу вам подальше оторваться от тех, кто сел вам на задницу.

Машина вывернулась на Пийерлоти, а потом сразу же на Пертев. Улочка была едва ли шире машины, стены совсем рядом, ветер свистел в разбитом окне. Машины полиции так и двигались цепочкой, как три скачущие одна за другой лошадки.

На перекрестке Майкл ускорился. Краем глаза он увидел черную машину, идущую перпендикулярно, чуть не врезавшуюся им в бок. Потом раздался резкий скрежет тормозов. КК повернула голову и увидела, как темный лимузин выехал на перекресток и перегородил его. Полицейские машины остановились как вкопанные, их резина дымилась от резкой остановки.

Майкл нажал на акселератор, устремляясь дальше по главной дороге.

КК, оглянувшись, увидела Буша и полицейских — они повыскакивали из машин, гневно размахивали руками.

Они проехали еще восемь кварталов, когда увидели группу молодых парней. Их развязные манеры и вид говорили, что это вовсе не невинные овечки. Майкл нажал на тормоза.

— Что ты делаешь? — воскликнула КК.

— Идем! — Майкл выскочил из машины, не удостаивая ее ответа. — Эй, — крикнул он. Пятеро парней повернулись — такие всегда напрашиваются на драку. Старший из них развязной походкой направился к Майклу, который приглашающим жестом показал на машину: — Можете развлечься.

Парни переглянулись недоуменно, соображая, не ловушка ли это. Но долго не думали — запрыгнули все впятером в машину и уехали.

Майкл и Кэтрин помчались по улице чуть не спринтерским бегом.

— На кой черт ты это сделал? — спросила КК. Кожаный чехол молотил ее по спине.

Ночь взорвалась воем сирен — показались три полицейские машины, преследующие «Бьюик», их мигающие огни вырвали из темноты мрачноватую улицу. Звук сирен, казалось, раздавался теперь со всех сторон. Впереди, сзади — новые машины присоединялись к погоне.

Мозги КК были перегружены. Страх проникал в душу, и это пугало, потому что она знала: если страх возьмет верх — с ней будет кончено. Мысли станут метаться между возможными вариантами, наихудшими сценариями.

Майкл ни на мгновение не продемонстрировал слабость. Он продолжал бежать, поглядывая на КК так, словно они вышли на совместную пробежку.

Неожиданно Сент-Пьер резко остановился перед невзрачным белым зданием посреди квартала. Эта часть города была старой, но поскольку здесь никогда ничего не реставрировалось, никто не считал ее исторической. В первых этажах тут размещалась лавка мясника: турецкие слова на бумаге за большим окном сообщали о времени работы и товаре.

Майкл открыл побитую, съехавшую набок дверь, первым поднялся по трем лестничным пролетам узкой лестницы и вышел на верхний этаж, где они оказались в длинном коридоре, оба конца которого были открыты всем ветрам. Затем побежал по коридору до последней двери слева, дернул ручку — и та открылась. Дождался, когда подойдет КК, и закрыл дверь.

Они стояли в темной комнате, их сердца колотились, адреналин продолжал растекаться по жилам. Звуки сирен, наконец, смолкли. Глаза постепенно привыкли к темноте. Сквозь щели в жалюзи просачивался свет города. Комната была совершенно белой: стены, полы, мебель и простыни, словно этот мир лишился всех цветов. Лишенная каких-либо признаков индивидуальности — ни фотографий, ни картинок, одни голые стены. Не больше номера в гостинице. За небольшим коридором располагалась кухонька и еще меньшая ванная. С балкона открывался вид на Большой базар и Старый Стамбул.

КК подошла к окну, раздвинула полоски жалюзи и посмотрела на улицу.

— Все в порядке, — сказал Майкл.

Женщина продолжала тяжело дышать, но не столько от усталости, сколько от страха.

— Нет, они нас найдут.

— Мы в безопасности.

— Откуда ты это знаешь? — Кэтрин начало трясти, голос ее прерывался.

— Это безопасный дом…

КК, потрясенная, повернулась к нему.

— …точнее сказать, безопасная комната — я ее подготовил.

— Как ты мог заранее знать?

— Мне часто приходилось спасаться бегством. Было предчувствие, что и на этот раз не произойдет ничего нового. У меня масса сюрпризов.

— Ты уверен? — КК посмотрела через щели в жалюзи на пустую улицу.

Сент-Пьер кивнул.

— Ты точно уверен? — Страх не проходил.

Майкл положил руку ей на плечо, повернул лицом к себе.

— Можешь не сомневаться.

— А что, если кто-нибудь… что, если полиция проверит?

Он отрицательно покачал головой.

— Можешь положиться на меня.

И в этот миг, когда в комнате еще звучало эхо слов «не сомневаться» и «можешь положиться», женщина почувствовала, как какое-то чувство наполняет ее грудь. Она небезразлична Майклу, он заботился о ней, опекал — со времени смерти матери Кэтрин не знала ничего подобного.

У нее никогда не было бойфренда, который покупал бы ей цветы или открывал перед ней дверь; не было мужа, который оставлял бы подарок под елкой на Рождество. Никто не защищал ее, не успокаивал, говоря, что жизнь будет продолжаться. И КК заполнило сожаление о впустую прожитых годах, о жизни, пожертвованной ради сестры, которая теперь могла погибнуть, несмотря на все, что сделано для нее.

У Кэтрин не было ни детей, ни кого-либо, готового разделить с ней жизнь, никто не любил ее ради нее самой. Она считала, что это невозможно, немыслимо, и причиной тому ее необычная карьера. Ни одному человеку, ни одному ухажеру не могла она рассказать, чем зарабатывает на жизнь, — такой рассказ несовместим с надеждой на сколько-нибудь прочные, долговременные отношения. Ей суждено жить, лишенной всех этих радостей, платить самую высокую цену из любви к сестре, приносить себя в жертву. Но теперь Кэтрин испытала какое-то новое чувство — оно переполнило ее, согрело душу; ничего подобного она не знала прежде, поэтому потеряла контроль над собой, и слезы потекли из глаз.

Майкл обнял КК, осторожно прижал ее лицо к своему плечу, погладил по спине. А слезы не утихали. Теперь, когда она дала себе волю, вместе со слезами ее покидали вся злость, печаль и стыд, разочарования и тревоги.

Кэтрин не плакала со дня смерти матери. Всегда была сильной и демонстрировала это сестре, считала, что слезы — признак слабости, что слишком много женщин плачут по любому поводу и без повода. Она поклялась, что никогда не будет похожа на них. Научилась скрывать свои чувства — пусть ее сердце разрывается, но никто никогда не догадается об этом. Все то, что она чувствовала, когда ей и сестре нечего было есть, когда боялась быть пойманной, когда не спала ночами, боясь, что сестру отберут у нее, — все эти чувства глубоко запирались в душе. Кэтрин боялась тюрьмы, боялась потерять контроль над собой. Боялась остаться одна. Но ни разу не позволила чувствам прорваться на поверхность. Она шла по жизни и решала проблемы, которые возникали на пути, решала с открытым забралом, с улыбкой на лице, отвечая всем, что она довольна и счастлива тем, что живет.

Но теперь, когда Майкл обнимал ее, она больше не могла сдерживаться; нервы сдали — мир рушился на глазах.

Несмотря на все, на угрозы и опасности, на стыд и тревоги, на риск и негодование, на злые слова, которые она обрушила на него, Майкл оставался с ней. Он не убежал, не проклял ее. Кэтрин подняла взгляд и утонула в его глазах. Он наклонился и поцеловал ее — нежно, страстно. И этот поцелуй был словно ключ, открывший ее сердце, открывший душу для эмоций, которые она так давно похоронила там. КК ответила ему — долгим и страстным поцелуем, и он не остался равнодушным. Они сжимали друг друга в объятиях, Майкл ласкал ее лицо, проводил пальцами по волосам, гладил спину.

Их обуяла страсть. Кэтрин вцепилась в Майкла, распахнула на нем рубашку. Они упали на пол, снедаемые желанием; вожделение вытеснило все то, что еще минуту назад одолевало их.

Это было какое-то первобытное чувство, вожделение, идущее из души, чистое и невинное, наполненное любовью и состраданием, обещаниями и самозабвением. Оба подходили к завершению, выжимая его друг из друга, словно в танце. И в этом завершении растворились страхи, беды и препятствия — мгновение целиком поглотило их в себе. Они прогнали все мысли — о сестрах и друзьях, убийцах и полиции; все их тревоги исчезли в том чувстве, которое возникло между ними. Оба шли к кульминации — тела переплелись, породнившиеся сердца несли их туда, где никто не бывал прежде. Когда они в первый и единственный раз занимались любовью несколькими днями ранее, все было иначе. Уважительно, наполнено чувством нежности. Но теперь было лучше. Они возносили друг друга к новым высотам, словно обуявшая страсть выжгла все их беды, соединила в одно целое.

Их соки смешались, губы бесконечно и со всей серьезностью пробовали тела друг друга.

И наконец, они достигли пика — физический и эмоциональный выброс, в котором так долго отказывали себе. Потом уснули, переплетясь руками и ногами. Их сердца бились в унисон, их дыхание соединилось.

Глава 29

КК очнулась от сна. Вспомнить его она не могла, но он был спокойный, мирный, полный улыбок. Кэтрин попыталась снова погрузиться, вернуться в тот миг, из которого пробудилась, но внешний мир стал напоминать о себе. Девушка услышала напевные призывы муэдзинов к молитве — они доносились с высоких минаретов, вонзавшихся в стамбульское небо. Сквозь жалюзи внутрь проникал утренний свет, падал ей на глаза. КК медленно открыла веки, привыкая к окружающей среде, к безопасной комнате. Посмотрела туда, где должен лежать Майкл, но в кровати его не было. Она посмотрела на закрытую дверь ванной и улыбнулась.

Такого спокойного сна Кэтрин не знала вот уже несколько месяцев, и конечно, тот факт, что во время бодрствования ей постоянно угрожали опасности, не способствовал ее спокойствию и душевному здоровью. КК пробудилась с новообретенной уверенностью — она не сомневалась, что им удастся вернуть Синди и Симона. Майкл прав — посох являл собой важнейшую часть в схеме Иблиса. Пока этот трофей у нее, Синди и Симону ничто не грозит.

Кэтрин медленно встала с кровати и подошла к окну. Отодвинув жалюзи, посмотрела вниз на улицу, где уже начиналась утренняя сутолока: пешеходы быстро шли в мечети, продавцы открывали магазины. Стамбул пробуждался.

Она подошла к двери ванной, прислонилась головой к косяку и, улыбаясь и протирая сонные глаза, прошептала:

— Доброе утро.

Нагнулась, подобрала трусики и бюстгальтер. Она и не помнила, когда в последний раз спала голая, когда в последний раз чувствовала себя такой свободной. Кэтрин села на кровать и начала одеваться. И тут поняла, что не услышала ответа из-за двери. Оттуда не доносилось никаких звуков — ни воды из крана, ни душа. КК снова подошла к дверям ванной.

— Майкл? — сказала она громче.

Ответа не последовало. Она постучала в дверь — три резких стука, исполненных тревоги. Опять ничего. Попробовала ручку — и дверь, к ее удивлению, открылась. В ванной было сухо, как в пустыне, и ни следа Сент-Пьера.

КК развернулась и бросилась к кровати. Страх уже начал заползать в ее душу, когда она подняла покрывало с кровати. Кожаный чехол с посохом исчез.

Глава 30

Синди сидела на диване, держа банку с лимонадом в руке и глядя на экран телевизора, настроенный на канал Эф-эн-эн. Она за всю ночь не сомкнула глаз. Ее мысли все время метались между злостью и страхом. В пять утра она приняла душ. Вот уже два дня не меняла одежду, но постаралась выглядеть наилучшим образом.

Симон лежал на кушетке; она не знала, без сознания он или спит — ночью он что-то бормотал и шевелился, но глаз так и не открыл. Она встала, склонилась над ним. Рана у него потемнела, продолжала распухать, и она боялась, что если в скором времени он не получит медицинской помощи, то умрет на ее глазах.

Девушка посмотрела на мешочек с внутривенным лекарством — жидкость из него медленно уходила в иглу, но, казалось, не давала ничего, кроме как препятствовала обезвоживанию организма. Она развернула мешочек, предполагая увидеть физиологический раствор, но удивилась, увидев нечто совершенно иное.

Хотя капельница и в самом деле препятствовала обезвоживанию организма Симона, в растворе плескалось успокаивающее средство «Седин», содержащее бензодиазепин. Иблис не хотел рисковать — ему не нужно, чтобы Симон приходил в себя. Она посмотрела на священника, спрашивая себя: в какой степени его состояние обусловлено полученной раной, а в какой — медицинским средством, попадающим в его кровь?

Синди услышала тихий звук вращения винта со стороны сейфовой двери. Значит, сейчас должен появиться Иблис.

Она еще раз посмотрела на Симона. Тот был в ужасном состоянии. Будь он хотя бы в сознании, то, по крайней мере, мог бы предложить, как выбраться отсюда. Синди слышала, как шуршит винтовая система, близясь к открытию.

Она быстро схватила левую руку Симона и натянула наверх бинты, под которыми была внутривенная игла, потом вытащила тонкую металлическую трубку и согнула ее, сведя поток внутривенной жидкости до минимума.

Шелест со стороны двери продолжался. Синди знала, что у нее есть несколько секунд.

Она вставила согнутую трубку на место и снова натянула тугой бинт на руку.

Громадная сейфовая дверь щелкнула и распахнулась. В комнату вошел Иблис, все еще в черных брюках, но уже без смокинга и галстука — только в рубашке.

Увидев, что Синди стоит рядом с кушеткой Симона, он положил длинный кожаный тубус, который держал в руке, на маленький карточный стол, подошел к бесчувственному телу Симона, наклонился над ним. Потом стрельнул своими голубыми обеспокоенными глазами в сторону Синди, оценивая ее, как только что оценивал состояние Симона.

— Его нужно в больницу, — сказала Синди; ее глаза горели страхом: вот сейчас Иблис уличит ее.

Тот проверил полупустой пакет с внутривенным, пощелкал пальцем по трубочке. Не обращая внимания на Синди, подошел к дальней стене, сдвинул в сторону картину, изображающую льва, набросившегося на газель. За картиной обнаружился стенной сейф.

— Так тривиально. — Синди тряхнула головой. Она испытывала облегчение и подъем — Иблис не уличил ее.

— Я уверен, что за время моего отсутствия ты уже обнаружила этот сейф.

— И не боитесь, что я вскрою его?

— У него стенка толщиной четыре дюйма, он выдерживает направленный взрыв, пожар — и, уж конечно, тебе он не по силам. И потом, даже если бы ты его открыла, тебе отсюда не выйти. — Иблис показал на большую сейфовую дверь. — Ты наверняка заметила, что внутри ручки нет.

Он несколько раз набрал номера на диске, и стенной сейф открылся.

— Ты знала, что бойфренд твоей сестренки — вор?

— Вот так новость. — Синди пропустила это между ушей. Она смотрела на Иблиса, будто видела его в первый раз. — Все эти годы я думала, что вы — друг, что вы — один из немногих, кому нужно доверять.

— Я вам двоим никогда не лгал, — сказал он низким, сухим голосом. — Никогда не сделал вам ничего плохого. Я обращался с тобой и КК так, словно вы — моя семья.

— Бога ради, только не надо задевать мои сердечные струны.

— Если откровенно, Синди, то никогда не думал, что они у тебя есть, — ответил Иблис с улыбкой.

— Откуда я могла знать, открывая дверь, что человек, который стоит на пороге, человек, которому я верила столько лет, похитит меня, будет таким жестоким? — Синди посмотрела на бесчувственное тело Симона, а потом подняла обвиняющий взгляд. — Что он окажется таким же преступником, как и моя сестра?

— И то, чем она занимается, вызывает у тебя чувство стыда?

— Большее, чем вы это можете себе представить, — сказала Синди, не скрывая отвращения.

— Знаешь, это подлость с твоей стороны. Ты изображаешь этакую чистюлю, всех осуждаешь, забывая, что она всем пожертвовала ради тебя. Ради того, чтобы ты могла получить степень, сообщить всему миру, что окончила Оксфорд. На твоем дипломе нет ее имени? А должно бы. Всем, что имеешь в своей юной жизни, ты обязана ей.

— Она лгала мне всю мою жизнь. Она заурядная воришка.

— Поосторожнее выбирай слова, — медленно проговорил Иблис.

Видя, как вперились в нее мертвые глаза, Синди замолчала.

— Уж в чем, в чем, а в заурядности твою сестру трудно обвинить. Она готова рисковать своей жизнью ради тебя. Сделала бы ты то же самое ради нее, стала бы рисковать своей жизнью ради сестры?

— Вы ее защищаете? Вы готовы ее убить, если она не сделает то, что вам нужно, — с вызовом сказала Синди. — Вы просто сумасшедший.

Иблис подошел к небольшому холодильнику, вытащил оттуда банку колы, вскрыл ее и выпил половину, прежде чем ответить.

— Ты знаешь, что такое страх? — Он положил сумку на стол и направился к Синди. Та замерла при мысли о том, что зашла слишком далеко, когда Иблис приник к ее уху. — Имеешь ты хоть какое-то представление о том, что такое страх?

— Что такое страх? — Злость охватила Синди. — Вы угрожаете нам смертью, а потом говорите такие вещи?

— Ты боишься смерти? — спросил Иблис голосом проповедника.

Этот вопрос поставил Синди в тупик. Ее руки задрожали, ладони мгновенно вспотели — она не могла найти подходящих слов для ответа. Перед нею — друг ее юности. Он снабжал их деньгами, наставлял, на его плече можно было поплакать, — и в то же время жизнь его проходила в тени; он обитал совсем в другом — преступном — мире. А теперь оказалось, что он всего лишь что-то вроде живого дамоклова меча над ней и Симоном, который вынуждает сестру делать то, что ему нужно.

— Страх — это инстинктивный мотиватор, без него мы бы погибли; это наш основной инстинкт, обеспечивающий выживание. Он делает нас изобретательными в момент кризиса, вынуждает находить решения, которые никогда не пришли бы в голову в спокойных и безопасных условиях. Страх в арсенале тех, кто умеет этим пользоваться, может стать орудием для достижения их целей — успеха, денег, славы. Если ты знаешь, что пугает другого человека, то можешь заставить его сделать практически что угодно. Некоторые работают усерднее из страха быть уволенными, большинство людей живут в страхе перед смертью, а этот страх — мотивация для того, кто верит во Всемогущего.

Иблис явно наслаждался своей речью.

— В течение веков, тысячелетий миром правил страх. Великодушный правитель, великодушный король — это все сказка. Королей и султанов боялись. Почему, когда страх переполняет нас, мы начинаем молиться? Просить божественного вмешательства, молить о решении, молить об избавлении от того, что пугает нас, будь то монстры, смерть, а иногда даже мы сами? Но страх иногда пробуждает в человеке его лучшие качества. Ты знаешь, что пугает твою сестру? Не смерть, не призрак. Кэтрин боится всего, что может угрожать твоей жизни. Именно это всегда и мотивировало ее поступки. Она пришла в ужас, когда потеряла тебя, когда потеряла возможность помогать тебе. И это заставило ее пойти на то, о чем большинство людей и думать бы не стали, на то, что высоколобое, нравственное общество считает неприемлемым. Но она никогда не жаловалась на это. А вот ты два дня живешь в страхе и клянешь ее за те жертвы, на которые она пошла ради тебя. Я надеюсь, что ты испугана, что ты в ужасе. — Он, наконец, сделал паузу и еще ближе подался к ней. — Я надеюсь, ты понимаешь, что твоя жизнь зависит от меня?

— Вы думаете, я боюсь смерти? — с напускной храбростью спросила Синди.

— Есть вещи и места, которые хуже смерти, — произнес Иблис, сверля ее глазами. — Гораздо хуже.

— Смерть — это конец всего, — возразила Синди, словно ведя с ним спор. — Никакой жизни после смерти нет. Мы просто прекращаем существовать.

— Ты в это веришь? — Иблис улыбнулся.

— Вы можете доказать противоположное?

— Они там, в твоих университетах, начисто выбили бога из твоей головы, да?

Синди вдруг разозлилась, оскорбленная этим замечанием.

— Для людей вроде вас и КК, я думаю, это было бы правильно. Никакого последнего суда за ваши деяния.

— Нужно ли мне напомнить тебе, что твое неверие и есть тягчайший грех?

Девушка закатила глаза.

— Я не собираюсь вступать в теологические споры с психом.

— Неужели?

— Поверьте мне, вы проиграете.

Иблис выгнул брови и ухмыльнулся.

— Тебя больше заботит не истина, а победа в споре.

— Вы не можете доказать существование бога, дьявола или жизни после смерти.

— Ты когда-нибудь хоть что-то принимала на веру?

— Я верю только в то, что реально, в то, что могу потрогать, в то, что может быть доказано наукой.

Иблис кивнул.

— А что может доказать наука?

Синди упрямо и рассерженно молчала.

— Ты играешь в финансовом мире, осуществляешь рейдерские захваты. Делаешь деньги на несчастьях других. Каждый раз, когда ты получаешь деньги, кто-то их теряет.

— Все это абсолютно законно, — возразила Синди.

— Но нравственно ли? — Иблис помолчал, чтобы придать большую весомость своим словам.

— И это вы говорите мне о нравственности?

— Компания, в которой ты собираешься работать, — они будут, наверное, платить тебе громадные деньги.

— Мне платят столько, сколько я стою.

— И ты веришь в это? А что, если ты узнаешь, что ты — всего лишь пешка в гораздо более крупной игре? Как и большинство рабочих пчелок в большой корпорации — они пешки, зарабатывающие себе на хлеб насущный, чтобы улей стал больше, компания — сильнее, а босс — богаче. Тебя это не волнует? Тебя, с твоей оксфордской степенью?

— Мое время еще придет, — сказала Синди.

— Ты уверена?

Девушка стояла, не в силах скрыть зарождающиеся сомнения.

— Ты с десяти лет стремилась к большим заработкам. Ты всегда говорила: «Тридцать миллионов к тридцати годам, триста…»

— К сорока, — неохотно сказала она.

— Богатство приходит к тем, кто готов рисковать, Синди, а не к рабочим пчелкам, не к тем, кто играет в безопасные игры. А ты в другие не играешь, мисс Чистюля. Ты веришь в обещания начальника, веришь ему, веришь во всемогущий доллар, но твой успех далеко еще не факт. Они, вероятно, обдурят тебя всякими бесполезными опциями, а при выходе на пенсию подарят часы за двадцать пять долларов.

— Они обо мне позаботятся. Я им доверяю.

— А собственной сестре — нет, — сказал Иблис, словно это ставило точку в их споре. — Так вот, я скажу тебе без обиняков. Ты можешь верить боссу, которого никогда в жизни не видела, ты отдала ему свое будущее за обещание долларов, но в то же время ты даже не желаешь рассматривать возможность существования сил более мощных, чем человек, — бога, обещающего жизнь вечную.

Синди смотрела в глаза противнику; она почти не сомневалась, что этот человек находится на грани безумия: он рассуждал о боге, но был готов без колебаний убить ее и Симона, если это будет способствовать достижению его цели.

— Мы рождаемся, живем и умираем. И все — ничего до и ничего после. Никакого бога, никакого волшебства или тайны, ни небес, ни ада. Нет ничего, что вы могли бы сделать или сказать, чтобы убедить меня в обратном.

— А что, если я покажу тебе кое-что? — Иблис расшнуровал кожаный чехол, потом раскрыл внутреннюю застежку, вытащил карту и почтительно разложил ее на столе.

Синди смотрела на тщательно нанесенный рисунок — за всю жизнь она не видела ничего подобного. Потом взглянула в холодные, безжизненные глаза своего тюремщика, не понимая, что он ей показывает и для чего.

— Что, если я открою тебе тайну, — продолжил он, — которая изменит твой взгляд на мир?

Глава 31

КК спустилась по трем лестничным пролетам и приоткрыла большую белую пожароустойчивую дверь из металла. Она выглянула на улицу, в стамбульское утро — температура уже поднималась, из-за высокой влажности каждый вдох давался с трудом. Мощеная улица была почти пуста, если не считать нескольких лавочников, торопящихся по своим делам в преддверии грядущего дня.

Кэтрин постояла в дверях, сердце ее колотилось, ноги готовы были припустить бегом — она не знала, не наблюдают ли за ней полицейские, не следит ли Иблис, не преследует ли еще кто-то неизвестный. А Майкл — она не могла найти оправдания его предательству. Она поверила, отдалась ему. Нет, Кэтрин не ставила под вопрос тот порыв страсти, что охватил их, но факт оставался фактом: он оставил ее, унеся посох, который выкрала она. КК надеялась, что он не предпримет какой-нибудь глупости. Если Иблис узнает, что Майкл жив, то во второй раз этот убийца не даст осечки. У нее оставалось менее пяти часов, чтобы найти Сент-Пьера и отдать посох Иблису.

И тут из-за угла вырулил лимузин; он двигался медленно, приближаясь. КК отступила в коридор, оставив в дверях щелку, чтобы видеть, что произойдет. Черный автомобиль в этом захудалом районе, среди ветхих домишек, совсем не на месте. Он оказался здесь не случайно.

Лимузин медленно приближался, словно присматриваясь и готовясь к прыжку, и наконец остановился. Окно опустилось.

КК отпустила дверь — и та с гулким стуком захлопнулась, а женщина отошла в темноту коридора, готовая пуститься наутек.

— Доброе утро, — услышала она голос снаружи.

Страх мгновенно оставил КК. Она открыла дверь и увидела стоящего у лимузина Майкла. Левой рукой он держал дверь, а правой — пакет из оберточной бумаги.

— Проголодалась? — спросил он.

Кэтрин вышла, посмотрела в обе стороны, не в силах избавиться от своей паранойи, и быстро запрыгнула в машину. Майкл сел следом, захлопнул дверь, и КК впервые с момента пробуждения почувствовала себя в безопасности. В салоне стоял запах свежего хлеба и кофе; вовсю работал кондиционер, разгоняя утреннюю жару.

Майкл улыбнулся ей, открыл пакет и вытащил оттуда две слоеные булочки и бутылку с водой.

— Куда ты пропал, черт побери? — взорвалась КК, давая волю накопившимся злости и обиде. — Я тебе звонила — ты что, не мог ответить?

Он молча смотрел на нее, на лице — выражение смятения. Потом приподнял пакет.

— Завтрак.

— А записку ты не мог оставить?

Майкл посмотрел на Буша, сидевшего за рулем. КК проследила за направлением его взгляда, увидела крупную фигуру и напустилась на него:

— А с тобой что случилось? Ты тоже не отвечал на звонки.

Пол ничего не ответил — он сосредоточился на дороге, включил передачу, и машина тронулась.

— А где посох? Что ты с ним сделал, черт возьми?

Майкл поднял руки, словно предупреждая драку.

— Успокойся…

— Иди к черту! Ты не имел права его брать.

Не сводя с нее глаз, Сент-Пьер положил пакет с завтраком и, подняв кожаный чехол с пола, передал его девушке. Кэтрин выхватила чехол и погрузилась в молчание, рассерженно глядя в тонированное стекло, как ребенок, который настоял на своем, но все равно не рад этому.

Майкл протянул ей булочку и бутылку с водой. КК проигнорировала его жест и снова занялась созерцанием города, который гудел за окном.

Буш влился в утренний трафик. Машина шла неровно, дергаясь, трогаясь с места и останавливаясь, но все же продвигалась по древнему городу. Пол наконец-то приспособился к стамбульской манере езды, поняв, что здесь каждый сам по себе и против всех и выигрывает тот, кто ездит агрессивно, не думая о других; этакая игра «кто кого», в которой неуверенные обречены ползти улиткой.

Они сидели молча, каждый погрузившись в свои мысли. За окном проплыла мимо Голубая мечеть, откуда выходили после утренней молитвы жители. Затем, миновав Большой базар, они выехали на бульвар Ататюрка, проехали по мосту и дальше — в современный мир азиатской части города. Космополитичная, свежая и новая, она контрастировала с древними шедеврами и кварталами, которые остались позади.

— Ты не хочешь меня просветить, куда мы едем? — Кэтрин посмотрела на Майкла.

— Особо не возражаю. — Он занимался ноутбуком, стоящим у него на коленях.

КК проигнорировала его легкомысленный ответ и подалась вперед к Бушу.

— Может, ты мне скажешь?

Тот вел машину, одновременно сверяясь с навигатором, на экране которого помигивали две метки: одна в центре, другая в правом верхнем углу.

— Что это?

— Ты позавтракала? — спросил Пол, надеясь сменить тему.

— Что это? — повторила КК, чувствуя, как в ней растет раздражение. — Может быть, бога ради, кто-нибудь уже скажет мне, куда мы едем?

Буш бросил взгляд в зеркало заднего вида, встретился взглядом с Майклом и, прочитав в них согласие, повернул на мгновение голову и сказал:

— Едем за твоей сестрой и Симоном.


Частное владение занимало пять акров вылизанных лужаек за каменной стеной высотой в десять футов. Трехэтажный дом в средиземноморском стиле выходил к воде и свидетельствовал о громадном богатстве.

Внушительные ворота кованого чугуна говорили о серьезной системе безопасности за высокими стенами. Двое охранников находились по сторонам ворот, а с высоких белых металлических шестов на мир подозрительно смотрели три камеры.

— Где мы, черт возьми? — спросила КК.

Буш снял монитор с крепления, две метки мигали рядом в центре экрана.

— Мы ищем кожаный чехол с картой.

Он повернулся к девушке, показал маленький чип размером с пластинку жевательной резинки и передал ей.

— Он водонепроницаемый. Батарейки хватает на сорок восемь часов.

КК недоуменно смотрела на него.

— Чтобы его активировать, нужно щелкнуть этим маленьким выключателем сбоку. — Рядом с громадным пальцем Буша булавочная иголка выключателя казалась еще меньше, чем на самом деле.

КК нажала на выключатель, и в центре экрана навигатора появилась еще одна красная метка. Она улыбнулась.

— Сукин сын.

— Ты не первая так его называешь. Я испытываю те же чувства. — Буш ухмыльнулся.

Кэтрин нахмурилась, вглядываясь в экран навигатора.

— Если один в этом доме, другой у меня в руках, то где же третий?

Майкл поднял кожаный чехол с посохом с пола машины.

— Я вчера на всякий случай посадил один сюда. Взял у тебя его на время, чтобы заменить батарейку.

— Почему ты мне не сказал?

— Не хотел тебя будить, — смущенно ответил Сент-Пьер.

— Я спрашиваю, почему не сказал про эти следящие устройства.

— Извини. Дурная привычка. — Майкл опустил глаза. — Никогда прежде не работал с напарником.

— Если мы не можем доверять друг другу… — девушка не закончила фразу — в этом не было нужды — и посмотрела в глаза Майклу. — Ты посадил следящие устройства в чехлы-тубусы… — продолжила она скорее для себя, чем для кого-то другого.

— Я предположил, что Иблис в какой-то момент попытается похитить у нас карту, — сказал тот, передвинувшись по сиденью к передней части автомобиля. — Я даже надеялся, что он сделает это.

— Откуда ты мог знать?

— Это была мера предосторожности, но довольно удачная.

Кэтрин посмотрела на особняк.

— Значит, карта там?

Майкл кивнул.

— И я абсолютно уверен, что там же и твоя сестра с Симоном.

— Как мы можем быть уверены?

— Не можем. Но у нас есть возможность это выяснить.


Кэтрин устроилась на крыше отеля «Кириш» с биноклем, направленным на двор Голубой мечети. Десять минут оставалось до полуденной мусульманской молитвы — зухры, десять минут до назначенного времени передачи Иблису посоха султана.

Нельзя найти ничего более многолюдного, чем Голубая мечеть. Масса туристов увеличивалась с прибытием мусульман, строго блюдущих ритуалы веры. Будучи одним из главных центров притяжения туристов в Стамбуле, Голубая мечеть, построенная в 1609 году, была названа так по голубым изразцам, которыми отделаны стены ее громадного внутреннего помещения. Вокруг нее разместились шесть высоких минаретов — четыре каннелированные узкие вышки по углам мечети, каждая с тремя балконами, и два минарета в переднем дворе. Узкие, похожие на карандаш сооружения достигали высоты почти в двести футов. Они были таким же фирменным знаком Стамбула, каким Эйфелева башня стала для Парижа, а статуя Свободы — для Нью-Йорка. Главная структура представляла собой несколько расположенных один за другим полукуполов вокруг громадного центрального купола, подпирающего небо, отражающееся в нем.

На этом месте стоял когда-то дворец великого визиря Соколлу Мехмет-паши. Дворец был приобретен и снесен султаном Ахмедом I, чтобы освободить место для его великого творения, однако фундамент, своды и подвалы дворца под этим историческим местом поклонения сохранились. КК смотрела на прекрасное сооружение, думая о его скрытой под землей истории, о его основательном фундаменте; она знала, что их нынешнее путешествие началось именно здесь много столетий назад. Под этим домом Аллаха было написано письмо Соколлу Мехмет-паши своему брату. Под крышей этого исчезнувшего дворца великий визирь замыслил скрыть темную часть карты Пири Рейса и связанный с ней посох султана.

Кэтрин снова сосредоточилась на настоящем. Ее руки непроизвольно крепче ухватили бинокль, и кровь начала закипать из-за того, что она увидела в окулярах. Он, ничуть не отличимый от местных жителей, стоял во внутреннем дворе Голубой мечети, одетый в белую льняную рубашку и брюки. Снял солнцезащитные очки и с расстояния в двести ярдов посмотрел прямо на нее — через окуляры бинокля заглянул ей в душу.

Улыбка медленно осветила его невинное лицо; он стоял среди растущей толпы верующих и туристов, обтекающих его и не подозревающих, какое зло находится всего в двадцати ярдах от святыни. Он с вызовом продолжал смотреть на КК, словно предвидя каждый ее шаг. Наконец поклонился — это было едва заметное азиатское приветствие, знак уважения перед схваткой.

Девушка отошла в сторону, чтобы Иблис не видел ее, взяла телефон и набрала номер.

Майкл ответил с первого звонка.

— Начинаем?

— Да, — прошептала она, словно боялась, что Иблис может услышать ее.

— Будь осторожна, — сказал Майкл с искренней тревогой в голосе.

— И ты, — отозвалась Кэтрин. — И пожалуйста, чтобы с моей сестрой ничего не случилось.

— Я буду защищать ее так, как защищал бы тебя.


Буш стоял на коленях на заднем сиденье лимузина и наблюдал. Ствол израильской снайперской винтовки покоился перед тонированным задним стеклом. Эта винтовка принадлежала Сент-Пьеру — подарок Симона. У Майкла не хватало духу, да и нужды не было пользоваться винтовкой, но он возил ее в своей сумке — на всякий случай.

Буш прижал деревянный приклад к плечу, пальцем нащупал спусковой крючок и сжал винтовку так, словно это была его жена и они собирались станцевать пасодобль[28]. Он прижался глазом к окуляру — черное резиновое кольцо не пропускало никакого света, кроме того, что проникал через телескопическую линзу.

Пол подвигал оружие туда-сюда, привыкая к нему, оглядывая улицы фешенебельного квартала. Наконец остановил прицел на больших воротах кованого чугуна перед домом Иблиса. В отличие от ворот многих богатых домов у этих была не чисто декоративная функция — никаких излишеств, никаких семейных гербов на тяжелых прутьях, только толстый металл двусторонней сварки во всей своей неприступности.

Буш посмотрел на три камеры, установленные в шахматном порядке на высоких белых шестах, покрывающие пространство тротуара и перед воротами — спрятаться от них негде. Потрогал пальцем спусковой крючок — лазерный прицел ответил, нарисовав красную точку на белом шесте в центре прицельной рамки. Он улыбнулся.

Пол был первоклассным стрелком. Он прошел снайперскую подготовку в полиции, но, к счастью, ему ни разу не пришлось применить свои умения в деле. Он посмеивался над собой, говорил, что после отставки Майкл вынуждал его использовать те навыки, что он получил в полиции, в гораздо большей мере, чем за двадцать лет службы.

Наконец Буш снова перевел прицел на Майкла, который шел по тротуару вдоль оштукатуренной десятифутовой стены вокруг дома Иблиса. На нем была легкая коричневая летняя рубашка и брюки цвета хаки, на плече — ремень большой кожаной сумки, которая на каждом шагу ударяла его по бедру. Буш подвигал винтовкой между Майклом и металлическими воротами с их видеокамерами, настраиваясь, давая глазу возможность привыкнуть, пробуждая мышечную память, которая спала много лет.

Сент-Пьер, не доходя двадцати пяти футов до ворот, поднял руку и провел рукой по волосам, давая тем самым знак Бушу. Стрелок повернулся и выгнул шею, вдохнул и в этот же момент нажал на спусковой крючок. Он поразил цель с первой попытки и продолжал держать собачку, не отпуская.

Но не последовало ни выстрела, ни отдачи, ни оглушающего звука. Тонированное стекло, через которое он прицеливался, осталось неповрежденным, потому что в магазине не оказалось патронов.

Однако и ошибки никакой не произошло; Буш поразил цель, как и запланировали. Лазерный луч прицела прошил тонированное стекло заднего окна и с расстояния в сто пятьдесят ярдов ударил по объективу видеокамеры. Пол не убирал палец со спускового крючка, и невидимый луч, не встречая никаких препятствий, пересекал дорогу, выводя из строя цель.

Камеры, оборудованные инфракрасным оборудованием, предназначены для работы как при свете дня, так и в условиях слабой освещенности, обеспечивая качественное изображение. А поэтому объективы сверхчувствительны к воздействию концентрированных лучей. Электронная видеолинза вышла из строя, что давало Майклу узкую зону, по которой он мог пройти в дом незамеченным.


Сент-Пьер шел по фешенебельному кварталу. Роскошные особняки располагались таким образом, чтобы из окон открывался наилучший вид на Босфор и европейскую часть Стамбула. Этот район в середине дня был тихим и безлюдным. За пять минут не проехало ни одной машины, даже собачий лай не нарушал тишины. Майкл поправил кожаный чехол на плече, проверил пистолет под рубашкой на пояснице, быстро оглядел улицу. Убедился, что на ней никого нет, вскарабкался по оштукатуренной кирпичной стене, перекинул тело через карниз наверху, спрыгнул и приземлился с перекатом в слепой зоне.

Пышные зеленые кусты и яркие цветы, рассаженные умелым ландшафтным дизайнером, украшали двор. Дом представлял собой белый особняк в средиземноморском стиле с ребристой кровлей, трехэтажный, площадью не менее пяти тысяч квадратных футов на каждом этаже. Приобретено все это явно на криминальные доходы Иблиса.

Убедившись, что подходы свободны, Майкл вдоль стены подобрался к каменной будке охранника, расположившейся сразу за воротами. Приютившаяся под сенью платана, она была маленькая и незаметная. Рядом стояла мототележка с клюшками для гольфа. Майкл незаметно подкрался к будке и, нырнув под ее заднее окно, обошел небольшое сооружение — и сразу же столкнулся с охранником. Высокого роста, под синей форменной курткой — мощная мускулатура. Но прежде чем он успел среагировать, Майкл ударил его по горлу, ломая трахею. Охранник согнулся, поступление воздуха в легкие почти прекратилось. Майкл нанес противнику два апперкота в голову, и тот рухнул спиной в будку — свалился на ее деревянный пол. Сент-Пьер вытащил скотч из сумки на бедре и быстро связал неподвижное тело.

Войдя в будку, он увидел целый сонм мониторов, от их голубоватого света в тесном помещении стояла какая-то призрачная атмосфера. На задней стене обнаружились четыре шкафчика, на полу перед ними стояли три пары уличных туфель. Значит, ему придется разбираться по меньшей мере еще с двумя охранниками, помимо их приятеля, лежащего здесь на полу.

Верхний левый монитор залит белым светом — следствие воздействия лазерного луча; Пол точно попал в цель. Изображения на других экранах получались как с внутренних, так и с наружных камер наблюдения: бассейн в романском стиле и беседка при нем, сад, задняя стена, выходящая на Босфор, разные жилые комнаты и спальни; каждый из мониторов имел соответствующую бирку, указывающую на место размещения камеры и ориентацию по сторонам света.

Внимание Майкла привлек нижний ряд. Сердце у него екнуло, когда он увидел лежащего без движения Симона с капельницей, на голове — окровавленный бинт.

На соседнем мониторе он увидел Синди. Лицо видно плохо, но каштановые волосы не оставляли сомнений — это именно она. Девушка сидела в большом кожаном кресле, смотрела телевизор, прихлебывала воду из бутылки и, к счастью, выглядела довольно неплохо. Оба они находились в комнате, которая называлась «Нижняя гостиная».

Майкл вытащил сотовый и быстро набрал номер.

— Они здесь, — сказал он, услышав голос Кэтрин. — Будь осторожна. И что бы ты ни делала, не теряй голову. Держись плана.

Затем отключился и набрал Буша.

— Начали.

На мониторе, только что светившемся белым светом, сразу же появилась картинка: стена, тротуар и часть сада. Несколько мгновений — и Майкл увидел Буша, трусящего к воротам. Несмотря на громадный рост и вес, Буш двигался, как мальчишка.

Майкл нажал красную кнопку на консоли, послышался тяжелый щелчок, и большие железные ворота разошлись. Буш пробежал внутрь и в будку.

Сент-Пьер вытащил «Зауэр», оттянул затвор, дослал патрон в ствол и поставил предохранитель в боевое положение.

— Их как минимум двое, — сказал он, взяв «уоки-токи» со стола и засунув наушник в ухо.

— Ты что, вдруг начал говорить по-турецки?

Майкл кинул взгляд на друга.

— Ты же все равно ни слова не поймешь.

Буш понял, что лучше ему помолчать.

— Ты представляешь, куда нам нужно идти? — спросил он.

— Нет.

— Ну, тогда пошли.

Они вышли из будки. На глаза им попалась мототележка с клюшками. Не говоря ни слова, мужчины уселись на нее и поехали к дому. Площадь участка составляла около пяти акров, каждый дюйм которых был тщательным образом ухожен. Майкл повел мототележку вдоль фасада и дальше к отдельно стоящему в глубине гаражу на шесть машин. Там теперь находились три машины: лимузин «Мерседес», старинный родстер «Астон Мартин» и спортивный спайдер «Мазерати».

Из-под спайдера на рабочем поддоне выкатился механик и недоуменным взглядом посмотрел на двух незнакомцев, приближающихся к гаражу. Этот человек среднего роста поднялся на ноги, когда мототележка остановилась перед ним. Он вдруг понял, что реагирует слишком медленно, и потянулся к пистолету на боку.

Пол соскочил с пассажирского сиденья и мгновенно подавил его одной своей массой. Он вырвал оружие из его руки и уложил лицом на дорожку. Майкл быстро заклеил ему рот скотчем, обмотал руки и ноги — ни дать ни взять рождественский подарок. Буш подхватил брыкающегося парня за пояс, оттащил в гараж и засунул в шкаф для запчастей.

Без слов они вернулись в мототележку и поехали вокруг дома. Вид сзади открывался впечатляющий: проплывающие корабли и яхты, парусники с надутыми белыми парусами, голубые воды, разделяющие два континента и соединяющие Черное море с Мраморным и остальным миром. Майкл и не подозревал, насколько прекрасен Стамбул с его впечатляющими видами, с его ключевой ролью, какую он играл в экономике древнего мира. Глядя через Босфор, из Азии, он подумал, что привычное представление о городах как о мирах из стекла и бетона столь же неверно, как и представление о Нью-Йорке как об однообразном городе.

— Мне казалось, здесь должно быть больше охранников, — сказал Буш.

— Тебе казалось…

Пуля срикошетила от передка мототележки. Парочку сдуло с двигающейся машины, и они отползли к дому.

Буш поднялся на колени.

— Стреляй каждые пятнадцать секунд.

— Что… — начал было Майкл, но Пол уже скрылся из вида, огибая дом сзади.

Прогремел еще один выстрел. Сент-Пьер ответил на него, стреляя приблизительно в том направлении, откуда велся огонь, хотя и не видел цели. Он не любил ситуации, в которых оказывался беспомощным, и надеялся, что Буш знает, что делает. Тут же упрекнул себя за то, что усомнился в друге. Они столько раз попадали в смертельно опасные переделки, что он со счета сбился. И Пол всегда приходил ему на выручку. Майкл мог сколько угодно ругать его, но никогда не колебался, если нужно вытащить друга из беды.

Майкл выстрелил два раза в невидимого стрелка, спрашивая себя, куда девался Буш. Он молил бога, чтобы с Синди и Симоном ничего не случилось. Хотя и видел их на мониторе, но не мог избавиться от чувства, что попадается на какую-то уловку, которая может привести к их гибели.

Последовали два выстрела, а за ними — целая очередь, после чего мир погрузился в тишину.

Майкл лежал в ожидании. Страх начал закрадываться в душу.

— Для этого скотч нам не понадобится, — крикнул Буш, появившись из-за дальнего угла дома, и трусцой подбежал к Майклу. — Ну, гений, что теперь?

Они вернулись к фасаду дома. Дверь оказалась не заперта.

— Это нехорошо, — сказал Майкл.

— У него охранники, камеры слежения и высоченная стена — зачем еще дверь запирать?

Сент-Пьер не стал говорить другу о своих опасениях — он вошел в дом.

Друзья прошли по мраморному холлу в большую шикарную комнату. Двадцатифутовые окна выходили на бассейн цвета морской воды, отделанный голубой плиткой, словно взятой из Голубой мечети; казалось, что борта бассейна уходят чуть ли не в сам Босфор, который находился менее чем в полумиле отсюда. Пляжный домик при бассейне стоял чуть в стороне, его купол покоился на колоннах светлого мрамора.

Лучи полуденного солнца наполняли большую комнату. Мебель холодная и современная: столешницы полированного металла, стулья из полимера, черный диван без подлокотников. У комнаты какой-то обезличенный вид — ни семейных фотографий, ни каких-то фамильных ценностей, никаких индивидуальных особенностей. Комната словно сделана по каталогу, типичная и неудобная. Да, это особняк Иблиса, но он так и не стал его домом.

— Эй, — сказал Пол.

Майкл повернулся и увидел, что тот держит в руках кожаный тубус, на котором видны мокрые пятна. Буш быстро расшнуровал его и открыл внутреннюю застежку. Потом поднял голову и посмотрел на друга.

— Ну, это было бы слишком просто, — сказал Сент-Пьер. — Он либо спрятал карту в сейф, либо взял с собой.

Он, не теряя времени, отправился на поиски — и быстро нашел ведущую вниз лестницу. Спускаясь, они оба держали оружие наготове. Прошли по нижнему этажу, осторожно открывая двери. Тут располагались домашний кинотеатр, остекленный тренажерный зал с множеством гирь и штанг, беговая дорожка, велотренажер. Они увидели винный погреб, забитый бутылками, гостевую спальню. Потом оказались в большой комнате, где стояли бильярдный и карточный столы, большой бар красного дерева, плазменный телевизор на дальней стене перед большим диваном.

Стоя в этой комнате и оглядываясь, они пришли к одинаковому выводу.

— Ты уверен, что видел их? — спросил Буш.

— Абсолютно. Бирка на этом мониторе гласит: нижний уровень.

Майкл оглянулся, пощупал стены, постучал ногой об пол. Сплошной монолит.

— Они где-то в другом месте, — произнес Пол. — С какой стати Иблис будет указывать, где содержатся похищенные им люди?

— М-м-м… — Майкл покачал головой. — Они здесь.

— Этот уровень — зеркальное отражение верхнего. Здесь негде поместить тайную комнату.

— Иблис — вор, — возразил Майкл. — Но еще он и человек. У него есть его трофеи, сувениры. Это такой спесивый сукин сын… Невозможно, чтобы он жил в такой стерильной среде.

— Может, он живет в том домике у бассейна? — полушутя спросил Буш.

Майкл подошел к бару и заглянул за него. Бар, занимавший пространство от пола до потолка, был красного африканского дерева, отделанного медью. Декоративные светильники располагались по обе стороны, лампочки светились теплым неярким светом. Генератор льда был полон, как и сам бар, в котором находились всевозможные напитки — от имбирного вина, рома, абсента, текилы, водки, виски, «франжелико», «гранд маринер» до дважды очищенной, приправленной анисом турецкой ракии.

Он тщательно осмотрел все это. Задняя стенка состояла из ряда отдельных шкафчиков и контейнеров для бутылок из темного африканского дерева. Майкл провел пальцами по швам, пощупал под ребрышком, открыл нижние двери и ящики, заглянул внутрь. И хотя то, что он искал, примыкало к задней стенке, он его все равно увидел.

— Не думаю, что он живет в домике у бассейна, но может быть… — Майкл отвел в сторону декоративный медный светильник с правой стороны бара. — Может быть, он живет под ним.

Левая часть бара отошла, и за нею открылась большая металлическая дверь без какой-либо видимой ручки, замка, скважины или маховика. Майкл обследовал дверь, прощупал стальную поверхность в надежде найти хоть мельчайший шов. Он приложил к двери ухо, прислушался, думая.

Изготовленная американской фирмой «Матрикс», эта дверь была бестселлером: толщиной в три дюйма, с четырьмя выступающими по углам запорными ригелями, входившими в стальной косяк, и порогом типа «магна-лок». Одно из лучших творений в области систем безопасности. Никаких ключей, никаких маховиков. Она открывалась с электронной клавиатуры, которая могла располагаться на удалении от двери, что давало дополнительную защиту от воров по ночам.

Майкл встал и оглядел комнату; мысли его метались, глаза обшаривали все вокруг.

— Что мы ищем? — спросил Буш.

— Электронную клавиатуру. Она может быть спрятана за какой-нибудь панелью или картиной.

Друзья принялись открывать все ящики, посмотрели за баром, проверили за дешевыми киноплакатами — «Касабланка», «К северу через северо-запад», «Спартак», — которые висели на стене.

Буш ухватился за край плазменного телевизора, висящего на стене, наклонил его на шарнире. Экран наклонился всего на несколько дюймов — в положение, чтобы было удобно смотреть тем, кто сидит у бара. Но этого стало достаточно, чтобы Буш увидел стену за экраном.

— Ненавижу, — пробормотал он.

— Что? — спросил Майкл. Присев перед баром, он отодвигал в сторону дюжину хрустальных бокалов.

— Их же покупают, чтобы смотреть. Какие траты коту под хвост…

Сент-Пьер встал, вопросительно наклонив голову.

— Ты бы потратил тридцать тысяч на плазму размером семьдесят восемь дюймов и даже не удосужился ее подключить?

Майкл постоял несколько мгновений, слегка раздраженный тем, что его отвлекли, потом снова присел и принялся двигать бокалы. Но тут его осенило. Он вскочил на ноги, обшаривая глазами комнату.

— Черт! Он и прятать не стал.

— Что?

Майкл схватил пульт дистанционного управления с бара и принялся его рассматривать. Тот выглядел практически неотличимым от обычного телевизионного пульта, вплоть до логотипа изготовителя: цветные кнопки включения-выключения, видеофункции, цифровой видеомагнитофон, но самое главное, у него была цифровая клавиатура.

— Ты думаешь, дверь открывается пультом?

— В этом есть смысл. Его можно оставить на виду, носить с собой, если хочешь… Никто и не догадается.

— Но если ты похож на других… то каждый день будешь его терять. — Буш посмотрел через плечо друга. — Сколько цифр в комбинации?

— Девять.

— Девять цифр? Это больше миллиона комбинаций.

— Точнее говоря, триста восемьдесят миллионов, — уточнил Майкл, открывая заднюю крышку пульта.

Он вытащил из своей кожаной сумки набор миниатюрных отверток и снял лицевую крышку. Потом оглядел комнату, быстро нашел глазами маленький темный датчик над баром. Вытащив вишневого цвета коробочку из стены, оставил ее висеть на трех проводках.

Его взгляд остановился на черной тумбочке с аудиовидеоаппаратурой под плазменным телевизором. Подойдя к нему, он посмотрел с задней стороны и увидел целую косу проводов, выходящих из стены и исчезающих в черной тумбочке.

— И что теперь? — спросил Буш. — Будешь взламывать код? Всего-то без малого четыре сотни миллионов вариантов… умник.

Майкл проигнорировал слова друга.

— Контрольный компьютер от электронной двери никогда не прячут в сейф. Если что случится с замком, то у тебя не будет никакой возможности добраться до системы перезагрузки.

Майкл открыл тумбочку с аппаратурой и нашел там подсвеченную видеосистему: плеер DVD, цифровой видеомагнитофон, кассетный видеомагнитофон, тюнер и на отдельной полочке за тонированным стеклом компьютер с плоским монитором. На экране было написано «Центральная станция». Майкл вытащил монитор сверхвысокого разрешения и внимательнее присмотрелся к компьютеру.

— Вряд ли кто будет использовать компьютер за двадцать тысяч долларов, чтобы скачивать мелодии.

— А для чего нужен такой компьютер?

Майкл вытащил компьютер из тумбы, снял заднюю крышку.

— Он управляет твоей сейфовой дверью.

Сент-Пьер вытащил фонарик, принялся разглядывать начинку компьютера, вытащил маленькую никелево-кадмиевую батарейку.

— У всех компьютеров есть маленькая батарейка, которая питает определенные функции памяти, даже когда компьютер отключен. — Он осмотрел материнскую плату, вытащил черный чип, показал Бушу. — Это чип магниторезистивной оперативной памяти, ему не нужно питание для сохранения информации. Здесь находится резервная копия информации для этой конкретной системы и сейфовой двери. Так что в случае отключения энергии, поломки жесткого диска или выхода из строя системы ты все же сможешь открыть эту дверь. Но если мы извлечем этот чип вместе с батарейкой, которая поддерживает BIOS…

Майкл выключил компьютер, подождал полминуты и снова его включил. Экран засветился зеленым светом, появилась надпись: «Инициализация системы. Перезагрузите систему. Введите новый пароль». Сент-Пьер прошелся по клавиатуре, и система перезапустилась. Получив полный доступ, он секунд тридцать выстукивал что-то по клавиатуре, а потом с торжествующим видом нажал «ввод».

От двери раздался громкий свистящий звук, за которым последовал тяжелый щелчок.

Трехдюймовая дверь отошла в сторону, и за ней обнаружился темный коридор. Когда дверь пришла в крайнее положение, в коридоре последовательно стали зажигаться огни, открывая перед ними иной мир, утонченный мир изящества и стиля, трофеев и тайн.

Друзья вошли в коридор и обнаружили, что он отделан панелями красного дерева, в стенах — углубленные полки. Богатый паркетный пол устлан синими и зелеными персидскими коврами. Картины, освещенные направленными светильниками, чередовались со скульптурами и древними книгами на полках. Майкл узнал одну из картин: Пабло Пикассо «Nature Morte a la Charlotte». Картина была похищена из реставрационной мастерской в Париже в 2004 году, все попытки найти ее оказались безуспешны — никаких следов, никаких свидетелей, картина исчезла навсегда. Он покачал головой и пошел дальше, но вдруг остановился перед изящной миниатюрой на доске, изображающей Деву Марию с младенцем Иисусом на руках. Сочные цвета, глаза, светящиеся гордостью, были переданы с таким правдоподобием, с такими душераздирающими подробностями… Украдена в 2003 году у герцога Бакклю — «Мадонна с веретеном» кисти да Винчи стоимостью более ста миллионов долларов.

— Неплохо, — проговорил Буш, не понимая, что перед ним.

Майкл, ничего не сказав, подошел к тяжелой двери красного дерева и открыл ее. В комнате горел мягкий свет, в центре стоял единственный стул. То, что увидел Сент-Пьер, трудно было охватить умом. На стене висели картины. Три кисти Рембрандта, по одной Вермеера и Мане, еще три — Дега. Майкл стоял, с изумлением глядя на трофеи кражи, совершенной в Бостоне более пятнадцати лет назад. То, что находилось только в этой комнате, стоило более четырехсот миллионов долларов.

— Эй, — окликнул его Буш, посмотрев на часы.

Майкл закрыл дверь, и они двинулись дальше. В доме находилось предметов искусства не менее чем на миллиард долларов, и ни одно из этих произведений Иблис не стал продавать, рассматривая их как свою добычу, знаки чести, успеха, которым ни с кем нельзя поделиться. Он, казалось, был самодостаточен и не нуждался в похвалах и снисходительных комплиментах за прекрасно проделанную работу.

Коридор расширялся до небольшой комнаты, где перед одной-единственной картиной стояли диван и два стула. Картина освещалась тремя скрытыми в потолке направленными светильниками и висела на дальней стене: XVII век, жемчужина криминальной коллекции Иблиса. Сомнений не было: он считал это главным своим достижением.

Но когда взгляд упал на «Concerto de Oberion», шедевр Говье, профессиональное восхищение Иблисом померкло.

Во время этой кражи из музея Франце в Берлине погибли четыре человека: два студента-старшекурсника — оба получили пулю в висок; секретарша двадцати лет — ей разрезали горло; но мир искусства более всего был шокирован смертью куратора. У Ганса Грюневальда — это имя несколько недель гремело в новостях — были отрезаны уши, сорвана кожа с лица, глаза залиты щелочью. Преступник выпытывал у него коды безопасности музея. Куратор жил еще десять дней, но ничего не мог сказать о воре, который не только ограбил музей, но лишил Грюневальда разума, а в конечном счете — и жизни.

Живот у Майкла перехватило, когда он подумал о том, как Иблис в первый раз