Заклятие рунами (fb2)

- Заклятие рунами (пер. Ирина Алексеевна Тогоева) 173 Кб, 27с. (скачать fb2) - Монтегю Родс Джеймс

Настройки текста:



Монтегю Родс Джеймс Заклятие рунами

Монтегю Родс Джеймс (1862–1936), видный ученый и знаток древностей, на 30 лет моложе другого знаменитого профессора, доктора Доджсона, более известного как Льюис Кэрролл. Джеймс был автором многочисленных трудов в области филологии, палеографии, религиоведения, медиевистики, изучал Библию и апокрифы, создал уникальные каталоги средневековых рукописей. Долгие годы он пробыл на посту декана Королевского колледжа Кембриджа и до самой смерти руководил Итоном, привилегированной школой-интернатом для мальчиков.

В то же время Монтегю Джеймс — или «Монти», как его звали окружающие, — был душой всякой компании, страстно увлекался любительским театром, обожал розыгрыши и дальние велосипедные прогулки.

М. Джеймс считается классиком английской литературы в жанре «рассказа с привидением», весьма почтенном и хорошо разработанном жанре, которому воздали должное очень не похожие друг на друга писатели, включая безоговорочных классиков: В. Скотт, Ч. Диккенс, У. Коллинз, Генри Джеймс, Р. Киплинг, О. Уайлд, Г. Уэллс, У.С. Моэм, ЛЛартли, Г. Грин, Мюриэл Спарк. Нельзя не отметить, что за этот жанр весьма ратовал великий Диккенс и охотно предоставлял для него страницы своих литературных журналов, где публиковались многие из перечисленных выше авторов.

Некоторые литературоведы по привычке относят жанр «рассказа с привидением» к «несерьезным забавам серьезных людей»; другие считают его разновидностью литературной «страшной сказки»; третьи относят его к произведениям фантастики, хотя и всякая сказка — уже обязательно фантастика. Так или иначе, но в каждом из рассказов Монтегю Джеймса — на каком бы заурядном бытовом фоне ни развивалось действие — всегда есть место для вопроса: «А все-таки если?..»


Дорогой сэр!

По поручению Совета нашей ассоциации возвращаю Вам рукопись доклада на тему «Истина алхимии», которую Вы любезно предоставили в наше распоряжение, намереваясь выступить на нашем ближайшем семинаре, и уведомляю Вас, что Совет не считает возможным включить Ваш доклад в повестку дня.

Искренне Ваш,

секретарь Совета

18 апреля 190… г.

Дорогой сэр!

15 апреля 190… г.

Очень сожалею, но, будучи весьма загружен делами, не имею возможности уделить время для ответа на Ваши вопросы относительно предложенного Вами доклада. Уведомляю Вас также, что нахожу, мягко говоря, неэтичным Ваше стремление выяснять что-либо на этот счет у членов комиссии нашего Совета. Соблаговолите принять мои уверения в том, что представленный Вами доклад был рассмотрен с максимальным вниманием и отклонен лишь после консультации с самым компетентным в данной области специалистом. Разумеется (и даже вряд ли стоит об этом особо упоминать), ничье субъективное мнение не могло оказать ни малейшего влияния на принятое Советом решение.

Убедительно прошу Вас поверить…

20 апреля 190… г.

Я, секретарь ассоциации, убедительно прошу довести до сведения мистера Карсвелла, что мы не имеем никакого права называть ему фамилии тех, кому был передан на рецензию его доклад. Также прошу сообщить ему, что я более не имею возможности вести с ним переписку по данному вопросу.

— Ах, моя дорогая, в данный момент этот Карсвелл — человек очень и очень сердитый. А больше я, пожалуй, ничего существенного о нем не знаю, кроме того, что у него есть кое-какое состояние, он живет в аббатстве Лаффорд в Уорикшире; он, безусловно, увлечен алхимией и желает сообщить нам об этой науке как можно больше. Вот, собственно, и все, разве что я не желаю его видеть, по крайней мере, ближайшие недели две. Ну а теперь, если ты готова, нам, кажется, пора отправляться.

— Но чем же ты умудрился его разозлить до такой степени? — спросила жена.

— Тривиальнейшая вещь, дорогая: он прислал рукопись доклада, который намеревался прочесть на нашем ближайшем заседании, а мы передали ее Эдуарду Даннингу — практически единственному настоящему специалисту в этой области. Даннинг сообщил, что доклад абсолютно безнадежен, так что заявку Карсвелла мы отклонили. С тех пор он забрасывает меня письмами. Последнее, что он потребовал, — имя человека, кому мы отдали на рецензию его бредовый доклад. Мой ответ ты уже прочла. Но ради Бога, никому об этом ничего не говори.

— Да уж, действительно не стоит. Но разве я когда-нибудь выбалтывала твои секреты? Ах, как мне хотелось бы надеяться, что этому Карсвеллу не удастся узнать, что рецензентом был мистер Даннинг, бедняга!

— Бедняга? Мистер Даннинг? Не понимаю, почему ты его так называешь; напротив, это вполне счастливый и обеспеченный человек. Масса увлечений, прекрасный уютный дом, занимается, чем хочет…

— Я всего лишь хотела сказать, что мне будет очень жаль, если этот Карсвелл все-таки что-то узнает…

— А, ну да, разумеется! Тогда Даннингу, пожалуй, действительно не позавидуешь.

В тот день секретарь с женой были приглашены на ланч к друзьям, которые были родом как раз из Уорика, так что жена секретаря уже решила, что осторожненько выведает что-нибудь о мистере Карсвелле. Впрочем, задавать наводящие вопросы не пришлось: хозяйка дома уже в самом начале разговора вдруг заметила, обращаясь к мужу:

— Знаешь, сегодня утром я видела этого «настоятеля» Лаффорда.

Хозяин присвистнул:

— Да неужели? Что же ему понадобилось в Лондоне?

— Господь его знает; я проезжала мимо Британского музея, а он как раз выходил из ворот.

Так что вопрос гостьи прозвучал вполне естественно: это действительно настоятель аббатства?

— Ну что вы, дорогая, он купил аббатство несколько лет назад, а настоящее его имя Карсвелл.

— Вы поддерживаете с ним отношения? — спросил секретарь, подмигнув жене.

Вопрос его буквально потонул в потоке бурных разъяснений. В общем-то, ничего особенного о Карсвелле сказать было нельзя, ибо никто толком не знал, чем он там, у себя в аббатстве, занимается, а слуги его были один отвратительнее другого. Он, вроде бы, изобрел какую-то собственную религию и совершал никому не ведомые отвратительные обряды; к тому же он был страшно обидчив и никогда никому ничего не прощал; и у него было поистине ужасное лицо (так утверждала хозяйка дома, ее муж колебался относительно подобной оценки). По словам обоих, Карсвелл не совершил ни одного доброго поступка, а его отношение к окружающим носило исключительно зловредный характер.

— Ну будь же хоть немного милостивее к бедняге, — прервал свою жену хозяин дома. — Ты что, забыла, как он старался развлечь детишек в местной школе?

— Ну как же, забыла! Впрочем, хорошо, что ты об этом упомянул: уже одна эта история достаточно его характеризует. Так вот, в самую первую зиму, когда этот «очаровательный» Карсвелл поселился в Лаффорде, он прислал настоятелю нашего прихода (настоятель, наш хороший знакомый, сам родом не из этих мест) письмо с предложением показать школьникам разные забавные картинки с помощью волшебного фонаря. Надо сказать, настоятель сначала был поражен, ибо мистер Карсвелл уже успел не раз продемонстрировать свое неприязненное отношение к детям, но потом предложение все-таки было принято, назначен день и час, и настоятель сам отправился в школу убедиться в том, что все идет хорошо.

Начал Карсвелл с относительно невинных картинок. На одной из них, например, была Красная Шапочка, однако, по словам настоятеля Фаррера, рядом с ней был настолько ужасный волк, что некоторых младших школьников пришлось увести. Кроме того, Карсвелл, рассказывая сказку, с удивительным мастерством подвывал по-волчьи, и это было самое отвратительное, что наш друг когда-либо слышал. Все снимки, по его словам, были сделаны просто великолепно, абсолютно реалистично, и совершенно непонятно, каким образом Карсвеллу удалось получить изображения такого качества. Итак, показ продолжался, одна сказка сменяла другую, и каждая последующая оказывалась чуточку страшнее предыдущей; дети, совершенно завороженные, хранили полное молчание. Под конец Карсвелл показал серию картинок про мальчика, идущего вечером по парку в Лаффорде. Любому ребенку в комнате были хорошо знакомы эти аллеи. Так вот, за несчастным мальчишкой гналось — и потом настигало его — какое-то кошмарное прыгающее существо в белом одеянии. Эта тварь то ли разрывала мальчика на куски, то ли еще каким-то ужасным способом убивала его. Преследуя свою жертву, чудовище сначала кралось за деревьями почти невидимое, затем постепенно приобретало все более зримые очертания… Настоятель Фаррер сказал, что в результате в ту ночь ему приснился один из самых страшных в его жизни кошмаров; сон этот он запомнил навсегда. Что уж тут говорить о потрясении, которое испытали дети!.. Разумеется, настоятель тут же — и весьма резко — потребовал прекратить демонстрацию картинок. И вы только подумайте, что Карсвелл ему ответил! «А, так вы считаете, что пора кончать наше маленькое представление, и хотите, чтобы я отослал детей домой, в постельки? Прекрасно!» И тут — вы только представьте себе! — он вставляет в волшебный фонарь еще одну картинку, где изображено чудовищное количество змей, сороконожек и каких-то отвратительных крылатых тварей, и делает что-то такое, отчего вся эта мерзость начинает лезть прямо в комнату, расползаясь среди зрителей с гнусным шипением и шуршанием. Дети, разумеется, чуть с ума не сошли от страха и тут же бросились к дверям. Многие в давке сильно ушиблись и поцарапались, и, по-моему, ни один в ту ночь не сомкнул глаз. Наша деревня потом долго не могла опомниться от пережитых волнений. И конечно же, матери детей в значительной степени возложили ответственность за случившееся на настоятеля Фаррера. Ну а отцы, если бы только сумели проникнуть за ворота аббатства, выбили бы, по-моему, у этого Карсвелла все стекла.

— По-моему, этот Карсвелл настоящий преступник, — сказал хозяин дома. — Мне искренне жаль того, кто попадет в его черный список.

— А не тот ли он человек… Впрочем, я, возможно, путаю… — нерешительно спросил секретарь, который вот уже несколько минут сидел нахмурившись, словно отчаянно пытаясь что-то вспомнить. — Не тот ли он человек, что несколько лет назад выпустил в свет «Историю ведовства»? Лет десять, а может, даже больше?

— Тот самый и есть: ты разве не помнишь, какие были рецензии?

— Конечно, помню; но главное, я хорошо знал автора самой язвительной из них. Впрочем, и ты его знал: ты ведь должен помнить Джона Харрингтона; он учился в колледже Святого Иоанна[1] примерно в одно время с нами.

— Да, верно, хотя вряд ли я что-нибудь слышал или читал о нем после окончания Кембриджа, пока на глаза мне не попался газетный отчет о следствии по его делу.

— Следствии? — спросила одна из дам. — Но что же с ним произошло?

— Он упал с дерева и сломал себе шею. Однако оставалось совершенно непонятным, что заставило его туда забраться. Довольно-таки темная история, должен заметить. Ведь Харрингтон — далеко не спортсмен, не так ли? И эксцентрические выходки ему тоже не были свойственны. Поздним вечером он шел по проселочной дороге (в том месте, надо сказать, практически невозможно встретить бродягу или бандита). Однако он вдруг побежал как сумасшедший, потеряв шляпу и трость, а потом стал карабкаться на дерево, в высшей степени неподходящее для подобных упражнений — одно из составлявших живую изгородь; и какая-то сухая ветка, разумеется, подломилась, он упал и сломал себе шею. Возле дерева его и нашли утром, и на лице у него была чудовищная гримаса — самый черный ужас, какой только можно вообразить. Совершенно очевидно, что за ним гнались — но кто? Жители было заговорили о стае одичавших собак или о страшных хищниках, сбежавших из зверинца, однако слухи эти не представлялись достоверными. Это случилось в 89-м, и, по-моему, его брат Генри (которого я тоже хорошо помню по Кембриджу, а вот ты, возможно, забыл) все пытался найти хоть какие-то улики, хоть какие-то объяснения случившемуся.

Через некоторое время разговор вновь зашел об «Истории ведовства».

— А ты сам-то хотя бы заглядывал в эту книгу? — спросил хозяин дома.

— Да, — ответил секретарь, — и даже умудрился прочитать ее.

— И что же, она действительно так дурна, как это было представлено в рецензиях?

— О, что касается стиля и формы изложения — абсолютно безнадежна. С этой точки зрения она заслужила и все яростные нападки, и сокрушительные оценки. Но не это главное: дело в том, что книга Карсвелла несла в себе зло. Ее автор был убежден в истинности каждого написанного им слова, и я совершил бы ошибку, если бы стал утверждать, что сам он прежде не испробовал большую часть описанных им рецептов ведовства и магии.

— Ну, я-то помню только рецензию Харрингтона и должен сказать, что будь я автором этой книги, то подобный отзыв навсегда погасил бы во мне любые литературные амбиции. Да я бы после такого и головы поднять не осмелился!

— В данном случае этого как раз и не произошло. Но, впрочем, довольно: уже половина четвертого, нам давно пора прощаться.

Когда они вышли на улицу, жена секретаря сказала:

— Я действительно искренне надеюсь, что этот ужасный человек не сможет узнать, какую роль в судьбе его доклада сыграла рецензия мистера Даннинга.

— Не думаю, что это так просто узнать, — ответил секретарь. — Сам Даннинг, разумеется, не станет об этом распространяться — слишком уж деликатная тема; да и ни один из нас тоже — по тем же причинам. Карсвелл не узнает его имени, потому что Даннинг до сих пор ничего по этим проблемам не публиковал. Единственная опасность заключается в том, что Карсвелл спросит о Даннинге у сотрудников Британского музея: например, кто чаще всего интересуется древними манускриптами по алхимии? Я же не могу, в конце концов, запретить им вообще упоминать имя Даннинга, не правда ли? Но будем надеяться, что этого не произойдет.

Однако мистер Карсвелл оказался человеком очень проницательным.

Обычно Даннинг, возвращаясь домой, высаживался из пригородного поезда и сразу садился на трамвай, конечная остановка которого находилась в трех сотнях шагов от крыльца его дома. В тот день он с самого утра возился в Британском музее с древними рукописями, так что глаза у него устали, да и свет в вагоне был не слишком ярок, а потому Даннингу оставалось только разглядывать объявления, расклеенные на окнах трамвая. Ну и, естественно, те, что были ближе, часто становились объектом его размышлений, однако обычно не давали его воображению должного простора, за исключением, пожалуй, блестящего и убедительного диалога между неким мистером Лэмплау и клиникой знаменитого Королевского колледжа по поводу жаропонижающих средств. На этот раз, впрочем, одно из объявлений показалось ему любопытным. Сначала он смог разглядеть лишь синие буквы на желтом поле и крупно написанное имя — Джон Харрингтон, а рядом, похоже, какую-то дату. Когда, приближаясь к конечной остановке, трамвай почти опустел, Даннинг подошел к объявлению поближе, чтобы прочесть его целиком. Его усилия были вознаграждены: объявление имело действительно необычный характер. Он прочел следующее:

«Джону Харрингтону от почитателей, членов ассоциации Фарадеевских обществ, Эшбрук. Смерть наступила 18 сентября 1889 года после трехмесячной отсрочки».

Трамвай остановился. Кондуктор вежливо попросил Даннинга, все еще рассматривавшего синие буквы на желтом поле, выйти из вагона.

— Прошу прощения, — сказал Даннинг, — но мое внимание привлекло это объявление. Не правда ли, оно весьма странное?

Кондуктор медленно прочел его.

— А и правда, — заметил он, — только я его что-то раньше здесь не видал. Что за чудак его здесь повесил? Должно, кто-то подшутил, не иначе.

Он достал тряпку и, предварительно поплевав на нее, попытался стереть наклеенный на стекло листок. Он тер сперва с одной, а потом с другой стороны окна, но тщетно.

— Нет, — сказал он, возвращаясь в вагон, — никак не отходит, вроде бы, оно прямо там, в стекле, внутри, то есть, я хочу сказать, вплавлено в стекло, что ли. А вам, сэр, так не кажется?

Даннинг еще раз изучил объявление, потер его своей перчаткой и согласился с выводами кондуктора.

На следующий день он снова отправился в город. Утром трамвай (а это оказался тот же самый вагон) был полон, и ему не удалось даже словечком перемолвиться с кондуктором; он только убедился, что странное объявление каким-то образом со стекла все-таки удалили.

Интерес Даннинга к этому делу стал еще сильнее после случившегося к вечеру того же дня. Он спешил из клуба на пригородный поезд и заметил впереди какого-то человека с целым ворохом листовок в руках — такие обычно раздают прохожим агенты различных торговых фирм и предприятий. Этот же агент, однако, избрал для распространения своей рекламы отнюдь не самую людную улицу: во всяком случае, он не избавился ни от одной из листовок до тех пор, пока не поравнялся с Даннингом, которому тут же насильно сунул в руки одну из этих бумажек. Коснувшись при этом руки агента, Даннинг вздрогнул от неожиданности: рука показалась ему неестественно горячей и такой шершавой, будто была покрыта чешуей. Он быстро глянул на распространителя листовок, но мимолетное впечатление это оказалось настолько смазанным и нечетким, что сколько бы он впоследствии ни пытался оживить его в памяти, ничего не выходило. Даннинг очень спешил, а потому успел лишь на ходу убедиться, что листок этот голубого цвета, и заметить фамилию «Харрингтон», написанную очень крупными буквами.

Озадаченный, он остановился и начал было искать очки, однако уже в следующее мгновение листочек выдернул у него из рук пробегавший мимо незнакомец, который тут же исчез. Даннинг поспешно вернулся назад, но так и не обнаружил ни прохожего, похитившего листок, ни самого распространителя. Интересно, куда они успели подеваться? Словно сквозь землю провалились, подумал Даннинг.

На следующий день Даннинг вошел в Отдел Редких Рукописей Британского музея в весьма задумчивом настроении и сразу заполнил заявку на том графа Харли[2] под номером 3586 и еще на некоторые другие. Через несколько минут ему принесли заказанное, и он уже было вытащил из стопки вожделенную рукопись, разложил ее на столе и приготовился углубиться в работу, когда ему вдруг показалось, что за спиной кто-то прошептал его имя. Он поспешно обернулся и, оборачиваясь, смахнул на пол свою папку с разрозненными листками черновых записей. Никого из знакомых он, впрочем, не обнаружил, за исключением одного сотрудника библиотеки, который в тот день дежурил по Отделу и приветливо кивнул Даннингу.

Даннинг принялся собирать с пола рассыпавшиеся листки. Он уже снова готов был приняться за дело, когда полный господин, что сидел позади него и только что встал, видимо, собираясь уходить, коснулся его плеча:

— Извините, но мне кажется, это ваше? Возьмите, пожалуйста, — и он вручил Даннингу еще один исписанный его каракулями листок.

— Да, это мое, благодарю вас, — сказал Даннинг. И в ту же секунду полный господин вышел из комнаты.

Закончив намеченную на день работу, Даннинг немного поболтал с дежурным по Отделу, а заодно спросил, кто этот полный господин.

— О, это мистер Карсвелл, — ответил дежурный. — Примерно неделю назад он долго выяснял у меня, кто из наших современных ученых считается лучшим знатоком в области алхимии, и я, разумеется, сообщил ему, что практически единственный специалист в подобных вопросах — это вы. Погодите, я попробую догнать его: уверен, что он будет весьма рад с вами познакомиться.

— Ради Бога, даже не помышляйте, — воскликнул Даннинг. — Я как раз всемерно стараюсь избегать этого человека.

— Ах так! Хорошо, — сказал дежурный, — я буду иметь это в виду. Впрочем, он не часто приходит сюда: смею надеяться, что вы с ним больше не встретитесь.

В тот день Даннинг не единожды ловил себя на том, что его не слишком привлекает обычная перспектива вечера в одиночестве. Ему казалось, что нечто неосязаемое и злонравное преградой встало меж ним и всеми его знакомыми, захватив его душу. В поезде и трамвае ему все хотелось сесть поближе к людям, но судьбе было угодно, чтобы в тот вечер и поезд, и трамвай оказались практически пусты. Кондуктор Джордж казался чрезвычайно задумчивым и был полностью поглощен подсчетом количества пассажиров. Добравшись до дому, Даннинг обнаружил на крыльце своего домашнего врача, доктора Уотсона.

— Должен, к сожалению, признаться вам, Даннинг, что мне пришлось несколько нарушить ваш домашний распорядок. Обе ваши служанки, так сказать, выведены из строя. Дело в том, что мне пришлось отправить их в больницу.

— Господи, что случилось?

— Похоже на отравление трупным ядом. Насколько я вижу, сами вы не пострадали, иначе сейчас тоже не разгуливали бы по улицам. Надеюсь, впрочем, что ваши дамы скоро поправятся.

— Боже мой! Как вы думаете, откуда же этот яд взялся?

— Ну, они говорят, что купили к обеду омара у уличного торговца. Но вот что странно: я опросил соседей, однако так и не смог обнаружить ни одного, к кому заходил бы этот торговец. Некоторое время вашей домоправительнице и горничной придется провести в больнице. Но так или иначе, а сегодня вы обедаете у меня. Заодно вместе и обсудим, как нам быть дальше. Итак, в восемь. И не волнуйтесь понапрасну.

Таким образом, угроза вечера в полном одиночестве отпала, хотя и ценой известных огорчений и некоторых неудобств. Даннинг довольно приятно провел вечер в обществе доктора (который относительно недавно поселился в этих местах) и вернулся в свой опустевший дом где-то в половине двенадцатого. Воспоминания о ночи, которую ему затем довелось пережить, до сих пор мучительны для него. Он погасил свет во всем доме и лег в постель, размышляя над тем, достаточно ли рано придет уборщица, чтобы согреть для него воды. И вдруг услышал — и безошибочно узнал этот звук, — как открывается дверь его кабинета. Шагов в коридоре слышно не было, однако скрип двери явно означал что-то недоброе, ибо Даннинг точно знал, что вечером, окончив работать, плотно закрыл ее, а до того убрал все бумаги в письменный стол. Скорее стыд, а не храбрость, заставил его прямо в ночной сорочке выскочить в коридор и склониться над перилами лестницы, напряженно прислушиваясь. Нигде никакого света видно не было, и больше Даннинг не услышал ни звука, только какой-то странно теплый, даже горячий сквозняк бродил у его коленей. Он вернулся в спальню и решил запереть дверь изнутри. Однако ощущение непокоя от этого лишь усилилось. Кроме того, то ли из соображений экономии, то ли просто решив, что в столь поздний час свет никому не нужен, пригородная электрокомпания выключила электричество. А может быть, просто что-то случилось с пробками. Но так или иначе, свет во всем доме погас. Естественно, Даннинг сразу стал разыскивать спички, а заодно решил посмотреть, который час: ему хотелось узнать, сколько ему еще мучиться до рассвета. Он сунул руку под подушку, однако никаких часов там не оказалось, а ладонь его наткнулась, как утверждает он сам, на чью-то волосатую зубастую пасть, явно не имевшую ничего общего с человеческим ртом. Вряд ли стоит гадать, что именно он в тот момент сказал или сделал; во всяком случае, он пришел в себя только в комнате для гостей за плотно запертой дверью, прижимая к замочной скважине ухо и пытаясь взять себя в руки. Там он и провел остаток той разнесчастной ночи, каждую минуту ожидая, что в дверь кто-то начнет 60 ломиться и царапаться. Но никто его больше не беспокоил.

Поутру Даннинг отправился в свою собственную спальню, дрожа и без конца прислушиваясь. К счастью, дверь оказалась распахнутой настежь, а шторы подняты еще со вчерашнего дня (служанки оказались в больнице еще до того, как наступило время опускать шторы). Короче говоря — ни малейших следов чьего-либо пребывания.

Наручные часы его тоже были на своем обычном месте под подушкой; нигде никакого беспорядка, все на своих местах, только дверца гардероба приоткрыта — как обычно, впрочем. Звонок с заднего крыльца возвестил о приходе уборщицы, которую пригласили еще позавчера. Теперь Даннинг решился осмотреть в поисках следов остальную часть дома. Однако совершенно безрезультатно.

С самого начала день этот явно не задался. Даннинг не осмелился пойти в музей: Карсвелл вполне мог снова оказаться там, а Даннинг чувствовал, что ему не по силам справиться с весьма злобным противником. Собственный дом теперь казался ему отвратительным, а навязываться доктору было до крайности неприятно. Какое-то время Даннинг потратил на то, чтобы зайти в больницу, где немного воспрял духом, ибо новости о здоровье его домоправительницы и горничной оказались весьма утешительными. В полдень он заставил себя поехать в клуб, и для него было приятной неожиданностью встретить там своего хорошего знакомого, секретаря ассоциации. За ланчем Даннинг поведал ему часть своих бед, однако так и не смог заговорить о том, что угнетало его больше всего.

— Ах, вы, мой дорогой, — сказал секретарь, — какое несчастье! Послушайте, мы с женой совершенно одни. Вы просто должны на время переехать к нам. Да-да! И никаких отговорок: сразу же после ланча пошлите за вашими вещами.

Даннинг едва держался на ногах: по правде говоря, он совершенно лишился покоя, чувствуя приближение вечера и опасаясь новых сюрпризов грядущей ночью. Так что предложение секретаря сделало его почти счастливым, и он поспешил домой собирать вещи.

Друзья радушно встретили его и, разглядев поближе, были глубоко потрясены несчастным видом Даннинга, так что постарались сделать все, что было в их силах, чтобы повысить у него настроение. Однако, оставшись наедине с секретарем и закурив, Даннинг снова приуныл. Внезапно он сказал:

— Гейтон, я полагаю, этот алхимик знает, что доклад отклонили из-за моей рецензии.

Гейтон только присвистнул.

— Но что заставляет вас так думать? — помолчав, спросил он.

Даннинг в ответ рассказал ему о своем разговоре с сотрудником Британского музея, и Гейтону осталось лишь согласиться с тем, что догадка Даннинга не лишена оснований.

— Не то чтобы меня это слишком беспокоило, — продолжал Даннинг, — однако же будет крайне неприятно, если нам суждено встретиться. По-моему, он весьма неуравновешенный господин.

Разговор снова заглох. Гейтон не мог не заметить, как отчаяние, все больше овладевающее душой Даннинга, отражается в его глазах и во всем его облике. Не выдержав — хотя и после некоторых сомнений, — он решительно спросил Даннинга, не мучает ли его что-либо более серьезное. Даннинг издал возглас облегчения.

— Я ужасно страдал, пытаясь отогнать мысли об этом, — сказал он. — Но ответьте мне прежде, не известен ли вам человек по имени Джон Харрингтон?

Гейтон был потрясен до глубины души и от неожиданности смог лишь вымолвить:

— Но почему вы об этом спрашиваете?

Тогда последовал подробный рассказ обо всех приключениях Даннинга — о том, что случилось в вагоне трамвая, в его собственном доме, на улицах Лондона, а также о том, какой леденящий ужас сковывал его душу и не отпускал ни на минуту. Закончил Даннинг тем же вопросом, с которого начал. Гейтон просто растерялся, не зная, что ответить. Возможно, правильнее было бы сразу рассказать о том, как умер Харрингтон, но Даннинг был сильно встревожен, а история эта отнюдь не отличалась оптимизмом; к тому же у Гейтона не мог не возникнуть вопрос: не связаны ли оба эти случая с личностью Карсвелла? Признать такое ему, ученому, было непросто; впрочем, можно попробовать прикрыться спасительным термином «гипнотическое внушение». В конце концов, он решил сегодня сдержаться и пока не отвечать на вопрос Даннинга полностью; ему хотелось сперва обсудить сложившуюся ситуацию с женой. Так что он сказал лишь, что действительно знавал Харрингтона еще в Кембридже и слышал, что тот внезапно умер еще в 1889 году; потом он прибавил еще кое-какие незначительные детали, характеризующие Харрингтона и его работы. Позже они обсудили эту проблему с миссис Гейтон, и она сразу же ухватилась за идею, которая все время вертелась в уме и у самого секретаря ассоциации. А именно: жена напомнила ему о ныне здравствующем брате покойного Харрингтона, Генри, и предложила связаться с ним.

— Он, должно быть, неисправимый чудак, — возразил Гейтон.

— Ну, Беннеты, которые с ним близко знакомы, безусловно, смогут подтвердить, так ли это, — заявила миссис Гейтон, и на следующий же день отправилась к Беннетам.

Не стоит, видимо, утомлять читателя подробностями знакомства Даннинга с Генри Харрингтоном. Достаточно сказать, что они познакомились, и вот какой разговор состоялся между ними однажды, когда Даннинг сообщил, сколь странным образом ему стало известно имя покойного; поведал он кое-что и о своих недавних злоключениях, а потом спросил, не может ли Харрингтон также припомнить какие-либо особые обстоятельства, связанные со смертью его брата. Изумление Харрингтона, выслушавшего рассказ Даннинга, легко себе представить, однако он тут же с готовностью ответил:

— Состояние Джона было, безусловно, весьма необычным, особенно временами, и странности усилились в течение последних недель его жизни. Хотя и не самых последних. Странности эти носили различный характер; во-первых, он был абсолютно уверен, что его преследуют. Он, без сомнения, был человеком впечатлительным, однако подобных фантазий раньше у него не возникало. И я не могу избавиться от мысли, что это следствие чьего-то злонамеренного внушения. А ваш рассказ о собственных ваших злоключениях очень напомнил мне то, что происходило с моим братом. Вам не кажется, что между этими событиями есть какая-то связь?

— И одно звено ее теперь стало смутно прорисовываться в моем мозгу. Мне сказали, что ваш брат незадолго до своей кончины написал весьма суровую рецензию на одну книгу, а совсем недавно я, к сожалению, невольно точно так же перешел дорогу автору той книги. И ему, видимо, это очень не понравилось.

— Только не говорите, что его имя Карсвелл.

— Ну отчего же? Именно так его и зовут.

Генри Харрингтон отшатнулся.

— Теперь мне все окончательно ясно. Я должен сообщить вам еще кое-какие подробности. Некоторые замечания Джона навели меня на мысль, что его заставили — в весьма большой степени против его воли — поверить, что именно Карсвелл является причиной всех треволнений. И вот я хотел бы рассказать вам о том, что, по-моему, имеет самое непосредственное отношение к нашему общему делу. Брат мой был большим любителем музыки и весьма часто ездил в город на концерты. Так, за три месяца до своей гибели, он вернулся с одного из таких концертов и дал мне посмотреть программку, он такие программки всегда сохранял. «Я чуть не потерял ее, — сказал он. — Наверное, нечаянно уронил где-то. Я искал ее везде — в карманах, под сиденьем и так далее — пока мой сосед не предложил мне свою, сказав, что ему самому она больше не нужна. Почти сразу же после этого он ушел. Мне он был совершенно незнаком, такой полный, очень чисто выбритый мужчина».

Несколько позже брат рассказал мне, что в тот вечер, после концерта ему было очень не по себе как на пути в гостиницу, так и в течение всей ночи. Вскоре, перебирая как-то свои программки и раскладывая их по порядку, брат мой обнаружил в той самой (я, кстати сказать, на нее тогда едва взглянул) на первой странице прилипшую сверху полоску папиросной бумаги с какими-то весьма странными письменами, очень аккуратно выполненными красной и черной тушью — надпись показалась мне более всего похожей на древние руны. «Ах, — сказал мой брат, — эта запись, должно быть, принадлежит тому моему полному соседу. И похоже, что она важная, так что ее следовало бы непременно вернуть. Возможно, надпись скопирована откуда-то и очень тщательно; кому-то, видно, пришлось над этими письменами серьезно потрудиться. Как бы мне найти его адрес?» Мы обсудили этот вопрос и пришли к выводу, что давать объявление в газету все же не стоит, а лучше моему брату просто постараться отыскать полного господина на следующем концерте. Оба мы в этот момент сидели у горящего камина: несмотря на летнюю пору, вечер был холодный и ветреный. Листочек, покрытый загадочными письменами, лежал поверх книги. Наверное, сильный порыв ветра приоткрыл дверь, хотя я и не заметил, как это произошло, но так или иначе, сквозняк — а, надо отметить, это был теплый сквозняк — внезапно пролетел по комнате, подхватил листок и швырнул его прямо в огонь. Листок был легкий, тоненький, он вспыхнул и в одно мгновение унесся в дымоход хлопьями сажи. «Ну вот, — сказал я, — теперь тебе и отдавать нечего». Брат примерно с минуту молчал, потом каким-то сварливым тоном ответил: «Ну естественно! И незачем без конца это повторять!». Я заметил, что упомянул об этом всего лишь раз. «Всего лишь раза четыре, ты хочешь сказать!» — и он сердито умолк… Не знаю, видели ли вы ту книгу Карсвелла, на которую писал рецензию мой несчастный брат. Вряд ли вам стоит это делать: сам-то я в нее заглядывал — и до смерти брата, и после. В первый раз мы вместе весьма потешались над ней. Стиль у автора был поистине ужасен — собственно, никакого стиля и не было, — да и безграмотность чудовищная. Ну, а содержание его книги нормальному человеку вообще переварить не под силу: перепутанные греческие мифы и истории из «Золотой книги сказок», прямо соотносимые с обычаями дикарей, существующими и поныне, — все это, разумеется, очень интересно, если умело пользоваться подобной информацией, а вот этого-то Карсвелл как раз и не умел. Он, похоже, одинаково реалистично воспринимал как «Золотую книгу сказок», так и «Золотую ветвь»,[3] а из описаний Фрэзера, сказок и мифов выводил нечто среднее, полностью веря собственным выводам. Короче говоря, впечатление книга производила весьма жалкое.

Но после несчастья с моим братом я снова перечитал ее. Лучше она, конечно, не стала, однако на этот раз подействовала на меня совершенно иначе. Я давно подозревал — я ведь уже говорил вам об этом, — что Карсвелл, воспользовавшись то ли внушением, то ли каким-то заклятьем, стал непосредственным виновником случившегося. И действительно, во второй раз его книга как бы продемонстрировала мне зловещие возможности подобных заклятий. Особенно меня поразила одна глава, в которой говорилось о заклятии рунами; оно налагается либо для того, чтобы завоевать чью-то любовь и преданность, либо для того, чтобы убрать кого-то со своего пути, — и, пожалуй, чаще всего именно для последнего… Причем, обо всем этом Карсвелл рассказывал так, словно сам обладал неким вполне реальным опытом применения подобных заклятий.

Не станем тратить время на мелкие подробности; самое главное — я абсолютно уверен (благодаря полученной мной информации), что тот полный человек на концерте и был Карсвелл; я подозреваю — и даже больше, чем просто подозреваю, — что та записка обладала особой значимостью; и я совершенно уверен, что если бы мой брат смог ее тогда вернуть, то, весьма возможно, был бы сейчас жив. А потому я настоятельно прошу вас изложить самые мельчайшие подробности вашего дела.

И тогда Даннинг рассказал ему о встрече в Отделе Редких Рукописей Британского музея.

— Так значит, он вручил вам какие-то бумаги? А вы их внимательно изучили? Нет? В таком случае, с вашего позволения, нам просто необходимо немедленно их обследовать, и весьма тщательно!

Они отправились к Даннингу домой, где по-прежнему не было ни души, ибо обе служанки до сих пор не поправились. Рабочая папка с бумагами пылилась на письменном столе. Они стали перебирать листки, покрытые торопливыми каракулями Даннинга, и вдруг от одного листка отлепился и порхнул куда-то вглубь комнаты клочок тонкой папиросной бумаги. Окно было открыто, но Харрингтон быстро захлопнул его и вовремя успел перехватить готовую исчезнуть за окном полоску бумаги.

— Так я и думал, — сказал он. — Вполне возможно, это точно такая же штука, как та, что дали моему брату. Вам придется быть весьма осмотрительным, Даннинг; вполне можно ожидать самых серьезных последствий.

Затем они долго совещались. Бумажка была тщательнейшим образом обследована. Буквы на ней, как и описанные ранее Харрингтоном, носили, скорее всего, именно рунический характер, однако ни Даннинг, ни Харрингтон не способны оказались расшифровать надпись, и оба опасались скопировать ее, чтобы, как им казалось, не усилить злую волю, выраженную письменами. Забегая немного вперед, скажу, что конкретное содержание записки осталось невыясненным. Однако оба, и Даннинг, и Харрингтон, были совершенно убеждены, что именно благодаря этой записке его обладатель попадал во всякие ужасные истории, а также — что листок с письменами совершенно необходимо вернуть тому, кто его преподнес, и, более того, единственный надежный и верный способ — вернуть его прежнему хозяину собственноручно. Здесь требовалась особая изобретательность и выдумка, ибо внешность Даннинга Карсвеллу была хорошо известна, так что прежде всего нужно было как-то ее изменить, хотя бы сбрить бороду. Но как узнать, раньше или позже последует коварный удар? Харрингтон, правда, считал, что они могут точно установить день и час возможной трагедии. День, когда состоялся злополучный концерт, был известен: 18 июня. Именно в тот день «черная метка» была вручена его брату. Смерть же последовала ровно через три месяца, 18 сентября. Даннинг также вспомнил, что в объявлении на окне трамвайного вагона упоминался тот же странный срок: три месяца.

— Возможно, — добавил он с безрадостным смехом, — и мне отмерен такой же срок. А точную дату можно установить по моему дневнику. Да, вот: 23 апреля, та сама встреча в Британском музее. Стало быть, получается 23 июля. А теперь, как вы понимаете, мне исключительно важно знать все, что вам будет угодно мне сообщить о том, какие именно беды и неприятности преследовали вашего брата в течение тех трех месяцев.

— Ну конечно. Я прекрасно вас понимаю. Что ж, для него наиболее болезненным было ощущение постоянной слежки, особенно когда он оставался один. В конце концов я перебрался ночевать в его комнату, и ему стало значительно легче, однако брат по-прежнему довольно часто разговаривал во сне. Вам хотелось бы, конечно, знать, что именно он говорил? Однако надо ли углубляться в такие подробности, пока нынешняя ситуация нам еще недостаточно ясна? Думаю, что этого делать не стоит, хотя могу сказать вам следующее: именно в этот период мой брат получил по почте две посылки — обе со штемпелем Лондона и адресом получателя, напечатанном на машинке. В одной оказалась гравюра Бевика, грубо вырванная из какой-то книги; на ней изображена была залитая лунным светом дорога, по которой идет человек, преследуемый ужасным, похожим на демона существом. Под гравюрой сохранились строчки из «Сказания о Старом Мореходе»[4] (которое, как я полагаю, и иллюстрировала эта гравюра) о том, кто

…оглянувшись только раз,
Спешит, спешит вперед:
Ведь знает он, что по пятам
Чудовище идет.

А во второй посылке был отрывной календарь — обычный рекламный календарь, рассылаемый торговыми предприятиями. Мой брат тогда не обратил на него никакого внимания, но я потом, уже после его смерти, взглянул на этот календарь и обнаружил, что все странички после 18 сентября из него вырваны. Вам, возможно, покажется странным, что брат мой куда-то отправился один в тот роковой вечер, однако же дело в том, что уже около десяти дней его совершенно перестало мучить ощущение слежки и постоянной опасности.

На этом их разговор и закончился. Харрингтон, который был знаком с одним из соседей Карсвелла, полагал, что сумеет проследить за всеми его передвижениями. Даннинг же был обязан отныне находиться в постоянной готовности и при первой возможности помешать Карсвеллу осуществить задуманное, а также — хранить листок в надежном, но доступном месте.

Они расстались. Последовавшие за этим недели были, без сомнения, суровым испытанием для нервов Даннинга: вокруг него, начиная с того самого дня, казалось, возникла неосязаемая стена тьмы, которая угрожающе сгущалась, делая недоступными любые возможные пути к спасенью. Впрочем, рядом с ним и не оказалось никого, кто способен был предложить ему какой-то путь к спасению, сам же он был настолько подавлен, что лишился всякой инициативы, и весь май, июнь и начало июля с невыразимым беспокойством ждал весточки от Харрингтона. Однако все это время Карсвелл оставался безвыездно в Лаффорде.

Наконец, менее чем за неделю до предполагаемой трагической даты, которую Даннинг теперь уже воспринимал как конец своей земной жизни, пришла телеграмма: «Выезжает с вокзала Виктория во вторник вечером с пересадкой на паром в Дувре. Не пропустите. Сегодня приезжаю. Харрингтон».

Харрингтон не замедлил явиться, и они тщательнейшим образом разработали план действий. Поезд с вокзала Виктория отправлялся в девять; его последняя остановка перед Дувром была в Кройдоне. Харрингтон должен был выследить Карсвелла на вокзале Виктория и, доехав до Кройдона, найти среди входящих в вагон пассажиров Даннинга, окликнув его, если понадобится, условным именем. Даннинг должен был как можно лучше изменить свою внешность и ни в коем случае не оставлять багажной квитанции с собственным именем на своих вещах, ну и, разумеется, непременно иметь при себе листочек с загадочными письменами.

Беспокойство Даннинга, пока он ожидал поезда на платформе в Кройдоне, я даже не берусь описывать. Неотвратимо надвигающаяся опасность ощущалась им тем сильнее, чем меньше давила на него тьма, которая до сих пор плотным облаком как бы окутывала его: испытав облегчение, он понял, что это и есть самый зловещий знак, так что если Карсвеллу удастся на сей раз ускользнуть, то надежды на спасение не останется. А возможностей ускользнуть у Карсвелла было предостаточно. Например, он мог всего лишь пустить слух о своем предстоящем путешествии, а сам никуда не поехать. Те двадцать минут, что Даннинг топтался на платформе и приставал к каждому носильщику с вопросами о прибытии поезда, были для него беспредельно тягостны. Но поезд все-таки пришел вовремя, и в окне Даннинг сразу же увидел Харрингтона. Было, конечно, особенно важно, чтобы Карсвелл его преждевременно не узнал, поэтому Даннинг сперва устроился в самом дальнем купе и, только когда поезд тронулся, перешел туда, где расположились Харрингтон и Карсвелл. В поезде, что было весьма кстати, народу оказалось немного.

Карсвелл был явно настороже, но если и узнал Даннинга, то никак этого не показал. Даннинг сел так, чтобы не маячить перед самым носом своего врага, и попытался — сперва безуспешно, но потом все-таки взяв себя в руки — сосредоточиться на возможном способе передачи таинственного листка его владельцу. Рядом с Даннингом на сиденье, прямо напротив Карсвелла лежала целая груда его пледов и пальто. Однако не имело никакого смысла, например, просто засовывать листок в карман пальто: Даннинг не был бы в безопасности или, по крайней мере, не почувствовал бы себя в безопасности, пока записка каким-то образом не была бы им самим предложена Карсвеллу и принята этим последним. Рядом с Карсвеллом стоял также небольшой саквояж, открытый и полный бумаг. Может быть, попробовать сделать так, чтобы Карсвелл каким-то образом забыл саквояж в вагоне? Тогда останется только «случайно» обнаружить его и передать владельцу. Эта идея казалась Даннингу особенно привлекательной. Ах, если б он только мог посоветоваться с Харрингтоном! Но это, увы, было невозможно. Неумолимо шло время. Не один раз Карсвелл вставал и выходил в коридор. Во второй раз Даннинг, поддавшись порыву, чуть было не столкнул саквояж на пол, однако вовремя успел заметить предостерегающий взгляд Харрингтона: Карсвелл внимательно наблюдал за ними из коридора, очевидно, чтобы убедиться, не знают ли эти двое друг друга. Вернувшись в купе, он вел себя весьма беспокойно, а когда встал, чтобы выйти в третий раз, для наших героев блеснула наконец заря надежды, ибо они заметили, как что-то с едва заметным шлепком упало с сиденья Карсвелла на пол. Даннинг быстро подобрал с пола упавший предмет и увидел, что ключ к решению задачи в его руках: то был специальный конверт бюро путешествий Кука с билетами. Конверты этой фирмы снабжены специальным дополнительным отделеньицем, так что уже через секунду полоска бумаги, о которой здесь уже столько раз упоминалось, оказалась засунутой в это пустое отделение. Для пущей безопасности всей операции Харрингтон встал и начал возиться со шторкой на окне.

Итак, дело было сделано — и как раз вовремя: поезд резко замедлил ход, приближаясь к Дувру.

Почти в ту же секунду вошел Карсвелл, и сразу же Даннинг, которому удалось ценой не знаю уж каких усилий подавить дрожь в голосе, вручил ему конверт с билетами и сказал:

— Извините, но мне кажется, это ваше?

Мельком глянув на билеты, Карсвелл пробурчал в ответ заветные слова:

— Да, это мое. Благодарю вас, — и сунул конверт в нагрудный карман.

В оставшиеся несколько минут — очень напряженных, надо сказать, ибо ни Даннинг, ни Харрингтон не знали, к чему может привести преждевременное обнаружение Карсвеллом листка с письменами, — им обоим показалось, что в купе вокруг них как бы сгущается тьма и становится явно теплее. Вид у Карсвелла был еще более встревоженный и даже подавленный; он сперва собрал груду своих вещей с противоположного сиденья и положил к себе поближе, потом вдруг швырнул все обратно, словно одежда эта внушала ему отвращение. Карсвелл сидел, напряженно выпрямившись и с беспокойством поглядывал на своих соседей. Они же оба, испытывая тошнотворный страх, занялись, тем не менее, сборами; однако, когда поезд остановился на вокзале в Дувре, им обоим показалось, что Карсвелл готов с ними заговорить, так что оставшийся короткий отрезок пути от вокзала до пристани они, естественно, предпочли провести в коридоре.

В гавани они вышли из вагона, но поезд к этому времени уже настолько опустел, что они были вынуждены торчать у всех на виду в разных концах платформы, пока Карсвелл вместе с носильщиком не проследовал к парому. Лишь тогда они смогли, не думая об опасности, обменяться рукопожатием и быстрыми горячими поздравлениями. На Даннинга все это произвело столь сильное впечатление, что он едва не лишился чувств. Харрингтон помог ему прислониться к стене, а сам прошел, стараясь быть незамеченным, немного вперед к причалу, к парому, возле которого контролер как раз проверял билеты Карсвелла. Карсвелл, нагруженный своими пальто и пледами, уже спустился на палубу, как вдруг контролер окликнул его:

— Сэр, простите, а тот, второй господин показал свой билет?

— Какого черта? Какой еще второй? — раздался сердитый голос Карсвелла.

Чиновник наклонился и посмотрел на него через перила.

— Черта? — переспросил он. — Ну, не знаю, но я уверен… — Харрингтон слышал, как он что-то пробормотал себе под нос, а потом громко сказал: — Ошибся, сэр; это, должно быть, из-за ваших пледов показалось, сэр. Прошу прощения.

Дальше Харрингтон уже не успел ничего расслышать, лишь увидел огни удаляющегося парома. На набережной Дувра зажгли фонари; дул легкий ночной ветерок, ярко светила луна.

Долго сидели в ту ночь двое приятелей в своем номере в гостинице «Лорд Уорден».

Хотя главная причина их беспокойства была устранена, они мучились тяжкими сомнениями: имели ли они право посылать человека на верную смерть? Не следовало ли, по крайней мере, предупредить его?

— Нет, — сказал Харрингтон, — если он сам убийца, в чем я, например, не сомневаюсь, то мы лишь помогли свершиться правосудию. Впрочем, если вы, Даннинг, считаете, что так будет лучше… Но как вы надеетесь предупредить его? Куда послать подобное предупреждение?

— Я видел, что у него билет только до Абвиля[5], — сказал Даннинг. — Если я телеграфирую во все гостиницы этого города, то мне будет значительно легче. Можно послать телеграмму, например, такого содержания: «Осмотрите конверт с билетом. Даннинг». Сегодня двадцать первое: у него еще целый день в запасе. Однако боюсь, что потусторонняя тьма уже поглотила его.

Итак, телеграммы были незамедлительно переданы для отправки служащему гостиницы.

Осталось невыясненным, достигли ли они своего назначения, а если достигли, то были ли правильно поняты. Известно лишь, что в полдень двадцать третьего некий английский путешественник, изучавший фасад церкви Святого Вольфрама в Абвиле (в настоящий момент она реставрируется и вся покрыта лесами) внезапно получил удар по голове свалившимся с лесов камнем и скончался на месте; причем, совершенно точно доказано, что на лесах, окружавших северо-западную башню, возле которой находился англичанин, не было в тот день ни единого человека. Согласно обнаруженным документам, звали этого путешественника мистер Карсвелл.

Следует добавить еще только одно. При распродаже имущества Карсвелла Харрингтон приобрел довольно-таки потрепанный альбом гравюр, и страницы с той гравюрой, где путника на дороге преследует ужасный демон, там, естественно, не оказалось, она была вырвана. Несколько позже Харрингтон все же поведал Даннингу кое-что из того, о чем говорил в своих тревожных снах его покойный брат, однако весьма скоро Даннинг его рассказ прервал.

Перевела с английского Ирина ТОГОЕВА

Примечания

1

Колледж Кембриджского университета. (Здесь и далее прим. переводчика)

(обратно)

2

Роберт Харли (1661–1724), первый граф Оксфорд, английский государственный деятель

(обратно)

3

«Золотая ветвь» (исследование магии и религии) — книга знаменитого английского этнографа и фольклориста Джеймса Фрэзера (1854–1941).

(обратно)

4

Поэма С. Т. Кольриджа.

(обратно)

5

Город в северной Франции на реке Сомма.

(обратно)

Оглавление