Лавр Корнилов [Владимир Федюк] (fb2) читать онлайн

- Лавр Корнилов (а.с. ЖЗЛ ) (и.с. Жизнь замечательных людей-964) 7.46 Мб, 506с.  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) (скачать исправленную) - Владимир Павлович Федюк - Александр Иванович Ушаков

Настройки текста:



А.И. Ушаков, В.П. Федюк ЛАВР КОРНИЛОВ


«Молодая гвардия», 2006

ПРЕДИСЛОВИЕ

Имя генерала Корнилова было известно в нашей стране практически каждому со школьной скамьи. «Контрреволюционный генерал», «неудавшийся Бонапарт», «несостоявшийся диктатор», «заговорщик», «один из основателей белого движения»… Только этими эпитетами и характеристиками оперировала в основном советская историография, говоря о Корнилове. И совсем мало, а практически ничего в советские времена не писалось о его исследовательских и разведывательных операциях в Центральной Азии и Индии, о его службе военным атташе в Китае, о его храбрости и находчивости в годы Русско-японской и Первой мировой войн, о том, что это был единственный русский генерал, из шестидесяти двух находившихся в австро-германском плену, бежавший из плена…

О генерале Корнилове писали много и разно. Его боготворили и проклинали, обвиняли и мифологизировали. Но, как правило, все сходились в одном — Лавр Георгиевич Корнилов был личностью, и личностью неординарной и неоднозначной. Интерес к жизни и деятельности мятежного генерала не пропал и в наши дни. Свидетельством тому являются книги и статьи, вышедшие в последние годы. В данной работе авторы предприняли попытку как можно объективнее нарисовать портрет одного из действительно замечательных людей нашего не столь уж и далекого прошлого.

Эта книга не могла бы быть написана без помощи и поддержки многих людей. Особенно хочется поблагодарить Валерия Александровича Дурова (Москва, Государственный исторический музей) за помощь ценными советами и фотоматериалами; Сергея Павловича Петрова (Калифорния,

США) и руководство Архива Гуверовского института войны, революции и мира Стэнфордского университета (Калифорния, США) за предоставленные фотоматериалы, Алексея Анатольевича Федюхина (Москва, Научная библиотека Государственного архива Российской Федерации) за помощь в работе и поиске нужных изданий.


ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. НАЧАЛО ПУТИ

ДЕТСТВО

18 августа 1870 года в маленьком сибирском городке Усть-Каменогорске, в семье хорунжего Сибирского казачьего войска Егора (Георгия) Корнилова, выслужившего свой невысокий офицерский чин за четвертьвековую добросовестную службу, родился сын. Ребенок был хилым и слабым, непонятно было, выживет он или нет. Потому решили спешно его окрестить, мол, если уж Богу угодно будет взять к себе новорожденного, то хоть с христианским именем. Мальчику дали имя Лавр.

Считается, что предки нашего героя пришли в Сибирь с дружиной Ермака. Один из первых биографов Л.Г. Корнилова Н. Туземцев (Н.Т. Добровольский) в 1919 году писал, что Корнилов был потомком «русских пионеров, поклонившихся некогда Грозному царю царством Сибирским»{1}.

Каких-либо полных сведений о родителях и дедах Лавра Георгиевича не осталось. Известно лишь, что его отец, выйдя в отставку, продолжил службу писарем волостной управы (коллежским секретарем) в станице Каркаралинской Семипалатинской области[1]. Мать — Мария Ивановна, по некоторым данным, «простая казашка из кочевого рода, обитавшего на левобережье Иртыша»{2}, по другим, являлась казачкой станицы Кокпектинской{3}. Кровь предков по материнской линии заметно сказалась на восточном типе лица Корнилова. «В Корнилове, несомненно, текла кровь сибирских инородцев, так как он отличался ярко выраженными чертами монгольского типа, делавшими его похожим на бурята», — писал Е.И. Мартынов, один из первых советских биографов Корнилова, бывший его начальником в 1912 году и находившийся с ним в плену во время Первой мировой войны{4}. Мать Лавра Корнилова, как большинство женщин того времени, занималась хозяйством и воспитанием детей.

Лавр был старшим ребенком в семье и потому должен был опекать младших — брата Петра и сестру Анну. С малых лет Лавру приходилось бегать на посылках, выполняя мелкие поручения по хозяйству, ездить с лошадьми в ночное. Как правило, у детей, растущих в такой обстановке, вырабатывается воля, уверенность в себе, закаляется натура. Первые одиннадцать лет жизни Корнилова прошли в станице Каркаралинской, которая появилась в 1820-х годах как опорный пункт русских войск, охранявших границу России. С расширением российского влияния в сторону Семиречья эта станица одной из первых стала выделять отряды казаков для участия в экспедициях против кочевников Киргизской степи{5}. Станица располагалась «при речке Каркаралинке, у подошвы горы того же имени»{6}, почтовый тракт к ней шел из Павлодара. В 1878 году в Каркаралинской проживало 862 человека, были кожевенный завод, три кузницы, водяная мукомольная мельница, почтовая станция, питейное заведение и винный склад. От Санкт-Петербурга до станицы было 4029 верст, от Москвы — 3425, а от Омска — 720.{7}

С детства Корнилов соприкасался с тяжелой казачьей службой и, хорошо зная жизнь, быт и психологию казаков, в дальнейшем пользовался их уважением и поддержкой.

Сибирское казачье войско не было, подобно Донскому, Яицкому, Запорожскому и части других казачьих войск, продуктом вольной колонизации окраин Московского государства недовольными тогдашними порядками людьми: Оно образовалось почином самого российского правительства, принудительно заселявшего новые обширные земли{8}. Сибирские казаки никогда не были «вольными», а всегда исключительно «служилыми».

В XVI — первой половине XVIII столетия все военнослужащие в Сибири назывались общим именем «служилые люди», которые подразделялись на дворян, детей боярских, стрельцов, служилых татар и казаков. Последние и составляли главную массу сибирского служилого люда, особенно в XVI и XVII веках, так что слова «казак» и «служилый человек» на языке и в понятиях того времени являлись как бы синонимами, и потому даже в официальных бумагах нередко заменялись одно другим{9}.

Сибирские казаки делились на группы по городам и местностям, к которым были приписаны, по роду службы и по происхождению. Были тобольские, тюменские, пелымские, березовские, томские, кузнецкие городовые казаки. С начала XVIII века, когда на южных и юго-восточных окраинах России стали появляться новые поселения, то вместо городков и острожков их стали именовать крепостями, а поселяемые в них казаки стали именоваться крепостными — омские, железинские, семипалатинские, устькаменогорские, ямышевские крепостные казаки. Во второй половине XVIII века, когда все крепостные казаки и большая часть выдворенных на линии городовых тобольских, тарских, тюменских, томских казаков поступили под одну общую команду или атаманство проживавшего в Омской крепости войскового атамана, они стали называться собирательным именем «сибирских линий казаки».

В начале XIX столетия сплочение разбросанных по разным западносибирским городам и крепостям казаков завершилось сформированием из них десяти конных полков и двух конных батарей. Так образовалось Сибирское линейное казачье войско, переименованное в 1861 году, с включением в него остатков тобольских, томских и сургутских городовых казаков, просто в Сибирское казачье войско{10}.

В середине XIX века казачьи поселения выдвигаются южнее в Семиречье и Зайсанский край (Кокпекты, Копал, Лепса, Урджар). Основным их занятием были «всесторонняя» служба на линиях и внутри степи, поиски «неспокойных» киргизов. В это время проходят первые серьезные экспедиции в Семиречье под начальством полковника Карбышева, заложившего город Верный, «столицу» Семиреченского казачьего войска, а также экспедиции в район озера Иссык-Куль. В 1861 году для действий против кокандцев формируется значительный смешанный отряд «из всех родов оружия» с преобладанием казаков и их артиллерии. Под командованием полковника Циммермана он выдвинулся по реке Чу, разбил близ Кастека многочисленное кокандское войско, а затем взял и разрушил две крепости — Токмак и Пишпек{11}. В середине 1860-х сибирские сборные сотни в составе отряда генерала Черняева принимали участие в захвате ханских крепостей и городов — Аулие-Ата, Чимкента и Ташкента. В 1867 году из сибирских казаков, поселенных в Семиречье, было образовано Семиреченское казачье войско.

В 1875—1876 годах сибирские казаки участвуют в походе и окончательном завоевании Кокандского ханства. Отличились казаки и в штурме Андижана, когда три сотни сибирцев впереди штурмовых колонн, лично возглавленные начальником кавалерии полковником Скобелевым (затем прославленным генералом), первыми ворвались в город и заняли цитадель и ханский дворец{12}.

Вторая половина 1870-х ознаменовалась мирными реформами. В это время для Сибирского казачьего войска были изданы земельные положения, обеспечивавшие быт казаков и офицеров, в крае были открыты многие учебные заведения, начиная с университета и кончая гимназиями, училищами и школами. Законами от 7 мая и 9 июня 1877 года сибирским казакам предоставлялось право на земельный надел от 30 до 60 десятин на душу, в то время как все прочие казачьи войска в европейской России имели на душу не более 10—25 десятин. По закону 1880 года о воинской повинности, Сибирское казачье войско было обязано в мирное время направлять на службу три, а в военное время — девять конных шестисотенных полков (около девяти тысяч человек){13}.

* * *

В 1879 году девятилетний Лавр поступает в Каркаралинскую приходскую школу, в которой обучалось всего 23 человека. Как правило, преподавание в таких школах велось людьми случайными, далекими от педагогической работы — более или менее грамотными казаками, в основном стариками. Кроме чтения и письма, детей знакомили с основами истории, географии, литературы. Обязательным и главным предметом был Закон Божий.

После заключения в 1881 году между Россией и Китаем Петербургского договора русские войска были вынуждены покинуть временно оккупированный Илийский край. За русскими частями, покидавшими район Или, следовали многочисленные толпы мусульман, спасавшихся от китайских властей после подавления антицинского восстания в Восточном Туркестане в 1878 году. За десять лет мусульмане «убедились в благах, которые несла им русская администрация»{14}. Поэтому тысячи беженцев устремились в Семиречье и земли Сибирского казачьего войска. Это потребовало от властей усиления охраны границы с Китаем и увеличения числа чиновников приграничной администрации, решавших вопросы, связанные с беженцами и переселенцами.

Отставной хорунжий Корнилов не смог отказаться от предложенной административной должности в приграничном городке Зайсане. На решение перебраться из обжитого дома с хозяйством в далекое и неизвестное место повлияли прибавка к жалованью, несколько лишних десятин земли и дополнительные льготы.

Ехали к новому месту очень долго, пересекая бесконечную девственную прииртышскую степь. Каждый день Лавр со своим братом отставали от повозок, охотясь за утками, шурпанами и другой степной дичью. Часто ночью, у потухавшего костра, мальчик просыпался и слушал степь. Как пишет один из первых биографов Корнилова: «Неясный, смутный гул ночной жизни несся над степью, разрастаясь широкой гармонией под темными небесами. Неясные тени бежали от костра и толпились у изголовья, свист пробужденных птиц, обрывки долгой песни полусонного киргиза, звук бубенчика, далеко упавший на краю ночи, волновали фантазию, звали к подвигу, заставляли с жуткой радостью впивать в себя неотразимые чары вольной, бродячей жизни»{15}. Быть может, в эти звездные ночи и родились отвага и наблюдательность бойца и путешественника, которые мы заметим у нашего героя позже?

Перебравшись на китайскую границу, семья Корниловых живет привычной трудовой жизнью. Большую помощь родителям в ведении хозяйства оказывали дети. Лесов в тех местах практически не было. Строили из сырцового кирпича, который твердел в жаркое летнее время. Дом рядового казака в тех местах представлял собой невысокое одноэтажное строение с двумя или четырьмя окнами, выходящими на улицу. На окнах обязательно были ставни, постоянно закрытые в летнее время из-за невыносимой жары. Вход в дом был со двора, в который входили с улицы через калитку в воротах, сделанных в ограде. Внутри дома, кроме неотапливаемых сеней, были кухня и общая комната-спальня. Из сеней, через чуланчик, можно было попасть на чердак.

Исследователь Западной Сибири Ф.Н. Усов так описывал быт сибирских казаков того времени: «Потолки и стены белят глиной, полы каждую субботу моют, скоблят и покрывают половиками. Иногда стены обивают дешевенькими обоями, а полы красят. Печи в комнатах голландские… Убранство делается у всех по одной манере. В углу, против входа, образа, иногда в ризах и киотах, потускневших от времени… Более зажиточные имеют перед образом лампадку с деревянным маслом, а на угловом столике псалтырь в кожаном переплете. В простенке два-три стола, покрытые белой скатертью; у стен несколько стульев, а в углу диван с ситцевой обивкой или без обивки, все это самой простой работы. Одно или два небольших зеркала, обвешанные полотенцем с вышитыми узорами на концах. Несколько общеизвестных лубочных картин военного содержания. Но непременные атрибуты убранства в чистой половине составляют: во-первых, семейная кровать с взбитыми перинами, с одеялом, которое сшивается из разноцветных ситцевых лоскутков, и с яркоцветными занавесками, которые спускаются от потолка до полу; во-вторых, шкафиккомод с посудою, на котором блестит медный самовар, и, в-третьих, красиво обитые белою жестью сундуки с имуществом. Если чистых комнат несколько, то эти предметы ставятся в первой со входа. Чайную и столовую посуду имеют самого дешевого фаянса, но ярко расписанную и в самом незначительном количестве; употребляя тарелки, блюда, вилки и ножи для гостей, обыкновенно, сама семья пьет из деревянной и глиняной посуды… У разбогатевших казаков обстановка в доме уже совершенно в купеческом тоне и довольно роскошная: большие зеркала, десертные и ломберные столы, оклеенные стулья и кресла, ковры. Равным образом в шкафу напоказ соответствующая посуда из фарфора и серебра.

В кухне чуть не половину пространства занимает широкая русская печь; преимущественно она делается глинобитная, так как кирпича не умеют делать. Рядом с печью, под потолком, полати; кругом стен широкие лавки. В углу перед печкой две полки (поставец) для повседневной посуды, в переднем углу большой четырехугольный обеденный стол, на нем же приготовляется стряпня. В заднем углу чугунный или глиняный умывальник (рукомойник), в виде чайника, и под ним деревянная лохань. Кухня освещена одним или двумя окнами, в которых вместо стекол часто вставлены коровьи пузыри… Кухонная посуда совершенно такая же, как и везде: глиняные горшки, кринки, корчаги, латки, деревянные ведра для воды. Чугунные кастрюли и железные ведра признаются большинством дорогими. За печью хранится ухват, сковородник и лопата… Кухня служит любимым местопребыванием семьи… Большая часть членов семьи спит в кухне: на печке, на полатях, на лавках и на полу… Станичные жители ложатся спать рано, а встают часов в 5 утра, на заре, поэтому освещение не составляет важной статьи расхода в домашнем бюджете»{16}.

В среднезажиточных семьях утром и вечером пили чай, как правило, без сахара, так как сахар стоил довольно дорого (11 — 16 рублей за пуд), с пшеничными калачами. Сахар заменяли медом или изюмом. По воскресеньям к чаю готовили горячие шаньги — круглые пшеничные булки, запеченные в сметане. Обедали казаки в одиннадцать часов утра, а ужинали зимой в шесть, а летом в восемь вечера. В постные дни на обед подавали щи из капусты, или с ячневой крупой, горох, рыбу, кислую капусту, квас с редькой, кашу и картофель с конопляным маслом. В скоромные дни пища была побогаче — щи и картофельная похлебка с приправами, просяная и ячневая каши на молоке, картошка, облитая яйцом, молоко и творог. По праздникам готовили мясной и рыбный студень, щи с говядиной и бараниной, жареную говядину и баранину, жаркое из кур, гусей, уток, пироги с рыбой, паштеты с курицей, блины и оладьи. Весьма распространенным кушаньем были пельмени, которые заготавливали практически в каждом доме «на Рождество и святки целыми тысячами для гостей» и «сберегали» замороженными в сенях и чуланах{17}. Нельзя не упомянуть и о том, что сибирские казаки, впрочем, как и остальные подданные империи, любили выпить. Современник писал, что водка и вино «употребляются станичными жителями, по свидетельству людей, знакомых с казачьим бытом, очень часто и в значительных размерах. В каждый семейный праздник, в свадьбу, именины и т. п., по случаю приезда родственника, а также после похорон устраивается попойка. По принятому обычаю, каждый из гостей должен непременно в тот же день отпотчевать у себя всю компанию. Таким образом, ходят из дома в дом, напиваясь до бесчувствия… Женщины пьют вместо водки какое-нибудь дешевое вино и наливку, не отставая от мужчин»{18}.

В 1878 году в Зайсанской станице проживало всего 150 человек, исключительно казачьего сословия. Несмотря на то что Зайсан пользовался репутацией глухого угла, здесь бывали и весьма известные гости. В нем работали известные российские географы — М.В. Певцов, Г.Н. Потанин, В.И. Роборовский, а весной 1880 года там жил Н.М. Пржевальский, третья экспедиция которого проходила из Зайсана через китайский город Хами в Тибет. Население этого приграничного русского городка с большим уважением относилось к путешественникам, оказывая всемерную помощь в подготовке и проведении экспедиций. От местных жителей, участвовавших в разных экспедициях, Корнилов часто слышал рассказы о дальних и таинственных землях Китая, Тибета и Гималаев.

Став взрослым, Корнилов не любил рассказывать ни о детстве, ни о своей семье. Последние месяцы жизни при нем неотступно находился его адъютант — поручик Хаджиев. Корнилов часто разговаривал с ним, и Хаджиеву было известно многое, чего не могли знать другие. Но даже он позднее признавался в том, что ничего не знает ни об отце, ни о деде своего генерала, не говоря уже о более отдаленных его предках{19}. Напрашивающееся предположение о том, что Корнилов стеснялся своего происхождения, вряд ли соответствует истине. Он никогда не скрывал, а во время революции даже несколько бравировал тем, что являлся сыном «казака-крестьянина». Дело, скорее всего, в другом. Детство просто не отложилось в памяти Корнилова, настоящая жизнь у него началась позже.

Действительно, детство не сулило нашему герою никаких перспектив. Единственное, на что он мог рассчитывать, это, так же как и отец, к концу жизни дослужиться до первого офицерского чина. Единственным способом изменить предопределенный путь было получение образования. Поэтому во что бы то ни стало юный Корнилов мечтает поступить в кадетский корпус.

СТУПЕНИ ВОЕННОЙ КАРЬЕРЫ

В июне 1883 года тринадцатилетний Лавр с отцом отправляются в дальнюю дорогу, в Омск (расстояние от Зайсана до Омска — 1333 версты), где находился Сибирский кадетский корпус. Это учебное заведение вело свое начало от Войскового казачьего училища, основанного в 1813 году по инициативе начальника пограничной линии и командира 24-й дивизии, генерал-лейтенанта Г.И. Глазенапа. За время своего существования корпус пережил три «состояния». С 1813 по 1826 год он назывался Войсковым казачьим училищем и не имел установленного комплекта учеников и штатных программ. Число учеников в это время колебалось от 30 до 322 человек. С 1826 по 1845 год он назывался Училищем Сибирского линейного казачьего войска, имел утвержденный штат служащих, в нем обучалось 250 человек. По-прежнему не было точно установленных учебных программ. Количество и объем предметов согласовывались с нуждами края и зависели от усмотрения местного начальства. Нередко поэтому одни предметы заменялись другими и вводились новые, имевшие весьма отдаленную связь с прямыми обязанностями офицера, например агрономия и ветеринария.

К моменту поступления Лавра Корнилова корпус уже (с января 1845 года) именовался Сибирским кадетским корпусом[2] и жил общей жизнью со всеми другими средними учебными заведениями России. По времени учреждения Сибирский кадетский корпус являлся шестым из всех тридцати существовавших в стране кадетских корпусов[3], был первым провинциальным корпусом вообще и первым Сибирским в частности{20}. В корпус могли поступать только «сыновья офицеров отдельного сибирского корпуса и гражданских чиновников из дворян, служащих в Сибири»{21}.

В разное время в корпусе обучались: географы и исследователи степи и Семиречья М. Петров, П. Герасимов, И. Шубин и Н. Потанин; основатель города Кокчетав М. Казачинин; исследователь Западной Сибири и издатель первой сибирской газеты в Иркутске Нестеров; известный путешественник и исследователь Сибири и Монголии Г. Потанин; археолог Н. Ядринцев; редактор журнала «Русское богатство» Н. Анненский; профессора Михайловской артиллерийской академии Н. Цытович, А. Панкин и С. Шарпантье; профессор Петербургского политехникума А. Ломшаков; профессор Михайловской артиллерийской академии и Института путей сообщения А. Сапожников; профессор Инженерной академии Н. Коханов и профессор астрономии Санкт-Петербургского университета Н. Каменьщиков. Десять выпускников Сибирского кадетского корпуса, в том числе и Генерального штаба подполковник Л.Г. Корнилов, были удостоены высшей боевой награды — ордена Святого Георгия за подвиги, совершенные во время Русско-японской войны[4].

На юного Лавра, не бывавшего никогда в крупных городах, Омск — типичный сибирский, быстро развивающийся губернский город — произвел огромное впечатление. Мощенные булыжником улицы, Войсковой сад, голубые купола с золотыми крестами Войскового Свято-Николаевского собора, дома и, наконец, само здание корпуса, огромное, растянувшееся чуть ли не на версту, поражали мальчика. Вступительные экзамены начались сразу же на следующий день после приезда. Идя на экзамены, Корнилов, естественно, волновался, понимая довольно-таки серьезные пробелы своего образования. Он увидел холеных, обученных со всем старанием детей и страшился результатов испытаний. И результаты эти действительно были плачевными. Однако 13 сентября 1883 года Корнилов был зачислен в корпус. Видимо, экзаменаторы почувствовали в нем незаурядность, запас скрытых сил и необъятную тягу к знаниям.

Юный кадет был определен в начальный класс, так называемый «первый» возраст. С тревогой и волнением, понимая, что наступила новая жизнь, входил он в вестибюль корпуса. Корнилов, надевший белые с желтым кантом погоны Сибирского корпуса, не подвел зачисливших его в кадеты. С первой же учебной четверти он стал по успехам во главе класса. Следует сказать, что корпус делился на роты, а классы на отделения. Во главе младших классов стоял гражданский педагог, а во главе каждого отделения — офицер-воспитатель. И ротные командиры, и офицеры-воспитатели, и гражданские педагоги были «проникнуты заражавшим кадет духом дисциплины, порядка, порядочности, чести и долга»{22}. Помещения рот были похожи одно на другое. В ротных залах и коридорах были развешаны портреты царей и картины на батальные и патриотические темы.

От кадет требовались большая чистоплотность и аккуратность. Форма одежды должна была быть чистой и исправной, пуговицы, бляха на ремне и сапоги — хороши начищены. Кадет должен был иметь «воинский вид». Ведь, чтобы носить военную форму, нужна не только привычка, но и умение. Мундир, шинель, фуражку и даже башлык надо уметь носить, «без чего из мальчика никогда не получится “отчетливого кадета” и вообще военного»{23}. Поэтому практически всем поступившим в кадетский корпус приходилось заново учиться сидеть, ходить, стоять, говорить, здороваться.

Перед сном кадеты должны были умыться и почистить зубы. В теплое время рекомендовалось мыться по пояс. Наказаниями за нарушение правил были: стояние под часами, оставление без сладкого, без отпуска, снижение балла за поведение. За особо тяжелый проступок — позорное для кадет наказание, которое состояло в лишении права ношения погон и права становиться в общий строй. За чаем, завтраком и обедом такой кадет должен был сидеть за отдельным столом. В младших классах, где еще не укоренились кадетские традиции, бывали самосуды. За ябедничество, доносы и особенно за выдачу товарища и «подмазывание» к начальству жестоко били, иногда даже целой группой{24}.

Большое внимание в корпусе уделялось строевой подготовке. В младших классах на занятиях учились отдавать честь, рапорт, ходить строевым шагом. В старших — проводились ротные учения с винтовками. Кадеты выпускных классов после экзаменов выезжали на шесть недель за город, в лагерь, где изучали уставы строевой и внутренней службы, учились плаванию, фехтованию, делали глазомерную съемку.

Благодаря своим способностям и трудолюбию Корнилов уже в первый год обучения вышел в число лучших учеников. При переходе из первого класса во второй на экзаменах он получил следующие оценки: Закон Божий — 10 баллов; грамматика и словесность — 10; французский язык — 11; немецкий язык—12; арифметика — 10; естественная история — 10; география — 11; чистописание — 12; рисование — 10.{25} Таким образом, средний балл— 10,66 из 12 максимально возможных. Знания оценивались по двенадцатибалльной системе, которая, как писал генерал А.А. Игнатьев, «являлась номинальной, так как полный балл ставился только по Закону Божьему… неудовлетворительным баллом считалось 5—4»{26}.

В аттестации на Корнилова, подписанной директором корпуса генералом Пороховщиковым, указывалось, что он «развит, способности хорошие, в классе внимателен и заботлив, очень прилежен… Скромен, правдив, послушен, очень бережлив, в манерах угловат. К старшим почтителен, товарищами очень любим, с прислугою обходителен»{27}. И через пять лет в аттестации, составленной за последний год пребывания в корпусе, можно прочитать, что он «скромен, откровенен, правдив. Трудолюбив и постоянно с охотою помогает товарищам в занятиях. Серьезен. Послушен и строго исполнителен. К порядкам и правилам, установленным в заведении, относится с полным вниманием. К родным относится с любовью и часто пишет им письма. Со старшими почтителен и приветлив. Товарищами очень любим и оказывает на них доброе влияние. С прислугою обходителен»{28}.

Выпускные экзамены Корнилов сдал на высшие баллы, поэтому имел право выбора военного училища для дальнейшего обучения. Он выбрал Михайловское артиллерийское, куда, по обычаю всех корпусов, стекались наиболее способные и талантливые кадеты.

В августе 1889 года Корнилов поступает в избранное им училище.

Артиллерийское училище было образовано в 1820 году генерал-фельдцейхмейстером, великим князем Михаилом Павловичем. В течение первых тридцати лет своего существования оно состояло под «непосредственным начальством своего Августейшего Учредителя»{29}. Устав нового учебного заведения начинался так — «Артиллерийское Училище учреждено для образования искусных артиллерийских офицеров, поступающих в оное из молодых людей, несколько уже приготовленных к артиллерийской службе»{30}. После кончины великого князя Михаила Павловича училище стало именоваться Михайловским и поступило в ведение наследника престола, а затем и императора Александра II.

Военная реформа, проводившаяся в 1860—1870-е годы, затронула и Михайловское артиллерийское училище. Существенные изменения в военной сфере связаны непосредственно с великим князем Михаилом Николаевичем и военным министром Дмитрием Милютиным. В 1860 году великий князь Михаил Николаевич был назначен Главным начальником военно-учебных заведений, но и до своего назначения он как генерал-фельдцейхмейстер следил за развитием артиллерийских академии и училища. Михаил Николаевич часто посещал академию и училище (они представляли собой единое учебное заведение, только в училище обучались юнкера, а в академии — офицеры), почти постоянно присутствовал на выпускных экзаменах по артиллерии. Вопросы, задаваемые великим князем выпускникам, существенно отличались от тех, которые предлагались бывшим начальником штаба военно-учебных заведений. Если раньше преобладали общие вопросы, то теперь вопросы по артиллерии стали на первое место. Михаил Николаевич, отдавая должное уважение артиллерийской науке «в ее высшем развитии, требовал вместе с тем, чтобы офицеры, выходящие из академии, знали также и те, по-видимому, мелочные, но в сущности очень важные предметы, усвоение которых составляет первую насущную потребность офицера, вступающего на службу в артиллерию»{31}. Так, иногда случалось, что выпускник Артиллерийской академии, только что рассказавший с мелкими подробностями об организации английских батарей, затруднялся ответить, например, сколько лошадей везут русский зарядный ящик, или где сидит ездовой. Боязнь «срезаться» при великом князе заставляла бывших кадет перед экзаменом по артиллерии просить своих товарищей, воспитанников училища, о «посвящении в тайны артиллерийского строя»{32}.

Заведование Михаила Николаевича академией и училищем продолжалось около трех лет, но, несмотря на такой относительно короткий срок, в этот период произошло много существенных перемен. Таких, например, как изменения в академических курсах с целью дать более широкое развитие предметам ученого и технического образования артиллеристов. В разное время в академии и училище преподавали такие известные ученые, как математики М.В. Остроградский и П.Л. Лавров, химики Г.И. Гессе, Л.Н. Шишков и Н.П. Федоров, физики Э. X. Ленц (при нем курс физики в училище был поднят до университетского уровня), А.В. Га-долин, А.А. Фишер и Ф.Ф. Петрушевский, механики И.А. Вышнеградский и А.М. Беляев и многие другие. Особенно запомнился выпускникам училища академик М.В. Остроградский, выдающийся математик, который вместе с тем преподавателем был «не из самых исправных». Случалось, что целые лекции он проводил в разговорах о предметах, не относящихся к математике. Очень любил Остроградский рассуждать о военной истории и тактике, о Цезаре и Наполеоне. Обладал он и своеобразным чувством юмора. Так, одному ученику он поставил на экзамене двенадцать баллов потому, что его звали Цезарем{33}.

Человеческие качества юнкеров училища характеризует такой случай. В 1868 году, когда жители некоторых областей империи страдали от неурожая, юнкера обратились к начальнику училища с просьбой «давать им за обедом вместо трех блюд — два, с тем чтобы стоимость третьего блюда в течение пяти месяцев (то есть с 1 марта по 1 августа) обратить в распоряжение Комитета на пособие страдающим»{34}.

Время поступления Корнилова в училище, как писал современник, было эпохой «самой черной реакции. Место благородного Д.А. Милютина занял… ограниченный П.С. Ванновский, установивший на артиллерию и на науку вообще крайне обскурантский взгляд… Узкий формализм, война против независимой мысли, борьба с гуманитарными идеями, слепая муштра вводились везде, и особенно в военной школе, как спасительное лекарство против свободомыслия предшествующей эпохи 60—70-х годов»{35}.

С первых дней пребывания в училище Корнилов и прибывшие с ним кадеты-земляки увидели разницу между укладом жизни в кадетском корпусе и училище, в провинциальном Омске и столичном Петербурге. Кадеты перестали быть детьми. Начиналась новая, взрослая жизнь. В училище никто не заставлял в назначенный час готовить уроки, надо было лишь «отбыть» назначенные лекции и строевые занятия, два раза в неделю сдать вечерние «репетиции» (своего рода промежуточный экзамен), а остальное время предоставлялось самому себе. Как «тратить» это время, юнкер должен был решать сам — сходить ли в увольнение или же усваивать учебную программу. А. Марков, уже в эмиграции, вспоминал, что «михайловцы и обстановка их училища произвели… впечатление настоящего храма науки, а… давние товарищи по классу приобрели скорее вид ученых, нежели легкомысленных юнкеров. Чувствовалось, что училище живет серьезной трудовой жизнью и в нем нет места показной стороне»{36}.

С первых дней пребывания в училище юнкера старших курсов начинали приобщать вновь прибывших к обычаям и негласным правилам. Юнкера младшего курса получали название «сугубые звери» и поступали по строевой части в полное распоряжение старшего курса. Приказы так называемых «благородных офицеров» (старшекурсников) должны были исполняться без промедления и беспрекословно. Так, при появлении в помещении любого юнкера старшего курса «звери» должны были вскакивать и становиться «смирно» до получения разрешения сесть. Данная «традиция» приучала видеть начальство в каждом старшем, что продолжалось затем и во время дальнейшей службы в строевых частях. Считалось, что это давало «правильное понятие о дисциплине», так как невнимание к старшему в училище «легко приучало к недостаточному вниманию к старшим вообще»{37}. Однако, согласно обычаям, старшекурсники не имели права «задевать личного самолюбия “молодого”. Последний был обязан выполнить все то, что выполняли до него юнкера младшего курса из поколения в поколение. Но имел право обжаловать в корнетский комитет то, в чем можно усмотреть “издевательство над личностью”, а не сугубым званием зверя. “Корнеты”, например, не имели права с неуважением дотронуться хотя бы пальцем до юнкера младшего курса, уж не говоря об оскорблении. Это правило никогда не нарушалось ни при каких обстоятельствах. Немыслимы были и столкновения юнкеров младшего курса между собой с применением кулачной расправы или оскорбления; в подобных случаях обе стороны подлежали немедленному отчислению из училища независимо от обстоятельств, вызвавших столкновение»{38}.

Обладавший способностями к различным наукам, в первую очередь к математике, трудолюбивый и скромный, Корнилов почти сразу же снискал уважение товарищей. Неоднократно они обращались к нему как к третейскому судье, а при общих выступлениях юнкеров делегатом к начальству выбирали всегда его. Гордый юнкер Корнилов мог постоять и за себя. Однажды один из курсовых офицеров позволил себе обидную бестактность по отношению к нему и получил должный отпор. Взбешенный офицер сделал движение, но внешне спокойный Корнилов положил руку на эфес шашки. Увидевший это начальник училища генерал Чернявский поспешно отозвал офицера в сторону. И только признанная всеми талантливость юнкера Корнилова и всеобщее уважение спасли его от суда и увольнения из училища. Однако с этого времени и до окончания училища за поведение юнкеру Корнилову ставили неудовлетворительные баллы{39}, и только «благородный Чернявский в самом конце добился 11 баллов»{40}. В аттестации, составленной в последний год пребывания в училище, можно прочитать, что он «тих, скромен, добр, трудолюбив, послушен, исполнителен, приветлив, но вследствие недостаточной воспитанности кажется грубоватым и может показаться даже резким, что нельзя приписать его недисциплинированности. Будучи очень самолюбивым, любознательным, серьезно относится к наукам и военному делу, он обещает быть хорошим офицером. Дисциплинарных взысканий не было»{41}.

Военные училища давали своим выпускникам профессиональную квалификацию очень высокого уровня. Однако гуманитарная составляющая была представлена в военном образовании гораздо слабее. Много позже журналисты пытались узнать у адъютанта Корнилова Хаджиева кто из русских художников, писателей и поэтов нравился покойному генералу. По словам Хаджиева, Корнилов «не думал о них, так как не позволяло время»{42}. Дело было, конечно, не в этом. Обстановка, в которой прошли детские годы Корнилова, не могла зародить в нем любовь к книге или музыке (хотя народные песни слушать он любил). В этом нет ничего порочного, но определенная узость знаний в последующем стала серьезной помехой для Корнилова, когда ему пришлось от вопросов сугубо военных переходить к проблемам политическим.

В 1892 году Корнилов успешно заканчивает училище по первому разряду (11,46 балла) и получает назначение в Туркестанскую артиллерийскую бригаду. После месячного отдыха, проведенного у родителей, в сентябре того же года он прибывает в Ташкент, в управление бригады, где и получает назначение в Пятую батарею. Для большинства офицеров, получивших назначение в Туркестан, это был путь в тупик. Но только не для энергичного и инициативного подпоручика Корнилова, к тому же уроженца этих мест. Здесь Лавр Георгиевич, отдавая должное службе, усиленно продолжает заниматься самообразованием, изучает «туземные» языки, бегает по урокам ради заработка, помогая материально нуждающейся семье отца. В то же самое время он, сверх обычной службы, занимается просвещением солдат, которых любил и которые отвечали ему взаимностью.

Через три года Корнилов добивается права сдавать вступительные экзамены в Академию Генерального штаба. До поступления в Академию необходимо было «держать» предварительные испытания в штабе округа. Весной 1895 года в Ташкент на испытания прибыли двенадцать офицеров. Только пять прошли предварительный отбор. Среди них был и Корнилов. В июле 1895 года командующий войсками Туркестанского военного округа подписал приказ, согласно которому офицеры отправлялись в Петербург для подготовки и сдачи вступительных экзаменов в Академию.

АКАДЕМИЯ ГЕНЕРАЛЬНОГО ШТАБА

Академия Генерального штаба была образована в 1830 году, когда был утвержден разработанный генерал-квартирмейстером Нейдгартом «Устав Военной академии». Целью Академии являлось «образование офицеров для службы в Генеральном штабе и распространение военных познаний»{43}, кроме того, с 1854 года на Академии лежала еще «обязанность образовывать деятелей и руководителей для государственных геодезических работ и съемок»{44}. За пятьдесят лет существования Академии поступить в нее пыталось 3322 офицера, из которых 2088 были приняты (не считая геодезического отделения), а закончили ее только 1274.{45} Так, например, в 1832 году из 39 желающих обучаться в Академии Генерального штаба было принято 27, в 1862 году принято 77 из 144 поступавших, а в 1880-м — 125 из 215.{46} А.И. Деникин вспоминал, что «мытарства готовящихся в Академию начинались с экзаменов при окружных штабах. Просеивание этих контингентов выражалось такими приблизительно цифрами: держало экзамен при округах 1500 офицеров; в Академию на экзамены являлось 400—550; поступало 140—150; на дополнительный курс (3-й) переходило 100; причислялось к Генеральному штабу 50. То есть, другими словами, от отсеивания оставалось всего 3,3%»{47}.

Во времена Корнилова академический курс был рассчитан на два года. Правом поступления пользовались все обер-офицеры до штабс-капитанского чина, отлично аттестованные и выдержавшие вступительные испытания. Зачисленные офицеры числились в своих полках и пользовались «всеми преимуществами службы наравне с офицерами при войсках состоящих»{48}, но поступали в распоряжение академического начальства. Сама Академия непосредственно подчинялась начальнику Главного штаба.

По возложенной на нее задаче, по объему прав и размерам учебных курсов российская Академия Генерального штаба была поставлена гораздо выше существовавших в то время за границей высших военно-учебных заведений, таких, например, как берлинская Кригс-академи или парижская Эколь д'аппликасьон д'Этат-мажор.

Положение обучавшихся в Академии офицеров было довольно тяжелым. Частые периодические испытания, поверки, экзамены и сочинения заставляли напряженно работать. Кроме этого, были и наряды в караулы, и дежурства, и строевые учения, которые также отнимали немало времени.

В 1855 году происходит слияние трех высших военно-учебных заведений: Николаевской инженерной академии, Михайловской артиллерийской и Императорской военной, переименованной в Николаевскую академию Генерального штаба, в одну Академию, которая получила наименование Императорской военной академии. Эти объединенные академии управлялись общим для них советом, председателем которого являлся начальник Главного штаба по военно-учебным заведениям генерал Я.И. Ростовцов. В годы реформ Александра II военным министром был назначен бывший в течение одиннадцати лет (1845—1856) профессором военной статистики Академии, выпускник 1836 года, генерал Д.А. Милютин, который взял дальнейшее устройство Академии «под личное свое руководство»{49}. Было решено «изъять» Академию из ведомства военно-учебных заведений и непосредственно подчинить военному министру, передав в ведение генерал-квартирмейстера.

Это мероприятие совпало с назначением в 1862 году начальником Академии генерала А.Н. Леонтьева, при котором была предпринята полная переработка академических курсов и учебных занятий. В новом положении говорилось, что «прямое назначение Академии состоит в приготовлении офицеров к службе в Генеральном штабе, причем должно быть обращено особое внимание на практические требования службы; затем уже второю целью должно быть поставлено распространение военных познаний в армии, но цель эта должна достигаться не столько постановкою предметов преподавания в Академии, сколько научными трудами профессоров, как лиц “ученого сословия”»{50}.

В 1878 году начальником Академии был назначен генерал М.И. Драгомиров — выпускник 1856 года, бывший в Академии Генерального штаба в 1860—1869 годах профессором тактики, герой последней Русско-турецкой войны. Своим авторитетом выдающегося военного ученого и опытного педагога он много сделал для подъема значения Академии, а главную задачу видел в упрочении и усовершенствовании порядка, установленного его предшественником. За одиннадцатилетнее пребывание Драгомирова на посту начальника Академии учебные курсы полностью установились и вылились в стройную систему. Так, курсы тактики, стратегии и военной истории, объединенные в одну кафедру военного искусства, «вошли в гармоническую между собою связь, взаимно дополняя друг друга, — писал генерал А.А. Гулевич. — Военная история выработалась в критическое исследование главнейших войн и кампаний, в которых стратегия и тактика черпали материалы для своих исследований. Стратегия перешла на путь научного изучения разных явлений войны в критико-исторической форме. Тактика установила свой курс в определенных пределах и выработала приемы для практического изучения свойств и способов употребления войск»{51}.

В 1889 году начальником Академии был назначен генерал Г.А. Леер, более тридцати лет занимавшийся военно-научной и педагогической деятельностью. Современники отмечали его необычайную эрудицию, глубокое знание военного дела, огромное количество научных трудов по самым разнообразным вопросам военного дела, искусство незаурядного лектора, стойкость и определенность его убеждений. По настоянию Леера в Академии была образована новая кафедра русского военного искусства. Девять лет во главе Академии стоял генерал Леер, и «научная ее репутация никогда не стояла так высоко, как в это время»{52}. А.И. Деникин писал, что под влиянием Драгомирова и Леера «воспитывалось несколько поколений Генерального штаба, и без преувеличения можно сказать, что их идеи воплощались на полях сражений в трех кампаниях: турецкой, японской и мировой»{53}.

В назначенный день прибывшие для поступления офицеры представились начальнику Императорской военной академии генерал-лейтенанту Г.А. Лееру и получили расписание предстоящих экзаменов. На семьдесят вакансий претендовало триста тридцать человек{54}. Поступавшие в Академию офицеры за четыре месяца до экзаменов освобождались от своих непосредственных служебных обязанностей. С первого же дня по прибытии в столицу офицеры вынуждены были решать ряд бытовых задач, прежде всего поиск подходящего места жительства. Многие стремились снять квартиры или комнаты в центре города, близ Английской набережной, где находилась Академия. Но в центре жилье стоило дорого, тем более что молодой поручик Корнилов должен был помогать семье. Поэтому он снял недорогую комнату в отдаленном районе, «убогую мансарду», как пишет современник{55}. В этой мансарде Корнилов стал усиленно готовиться к экзаменам.

Вступительные экзамены в Академию, по образному выражению генерала Деникина, были «страдной порой»{56}. Кроме лихорадочной зубрежки дома по ночам, поступающие присутствовали на экзаменах других отделений, чтобы ознакомиться с требованиями и приемами экзаменаторов. «Офицеры, даже пожилые, — отмечал А.И. Деникин, — превращались на время в школьников, с их психологией, приемами, с их ощущениями страха и радости»{57}. Сдавать вступительные экзамены было нелегко. Профессора-экзаменаторы были строги. «По установленному с давних пор порядку, — вспоминал А.А. Игнатьев, поступавший в Академию в 1899 году, — первым был экзамен по русскому языку. Требовалось получить не менее девяти баллов по двенадцатибалльной системе… Экзамена по русскому языку особенно боялись, так как наперед знали, что он повлечет за собою отсев не менее двадцати процентов кандидатов… Оказался опасным экзамен по математике… За длинным столом сидели имевшие вид пришельцев с того света два старика в ветхих черных сюртуках Генерального штаба с потускневшими от времени аксельбантами и генеральскими погонами.

Один из них, профессор Шарнгорст — маленький, седенький, с наивным, почти детским выражением лица, говорил мягко, вкрадчиво, но не без ядовитости, а другой — Цингер — высокий брюнет, с впавшими глазами и всклокоченными бакенбардами, ревел как лев, а в сущности, как потом оказалось, был гораздо безобиднее своего коллеги. Тут же присутствовал генерал — профессор Штубендорф. Эти три обрусевших немца были столпами, на которых держались в академии математика, астрономия и геодезия»{58}.

Высшие двенадцатибалльные оценки Корнилов получил на экзаменах по математике, фортификации, военной географии, администрации и политической истории{59}. Интересен также следующий факт, что, по правилам приема в Академию, все офицеры должны были «держать экзамен из обоих иностранных языков — французского и немецкого… Кто на приемном экзамене получил из иностранных языков 9 баллов и более, тот освобождается от обязательных занятий ими в Академии»{60}. В дальнейшем желающим слушателям была предоставлена возможность факультативно изучать английский язык.

Блестяще сдавшего экзамены (средний балл 10,93) Корнилова в начале октября 1895 года зачисляют в разряд слушателей Академии.

Корнилов застал Академию в пору серьезных преобразований. После двухлетнего обучения на основном курсе офицеры на конкурсной основе должны были пройти дополнительный курс. Причисленными к Генеральному штабу могли считаться только закончившие этот курс. «Окончившие два курса с чувством нескрываемой гордости украсили правую сторону своих мундиров, — писал граф Игнатьев, — серебряными значками в виде двуглавого орла в лавровом венке. Но не для всех этот день оказался одинаково счастливым. На дополнительный курс, предназначавшийся для специальной подготовки офицеров Генерального штаба, перевели только около шестидесяти человек, а остальные были отчислены обратно в свои части с проблематической надеждой получить в будущем внеочередное производство из капитанов в подполковники»{61}.

Одновременно с Корниловым в Академии Генерального штаба обучались будущие известные генералы императорской армии: А.К. Байов (1896 года выпуска), И.Г. Эрдели (1897), А.С. Лукомский (1897), Ф.Ф.Абрамов (1898), М.Д. Бонч-Бруевич (1898), Д.В. Филатьев (1898). Будущий Донской атаман А.П. Богаевский, окончивший Академию в 1900 году, писал в своих воспоминаниях, что «с генералом Корниловым я был вместе в Академии Генерального штаба. Скромный и застенчивый армейский артиллерийский офицер, худощавый, небольшого роста, с монгольским лицом, он был малозаметен в академии и только во время экзаменов сразу выделился блестящими успехами по всем наукам»{62}.

В 1896 году поручик Корнилов женится на дочери титулярного советника Владимира Марковина — Таисии, а в 1897-м у них рождается дочь Наталья.

Материальное положение офицеров, обучавшихся в Академии, было незавидным и даже плачевным. В среднем офицер получал примерно 80 рублей в месяц. Из этих денег производились вычеты в заемный капитал своей части и Академии, а также портному, который в рассрочку шил обмундирование. На жизнь, таким образом, оставалось не более пятидесяти рублей, что для Петербурга было очень мало. И если холостяки кое-как сводили концы с концами, то женатые офицеры «положительно бедствовали»{63}. Около трех лет обучения для многих офицерских семей были настоящим испытанием. Как правило, жены активно помогали своим мужьям: занимались перепиской выполненных заданий набело, статистическими подсчетами и т. п.

В 1897 году, закончив второй курс, Корнилов в июне находится в летнем лагере в Луге, проводит глазомерные съемки в окрестностях Петергофа. В июле его производят в очередной штабс-капитанский чин{64}, а в августе, после успешно сданных экзаменов он переведен на дополнительный курс. На дополнительном курсе лекции не читались, а сам курс предназначался для самостоятельной разработки слушателями трех контрольных тем — военно-исторической, по теории военного искусства и решение стратегически-административной задачи «на действия армейского корпуса применительно к определенному театру войны с описанием стратегических и географических особенностей этого театра»{65}. Первая, военно-историческая тема должна была подготовить будущего генштабиста к научно-исследовательской работе. Для этого выбирались операции отдельных крупных соединений или армий в войнах XIX века. Задания выбирались путем жребия. Задание по теоретической теме слушатель тянул «из кучи билетов» и должен был составить обширный доклад. Лучшие доклады публиковались. Для разработки третьей темы офицеров разбивали по группам в пять-шесть человек во главе с руководителем. Надо было сделать доклад с подробнейшим топографическим описанием конкретного района предполагаемых боевых действий, на основании статистических данных представить «наглядную картину снабжения корпуса всеми решительно видами довольствия, с графиками движения железнодорожных поездов и обозов, до полковых включительно»{66}. Для выполнения поставленных задач офицерам приходилось просиживать много часов в библиотеках и архивах, делать выписки статистических данных из ежегодных губернаторских отчетов. Потом получившуюся работу, «солидного объема», надо было переписать от руки без единой помарки с приложением образцово вычерченных схем, диаграмм и таблиц.

На каждую тему отводилось два — два с половиной месяца, после чего происходила публичная защита темы. Оценка публичной защиты тем являлась критерием для суждения о подготовленности слушателя Академии к выполнению обязанностей офицера Генерального штаба.

По всем трем темам Корнилов успешно защитился и получил высокий балл. За успехи в науках был награжден малой серебряной медалью «с занесением фамилии на мраморную доску с именами выдающихся выпускников Николаевской академии в конференц-зале Академии»{67}. Одновременно ему присваивается досрочно чин капитана — «за успешное окончание дополнительного курса»{68}.

Среди выпускников Академии, как писал А.А. Игнатьев, «были люди более или менее талантливые, были даже совсем бесталанные, но за всех можно было поручиться, что они подготовлены к выполнению любого порученного им дела с усердием и настойчивостью. При всех ее недостатках, академия все же готовила, бесспорно, квалифицированные кадры знающих и натренированных в умственной работе офицеров»{69}.

Как выпускник Академии Генерального штаба по первому разряду да еще с малой серебряной медалью, Корнилов мог воспользоваться правом преимущественного выбора места службы. Но двадцатисемилетний капитан отказывается от места в Петербурге и выбирает снова Туркестан, а до назначения туда, до глубокой осени 1898 года, проводит время на полевых занятиях в Варшавском военном округе.

ЭКСПЕДИЦИИ В АФГАНИСТАН, КИТАЙ, ПЕРСИЮ И ИНДИЮ

Осенью 1898 года Корнилов прибывает в Туркестан, в распоряжение известного исследователя Центральной Азии, начальника 4-й Туркестанской линейной бригады генерала М.Е. Ионова. Сразу же молодой офицер покоряет старого исследователя тягой к новым знаниям и исследованиям.

В это время русские войска занимают важный стратегический пункт на правом берегу Аму-Дарьи — древнюю столицу Бактрии — город Термез, где и располагается штаб-квартира генерала Ионова. Прямо напротив Термеза на другом берегу реки находился Мазари-Шариф, столица «афганского Туркестана». Здесь, у выхода из ущелья Гинду-Куш, для прикрытия путей и перевалов через Бамьян в Кабул, афганцы соорудили крепость Дейдади. Крепость была построена не афганскими, а британскими фортификаторами, по последнему слову европейской военно-инженерной мысли. Таким образом, британцы укрепляли дальние подступы к Индии.

Первая разведывательная экспедиция Корнилова связана с рекогносцировкой приграничной с Афганистаном полосы. Официальных данных об этой командировке нет, кроме указаний в финансовых отчетах 13-го Туркестанского линейного батальона о том, что необходимо «выдать капитану Генерального штаба Корнилову до 300 рублей денег для разведок в Афганистане»{70}, и поэтому она приобрела полумифический, легендарный характер.

«Мне, — рассказывал М.Е. Ионов, — страстно хотелось выяснить характер работ, предпринятых афганцами, и по возможности воздвигнутых ими укреплений. Однако крепость стояла в пятидесяти верстах от берега, афганцы были бдительны и неумолимы к нашим разведчикам, и сведений об укреплении мы не имели»{71}. Как-то раз Ионов сетовал на недоступность Дейдади в присутствии Корнилова. Молча слушал молодой капитан сетования старого генерала, а в конце вечера попросил разрешения уехать в отпуск на три дня. Балуя симпатичного и старательного офицера, Ионов отпустил его, даже не спросив, куда он собирается ехать.

У Корнилова были знакомые туркмены, которых он любил за смелость и гордый нрав. Туркмены отвечали ему взаимностью, прежде всего потому, что он говорил на их языке так же хорошо, как и они сами. Не раз спрашивал русский офицер у них, что делается в Дейдади, но они лишь улыбались.

«— Поезжайте сами и посмотрите, что там делается, — сказал туркмен Корнилову, когда тот на настойчивый вопрос получил туманный и неопределенный ответ, — писал В. Севский. Вспыхнул Корнилов:

— Меня некому вести на том берегу, но я бы поехал, если бы нашлись проводники.

— Таксыр, я поведу тебя, если ты поедешь, — сказал один туркмен.

Другой прибавил:

— Но ты обещаешь нам, что ты не отдашься живым, если попадешь в плен. Будет неудача — мы все примем страшную смерть.

— Последняя пуля будет мне. Люди вашего народа не возьмут меня живым»{72}. В этот же вечер Корнилов обрил себе голову, подстриг усы, «вобрал в плечи» афганский полосатый халат и явился к готовым его сопровождать туркменам, которые не сразу узнали его. В сорока верстах от Термеза всадники нашли подходящее место для переправы. Сделав плот из козьих бурдюков, они сумели переправиться через бурные воды Аму-Дарьи.

На рассвете, отдохнув на постоялом дворе близ Дейдади, разведчики достигли крепости. Недалеко от Дейдади навстречу Корнилову подъезжает всадник. Туркмены предупреждают, что это афганский офицер, наблюдающий за крепостью. Заметив четырех всадников, он спрашивает их, кто они и куда едут. «Кланяется Корнилов афганцу и отвечает на его языке, четко выговаривая каждое слово:

— Великий Абдурахман, эмир Афганистана, собирает всадников в конный полк. Я еду к нему на службу.

— Да будет благословенно имя Абдурахмана, — отвечает афганец и проезжает дальше»{73}. Опасность миновала, и Корнилов со спутниками едет к крепости, попутно отмечая в памяти каждую деталь. Ему удается сделать пять фотоснимков и хладнокровно произвести съемку двух дорог, ведущих к российской границе. С тем же невозмутимым хладнокровием, какое проявляла группа в течение всей разведки, проехав пятьдесят верст по неприятельской территории средь бела дня, разведчики, при помощи команды охотников 13-го туркестанского батальона, переправляются на свой берег.

Вернувшийся из «отпуска» Корнилов молча подал генералу Ионову фотографии и объяснительную записку, в которой говорилось о том, что в случае боевых действий сложность положения российских войск состоит в том, что они будут оперировать в практически не освоенных и слабо укрепленных районах. Здесь же он предостерегал русское командование, в случае наступления на Афганистан, от втягивания войск в глубокие и узкие ущелья Гиндукушских гор. Удивлению Ионова не было предела.

— Но ведь вас же могли посадить на кол афганцы! — воскликнул генерал, обнимая разведчика.

— Я знал, на что шел, но зато вы получили необходимые вам сведения, — хладнокровно отвечал Лавр Георгиевич.

Ионов немедленно отправил в Ташкент, командующему войсками округа, подробный рапорт, требуя наградить капитана Корнилова орденом Святого Владимира с мечами и бантом. Но командующий посмотрел иначе на несанкционированную акцию. Генерал Ионов получил строгий выговор за то, что рисковал молодым способным офицером в делах, за которые афганцы «посадили бы Корнилова на кол»{74}. Сам же Корнилов получил выговор и угрозу месяца ареста за повторение подобного. Но выговор и угроза ареста — это одно, а взять на заметку инициативного, владеющего иностранными языками и способного к разведывательным операциям офицера — другое. В дальнейшем рекогносцировка, проведенная Корниловым, послужила отправным пунктом в мероприятиях по военной подготовке на границах Туркестана, а самому Корнилову стали поручать серьезные и ответственные задания.

Летом 1899 года ему поручают изучить район Кушки, направление на Мейман и Герат. В этом также непростом деле Лавру Георгиевичу опять помогают верные туркмены. Не успел Корнилов сдать эту работу, как в конце 1899 года ему поручают новую, серьезную и ответственную. Его командируют в Кашгарию. Командующий войсками Туркестанского военного округа генерал-лейтенант Н.А. Иванов в секретном рапорте на имя военного министра Куропаткина докладывал, что в Кашгарию «назначены были… Генерального штаба капитан Корнилов, помощником его 3-го Туркестанского стрелкового батальона подпоручик Кириллов и для заведывания почтовым сообщением между Кашгаром и Памирами 1-го Ташкентского резервного батальона поручик Бабушкин»{75}.

Кашгария, или Восточный Туркестан, по терминологии того времени, была практически неисследованной, древней (имеются упоминания в китайских источниках II века до Рождества Христова) и загадочной страной. Название Кашгария было дано этой местности по имени города Кашгара, бывшего одно время столицей независимого государства. Национальный состав населения был довольно разнообразен. Основную массу оседлого населения составляли так называемые «восточные туркестанцы», потомки «древних аборигенов этой страны, народа несомненно арийского происхождения, перемешавшегося с пришлыми тюрко-монгольскими племенами… В Южной Кашгарии хорошо сохранились отличительные признаки иранской расы, в Западной яснее выражена тюркская, а в оазисах Северной Кашгарии (начиная с Аксу) монгольская…»{76}. Китайцев же, живших там в то время, было всего 0,4 процента населения (меньше было только индусов и цыган, 0,3 и 0,1 процента соответственно). В конце XIX века Кашгария входила в состав Синьцзянской провинции Китая. На севере она граничила с Урумчийской и Илийской областями Синьцзянской провинции и с российской Семиреченской областью. На западе—с Ферганой, «русскими Памирами» и афганским Ваханом. На юге — с подконтрольными британцам Канджутом, Кашмиром и китайским Тибетом, а на востоке — с Ансийским и Куня-туффанским округами той же китайской Синьцзяндкой провинции{77}. Лежащая на пересечении древних караванных маршрутов Великого шелкового пути Кашгария открывала достаточно удобные выходы на российские территории — Алай, Тянь-Шань и Памир. Геостратегическое положение этой территории послужило причиной многолетнего англо-русского соперничества за политическое доминирование в этом регионе.

Экспедиция Корнилова совпала по времени с периодом наиболее активного изучения этой территории европейскими исследователями — шведским географом Свеном Гедином и британским археологом Марком Стайном, находки которого произвели «подлинную сенсацию в научном мире»{78}.

Сразу же по прибытии в Кашгарию Корнилов начинает активно работать — встречается с китайскими чиновниками и предпринимателями, налаживает агентурную сеть, много ездит по стране. Естественно и то, что отрад Корнилова находился в поле зрения как китайских властей, так и британской разведки. Британский консул Маккартни постоянно информировал разведывательный департамент штаба индо-британской армии о известных ему передвижениях русской группы.

Восемнадцать месяцев небольшой отряд из семи человек во главе с капитаном Генерального штаба Корниловым скитался по пустыням и оазисам Китайского Туркестана, по неприступным районам Тянь-Шаня, вдоль границ Ферганы, Семиречья, Индии и Тибета. Неделями и месяцами по обожженному солнцем и ветром краю ехал маленький караван, возглавляемый «сухощавым крепким человеком», заносившим на карту все изгибы гор и рек, все капризы природы. Для Корнилова была составлена специальная инструкция и определялись задачи и прежде всего: «…сбор точных и обстоятельных сведений военно-политического характера о Кашгарии вообще и Сарыколе в частности, а равно сбор тех же сведений о всех сопредельных с Кашгарией странах, причем имеете обратить особое внимание на деятельность везде там англичан и других»{79}. Русских разведчиков в Кашгарии интересовало буквально все — местные глинобитные крепости и укрепленные пункты (Кашгар, Яркенд, Сугун, Байлур и др.); вооруженные силы и их комплектование и организация; провиантские магазины и санитарные части; административное устройство, подати и повинности; численность, размещение и деятельность населения (земледелие, огородничество, садоводство, шелководство, скотоводство, рыболовство, горный промысел, ремесла и пр.); степень религиозности и воинственности людей, населявших этот край; температура воздуха в разное время года и фауна; леса, горы (Тянь-Шань, Алай, Заалайский хребет, Кунлунь, Сарыкольский хребет, Каракорум), пустыни, солончаки и болота; реки, озера и ключи. Особенный интерес представляли пути сообщения: с Памира, из Ферганы, из Семиречья, дороги внутри страны и в сопредельные территории. В этой экспедиции Корнилов продолжает совершенствоваться в восточных языках и наречиях.

В середине 1901 года разведывательная группа возвращается в Ташкент из своей опасной командировки. Итогом экспедиции стала подготовленная Корниловым и вышедшая в 1903 году книга «Кашгария или Восточный Туркестан», принесшая автору заслуженный успех. Эта солидная работа является существенным вкладом в географию и этнографию. Немаловажными являются военные прогнозы и геополитические выводы, сделанные автором.

«Кашгария, представляя собой далеко вдавшуюся между Индией и нашими владениями территорию Китая, охвачена последними с двух сторон и подвержена нашему вторжению из Ферганы и Семиречья, — пишет Корнилов. — От областей внутреннего Китая страна отделена обширными пустынями Хами и Юго-западной Монголии, поэтому в случае столкновения нашего с Китаем Восточный Туркестан явится второстепенным театром, почти совершенно обособленным от других театров Центральной Азии. Вступление наших войск в пределы этого театра может быть вызвано необходимостью: 1). Помешать китайцам притянуть войска, расположенные в Кашгарии, на главный театр, каковым при операциях, направленных против китайцев из туркестанского округа, является Илийский край; 2). Угрозой наступления к Хами, на единственный путь, связывающий Илийский край и Урумчи с областями Внутреннего Китая, ослабить упорство обороны китайских войск, действующих по ту сторону Тянь-Шаня; 3). Обеспечить спокойствие собственных границ, ввиду волнений, которые могут быть вызваны в Кашгарии столкновением нашим с Китаем на его северо-западной границе.

Занятие Кашгарии приведет нас в непосредственное соприкосновение с Северной Индией. Но вышеуказанные свойства южной (индийской) границы Восточного Туркестана и местности, прилегающей к ней, исключают возможность считать его плацдармом для наших операций к стороне Индии. Кашгария лежит вне той зоны, где разыграются главные акты борьбы между двумя могучими державами, Россией и Англией, соперничающими за преобладание в Азии. Однако англичане не отказываются от мысли включить в эту зону и Кашгарию, если не в смысле театра непосредственных боевых столкновений, то в смысле политической базы, которая дала бы им возможность оказать ближайшее воздействие, конечно, в направлении враждебном нам, на мусульманское население русского Туркестана и тем обеспечить себе лишние шансы в предстоящей борьбе»{80}.

Интересным и немаловажным является то, что работа Корнилова была «оценена» и британскими специалистами. Современный исследователь М.К. Басханов пишет, что, «работая в фондах India Office Library and Records, удалось установить, что картографический материал к британскому изданию “Военный отчет по Кашгарии” (1907) представляет собой сопровождаемые английским текстом планы городов и укреплений Восточного Туркестана, снятые на местности капитаном Корниловым и подпоручиком Кирилловым и опубликованные в работе Л.Г. Корнилова…»{81}.

По возвращении в Россию Корнилов получает свою первую награду — орден Святого Станислава 3-й степени. В том же 1901 году он с двумя казаками и двумя туркменами отправляется в новую командировку. На сей раз его путь лежал в Восточную Персию, в малоизведанные провинции Хоросан и Сеистан. Экспедиция в Персию была для Корнилова неожиданной. Он еще не оправился после напряженной и утомительной кашгарской командировки, да еще и «под именем члена Императорского географического общества, путешествующего с целью исследования некоторых научных вопросов»{82}. Из Ташкента Лавр Георгиевич выезжает в Асхабад, где тщательно готовится к новой экспедиции. Он изучает британские исторические и географические работы по Персии, материалы предшественников, побывавших там — капитана Стрельбицкого, поручика Баумгартена, штабс-капитана Туманского, капитана Орановского, поручика Риттиха, капитана Томилова.

В конце ноября 1901 года небольшой отряд подполковника Корнилова пересекает российско-персидскую границу и за несколько дней, проехав 275 верст, добирается до Мешхеда, где через российского генерального консула получает секретные инструкции. В инструкциях ставилась задача провести рекогносцировку персидско-афганского участка границы у Герата и Гильменда, а затем, двигаясь на юг, выйти в Сеистан. Там нужно было получить сведения о строящейся британцами в Белуджистане стратегической дороге.

В январе 1902 года Корнилов прибывает в Сеистан, где занимается выполнением возложенных на него задач: выезжает к афганской границе, чертит схемы и кроки местности. Нанеся на карту долину реки Гильменд, он приступает к заключительной, наиболее сложной части своей миссии — разведке строящейся англичанами Нушкисеистанской дороги. В течение полутора недель корниловский отряд совершает стремительный рейд по Южному Сеистану. Сбор нужных сведений происходил путем опроса местных жителей и странствующих купцов. Практически в каждом населенном пункте небольшой отряд делал привал и в местной чайхане велись долгие разговоры, в результате которых и получалась нужная информация. На основе полученной информации Корнилов сделал вывод о преувеличении военно-стратегического значения Нушкисеистанской дороги в упрочении британского военного положения. Эта дорога была важна прежде всего для усиления политического и торгового преобладания англичан на Среднем Востоке.

Обратный путь из Сеистана до Мешхеда проходил вдоль афгано-персидской границы. В этих знойных персидских пустынях и дебрях, населенных «суровыми жестокими племенами»{83}, экспедиция должна была пройти три с половиной тысячи верст, изучить географию районов, собрать этнографические материалы и представить точные, объективные и по возможности полные характеристики. Об опасности этого мероприятия говорит и то, что англичане — отважные путешественники и исследователи — обходили эту «Степь отчаяния — Дашти-Наумед» только по параллели{84}, не углубляясь в нее. Попытки путешественников проникнуть туда, как правило, оканчивались весьма печально. Смельчаки умирали от голода и невыносимой жары. В начале XX века на географических картах эта область современного Ирана изображалась, в прямом смысле, белым пятном с надписью «неисследованные земли». До Корнилова эти земли не посетил ни один европеец.

На сотни верст кругом лежали бесконечные пески, над которыми властвовал ветер. Воду находили с большим трудом, а единственной пищей отряда из пяти человек были мучные лепешки. Муку превращали в тесто на туркменском халате, затем пекли на углях. Силы лошадей и людей таяли. Поэтому разведчики были вынуждены избавляться от обременявшего их груза. Походные кровати и палатки, вьюки и утварь бросали в степи. Оставляли только самое необходимое: оружие, муку, бумагу и карандаши. Так тянулись месяцы изучения «Степи отчаяния».

Вернувшись в марте 1902 года в Ташкент, Корнилов привез богатейший материал географического, этнографического и военного характера: карты, схемы, зарисовки, дневниковые записи. Эти материалы он активно использовал в своих очерках, публиковавшихся в Ташкенте и Петербурге{85}.

Осенью 1903 года, после обязательного годичного командования «цензовой ротой» в первом Туркестанском стрелковом батальоне{86}, Корнилова командируют в Индию для изучения языков, нравов, обычаев и традиций народов Белуджистана. К этому времени, кроме обязательных немецкого и французского языков, он уже хорошо владел английским, персидским и урду. «При командировании меня в Индию, — писал Корнилов в своем отчете, — было решено, не входя в предварительные сношения с индо-британскими властями, предоставить мне самому озаботиться выбором средств для достижения поставленной цели; причем было признано неудобным, чтобы я ехал под чужой фамилией. В предвидении, что мне не удастся проехать в Сеистан, мне приказано попытаться осмотреть Пишинский укрепленный район, в случае же неудачи здесь — ограничиться осмотром оборонительной линии Инда»{87}.

В ноябре 1903 года Корнилов прибыл из Одессы в Константинополь, где первым делом посетил российского генерального консула П.Г. Панафидина. Рекомендательные письма и советы Панафидина очень пригодились Корнилову в дальнейшем. Так, например, консул посоветовал ему не скрывать своего офицерского звания, так как фамилия Корнилова наверняка известна британцам и по путешествиям в Кашгарии, и по пребыванию в Персии. Из египетского Порт-Саида на почтовом пароходе Лавр Георгиевич отправился в Бомбей. На этом пароходе он встретил двух британских офицеров, возвращавшихся из отпуска, которым была знакома его фамилия.

Из Бомбея Корнилов направился в город Пуна, где находился штаб Бомбейского округа. Там он встречается с английскими офицерами, в том числе и с командующим округа генералом А. Хантером. По его приглашению подполковник Корнилов присутствует на параде войск местного гарнизона. С профессиональным интересом он наблюдает за военнослужащими британской армии, с которой в случае боевых действий в Центральной Азии или Закавказье должны были столкнуться русские туркестанские и кавказские части. «Внешний вид войск был хорош, — писал Корнилов в своем отчете. — Красные парадные мундиры и белые каски ланкаширцев, оригинальное национальное одеяние шотландцев (Skill), “хаки” туземных полков, темные мундиры артиллерии, красивые темно-синие мундиры и цветные тюрбаны конницы, — все это, в общем, давало весьма эффектную картину…»{88} После Пуны Корнилов посещает Агру (военный центр британской Индии), Дели, Лагор, Джелум, Равалпинди, Пешавар, Хайдарабад, Кветту и другие индийские города и территории. Везде он встречается с англичанами, анализирует состояние британских колониальных войск. В 1905 году Главный штаб публикует его секретный «Отчет о поездке по Индии».

Путешествия по Афганистану, Китаю, Персии и Индии стали для Корнилова самым ярким временем в жизни. Позднее он любил об этом вспоминать, и всякий раз эти рассказы поднимали ему настроение. Будучи обычно человеком замкнутым, Корнилов в таких случаях становился на удивление словоохотливым. Это можно связать и с сожалением о прошедшей молодости, но свою роль играло и то, что тогда он чувствовал себя на своем месте. Корнилов — путешественник и разведчик был почти киплинговским персонажем с поправкой на русскую специфику. Но судьба готовила ему другую роль.

В июне 1904 года, по возвращении в Россию, Корнилова назначают столоначальником (начальником отдела) в Главный штаб{89}, в Петербург. Тридцатичетырехлетний подполковник настойчиво требует откомандирования на фронт начавшейся войны с Японией, но начальство не торопится посылать на войну «ученого исследователя, Пржевальского в обер-офицерском чине»{90}. Но Корнилов настойчив и в конце сентября получает должность «штаб-офицера при управлении 1-й стрелковой бригады»{91}, отправлявшейся на театр боевых действий.

ВОЙНА С ЯПОНИЕЙ

Одним из центральных направлений внешней политики России на рубеже веков была так называемая «большая азиатская программа», ставившая целью экономическое продвижение на рынки Дальнего и Среднего Востока, приобретение или захват новых территорий. По словам военного министра А.Н. Куропаткина, Николай II мечтал не только о присоединении Маньчжурии (Северо-Восточного Китая) и Кореи, но и о захвате Афганистана, Персии и Тибета. В 1898 году Россия получила от китайского правительства разрешение на строительство Китайско-Восточной железной дороги, проходящей через Маньчжурию. В 1898 году министр финансов С.Ю. Витте добился от Китая уступки: в аренду Порт-Артура и Дальнего. В Порт-Артуре была создана военно-морская база, что вызвало негативную реакцию со стороны Японии — произошло столкновение двух держав.

Пользуясь сложностями в англо-русских отношениях, Япония заключила союз с Британской империей. Война началась в январе 1904 года нападением отряда японских миноносцев на русский флот, стоявший на внешнем рейде Порт-Артура. Вооруженные силы России были значительно мощнее, чем у противника, и царское правительство не верило, что «маленькая» Япония первой нападет, поэтому основные силы сухопутной армии находились у западных и южных границ империи. Даже сделав ставку на войну с Японией, не было принято мер к отправке на Дальний Восток воинских контингентов. На Дальнем Востоке к 1904 году, по разным местам, было размещено около ста тысяч солдат{92} из более чем миллионной российской армии, а подвоз войск затруднялся недостроенностью Транссибирской магистрали на Кругобайкальском участке. В хорошо вооруженной и обученной немецкими инструкторами японской действующей армии насчитывалось более ста пятидесяти тысяч человек, не учитывая флот и резерв.

Решающее и определяющее значение в войне имело превосходство на море. Количественное превосходство японских кораблей по броненосцам и тяжелым крейсерам было незначительным, но они имели больше крейсеров и миноносцев. Они были новейшего типа, быстроходны и с лучшим артиллерийским вооружением. К сожалению, российское правительство недооценило роль флота в складывающейся ситуации, так как в случае превосходства на море победа России была бы обеспечена, потому что противник не смог бы высадиться в Маньчжурии. Примером недальновидной политики царского правительства может служить тот факт, что незадолго до войны Россия отказалась купить у Аргентины два новейших броненосца, которые немедленно были приобретены Японией{93}.

В середине апреля 1904 года начинаются боевые действия на суше, когда сорокапятитысячная Первая японская армия генерала Куроки наступает на девятитысячный отряд генерала Засулича в районе Тюренчена. В бою на реке Ялу русские войска терпят поражение. Потери русских составляют три тысячи человек, а японцев — чуть более тысячи. В конце апреля в районе Бицзыво высаживается Вторая японская армия генерала Оку, а у Дагушаня — Четвертая армия генерала Нодзу. В начале июня против Порт-Артура сосредоточиваются силы Третьей армии генерала Ноги.

В это время между главнокомандующим русским флотом адмиралом Алексеевым и командующим сухопутными войсками генералом Куропаткиным начинаются серьезные трения. Алексеев опасался за флот и призывал ударить всеми сухопутными силами по Второй японской армии, уже перерезавшей железную дорогу к Порт-Артуру. Куропаткин же ссылался на нехватку войск и опасности с фланга. Генерал от инфантерии А.Н. Куропаткин был крайне нерешителен. Легендарный генерал М.Д. Скобелев, у которого во время Русско-турецкой войны 1877—1878 годов Куропаткин был начальником штаба, говорил ему: «Помни, что ты хорош на вторые роли. Упаси тебя бог когда-нибудь взять на себя роль главного начальника, тебе не хватает решительности и твердости воли… Какой бы великолепный план ты ни разработал, ты никогда не сумеешь довести до конца»{94}. Из Петербурга приходит указание спасти Порт-Артур, и Куропаткин посылает против Второй японской армии один корпус генерала Штакельберга, который и был разгромлен превосходящими силами под Вафангоу.

После поражения под Вафангоу Куропаткин вновь получил предписание дать сражение японцам. 17 августа началась битва под Ляояном. Три наступавшие японские армии, с огромными потерями, были отброшены назад. Но Куропаткин не закрепил успех, а, наоборот, преувеличивая силы японских войск, приказал отступать к реке Шахэ. Следующее поражение русские войска потерпели там же, в районе реки Шахэ в сентябре. Несмотря на то что обстановка здесь была еще более благоприятной, чем под Ляояном, Куропаткин использовал только часть имеющихся сил. В результате обе стороны перешли к позиционной войне, продолжавшейся три месяца.

В конце ноября, после кровопролитных боев, японские войска взяли господствующие над Порт-Артуром высоты, а 20 декабря крепость была сдана. Падение Порт-Артура поставило точку в кампании 1904 года, а фактически и в войне в целом. Хотя после сдачи Порт-Артура война продолжалась еще почти восемь месяцев, принципиальных перемен в расстановке сил противников за это время не произошло.

Когда Корнилов с Первой стрелковой бригадой, преодолев тысячи верст Транссибирской магистрали и КВЖД, в декабре 1904 года прибыл на театр боевых действий, русская армия уже потерпела ряд поражений.

Первым сражением, в котором ему довелось принять участие, была битва под Сандепу. Петербург в очередной раз требовал от Куропаткина решительных действий, которые должны были выразиться в наступательной операции и победе. Порт-Артур еще не был сдан, и еще теплилась надежда на прорыв его блокады. В январе 1905 года в штабе Куропаткина «разработали» план грядущего наступления — Вторая Маньчжурская армия под командованием генерала О.К. Гриппенберга в составе ста двадцати пехотных батальонов и ста двух кавалерийских сотен и эскадронов, двенадцати инженерных рот, более четырехсот артиллерийских орудий должна была нанести главный удар по флангу японской армии генерала Оку и занять неприятельские позиции между реками Хунхэ и Шахэ на фронте Сандепу — Халентай. Огневую поддержку армии Гриппенберга должны были оказать соседние Первая и Третья Маньчжурские армии, которые сразу же после первоначального успеха переходили в наступление.

В ночь на 12 января началось наступление на деревню Сандепу. Артиллерийская подготовка должного результата не принесла, так как стреляли из легких, скорострельных орудий и огневые точки японцев подавлены не были. Первый Сибирский стрелковый корпус под командованием Г.К. Штакельберга внезапной стремительной атакой выбил противника и захватил всю линию реки Хунхэ.

Первая стрелковая бригада, в которой служил Корнилов, входила в состав Сводно-стрелкового корпуса и вместе со Второй и Пятой стрелковыми бригадами находилась в армейском резерве. С началом русского наступления этим стрелковым бригадам было приказано выдвинуться как можно ближе к месту событий. Первый Сибирский корпус выполнил поставленную перед ним задачу. Участвовавший в этих событиях А.А. Игнатьев вспоминал: «…дела у сибиряков шли, как казалось, блестяще: после занятия двух-трех деревень на правом берегу Хунхэ полки все той же славной 1-й бригады с вечера ворвались, а к рассвету овладели почти без потерь селением Хэгоутай, на левом берегу реки. Этим была выполнена основная задача, поставленная 1-му Сибирскому корпусу; вся 2-я армия получила возможность наступать на пресловутое Сандепу, не опасаясь за свой правый фланг. Сил у нее для этого было достаточно — целых три корпуса. Но каково же было мое негодование, когда первым распоряжением Штакельберга была срочная отправка 1-й бригады моего ляоянского друга Леша в распоряжение 8-го армейского корпуса — такова была диспозиция стратегов 2-й армии. Вместо развития удачно начатой операции мы лишились нашей лучшей бригады»{95}.

Утром 13 января русская артиллерия начала обстрел Сандепу и прилегающих территорий. Видимого успеха достигнуто не было, а густой туман затруднял движение наступавших русских войск. Из-за тумана некоторые полки сбились с курса и, вместо восточного, взяли юго-западное направление. В ночь на 14 января два полка 14-й дивизии генерала С.И. Русанова ворвались в какое-то китайское селение, из которого спешно ретировались японцы, «…к Штакельбергу подбежал один из адъютантов с радостной вестью:

— Победа! Сандепу взята!

…Составив подробное донесение Куропаткину, я отправился разыскивать в темноте телеграфную роту, — вспоминал граф Игнатьев, — чтобы лично удостовериться в отправке своей телеграммы… Совсем веселым вернулся я в нашу фанзу, но был сразу поражен угрюмым видом сидевших вокруг карты чинов штаба!

Сандепу не была занята!

Штурмовавшая ее 14-я дивизия, несмотря на то что уже была измучена тяжелыми трехдневными переходами, вызванными бестолковой переброской ее с одного места на другое, пошла в атаку с развернутыми знаменами. В тумане полки потеряли направление и, в конце концов, понеся тяжелые потери от пулеметного и ружейного огня, ворвались с наступлением ночи в какую-то соседнюю деревню, которую по ошибке приняли за Сандепу… В конечном итоге сам Куропаткин был введен в заблуждение и “утешил батюшкуцаря” телеграммой об “одержанной победе”. Конфуз получился большой»{96}. Взятый и обстреливаемый в течение двух дней населенный пункт оказался деревней Боатайцзы, находившейся на четыреста метров севернее Сандепу, а хорошо укрепленной Сандепу огонь русской артиллерии не принес никакого ущерба.

Дальнейшие попытки взять Сандепу не увенчались успехом. Японцы отразили все атаки 14-й дивизии, которая, потеряв свыше тысячи ста человек, вынуждена была отступить. Генерал Гриппенберг, узнав о «роковой ошибке», назначил на следующий день «отдых» войскам Первого Сибирского корпуса. В это время на правом фланге корпуса начинает атаковать неприятеля переправившийся через реку кавалерийский отряд под командованием генерала П.И. Мищенко, который «лично вел спешенных казаков в атаку, в которой и был ранен»{97}. Сибирский корпус по собственной инициативе стал снова наступать. Однако эта инициатива не получила поддержки «сверху», а корпусу приказано было прекратить наступление и перейти к обороне. Поэтому японское командование «получило» целые сутки для принятия мер против начавшегося наступления Второй Маньчжурской армии генерала Гриппенберга.

Генерал Мищенко, почувствовав возможность большого тактического успеха, обратился к Штакельбергу с просьбой начать наступление в восточном направлении, пока противник не подтянул туда резервы. Сибирские полки, перешедшие немедленно, благодаря решению Штакельберга, в наступление, сразу же добились видимых успехов — была практически уничтожена японская дивизия, защищавшая селение Сумапу. Теперь русские войска получили хорошую возможность взять в кольцо японские войска, сосредоточенные в Сандепу. Кавалерия генерала Мищенко стала выходить в японские тылы и заняла деревню Цзяньцзявопу. Сложившаяся обстановка требовала от русского командования решительных действий, так как победа становилась очевидной.

Но как только это стало известно командующему армией Гриппенбергу, он, мотивируя тем, что нельзя «ломать» общую позиционную линию, отдает Штакельбергу приказ остановиться. Тем временем японцы подтянули свои резервы и отбили Сумапу. «Наше новое поражение, — писал генерал Игнатьев, — приписывают в главной квартире как раз действиям славного 1-го Сибирского корпуса, поплатившегося на моих глазах сорока процентами своего состава за преступления высшего командования.

Решение об отступлении было принято Куропаткиным после получения от некоего генерала Артамонова, занимавшего участок на фронте бездействовавшей 3-й армии. Артамонову почудилось скопление каких-то крупных сил противника»{98}, что оказалось на руку русскому главнокомандующему, давно лелеявшему мечту отказаться от широких планов наступления. Попытки Первого Сибирского корпуса развить наступление не входили в планы Куропаткина, и виновным оказался не Артамонов, дезинформирующий командование, а инициативный и решительный барон Штакельберг, притянувший на себя значительные силы противника и обеспечивавший дальнейший успех. Первая и Вторая русские армии так и остались стоять в бездействии на своих позициях. Так закончилось январское наступление Второй армии. Под Сандепу потери русских войск составили около двенадцати тысяч человек, японцы же потеряли около девяти тысяч.

В это время Первая стрелковая бригада, находящаяся в резерве, то подтягивалась к Сандепу, то перебрасывалась на другой участок. Участие в боевых действиях бригада приняла только несколькими батальонами и всей артиллерией. Для подполковника Генерального штаба Корнилова участие в боях под Сандепу стало боевым крещением.

В 1905 году произошло два самых крупных сражения не только в ходе Русско-японской войны, но и по тем временам в мировой истории. На суше это была битва под Мукденом, в которой участвовало с обеих сторон свыше полумиллиона человек на более чем стокилометровом фронте. На море это было сражение в Цусимском проливе, когда в середине мая была полностью разбита русская эскадра под командованием вице-адмирала 3. П. Рожественского.

Сражение под Сандепу стало своеобразным прологом последней битвы этой войны — битвы под Мукденом.

12 февраля Пятая и Первая японские армии начинают яростно атаковать части Первой армии генерала Линевича. Начинается двухнедельное кровопролитное Мукденское сражение. Пять дней продолжался ожесточенный бой на фронте армии Линевича. «Если в предыдущих сражениях у Куропаткина имелся какой-то заранее намеченный план, — писал генерал Игнатьев, — то под Мукденом он как бы добровольно передал с самого начала всю инициативу в руки Ойямы, а тот играл с нами, как кошка с мышкой»{99}. 16 февраля японцы вводят в бой свою резервную ударную группу. Основной удар этой группы принимает на себя Сводно-стрелковый корпус, который располагался на правом фланге Второй армии. В сражение одновременно вступают все соединения и части корпуса.

Командир Первой стрелковой бригады докладывал в штаб корпуса, что к 15 февраля бригада занимала левый участок обороны корпуса и разведкой было установлено выдвижение значительных сил противника и спешное развертывание большого количества артиллерии{100}. Весь день 15 февраля японцы ведут артиллерийский и ружейный огонь по русским позициям. Русская артиллерия открывает ответный огонь, пытаясь отвлечь неприятеля от реки Шахэ, где продолжался нескончаемый бой. В следующий день японская артиллерия продолжает обстреливать позиции корпуса, а ранним утром 17 февраля, после массированной артподготовки, японская пехота атакует у деревни Чжаньтань центр и левый фланг корниловской бригады.

Подпустив противника максимально близко, роты 3-го и 4-го полков открывают ружейно-пулеметный огонь, сметающий наступавших японцев. Атаки японцев были отбиты, но и русские части понесли значительные потери. Утром 18 февраля бой у Чжаньтани разгорается с новой силой. Японская артиллерия открывает огонь по позициям 7-го пехотного полка, и в течение часа деревня была практически уничтожена. Командир бригады докладывал, что «вышли из строя все пулеметы, три роты 2-го и 7-го пехотных полков потеряли половину своего состава… Резервы с передачей 2-го батальона в распоряжение начальника левого участка исчерпаны»{101}. По решению командующего корпусом бригада оставляет свои позиции под Чжаньтанью.

По приказу Куропаткина в бой вводится последний резерв русских войск — 16-й корпус. Вторая русская армия вынуждена отойти на север, преграждая японцам путь к Мукдену, стратегически важному узлу обороны в тылу русских войск. 22 февраля в жестоком бою под Юхуантуном русские войска останавливают наступление японской армии генерала Оку. В следующий день остановлено наступление армии генерала Ноги. Японское наступление по всему фронту захлебнулось. Однако 24 февраля генерал Куроки прорывает фронт под Киузаном и вводит в сражение японскую гвардию, которая прорвалась в тылы Третьей Маньчжурской армии. Вечером того же дня Куропаткин отдает приказ об общем отступлении.

Отход частей Сводно-стрелкового корпуса проходил в обстановке общей неразберихи и хаоса. Штабы Второй армии оказались парализованными, и вся тяжесть ответственности за судьбы русских солдат легла на офицеров батальонного и полкового звена. Одним из таких офицеров, принявшим на себя ответственность за спасение людей, стал подполковник Корнилов. 25 февраля, собрав 1-й и 3-й стрелковые полки своей бригады, он доводит их до предместий Мукдена. Там он организует вынос раненых и больных из горящего госпитального барака. Отряд Корнилова, собранный из остатков 1, 2-го и 3-го стрелковых полков, выдвигается в направлении деревни Унготунь. Достигая северной окраины Мукдена, русские войска попадают под сильный огонь японской артиллерии. Корнилов приказывает рассредоточиться. Избежав больших потерь, выставив дозоры, бригада продолжает движение вдоль железнодорожного полотна. Недалеко от железнодорожного переезда у деревни Вазые Корнилов получает приказ генерала Церпицкого явиться к нему с командирами полков. Корнилов с офицерами прибывают в означенное место, но Церпицкого уже там нет. В это время послышалась перестрелка с запада, северо-запада и северо-востока. Японцы начинали окружать бригаду, стремясь перерезать пути отхода вдоль железной дороги. Корнилов принимает решение вернуться к бригаде, которая, «перевалив через железную дорогу, уже втягивалась в селение, — доносил Корнилов. — Ружейный огонь противника все усиливался. Северо-восточнее Вазые на высоте дер. Унготуня неприятель поставил пулеметы и начал обстреливать переезд через железную дорогу. Видя, что противник начинает охватывать нас со всех сторон, а начавшееся вновь обстреливанием шимозами увеличивало панику среди нижних чинов, отбившихся от полков, я решил занять селение, чтобы прикрыть отход обозов и разрозненных команд на север, где огонь был еще сравнительно слаб и, видимо, противник еще не успел сомкнуться… Приказав обстрелять расположение противника сильным огнем, я при помощи офицеров 1-го стрелкового полка послал поставить в команды людей разных полков, сбившихся в толпу, и, назначив им начальников из офицеров, отбившихся от полков, стал направлять их на север вдоль железной дороги. К сожалению, многие из солдат оказались пьяными, попрятавшись в фанзы, они не желали уходить даже под угрозою стрелять по ним»{102}.

Отстреливаясь и постоянно атакуя, войска бригады под командованием Корнилова в полном боевом порядке, со знаменами и ранеными перешли на восточную сторону железной дороги и прибыли на станцию Усутхай. В штабе армии в это время считали, что 1-я стрелковая бригада окружена и уничтожена. В заключение своего донесения о бое у деревни Вазые Корнилов писал, что считает своим долгом засвидетельствовать, что «1, 2 и 3-й полки, несмотря на крайнее утомление, большие потери, понесенные в предшествующих боях, недостаток в офицерах… и, наконец, несмотря на панику, охватившую части разных полков, отходивших по этой же дороге, держались на занятой позиции с непоколебимою твердостью под убийственным огнем пулеметов, шимоз и пехоты противника, ясно осознавая необходимость держаться для спасения других»{103}.

За личную храбрость и правильные действия, проявленные в бою у Вазые, Лавр Георгиевич награждается орденом Святого Георгия 4-й степени. Орден Святого Георгия был заветной наградой каждого офицера. Этот орден (полное его название — Императорский военный орден святого великомученика и победоносца Георгия) был официально учрежден 26 ноября 1769 года. В статуте ордена говорилось, что «ни высокий род, ни прежние заслуги, ни полученные в сражениях раны не приемлются в уважении при удостоении к ордену св. Георгия за воинские подвиги; удостаивается же оного единственно тот, кто не только обязанность свою исполнял во всем по присяге, чести и долгу, но сверх сего ознаменовал себя на пользу и славу Российского оружия особенным отличием»{104}. Заслужить этот орден в боевой обстановке было чрезвычайно трудно. Так, за первые сто лет существования этой награды орден 4-й степени за храбрость, проявленную в бою, получили 2239 человек, 3-й степени — 512, 2-й — 100 и 1-й — только 20 человек{105}. Среди удостоенных высшей, 1-й степени были выдающиеся российские военачальники — П.А. Румянцев, А.Г. Орлов, А.В. Суворов, М.И. Кутузов, М.Б. Барклай-де-Толли. Кавалерами 2-й степени были Ф.Ф. Ушаков, П.И. Багратион, М.И. Платов, А.П. Ермолов, П.С. Нахимов, М.Д. Скобелев. Последним кавалером ордена Святого Георгия 2-й степени стал современник Л.Г. Корнилова, генерал от инфантерии Н.Н. Юденич, награжденный в 1916 году за Эрзерумскую операцию. В числе награжденных орденом 3-й степени в годы Первой мировой войны — генералы А.А. Брусилов, А.Е. Гутор, А.М. Каледин, А.И. Деникин, Л.Г. Корнилов… В декабре 1905 года Корнилов «за боевые отличия»{106} получает чин полковника.

После неудачного сражения под Мукденом русские армии вынуждены были отступить на север. В начале марта русские войска сосредоточились на Сыпингайских позициях, а Корнилов, назначенный начальником штаба авангарда, находился на передовой у деревни Шуаныыуза. В конце марта он участвует в боях корпуса на Цулюну. С апреля по декабрь находится Корнилов на Сыпингайской позиции, участвует в переформировании частей бригады в дивизию. В конце декабря Лавр Георгиевич сдает должность начальника штаба Первой стрелковой бригады и отправляется в Петербург, в распоряжение Главного управления Генерального штаба.

НА ВОЕННЫХ И ДИПЛОМАТИЧЕСКИХ ПОСТАХ

1 мая 1906 года полковник Корнилов назначается делопроизводителем Управления генерал-квартирмейстера Генерального штаба. На этом посту он прослужил всего одиннадцать месяцев. За это время Корнилов совершает ряд поездок в Европу, Туркестан и на Кавказ. В апреле 1907 года его — одного из самых способных офицеров Генерального штаба, крупного специалиста-востоковеда — назначают военным агентом России в Китай. Четыре года проведет он на этом посту.

В начале XX века ведущие мировые державы — Британская империя, Франция, Германия, Япония и Североамериканские Соединенные Штаты сосредоточивали свои усилия по контролю за Китаем. Россия также имела там свои интересы. Через Маньчжурию, из Забайкалья на Дальний Восток, тянулась Китайско-Восточная железная дорога. Интерес России к Китаю диктовался насущными экономическими, политическими и военными интересами.

«Новый народ, жизнь великой Срединной империи захватили Корнилова, — писал В. Севский. — Китай подымается, он разогнет могучую спину и покажет кулак маленькой Европе. К нему надо присмотреться, его надо изучать»{107}. Полковник Корнилов снова возвращается к любимому делу — исследовательской и разведывательной работе. Он продолжает изучать и совершенствовать китайский язык; с разрешения китайских властей путешествует по пограничным с Россией областям; беспрепятственно посещает провинциальные города; знакомится с крепостными сооружениями и коммуникациями; изучает историю страны, традиции и обычаи китайского народа. Верхом он объехал собственно Китай, Монголию, Тарбогатай, Илийский край, Синьцзян и уже знакомую Кашгарию. Все свои наблюдения Корнилов записывает, чтобы потом написать большую книгу о жизни современного ему Китая. Собираемые разведывательные данные он регулярно отправляет в Генеральный штаб и Министерство иностранных дел. Так, только в 1909 году генерал-квартирмейстер получил серьезные отчеты Корнилова «О полиции Китая», «Описание маневров китайских войск в Маньчжурии», «Телеграф Китая», «Охрана императорского города и проект формирования императорской гвардии».

Многие факты различных по времени экспедиций и путешествий Корнилова обросли мифами и легендами. Не обошлась без легенды и его жизнь в Китае.

Как-то Корнилов выяснил, что китайцы скрывают от посторонних глаз отряд своих войск, который обучают по европейскому образцу. Больше всего китайцы опасались острого глаза русского военного дипломата. Корнилов не был бы Корниловым, если бы не попытался проникнуть в тайну этого отряда. Он одевается «в пышный китайский балахон, — пишет современник, — голову покрывает шапочкой с шишечками мандаринов и едет в город, где стоит китайский отряд»{108}. Себя Корнилов называет губернатором какой-то провинции, чуть ли не посланником «самого сына неба — Богдыхана». Его встречают с почестями, а отряд проходит церемониальным маршем мимо «русского мандарина», которому докладывают все, что должен знать посланник «сына неба».

Донесения военного агента в Китае внимательно изучались и оценивались в Генштабе и МИДе. Оценка деятельности Корнилова выразилась в награждении его в 1909 году орденом Святой Анны 2-й степени. Это был пятый российский заслуженный им орден, а еще в 1906 году он награждается мечами к ордену Святого Станислава 2-й степени и в 1907-м — Золотым (Георгиевским) оружием.

Однако боевой офицер и разведчик, герой минувшей войны не вписался в дипломатический мир. Он оказался чрезмерно независимым и самостоятельным. У полковника Генерального штаба Корнилова портятся отношения сначала с поверенным в делах русской дипломатической миссии в Пекине Арсеньевым, который в 1908 году писал в МИД, что вынужден «донести до сведения о ненормальных отношениях, создавшихся здесь между Военным Агентом и вверенной моему управлению Императорской миссией»{109}, а затем и с полномочным послом России в Китае Гирсом. Гире был опытным дипломатом, имевшим обширные связи в петербургских государственных, дипломатических и светских кругах. Конфликт между послом и военным атташе нарастал, а когда их отношения окончательно испортились, Корнилов был отозван из Пекина в Петербург. В сентябре 1910 года он получает уведомление генерал-квартирмейстера Генерального штаба генерала Ю.Н. Данилова о сдаче должности{110}. Возвращается Корнилов в Россию не по железной дороге, а совершив путешествие по Западной Монголии и знакомой уже Кашгарии. Целью такого пятимесячного путешествия было ознакомление с вооруженными силами Китая, дислоцировавшимися близ российской границы.

В Китае русский военный дипломат активно помогает российским офицерам, прибывавшим туда в командировки (например, полковнику Маннергейму, путешествующему через Китай и Маньчжурию в Японию), знакомится как с коллегами из разных стран, так и с местными военнослужащими. Так, он познакомился с подающим надежды молодым армейским офицером Чан Кайши — будущим президентом Китайской республики.

Успехи Корнилова в Китае были несомненны. Он получил признание у иностранных дипломатов, о чем свидетельствуют награды Британии, Франции, Германии и Японии, пожалованные ему в этот период.

По возвращении в Россию, в феврале 1911 года, полковник Корнилов получает назначение командиром 8-го пехотного Эстляндского полка, расквартированного в Варшавском военном округе. Но, едва вступив в должность командира полка, в июне того же года он получает новое назначение.

Корнилов отправляется в уже знакомые ему места, в Маньчжурию, получая должность начальника 2-го Заамурского отряда пограничной стражи. В состав этого отряда входили 1, 2-й и 3-й конные и 3-й и 4-й Заамурские полки. По договоренности с правительством Китая 2-й Заамурский отряд охранял Китайско- Восточную дорогу в полосе ее прохождения. В начале июня 1911 года Корнилов прибывает в Харбин, а в декабре 1911 года получает чин генерал-майора.

Штаб 2-го Заамурского отряда пограничной стражи находился в столице КВЖД — Харбине, там же были расквартированы два конных полка и один пехотный.

Служба на любой границе является нелегким делом. Охрана же КВЖД, связывавшей русский Дальний Восток по суше с Россией, была делом ответственным и нелегким вдвойне. Потенциальными нарушителями и противниками являлись хорошо вооруженные многочисленные китайские бандиты-хунхузы, контрабандисты и японские шпионы. В начале XX века регулярные разбойничьи рейды хунхузов в районах приграничной полосы и в районе полосы отчуждения КВЖД представляли весьма определенную проблему для российских и китайских властей. Хунхузы (в переводе с китайского «краснобородые») отличались тем, что грабили не только местное население, но и непосредственно КВЖД и ее сотрудников. Не проходило и дня, чтобы от хунхузов не пострадали мирные жители, работники железной дороги и пограничники. Хунхузы были известны Корнилову по войне с Японией, когда, нанятые японцами, совершали бандитские рейды по тылам русских армий. В борьбе с хунхузами генерал Корнилов действовал оперативно и решительно. Банды хунхузов, замеченные вблизи железной дороги, преследовались и по мере возможности уничтожались, а пленные передавались китайским властям, которые с ними не церемонились. Как правило, хунхузов ждала смертная казнь «путем отсечения мечом головы».

Приходилось воевать Корнилову не только с хунхузами и контрабандистами, пытающимися проникнуть в таежные районы России для обмена спирта и шелка на золото, но и со своими российскими чиновниками и казнокрадами. В 1912 году начальник Заамурского округа генерал-лейтенант Е.И. Мартынов приказал Л.Г. Корнилову произвести «дознание о систематическом снабжении войск, расположенных в Маньчжурии, недоброкачественными продуктами»{111}. В результате расследования подтвердились не только факты систематического снабжения войск некачественными продуктами, но и их порча в результате халатности чиновников, и взяточничество.

«В результате, — пишет генерал Мартынов, — дело было передано военному следователю, причем по постановлению прокурорского надзора, к следствию были привлечены, в качестве обвиняемых, помощник начальника округа генерал-лейтенант Сивицкий и другие деятели хозяйственного управления»{112}. Материалы многомесячного расследования полковника Данилова показали истинные размеры тотального воровства и взяточничества. Однако тогдашний «шеф пограничной стражи» В.Н. Коковцев, одновременно являющийся еще и министром финансов, пытаясь прикрыть эти вопиющие злоупотребления, «выхлопотал 2 февраля 1913 года высочайшее повеление о прекращении следственного производства»{113}. В это же самое время генерал Сивицкий и его «подельники» пишут в Петербург письма, в которых обвиняют Мартынова и Корнилова в «преступной предвзятости, подтасовке фактов и организации травли чинов управления снабжения по личным мотивам»{114}. Когда дело было прекращено, начальник Заамурского округа генерал Мартынов, известный своей порядочностью и честностью, «не желая при таких условиях продолжать службу, вышел в отставку». Сразу же после этого он публикует некоторые материалы следствия, за что и был предан суду.

Генерал-майор Корнилов, по его личной просьбе, был переведен из Пограничной стражи обратно в Военное ведомство. Он был назначен командиром 1-й бригады 9-й Сибирской стрелковой дивизии, расположенной во Владивостоке. Непосредственно во Владивостоке размещался штаб дивизии, а 1-я бригада располагалась на острове Русский, закрывавшем собой вход во внутреннюю гавань порта, бухту Золотой Рог. Укрепления, сооруженные на этом острове, входили в состав Владивостокской морской крепости, а сибирские стрелки предназначались для пехотного прикрытия артиллерийских батарей и фортов, а также для отражения возможных неприятельских десантов.

Однако на Дальнем Востоке, на берегу Тихого океана, Корнилову не довелось долго прослужить. Началась Первая мировая война.

ВЕЛИКАЯ ВОЙНА

15 (28) июня 1914 года в боснийском городе Сараево были убиты эрцгерцог Франц Фердинанд и его жена герцогиня Гогенберг. Выстрелы в Сараеве стали первыми выстрелами новой войны и отозвались громовым эхом в столицах многих европейских держав. Повод к войне был найден, и все европейские государства демонстрировали свою готовность к решительным действиям. Особую активность в эти дни проявляла Германия.

25 июня Австро-Венгрия объявляет свои претензии в ультимативной форме Сербии: прекращения антиавстрийской пропаганды, удаления с государственной и военной службы враждебно настроенных к империи Габсбургов чиновников и военнослужащих, проведения совместного расследования, ввода в страну контингента австро-венгерских войск и т. д. Сербия пошла на серьезные уступки, кроме въезда в страну австрийских чиновников и военных. Это не удовлетворило правительство Франца-Иосифа, и 15(28) июля Австро-Венгрия объявляет Сербии войну.

17 июля в России начинается всеобщая мобилизация, а 19 июля (1 августа) Германия, не дождавшаяся от России удовлетворения своего требования о прекращении мобилизации, объявляет ей войну, а 21 июля (3 августа) — Франции. 4 августа в войну вступает Британия. 6 августа, под напором Германии, Австро-Венгрия объявляет войну России. Так началась Первая мировая война, в которой приняло участие 38 государств с населением свыше полутора миллиардов человек.

В середине августа 1914 года Корнилов прибывает в действующую армию, где получает должность командира 1-й стрелковой бригады 49-й пехотной дивизии, входившей вместе с 48-й дивизией в состав XXIV армейского корпуса 8-й армии Юго-Западного фронта. Командовал 8-й армией, в которую входили десять пехотных и три кавалерийские дивизии, известный генерал А.А. Брусилов, который позже напишет: «Корнилова я узнал в 1914 году при прибытии XXIV корпуса во вверенную мне армию. Он состоял командиром бригады, но тут же в начале военных действий, по ходатайству командира корпуса Цурикова, был мною назначен командующим 48-й пехотной дивизии. Это был очень смелый человек, решивший, очевидно, составить себе имя во время войны. Он всегда был впереди и этим привлекал к себе сердца солдат, которые его любили. Они не отдавали себе отчета в его действиях, но видели его всегда в огне и ценили его храбрость»{115}.

Выполняя задачу Ставки Верховного главнокомандующего, в середине августа войска Юго-Западного фронта наступают на Львов. Армия генерала Брусилова наступает южнее армии Рузского, на уступе назад на фронт Ходоров-Галич совместно с 3-й армией ведет ожесточенные бои на реке Гнилая Липа. Бригада Корнилова принимает активное участие в захвате Галича, сильно укрепленного узла обороны австро-венгерской армии.

За личное мужество и умелое руководство войсками бригады в сражениях под Львовом и Галичем Корнилов награждается орденом Святого Владимира 3-й степени с мечами.

25 августа Корнилов назначается командиром 48-й пехотной дивизии, раньше называвшейся Суворовской, в состав которой входили 189-й Измаильский, 190-й Очаковский, 191-й Ларго-Кагульский и 192-й Рымникский полки. До войны дивизия дислоцировалась в Казанском военном округе, а полки имели славную, более чем столетнюю историю. Очаковский полк был создан в 1804 году, а остальные в 1811-м.

Корнилову, как командиру дивизии, приходилось принимать ряд решений в сложной боевой обстановке. Как правило, он оценивал не только собственные возможности и потенциал противника, но и моральное состояние своих войск. Моральный дух своей дивизии командир не только «оценивал», но и старался развивать и поддерживать. Ведь он во многом основывался на быте и повседневной жизни: наличии хорошей полевой кухни, различных лавочек, где офицеры и солдаты могли что-то приобрести, сапожной и швейной мастерских, санчасти и многого другого. Всему этому Корнилов придавал особое значение. Пристальное внимание командир уделял артиллеристам, но и спрашивал с них строго, а неизбежную потерю артиллерийских орудий в бою переживал как личную трагедию.

От подчиненных он требовал такого же отношения к службе — активных действий, инициативы, четкого исполнения приказаний, отцовского отношения к «нижним чинам». Очень часто приходилось командиру 48-й дивизии спать всего по несколько часов в сутки. У воевавших вместе с ним «в памяти он так и остался — в землянке, где обосновался штаб дивизии, глубокой ночью при мерцающем масляном фонаре сидит сухопарый генерал с уставшими глазами»{116}. Штаб Корнилова, как правило, располагался в зоне, доступной для ружейного и пулеметного огня противника, что заставляло штаб работать очень интенсивно.

Энергичный и требовательный, не жалеющий себя Корнилов не всегда устраивал начальство. Возможно, поэтому у него и не сложились отношения с командиром корпуса генералом Цуриковым и командующим армией генералом Брусиловым. Последний в своих «Воспоминаниях» писал, что был готов отстранить Корнилова от должности и предать суду. Цуриков же просто порочил боевую репутацию Корнилова, давая показания следствию, разбиравшему действия начальника 48-й дивизии в апреле 1915 года. Но это будет потом.

В конце августа 1914 года австро-венгерские войска предпринимают массированное наступление на корпуса 3-й армии генерала Н.В. Рузского в районе Равы Русской. Разгораются бои и на левом фланге 3-й армии, в полосе 8-й армии генерала Брусилова. Превосходящие силы противника наступают на участок, удерживаемый корпусом Цурикова. Брусилов приказывает Цурикову удерживать центр и правый фланг, а левым флангом (48-й дивизии) отойти, занять позиции и вести оборонительные бои. Прибывший к Брусилову начальник штаба XXIV армейского корпуса генерал-майор Трегубов просит разрешения 48-й дивизии не отступать, а оставаться на занимаемых позициях. Брусилов отстраняет Трегубова от должности, назначив вместо него генерала Байова{117}. Позднее Брусилов писал, что на второй день боя правый фланг «держался на месте и напор противника стал слабее, чем в предыдущий день; в центре VII и VIII корпуса, хотя и с трудом и большими потерями, также удержались на своих местах; но левый фланг, к сожалению, как я это предвидел, потерпел крушение. 48-я пехотная дивизия была охвачена с юга, отброшена за реку Щерик в полном беспорядке и потеряла 28 орудий. Неприятель на этом фланге продолжал наступление, и если бы ему удалось продвинуться восточнее Миколаева с достаточными силами, очевидно, что армия была бы поставлена в критическое положение»{118}. Создается впечатление, что виной всему была корниловская дивизия, не выполнившая приказа об отходе на другие позиции.

Многие историки сходятся во мнении, что сейчас довольно трудно определить степень чьей-то вины. Можно предположить, что приказ Брусилова запоздал. Сам Брусилов отмечал, что телефонная и телеграфная связь штаба армии с XXIV корпусом была нарушена, а восстановлена только «к полудню следующего дня». Возможным является и то, что Корнилов просил остаться на занимаемых позициях для того, чтобы не делать ночного марш-броска на необорудованные позиции. Однако несомненно и то, что причины неудачи корпуса Цурикова в целом и корниловской дивизии в частности кроются в просчетах самого брусиловского штаба. В штабе не усмотрели вовремя возможности подхода свежих австрийских частей к участку обороны корпуса Цурикова. И неожиданно для русских 4-й венгерский корпус с троекратным превосходством начинает наступление на участке дивизии Корнилова. Брусилов начинает спешно искать резервы. Но их под рукой нет.

Тем временем доблестные полки 48-й дивизии, несмотря на большие потери, отражают атаку за атакой. Не менее тяжелое положение складывается и у соседей Корнилова, 49-й пехотной дивизии. Положение от полного разгрома спас конный корпус генерала Павлова, вовремя атаковавший венгерских пехотинцев в ночном бою. Противник был вынужден отступить. События этих недель войны получили название «Галицийской битвы», являвшейся, по выражению известного русского военного историка А.М. Зайончковского, «сложной стратегической операцией»{119}.

В начале сентября разгораются кровопролитные бои под Варшавой. 4 сентября все армии Юго-Западного фронта должны были перейти в общее наступление{120}. 4, 5-я и 9-я армии Юго-Западного фронта активно сражаются в районе Ивангорода и под Кельцами. 3-я же и 8-я армии, оставленные в Галиции, занимают оборонительный рубеж по реке Сан. Общее командование этими русскими силами возлагалось на генерала Брусилова. В это же время австрийское командование перегруппировывает свои силы с целью нанесения удара в Галиции. Брусиловские войска были вынуждены втянуться в затяжные оборонительные бои.

В конце сентября по всей линии фронта 8-й армии, от Хырова до Стрыя, начинаются кровопролитные бои. Русские войска, сдерживая стремительный натиск австро-венгерских частей, зачастую сами переходили в атаки. Неоднократно позиции переходили из рук в руки. Войска с обеих сторон имели большие потери. 11 октября XXIV армейский корпус, разгромив австрийские войска армии генерала Бем-Эрмоли, вышли во фланг противника и начали наступление. Австро-венгерские войска дрогнули и начали отступать по всему флангу. 22 октября 1914 года закончилось Хыровское сражение.

В это же время штаб Юго-Западного фронта получает указание Ставки о наступлении. Обеспечивая наступление основных сил фронта на виленском направлении, 8-я армия переходит к активным действиям в Карпатах.

10 ноября в ночном бою при Такошанах у Лупковского перевала группа добровольцев 189-го Измаильского полка 48-й дивизии под личным командованием Корнилова прорывает позиции австрийцев. Воспользовавшись паникой в расположении австрийских войск, отряду Корнилова удалось захватить 1200 пленных, а плененный австрийский генерал Рафт, пораженный смелостью, яростью и малочисленностью русских, сказал, что «Корнилов — не человек, стихия»{121}.

11 ноября войска корниловской дивизии начинают спуск с Лупского перевала. Австро-венгерские войска еще не оправились от поражения, не имели перед русскими частями сплошного фронта обороны, и поэтому соблазн наступления со стороны русских был велик. Вместе с 48-й дивизией начинают наступать и другие части 8-й армии: 2-я сводно-казачья дивизия и VIII корпус. Командиры частей запрашивают штаб армии о дальнейших действиях — наступать ли дальше или закрепиться на достигнутых позициях. Брусиловский штаб колеблется. Достаточных сведений о противнике нет, свои войска измотаны и нуждаются в отдыхе, обозы отстали. Позже, в своих воспоминаниях, Брусилов отметит, что приказа переходить Карпаты частям своей армии он не давал, а Корнилов действовал вопреки имевшимся распоряжениям. «Корнилов, — пишет Брусилов, — опять отличился в нежелательном смысле: увлекаемый своею жаждой отличиться и своим горячим темпераментом, он не выполнил указания своего командира корпуса и, не спрашивая разрешения, скатился с гор и оказался, вопреки данному ему приказанию, в Гуменном; тут уже хозяйничала 2-я сводная казачья дивизия, которой и было указано, не беря с собой артиллерии, сделать набег на Венгерскую равнину, произвести там панику и быстро вернуться назад. Ген. Корнилов возложил на себя, по-видимому, ту же задачу, за что и понес должное наказание. Венгерская дивизия, двигавшаяся от Унгвара к Турке, свернула на Стакчин и вышла в тыл дивизии Корнилова. Таким образом, он оказался отрезанным от своего пути отступления; он старался пробраться обратно, но это не удалось, ему пришлось бросить батарею горных орудий, бывших с ним, зарядные ящики, часть обоза, около 2 тысяч пленных и с остатками своей дивизии, бывшей и без того в кадровом составе, вернуться тропинками»{122}.

Сам же Корнилов, в своей записке «Закарпатский поход. Боевые действия 48-й пехотной дивизии с 26 октября по 20 ноября 1914 г»., указывал, что дивизия оказалась за Карпатами не по его инициативе, а «в результате развития оперативной обстановки в течение 10—12 ноября 1914 года»{123}. В этом документе он не упоминает о приказе Брусилова, запрещающем переход Карпат. Другие приказы, относящиеся к этому периоду, отражаются и даже частично приводятся. Все это позволяет предположить, что если и был приказ Брусилова, то его Корнилов мог и не получить из штаба корпуса, а потому и действовал в соответствии со сложившейся боевой обстановкой.

15 ноября, после ожесточенных боев и атак местечка Такошаны, Корнилов начинает организованно выводить свою дивизию обратно, на карпатские перевалы. Выводить планомерно, без паники и деморализации частей. «Раненые и больные, — указывает Корнилов, — были подняты санитарным обозом, обывательскими повозками и, кроме того, их разместили по всем повозкам, где нашлось место… Части дивизии отошли без помехи со стороны противника, и только при отходе последних рот Измаильского полка, на рассвете, 15 ноября, противник попытался атаковать их из Синна, но, встреченный несколькими залпами измаильцев, тотчас же прекратил наступление. Подъем обозов и артиллерии на тяжелый, плохо разработанный перевал у д. Тюскес продолжался всю ночь… К вечеру 20 ноября. Следуя усиленными переходами, 48-я дивизия со всей артиллерией и обозами сосредоточилась в г. Санок, а на следующий день выступила двумя эшелонами к Гремнику»{124}. В этом же документе Корнилов указывает, что менее чем за месяц боев его дивизия взяла в плен более 6800 человек, в том числе одного генерала, а потери 48-й дивизии составили убитыми около 600 человек, ранеными чуть более 2500 и без вести пропавшими около двух тысяч человек.

После недельной передышки войска Юго-Западного фронта снова вступают в бой. В конце ноября разгорается ожесточенное Лимановское сражение, в котором принимают участие войска 3-й армии генерала Радко-Дмитриева и VIII и XXIV армейские корпуса 8-й армии Брусилова. В этом сражении полки корниловской дивизии перебрасываются с одного участка фронта на другой. В начале декабря 48-я дивизия, прозванная «Стальной», участвует в решающем наступлении корпуса, разбивает противника в боях под Гоголевым и Варжише и доходит до Карпат. В середине декабря, после ожесточенного боя корниловская дивизия занимает Крепну в Карпатах, на дороге из Земиграда в Сбор. В конце декабря на карпатском фронте наступает затишье: наваливший снег перекрыл все перевалы, горные дороги и тропы. 48-я пехотная дивизия, занимая район вдоль дороги Земиград — Сбор, получает короткий незапланированный отдых.

К январю 1915 года четыре месяца наступательной войны обескровили Российскую императорскую армию. Генерал Брусилов писал, что к началу кампании 1915 года регулярная армия исчезла и ее заменила армия, состоявшая из неучей. В армии прежде всего не хватало офицеров. Во многих частях было только 30 процентов положенных по штату офицеров. Огромные потери понес и унтер-офицерский состав. «Кадровых офицеров, — пишет А.А. Брусилов, — в строю было очень мало, примерно 5—6 на полк; остальной состав офицеров, также в недостаточном количестве, состоял из прапорщиков, наскоро и плохо обученных, из части которых уже впоследствии на практике выработались хорошие командиры. Были не только роты, но и батальоны, во главе которых находились малоопытные прапорщики. Старых унтер-офицеров также почти не было…»{125} Первые месяцы войны подчеркнули и огромное значение проблемы руководства массовыми армиями. Так, с первых же сражений возник кризис командования во французской и русской армиях. А.М. Зайончковский указывает, что французский главнокомандующий Жоффр в течение первого месяца войны отрешил от должности около 30 процентов высшего командного состава, а «в русской армии процент негодного командного состава был еще выше»{126}. Но в русской армии отчисления не проводились.

На рубеже 1914 и 1915 годов обе противоборствующие коалиции пришли к выводу, что расчет на кратковременную войну оказался ошибочным и что война протянется еще не один год. Зимой 1915 года становится ясно, что Восточный фронт является главным для армий центральных держав. Основные операции в этом году развивались именно между русскими и австро-германскими армиями{127}.

В январе 1915 года происходит новое наступление «Стальной» дивизии Корнилова, в результате которого был занят главный гребень Карпат на линии Альзопагон — Фельзадор. В феврале этого же года за умелое руководство, проявленное в боях, Л.Г. Корнилова производят в генерал-лейтенанты, а его имя становится широко известным в действующей армии. «Странное дело, — писал А.А. Брусилов, — генерал Корнилов свою дивизию никогда не жалел, во всех боях, в которых она участвовала под его начальством, она имела ужасающие потери, а между тем офицеры и солдаты его любили и ему верили. Правда, он и себя не жалел, лично был храбр и лез вперед, очертя голову»{128}.

После небольшой передышки, в начале марта, опять бои — 48-я дивизия отличается при прорыве обороны 3-го австро-венгерского корпуса. В каждом бою Корнилов выбирал себе наблюдательный пункт в непосредственной близости к передовой и устанавливал наилучшую, насколько возможно, связь со всеми частями и штабом. «Так я могу видеть бой своими глазами и управлять им», — говорил командир «Стальной» дивизии{129}. Перед операцией Корнилов подолгу изучал карту местности, где должны были развиваться события. Точное знание местности, наряду с феноменальной памятью, часто выручало его из самых сложных передряг.

Изощренная наблюдательность настоящего разведчика и исследователя, хладнокровный расчет и спокойствие часто поражали окружающих.

Так, например, в боях за городом Турка в Карпатах корниловская дивизия вела упорные бои с лучшими частями противника — боснийскими стрелками и венгерскими полками 7-го корпуса. Спокойно, несмотря на интенсивный вражеский обстрел, Корнилов наблюдает за ходом боя. Внезапно он спрашивает начальника штаба: «Что случилось в Очаковском полку?» Начальник штаба отвечает, что до исправления перебитого телефонного провода ответить невозможно. «Немедленно пошлите туда две роты из моего резерва, австрийцы вновь обходят наш левый фланг», — приказывает командир. Окружающие генерала офицеры, как ни смотрели на позиции Очаковского полка, ничего не смогли углядеть, кроме кучки солдат, залегших в придорожной канаве. Когда направленные роты поддержки были уже у цели, связь была восстановлена, и первое донесение командира Очаковского полка заключалось в просьбе о помощи против обходивших его левый фланг австрийцев{130}. По фигурам нескольких солдат Корнилов смог понять обстановку и принять правильное решение.

Еще одним качеством Корнилова, запомнившимся всем, кто его знал, была его поражающая храбрость. Иногда казалось, что он буквально играет со смертью. В боях под Самбором русских и австрийцев разделяло всего сто шагов. Однажды Корнилов шел по окопам во время обстрела со стороны противника. Ротный командир предупредил его, что, проходя у бойниц, нужно пригибать голову. Но Корнилов молча остановился у бойницы, медленно поднял бинокль и начал рассматривать вражеские позиции, потом также медленно отвернулся. Не успел он после этого сделать двух шагов, как позади него упал убитый солдат. Генерал перекрестил его и тихо прошептал: «Видно, не судьба еще…»{131}

В этих словах, как нам кажется, и скрыто объяснение. Страх за свою жизнь естествен для человека, но не приемлем для командира. Корнилову на помощь пришел фатализм. Собственно, средство это было открыто задолго до Корнилова, но для него, глубоко впитавшего культуру Востока, «кисмет» (судьба) была категорией почти материальной. Он научил себя не бояться, и другие вместе с ним также забывали про страх.

Последнее сопротивление австро-венгерские войска в марте 1915 года оказали перед городком Зборо, у высоты, обозначенной на карте под номером 650. Эта высота заметно выделялась среди других гор. Оборона противника была организована на должном уровне: проволочные заграждения, несколько рядов глубоких окопов, хорошо укрепленные огневые точки, а на вершине — три редута. Единственную дорогу, ведущую в Венгрию, артиллерия противника держала в своих руках. Австрийцы по праву гордились этими укреплениями и не верили, что их можно взять, называя эту высоту «вторым Перемышлем». Взять эту высоту прямым ударом не представлялось возможным. Каждый день генерал Корнилов, оставаясь на своем наблюдательном пункте, рассматривал вражеские укрепления, нанося на карту новые и новые данные. Постоянно присутствуя на допросах пленных австрийцев, анализируя их поведение, он отмечал на карте позиции, где присутствовали наиболее слабые, в моральном отношении, и недисциплинированные части. Именно по этим позициям и готовил Корнилов свой удар.

В назначенный час русская артиллерия открывает ураганный огонь по высоте, а пехота наступает на передовые позиции противника. В это время главные силы наступающих, 11 батальонов из 16, обходят высоту и незаметно подходят к нужному месту и внезапно атакуют австрийцев. Не выдержав стремительной атаки на наиболее слабом участке обороны, австрийцы были вынуждены в панике бежать. «Второй Перемышль» пал, и русские войска готовы были к наступлению на Венгрию.

В это же время, в апреле 1915 года, германское командование проводит наступательную операцию на северных склонах Карпат у польского городка Горлице. Оборонявшаяся 3-я армия генерала Радко-Дмитриева оказалась сломленной. 21 апреля, вследствие прорыва фронта на линии Тарнов—Горлице, отсутствия боеприпасов и тяжелой артиллерии, начался отход русских войск из-за Карпат. Это общее отступление затронуло и войска 8-й армии. После победы у Горлице объединенные австро-германские войска под командованием генерал-фельдмаршала фон Макензена стали наступать на Перемышль и далее на Львов. Войска Юго-Западного фронта под командованием генерала от артиллерии Н.И. Иванова не сумели правильно использовать имевшиеся резервы, и русская группировка в Карпатских горах оказалась под угрозой быть отрезанной от основных сил фронта.

Весной 1915 года русские войска в Карпатах, в числе которых была и Корниловская дивизия, держали позиционную оборону. Наступавшие австро-венгерские войска выходят во фланг и тыл корпуса генерала Цурикова, и тот вынужден был отдать приказ об отступлении. В штаб 48-й пехотной дивизии приказ пришел с запозданием, что и сказалось на последующих событиях.

Вынужденные отойти назад на 25—30 километров, полки «Стальной» дивизии 23 апреля начинают окапываться и устраивать артиллерийские позиции. Вечером этого же дня Корнилов получает новый приказ из штаба корпуса — оставить занятые позиции и переместиться еще на 20 километров на рубеж Роги — Сенява. Уставшим частям дивизии предстояло сделать ночной марш-бросок, ориентируясь только на донесения полковой разведки и полагаясь на собственную интуицию.

В сложившейся ситуации войскам дивизии Корнилова отводилась роль прикрытия отхода других частей XXIV корпуса, без обеспечения с флангов. В результате, не успев вырваться на равнину с Карпатских гор, дивизия оказалась в клещах 2-го германского и 3-го австро-венгерского корпусов. Историки отмечают, что 48-я дивизия могла избежать окружения. Е.И. Мартынов пишет, что дивизия «имела полную возможность отойти и погибла лишь вследствие безобразного управления войсками со стороны командира корпуса Цурикова, и особенно самого Корнилова, который неверно оценивал обстановку, не исполнял приказаний, не поддерживал связи с соседней 49-й дивизией, не сумел организовать отступательное движение, а главное, неоднократно менял свои решения и терял время»{132}. Во многом теоретически Мартынов прав. Генерал Корнилов неверно оценил сложившуюся оперативную обстановку в результате отсутствия информации как о соседях, так и о противнике. «Неисполнение приказаний» выразилось в том, что он задумал нанести отвлекающий контрудар во фланг противника, сильно теснившего соседнюю 49-ю дивизию. Пытаясь выручить соседа, Корнилов не смог предугадать численность неприятельских войск, которая составляла два армейских корпуса. Тем временем немцы уже заняли господствующие высоты на пути движения 48-й дивизии, на реке Дукла. Узнав об этом, он приказывает Рымникскому полку, двум батальонам Очаковского и батальону Измаильского полков выбить с высот неприятеля. Однако атака таких малых сил против целого корпуса, да еще без артиллерийской поддержки, была заранее обречена на неудачу. Неся тяжелые потери, русские пехотинцы вынуждены были окопаться и залечь перед высотами.

Только лишь утром 24 апреля Корнилов смог полностью оценить сложившуюся ситуацию, когда из опросов пленных и захваченных документов стали известны положение противника и его реальная численность. Тем временем немцы и австрийцы, наращивая свои силы, продолжали окружать «Стальную» дивизию, оказавшуюся в ловушке на берегах Дуклы. Вырваться из западни можно было исключительно ценой огромных потерь. Лично проведя рекогносцировку позиций противника на наиболее угрожаемых участках, командир дивизии решает пойти на прорыв, иначе кольцо окружения окончательно замкнется.

В первую очередь Корнилов решает спасти свою артиллерию, ибо потеря артиллерийских орудий «порочила» командира любого ранга. Лавр Георгиевич меняет маршрут движения артиллерийской бригады, которая теперь отходила с гор через Дуклу и Ясионку на Ивонич. Через некоторое время выяснилось, что путь уже прегражден немецкими войсками. Командир артиллерийской бригады открывает огонь по атакующему противнику и посылает донесение командиру дивизии, который, получив его, посылает на подмогу Измаильский полк, наиболее близкий по дислокации. Подоспевшие на подмогу артиллеристам пехотинцы, спешно развернувшиеся для штыковой атаки, неожиданно попадают под мощный пулеметный огонь противника. Спасаясь от обстрела, солдаты бросились в лес, роты смешались, а командир полка полностью потерял управление. То же случилось и в расположении артиллерийской бригады. Вечером того же дня, близ деревни Тилова, после «беспорядочного сопротивления» австрийцы берут в плен около трех тысяч артиллеристов и пехотинцев 48-й дивизии.

Оставшиеся полки «Стальной» дивизии вечером того же дня идут на прорыв, но превосходство немцев и австрийцев в бою на реке Дукла оказывается подавляющим. Только Ларго-Кагульский полк и один батальон Очаковского полка сумели вырваться из окружения, вы неся все знамена дивизии. Сохранение знамен прославленной суворовской дивизии, даже при почти что полном ее уничтожении, позволяло восстановить ее под прежним названием.

Генерал Корнилов, взяв на себя командование одним из батальонов Рымникского полка, прикрывает прорыв уцелевших частей дивизии. Практически весь батальон был уничтожен, в живых осталось только семь человек с дважды раненным в руку и ногу генерал-лейтенантом Л.Г. Корниловым. Четверо суток, израненные и обессиленные, скитались они по незнакомой местности, пытаясь прорваться к своим, пока их не взяли австрийцы, прочесывавшие леса Дуклы.

События этих дней так описывались в сообщении германского штаба. «7 мая (24 апреля) остатки этой дивизии появились на высоте Хировагора, перед войсками генерала ф[он] Эммиха. На предложение немецкого парламентера сдаться начальник дивизии ответил, что он не может этого сделать, сложил с себя командование и исчез со своим штабом в лесах. Вслед за этим 3500 человек сдались корпусу Эммиха. После четырехдневного блуждания в Карпатах генерал Корнилов 12 мая (29 апреля), со всем своим штабом, также сдался одной австрийской войсковой части»{133}.

Несмотря на трагичный исход прорыва 48-й пехотной дивизии, ее действия в Карпатских горах были высоко оценены командующим войсками Юго-Западного фронта генералом Ивановым, направившим Верховному главнокомандующему великому князю Николаю Николаевичу-младшему ходатайство «о примерном награждении остатков доблестно пробившихся частей 48-й дивизии и, особенно ее героя, начальника дивизии генерала Корнилова»{134}. Ведь, по сути, своими действиями Корнилов спас от полного разгрома XXIV армейский корпус, в частности, и 3-ю армию, в которую корпус был переведен из 8-й, в целом. Указом императора Николая II от 28 апреля 1915 года генерал-лейтенант Л.Г. Корнилов был награжден орденом Святого Георгия 3-й степени.

ПЛЕН

После взятия в плен раненого генерала Корнилова первоначально помещают в элитный лагерь для высших и старших офицеров — замок Нейгенбах, недалеко от Вены. Там его держат до ноября 1915 года. Затем, после попытки бежать, захватив аэроплан, его перевозят в замок князя Эстергази в селении Лека, в юго-западной части Венгрии. Этот замок, в котором находилось несколько десятков пленных русских генералов, был окружен парком с прилегавшими лесами, охранялся значительными внутренними и внешними караульными постами и был практически лишен всяких сношений с внешним миром.

В Лекском замке Корнилов встречает своего бывшего начальника по Заамурскому округу пограничной стражи генерал-лейтенанта Е.И. Мартынова, который попал в плен в самом начале войны, 10 августа 1914 года, после того как аэроплан, на котором он вместе с летчиком А.А. Васильевым вылетел на разведку, был подбит под Львовом{135}. Однако опытному летчику, прославившемуся в свое время перелетом по маршруту Петербург — Москва, удалось посадить подбитый аэроплан и избежать гибели.

Оба генерала искренне обрадовались этой встрече, хотя ее обстоятельства нельзя было назвать слишком радостными. Успевшие хорошо узнать друг друга во время совместной службы, каждый понимал другого с полуслова. Весной 1916 года Корнилов и Мартынов решили бежать. Они начинают тщательно готовиться к побегу из замка Эстергази.

Несмотря на внушительную охрану, бежать было возможно. Но главные трудности могли возникнуть уже после побега, так как без необходимых документов передвигаться по стране было нереально. «Следовательно, — вспоминал генерал Мартынов, — прежде всего необходимо было найти сообщника из местных жителей, который раздобыл бы нужные документы и, по возможности, доставил бы беглецов до границы»{136}. С этой целью они решают обратиться к кастеляну замка, известному своим корыстолюбием, надеясь его подкупить. За помощь в организации побега Мартынов обещал кастеляну уплатить 20 тысяч крон золотом, как только они доберутся до России. Но корыстолюбивый кастелян не оправдал надежд русских генералов. Он доложил обо всем начальству, и явившийся на следующий день австрийский полковник, произведя дознание и обыск в комнате Мартынова, изъял найденный штатский костюм. Корнилов остался в стороне, так как его имя не фигурировало в переговорах с оказавшимся неподкупным кастеляном. После этого случая побег из Лекского замка стал практически невозможен, так как были значительно усилены меры по охране военнопленных. Надзор за пытавшимися бежать генералами был особо строгим. Им даже ограничили общение с другими военнопленными.

Находившиеся в годы Первой мировой войны в плену высшие офицеры воюющих сторон вели относительно спокойный и почти что беззаботный образ жизни. Они получали хорошее питание, необходимую медицинскую помощь, возможность делать покупки, иметь денщиков и ординарцев. Следует сказать и о том, что все военнопленные находились под опекой Международного общества Красного Креста, с которым нельзя было не считаться. Комиссии Красного Креста, состоящие из представителей нейтральных стран, постоянно проверяли лагеря военнопленных воюющих сторон, делали выводы о состоянии лагерей и давали рекомендации. Особое отношение было к пленным генералам. Им можно было получить и личную свободу, но только при условии подписи о дальнейшем неучастии в войне вплоть до ее официального окончания. Когда Корнилова попросили, чтобы он обязался честным словом не повторять попыток побега, за что ему будет предоставлена большая свобода, он резко отказал и просил впредь не делать ему таких предложений{137}. Поэтому, ведя относительно сибаритский образ жизни, многие генералы и не стремились бежать. А в австро-венгерском и германском плену находилось в это время более шестидесяти русских генералов.

Мысль о побеге, несмотря на две неудавшиеся попытки, не оставляла Корнилова. И он пошел на хитрость: практически перестал спать и есть, пил только крепко заваренный чай, постоянное употребление которого вызывало частое сердцебиение. Все это делалось для перевода в другой лагерь, лагерь-госпиталь. Две недели самоистязания не прошли зря. Медицинская комиссия принимает решение о переводе генерала в лагерь-госпиталь в венгерском городке Кесег[5].

В начале июня 1916 года спокойная жизнь персонала и охраны лагеря-госпиталя в Кесегене была нарушена приказом выстроиться всем перед зданием канцелярии госпиталя. Из здания госпиталя вышли штабной врач, начальник госпиталя, начальник охраны и дежурный офицер. Последний зачитал приказ следующего содержания: «Во время победоносного прорыва русского фронта в Карпатах пленен был у города Горлице, со всем своим штабом, один из наилучших генералов русской армии, генерал Корнилов. В короткое время этот генерал дважды пытался бежать из плена и, лишь благодаря наблюдательности и исполнительности стражи, повторенный (так в тексте. — А. У., В. Ф.) побег не удался. Генерал Корнилов теперь заболел и будет отправлен в здешнюю больницу на излечение. Военное командование видит в генерале Корнилове человека в высшей степени энергичного и твердого, решившегося на все, и убеждено, что оный от замысла побега не откажется, болезнь лишь симулирует, дабы легче было повторить попытку бегства. Бесспорно, что в случае удачного побега в настоящее время державы нашли бы в нем серьезного, военным опытом богатого противника, который все свои способности и полученные сведения в плену использовал бы для блага России и вообще наших врагов. Обязанность каждого этому воспрепятствовать. Высшее военное командование поэтому приказывает генерала Корнилова, хотя и тайно, но строго охранять, каждое сношение с кем-либо запрещать и, в случае попытки побега, воспрепятствовать этому любой ценой. Начальник больницы лично является ответственным за точное исполнение этого приказа и ежедневно обязан давать сведения о положении дела. Тот, кто будет способствовать побегу генерала Корнилова, будет осужден на основании § 327 воинского государственного закона, как за преступление против государственного благополучия, устанавливающего наказанием “смертную казнь”»{138}.

Служивший в лагере помощником аптекаря чех Франтишек Мрняк решает, что если Корнилов появится, то он обязательно поможет ему. «Я старался себе представить тот переполох, — вспоминал в 1928 году Мрняк, — если бы мы с ген. Корниловым сделали прогулку за границу.

Это была только фантазия (ведь Корнилова здесь еще не было), но фантазия такая, которая в точности согласовалась с моим прежним желанием уйти, как можно дальше, из страны рабства туда… где за свободу славянских народов проливают кровь и жертвуют жизнью»{139}. До этого времени о Корнилове Мрняк ничего не слышал и поэтому стал наводить справки о таинственном генерале. Он был очень удивлен, когда узнал, что Корнилов — сын простого казака и всего добился своим трудом. Рассказали ему и о восточных путешествиях генерала, и о героизме, проявленном во время Русско-японской войны. Поэтому в воображении Мрняка Корнилов рисовался этаким широкогрудым исполином, увешанным орденами. Каково же было его разочарование, когда он увидел генерала — «человека небольшого роста, ничем не выделяющегося по наружности»{140}. Но на принятое Мрняком решение помочь Корнилову это уже никак не влияло.

По прибытии в госпиталь генерала Корнилова поместили в «офицерский павильон», в котором на втором этаже ему была отведена комната с еще одной небольшой комнатой для вестового. Вестовым у него был Д. Цесарский, «человек очень ловкий, — как писал Мартынов, — как говорят, служивший до войны в одесской охранке»{141}. Цесарского специально, по просьбе Корнилова, перевели в этот лагерь. Тем временем Мрняк налаживает отношения с русскими пленными санитарами, К. Мартьяновым и П. Веселовым, стараясь найти в них союзников для осуществления своего плана.

После приезда Цесарского Мрняк заметил, что его русские приятели ищут общества корниловского денщика и подолгу с ним беседуют. Доктор Гутковский, тоже военнопленный, прописывает Корнилову веронал, который Мрняк и должен был вручить «больному».

Генерал принял порошок, смерил принесшего его чеха недоверчивым взглядом и, предложив присесть, сказал:

— До меня дошел слух, что вы слишком заметно интересуетесь моей особой и участью. Советую вам вовремя это оставить. Иначе вы будете иметь крупные неприятности. Я знаю австрийские законы и знаю, что вас ожидает. Будьте поэтому осторожны и не подвергайте себя опасности{142}. Действительно, в случае неудачи побега, Корнилов подлежал лишь возвращению в лагерь, а Мрняк был бы предан военному суду за измену.

Слова Корнилова поразили австрийского солдата, чеха по рождению, который ожидал совсем другого. Опомнившись, Мрняк ответил, что будет счастлив помочь генералу в побеге. При этом, указав, что он чех, и объяснив свое отношение к Австро-Венгерской империи, заявил, что согласен помогать при любых обстоятельствах, по идейным соображениям. В советской же литературе многие десятилетия бытовала версия, изложенная Мартыновым, о том, что Корнилов подкупил Мрняка за 20 тысяч крон{143}. Эту версию можно встретить и в современной литературе{144}. Справедливости ради следует отметить, что пленный генерал пообещал оказать денежную помощь родным Мрняка по окончании войны.

После прочувствованной речи помощника аптекаря, помолчав немного, Корнилов сказал, что с удовольствием принимает его предложение.

Теперь дело оставалось за малым — разработать план побега и претворить его в жизнь.

ПОБЕГ

Первое, о чем подумал Франтишек, это о реальной возможности осуществить задуманное. Для успеха необходимо было все до мельчайших подробностей продумать, «застраховать» себя от непредвиденных случайностей, найти деньги, добыть документы и вещи, необходимые в дороге.

Мысли кружились в голове Мрняка и, как он потом вспоминал, «не давали ночами спать. За всю свою жизнь я не чувствовал большего напряжения нервов, как тогда»{145}. В означенный день и час приходит он к Корнилову с уже сложившимся планом побега. Оставалось только выбрать направление дороги. Генерал также не терял времени. Как только вошел чех, он достал карту Австро-Венгрии и, показав место их пребывания, Кесег, повел пальцем в направлении румынской границы. Показав на карте город Карансебеш[6], Корнилов сказал, что до этого места они должны добраться поездом через Сомбателы и Будапешт, затем пешком перейти границу с Румынией. Он подчеркнул, что это единственный путь, где легче всего «проскользнуть», но это должно случиться до конца августа. Пленный генерал предполагал, что Румыния вскоре вступит в войну. Действительно, в сентябре 1916 года Румыния объявила войну Австро-Венгрии.

Мрняк, убежденный в продуманности корниловских слов, сразу же согласился с направлением дороги. Теперь оставалось решить вопрос с документами, вещами и деньгами. Солдат признался, что у него есть около 180 крон, но этого явно мало. Корнилов дал ему еще 300 крон, заметив, что, если нужно, он добавит еще, но нужно экономить, так как денег осталось мало. Еще раз оговорив некоторые подробности предстоящего побега, Мрняк вернулся в аптеку, чтобы начать подготовку «операции».

Первым делом необходимо было добыть документы. Смекалистый помощник аптекаря поступил достаточно просто. В кантине купил два чистых бланка отпускных удостоверений, а в обеденный перерыв отправился в канцелярию, зная, что дежурные унтер-офицеры ушли, как обычно, на обед в город. В канцелярии Мрняку удается поставить на чистые бланки круглую печать «Запасная больница в Кесеге». Вернувшись к себе в аптеку, он заполняет их: один для Корнилова — на имя Штепана Латковича, а другой для себя — на имя Иштвана Нэмета. На обоих удостоверениях красными чернилами Франтишек делает надпись, разрешающую бесплатный проезд до Карансебеша и обратно, подделав при этом подпись начальника госпиталя доктора Клейна. На всякий случай он на половинке листа с настоящей казенной печатью местного военного командования изготавливает фальшивое удостоверение, в котором говорится, что военному полицейскому Иштвану Нэмету поручается розыск бежавших военнопленных в лесах близ Карансебеша{146}. Это удостоверение было явной «липой», но тогда Мрняку оно показалось достаточно похожим на настоящее. К тому же использовать его надо было только в самом крайнем случае.

В городе Франтишек приобретает два поношенных штатских костюма, два ранца, револьвер и бинокль. Карта, компас и электрический фонарик у Корнилова уже были.

Заготовив все необходимое и назначив дату побега на 11 августа[7], Мрняк добивается шестидневного отпуска домой, в Чехию. «Как во сне убежали шесть дней и 26 июля, в день именин моей матери, — вспоминал он, — я готовился в обратный путь. Тяжело и больно мне было, когда, при прощании, мать со слезами и мольбою просила меня, предчувствуя что-то недоброе, быть осторожным… В Кесег я вернулся с большей решительностью, нежели когда-либо, добиться того, что задумал и пообещал»{147}. Прибыв в госпиталь, Франтишек прежде всего выясняет, все ли в порядке, нет ли каких-либо подозрений. После этого посещает Корнилова, который явно обрадовался возвращению добровольного помощника и согласился на предложение Мрняка, чтобы до дня побега напрямую не общаться, а связь поддерживать через Мартьянова и Цесарского, которые были посвящены в план побега.

Комната Корнилова располагалась в «офицерском павильоне», в котором находилась и канцелярия. У входа в здание постоянно стоял караул. Охране госпиталя было строго приказано особо наблюдать за входом в «офицерский павильон» и за окном комнаты Корнилова. Это было известно генералу, и поэтому он постоянно находился в постели, симулируя серьезную болезнь. Доктор Гутковский, несколько раз в день навещавший «больного» генерала, обязан был ежедневно сообщать начальству о состоянии здоровья Корнилова. За несколько дней до побега Гутковский заявил лагерному начальству, что состояние здоровья генерала резко ухудшилось, и потребовал отмены приказа, по которому дежурный санитар через каждый час лично наблюдал за ним. Врач доказывал, что для улучшения здоровья Корнилову нужен полный покой, а посещения санитара раздражают и нервируют больного. Настойчивые просьбы доктора были удовлетворены, но охрана снаружи была усилена.

11 августа 1916 года Мрняк, закончив работу в аптеке, разнес лекарства по назначению, после чего внимательно осмотрел территорию госпиталя и околицу. Не увидев ничего подозрительного, он вернулся в аптеку, чтобы еще раз проверить, все ли готово. За несколько дней до этого Франтишек приобрел в городе небольшой запас продуктов, которых должно было хватить на пару дней: хлеб, сухую колбасу, коробку шпрот, бутылку вина, папиросы. Еще решил написать он прощальное письмо родным.

«Лучше смерть, чем жизнь невольника, — писал Мрняк, — прошу меня простить, если этим письмом причиню вам большую боль и заботу. Так должно быть. Убегаю вместе с пленным русским генералом Корниловым в Россию. Когда будете читать эти строки, я буду уже в безопасности, и поэтому никаким образом не старайтесь мне в этом помешать. Это было бы напрасно. Твердо надеюсь, что это нам удастся…»{148} Закончив писать, солдат свернул лист бумаги, заклеил и положил в ящик стола, чтобы позже достать и отправить со станции. Но при уходе забыл о нем. Несколько позже эта забывчивость дорого обернулась автору письма.

Через Мартьянова Мрняк уведомляет Корнилова, что готов и в 12 часов ждет генерала, переодетого в костюм Цесарского, у себя в аптеке. Цесарский же получил задание лечь в постель и изображать спящего генерала. Доктор Гутковский должен был, как и прежде, навещать «больного» и докладывать начальству. При планируемом развитии событий бежавшего генерала должны были хватиться только на четвертый или даже пятый день, когда беглецы были бы уже далеко.

Точно в означенный час Мрняк из окна своей комнаты в аптеке увидел, как Корнилов, с повязанной головой, переодетый русским пехотинцем, спрыгнул из окна уборной и побежал к аптеке. Быстро выбежав наружу, Франтишек осмотрел все вокруг, удостоверился, что никто ничего не видел, и только тогда вернулся в аптеку. Там он с помощью Мартьянова переодел генерала в форму австрийского солдата, подстриг Корнилову усы и выжег ляписом родинку на левой щеке. Теперь, надев темные очки и с трубкой во рту, русский генерал был готов представиться каждому, как солдат австрийской армии.

Быстро убрав следы беспорядка и взяв рюкзаки с цивильной одеждой и припасами, беглецы вышли из аптеки. Мартьянов и Веселов, вышедшие раньше «на разведку», знаками показали, что опасности нет. Быстро миновав госпитальный двор и беспрепятственно пройдя через ворота, Корнилов и Мрняк побежали на станцию, чтобы успеть на поезд. На станции они заверили свои удостоверения, получили бесплатные железнодорожные билеты и спокойно уселись в поезд, удалявшийся от Кесега.

В вагоне, усевшись напротив друг друга, сделали вид, что читают газеты. Через три часа они прибыли на станцию Раб, где нужно было сделать пересадку на поезд до Будапешта. До отхода поезда оставалось целых полтора часа, и поэтому русский генерал и австрийский солдат решили зайти в дешевый третьеклассный ресторан и выпить по кружке пива. Едва они расположились за столом, как в ресторан вкатилась группа пассажиров из только что прибывшего венского поезда. И среди вошедших оказался санитар офицерского отделения, хорошо знавший Корнилова в лицо. Санитар увидел беглецов, но переодетого Корнилова не узнал. Мрняк же сделал вид, что не знает соседа по столу, встал навстречу вошедшему и сел вместе с ним к другому столу. И здесь помощник аптекаря проявил завидную смекалку, заговорщическим тоном наврав знакомому про свои амурные дела с просьбой никому не говорить, что видел его{149}. Коллега-санитар, понимающе покивав и выпив пива, обещал молчать, а когда подошел его поезд, Мрняк «по-дружески» проводил его до вагона, желая убедиться в его отъезде.

Ужасно обрадовавшись подошедшему поезду, заняв места, беглецы в двенадцатом часу ночи прибыли в Будапешт. Там они узнали, что ближайший поезд до Карансебеша будет только в шесть утра. Нужно было искать ночлег, так как после полуночи на вокзале никто не мог оставаться. В отель с таким минимумом, да еще и поддельных, документов идти нельзя. Тогда Корнилов и Мрняк решили рискнуть, «нахально» обратившись в привокзальную солдатскую ночлежку. После довольно формального просмотра их документов им была выделена одна кровать на двоих. В пять утра их разбудили, дали бесплатный завтрак и вернули билеты, проштампованные станционной комендатурой. В шесть часов Корнилов с Мрняком уже сидели в вагоне поезда, направлявшегося в Карансебеш.

В поезде Мрняк вспоминает о неотправленном письме, но не решается рассказать об этом генералу. Просто став у окна вагона, он начинает внимательно наблюдать за всем, что происходило как в вагоне, так и на станциях, через которые проходил поезд. Через некоторое время к Франтишеку вернулись утерянные было решительность и спокойствие, когда он убедился, что опасности нет.

В Карансебеш поезд прибыл в шестом часу вечера. Каково же было состояние Корнилова и Мрняка, когда они увидели, что состав оцеплен войсками, а каждого выходящего из поезда уводят в вокзальное помещение. Войдя в здание вокзала, беглецы должны были проследовать в канцелярию комендатуры, где проверяли правильность документов. Здесь Корнилов и Мрняк убедились, что все эти меры были приняты для их поимки, и были несказанно удивлены, когда после проверки им вернули документы и разрешили идти{150}. Офицер, проверявший документы, предупредил их о том, что, находясь в пограничной полосе, где действуют особые предписания, они обязаны явиться в местное военное управление.

Легко и радостно покидали беглецы здание вокзала, ведь, в сущности, это был последний пункт их поездки. Теперь только пешком. Они заходят перекусить в ближайший ресторанчик, чтобы затем без промедления продолжить свой путь. Пройдя город, Корнилов и Мрняк направляются к лежащему неподалеку горному хребту, покрытому лесом, до которого и добрались к полуночи. Почувствовав себя в некоторой безопасности, странники сняли военную форму, которую спрятали тут же в кустах, и облачились в цивильные костюмы. Немного позже они пожалеют об этом, так как своей штатской одеждой они резко выделялись, обращали на себя излишнее внимание. Поэтому приходилось скрываться и избегать встреч с местным населением.

Отдохнув пару часов, определив при помощи карты и компаса направление, Корнилов и Мрняк двинулись в путь. Они шли до самого утра, делая лишь небольшие остановки. Уставшие и голодные решают отдохнуть до вечера, а в сумерках продолжить путь. По пробуждении Корнилов замечает, что у него нет компаса, прикрепленного шнурком к петле пиджака. По всей видимости, компас потерялся, когда беглецы пробирались густыми зарослями. Искать его было бесполезно. Потеря компаса тяжело сказалась на их дальнейшем продвижении. Пришлось пробираться малопроходимыми местами и скрываться от периодически возникающих постов. Это отнимало много времени и сил. Иногда после длинного и утомительного перехода они оказывались в месте, где уже были.

«Предсказания генерала Корнилова, — писал Мрняк, — что в течение тридцати часов мы легко достигнем границы, оказались ошибочными. Мы блуждали таким образом пять дней, не зная, где находимся. Спрашивать или войти в одно из близлежащих поселений мы не решались»{151}. Продукты тем временем кончились, а малина и ежевика, встречавшиеся на каждом шагу, утоляли жажду, а не голод. Ночь с 17 на 18 августа беглецы вынуждены были провести на верхушке холма, а в третьем часу утра были разбужены стадом хрюкающих кабанов, которые, учуяв какие-то посторонние шорохи, разбежались. Проснувшиеся путники обратили внимание на мерцающий огонек и силуэт постройки с вившимся дымком. Подумав, что это хижина дровосека, они решили утром заглянуть туда. Вдруг удастся раздобыть продуктов и узнать местонахождение?

С рассветом Корнилов и Мрняк отправились к замеченной постройке и около восьми часов утра оказались на краю поляны напротив деревянного строения с вывеской «Кантона Барловица». Посовещавшись, они решили, что генерал останется на краю поляны и будет наблюдать за кантиной и окружающей местностью, чтобы в случае опасности быстро скрыться, а Мрняк отправится за покупками.

Открыв дверь дома, Франтишек увидел пожилую женщину, наполнявшую вином бутылки. Чех обратился с просьбой продать чего-нибудь съестного. Хозяйка предложила черный хлеб, овечий сыр и солонину. Взяв все это и еще бутылку вина, Мрняк расплатился и повернулся к выходу. У двери стояли двое верзил с большими палками, загораживая путь. Через минуту показался «прилично одетый мужчина», спросивший, кто он и что здесь делает. Мрняк стал объяснять, что купил продукты, что расплатился и уходит, но мужчина попросил у него документы. Видя перед собой человека в штатском, чех ответил, что не обязан ему ничего показывать. Тогда «прилично одетый мужчина» предъявил удостоверение офицера пограничной стражи. Мрняку ничего не оставалось, как вытащить фальшивку, удостоверяющую, что он военный полицейский и является членом группы, разыскивающей бежавших пленных. На это пограничник ответил, что удостоверение не заверено местными властями и он обязан доставить его в жандармерию в Барло{152}. Мрняк угрожал, просил, убеждал и умолял отпустить его, но все напрасно. Стоявшие у двери детины взяли его за руки и потащили наружу.

Когда Корнилов увидел, как его товарища вытащили из кантины и повели куда-то, он не стал терять времени, поспешив скрыться в лесу. Почти через три недели, передвигаясь по ночам, скрываясь днем в дуплах и между корней деревьев, бежавший генерал вышел к румынской границе. Прожив два дня в шалаше укрывшего его пастуха, восстановив силы, Корнилов пересекает границу{153}.

Солнечным днем 22 августа[8] на площади румынского городка Турнсеверин перед русским военным агентом, капитаном второго ранга С.М. Ратмановым, стоит группа солдат, бежавших из австрийского плена. Офицер записывает фамилии беглецов в блокнот. «Он закончил опрос последней партии и приказывает солдатам идти, — писал Севский со слов Ратманова. — Девять браво поворачиваются и уходят, а десятый — маленький невзрачный оборванец — остается стоять.

— Ты что? — спрашивает у него офицер. — Тебе что-либо надо сказать?

— Да, нужно! Я генерал-лейтенант Корнилов»{154}. Судьба преподносит иногда удивительные совпадения.

Полтора года спустя тот же Ратманов будет присутствовать при последних минутах жизни Корнилова.

Тем временем Мрняка допрашивают, сначала в Барло, затем в Карансебеше. При обыске в электрическом фонарике находят листок красной бумаги, которой была обмотана батарея. Этот листок оказался сопроводительным документом генерала Корнилова, выданным ему еще при взятии в плен. На пятый день после ареста Мрняка отправляют в братиславскую тюрьму, где он узнает о том, что арестованы Гутковский, Мартьянов, Веселов и Цесарский. После побега Корнилова из кесегского госпиталя события развивались следующим образом: умер русский офицер, а отсутствие на отпевании Корнилова сразу же вызвало подозрения, вскоре было обнаружено и злополучное неотправленное письмо Мрняка.

В двадцатых числах октября 1916 года состоялся суд. Гутковский, Мартьянов, Веселов и Цесарский открыто заявили, что принимали участие в организации побега Корнилова. Они считали, что «их прямой обязанностью было как можно лучше позаботиться об его успешном исходе. Повинуясь приказанию своего начальника, они не совершили преступления, за которое могли нести ответственность»{155}, и просили на основании этого прекратить против них судебное дело. Четверо русских военнопленных были приговорены к дисциплинарному наказанию на восемь недель, а в отношении Франтишека Мрняка суд вынес следующий приговор: «Смертная казнь через повешение, лишение гражданских прав и исключение из списков армии…»{156}

Через девять долгих томительных месяцев верховный суд отменил смертную казнь, и после пересмотра дела Мрняка осудили на 10 лет заключения в крепости. Находясь в сырой и холодной камере, испытывая постоянный голод и побои, Франтишек продумывает план побега. Он начинает симулировать сумасшествие. И настолько успешно, что осматривавший его врач-психиатр предписывает отправить его в сумасшедший дом. 20 сентября 1918 года при перевозе его в военную лечебницу для душевнобольных Мрняк, прямо в смирительной рубашке, выскакивает из поезда и скрывается в лесу{157}. А через месяц Австро-Венгерская империя прекратила свое существование, и Франтишек Мрняк вернулся к себе на родину.

Корнилов так и не узнал, что человек, которому он обязан своим освобождением из плена, остался жив. Благодарность к Мрняку Корнилов выразил в том, что добился включения «мертвого» чешского героя в состав первого взвода первой роты первого чешско-славянского полка чешского легиона, сражавшегося на стороне России. При ежевечерней полковой поверке дежурный унтер-офицер называл его имя, а взводный первого взвода первой роты ежедневно отвечал: «Расстрелян австрийцами в Прессбурге за освобождение генерала Корнилова». Пожалуй, ни один иностранный военнослужащий, да еще и из неприятельской армии, не был удостоен таких почестей.

Этот побег был действительно редчайшим случаем: из плена бежал генерал! Сам Николай II принимает Корнилова в Ставке, вручает ему орден Святого Георгия III степени. Газеты и журналы печатают портреты генерала, статьи о нем и интервью с ним. В Петрограде его чествуют юнкера Михайловского артиллерийского училища. Омский епископ Сильвестр шлет телеграмму. Земляки-казаки Каркаралинской станицы присылают нательные крест и образок…

В середине сентября 1916 года Корнилов назначается командиром XXV армейского корпуса Особой армии генерала В.И. Гурко и убывает на Юго-Западный фронт. Этим корпусом генерал-лейтенант Корнилов командовал вплоть до известных февральско-мартовских событий 1917 года.


ЧАСТЬ ВТОРАЯ. ФЕВРАЛЬСКАЯ РЕВОЛЮЦИЯ

ПЕТРОГРАД

Новый, 1917 год начинался для России тревожно. Война шла уже третий год, и хотя сообщения с фронтов давно перекочевали на вторые полосы газет, она не давала забыть себя ни на один день. Резко поднялись цены. Продовольствие подорожало в четыре раза по сравнению с довоенным временем, а по некоторым видам товаров даже в шесть—восемь раз. Из продажи пропал сахар, понемногу начинал ощущаться недостаток хлеба. Дороговизна и товарный голод порождали недовольство городского населения и прежде всего рабочих. По фабрикам и заводам вновь прокатились прекратившиеся было с началом войны забастовки.

Император, прибывший в столицу на Рождество, задержался здесь дольше предполагавшегося срока. Только 22 февраля царь покинул Петроград для того, чтобы возвратиться в Ставку. Буквально на следующий день после этого в городе начались продовольственные волнения. В короткий срок они переросли в многолюдные демонстрации и митинги, проходившие уже под политическими лозунгами. Решающую роль в дальнейших событиях сыграло восстание частей петроградского гарнизона.

Старая власть перестала существовать. В Петрограде был создан Временный комитет Государственной думы под руководством М.В. Родзянко. Одновременно по инициативе думских социал-демократов был воссоздан Петроградский Совет рабочих и солдатских депутатов, короткое время существовавший в дни первой русской революции. Однако ни Совет, ни Временный комитет не имели эффективных рычагов воздействия на происходящее. Реальная сила была в руках восставших солдат. Под давлением солдатской массы Петроградский Совет 1 марта 1917 года принял «приказ № 1», узаконивший самочинно возникшие солдатские комитеты. Они получали право контролировать все распоряжения офицеров и высшего командования. Особым соглашением было оговорено, что петроградский гарнизон остается в столице для охраны завоеваний революции и ни при каких условиях не может быть выведен из города.

В составе петроградского гарнизона насчитывалось до 200 тысяч человек. Это была огромная сила, в любой момент грозившая превратиться в агрессивную вооруженную толпу. Нужно было срочно найти того, кто сумел бы восстановить дисциплину и взять ситуацию под контроль. Временный командующий гарнизоном генерал Ф.В. Рубец-Масальский заигрывал с солдатскими комитетами и сочинял проекты нового государственного герба (на нем должен был быть изображен двуглавый орел без корон со сломанным скипетром в лапе){158}. На его место требовался человек решительный и популярный. Выбор пал на Корнилова.

Трудно сказать, кто посоветовал эту кандидатуру. Предположительно, это мог быть генерал П.И. Аверьянов, фактически исполнявший в дни переворота обязанности начальника Генерального штаба. Годом раньше он заведовал отделом, опекавшим бежавших из плена, и должен был хорошо знать Корнилова{159}. Так или иначе, но уже вечером 2 марта на имя начальника штаба Ставки генерала М.В. Алексеева поступила телеграмма за подписью Родзянко. В ней говорилось: «Необходимо для установления полного порядка и для спасения столицы от анархии командировать сюда на должность главнокомандующего Петроградским военным округом доблестного боевого генерала, имя которого было бы популярно и авторитетно среди населения… Комитет Государственной думы признает таким лицом доблестного, известного всей России героя, командира 25-го армейского корпуса генерал-лейтенанта Корнилова».

Алексеев послал запрос главнокомандующему Юго-Западным фронтом генералу А.А. Брусилову, под началом которого находился Корнилов. Брусилов, не возражая в принципе, сообщил, что считает Корнилова «малоподходящим именно для этой должности», так как он «отличается прямолинейностью и чрезмерной пылкостью». Между тем Алексеев, не дожидаясь ответа Брусилова, телеграфировал в Псков, где стоял императорский поезд. Он просил дворцового коменданта убедить царя ускорить назначение Корнилова. Алексеев указывал, что «среди изменивших войск идет усиленная, небезуспешная пропаганда рабочих депутатов. Новая измена поведет к анархии и террору в столице. Еще надеются, что популярное имя Корнилова удержит войска от повторения бунта».

В ответ на это в Ставке была получена телеграмма из Пскова: «Государь император соизволил на отозвание в Могилев генерал-адъютанта Иванова и назначение главнокомандующим войсками Петроградского военного округа комкора-25 генерал-лейтенанта Корнилова». Было около 10 часов вечера 2 марта 1917 года. В это же самое время в Псков прибыли посланцы Временного комитета Государственной думы — А.И. Гучков и В.В. Шульгин. После долгой и тяжелой беседы с ними Николай II подписал отречение от трона. Корнилов, таким образом, стал последним из старших начальников, назначенным на свой пост императором.

Корнилов прибыл к новому месту службы 5 марта. За прошедшие дни многое изменилось. Отрекся от трона Николай II, отказался принять корону его брат Михаил. Назначенный царем новый главнокомандующий Петроградским военным округом приехал в столицу Российской республики. Формально Россия таковой еще не была (республикой страну объявит Керенский 1 сентября 1917 года), но фактически о монархии уже никто не вспоминал.

В Петрограде, как и по всей стране, царила революционная эйфория. Повсюду были видны красные флаги. На улицах и площадях шли бесконечные митинги. В толпе преобладали серые солдатские шинели, прежде неприметные в чиновной столице. Солдаты чувствовали себя главными героями дня. Они демонстративно отворачивались от офицеров, избегая отдавать им честь. Солдатами были забиты кинематографы и трамваи. Они составляли главную аудиторию на митингах, лузгая семечки и между делом подбадривая ораторов.

Семечки тоже стали своеобразным завоеванием революции. Это отмечают все современники. «Читатель, помнящий семнадцатый год, — писал позднее генерал М.Д. Бонч-Бруевич, — не забыл серого, шуршащего под ногами ковра из шелухи, которой были покрыты мостовые и тротуары едва ли не всех городов бывшей империи. Семечками занимались в те дни не только на митингах, но и при выполнении любых обязанностей: в строю, на заседании Совета и комитетов, стоя в карауле и даже на первых после революции парадах… От неустанного занятия этого шел шум, напоминающий массовый перелет саранчи…»{160} Можно представить себе, как все это раздражало нового командующего Петроградским военным округом. Для Корнилова, как и для большинства других кадровых военных, воинская дисциплина была основой основ. Революция, символом которой стали замусоренные семечками тротуары, меньше всего могла прийтись ему по душе.

По своему статусу главнокомандующий Петроградским военным округом подчинялся прежде всего военному министру. Временное правительство, созданное на смену Временного комитета Государственной думы, не чувствовало себя хозяином даже в столице. Вновь назначенный военный министр А.И. Гучков, судя по всему, прежде близко знаком с Корниловым не был. Он предпочел бы видеть во главе столичного гарнизона генерала А.М. Крымова, командовавшего Уссурийской казачьей дивизией. Вероятнее всего, именно с этим прицелом он в середине марта и был вызван в Петроград.

Но Крымов был человеком излишне резким и эмоциональным. Ознакомившись с ситуацией в городе, он потребовал немедленного принятия жестких мер. «Как вам не стыдно, вы все тут мямли, нюни распустили, первая солдатская депутация, которая ко мне придет, я ее нагайкой встречу»{161}. При сложившемся раскладе сил такое поведение могло привести к непредсказуемым последствиям. Крымов был отослан обратно на фронт, получив под командование 3-й Конный корпус. Можно предположить, что именно в это время произошло личное знакомство Крымова и Корнилова. В августовские дни именно ему Корнилов доверит осуществление самой сложной части задуманного плана.

Для восстановления дисциплины в петроградском гарнизоне Гучков дал Корнилову самые широкие полномочия. Он получил право делать любые назначения на командные должности, приглашать со стороны тех лиц, кого он сочтет нужным. В распоряжение главнокомандующего округом были предоставлены неограниченные кредиты на организацию пропаганды.

Первое знакомство Корнилова с подчиненными ему частями произвело на него весьма тяжелое впечатление. Позднее, во время следствия по делу об августовских событиях, сам он об этом говорил так: «С первых же шагов своей деятельности я убедился в крайне вредном влиянии на войска Петроградского Совета солдатских и рабочих депутатов, который, вовлекая войска гарнизона в борьбу политических партий, проводя в жизнь начала, разрушающие дисциплину и подрывающие авторитет начальников, постоянно дезорганизовывал войска гарнизона, и без того не представлявшие из себя хорошо сплоченные войсковые части. Совет неоднократно пытался принимать непосредственное участие в деле командования войсками с целью иметь в них оружие для достижения своих политических целей»{162}.

7 марта новый главнокомандующий округом появился на заседании «комиссии генерала Поливанова». Эта комиссия, включившая в свой состав представителей военного министерства и Петроградского Совета, была создана для подготовки преобразований в армии. Доклад Корнилова был коротким: «Я только что закончил объезд всех частей и должен сказать, что последние находятся в состоянии крайнего разложения. Поэтому я и пользуюсь случаем видеть здесь в комиссии представителей армий фронта, чтобы сказать им и успокоить их, что мною принято решение в ближайшие дни начать вывод частей петроградского гарнизона на фронт и замену их в Петрограде частями с фронта, уже заслужившими отдых и более дисциплинированными. Вот что я хочу сказать»{163}.

Выступление Корнилова вызвало резкий протест представителей Совета. «Эти слова, — заявил от их имени эсер В.Л. Утгоф, — нас удивляют. Войска гарнизона выведены быть не могут… Они отсюда не уйдут! Силу же применить мы не позволим!»

— Кто это «мы»? — резко спросил Корнилов.

— Мы, Совет рабочих и солдатских депутатов. Корнилов ничего не ответил и, молча откланявшись, вышел.

Гучкову Корнилов представил более подробный отчет о своей проверке. В нем говорилось, что петроградский гарнизон чрезмерно велик. Солдаты живут в условиях невероятной скученности и бытового неустройства. Это плюс атмосфера вседозволенности, воцарившаяся со времен переворота, делают их абсолютно ненадежными. Большинство офицеров не знают своих подчиненных и откровенно боятся их. Немало среди офицеров и тех, кто стремится любым путем избежать отправки на фронт. По мнению Корнилова, «в тех частях, где происходили эксцессы, они всегда почти неизменно натыкались на то, что это происходило либо по прямой вине офицеров, либо по известному попустительству с их стороны»{164}. Корнилов полагал, что из всего огромного гарнизона правительство может опереться лишь на три с половиной тысячи человек, преимущественно из числа юнкеров.

К этому времени относится интересный эпизод, о котором рассказал в своих мемуарах С.И. Мамонтов, в ту пору юнкер Константиновского артиллерийского училища. По его словам, 13 марта 1917 года в здании, которое занимали юнкера-константиновцы, состоялась встреча Корнилова с начальниками и старшими офицерами военных училищ города. На следующий день на Дворцовой площади состоялся смотр. С.И. Мамонтов вспоминал: «По нашим расчетам, нас было 14 000 человек, лучших в то время войск в России: дисциплинированных, молодых, храбрых и не рассуждающих. Корнилову удалось собрать такую силу в центр города, и собрать тайно от всех. Сомнений не было: будет переворот. Мы были в восторге. В Петрограде нет силы, способной оказать нам сопротивление. Полки потеряли дисциплину, порядок и офицеров, а многие, вероятно, к нам присоединятся. Мы были настроены воинственно»{165}.

Шло время, но ничего не происходило. Наконец на балконе Зимнего дворца появился Корнилов. Он обратился с речью к собравшимся, после чего юнкера промаршировали по площади и отправились по своим училищам. «Шли мы плохо, — вспоминал С.И. Мамонтов, — хотелось есть, мокрый снег промочил ноги, а главное, было досадное чувство провороненного переворота. Воинственности больше не было. Поздно вечером вернулись в училище, мокрые и злые»{166}. Автор воспоминаний был убежден, что переворот действительно готовился и лишь в последний момент Керенский убедил Корнилова отказаться от этого замысла.

В воображении семнадцатилетнего юнкера происходившее и в самом деле могло показаться попыткой переворота, но сорокашестилетний генерал уже в силу возраста должен был быть более осторожен. Весной 1917 года военный переворот был попросту невозможен. К этому времени еще не сошла революционная эйфория, болезненное, нервное ощущение то ли праздника, то ли пира во время чумы. Революция воспринималась как «Христово Воскресенье» и любой, кто попытался бы выступить против нее, был бы отвергнут и проклят. В воспоминаниях С.И. Мамонтова, написанных значительно позже тех событий, о которых в них рассказывается, явно смещено время. Ждать и приветствовать переворот юнкера могли в августе, может быть, в июле, но никак не в марте семнадцатого. Что уж говорить о мальчиках, если вполне взрослые и солидные люди в ту пору тоже не сумели избежать революционного опьянения.

План Корнилова, согласованный с Гучковым, предполагал более медленные, но и более эффективные действия. Поскольку нельзя было ни вывести гарнизонные части на фронт, ни ввести в город новые полки, постольку единственным способом было незаметно расставить на важнейших постах надежных людей. По словам Гучкова, определенные успехи в этом деле были достигнуты. В военные училища, казачьи и артиллерийские части назначались фронтовые офицеры, сомнительный же элемент под разными предлогами удалялся со службы.

Завершающим этапом в осуществлении этого плана должно было стать создание особого Петроградского фронта. Предполагалось, что в его состав, помимо столичного гарнизона, войдут войска, расположенные в Финляндии, Кронштадте и на балтийском побережье вплоть до Ревельского укрепленного района. Создание нового фронта было обусловлено стратегическими соображениями в связи с возможным немецким наступлением на Петроград. Одновременно это давало право командованию менять дислокацию, сливать воедино и разукомплектовывать уже существующие формирования. В такой ситуации можно было бы на формально законных основаниях обойти существующие запреты на вывод из Петрограда гарнизонных частей.

В реальности же планы создания Петроградского фронта так и не были никогда осуществлены. Единственным конкретным шагом на этом пути стал приказ Корнилова о переформировании гвардейских запасных батальонов в резервные полки, но и он не был выполнен из-за противодействия батальонных комитетов. Планы организации нового фронта создавались конкретно «под Корнилова», а он пробыл на посту главнокомандующего округом немногим более полутора месяцев.

В конечном счете Корнилову так и не удалось найти контакт с солдатами столичного гарнизона. В обстановке, когда в головах воцарился хаос, а слова стали значить больше, чем дела, он просто не смог нащупать верную манеру поведения. «Его хмурая фигура, — вспоминал позднее генерал А.И. Деникин, — сухая, изредка лишь согретая искренним чувством речь, а главное, ее содержание — такое далекое от головокружительных лозунгов, выброшенных революцией, такое простое в исповедовании солдатского катехизиса, — не могли ни зажечь, ни воодушевить петроградских солдат»{167}. Оратором Корнилов всегда был плохим, говорил отрывисто, резким, каким-то «каркающим» голосом. Неадекватная реакция аудитории быстро выводила его из себя. В такие минуты он не мог скрыть раздражения, в словах его все чаще начинали слышаться угрозы. Враждебность выступающего передавалась слушателям, и итог такой встречи был предопределен.

В середине марта генерал П.А. Половцев, полтора месяца спустя сменивший Корнилова на посту главнокомандующего столичным округом, записал в своем дневнике: «У Корнилова дело что-то не ладится, с войсками у него недоразумения, он ссорится с Советом, приказания его не исполняются. На днях в Финляндском полку у него с автомобиля сняли георгиевский флажок и водрузили красный»{168}. Это был тот самый Финляндский полк, выступление которого станет началом апрельских событий в Петрограде, в итоге заставивших Корнилова уйти.

Красный флажок на автомобиле главнокомандующего можно считать показательной деталью. Весной 1917 года вся Россия оделась в красное. Казалось, что все население страны в одночасье стало республиканцами и социалистами. «Старый режим» упоминался лишь в контексте всего самого темного и мрачного. Не то что симпатии, но даже простое сочувствие по отношению к свергнутому монарху воспринималось как проявление контрреволюции. Корнилову пришлось столкнуться с этим уже сразу после назначения на новый пост.

АРЕСТ ИМПЕРАТРИЦЫ-МАТЕРИ

Одним из первых шагов Корнилова в роли главнокомандующего Петроградским военным округом стал арест бывшей императрицы. Царское Село, где тогда жила императорская семья, находилось слишком близко от Петрограда, для того чтобы остаться в стороне от происходящего. В маленьком городке начались грабежи и бесчинства. Дочь царского лейб-медика Т.Е. Боткина вспоминала свои впечатления от этих дней: «На улице творилось что-то невероятное: пьяные солдаты без ремней и расстегнутые, с винтовками и без, бегали взад и вперед и тащили все, что могли, из всех магазинов. Кто бежал с куском сукна, кто с сапогами, некоторые и так уже совершенно пьяные тащили бутылки вина и водку, другие все замотались пестрыми шелковыми лентами. Тут же бегал растерянный жид-ростовщик, бабы и гимназисты»{169}. Охрана дворца была ненадежна, и в любой момент можно было ждать самого худшего.

Новые власти, казалось бы, забыли о царской семье. В Петрограде плелась какая-то сложная интрига, одним из вольных или невольных участников которой пришлось стать Корнилову. В должность главнокомандующего Петроградским округом он, как мы уже писали, официально вступил 5 марта 1917 года. Вечером того же дня Корнилов вызвал к себе командира запасного батальона одного из гвардейских полков полковника Е.С. Кобылинского и сообщил, что ему поручается дело государственной важности. Корнилов категорически отказался говорить о характере поручения и пообещал, что все подробности он расскажет завтра.

Однако ни завтра, ни через день никаких распоряжений Кобылинский не получил. Только 8 марта, уже за полночь, ему позвонили домой и передали приказ Корнилова быть к 8 утра на Царскосельском вокзале. В ожидании поезда Кобылинский вновь попытался расспросить Корнилова о сути предстоящего дела, но тот продолжал отмалчиваться. Наконец уже в купе он сказал: «Сейчас мы едем в Царское Село. Я еду объявить государыне, что она арестована. Вы назначаетесь начальником Царскосельского гарнизона»{170}.

В дворцовой приемной Корнилова и его сопровождающих встретил обер-гофмаршал граф П.К. Бенкендорф. Корнилов попросил доложить о себе императрице. Бенкендорф ушел и, возвратившись, пригласил Корнилова и Кобылинского наверх. Далее Кобылинский пишет: «Вошли мы в детскую комнату, где никого не было. Как только мы входили в эту комнату, из другой двери вошла в комнату государыня императрица Александра Федоровна. Мы поклонились ей. Она подала Корнилову руку, мне кивнула головой. Корнилов сказал государыне: “Ваше Величество, на меня выпала тяжелая задача объявить вам постановление Совета министров, что вы с этого часа считаетесь арестованной. Если вам что-то нужно — пожалуйста через нового коменданта”».

После этого Корнилов отослал Кобылинского и остался в комнате наедине с императрицей. Их разговор не был секретом, во всяком случае Корнилов уже на следующий день сам рассказал его подробности журналистам. «У меня все больны, — заявила императрица. — Сегодня заболела моя последняя дочь. Алексей, сначала было поправлявшийся, опять в опасности». Тут она заплакала, но, справившись с собой, сказала: «Я в вашем распоряжении. Делайте со мной что хотите»{171}.

Опубликованные фрагменты из дневников графа Бенкендорфа подтверждают уже известные нам обстоятельства ареста императрицы. Но в нашем распоряжении есть еще одно свидетельство, кардинально отличающееся от прочих. Это рассказ поручика К.Н. Кологривова. В ту пору он носил погоны 4-го стрелкового Императорской Фамилии полка, охранявшего Царскосельский дворец. В изложении Кологривова события выглядели так: «Между часом и двумя пополуночи наше внимание привлек необычный шум, происходивший в вестибюле, и вслед за этим нам сообщили, что приехали военный министр и главнокомандующий с какой-то депутацией и что наружные часовые, стоявшие у подъезда, не хотели их пустить во дворец. Когда я вошел в освещенный вестибюль, то увидел главнокомандующего войсками Петроградского военного округа генерала Корнилова, военного министра Временного правительства Гучкова и группу приехавших с ними. Корнилов и Гучков были с огромными красными бантами на груди, причем банты эти были с какими-то раструбами и широкими ниспадающими лентами. Такие же красные банты были и у их спутников»{172}.

По словам Кологривова, Корнилов стоял впереди всей группы, а Гучков все время держался на втором плане. «Я вошел в вестибюль, — вспоминал Кологривов, — как раз в то время, когда Корнилов громким голосом и в грубой форме потребовал видеть “бывшую царицу”. Это были его подлинные слова». Приехавшим попытались объяснить, что вся семья уже спит, но Корнилов в ответ заявил, что «теперь не время спать». Дежурный камердинер был отправлен во внутренние покои и вернулся с известием, что императрица готова принять депутацию.

Приехавших провели на второй этаж в так называемую «Липовую» гостиную. Корнилов вошел в комнату, а Гучков остановился на пороге. В этот момент из противоположной двери показалась Александра Федоровна. Подойдя к Корнилову и не подавая ему руки, она спросила: «Что вам нужно, генерал?» Корнилов вытянулся и в почтительном тоне, что резко контрастировало с его предшествующей манерой держать себя, сказал: «Ваше императорское величество… Вам неизвестно, что происходит в Петрограде и в Царском… Мне очень тяжело и неприятно вам докладывать, но для вашей же безопасности я принужден вас…» и замялся. Императрица перебила его: «Мне все очень хорошо известно. Вы пришли меня арестовать?» — «Так точно», — ответил Корнилов. «Больше ничего?» — «Ничего». Не говоря более ни слова, императрица повернулась и ушла в свои покои. Через несколько минут дворец покинула и депутация.

Как легко увидеть, этот рассказ отличается от свидетельства Кобылинского во всех важнейших деталях. Если верить Кологривову, Корнилов почему-то приехал в Царское Село глубокой ночью. В этой поездке его сопровождал Гучков, который, опять-таки если доверять Кологривову, не сказал за все время ни слова. Да и развязные манеры Корнилова как-то не очень соответствуют его обычному поведению.

Можно было бы считать все это выдумкой от начала до конца, но рассказ Кологривова находит частичное подтверждение в воспоминаниях камердинера императрицы А.А. Волкова. По его словам выходит, что Корнилов дважды бывал в Царском Селе — один раз вместе с полковником Кобылинским и вторично — вместе с Гучковым{173}. Он не приводит даты, как, впрочем, конкретную дату не указывает и поручик Кологривов. Дневник графа Бенкендорфа уточняет ситуацию. Корнилов и Гучков посетили императрицу 5 марта, то есть за три дня до формального ареста{174}.

Напомним, что именно в этот день Корнилов вступил в обязанности главнокомандующего войсками Петроградского округа. То обстоятельство, что он первым делом поспешил к императрице, было связано со слухами о намерении толпы расправиться с обитателями дворца. Чрезвычайный характер визита объясняет и ночное время, и присутствие Гучкова. Вероятно, тогда же родилась идея сменить командование царскосельского гарнизона. Вечером все того же дня Корнилов сообщает Кобылинскому о предстоящем ему серьезном поручении. Обратим внимание еще на одну деталь — императрица, по свидетельству Кобылинского, встретила Корнилова как знакомого, подала ему руку, в то время как в отношении самого Кобылинского ограничилась кивком.

Рассказ поручика Кологривова, таким образом, отражает реальный факт ночного появления Корнилова и Гучкова в Царском Селе, но большая часть подробностей их встречи с императрицей досочинена автором. Ни о каком аресте тогда речи не шло. При желании, разумеется, ничто не мешало Корнилову и Гучкову арестовать императрицу уже 5 марта. Однако в этом не было большого смысла. Совершенно очевидно было, что мать не покинет больных детей. Поэтому-то между первым и вторым визитами Корнилова в Царское Село прошло два дня. Формальная процедура ареста носила характер символического акта и явилась результатом уступки Временного правительства давлению радикалов из Петроградского Совета.

Меньше всего инициатором этого шага был сам Корнилов. Главнокомандующий столичным округом не был самостоятельной политической фигурой. Тем не менее арест императрицы в значительной степени определил дальнейшую судьбу Корнилова. Отныне в глазах последовательных монархистов он стал «революционным генералом» со всем вытекающим отсюда отношением.

Политические взгляды самого Корнилова охарактеризовать очень трудно. Деникин писал, что по своим убеждениям Корнилов не был ни социалистом, ни реакционером. «Но напрасно было бы в пределах этих широких рамок искать какого-либо партийного штампа. Подобно преобладающей массе офицерства и командного состава, он был далек и чужд всякого партийного догматизма; по взглядам, убеждениям примыкал к широким слоям либеральной демократии; быть может, не углублял в своем сознании мотивов ее политических и социальных расхождений и не придавал большого значения тем из них, которые выходили за пределы профессиональных интересов армии»{175}. Впрочем, в первые месяцы революции все нюансы политики сводились к противопоставлению ярлыков «монархист» — «республиканец».

Многочисленные высказывания Корнилова по этому вопросу хорошо известны. Своему ординарцу В.С. Завойко он говорил, что «дорога к трону для любого из Романовых лежит через его, генерала Корнилова, труп»{176}. Много позже, уже в период борьбы с большевиками на Дону, Корнилов вновь повторил: «Я республиканец; если в России будет монархия, то мне в России места не будет»{177}. Но слова, даже вполне искренние, сами по себе не могут служить убедительным доказательством.

Если иметь в виду под монархизмом лояльность существовавшему до революции режиму, то, несомненно, Корнилов был монархистом. В подпольных кружках он не состоял и никто из знавших его не зафиксировал в его устах призывы к изменению государственного строя. Скорее наоборот, как и следовало ожидать от человека, самим родом деятельности предрасположенного к порядку и дисциплине, Корнилов с крайним раздражением относился к попыткам думских либералов расшатать власть. Генерал Е.И. Мартынов, одно время находившийся вместе с Корниловым в австрийском плену, вспоминал, что, читая в газетах о событиях в России, тот неоднократно говорил, что с удовольствием перевешал бы всех этих Гучковых и Милюковых{178}.

Но Корнилов отнюдь не принадлежал к числу убежденных приверженцев монархии. Таковых среди русского генералитета вообще было очень немного. В феврале 1917 года, когда решался вопрос об отречении царя, из всех старших воинских начальников лишь двое — командир 3-го конного корпуса граф А.Ф. Келлер и стоявший во главе гвардейской кавалерии генерал Хан-Гуссейн Нахичеванский — выразили готовность с оружием в руках встать на защиту трона. Корнилов вполне мог бы повторить слова другого персонажа той же драмы, адмирала А.В. Колчака: «Я был монархистом и нисколько не уклоняюсь… Я не могу сказать, что монархия — это единственная форма, которую я признаю. Я считал себя монархистом и не мог считал себя республиканцем, потому что тогда такового не существовало в природе»{179}.

Как и Колчак, Корнилов полагал себя в первую очередь солдатом. Как тысячи других генералов и офицеров, он считал, что служит России, а не конкретному лицу, династии или политической конструкции. Трудно сказать, видел ли в действительности поручик Кологривов красный бант на груди у Корнилова или придумал эту живописную деталь позже. Даже если и видел, в этом нет ничего постыдного. Двоюродный брат царя, а в будущем — «император в изгнании» великий князь Кирилл Владимирович щеголял в эти дни красным бантом на лацкане адмиральской шинели. Красный цвет в ту пору стал «защитным цветом», частью своеобразной революционной униформы.

Весной семнадцатого монархистов в России было не найти днем с огнем. Конечно, у многих рассуждения о приверженности республиканским идеалам были чистой воды лицемерием, но для большинства граждан страны республика олицетворяла светлое будущее. Дискредитация монархии задолго до того была подготовлена слухами и сплетнями, грязными историями и анекдотами. Даже воплощение монархизма, знаменитый правый депутат Думы В.М. Пуришкевич, и тот публично заявил о своем разочаровании в монархической идее.

Но большинство приверженцев новой веры оказались в ней столь же неустойчивы, как и в старой. Весной российский обыватель, начитавшийся грязных историй о царице и Распутине, искренне полагал себя республиканцем, осенью, напуганный нарастающей разрухой, он начал тосковать о монархии. В этом мало отличались генералы и офицеры, чиновники и конторщики. Надо признать, что для тех, у кого политические идеалы сводились к существованию твердой власти, монархия была ближе, чем республика. К таковым относился и Корнилов, но у него была своя судьба. Судьба уже вела его, и он, фаталист, воспринимал это как должное. Своей карьерой, стремительным выдвижением Корнилов, несомненно, был обязан революции. Он так и остался «революционным генералом», несмотря на то, что ему уже очень скоро пришлось вступить в борьбу с теми уродливыми формами, которые революция постепенно обретала.

АПРЕЛЬСКИЙ КРИЗИС

К середине апреля 1917 года русской революции было уже полтора месяца от роду. Все это время не прекращались торжества и ликование. Но постепенно затянувшийся праздник начал производить впечатление болезненного запоя, в котором все яснее проявлялись черты будущего похмелья. Вся страна бросила работать и бесконечно митинговала. Генерал П.Н. Врангель, оказавшийся в это время в Петрограде, вспоминал: «Это была какая-то вакханалия словоизвержения. Казалось, что столетиями молчавший обыватель ныне спешил наговориться досыта, нагнать утерянное время. Сплошь и рядом в каком-либо ресторане, театре, кинематографе, во время антракта или между двумя музыкальными номерами какой-нибудь словоохотливый оратор влезал на стул, начинал говорить. Ему отвечал другой, третий, и начинался своеобразный митинг. Страницы прессы сплошь были заняты речами членов Временного правительства, членов Совета рабочих и солдатских депутатов, речами разного рода делегаций. Темы были всегда одни и те же: осуждение старого режима, апология “бескровной революции”, провозглашение “борьбы до победного конца” (до “мира без аннексий и контрибуций” тогда еще не договорились), восхваление “завоеваний революции”»{180}.

Не прошло и месяца после торжественных похорон жертв революции на Марсовом поле, как столица начала готовиться к празднованию 1 Мая. Ввиду несоответствия старого и нового стилей День международной солидарности трудящихся праздновался «досрочно» — 18 апреля. Погода в этот день выдалась не по-весеннему холодной. Небо затянули серые тучи, дул пронзительный ветер. Неву, уже проснувшуюся было после зимы, вновь затянуло тонким льдом.

Несмотря на это, с утра на улицах Петрограда появилось множество людей. Около полудня на Марсовом поле состоялись главные торжества. Огромная площадь была забита народом, то там, то тут военные оркестры играли «Марсельезу», чередуя ее с оперными и балетными мотивами. В разных концах были расставлены грузовики, задрапированные красной материей и служившие импровизированными трибунами. Вот как увидел происходящее французский посол Морис Палеолог: «Ораторы следуют без конца, один за другим, все люди из народа, все в рабочем пиджаке, в солдатской шинели, в крестьянском тулупе, в поповской рясе, в длинном еврейском сюртуке. Они говорят без конца, с крупными жестами. Вокруг них напряженное внимание; ни одного перерыва, все слушают, неподвижно уставив глаза, напрягая слух, эти наивные, серьезные, смутные, пылкие, полные иллюзии и греха слова, которые веками прозябали в темной душе русского народа»{181}.

Над толпой виднелись красные знамена. Палеолог насчитал 32 знамени с надписями «Долой войну!», «Да здравствует Интернационал», «Мы хотим свободы, земли и мира». Красными полотнищами были декорированы и официальные здания. Даже вдоль фасада Мариинского дворца, где заседало «буржуазное» Временное правительство, тянулся плакат с надписью «Да здравствует Третий Интернационал»{182}. Это особенно любопытно, поскольку создание нового, третьего по счету Интернационала было лозунгом партии большевиков. В первые недели революции большевики не представляли собой заметной силы. Но после того как в начале апреля в Петроград из-за границы вернулся Ленин, большевистская агитация становится все более громкой и агрессивной. Если раньше при упоминании Ленина вспоминался прежде всего популярный драматический актер, то теперь в глазах одних он постепенно превращался в надежду революции, для других — в главного ее врага.

Других развлечений, кроме выступлений разномастных ораторов и концертов, где музыкальные номера терялись среди все тех же политических речей, революционная столица предложить не могла. Один из современников записал в этот день в дневнике: «Все заперто, словно на город напала чума, — кино, рестораны, театры, — негде не то что повеселиться — перекусить… Трамы не ходят, так что ходи пешком по необъятному Питеру»{183}. Впрочем, желающие могли найти выход и в этой ситуации. С началом войны в России была официально запрещена торговля спиртными напитками. Но нелегальное потребление алкоголя и производство всевозможных суррогатов не прекращались, несмотря на запреты. Со времени же переворота торговля спиртным шла почти открыто. Революционный праздник был хорошим поводом для того, чтобы отметить его привычным образом. Очевидцы вспоминали, что в тот вечер пьяных на улицах Петрограда было особенно много.

На следующий день город отдыхал от утомительных праздников, а еще через день, 20 апреля, затишье взорвалось новым накалом эмоций. В этот день в газетах была опубликована нота министра иностранных дел П.Н. Милюкова, адресованная правительствам союзных держав. Появление ее было вызвано распространившимися в европейских столицах слухами о намерении России заключить сепаратный мир. Нота категорически опровергала их и подтверждала готовность Временного правительства соблюдать все ранее принятые союзнические обязательства.

В этих заявлениях не было ничего принципиально нового. По сути, обо всем этом уже говорилось в декларации Временного правительства от 27 марта 1917 года, не вызвавшей своим появлением никаких вопросов. Но за прошедшие с того времени три недели изменилась сама политическая атмосфера. Между правительством и руководством Петроградского Совета углублялись недоверие и взаимные подозрения. В ноте Милюкова содержались слова о том, что после окончания войны Россия и союзники «найдут способ добиться тех гарантий и санкций, которые необходимы для предотвращения новых кровавых столкновений в будущем»{184}. Левые увидели в этом завуалированный намек на подтверждение тех планов территориального передела, которые были разработаны еще прежним режимом. Между тем для социалистической пропаганды лозунг «мир без аннексий и контрибуций» был одним из символов веры. Посягательство на него вызвало крайне бурную реакцию.

Уже с утра 20 апреля на улицах Петрограда стали возникать стихийные митинги сторонников и противников Милюкова. После полудня стало известно о том, что Финляндский полк в полном составе и с оружием в руках направляется к резиденции правительства. Солдаты несли с собой знамена и плакаты с лозунгами «Долой захватную политику», «В отставку Милюкова и Гучкова». Сами солдаты скорее всего и не разобрались бы в сложном языке дипломатических заявлений, но нашелся человек, который объяснил им все что нужно. Прапорщик Ф.Ф. Линде, недоучившийся студент-математик, меньшевик-интернационалист по партийной принадлежности, встал во главе колонны, направившейся свергать «министров-капиталистов». Нет сомнений в том, что Линде был искренен в своих побуждениях, но брошенная им искра едва не разожгла гражданскую войну.

Толпа солдат и рабочих окружила Мариинский дворец, не зная, что министров там нет. Заседание кабинета проходило в это время в особняке на Мойке, где располагалась квартира болевшего в те дни военного министра Гучкова. Перед концом заседания в комнате появился Корнилов. Он доложил, что в городе происходит вооруженное выступление против правительства, но командование округа располагает достаточными силами, способными навести порядок. Корнилов просил от правительства официальной санкции на применение силы. Последовало общее молчание, никто из министров не хотел высказываться первым. Наконец встал министр торговли и промышленности А.И. Коновалов. «Александр Иванович, — сказал он, обращаясь к Гучкову. — Я вас предупреждаю, что первая пролитая кровь — и я ухожу в отставку»{185}. В том же духе высказались и другие присутствовавшие. Керенский в обычной для него патетической манере подвел итог: «Наша сила заключается в моральном воздействии, в моральном влиянии, и применить вооруженную силу значило бы выступить на прежний путь насильственной политики, что я считаю невозможным»{186}.

Но далеко не все министры были единодушны в непротивленческом настрое. За применение силы категорически стоял Гучков. Ему вполне сочувствовали и министры-кадеты. Позднее один из них, министр путей сообщения Н.В. Некрасов, рассказал в интервью журналистам, что в период кризиса его сотоварищи по партии внесли на обсуждение правительства предложение об избрании диктатора с неограниченными полномочиями. «Мы, — вспоминал Некрасов, — желая сохранить преемственность власти, остановились на возможном исходе — создать личную диктатуру». Это же подтверждают слова другого видного кадета В.Д. Набокова, в ту пору — управляющего делами Временного правительства: «Если бы у нас была бы хоть одна дивизия в руках, мы бы попробовали».

События, происходившие в городе, казалось бы, укрепляли позицию сторонников жестких решений. Вечером на площади у Мариинского дворца, где в это время шло совещание министров с представителями Петроградского Совета, солдат и рабочих сменила многолюдная демонстрация в поддержку правительства. Появившийся на балконе дворца Милюков был встречен овациями и криками «ура!». Обращаясь к собравшимся, он сказал: «Граждане! Когда я узнал про демонстрацию с лозунгами “долой Милюкова”, я боялся не за Милюкова. Я боялся за Россию. Если бы этот лозунг выражал настроение большинства граждан, то что скажут наши союзники, что сообщили бы союзным державам мои товарищи — послы иностранных держав в Петрограде? Они сегодня послали бы телеграфные извещения своим правительствам, что Россия изменила союзникам, что она вычеркнула себя из списка держав, воюющих за свободу и за уничтожение милитаризма. Временное правительство не может встать на такую точку зрения… Как и я, оно будет защищать то положение, при котором никто не смеет упрекнуть Россию в измене. Россия никогда не согласится на сепаратный мир, на мир позорный. И мы ждем вашего доверия, которое явится тем попутным ветром, который двинет в путь наш корабль. Я надеюсь, что вы нам этот ветер устроите…»{187}

Если бы Милюков действительно хотел скорейшего преодоления кризиса, он должен был бы избегать любых высказываний, способных накалить обстановку. Сейчас же он фактически призвал своих сторонников выйти на улицу. Создается впечатление, что и левые и правые в равной мере были заинтересованы в эскалации конфликта. Атмосфера в Петрограде сгущалась. На следующий день, 21 апреля, центральные улицы города вновь были запружены манифестантами. Сторонники и противники правительства перемешались, создавая тем самым взрывоопасную смесь. На Невском у пересечения с Михайловской и Садовой в толпе прозвучали выстрелы. Было ранено, по разным данным, от пяти до семи человек. Генерал Врангель, ставший очевидцем этих событий, вспоминал: «Во время столкновения я находился как раз в “Европейской” гостинице. Услышав первые выстрелы, я вышел на улицу. Толпа в панике бежала к Михайловской площади, нахлестывая лошадей, скакали извозчики. Кучка грязных, оборванных фабричных в картузах и мягких шляпах, в большинстве с преступными, озверелыми лицами, вооруженные винтовками, с пением “Интернационала” двигалась посреди Невского. В публике кругом слышались негодующие разговоры — ясно было, что в большинстве решительные меры правительства встретили бы только сочувствие»{188}.

Известия о вооруженных столкновениях в городе заставили Корнилова действовать решительно. Главнокомандующий направил приказ начальнику Михайловского артиллерийского училища, предписывавший вывести две батареи на площадь перед Мариинским дворцом. Но солдатский комитет училища отказался выполнить этот приказ без санкции исполкома Совета, а начальник и старшие офицеры не решились действовать вопреки позиции комитета. В любом случае, приказ не остался тайной, и о Корнилове заговорили и политики, и обыватели.

В левых кругах Корнилова обвиняли в попытке военного переворота. Но если таковая попытка и имела место, то инициатором ее был не Корнилов. В то время он еще не был самостоятельной политической фигурой, способной стать «лицом» переворота. Показательно, что поступок Корнилова не вызвал наказания со стороны правительства, хотя оно накануне и отказалось санкционировать применение силы.

Позднее Гучков признал, что в апрельские дни Корнилов действовал по прямому его указанию.

Гучков раньше многих пришел к мысли о неизбежности силовых мер. Уже будучи в эмиграции, он вспоминал: «Весь план мой заключался в том, чтобы ликвидировать Совет рабочих и солдатских депутатов. Я думал, что если бы нам удалось образовать единую, свободную, ответственную перед самой собой, а не перед другими, твердую правительственную власть, то даже при всей разрухе, которая охватывала страну и фронт, шансы навести порядок были. Надо было какое-то очень кровавое действие, расправа должна была быть»{189}. По словам Гучкова, с ним был солидарен и Милюков. Однако большинство других членов Временного правительства переворот не приняли бы. Надо сказать, что колебался и сам Гучков, не зная, как отнесется страна к новому пролитию крови.

Удивительно, но поведение Корнилова было сравнительно спокойно воспринято и руководством Петроградского Совета. 21 апреля, в разгар конфликта, Совет выпустил воззвание, в котором говорилось, что любые распоряжения о выводе воинских частей на улицы города должны быть санкционированы исполкомом и подписаны не менее чем двумя его членами. В знак протеста против такого вмешательства в его компетенцию Корнилов подал на имя военного министра прошение об отставке. В нем он писал: «Находя, что таковым обращением исполнительный комитет принимает на себя функции государственной власти и что я при таком порядке никоим образом не могу принять на себя ответственность ни за спокойствие в столице, ни за порядок в войсках, я считаю необходимым просить вас об освобождении меня от обязанностей главнокомандующего войск Петроградского военного округа»{190}.

Но обе стороны не стали усугублять конфликт. Уже 26 апреля было опубликовано новое сообщение, в котором от имени исполкома говорилось о том, что руководство Совета действует в полном контакте с командованием округа. «В штаб округа еще до событий последних дней, в согласии с генералом Корниловым, были посланы постоянные комиссары исполнительного комитета — в целях взаимодействия и контакта. Эти комиссары имеют целью согласовать действия исполнительного комитета и генерала Корнилова в отношении регулирования политической и хозяйственной жизни воинских частей»{191}. Удовлетворившись этим «разъяснением», Корнилов взял прошение об отставке обратно.

По словам Гучкова, Корнилов уговаривал его одобрить делегирование представителей Совета в штаб Петроградского военного округа. «Он очень настаивал на том, чтобы согласиться, считая, что сумеет сговориться с лицами, которые командированы». Впрочем, всего через четыре дня, 30 апреля 1917 года, Корнилов все же покинул свой пост. Формальной причиной этого стал отказ одной из рот все того же Финляндского полка подчиниться его приказу. В такой ситуации либо должна была быть расформирована мятежная рота, либо уйти сам главнокомандующий, причем для правительства было проще принять последний выход.

Но, вероятнее всего, уход Корнилова был связан с отставкой Гучкова. В это время активно велись переговоры между Временным правительством и исполкомом Петроградского Совета, закончившиеся образованием коалиционного кабинета. Гучков не захотел заседать вместе с министрами-социалистами, да и для них он был слишком одиозной фигурой. В новом составе правительства пост военного министра занял А.Ф. Керенский. Однако еще до своей отставки Гучков успел позаботиться о Корнилове. Он попытался добиться назначения Корнилова на должность главнокомандующего Северным фронтом. В этом случае предполагалось позднее добиться подчинения командованию фронта петербургского гарнизона. Речь шла, таким образом, о реализации в несколько измененном виде первоначального плана, предполагавшего «растворение» распропагандированных гарнизонных полков среди фронтовых частей.

Но против назначения Корнилова неожиданно выступил Верховный главнокомандующий генерал М.В.Алексеев. Свидетелем этого эпизода стал генерал А.И. Деникин, позже подробно рассказавший о нем. Гучков вызвал Алексеева к прямому проводу в том момент, когда он принимал французскую делегацию. Деникин вспоминал: «Так как генерал Алексеев оставался на заседании, а больной Гучков лежал в постели, то переговоры, в которых я являлся посредником, были чрезвычайно трудны, и технически и по необходимости, ввиду непрямой передачи, облекать их в несколько условную форму. Гучков настаивал, Алексеев отказывался. Не менее шести раз я передавал их реплики, сначала сдержанные, потом повышенные»{192}.

Гучков говорил о том, что командовать наиболее разложившимся Северным фронтом должен человек твердый и решительный. В этом смысле, по его мнению, Корнилов был лучшей кандидатурой. Гучков не рискнул доверить телеграфной ленте свои планы и лишь намекнул на некие «политические возможности», в преддверии которых Корнилова желательно было бы иметь под рукой. На все эти аргументы Алексеев ответил категорическим отказом. «Политические возможности» он обошел молчанием, а сослался на то, что своей очереди ждут много генералов, старше Корнилова по производству и заслугам. Алексеев заявил, что до сих пор Корнилову приходилось командовать только дивизией, так как его недолгое пребывание во главе XXV корпуса имело место в условиях передышки на фронте.

Несмотря на все уговоры, Алексеев оставался непреклонен. Когда на следующий день из Петрограда пришла официальная телеграмма по поводу назначения Корнилова, Алексеев ответил, что он категорически не согласен, а если это назначение все-таки состоится, то он немедленно подает в отставку. Деникин вспоминал: «Никогда еще Верховный главнокомандующий не был так непреклонен в сношениях с Петроградом. У некоторых, в том числе у самого Корнилова, как он мне впоследствии признался, невольно создалось впечатление, что вопрос был поставлен несколько шире, чем о назначении главнокомандующего… что здесь играло роль опасение “будущего диктатора”»{193}.

В позиции Алексеева не могло быть ничего личного. С Корниловым ему, скорее всего, прежде близко сталкиваться не приходилось. Представление Корнилова императору в сентябре 1916 года пришлось на время, когда Алексеев по болезни отсутствовал в Ставке. В роли главнокомандующего Петроградским военным округом Корнилов был подчинен военному министру, а не Алексееву. Скорее всего, реакция Алексеева была обусловлена тем, что Корнилова ему откровенно навязывали сверху. Для Алексеева Корнилов был очередным «вундеркиндом», выскочкой, которые в великом множестве появились уже в первые месяцы революции. Так или иначе, но этот эпизод зародил между двумя генералами взаимную неприязнь, потом не раз проявлявшуюся очень заметно.

В итоге Гучков уступил. Позже он вспоминал, что в других условиях попытался бы настоять на своем. Однако, предвидя в ближайшие дни свою отставку, он решил не рисковать уходом еще и Алексеева. Корнилов получил под командование 8-ю армию, входившую в состав Юго-Западного фронта. Но показательно, что Гучков ради Корнилова был готов идти на конфликт с Верховным главнокомандующим. Это означало, что те силы, которые ориентировались на военный переворот, обратили внимание на Корнилова. Для Корнилова начинался новый этап в его военной и политической карьере.

«ПОДПОЛЬЕ» И «НАДПОЛЬЕ»

С каждым месяцем, с каждой новой неделей революция раскалывала Россию. Политическим выразителем той части населения страны, кого пугала нарастающая анархия, стала партия кадетов. В последние годы существования российской монархии конституционно-демократическая партия (она же «Партия народной свободы») была крупнейшей парламентской оппозицией. При этом обе стороны, власть и оппозиция, играли по правилам, хорошим или плохим, но привычным. Теперь, когда правила изменились, кадеты оказались к этому абсолютно не готовы.

Именно отчаянной попыткой сохранить эти правила, а отнюдь не коварными антинародными замыслами, было продиктовано стремление кадетского руководства остановить революцию на стадии конституционной монархии. Сообщая в день отречения императора американским корреспондентам о предполагаемом регентстве великого князя Михаила, Милюков особо подчеркнул: «Таково наше решение и изменить его мы считаем невозможным»{194}. В те дни Милюков категорически высказывался за вступление Михаила на престол, ставя это условием своего вхождения во Временное правительство. Сохранение трона, будь на нем любой из Романовых, не могло бы пройти безболезненно для страны. По словам другого представителя кадетского руководства, для этого «потребовались бы очень решительные действия, не останавливающиеся перед кровопролитием, перед арестом Исполнительного комитета Совета рабочих и солдатских депутатов, перед провозглашением, в случае попыток сопротивления, осадного положения»{195}. Это понимал и Милюков, когда, уговаривая Михаила принять корону, он заверял, что «вне Петрограда есть полная возможность собрать военную силу для защиты великого князя»{196}.

Для российского либерала смириться с необходимостью применения насилия было уже поступком (впрочем, Милюкову это было сделать проще, чем многим его сотоварищам). Еще большим поступком было бы осуществить это на практике. Кадеты сделали первый шаг, но на второй у них решительности не хватило. Куда проще оказалось превратиться из монархистов в республиканцев. Через неделю после отречения Михаила пленарное заседание кадетского ЦК с участием представителей думской фракции одобрило резолюцию, предлагавшую изменить соответствующий параграф партийной программы в смысле признания необходимости установления демократической республики.

25 марта 1917 года в Петрограде в помещении Михайловского театра открылся VII чрезвычайный съезд кадетской партии. Первый же день его работы был целиком посвящен вопросу о форме государственного правления. С докладом от имени ЦК выступил Ф.Ф. Кокошкин, профессор-юрист, считавшийся в партии главным специалистом по конституционному праву. В своей речи он подчеркнул, что кадеты «никогда в своем большинстве не считали монархию, хотя бы и парламентарную, наилучшей формой правления». Выступления делегатов с мест продемонстрировали полное преобладание республиканских настроений. В итоге обсуждения съезд принял по докладу Кокошкина резолюцию, изменявшую соответствующий параграф программы. Отныне он должен был звучать следующим образом: «Россия должна быть демократической парламентарной республикой».

Замена монархического лозунга на республиканский дала возможность сближения кадетов с умеренными социалистами. Дотоле контакты кадетов с левыми были кратковременными и эпизодическими. Сейчас же блокирование с левыми было для партии вопросом выживания. В мартовские дни 1917 года Россия словно сошла с ума. Красные флаги заполонили грады и веси. В такой ситуации кадеты с их зеленым знаменем имели реальный шанс оказаться на обочине большой политики. 23 марта член кадетского ЦК журналистка А.В. Тыркова записала в своем дневнике: «Генералы у нас есть, а армии нет. У левых армия огромная, но нет ума в центре»{197}. В этих словах содержалась вся суть «левой ориентации» кадетов. Кадеты претендовали на лидирующую роль по отношению к социалистически настроенной «безглавой» массе, даже если ради этого пришлось бы маршировать под красным флагом.

Подчас это внешнее «покраснение» производило впечатление чрезмерности. Делегаты VII съезда — «приличные пиджачные пары и сюртуки, благообразные физиономии, выразительные лбы и лысины»{198} — по закрытии последнего заседания хором пропели «Вы жертвою пали». 28 марта депутация делегатов возложила венок с красно-зеленой лентой на братскую могилу жертв революции. Далеко не всегда это делалось искренне. Как вспоминал позднее редактор кадетской газеты «Речь» И.В. Гессен, славословя революцию, ему чаще всего «приходилось попросту кривить душой»{199}.

Главная проблема была в том, что социалистические партии вовсе не собирались отдавать армию своих приверженцев под начало «генералов-кадетов». Более того, в левой прессе нападки на кадетов стали хорошим тоном. После свержения монархии кадеты стали единственной несоциалистической партией из оставшихся на политической арене и должны были за это платить. В массовом восприятии формировался карикатурный облик кадета — буржуя и империалиста. В те дни была популярна следующая частушка:

Глазки черны, ручки белы,
На ногах штиблеты.
Если хочешь Дарданеллы —
Запишись в кадеты.

Дарданеллы были здесь не самым страшным, а вот штиблеты и белые руки обладатели сапог и лаптей кадетам вряд ли бы простили.

Вполне возможно, что уже тогда в поле зрения кадетского руководства попал Корнилов. Однако у нас нет свидетельства того, что кадетские лидеры пытались в то время наладить прямой контакт с командующим Петроградским военным округом. Российские либералы привыкли строить политические комбинации и в новых условиях были не готовы к жестким решениям. Единственное, что они могли сделать, — это подготовить к таким решениям общественное мнение.

Кадеты были своего рода «надпольем», но в это же время начинает формироваться и новое, рожденное революцией «подполье». Это слово следует взять в кавычки, поскольку нелегальный статус такового «подполья» был весьма относителен. Его участники не прятались по конспиративным квартирам, но и не слишком афишировали свою деятельность. Одной из таких организаций стало «Общество экономического возрождения России». У истоков его стояли крупнейшие тогдашние финансисты А.И. Путилов и А.И. Вышнеградский.

Через двадцать лет после этих событий, уже будучи в эмиграции, Путилов рассказывал: «Временное правительство проявляло такую слабость, что опасность слева становилась для нас несомненной». У руководителей крупнейших российских банков состоялся обмен мнениями по этому вопросу. Решено было создать общество, для того чтобы подготовить избрание в будущее Учредительное собрание «умеренных буржуазных кандидатов». «Задача настолько была очевидна, — вспоминал Путилов, — что на нашу инициативу откликнулись все банковские, промышленные и страховые круги»{200}.

С мая 1917 года задуманное дело возглавил ушедший в отставку Гучков. В короткий срок на агитационные цели было собрано 4 миллиона рублей. Деньги были положены на счетах в Русско-Азиатском, Азовско-Донском и Международном Сибирском банках (все эти три банка принадлежали Путилову). Гучков потратил полмиллиона на выпуск агитационных брошюр и листовок, однако заметных результатов это не приносило. Путилов рассказывал об этом: «Думали мы, грешным делом, что ничего путного из пропаганды не выйдет. Что могло выйти, когда мы должны были говорить о “войне до победного конца”, а большевики возглашали “мир без аннексий и контрибуций”?»

Об Учредительном собрании больше не вспоминали — созыв его откладывался на неопределенное время, а до той поры могло случиться все. У Гучкова были другие идеи. Спустя пятнадцать лет он сам рассказал об этом: «С самого начала я подумал, что без гражданской войны и контрреволюции мы не обойдемся, и в числе лиц, которые могли бы возглавить движение, мог бы быть Колчак. Я думал и о Гурко, об Алексееве, но меньше, а Колчак представлялся мне подходящей фигурой…»{201} Но планы эти получили продолжение уже в другом антураже.

В начале мая 1917 года в Петрограде возникла новая организация, поставившая перед собой те же цели, что и группа Путилова — Гучкова, — «Республиканский центр». Название это было выбрано чисто случайно и не отражало характера ее деятельности. Как вспоминал потом один из ее основателей, «в Республиканском центре разговоров о будущей структуре России не поднималось; казалось естественным, что Россия должна быть республикой, отсюда и пошло название…»{202}. По своему составу «Республиканский центр» был крайне пестрым. Вступающих в организацию не спрашивали о тонкостях партийных доктрин, главным было неприятие большевизма и стремление сохранить Россию единой и сильной.

Месяцем позже в составе «Республиканского центра» возникла военная секция во главе с полковником Л.П. Дюсиметьером. Военный летчик по специальности, он привлек к работе организации своих сослуживцев из Главного управления военно-воздушного флота. Среди них был капитан В.Л. Покровский, с которым Корнилову год спустя придется столкнуться в дни боев на Кубани. Военная секция «Республиканского центра» объединила вокруг себя около десятка мелких офицерских организаций.

С деньгами у центра проблем не было: в числе его учредителей были весьма состоятельные люди. Не исключено, что «Республиканский центр» имел контакты и с «Обществом экономического возрождения России». Во всяком случае, среди основателей центра был ближайший сотрудник Путилова Ф.А. Липский. Первоначально заявленной целью «Республиканского центра» была помощь Временному правительству через «организацию общественной поддержки путем печати, собраний и проч».. Однако июльские события побудили к пересмотру этого курса.

Как прежде Гучков, а может быть, и с прямой подачи Гучкова, руководство «Республиканского центра» обратило свой взор на адмирала А.В. Колчака. В начале июля, когда Колчак, с шумом покинувший пост главнокомандующего Черноморским флотом, приехал из Севастополя в Петроград, он получил приглашение на приватную встречу. После этого Колчак стал регулярно бывать на заседаниях центра, но эти контакты прервались после его отъезда за границу.

По некоторым, впрочем, непроверенным, сведениям, на первом заседании «Республиканского центра» присутствовал и Корнилов. Это вызывает сомнения, поскольку расходится с датой отъезда Корнилова из Петрограда. В любом случае, кандидатура Корнилова на роль вождя, способного привести страну к порядку, весной 1917 года еще всерьез не рассматривалась. Безусловно, Корнилов уже тогда обладал известностью, но не следует преувеличивать ее масштабы. Побег из плена остался в прошлом, а деятельность Корнилова на посту главнокомандующего Петроградским военным округом в масштабе страны осталась почти не замеченной. Тот генерал Корнилов, каким он остался в истории русской революции, мог и не состояться. Будущий вождь, какое бы имя он ни носил, нуждался в славе, а славу эту можно было получить только на войне.

ОФИЦЕРСКИЕ ОРГАНИЗАЦИИ

Мировая война привела к существенным изменениям в составе офицерского корпуса русской армии. Острая нехватка младшего и среднего командного состава побудила ввести ускоренный курс в военных училищах и создать специальные школы прапорщиков. Единственным критерием при отборе туда было наличие образования хотя бы на уровне четырехклассного городского училища. В результате офицерский корпус пополнился представителями тех кругов, которым в прежнее время проникнуть туда было невозможно.

Именно выходцы из средних городских слоев, крестьян, рабочих составляли ко времени революции абсолютное большинство офицеров. В просторечии их называли «штабс-капитанами», так как это был тот чин, до которого к 1917 году мог дослужиться офицер, начавший войну прапорщиком. Всего же численность офицерского корпуса к тому времени составляла от 250 до 300 тысяч человек{203}.

В большинстве своем «штабс-капитаны» не имели никаких оснований для благоговения перед монархией и потому известия о революции они встретили с радостью. Но революция уже с первых дней продемонстрировала и свои страшные стороны. «Великая и бескровная», как называли ее газеты тех дней, привела к массовым убийствам офицеров в Кронштадте и Гельсингфорсе. Нередкие случаи расправ над офицерами имели место в тыловых гарнизонах и даже на фронте.

Социальный престиж офицерства стал быстро и неуклонно падать. Принято считать, что это было реакцией солдат на жесткую дисциплину предыдущей поры. Бесспорно, свобода, воспринятая как вседозволенность, сделала свое дело. Но не солдаты писали уже упоминавшийся «приказ № 1». Он категорически запрещал выдачу оружия офицерам без согласия солдатских комитетов и тем самым огульно ставил под подозрение все офицерство как таковое. Авторы приказа — социалисты из исполкома Петроградского Совета были вполне образованными и интеллигентными людьми.

Русская радикальная интеллигенция всегда с полупрезрением относилась к офицерству. К тому же жила она в книжном мире, переполненном ассоциациями с Великой французской революцией. В результате офицерство, еще не успевшее провиниться ни в чем, заранее было объявлено «опорой контрреволюции». Стоит ли после этого удивляться тому, что Керенский и иже с ним вызывали в офицерской среде ненависть не меньшую, чем большевики?

Офицерство по природе своей особенно болезненно воспринимало развал армии. Виновных в этом не нужно было искать — это были все те же политиканы и агитаторы во главе с Керенским. Таким образом, помимо своего желания офицерство действительно превращалось в силу, ратовавшую за восстановление твердой власти. Нельзя, разумеется, преувеличивать степень консолидации внутри офицерского корпуса. Часть офицеров попыталась «демократизироваться», в той или иной мере удачно. На практике это выражалось в заигрывании с солдатами, стремлении взять на вооружение демагогию и революционную фразу. Другая, тоже немалая, часть самоустранилась от происходящего и искала лишь законных путей для дезертирства. Но были среди офицеров и те, кто твердо решил бороться с анархией.

В середине апреля 1917 года двое офицеров Ставки — полковники Д.Н. Лебедев и В.М. Пронин выступили с инициативой создания общеармейского офицерского союза. Они доложили о своем замысле начальнику штаба генералу Деникину, который, выслушав их идею, направил их к Верховному главнокомандующему генералу Алексееву. Как ни странно, поначалу этот замысел вызвал неприятие и у Алексеева, и со стороны многих представителей самого же офицерства. Основное возражение основывалось на том, что созданием союза будет внесен еще больший раскол между офицерством и солдатами. Принципиально выступая против солдатских комитетов, главное командование не могло согласиться с образованием комитетов офицерских.

Однако быстро меняющаяся ситуация заставила Алексеева переменить свое мнение. Явочным порядком, легально или полулегально, офицерские организации стали возникать уже с середины марта. Это ставило вопрос о том, кто будет контролировать стихийно начавшееся движение. Одна из действовавших к этому времени организаций — петроградский офицерский совет — объявила о созыве на начало мая Всероссийского съезда офицерских депутатов, военных врачей и чиновников. Зная имена инициаторов этого дела, можно было предположить, что решения предстоящего собрания будут выдержаны в социалистическом духе. Учитывая это, Алексеев дал согласие на проведение в Могилеве альтернативного съезда.

В первых числах мая в Могилев съехались 297 делегатов, на три четверти представлявших фронтовое офицерство. Торжественное открытие съезда состоялось 7 мая 1917 года в помещении городского театра. На первом же заседании председателем был избран полковник Л.Н. Новосильцев, командир 10-й Отдельной тяжелой батареи. Как недавний депутат Думы, представлявший в парламенте кадетскую партию, он был человеком, искушенным в политике.

Съезд открылся речью генерала Алексеева. В ней впервые прозвучало то, что уже понимали многие: «Россия погибает. Она стоит на краю пропасти. Еще несколько толчков вперед, и она всей тяжестью рухнет в эту пропасть». Закончил Алексеев свое выступление словами: «Мы все должны объединиться на одной великой платформе: Россия в опасности. Нам надо как членам великой армии спасать ее. Пусть эта платформа объединит вас и даст силы к работе»{204}.

За время своей работы с 7 по 22 мая съезд провел 13 пленарных заседаний, плюс к тому заседания комиссий и частные заседания, не имевшие официального характера. На одном из них выступил известный всей России крайне правый думский депутат В.М. Пуришкевич. В свое время популярность ему создали скандальные выступления с парламентской трибуны, а еще больше — участие в убийстве Распутина. У Пуришкевича и раньше были связи в офицерской среде (в мировую войну он заведовал одним из санитарных поездов и неоднократно выезжал на фронт). Есть сведения о том, что созданное им в 1917 году «Общество русской государственной карты» объединило вокруг себя значительное количество офицеров. Но это отнюдь не следует считать доказательством массового распространения среди офицерства монархических идей. На могилевском съезде сам Пуришкевич позиционировал себя как революционера, говоря о том, что это именно он убийством «старца» подал сигнал к перевороту.

За два дня до окончания работы съезда в Могилев прибыл военный министр Керенский. Свое выступление перед делегатами он построил в обычной для него манере, чередуя пламенные призывы к защите свободы с невнятными угрозами в адрес противников революции. Но на этот раз привычного взрыва экзальтации речь Керенского не вызвала. Участники съезда своим холодным приемом ясно продемонстрировали «вождю российской демократии», что их настроения мало совпадают с его политической линией.

В резолюциях съезда говорилось о необходимости восстановления дисциплины в армии, ликвидации искусственно создаваемой розни между солдатами и офицерами, принятия самых жестких мер против дезертиров и уклоняющихся от боя. Самым же главным результатом было создание Союза офицеров армии и флота. Председателем Главного комитета союза был избран полковник Новосильцев, его заместителями — полковники Пронин и Сидорин. Местом пребывания Главного комитета был избран Могилев. Это было принципиально важно. Делая выбор между Могилевом и Петроградом, руководители союза давали понять, что в намечающемся противостоянии Временного правительства и Ставки новая организация свою позицию определяет однозначно.

Отделы и подотделы Союза офицеров создавались при штабах крупных частей и соединений, в тыловых гарнизонах и округах. По сути дела, возникала разветвленная сеть, способная в кризисной ситуации сыграть очень важную роль.

Однако при этом надо помнить, что Союз офицеров, будучи организацией легальной, открыто свою антиправительственную позицию ни в чем не выражал. Союз готов был поддержать авторитетного лидера, выступившего бы с лозунгами наведения порядка, но сам провоцировать подобное выступление не стал.

Другой вопрос, что большая часть руководителей союза совершенно ясно склонялась к идее установления в стране твердой власти. В начале июня Новосильцев, Сидорин и еще один член Главного комитета — капитан Кравченко тайно прибыли в Москву. Здесь на квартире члена кадетского ЦК князя П.Д. Долгорукова состоялась их встреча с московскими кадетами. Московский отдел был самым сильным и влиятельным в кадетской партии, по сути, именно его позиция определяла партийную линию. Однако встреча эта представителей Главного комитета разочаровала. Новосильцев вспоминал, что его собеседники готовы были поддержать переворот, но уклонялись от какого-либо участия в его подготовке{205}.

В поисках единомышленников Новосильцев и Сидорин выехали в Петроград. Здесь они встречались с Милюковым, Родзянко и некоторыми другими политиками меньшего масштаба. У Милюкова визитеры из Могилева не вызвали энтузиазма. Он явно не верил в затею с военным переворотом, хотя от сотрудничества в будущем и не отказался. Родзянко проявил большую заинтересованность и даже назвал фамилию Брусилова в качестве возможного кандидата на роль военного диктатора. Новосильцев и Сидорин, знавшие, что Брусилов сделал ставку на Керенского, отнеслись к этому варианту скептически. Их более привлекал Колчак. Короткая встреча с Колчаком еще более утвердила их в этом мнении. В Ставку посланцы Главного комитета возвращались, уже имея определенное видение будущего.

Идея военной диктатуры, что называется, витала в воздухе. К этому склонялись руководители большинства офицерских организаций. Одна из таких групп, действовавших помимо Союза офицеров, была создана в Петрограде в мае 1917 года по инициативе генерала П.Н. Врангеля и полковника А.П. Палена. В своих мемуарах Врангель рассказал об этом так: «В помощь нам мы привлекли нескольких молодых офицеров. Нам удалось раздобыть кое-какие средства. Мы организовали небольшой штаб, прочно наладили связь со всеми военными училищами и некоторыми воинскими частями, расположенными в столице и пригородах, организовали рад боевых офицерских дружин. Работу удалось поставить отлично. Был разработан подробный план занятия важнейших центров города и захвата всех тех лиц, которые могли бы оказаться опасными»{206}.

Кандидатом на роль будущего военного диктатора, по мнению Врангеля, мог бы быть командующий 9-й армией генерал П.А. Лечицкий, незадолго до этого смещенный со своего поста. Однако Лечицкий отказался от сделанного ему предложения. Тогда Врангель нашел выход на находившегося в те дни в Петрограде ординарца Корнилова В.С. Завойко. Их встреча состоялась на квартире Завойко, жившего на набережной Фонтанки у Семеновского моста. Врангель вспоминал: «Завойко произвел на меня впечатление весьма бойкого, неглупого и способного человека, в то же время в значительной мере фантазера. Мы говорили очень мало, почти все время говорил сам Завойко. С моими мыслями он согласился с первых слов. По его словам, так же смотрел на дело и генерал Корнилов»{207}. По протекции Завойко один из членов организации Врангеля — поручик И.П. Шувалов был зачислен в штаб Корнилова.

Сам Врангель через какое-то время получил назначение на фронт, и во главе организации остался граф Пален. Но контакты между петроградским подпольем и штабом Корнилова после этого не прекратились. Более того, они стали еще прочнее. Поручик Шувалов вошел в состав руководства «Республиканского центра», и, таким образом, вся необходимая информация могла накапливаться у заинтересованных лиц.

Обратим внимание на важное обстоятельство. Весной и в начале лета 1917 года военную диктатуру определенно поддерживало только офицерское «подполье». «Надполье», в лице политических партий и их вождей, занимало позицию более осторожную. Вероятно, главной причиной этого было то, что у сторонников диктатуры не было популярного лидера. Не случайно в обойме возможных кандидатов на роль диктатора фигурировало до десяти человек. Корнилов среди них был далеко не первым. Недавний командующий столичным округом только что прибыл на фронт, где ему еще предстояло доказать, на что он способен.

ВОСЬМАЯ АРМИЯ

За два года мировой войны численность русской армии достигла гигантских размеров. Почти десять миллионов солдат и офицеров находились на фронте, еще более полутора миллионов — в тылу. Именно в тылу, в резервных полках и запасных батальонах, началось разложение, быстро докатившееся и до фронта. Начало этому положил уже упоминавшийся «приказ № 1». Формально он относился только к частям петроградского гарнизона, но фактически уже в марте 1917 года действие его распространилось на всю армию и флот.

Повсеместно возникли солдатские комитеты, пытавшиеся взять под контроль не только быт солдат, но и принятие оперативных решений. Обычным делом стали случаи, когда батальон или полк отказывались выполнять приказы командования. На передовой началось братание, то есть несанкционированные контакты солдат с противником. Надо сказать, что немцы охотно играли на стремлении русских солдат к миру. Как правило, инициатива братаний исходила именно с немецкой стороны. Такого рода сцены были обставлены как праздники — с оркестрами и угощением, на которое немцы не скупились.

Находилось немало и других желающих использовать настроения солдат в своих целях. В тыловых гарнизонах и фронтовых частях в большом количестве стала распространяться пропагандистская литература. Левые партии, и прежде всего большевики, активно подогревали неприязнь солдат и матросов к офицерству и прочему «начальству». Мы писали, что уже в конце февраля — начале марта в Кронштадте и Гельсингфорсе имели место случаи кровавых расправ над офицерами. В этой ситуации большая часть офицеров проявила растерянность. Кто-то пытался заигрывать с солдатами, кто-то самоустранился от происходящего.

Растерянность царила и в среде высшего генералитета. Через короткое время после отречения царя пост Верховного главнокомандующего занял бывший начальник штаба Ставки генерал М.В. Алексеев. Назначение это в большей мере было продиктовано отсутствием других кандидатур, нежели оптимальным выбором. Шестидесятилетний генерал Алексеев был штабным работником самого высокого уровня, но не обладал теми чертами характера, которые необходимы были для того, чтобы объединить разваливающуюся армию. «Сутуловатый, с косым взглядом из-под очков, вправленных в простую металлическую оправу, с несколько нервной речью, в которой нередко были слышны повторяющиеся слова, он производил впечатление скорее профессора, чем крупного военного и государственного деятеля»{208}. При этом, разумеется, Алексеев был искренним патриотом и крайне болезненно воспринимал прогрессирующее разложение фронта.

Ранее уже шла речь о комиссии под началом генерала А.А. Поливанова, задачей которой была разработка мероприятий по «демократизации» армии. Итогом ее работы стала «Декларация прав солдата», представленная в конце апреля 1917 года на одобрение Временного правительства. В восемнадцати ее пунктах провозглашалось право солдат на участие в политических, религиозных, профессиональных организациях и национальных землячествах. Была объявлена свободная печатная пропаганда в армии. Отменялись институт денщиков, отдание чести и телесные наказания. Четырнадцатый пункт гласил: «Никто из военнослужащих не может быть подвергнут наказанию или взысканию без суда. Но в боевой обстановке начальник имеет право, под своей личной ответственностью, принимать все меры, до применения вооруженной силы включительно, против не исполняющих его приказания подчиненных. Эти меры не почитаются дисциплинарными взысканиями»{209}.

Военный министр А.И. Гучков категорически отказался подписать декларацию. Понимая, что ему не избежать давления, он предпочел подать в отставку. Тем не менее текст декларации был разослан для ознакомления главнокомандующим фронтами. 2 мая в Ставке состоялось совещание по этому вопросу. На нем присутствовали Алексеев, начальник его штаба генерал А.И. Деникин, генерал-квартирмейстер Я.Д. Юзефович, генералы А.А. Брусилов, А.М. Драгомиров, В.И. Гурко и Д.И. Щербачев. Деникин вспоминал: «Безысходной грустью и жутью повеяло от всех, спокойных по форме и волнующих по содержанию речей, рисующих крушение русской армии»{210}. Все присутствующие были единодушны в отрицательном отношении к представленному проекту. Главнокомандующий Юго-Западным фронтом генерал А.А. Брусилов выразил общее мнение: «Но все это можно перенести, есть еще надежда спасти армию и даже двинуть ее в наступление, если только не будет издана декларация… Но если ее объявят — нет спасения. И я не считаю тогда возможным оставаться ни одного дня на своем посту»{211}.

Генералы пошли на беспрецедентный шаг, невозможный еще полугодом ранее. Главнокомандующие решили собраться и вместе выехать в Петроград для того, чтобы убедить правительство отказаться от необдуманного шага. Встреча министров с генералами проходила 4 мая 1917 года. В коротком вступительном слове генерал Алексеев задал тон обсуждения: «Казалось, что революция даст нам подъем духа, порыв, и, следовательно, победу. Но, к сожалению, в этом мы пока ошиблись. Не только нет подъема и порыва, но выплыли самые низменные побуждения — любовь к своей жизни и ее сохранению. Об интересах родины и ее будущем забывается». Выступившие вслед за ним генералы Брусилов, Щербачев и Гурко привели многочисленные примеры нарастающей анархии, развала дисциплины, падения авторитета командования. Но собеседники явно не хотели их понимать. Министры-социалисты Церетели и Скобелев в ответ упрекали высший генералитет в недоверии к политике Совета рабочих и солдатских депутатов. По их мнению, все проблемы в армии происходили от недостаточной ее «демократизации» и потому должны быть сняты «Декларацией прав солдата». Новый военный министр Керенский попытался сгладить конфликт, но никаких уступок со стороны правительства не обещал.

11 мая 1917 года приказом по военному министерству за № 8 «Декларация прав солдата» обрела официальный статус. Несколько позже правительством были введены должности комиссаров армий и фронтов. Назначаться они должны были по согласованию между правительством и Советами и подчиняться Верховному комиссару при Ставке. Комиссары должны были стать посредниками между командованием и войсками, вмешиваться в оперативные вопросы они не имели права. Но многие из комиссаров главной своей обязанностью считали контроль за политической благонадежностью генералитета и потому влезали в любые проблемы, даже лежавшие вне их компетенции.

В середине мая Керенский выехал в поездку по фронтам. Будучи проездом в Могилеве, он демонстративно не счел нужным встретиться с Алексеевым. 22 мая, без всякого предупреждения, Алексеев был отправлен в отставку. Новым Верховным главнокомандующим был назначен генерал А.А. Брусилов. Он был, несомненно, человеком компетентным и авторитетным, но вместе с тем ловко чувствовал конъюнктуру. На совещании в Петрограде Брусилов быстро понял настрой военного министра и удачно на этом сыграл. На новом посту он не уставал подчеркивать свой «демократизм»: здоровался с солдатами за руку, много говорил о революции и свободе. Между тем развал армии продолжался убыстряющимся темпом.

Такова была ситуация в то время, когда Корнилов вступил в командование 8-й армией. Прошло два месяца после того, как он был отозван с фронта. Корнилов, уставший от своеволия «революционных защитников» Петрограда, возвращался в действующую армию с радостью. Однако здесь ему пришлось столкнуться с похожей картиной: то же самое отсутствие дисциплины, нежелание солдат подчиняться офицерам, политиканство и вражеская пропаганда.

Восьмая армия, одна из четырех армий Юго-Западного фронта, занимала позиции вдоль хребта Карпатских гор. Считалось, что Юго-Западный фронт вообще и восьмая армия в частности сравнительно мало затронуты разложением. Однако уже первые впечатления внушали Корнилову мало оптимизма. Позднее, во время следствия по делу об августовских событиях, он говорил: «Я принял армию в состоянии полного разложения. Благодаря войсковым комитетам, высший командный состав был лишен влияния на войска. Многие генералы и значительная часть командиров полков под давлением комитетов были удалены от занимаемых ими должностей. За исключением немногих частей, братание процветало»{212}.

Более подробный рассказ об этом можно найти в записках капитана (позднее полковника) М.О. Неженцева, занимавшего в ту пору должность в штабе армии. О самом Неженцеве нам предстоит еще говорить отдельно, а пока процитируем его свидетельство: «Знакомство нового командующего с его пехотой началось с того, что построенные части резерва устроили митинг и на все доводы о необходимости наступления указывали на ненужность продолжения “буржуазной” войны, ведомой “милитарщиками”… Когда генерал Корнилов после двухчасовой бесплодной беседы, измученный нравственно и физически, отправился в окопы, здесь ему представилась картина, какую вряд ли мог предвидеть любой воин эпохи.

Мы вошли в систему укреплений, где линии окопов обеих сторон разделялись, или, вернее сказать, были связаны проволочными заграждениями… Появление генерала Корнилова было приветствуемо… группой германских офицеров, нагло рассматривающих командующего русской армией, за ними стояло несколько прусских солдат»{213}.

Корнилов взял у Неженцева бинокль и, поднявшись на бруствер, стал рассматривать окопы противника. На чье-то замечание, что его при этом могут убить, он ответил:

— Я был бы бесконечно счастлив — быть может, хоть это отрезвило бы наших затуманенных солдат и прервало постыдное братание.

На участке соседнего полка Корнилов столкнулся с еще более удивительной сценой. Немецкий военный оркестр громко играл какие-то марши, а вокруг музыкантов столпились русские солдаты. Корнилов приказал передать собравшимся, что, если они немедленно не разойдутся, он прикажет открыть огонь из орудий. Немцы подчинились и отошли к своей линии окопов, а русские солдаты еще долго митинговали, рассуждая о притеснении «контрреволюционными начальниками» их свободы.

Неженцев вспоминал: «Я молчал, но святые слезы на глазах героя глубоко тронули меня. И в эту минуту я мысленно поклялся генералу, что я умру за него, умру за нашу общую Родину. Генерал Корнилов как бы почувствовал это. И, резко повернувшись ко мне, пожал мою руку и отвернулся, как будто устыдившись своей минутной слабости»{214}.

Неженцев стал первым из тех, кто безоговорочно и навсегда поверил в Корнилова. Отношение Корнилова к Неженцеву тоже было особым. Он не был «любимцем» — генерал никогда не позволил бы себе необоснованно вьщелять кого-либо из подчиненных. Неженцев стал для Корнилова «первым апостолом», живым талисманом, символом удачи. Корнилов вообще верил в судьбу и склонен был во всем видеть ее знаки. Только учитывая это, можно понять его пристрастность к Неженцеву, позднее удивлявшую многих.

Именно Неженцев стал инициатором важного начинания, имевшего далеко идущие последствия. 2 мая 1917 года он подал Корнилову рапорт, озаглавленный «Главнейшая причина пассивности нашей армии и меры противодействия ей». В нем предлагалось приступить к созданию ударных отрядов из числа добровольцев, готовых идти на смерть{215}. Они должны были стать примером для остальных, а в конечном счете превратиться в ядро новой армии, очищенной от разложившихся элементов. Неженцев предлагал создать такой отряд под своим началом.

Это предложение нашло поддержку Корнилова, несмотря на то, что штаб армии отнесся к идее с большим скепсисом. Неженцеву было разрешено вербовать в запасных полках солдат и младших офицеров. Он получил также право подобрать для укрепления отряда шестерых офицеров-фронтовиков на должности командиров рот. Уже к середине мая был сформирован батальон, шефство над которым в торжественной обстановке принял Корнилов.

Последнее обстоятельство заслуживает особого внимания. Сама практика шефства, то есть присвоения воинской части или соединению имени здравствующего лица, была широко распространена в императорской России. В большинстве случаев в роли «шефа» тогда выступали члены царствующей фамилии, и по этой причине шефство исчезло со времени революции. Возрождение его было показательным, и совсем уж необычно выглядело присвоение батальону имени одного из многих командующих армиями. Это означало, что для некоторых его подчиненных Корнилов стал больше чем командиром. Он превращался в вождя со всеми вытекающими отсюда последствиями, в том числе и для него самого.

Присвоение 1-му ударному батальону имени Корнилова было с подозрением встречено в штабе фронта. Но сама идея формирования добровольческих частей нашла своих подражателей. Примерно в это же время полковник В.К. Манакин представил Брусилову план формирования «революционных батальонов из волонтеров тыла». Эта инициатива получила одобрение, и уже в июле во всех крупных городах страны началась запись добровольцев в «батальоны смерти». В короткий срок создание ударных частей приобрело характер эпидемии. Помимо вновь формируемых батальонов, в ударники записывались уже существующие полки, дивизии и даже корпуса. Началось создание женских батальонов.

Конечно, далеко не все из ударных частей соответствовали первоначально заявленным критериям. Бывали ситуации, когда ударные батальоны отказывались выступать на передовую и начинали по привычке митинговать. В таких случаях они лишались своего статуса. С проблемами пришлось столкнуться даже корниловскому батальону. В июле 1917 года, когда немцы прорвали русский фронт и началось беспорядочное отступление, в одной из рот батальона вспыхнули волнения. Это вызвало резкую реакцию самого Корнилова, но в короткий срок ситуация была взята под контроль. В конце июля батальон был переформирован в полк под командование произведенного к этому времени в полковники М.О. Неженцева.

Надо помнить, что в разряд ударников люди записывались по разным мотивам. Кого-то привлекали красивые слова, кого-то — красивая форма. Неженцев лично разработал для корниловского батальона новые знаки отличия. Батальону было присвоено особое черно-красное знамя. Цветовая символика в данном случае отражала лозунг «Свобода или смерть». Таких же цветов были погоны ударников и нарукавные шевроны. На головном уборе помещалась эмблема в виде черепа и скрещенных костей. Черный и красный цвета фигурировали и в батальонной песне:

В ком есть сознанье ясное
И мужество в груди,
Под знамя черно-красное
К корниловцам иди.

Похожие элементы стали основой для формы других ударных частей. Иногда, правда, увлечение внешней атрибутикой доходило до крайности. Ленты через плечо, многочисленные нашивки и банты делали мундиры ударников похожими на маскарадные костюмы{216}. Однако, если вдуматься, за этим стояло не только наивное стремление к «красоте». Подчеркивая, даже на внешнем уровне, свое отличие от обычных фронтовых частей, ударники стремились утвердиться в статусе новой армии новой России.

Большинство представителей старшего генералитета поначалу с немалыми сомнениями отнеслись к «суррогатам армии», как называл ударные части А.И. Деникин. В разложившейся солдатской среде они вызывали откровенную неприязнь. Деникин вспоминал: «Я видел много раз ударников — и всегда сосредоточенными, угрюмыми. В полках к ним относились сдержанно или даже злобно. А когда пришло время наступления, они пошли на колючую проволоку, под убийственный огонь, такие же угрюмые, одинокие, пошли под градом вражеских пуль и зачастую… злых насмешек своих “товарищей”, потерявших и стыд и совесть»{217}. В немалой мере благодаря именно им последнее наступление русской армии стало вообще возможным.

ПОСЛЕДНЕЕ НАСТУПЛЕНИЕ

Решение о подготовке совместного наступления было принято еще в ноябре 1916 года на конференции с участием представителей России и ее союзников во французском городке Шантильи. Начало операции было намечено на февраль следующего года. Предполагалось, что одновременный удар на востоке и западе сокрушит Германию и приведет к окончанию войны. Однако в феврале 1917 года в России произошла революция, и это спутало все карты.

Быстрое разложение русской армии поставило под вопрос саму возможность наступления. Уже 12 марта, всего десять дней спустя после отречения царя, новый Верховный главнокомандующий генерал М.В. Алексеев писал военному министру, что, по его мнению, «теперь дело сводится к тому, чтобы с меньшей потерей нашего достоинства перед союзниками или отсрочить ранее принятые обязательства, или совсем уклониться от исполнения их. Сила обстоятельств приводит нас к выводу, что в ближайшие четыре месяца наши армии должны были сидеть покойно, не предпринимая решительной, широкого масштаба операции»{218}.

В то же время часть других представителей высшего генералитета, напротив, полагала необходимым ускорить подготовку наступления. Особенно активно эту позицию отстаивал главнокомандующий Юго-Западным фронтом генерал А.А. Брусилов. Он полагал, что активизация боевых действий заставит солдат забыть о политике и тем остановит процесс распада армии. Брусилова поддержал главнокомандующий Западным фронтом генерал В.И. Гурко. Под их влиянием изменил свои взгляды и Алексеев. 30 марта 1917 года он подписал приказ, предписывавший начать подготовку наступления, сроки которого предварительно намечались на первые числа мая. Сроки эти объяснялись расчетом на то, что наступление русской армии будет продолжением наступления союзников на западе, к началу которого Россия просто не успевала.

Апрельские бои во Франции не привели к существенному изменению военной ситуации. По этой причине русское командование вновь приняло решение сдвинуть сроки предполагаемых операций. В конце мая, как мы уже знаем, генерал Алексеев покинул свой пост. Конкретные даты начала наступления были определены в приказе нового Верховного главнокомандующего генерал А.А. Брусилова от 4 июня 1917 года. Начать 12 июня должен был Юго-Западный фронт, десять дней спустя предполагалось выступление Западного фронта, 1 июля к ним должны были присоединиться Северный и Румынский фронты.

Согласно этим планам главный удар наносился силами Юго-Западного фронта, считавшегося наименее затронутым разложением. В соответствии с этим главнокомандующий Юго-Западным фронтом генерал А.Е. Гутор поставил задачи перед входившими в состав фронта армиями. Основная нагрузка ложилась на 7-ю и 11-ю армии, наступавшие в направлении Львова. Особой армии, расположенной севернее, предписывалось сковать противника и не позволить ему перебросить силы в направлении главного удара.

Возглавляемой Корниловым 8-й армии было поручено прикрывать главные силы с юга. Эта задача носила сугубо вспомогательный характер, что было Корнилову очень не по душе. Он пытался настаивать на перенесении основного удара в предгорье Карпат, мотивируя это тем, что позиции противника здесь менее защищены. Но в штабе фронта это предложение было встречено отрицательно. Единственное, что удалось сделать Корнилову, — это добиться передачи под его командование XVI и XII корпусов, прежде входивших в состав 7-й армии. Такая «прирезка» фронта позволяла 8-й армии тоже принять участие в наступлении.

Началу операций предшествовала серьезная подготовка. На всех фронтах, где предполагались наступательные действия, русские войска имели численный перевес над противником не менее чем в полтора-два раза. Еще более заметным было превосходство в артиллерии. Начальник штаба Ставки генерал А.С. Лукомский писал об этом: «На успех надеялись вследствие сосредоточения на фронте значительной артиллерии и считали, что, может быть, при поддержке могущественного артиллерийского огня части пойдут вперед, а победа даст и все остальное»{219}. Особенно крупные силы были стянуты на Юго-Западном фронте. Здесь на участке длинною в семьдесят километров было сосредоточено 42 пехотных и 9 кавалерийских дивизий против 22 дивизий противника. В составе русской артиллерии было около 1300 орудий, в то время как у немцев и австрийцев лишь 700.{220}

Проблема, однако, была не в количественных показателях. Войска стремительно теряли дисциплину. В прифронтовой полосе процветали насилие и мародерство. Штабс-капитан Э.Н. Гиацинтов (его батарея как раз в это время была переведена на Юго-Западный фронт) вспоминал: «По дороге революционная армия совершенно разоряла мирное население. Солдаты ловили кур, разбирали на дрова заборы и форменным образом разоряли встречавшиеся на пути фруктовые сады. При этом совершенно не принималось во внимание, кому этот сад принадлежит: ненавистному буржую, помещику или бедному крестьянину»{221}. В полках шли бесконечные митинги, на которых решался вопрос, выполнять или нет приказы командования.

К этому времени вопрос о наступлении давно уже превратился из чисто военного в политический. Для тех, кого страшила нараставшая в стране анархия, наступление было последней надеждой на оздоровление армии и консолидацию общественных сил. По этой же причине радикальные политические группы из числа противников Временного правительства были заинтересованы в том, чтобы наступление не состоялось или закончилось неудачей. В эти дни В.И. Ленин писал: «Наступление, при всех возможных исходах его с военной точки зрения, означает политически укрепление духа империализма, настроений империализма, увлечений империализмом, укрепление старого, не смененного, командного состава армии… укрепление основных позиций контрреволюции»{222}. В такой ситуации судьба наступления решалась не только на фронте, но и за тысячи километров от него в глубоком тылу.

3 июня 1917 года в Петрограде открылся I Всероссийский съезд Советов. На его заседаниях развернулась ожесточенная борьба между эсеро-меньшевистским большинством и сторонниками Ленина. Среди делегатов, заявивших о своей партийной принадлежности, большевиков было впятеро меньше, чем эсеров и меньшевиков, но они компенсировали это шумным поведением и угрозами. Большевики настаивали на том, чтобы съезд принял резолюцию, осуждавшую наступление на фронте. Однако в итоговом решении по этому вопросу было указано, что русская армия должна быть готова как к обороне, так и к наступлению, но наступательные действия должны предприниматься лишь в тех случаях, когда они вызваны стратегической необходимостью.

Только после утверждения этой резолюции военный министр А.Ф. Керенский, принимавший самое активное участие в работе съезда, сумел выехать на фронт. Это отложило предполагаемое начало наступления на четыре дня. 16 июня в Тарнополе, где располагался штаб 7-й армии Юго-Западного фронта, Керенский подписал приказ о начале наступления. Обратим внимание на эту деталь: приказ подписывает не Верховный главнокомандующий, а военный министр. Это было нарушением всех существующих правил и военной субординации. Однако в быстро менявшейся обстановке тех дней никто не обратил на это должного внимания.

Наступление Юго-Западного фронта началось с мощной артиллерийской подготовки. Напомним, что в этом отношении русские армии имели многократное превосходство над противником. На участке главного удара плотность русской артиллерии достигала 40 орудий на один километр{223}. Никогда прежде русская армия не располагала такой орудийной мощью. Артобстрел продолжался в течение двух дней, не прекращаясь ни днем ни ночью. В 10 часов утра 18 июня 1917 года в бой пошла пехота. Атака была успешной. К полудню русские войска заняли первую линию окопов противника, а на отдельных участках — вторую и третью. За один этот день в плен было взято свыше десяти тысяч вражеских солдат и офицеров. Но и русские потери тоже были велики. Убито было свыше двух с половиной тысяч человек, ранено около десяти тысяч.

Однако уже к вечеру первого дня наступление начало давать сбои. На отдельных участках фронта русские войска, столкнувшись с ожесточенным сопротивлением противника, вынуждены были отойти на первоначальные позиции.

На второй день стало ясно, что продвижение 7-й армии приостановилось. Командование фронта приняло решение перегруппировать силы, поддержав дополнительными подкреплениями натиск 11-й армии. Новая попытка наступления, предпринятая 23 июня, привела к тому, что после незначительного продвижения вперед 11-я армия тоже перешла к обороне.

На этом фоне особенно ярко выглядели успехи 8-й армии. По первоначальному замыслу ей отводилась лишь вспомогательная роль. Но Корнилов сумел на практике реализовать отвергнутый командованием фронта план флангового удара. Возможности его при этом были минимальны. На всем отрезке фронта, который контролировала 8-я армия, девять десятых приходилось на горы. Равнинный участок в верховьях Днестра, где было возможно быстрое продвижение вперед, по протяженности составлял не более 50 километров. Здесь стояли XII и XVI армейские корпуса — единственная сила, которая могла быть вовлечена в наступление.

Приказом от 11 июня 1917 года Корнилов определил следующие задачи: XII корпус должен был, прорвав оборону противника, выйти на железную дорогу Станислав—Галич и далее развивать наступление в направлении Калуша. XVI корпус наносил отвлекающий удар южнее. Оба корпуса были усилены ударными частями, которые и должны были возглавить атаку. Русские войска имели на этом участке двойное превосходство в тяжелой артиллерии. В боях участвовали броневики, самолеты и бронепоезда.

Наступление началось 23 июня в районе дислокации XVI корпуса. Одновременно была начата артподготовка на участке, занимаемом XII корпусом. Обстрел вражеских позиций шел без перерыва в течение двух дней. На рассвете 25 июня корпус двинулся вперед. В этот день ему удалось продвинуться на глубину в 5—6 километров, овладев девятью линиями траншей. В плен было взято более семи тысяч солдат и офицеров противника, захвачено 48 орудий. Все попытки германо-австрийского командования остановить продвижение русских войск были неудачны. 27 июня части XII корпуса заняли укрепленный город Галич. На следующий день 164-я и 117-я дивизии после упорного боя овладели Калушем и переправились на западный берег реки Ломницы.

Несомненно, что главная заслуга в успехах 8-й армии принадлежала Корнилову. В эти дни он постоянно находился на передовой. Свой штаб он перенес из Черновиц в маленький городок Коломыю, на самой линии фронта. Для Корнилова происходящее было своего рода экзаменом. До этих пор ему не приходилось командовать крупным соединением. Короткое пребывание во главе XXV корпуса можно было сбросить со счетов, поскольку активных боевых действий в то время не велось. Следует сказать, что экзамен Корнилов сдал с честью. Предложенный им план увенчался успехом, вопреки скептическому отношению вышестоящего начальства. Правильным оказалось и решение сделать ставку на ударные батальоны. Наконец, Корнилов сумел справиться и с кадровой проблемой, наиболее сложной для любого руководителя. Несмотря на то что у него не сложились отношения с генералом А.В. Черемисовым, Корнилов оставил его во главе XII корпуса, и, как оказалось, не зря. Учитывая, что для Корнилова личная неприязнь значила очень многое, это решение было серьезным поступком.

В ходе наступления 8-я армия продвинулась вперед на 25—30 километров. Пленные немецкие офицеры на допросах говорили, что такого стремительного натиска русских они не видели за всю войну{224}. Но успех в любой момент мог превратиться в неудачу. Армия понесла большие потери. Начались затяжные дожди, реки были готовы выйти из берегов. Вражеское командование, обеспокоенное складывающейся ситуацией, спешно перебрасывало на опасный участок фронта подкрепления.

Самым же главным было то, что успех 8-й армии не был поддержан соседями. Среди солдат 7-й и 11-й армий усилилось брожение. Многие части самовольно покидали передовую и отходили в тыл. Офицеры, пытавшиеся удержать солдат на позициях, рисковали при этом жизнью. 2 июля 1917 года за попытку остановить бегство с передовой был убит солдатами командир 22-го гренадерского Суворовского полка подполковник Рыков. Главнокомандующий фронтом генерал Гутор немедленно приказал расформировать мятежный полк, но и это не изменило ситуацию.

Положение еще более усугубляли известия о событиях, происходивших в тылу. В день начала наступления на Юго-Западном фронте, 18 июня 1917 года, в Петрограде прошла многотысячная демонстрация под антивоенными лозунгами. Антивоенная пропаганда находила самый живой отклик среди солдат петроградского гарнизона. Несомненно, что «защищать революцию» в тылу было значительно приятнее, чем рисковать своей жизнью на передовой. Между тем на фронте обозначилась острая нехватка представителей отдельных военных профессий, прежде всего пулеметчиков.

Керенский, находившийся тогда в действующей армии, потребовал, чтобы из Петрограда на передовую были переброшены броневики и пулеметные команды.

Это вызвало резкое недовольство в гарнизоне, особенно активно был настроен 1-й пулеметный полк. Полковой комитет на своем заседании утром 3 июля принял решение призвать рабочих и солдат к немедленному восстанию. В эти же часы стало известно о том, что министры-кадеты подали заявление о своем выходе из состава правительства, протестуя против соглашения, подписанного Керенским с представителями националистических украинских партий. Правительственный кризис подогрел и без того неспокойные настроения. Волнения на фабриках и заводах Петрограда к этому времени не прекращались уже как минимум две недели, со времени июньской демонстрации.

К вечеру 3 июля обстановка стала накаляться. На улицах появились группы вооруженных солдат, куда-то мчались грузовики с установленными на них пулеметами. В городе заговорили о готовящемся выступлении большевиков. Впрочем, большевистский ЦК тоже оказался в сложной ситуации. На спешно собранном его заседании было решено обратиться к солдатам и рабочим с призывом воздержаться от необдуманных действий. Однако часть большевистских руководителей, прежде всего из военной организации при ЦК, считала, что ситуация дает уникальный шанс для свержения Временного правительства. Получив распоряжение уговаривать солдат сохранять спокойствие, многие из них делали все с точностью до наоборот.

Утром 4 июля стало ясно, что события приобретают неуправляемый характер. Очевидец вспоминал: «Повсюду собирались кучки людей и яростно спорили. Половина магазинов была закрыта. Трамваи не ходили с восьми часов утра. Чувствовалось большое возбуждение — с колоритом озлобления, но отнюдь не энтузиазма»{225}. В эти же часы на Васильевском острове высадилось около десяти тысяч матросов из Кронштадта. Вооруженной колонной они двинулись к центру Петрограда, присоединяя к себе по пути отдельные группы рабочих и солдат. Одновременно с Выборгской стороны в центр направилась еще одна колонна во главе с солдатами 1-го пулеметного полка. В различных районах города произошли столкновения демонстрантов с казаками и юнкерами, выведенными на улицу по приказу главнокомандующего округом генерала Половцева. При этом были убитые и раненые.

На следующий день в город были введены верные правительству войска. Петроград был объявлен на военном положении, начались аресты. По обвинению в попытке государственного переворота были взяты под стражу многие руководители большевистской партии. 6 июля был отдан приказ об аресте Ленина, но он к тому времени успел скрыться из города. Через два дня газеты сообщили о новом составе правительства, в котором пост министра-председателя занял Керенский.

Июльские события стали переломом в ходе революции. Неуклонно нараставшая к этому времени популярность большевиков в значительной мере была подорвана. Но, проиграв тактически, большевики добились важнейшей предпосылки своей победы в будущем. Наступление на фронте оказалось окончательно сорвано, а значит, сорваны оказались и расчеты власти на армию. Столичные газеты доходили и до передовой. Сообщения о массовых антивоенных выступлениях в Петрограде не могли не затрагивать солдат. Для колеблющихся это стало оправданием своего поведения. Бегство с позиций, отказ от выполнения распоряжений офицеров — все теперь получило «идейное» обоснование.

Между тем в положении на фронте тоже зрели перемены. Германское командование подтянуло на восток новые силы, и 6 июля немецкие и австрийские войска перешли в контрнаступление. Не выдержав натиска, русские армии начали отступать. За короткое время отступление приняло вид панического бегства. Полки и дивизии превратились в неуправляемую орду. На своем пути она грабила и убивала, жертвами ее становились мужчины, женщины и дети. Страшную картину паники тех дней рисуют уже цитировавшиеся записки штаб-ротмистра Э.Н. Гиацинтова: «По улицам метались обозные солдаты и интендантские чиновники, пытаясь запрягать подводы и нагружать их всяким добром: сапогами, шинелями, банками с консервами и так далее. Не успевала такая подвода двинуться с места, как на нее налетала кучка бежавших с фронта, скидывала весь груз и, неистово нахлестывая лошадей, уносилась в тыл. Ругань и крик висели в воздухе. Бежавшие все прибывали и прибывали. Кое-где уже пылало пламя. Но вот над деревней появились два немецких аэроплана и начали обстреливать деревню пулеметным огнем. Суматоха поднялась страшная. Теперь уже просто выпрягали лошадей из подвод и удирали верхом. Кто не успевал захватить лошадь, скидывал сапоги, если они у него еще были, и бросался бежать босиком»{226}.

Русское командование попыталось отвлечь силы противника с Юго-Западного фронта. 9 июля началось наступление на Западном фронте, на следующий день его подцержали армии Северного фронта. Но энергичный поначалу натиск захлебнулся здесь почти сразу же. Не могли спасти ситуацию и относительно успешные действия на Румынском фронте{227}. Катастрофа на Юго-Западном фронте продолжала расширять масштабы.

В этих условиях главнокомандующий фронтом генерал Гутор проявил растерянность и неумение контролировать ситуацию. Его панические просьбы о помощи вызывали в Ставке крайнее раздражение. На очередную такую телеграмму от 7 июля главковерх А.А. Брусилов отвечал: «Войск в вашем распоряжении больше, чем нужно. Необходимо принять все меры, чтобы заставить их драться. Не допускаю мысли, что между сосредоточенными в районе прорыва частями, не нашлось доблестных и верных долгу полков, которые не остановили бы небольшие части противника, наступающие только потому, что перед ними отходят»{228}. Вечером того же дня Брусилов подписал приказ о назначении на должность главнокомандующего Юго-Западным фронтом генерала Корнилова.

Новый пост Корнилов занял в очень тяжелое время. Фронт разваливался на глазах. 8-я армия еще держалась, но было ясно, что и она не сумеет остаться в стороне нараставшей паники. Казалось, что все кончено, враг может продвинуться сколь угодно далеко и не встретить при этом сопротивления. От Корнилова ждали чуда. Обратим на это внимание — обычный, в общем-то, генерал на глазах вырастал в вождя. Любой, даже самый квалифицированный, профессионал имеет право на ошибки. Это все понимают и другого от него не ждут. Иное дело — вождь. Он окрылен удачей, ему покровительствует судьба. Он может совершить чудо в безвыходной ситуации. Корнилову было очень важно доказать свою удачу. Только после этого ему бы поверили безоговорочно.

ВОКРУГ ВОЖДЯ

Значительно позже в одном из газетных интервью Корнилов произнес загадочную фразу: «Когда-нибудь я вам расскажу, что сделали с Корниловым. Я в Корниловы не сам пошел…»{229} Что он в данном случае имел в виду, мы не знаем и никогда не узнаем. При желании эти слова можно понять как намек на существование каких-то тайных кукловодов, дергавших за ниточки главнейших участников августовских событий. Мы уверенно можем сказать — таковых не было. Не было ни масонского заговора, ни конспиративных интриг германского Генерального штаба. Но то, что Корнилов стал «Корниловым», действительно было заслугой не только его самого.

В глазах посторонних Корнилов выглядел воплощением уверенной непреклонности. На деле же он очень сильно был подвержен чужому влиянию. Нередко в ситуациях, когда нужно было немедленно и четко определить свою позицию, на Корнилова нападала непонятная нерешительность. В эти моменты ему нужен был кто-то, кто сумел бы убедить его в правильности сделанного выбора. Подчеркнем — не навязать этот выбор, решения в конечном счете Корнилов всегда принимал сам, а именно убедить в его правильности. При этом, подобно многим людям, ощущающим свою зависимость от других, Корнилов ею очень тяготился. Чем активнее начинал вести себя очередной советчик, тем больше Корнилов от него отдалялся. В итоге он безжалостно расставался с недавним сподвижником.

Наверное, поэтому у Корнилова не было не только друзей, но даже близких знакомых. Приблизить кого-то к себе, изменить уровень отношений с официальных на дружеские, означало бы дать в руки этого человеку слишком сильное оружие. Корнилов всегда боялся показаться слабым, боялся продемонстрировать естественные человеческие чувства, такие как страх перед смертью или дружба. Но, если средством против страха для Корнилова стал фатализм, то избежать чужой помощи в принятии решений ему было очень сложно. В итоге вместо близких его, как правило, окружали случайные люди, не всегда умные, иногда откровенно преследовавшие собственные цели.

Одно время «серым кардиналом» Корнилова считали его ординарца В.С. Завойко. Это действительно был необычный человек. Биография его запутана и не всегда достоверна. Завойко был сыном знаменитого адмирала, прославившегося обороной Петропавловска на Камчатке в годы Крымской войны. В юности он закончил Александровский лицей, короткое время служил по дипломатическому ведомству, позднее был уездным предводителем дворянства в Подольской губернии. В предреволюционные годы он вращался в промышленных и финансовых кругах: был директором-распорядителем нефтедобывающего общества «Эмба и Каспий», состоял в правлении некоторых других фирм и компаний.

Письменные показания Завойко, сделанные им для следственной комиссии по делу о корниловском выступлении, производят странное впечатление. Строки, написанные явно умным и проницательным человеком, неожиданно перемежаются со странными фантазиями и ничем не подкрепленным хвастовством. Из рассказанного им следует, что с началом революции Завойко отошел от деловых занятий и решил посвятить себя политике. «Пробегая большинство газет, анализируя бесконечное количество всевозможных слухов, я пришел к заключение, что наиболее видным деятелем, наиболее яркою, цельною и благородною фигурой, олицетворяющей в себе высокие идеалы благородных эпох, является генерал Лавр Георгиевич Корнилов. Его демократическое происхождение, его выдающиеся способности, непрерывное гонение при прежнем режиме, наконец, чудесное бегство и спасение из плена, — все вместе взятое как бы велением судьбы указывали в нем человека, предназначенного к спасению России»{230}.

Завойко сумел добиться встречи с Корниловым и предложил ему свои услуги, деловые и политические связи. Те, кто встречался с Завойко, вспоминают, что он мог «уболтать» почти каждого. Неизвестно, какие златые горы он посулил Корнилову, но тот согласился взять его к себе ординарцем. По просьбе Корнилова находившийся тогда в Петрограде командир конного Кабардинского полка зачислил Завойко в полковые списки. Так в 42 года солидный финансист и отец двух взрослых сыновей надел солдатскую форму. Поступок Завойко может вызвать недоумение, если не принимать во внимание тогдашние настроения российского общества.

Долгие годы российская интеллигенция воспитывалась в благоговении перед памятью Великой французской революции. Имена Мирабо и Робеспьера были для нее ближе, чем имена героев русской истории. Не удивительно, что уже февральско-мартовские события породили целую волну ассоциаций. Привычка мерить температуру России «французским термометром», как назвал ее позже известный эмигрантский писатель Роман Гуль, обманула многих. Почему-то считалось, что русская революция должна буквально повторить то, что сто с лишним лет назад происходило во Франции.

В итоге вся страна принялась искать будущего Наполеона. Завойко, полистав газеты, счел, что на эту роль больше всего подходит Корнилов. Точнее сказать, он придумал своего «Наполеона», перемешав, как это часто у него бывало, реальное и фантастическое. Так родилось, например, «непрерывное гонение при прежнем режиме». К реальной биографии Корнилова это отношение не имело, но зато хорошо вписывалось в легенду о спасителе России.

Встреча Корнилова и Завойко произошла, скорее всего, в начале апреля 1917 года. Завойко убеждал Корнилова при первой же возможности покинуть Петроград. «Российскому Наполеону» нужен был свой Тулон, известность и слава, а для этого требовались победы. Вряд ли уговоры Завойко сыграли решающую роль в отставке Корнилова, но, уезжая в армию, генерал взял ординарца с собой.

На фронте для Завойко тоже нашлись дела. Оказалось, что он легко владеет пером, и с тех пор Корнилов стал поручать ему составление всевозможных деклараций и обращений. Завойко лично развозил по полкам солдатские подарки: табак, папиросы, бумагу. Вручались они от имени командующего и должны были способствовать его популярности в войсках. Для этого же была предназначена и отпечатанная по инициативе Завойко брошюра с биографией Корнилова. Все это явно выходило за рамки простой заботы начальника о своих подчиненных. Показательно, что биография Корнилова распространялась не только в 8-й армии, но и по всему Юго-Западному фронту. Генерал П.Н. Врангель вспоминал, что накануне июньского наступления у Завойко были уже заготовлены флаги с призывами к народам Карпатской Руси к восстанию против австрийского ига{231}. Трудно представить себе Корнилова подобно Наполеону с флагом в руках на Аркольском мосту, но наверняка в воображении Завойко рисовалось что-то похожее.

Мы не можем с уверенностью сказать, как относился сам Корнилов к комбинациям Завойко. Во всяком случае, он держал его при себе, хотя многие уже начали коситься на странного ординарца. Завойко верно уловил уже упоминавшееся нами свойство характера Корнилова. По его словам, хотя Корнилов и есть «человек исключительной, сумасшедшей воли, настойчивости и решительности в исполнении раз принятого им решения, он оказывается человеком крайне бесхарактерным в течение всего периода выбора того или иного решения»{232}.

Тем не менее не следует преувеличивать влияния Завойко на Корнилова. Корнилов был не из тех, кто позволил бы собой манипулировать, да и Завойко был слишком мелкой фигурой для кукловода. Скорее, Завойко подтолкнул Корнилова к мыслям, которые появлялись у него и раньше, но он боялся признаться в них даже самому себе. Генерал Е.И. Мартынов вспоминал, что в плену Корнилов заполнял свой вынужденный досуг чтением, «но читал почти исключительно книги о Наполеоне, что еще больше раздражало его, так как он имел обыкновение проводить параллели между различными случаями из жизни великого корсиканца и своей собственной»{233}. Оговорим, что мы не можем всецело доверять свидетельству Мартынова, но если все и было так, то это вполне естественно.

К тому времени уже сто с лишним лет тысячи и тысячи людей во всех странах «глядели в Наполеоны». Революция же, казалось, сделала все для того, чтобы эти сладкие мечты воплотились в жизнь. Керенского уже летом 1917 года начали сравнивать с Наполеоном, особенно после того, как у него появилась манера появляться на людях с рукой, «по-наполеоновски» заложенной за борт мундира. Корнилов, по крайней мере, избегал любого внешнего копирования. Но, видимо, все же общение с Завойко даром для него не прошло.

Обещания Завойко связать генерала с влиятельными людьми, похоже, так и остались обещаниями. Ему, правда, удалось установить контакт с некоторыми офицерскими организациями, вроде упоминавшейся группы П.Н. Врангеля и А.П. Палена, но это произошло потому, что они сами искали связи с ним, а через него с Корниловым. Между тем для осуществления планов Завойко политические связи были нужны не менее, чем победы на фронте.

Мы уже писали о том, что в начале июня 1917 года Временное правительство учредило должности армейских комиссаров. В 8-ю армию в этом качестве был прислан член исполкома Петроградского Совета М.М. Филоненко. Известный писатель и литературовед В.Б. Шкловский, близко знавший Филоненко, дал в своих воспоминаниях его яркий портрет: «Это был маленький человек в кителе, с волосами коротко остриженными, с головой довольно большой и круглой, что делало его слегка похожим на котенка… Сын крупного инженера, он неоднократно занимал места на крупных судостроительных заводах и неизменно уходил, испортив положение. Это был человек хороших умственных способностей, но не обладающий ароматом талантливости»{234}.

Накануне революции штабс-капитан Филоненко был помощником командира броневого дивизиона. Подчиненные его не любили. Говорили, что на фронте по его приказу был насмерть засечен один из солдат. После этого Филоненко, опасаясь мести, поспешил перевестись в Петроград. В Петроградский Совет он попал благодаря хорошо подвешенному языку. Когда в войсках были введены должности армейских комиссаров, у руководства Совета не нашлось под рукой подходящих кандидатур, а Филоненко вызвался сам и потому получил назначение.

В воспоминаниях тех, кому приходилось общаться с Филоненко, он выглядит не лучшим образом. Беспринципный карьерист, демагог и приспособленец — это наиболее часто встречающиеся характеристики. Нам представляется более справедливой оценка, которую дал в своих показаниях Завойко. Он писал о Филоненко так: «Его натянутые и недружелюбные отношения со многими людьми, враждебность к нему со стороны целого ряда лиц, на мой взгляд, главным образом объясняются тем, что он как бы торопится жить. Скользит сверху, не смотрит по сторонам, не вникает в окружающую повседневность и потому многих оскорбляет, задевает самолюбия…»{235} По-другому говоря, Филоненко был слишком опьянен своим стремительным взлетом. Даже свое имя Максимилиан он считал знаком судьбы и любил, когда его сравнивали с тезкой Робеспьером. Будучи не слишком умным человеком, Филоненко не имел ни времени, ни привычки задумываться над своими поступками. Что до склонности к демагогии, то это действительно была его отличительная черта, впрочем, это было свойственно и многим другим «профессионалам революции».

Филоненко имел контакты с руководством левых партий, но не выход на правительственный уровень. Зато комиссар соседней 7-й армии был персонажем с куда более солидным политическим весом. Имя Б.В. Савинкова хорошо знала вся страна. Может быть, даже, скорее не Савинкова, а литератора Ропшина. Подписанные этим псевдонимом романы «Конь бледный» и «То, чего не было» создали Савинкову известность большую, чем принесла ему деятельность в составе боевой организации партии эсеров. Летом 1917 года в журнале «Былое» начали печататься воспоминания Савинкова, вновь привлекшие к нему изменчивое внимание публики.

Подобно многим писателям, Савинков настолько сросся со своими литературными персонажами, что даже в жизни носил маску Жоржа из «Коня бледного» — холодного и несколько циничного человека с железной волей и неукротимой энергией. Однако хорошо знавший его английский дипломат-разведчик Р. Локкарт дает ему несколько иную характеристику: «Больше, чем другие русские, Савинков был теоретиком, человеком, который мог просидеть всю ночь за водкой, обсуждая, что он сделает завтра, а когда это завтра приходило, он предоставлял действовать другим»{236}.

К тому же ему никогда прежде не приходилось действовать в государственных масштабах, а специфическая атмосфера революционного подполья, наполненная интригами и мелким подсиживанием, формировала для этого не лучший опыт.

Но несомненно, что политической фигурой он был весьма заметной. На должность комиссара 8-й армии Савинков пошел добровольно, хотя это в общем-то были не его масштабы. Он свободно общался со многими министрами, имел возможность в любой момент обратиться к самому Керенскому, и премьер не мог не прислушаться к заслуженному революционеру.

Завойко был шапочно знаком с Савинковым и теперь попытался воспользоваться этим. Дело происходило в те страшные дни, когда немцы прорвали русский фронт. Армия, которой командовал Корнилов, еще держалась, но в любой момент паника могла охватить и ее. Корнилов отчаялся получить от штаба фронта какую-то помощь. По совету Завойко он решил попробовать действовать через Савинкова. Завойко был командирован в Каменец-Подольский, где тогда находился Савинков. Вместе с ним Корнилов отправил своего офицера для поручений полковника В.В. Голицына, способного дать справку по конкретным вопросам, касающимся состояния армии.

Завойко нашел Савинкова и Филоненко в ресторане местной гостиницы «Гранд-отель». Но разговор между ними завязался вокруг совсем другой темы. Завойко сказал, что в армии ходят слухи о провозглашении диктатором великого князя Николая Николаевича, двоюродного дяди последнего царя. Ссылаясь на поручение Корнилова, Завойко спросил Савинкова, как он относится к этой идее. Похоже, что Завойко, как это часто с ним бывало, самостоятельно пересмотрел характер своего задания. Говоря о Николае Николаевиче, он прощупывал почву относительно своего кандидата в Наполеоны.

Собеседники поняли его абсолютно правильно. Савинков резко ответил, что это скорее ему нужно поставить такой вопрос перед генералом Корниловым. Завойко поспешил откланяться, а Савинков и Филоненко решили как можно скорее встретиться с Корниловым. Выезжая к Корнилову, Савинков был готов к самому худшему. Перед отъездом он оставил сотрудникам своего штаба все необходимые распоряжения на случай своего ареста. В свою очередь Завойко таким же образом настроил Корнилова. Ожидая приезда комиссаров, Корнилов отослал в безопасное место находившуюся с ним семью.

Командующий принял Савинкова и Филоненко по первому требованию. Внешне он был спокоен, хотя плотно сжатые губы выдавали его волнение. «Генерал, — обратился Савинков к Корнилову, — я знаю, что если сложатся обстоятельства, при которых вы должны будете меня расстрелять, вы меня расстреляете». Выдержав паузу, он прибавил: «Но если условия сложатся так, что мне придется вас расстрелять, я тоже это сделаю»{237}. Все это звучит театрально до крайности, но вполне вписывается в манеру Савинкова. Корнилова, как ни странно, подобное начало разговора не смутило. Савинков заявил, что как революционер он является категорическим противником любой диктатуры. После короткого молчания Корнилов ответил, что лично он к диктатуре не стремится.

Савинков полагал, что он умеет разбираться в людях. Правда, история с предательством Азефа, которое он так долго отказывался признать, вызывает сомнения в этом его качестве. Локкарт писал о Савинкове: «Он так долго общался со шпионами и провокаторами, что, подобно герою одного из своих романов, он сам не знал, предает ли он себя, или тех, кого хотел предать»{238}. Во всяком случае, Корнилову Савинков поверил. В показаниях комиссии по «корниловскому делу» он говорил, что из общения с Корниловым убедился в том, что тот «не только разделяет мой взгляд на необходимость твердой революционной власти, осуществляемой Временным правительством, но является тем человеком, который, стоя близко к Временному правительству, сможет взять на себя всю тяжесть проведения решительных мер для поднятия боеспособности армии»{239}.

Для Корнилова знакомство с Савинковым тоже стало важным рубежом. Теперь у него появилась солидная политическая поддержка, а значит, трамплин для выхода на новый уровень. Не очень понятно, в какой мере это способствовало его выдвижению на пост главнокомандующего Юго-Западным фронтом. Керенский, во всяком случае, отрицал наличие каких-то рекомендаций при назначении Корнилова. Но уже в штабе Юго-Западного фронта Корнилов и Савинков действуют в полной мере заодно.

ВО ГЛАВЕ ЮГО-ЗАПАДНОГО ФРОНТА

Корнилов официально вступил в командование Юго-Западным фронтом в 7 часов вечера 7 июля 1917 года. Обстановка на фронте в этот момент была крайне серьезной. Вражеский прорыв на участке, занимаемом 11-й армией, грозил вылиться в общую катастрофу. Посланные на ликвидацию прорыва части 49-го корпуса в большинстве случаев отказывались выполнять приказы или отступали при первых же выстрелах артиллерии противника. Под угрозой оказался Тарнополь, где располагалась главная тыловая база фронта. Прикрывавший город 1-й гвардейский корпус в ночь на 7 июля самовольно покинул позиции.

Фронт рушился как карточный домик. Командующий 7-й армией генерал В.И. Селивачев, опасаясь флангового удара, был вынужден отдать приказ об отступлении. В этих условиях 8-я армия, продвинувшаяся далеко вперед, могла оказаться отрезанной от основных сил. Верховный главнокомандующий генерал А.А. Брусилов приказал Корнилову «при первой к тому необходимости отвести правофланговые корпуса 8-й армии на надежный рубеж с целью избегнуть окончательного поражения. Сократить фронт и иметь возможности образовать сильные резервы»{240}. 9 июля новый командующий армией генерал А.В. Черемисов, получивший известность взятием Галича, приказал начать отход.

Паника и дезорганизация не обошли стороной и 8-ю армию. Покидая Станислав, русские войска устроили в городе кровавый погром. В воспоминаниях генерала П.Н. Врангеля мы находим страшную картину этих дней: «Город горел в нескольких местах, толпа солдат, разбив железные шторы, громила магазины. Из окон домов неслись вопли, слышался плач. На тротуаре валялись разбитые ящики, сломанные картонки, куски материи, ленты и кружева вперемешку с битой посудой, пустыми бутылками из-под коньяка. Войсковые обозы сплошь запрудили улицы. На площади застряли артиллерийские парки. Огонь охватывал соседние дома, грозя ежеминутно взрывом снарядов»{241}.

Приказом по армиям Юго-Западного фронта от 10 июля 1917 года Корнилов предписал остановить вражеское наступление на линии реки Серет. Однако войска к этому времени уже перестали подчиняться командованию. Уже на следующий день 1-й гвардейский корпус, оборонявший Тарнополь, без боя отступил на восток. Противнику достались гигантские запасы снарядов и продовольствия на общую сумму больше 3 миллиардов рублей.

Ставка требовала от Корнилова принять все меры к прекращению отступления. По приказу Брусилова в помощь Юго-Западному фронту были переброшены два корпуса с Западного и Румынского фронтов. Но и это не помогло.

В донесениях, направляемых в Ставку, Корнилов указывал, что в создавшейся обстановке единственно возможным представляется дальнейший отход. Задачей фронтового и армейского командования, по его мнению, должны стать придание отступлению организованного характера и подготовка новой линии обороны.

Сам Корнилов позднее так рассказывал об этом: «В ночь с 7 на 8 июля я принял должность главнокомандующего войсками Юго-Западного фронта. Прорыв фронта XI армии, начавшийся утром 6 июля, был уже в полном разгаре. XI армия отступала в беспорядке. Прорыв расширялся все далее и далее, захватывая правый фланг VII армии, находившейся южнее. По донесениям с фронта, многие части не выполняли приказания. Бросали свои позиции, другие не шли на поддержку. Каждое боевое приказание обсуждалось на митингах. По всем дорогам брели толпы солдат, дезертировавших из своих частей, производя грабежи и насилия в попутных селениях»{242}.

8 июля Корнилов отправил Брусилову телеграмму, одновременно адресовав ее копию Керенскому. В телеграмме говорилось, что фронт продолжает разваливаться, хотя на одного солдата противника приходится пять русских солдат. В создавшихся условиях Корнилов считал «безусловно необходимым обращение Временного правительства и Совета к войскам с вполне откровенным и прямым заявлением о применении исключительных мер, вплоть до введения смертной казни на театре военных действий, иначе вся ответственность ляжет на тех, которые словами думают править на тех полях, где царит смерть и позор предательства, малодушия и себялюбия»{243}.

Телеграмма эта, по сути дела, очень напоминала ультиматум. Донельзя цветистый ее слог выдает автора. Текст, несомненно, был написан Завойко. В первоначальном варианте послание носило еще более резкий характер, но этому воспротивились Савинков и Филоненко. Они потребовали от Корнилова удалить Завойко из штаба фронта. Корнилов согласился, но попросил отложить этот вопрос на несколько дней.

В тот же день, когда упомянутая телеграмма ушла в Могилев и Петроград, Корнилов отправил распоряжение командующим армий и корпусов. В нем говорилось: «Самовольный уход частей я считаю равносильным с изменой и предательством, поэтому категорически требую, чтобы все строевые начальники в таких случаях, не колеблясь, применяли против изменников огонь пулеметов и артиллерии. Всю ответственность за жертвы принимаю на себя, бездействие и колебание со стороны начальников буду считать неисполнением служебного долга и буду немедленно таковых отрешать от командования и предавать суду»{244}. Фактически этим распоряжением Корнилов еще до получения ответа из Петрограда санкционировал введение на фронте смертной казни. За подобную инициативу было очень легко поплатиться должностью. На это вряд ли решился бы кто-то из других командующих фронтами, да и сам главковерх Брусилов. Корнилов сделал выбор, а зная его, можно было понять, что идти он будет до конца.

Вечером 9 июля в штабах армий и фронтов был получен ответ Керенского. Опираясь на 14-й пункт «Декларации прав солдата», премьер санкционировал применение оружия для наведения порядка среди отступающих войск. В ответе указывалось на недопустимость вмешательства комитетов в оперативные решения, а также смену и назначение командного состава. Однако вопрос о введении смертной казни в телеграмме Керенского был обойден.

По приказу Корнилова на Юго-Западном фронте были сформированы особые ударные отряды для борьбы с дезертирством, мародерством и насилием. 9 июля в расположении 11-й армии было расстреляно 14 погромщиков, схваченных на месте преступления. Объявляя об этом по армиям фронта, Корнилов сообщил, что им отдан приказ «без суда расстреливать тех, которые будут грабить, насиловать и убивать как мирных жителей, так и своих боевых соратников, и всех, кто посмеет не исполнять боевых приказов в те минуты, когда решается вопрос существования Отечества, свободы и революции». Корнилов заявлял: «Я не остановлюсь ни перед чем во имя спасения Родины от гибели, причиной которой является подлое поведение предателей, изменников и трусов»{245}.

Как и следовало ожидать, приказ Корнилова вызвал в войсках неоднозначную реакцию. Содержавшаяся в нем неприкрытая угроза не могла не породить недовольства. Начались разговоры о том, что контрреволюция поднимает голову. Уже открыто говорили, что генерал Корнилов метит в диктаторы. С другой стороны, у той части солдат, которая еще подчинялась дисциплине, поведение их сотоварищей тоже вызывало осуждение. В этой связи показательно, что ряд членов исполкома Юго-Западного фронта и армейского комитета 11-й армии еще 9 июля отправили по адресу ВЦИКа Советов телеграмму, в которой выражали свое полное согласие с расстрелом дезертиров{246}.

Позиция Корнилова нашла полную поддержку у Савинкова и Филоненко. Это получило отражение в телеграмме, посланной за их подписями 11 июля на имя Керенского. Телеграмма, а точнее обращение, была составлена почти в эпическом стиле. Сделано это было не случайно, ибо предназначалась она не только конкретному адресату, но прежде всего для широкого ознакомления.

Савинков патетически обращался к премьеру: «Как я отвечу за пролитую кровь, если не потребую, чтобы немедленно были введены с железной решимостью в армии порядок и дисциплина, которые бы не позволили малодушным безнаказанно, по своей воле, оставлять позиции, открывать фонт, губить этим целые части и товарищей, верных долгу, покрывая незабываемым срамом революцию и страну? Выбора не дано: смертная казнь тем, кто отказывается рисковать своей жизнью для родины за землю и волю». В том же духе ему вторил Филоненко: «Я могу заявить одно: смертная казнь изменникам; тогда только будет дан залог того, что не даром за землю и волю пролилась священная кровь»{247}.

Поведение Савинкова (а в дуэте с Филоненко именно он играл главную роль) характеризует скорее не его, а Корнилова. Савинков не был заговорщиком или сторонником диктатуры. Он был, как это не удивительно для недавнего подпольщика, в первую очередь государственником, приверженцем твердой власти. В Корнилове Савинков увидел человека, который сумеет обеспечить эту твердую власть, не посягая на завоевания революции. Конечно, известные сомнения у Савинкова должны были оставаться. «Наполеоновские проекты» Завойко было трудно скрыть, как трудно было не увидеть и то, что Корнилову они нравятся.

Вероятно, Савинков убедил себя в том, что он сумеет контролировать поведение Корнилова. В этом смысле характерно его требование высылки Завойко. Сам Савинков очень быстро двигался вверх. После короткого пребывания на посту комиссара Юго-Западного фронта он становится управляющим военным министерством. Присматривать же за Корниловым должен был Филоненко, назначенный на освободившуюся должность фронтового комиссара.

На все послания в свой адрес Керенский не давал ответа. Молчание премьера было связано с тем, что он в это время пытался заручиться одобрением со стороны руководства Совета. Несомненно, что после июльских дней зависимость правительства от Советов значительно ослабла. Но влияние левых партий по-прежнему было велико, и идти на конфронтацию с ними Керенский просто не мог. Лишь поздно вечером 9 июля 1917 года на совместном заседании исполкомов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов была принята резолюция, объявлявшая Временное правительство «правительством спасения революции». Премьеру фактически были предоставлены неограниченные полномочия для восстановления порядка и дисциплины в армии и борьбы «со всеми проявлениями контрреволюции и анархии».

12 июля Временным правительством было принято постановление о восстановлении смертной казни через расстрел за следующие преступления: измену, побег к неприятелю, бегство с поля сражения, уклонение от участия в бою, за подстрекательство или возбуждение к сдаче, бегству или уклонению от сопротивления. Одновременно создавались военно-революционные суды, в состав которых на паритетных началах должны были входить офицеры и солдаты.

В социалистических газетах немедленно появились самые мрачные пророчества. Авторы их пугали началом контрреволюционного террора. На практике применение смертной казни широкого распространения не получило, так как большая часть воинских начальников попросту боялась брать на себя ответственность за конфирмацию приговоров. Надо признать, что в отдельных случаях имели место и более масштабные карательные операции, но это скорее было исключением из правил.

Самой крупной акцией такого рода стало разоружение 46-й пехотной дивизии на Юго-Западном фронте. В разгар немецкого наступления дивизия самовольно снялась с позиций и отошла в тыл. Солдаты прогнали офицеров и выбрали из своей среды новых командиров. В дивизии воцарилась полная анархия. Население окрестных деревень было терроризировано шайками грабителей и погромщиков. В ответ на все предложения подчиниться приказам мятежники выдвигали невыполнимые требования, вплоть до немедленного заключения всеобщего мира.

14 июля район расположения дивизии был окружен карательными отрядами. После предъявления ультиматума о сдаче два полка — Гороховский и Пултусский подчинились и выдали зачинщиков беспорядков. Остроленский полк, отказавшийся разоружиться, был обстрелян из пушек. Военно-революционный суд приговорил к смертной казни нескольких организаторов мятежа, но по ходатайству комиссара Юго-Западного фронта Филоненко они были помилованы{248}.

Еще 11 июля 1917 года, за день до того, как правительство официально приняло решение о восстановлении смертной казни на фронте, Керенский по телеграфу поспешил сообщить Корнилову о том, что его требования приняты.

Это не помешало Корнилову в тот же день отправить в адрес правительства новый ультиматум. Приводить здесь полностью это многословное послание значило бы слишком утомить читателя, поэтому мы процитируем лишь наиболее важные его фрагменты. «Армия обезумевших темных людей, не ограждавшихся властью от систематического развращения и разложения, потерявших чувство человеческого достоинства, бежит. На полях, которые нельзя назвать полями сражений, царят сплошной ужас, позор и срам, которых русская армия не знала с самого начала своего существования… Выбора нет: революционная власть должна встать на путь определенный и твердый. Лишь в этом спасение родины и свободы. Я, генерал Корнилов, вся жизнь которого от первого дня сознательного существования доныне проходит в беззаветном служении родине, заявляю, что отечество гибнет, и потому, хотя и не спрошенный, требую немедленного прекращения наступления на всех фронтах, в целях сохранения и спасения армии для ее реорганизации на началах строгой дисциплины».

Корнилов призывал к скорейшему введению военно-полевых судов и смертной казни на фронте. Завершалось послание словами: «Довольно. Я заявляю, что если правительство не утвердит предлагаемых мною мер и тем лишит меня единственного средства спасти армию и использовать ее по действительному назначению — защиты родины и свободы, то я, генерал Корнилов, самовольно слагаю с себя полномочия главнокомандующего»{249}. Телеграмму сопровождала приписка Савинкова: «Я, со своей стороны, вполне разделяю мнение генерала Корнилова и поддерживаю высказанное им от слова до слова».

Этот комментарий многое объясняет. Очевидно, что за всеми инициативами Корнилова стоял в ту пору Савинков. Без его поддержки Корнилов, быть может, не решился бы на открытое нарушение субординации, к тому же сильно отдававшее шантажом. Однако Корнилов и Савинков по-разному подходили к своему сотрудничеству. Для Корнилова Савинков был союзником, для Савинкова Корнилов скорее являлся орудием. В.Б. Шкловский, хорошо знавший всех основных участников этих событий, полагал, что Корнилов был нужен Савинкову для того, чтобы пугать Временное правительство{250}.

Разумеется, было бы ошибкой думать, что Савинков сам стремился к премьерскому креслу. Организованное им с помощью Корнилова давление на Керенского было, в понимании Савинкова, предпринято в интересах самого Керенского. Это должно было заставить того прекратить колебания, встать на позиции твердой власти. Савинков действовал методами, к которым привык за годы подполья, — хитростью и интригой. По-другому он просто не умел. Сам он при этом оставался в тени, а на первый план выдвигал Корнилова.

Савинков не учел изменившейся ситуации. Революция превратила политику из кулуарного занятия в публичное. Корнилов все больше превращался в самостоятельное действующее лицо. Лишь немногие посвященные различали за ним Савинкова. Большинство же тех, кто читал в газетах телеграммы Корнилова, видели только его. В качестве командующего армией Корнилов был одним из десятков генералов того же ранга, во главе фронта он стал одним из пяти командующих. Предпринятое им давление на Керенского сделало его фигурой, равной самому Керенскому.

КЕРЕНСКИЙ

Переломная эпоха всегда выдвигает новых людей. В этом смысле 1917 год тоже не стал исключением. Но и на фоне многих ярких фигур того времени выделяется человек, который, можно сказать, стал символом первых месяцев русской революции. В таковом качестве он остался в памяти многих. Достаточно вспомнить известные строки С. Есенина:

Свобода взметнулась неистово,
И в розово-смрадном огне
Тогда над страною калифствовал
Керенский на белом коне.

О Керенском написано много, однако и в воспоминаниях современников, и в работах позднейших историков он предстает в карикатурном виде и не иначе как в женском платье. Лишь сравнительно недавно на смену этому пришли более взвешенные оценки и не случайно в названиях книг и статей, посвященных Керенскому, как правило, фигурируют слова «феномен» и «загадка».

Действительно, взлет Керенского иначе как феноменальным не назовешь. В 36 лет, возраст для политика младенческий, он стал главой правительства огромной страны, почти диктатором. Журнал «Республика», первый номер которого, опубликованный в сентябре 1917 года, был целиком посвящен Керенскому, вышел с эпиграфом: «Его, как первую любовь, России сердце не забудет»{251}. Но загадка и состоит в том, что спустя считаные месяцы Россия вспоминала свою первую любовь с ненавистью или, в лучшем случае, с презрением. В данном случае говорить можно именно о России, ибо чувства эти объединяли и белых, и красных.

Что касается биографии Керенского, то ныне она известна неплохо, поэтому имеет смысл ограничиться основными фактами. Родился будущий глава Временного правительства в Симбирске 22 апреля 1881 года. Дата и место рождения Керенского неизбежно заставляют вспомнить другого знаменитого уроженца Симбирска. Но с Владимиром Ульяновым Керенский знаком не был — слишком велика была разница в возрасте. «Знаю только, — говорил Керенский в старости, — что он очень нравился девчонкам, хотя был и невысокого роста, но красивый. Две соплячки — мои сверстницы — были влюблены в него»{252}. Керенский и Ленин не встречались никогда, даже в 1917 году, разве что могли видеть друг друга издали.

Отец Керенского был директором Симбирской гимназии, а в 1889 году был повышен в должности и назначен главным инспектором училищ Туркестанского края. Здесь, в Ташкенте, прошла юность Керенского. Родители откровенно баловали старшего сына (в семье было еще три дочери и младший сын Федор), предрекая ему великое будущее, вплоть до того, что его школьные дневники сохранялись «для истории». Александр отвечал им нежной любовью. Опубликованные ныне его письма к родителям способны вызвать самые трогательные чувства{253}.

Гимназию Керенский закончил с медалью и уехал в столицу, где поступил в Петербургский университет. Сначала он остановил свой выбор на истории, но, видимо, прагматические соображения взяли верх, и заканчивал он курс уже по юридическому факультету. Свою профессиональную карьеру помощник присяжного поверенного Керенский начал как раз в канун первой российской революции.

В полицейских досье фамилия Керенского впервые появляется в январе 1905 года как одного из подписавших заявление протеста против ареста ряда представителей радикальной столичной интеллигенции. В декабре того же года при обыске у Керенского были обнаружены эсеровские прокламации, запрещенная множительная техника и заряженный револьвер{254}. Керенский был арестован, три месяца провел под стражей, но за недостатком улик выпущен на свободу. Впрочем, и позднее он оставался под негласным надзором полиции, фигурируя в отчетах филеров под кличкой «Скорый».

Арест в немалой мере определил характер дальнейших занятий Керенского. Как адвокат он выступал прежде всего на политических процессах. Самым известным из них был процесс армянской партии «Дашнакцутюн» и дело туркестанской организации социалистов-революционеров. В 1912 году, когда по стране прогремело известие о расстреле рабочих на Ленских золотых приисках, Керенский сам поехал на место событий, где провел собственное расследование. Итогом этого стала брошюра «Правда о Лене», немедленно конфискованная полицией и тем прибавившая популярности ее автору.

Растущая известность позволила Керенскому попробовать себя в политике. В том же 1912 году он был избран депутатом IV Думы от города Вольска Саратовской губернии. Для того чтобы иметь возможность баллотироваться, ему пришлось купить там дом за 200 рублей и превратиться таким образом в Вольского домовладельца. В Думе Керенский возглавил фракцию трудовиков и быстро стал одним из самых популярных ораторов. Но пик его карьеры приходится все-таки на 1917 год. В первом составе Временного правительства он министр юстиции, с мая — военный министр, с июля — министр-председатель.

Какие же качества позволили Керенскому пробиться на вершину власти? Поначалу лидеры крупнейших фракций Думы относились к Керенскому с оттенком снисхождения, как и к возглавляемой им трудовой группе. Но то, за кем пойдут бессловесные трудовики, нередко определяло итоги голосования, и думские вожди сами не заметили, как оказались в зависимости от Керенского. С началом мировой войны его имя фигурирует во всех политических комбинациях, обсуждавшихся в парламентских кулуарах. Поэтому появление его в первом составе Временного правительства не выглядело случайным, хотя занятый им пост министра юстиции и не относился к числу наиболее значимых. Но революция кардинально изменила прежние правила игры, и Керенский быстрее других сумел приспособиться к этому.

В весенние месяцы 1917 года самым востребованным умением в России стало умение выступать на митингах. Керенский владел им в совершенстве, и чем многочисленнее была аудитория, тем легче он подчинял ее своим эмоциям. Английский дипломат-разведчик Р. Локкарт, человек далеко не восторженный, называл Керенского одним из величайших ораторов в истории{255}. Однако странно: опубликованные речи Керенского абсолютно не производят впечатления. В них нет ни убеждающей логики, ни эффектных риторических приемов. Американская журналистка Рета Чайлд Дорр так описывала выступления Керенского: «Он слишком взвинчен на трибуне, дергается, бросается из стороны в сторону, делает шаги назад и вперед, теребит свой подбородок… Все его жесты импульсивны и нервозны, голос довольно пронзителен»{256}. Начиная речь спокойно и даже тихо, он к концу уже не говорил, а что-то отрывочно выкрикивал.

Сенатор С.В. Завадский, знавший Керенского по министерству юстиции, полагал, что его ораторские способности более воздействовали не на ум и даже не на чувства, а на нервы слушателей{257}. Выступая, он заводил не только аудиторию, но и самого себя. Не удивительно, что всплески нервной энергии чередовались у Керенского с неизбежными срывами, очень напоминавшими наркотическую абстиненцию. Ходили слухи, что он и впрямь нюхает то ли эфир, то ли кокаин, что, конечно, было неправдой.

Как талантливый артист, Керенский умел и любил нравиться, причем эта любовь подчас принимала характер болезненной страсти. Позже он рассказывал о том, что как-то на фронте его «целовала целая дивизия». После речи военного министра наэлектризованная толпа смяла охрану, чтобы лично прикоснуться к кумиру. По словам Керенского, «это было черт знает что, я был в полной уверенности, что через полчаса окажусь трупом»{258}. Однако уже в том, что он много лет спустя любил повторять эту историю, чувствовалось, как ему приятно об этом вспоминать. Это было заложено в характере, Керенскому сложно было сделать что-то с собой. Буквально за несколько дней до большевистского переворота он с гордостью сообщил своим коллегам по кабинету министров: «Знаете, что я сейчас сделал? Я подписал 300 своих портретов»{259}. Как артисту ему льстила популярность, как политик он принимал ее за искреннюю поддержку и просчитался в этом.

Конечно, к вершинам власти Керенского вознесли не только ораторские способности. Еще в бытность свою думским депутатом, Керенский приобрел неоценимый опыт по части интриг и политических комбинаций. К тому же репутация левого, почти революционера, облегчила ему общение с Советом. Коллега Керенского по парламенту, правый депутат В.В. Шульгин вспоминал: «Он рос… Рос на начавшемся революционном болоте, по которому он привык бегать и прыгать, в то время как мы не умели даже ходить»{260}. Однако при всем этом стратегическое мышление у Керенского, похоже, отсутствовало. Он плохо видел уже на два шага вперед, не умел выделять главную цель и бросить все силы на ее достижение. Поэтесса 3. Н. Гиппиус, достаточно хорошо знавшая Керенского, полагала, что он никогда не был умен, но зато отличался гениальной интуицией{261}.

Как это ни покажется странным, но лидер вовсе не обязательно должен быть умным. Зато ему насущно необходимо другое качество: он должен уметь подбирать помощников — умных и деловых, способных на то, на что не способен он сам, но не претендующих на его место. Керенский этого таланта был лишен. У него не было «команды», людей, на которых он мог опереться. Конечно, в его окружении было много молодежи, готовой едва не молиться на него, но даже в своих товарищах по кабинету министров Керенский встречал не поддержку, а скорее недоброжелательное отношение. Считалось, что близкими к нему людьми были М.И. Терещенко (с марта по май — министр финансов, а потом до октября — министр иностранных дел) и Н.В. Некрасов (в первом составе правительства он занимал пост министра путей сообщения, потом был министром финансов и «генерал-губернатором» Финляндии). Но эти двое скорее сделали ставку на Керенского как на фаворита в политических бегах, нежели могли считаться его друзьями и единомышленниками.

В гражданских ведомствах Керенский все же мог найти людей, способных проводить его линию, пусть ненадежных, действовавших из собственной корысти, но мог. В армии у него таких людей не было. На посту военного министра он был в полной мере дилетантом. Его предшественник Гучков, хотя бы по работе в военной комиссии Думы, имел какое-то касательство к этим вопросам, Керенский же даже военного ценза не отбывал.

Главным консультантом Керенского по военным вопросам стал его шурин, полковник (позднее — генерал-майор) В.Л. Барановский. Прежде он занимал скромную должность в управлении генерал-квартирмейстера, но в начале мая был отозван в столицу и назначен главой личной канцелярии (кабинета) военного министра. Керенский писал о нем в своих воспоминаниях: «Полковник Барановский ежедневно докладывал мне о текущих событиях, следил за назначениями в Ставке и держал меня в курсе событий, которые происходили в Петрограде во время моих частых поездок на фронт»{262}. Недоброжелатели называли Барановского «нянькой», «телогреем» Керенского. Но Барановский не отличался сильным характером, да и сам не имел таких знакомств среди генералитета, чтобы быть по-настоящему полезным.

Керенский попытался найти опору в группе сравнительно молодых офицеров (большей частью в полковничьих чинах), так называемых «младотурок», привлеченных к работе еще Гучковым. Из их среды он выбрал себе товарищей (заместителей), один из них — генерал П.А. Половцев — стал преемником Корнилова на посту главнокомандующего Петроградским округом. Но и от «младотурок» Керенский всегда рисковал получить удар в спину. К слову сказать, история с «Керенским на белом коне», упомянутая в приведенных выше есенинских строках, имела место в действительности. В июне 1917 года новый военный министр задумал организовать в Павловске смотр местного гарнизона. Половцев убедил его в том, что объезжать строй нужно непременно верхом. Керенскому привели огромного белого коня, на котором некогда ездил царь. В воспоминаниях Половцева эта картина описывается так: «Он взгромоздился в седло и, взяв в руки мундштучный повод с одной стороны и трензельный с другой, поехал по фронту. В то время как один конюх следовал пешком у головы лошади, по временам давая ей направление, а другой бежал сзади, вероятно с целью подобрать Керенского, если он свалится. Рожи казаков запасной сводно-гвардейской сотни не оставили во мне никаких сомнений относительно впечатления, произведенного объездом»{263}.

«Революционный министр» обладал властью куда большей, чем была у военного министра императорской России. В мировую войну глава военного министерства отвечал в первую очередь за снабжение армии. Все важнейшие назначения производились приказом Верховного главнокомандующего. Иначе и быть не могло в ту пору, когда эту должность занимали великий князь Николай Николаевич, а потом и сам царь. Ситуация изменилась уже в первые дни революции. Начало новой практике положил Гучков, задумавший провести чистку высшего командного состава. Но Гучков хотя бы знал значительную часть старших генералов, Керенский же дотоле вряд ли был знаком с кем-то из них. Его поступки подчас производят впечатление то ли полной некомпетентности, то ли поражающей наивности.

Именно так выглядят обстоятельства назначения Брусилова на пост Верховного главнокомандующего. В середине мая Керенский, только что вступивший в обязанности военного министра, выехал на фронт. Далее следует процитировать воспоминания самого Керенского, потому что другими словами необходимых нюансов не передать. «Возвращаясь в закрытой машине из поездки по Юго-Западному фронту, мы с Брусиловым попали в небывало сильную грозу. Не знаю почему, но именно в этот момент, когда в окна машины барабанил дождь, а над головой сверкали молнии, мы ощутили какую-то взаимную близость. Разговор наш приобрел неофициальный и непринужденный характер, как водится у старых друзей… Я поделился теми трудностями, с которыми столкнулось правительство в своих отношениях с левыми политическими кругами. Брусилов же рассказал о том огромном уроне, который нанесла армии изжившая себя бюрократическая система управления, об оторванности многих высших офицеров от реальной жизни»{264}. Задумаемся — задушевного разговора достаточно для того, чтобы воюющая армия, к тому же находящаяся в критическом положении, сменила главнокомандующего.

Большая часть назначений Керенского по военному ведомству носила характер случайный. Он вынужден был либо доверять рекомендациям посторонних людей, либо полагаться на свою «гениальную» интуицию. И то и другое его часто подводило. Ситуация с выдвижением Корнилова тоже в какой-то мере носила случайный характер. Но именно в какой-то мере. В данном случае дело обстояло сложнее, потому что Корнилов в июле 1917-го был уже не просто одним из многих генералов, но постепенно превращался в политическую фигуру.

ВЕРХОВНЫЙ ГЛАВНОКОМАНДУЮЩИЙ

К середине июля 1917 года обстановка на основных фронтах по-прежнему оставалась напряженной. В Галиции немцы и австрийцы продолжали теснить русские войска, и, хотя паника первых дней улеглась, конца отступлению было не видно. В этой ситуации Керенский назначил на 16 июля совещание в Ставке для выработки неотложных мер. Чрезвычайный характер этой встречи подчеркивался участием в ней отставных военачальников. Персональные приглашения получили М.В. Алексеев и бывший главнокомандующий Северным фронтом генерал Н.В. Рузский.

Брусилов от своего имени пригласил на совещание генералов В.И. Гурко и А.М. Драгомирова. Еще недавно они командовали соответственно Западным и Северным фронтами, но были смещены по настоянию Керенского. Вопрос об их участии спровоцировал неприятный инцидент. Узнав о приглашении Драгомирова и Гурко, Керенский заявил категорический протест. Брусилову пришлось спешно посылать телеграммы, отменяя свое приглашение. Генерала Гурко телеграмма не нашла, он прибыл в Ставку, но демонстративно не был допущен на заседания.

Еще одна скандальная история произошла непосредственно в день заседания. Поезд Керенского должен был прибыть в Могилев в полтретьего дня, но появился на станции на час раньше. В это время Брусилов слушал доклад своего начальника штаба генерала А.С. Лукомского. Брусилов решил не прерывать встречу и послал на вокзал своего генерала для поручений сообщить, что главнокомандующий извиняется и будет ждать премьер-министра в час, назначенный для начала заседания. По словам очевидцев, это вызвало страшное возмущение Керенского. Он почти кричал своим спутникам, что при царе генералы такого себе бы не позволили, что Брусилов еще недавно заискивал перед ним, а теперь позволяет себе игнорировать главу правительства.

Через полковника Барановского Керенский потребовал, чтобы Брусилов немедленно явился к нему в вагон. Брусилов вспоминал: «Когда я вошел в вагон министра, он мне лично не высказал своего неудовольствия и упреков не делал, но сухое, холодное отношение сразу же почувствовалось. Он потребовал доклада о положении на фронте, что я немедленно вкратце исполнил… Подробно говорить я не мог, ибо время приближалось к 4 часам, а заседание было назначено на 3 часа. Нас ждали, и я принужден был задать вопрос: не благоугодно ли ему будет отложить заседание или поторопиться ехать? На последнее он согласился, и мы поехали в генерал-квартирмейстерскую часть, где все чины совещания уже были собраны»{265}.

Помимо Керенского и Брусилова на совещании присутствовали генералы Алексеев, Рузский, Лукомский, оба генерал-квартирмейстера Ставки — И.П. Романовский и Ю.Н. Плющик-Плющевский. Правительство представлял приехавший вместе с Керенским министр иностранных дел М.И. Терещенко. На совещание были приглашены главнокомандующие Северным фронтом генерал В.Н. Клембовский и Западным — генерал А.И. Деникин (последний приехал вместе со своим начальником штаба генералом С.Л. Марковым). Главнокомандующие Румынским фронтом генерал Д.Г. Щербачев и Юго-Западным — генерал Л.Г. Корнилов не присутствовали ввиду сложной обстановки на вверенных им участках. Отсутствие Корнилова в какой-то мере восполнял комиссар Юго-Западного фронта Савинков, единственный из комиссаров, принимавший участие в заседании. В зале присутствовало еще несколько бессловесных молодых людей из свиты Керенского и двое штабных офицеров, которым было поручено вести протокол.

Совещание, которое Алексеев назвал «консилиумом врачей у постели тяжелобольного», затянулось до полуночи. На правах председателя его открыл Брусилов. Его короткая речь была составлена в выражениях осторожных и неопределенных. Брусилов еще не успел закончить, как его бесцеремонно прервал Керенский. Он сказал, что совещание должно выработать конкретные шаги по восстановлению боеспособности армии и просит высказываться именно в этой связи. Началось обсуждение. Слово было предоставлено генералу Деникину как младшему из присутствовавших. Свое выступление он начал словами: «С глубоким волнением и в сознании огромной нравственной ответственности я приступаю к своему докладу; и прошу меня извинить: я говорил прямо и открыто при самодержавии царском, таким же будем мое слово теперь — при самодержавии революционном»{266}.

Долгая речь Деникина изобиловала фактами и цифрами, он цитировал донесения командиров частей и резолюции солдатских митингов. Досталось от него и главковерху Брусилову и премьеру Керенскому. Деникин говорил: «У нас нет армии. И необходимо немедленно, во что бы то ни стало, создать ее. Новые законы правительства, выводящие армию на надлежащий путь, еще не проникли в толщу ее, и трудно сказать поэтому, какое они произвели впечатление. Ясно однако, что одни репрессии не в силах вывести армию из того тупика, в который она попала». С точки зрения Деникина, Временное правительство должно было открыто признать свои ошибки. Власть в войсках должна была быть возвращена Верховному главнокомандующему. Армию необходимо оградить от политики, комиссары и комитеты подлежат упразднению. Деникин предлагал создать в резерве отборные части в качестве орудия для наведения дисциплины и предотвращения военных бунтов.

Выступление Деникина едва не вылилось в скандал. Брусилов писал: «Керенский начал резко оправдываться, и вышло не совещание, а прямо руготня. Деникин трагично махал руками, а Керенский истерично взвизгивал и хватался за голову»{267}. В конечном счете Керенский встал и пожал Деникину руку:

— Благодарю вас, генерал, за ваше смелое искреннее слово!

Это отнюдь не означало, что Керенский согласился с программой Деникина. Скорее всего, это был очередной случай игры в «демократического премьера», которую так любил Керенский. Правительство и генералитет, как и прежде, по-разному представляли себе выход из кризиса.

Что касается Деникина, то он, по словам Алексеева, стал «героем дня»{268}. Выступавшие вслед за ним генералы Клембовский и Рузский, по сути, лишь в более мягкой форме повторили то, что уже было сказано. В заседании был объявлен перерыв, после чего Савинков огласил телеграмму Корнилова. В ней говорилось о необходимости восстановления дисциплины в войсках и в качестве условия этого — запрещении митингов и деятельности политических агитаторов. Корнилов предлагал распространить постановление о смертной казни и военно-революционных судах на тыловые округа с тем, чтобы пресечь разложение в поступающих на фронт пополнениях. Но, в отличие от Деникина, Корнилов признавал целесообразность института военных комиссаров. Более того, он предлагал учредить должности комиссаров не только в армиях, но и в корпусах, предоставив им право утверждать приговоры военно-революционных судов. В числе предложений Корнилова было и проведение чистки командного состава с целью удаления тех, кто проявил нерешительность и неспособность руководить в новых условиях.

Закончилось совещание речью Керенского. Он попытался оправдаться от высказанных ему упреков и, в свою очередь, обвинил генералитет в непонимании требований революционного времени. Никаких решений на совещании принято не было, общего языка стороны так и не нашли.

В полночь поезд премьер-министра отбыл из Могилева в Петроград. Керенский пригласил в свой вагон Савинкова и Филоненко. Всю ночь Керенский развивал перед ними планы переустройства власти. Речь шла о формировании нового состава правительства с участием авторитетных для всей страны лиц. В этой связи Керенский предложил Савинкову пост управляющего военным министерством, то есть фактически военного министра, поскольку формально эту должность премьер решил оставить за собой. Во время этого ночного разговора встал вопрос и о новом Верховном главнокомандующем.

Мысль сменить Брусилова появилась у Керенского еще раньше. Будучи вовлеченным в политику, Брусилов был вынужден колебаться между линией правительства и настроениями высшего генералитета. Это в равной мере раздражало и тех и других. Но у Керенского не было кандидатуры на место Брусилова. Из присутствовавших на совещании генералов (если не считать Брусилова и Алексеева) Керенский лучше других знал Деникина. Он много раз бывал у него на Западном фронте и в общем-то относился к Деникину с симпатией. Даже много лет спустя он писал, что Деникин был «одним из самых способных» и либерально мыслящих военачальников{269}. Но Керенский понимал, что попытки Деникина провести в жизнь изложенную им на совещании программу спровоцировали бы массовое недовольство в солдатской среде.

Когда Савинков предложил кандидатуру Корнилова, Керенский встретил ее без особого энтузиазма. Корнилова он знал плохо. Они контактировали весной в Петрограде, позднее, уже в качестве военного министра, Керенский бывал в 8-й армии, но все это были очень короткие встречи. Не слишком благоприятное впечатление на Керенского произвела настойчивость Корнилова в деле введения смертной казни. Но так был настроен не один он, а и другие старшие генералы. С другой стороны, на фоне резкого выступления Деникина, требования Корнилова казались даже умеренными. По словам Керенского, они «как будто показывали, что человек немножко шире смотрит на это»{270}. Выбора у Керенского не было, и он поддался настояниям Савинкова. 19 июля Брусилов был откомандирован в распоряжение правительства, а новым Верховным главнокомандующим назначен Корнилов.

Далее, однако, начали происходить странные вещи. Не отказываясь от назначения, Корнилов оговорил вступление в новую должность целым рядом условий. В телеграмме, отправленной в тот же день в адрес правительства, он требовал «ответственности перед собственной совестью и народом», невмешательства в назначение высшего командного состава и принятие его предложений, изложенных на совещании в Ставке.

На следующий день из Петрограда поступило распоряжение о назначении на освобождаемый Корниловым пост главнокомандующего Юго-Западным фронтом генерала В.А. Черемисова. Он, можно сказать, следовал за Корниловым по пятам, сначала сменив его в качестве командующего 8-й армией, а теперь фронтом. В начале июля именно 12-й армейский корпус под командованием Черемисова совершил триумфальный прорыв вражеских позиций. В этой связи Черемисову досталось немало славы. Не будем утверждать, но создается впечатление, что Корнилов ревновал к Черемисову, полагая, что тот присвоил его, Корнилова, заслуги. Во всяком случае, теперь Корнилов категорически высказался против назначения Черемисова. Об этом он известил правительство новой телеграммой. Одновременно Корнилов телеграфировал в военное министерство Савинкову, сообщая, что без получения удовлетворительных ответов на предыдущие послания он в Ставку не выедет.

Началось трехдневное «бердичевское сидение». К этому времени Брусилов из Могилева уже выехал, а Корнилов туда не прибыл. Новый Верховный главнокомандующий продолжал сидеть в Бердичеве, в штабе Юго-Западного фронта, и фактически шантажировал правительство. Свою лепту в эту историю внес Завойко. Напомним, что Корнилов согласился с требованиями Савинкова и Филоненко об удалении Завойко, но до поры предпочитал держать его при себе. Завойко же, узнав о назначении Корнилова, пришел в крайнее недовольство, ибо это не вписывалось в его планы. По расчетам Завойко, будущий Наполеон должен был сначала заработать всероссийскую славу, которая и привела бы его к вершинам власти. Завойко попытался убедить Корнилова отказаться от назначения, мотивируя это тем, что в должности главковерха ему придется нести ответственность не только за удачи, но и за поражения.

Позднее на следствии Завойко говорил, что у него создалось впечатление, что его соображения «как будто бы и разделяются генералом, но одновременно и раздражают его»{271}. Влияние Завойко было велико, но Корнилов отнюдь не собирался всецело следовать его советам. Единственное, что удалось Завойко — это уговорить Корнилова поставить перед правительством условия своего назначения.

Для уговоров Корнилова в Бердичев был командирован Филоненко. Корнилов и сам был готов к компромиссу, и потому Филоненко довольно быстро удалось найти с ним общий язык. Было решено, что «ответственность перед народом» предполагает ответственность перед Временным правительством. Правительство не будет вмешиваться в назначения на высшие командные должности, но оставляет за собой право контролировать их. Что касается требований, изложенных на июльском совещании в Ставке, то они не могут быть приняты скоропалительно. Правительство, по словам Филоненко, сочувствует Корнилову и обещает в скорейшем времени реализовать основные положения его программы. Единственное, в чем Корнилов оставался непреклонен, — это вопрос о назначении Черемисова. В итоге Черемисов был отчислен в резерв, а Корнилов, наконец, согласился принять новый пост. Главнокомандующим Юго-Западным фронтом через некоторое время был назначен генерал Деникин.

Много позже, когда уже не было в живых большинства участников этих событий, восьмидесятилетний Керенский пытался подвести итоги своей деятельности на посту премьер-министра революционной России. Среди главных своих ошибок он указал то, что не сместил Корнилова сразу же после того, как тот начал выдвигать свои требования правительству{272}. Действительно, обстоятельства назначения Корнилова Верховным главнокомандующим фактически означали капитуляцию Керенского. Капитуляцию уже вторичную, так как первой можно считать уступку в вопросе о введении смертной казни. Керенский всё, или почти всё, понимал, но он побоялся сместить главковерха на другой же день после назначения. У Керенского не было других кандидатур, а у Корнилова были влиятельные сторонники.

Для Корнилова же начинался новый этап в карьере и биографии. За предыдущие пять месяцев он и так совершил стремительный взлет, поднявшись с командира корпуса до главнокомандующего фронтом. Но только пост Верховного главнокомандующего делал его фигурой, способной на самостоятельные политические решения. Этот пост ставил его вровень с премьером, а, учитывая, что Россия была воюющей страной, в чем-то даже и выше. Может быть, другой на его месте и смог бы оставаться в рамках «технического назначения», но Корнилов уже думал о большем.


ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. АВГУСТ СЕМНАДЦАТОГО

МОГИЛЕВ

До начала войны Могилев был тихим и небольшим, по меркам губернского центра, городом. Положение изменилось после того, как в августе 1915 года сюда из Барановичей переехала Ставка Верховного главнокомандующего. Две с лишним тысячи новых обитателей Могилева заняли все меблированные комнаты и съемные квартиры. На запасных путях у вокзала вырос целый поселок из железнодорожных вагонов. Однако постепенно размеренный ритм провинциальной жизни подчинил себе и пришельцев. Время в Ставке текло неторопливо, подчиняясь раз и навсегда данному расписанию.

Любой посторонний человек на улице сразу бросался в глаза. Отчасти причиной этого был строгий въездной режим. На ближайших к Могилеву станциях и на городском вокзале были устроены пропускные пункты, проверявшие документы у всех пассажиров. Как ни странно, но при этом в самом Могилеве войск почти не было. Единственной строевой частью в городе был Георгиевский батальон, охранявший резиденцию Верховного главнокомандующего и другие официальные здания. С назначением Корнилова к георгиевцам прибавился Текинский конный полк. Всадники-туркмены в ярких халатах и огромных бараньих папахах стали личным конвоем нового главковерха.

Двухэтажный губернаторский дом своим фасадом выходил на центральную городскую площадь, обрамленную по кругу зданиями присутственных мест. Противоположной стороной дом был обращен к Днепру. К правому крылу губернаторского дома примыкал сад, окруженный высокой оградой. У главного входа стояли парные часовые, в вестибюле занимал пост дежурный офицер комендатуры{273}. Парадная лестница вела наверх в большой белый зал с окнами на площадь.

Старое здание еще помнило последнего русского царя. Апартаменты, которые раньше занимал Николай II, теперь стояли пустыми. В них мало кто заходил, и только редким любопытствующим гостям показывали пыльные комнаты с голыми железными кроватями и свисающими с потолка электрическими лампочками без абажуров{274}. Зато в бывшем царском кабинете все оставалось по-прежнему. В центре просторного помещения, наискосок напротив входа, стоял большой двухтумбовый стол из резного дуба. Огромная поверхность стола была затянута бордовым сукном. По стенам стояли старинный диван и кресла красного дерева. Люстра в стиле модерн со стеклянными подвесками спускалась с потолка. На столе стояла простая электрическая лампа с темным абажуром{275}.

Корнилов поселился здесь же на втором этаже в комнатах, которые когда-то занимал министр двора. Помещения для себя он специально не выбирал, а занял то, где до него жил Брусилов. Новые времена проникли и за закрытые двери губернаторского дома. В результате бывшая резиденция известного сибарита графа Фредерикса выглядела более чем скромно. Со стен исчезли картины, из шкафов — дорогой сервиз. Единственной радостью были окна на Днепр, за которым тянулась пустынная равнина.

День Корнилова начинался рано. В полвосьмого утра он был уже у себя в кабинете. После двух часов работы он обычно спускался в сад и гулял там около получаса. Такая же прогулка повторялась ближе к вечеру. Иногда рано утром, когда на улице еще не было людей, главнокомандующий в сопровождении небольшой свиты выезжал на загородную прогулку. Если его предшественники Алексеев и Брусилов предпочитали автомобиль, то Корнилов отдавал предпочтение верховой езде. Он был прирожденным кавалеристом, любил лошадей, умел с ними обращаться. Свою буланую кобылу по кличке Фатима он получил в подарок от текинцев после назначения на Юго-Западный фронт.

Ежедневно с одиннадцати до полпервого и вечером с шести до семи Корнилов принимал доклад начальника штаба и генерал-квартирмейстера. Как правило он больше слушал, нежели говорил сам, при этом на собеседника не смотрел, а рисовал какие-то картинки на лежавшем перед ним листке. Когда Корнилов бывал чем-то недоволен, он начинал бессознательно постукивать костяшками пальцев по столу.

Крайняя степень раздражения выражалась в том, что он вставал и, заложив руки за спину, отходил к окну.

В час дня Верховный садился завтракать, в семь вечера наступало время обеда. Поначалу несколько раз Корнилов ходил обедать в Офицерское собрание. Располагалось оно в здании гостиницы «Бристоль», где жили сотрудники иностранных военных миссий. Ресторан Офицерского собрания представлял собой просторный зал с небольшой сценой, всегда закрытой опущенным занавесом. Перед сценой поперек зала располагался стол для высшего генералитета. Вдоль стен шли другие столы, за которыми посетители рассаживались строго в соответствии с чинами{276}.

Ставка жила в общем-то скучно (в городе было лишь два кинематографа и театр, но он вечно стоял закрытым). Поэтому основным развлечением здесь были сплетни, а главным местом их обмена — ресторан Офицерского собрания. Появление в ресторане Корнилова каждый раз вызывало в зале такое неприкрытое оживление и провоцировало такие слухи, что в итоге он предпочел завтракать и обедать в губернаторском доме. Еду сюда приносили из ресторана, и по качеству она не отличалась от той, что предлагалась другим посетителям. Корнилов в этом отношении был очень непривередлив. Ел он медленно, но на качество еды особого внимания не обращал{277}. Из напитков в первую очередь предпочитал чай. Корнет Хаджиев вспоминал, как Корнилов попросил однажды у него зеленого чая и, попробовав, сказал: «Это не настоящий зеленый чай, который любят туркмены! Это персидский поддельный, который приготовляют персы для того, чтобы его сбыть неопытным туркменам по дешевой цене»{278}. Для Корнилова чай заваривали отдельно, очень крепкий, в специальном плоском чайничке, привезенном им когда-то из Китая.

Завтрак, как правило, длился не более получаса. За стол Корнилов обычно садился один, редко с кем-то из самых близких сотрудников. Зато на обед (в нашем понимании, скорее, ужин) всегда кто-то приглашался. Это могли быть высокопоставленные визитеры из Петрограда, генералы, приехавшие в Ставку с фронта, иностранные военные агенты. Перед едой Корнилов мог выпить рюмку водки, но не больше. О делах за обедом не говорили, беседы шли на отвлеченные темы. «Интересно и увлекательно он рассказывал сцены и картины нравов из персидской истории, — отмечал Хан Хаджиев, — вспоминал произведения персидских поэтов, часто декламируя большие отрывки на прекрасном персидском языке, переводя их после слушателям. Меткость, изящество, богатство и острота цитат очень нравились присутствующим…»{279} Корнилов очень любил рассказывать о своей службе в Туркестане, часто повторяясь, так что его знакомые могли выучить эти истории наизусть. Впрочем, он был готов внимательно выслушать и собеседника. Правда, острословов в своем окружении Корнилов не любил. Не то чтобы он не понимал шуток, просто не привык смеяться. Когда это все же случалось, из горла у него вместо смеха вырывались какие-то лающие звуки и на лице потом несколько мгновений сохранялось удивленное выражение, как будто бы он сам не мог поверить, что способен на такое.

Вечера и редкие свободные часы главковерх проводил с семьей. Жена Корнилова Таисия Владимировна и младший сын генерала Юрий (Георгий) жили здесь же в губернаторском доме, но в городе показывались очень редко. В десятых числах августа в Могилев приехала из Петрограда старшая дочь Корнилова Наталья. Она планировала задержаться всего на несколько дней, но последующие события заставили ее остаться с отцом.

Корнилов, что называется, с младых ногтей надел военную форму и когда позже ему приходилось ходить в гражданском, выглядел он в этой одежде довольно нелепо. В Ставке он носил обычный генеральский мундир — китель с погонами зигзагом, темно-синие брюки с широкими генеральскими лампасами, на шее — орден Святого Георгия III степени, на груди слева орден Святого Георгия IV степени. По Статуту георгиевские награды кавалер их должен был носить постоянно. Другие награды, в том числе российские ордена Святого Владимира, Святой Анны, Святого Станислава, французский орден Почетного легиона, английский орден Святых Михаила и Георгия и другие, надевал крайне редко. Не любил он и украшения иного рода. Из таковых он носил только обручальное кольцо и серебряный перстень с китайскими иероглифами. Перстень этот служил Корнилову печатью для личной корреспонденции.

С Корниловым в Могилев приехали и его адъютанты — капитан А.П. Корнилов и поручик В.И. Долинский. Они были с ним начиная с марта: в штабе Петроградского округа, в 8-й армии и на Юго-Западном фронте. Позже к ним присоединился поручик Текинского полка Резак-Бек Хаджиев. Корнилов называл его «Хан» и позднее, в память о погибшем командире, Хаджиев присоединил это слово к своей фамилии. Адъютанты дежурили по очереди. Их обязанностью было докладывать о являющихся на прием, следить за бумагами и выполнять личные поручения главковерха.

Адъютантская часть находилась в ведении генерала для поручений. Эту должность при Корнилове со второй половины июля занимал полковник В.В. Голицын. С Корниловым он познакомился еще в марте, когда был назначен командовать 3-й гвардейской пехотной бригадой, находившейся в Петрограде. После ухода Корнилова с должности главнокомандующего столичным военным округом Голицын последовал за ним. Хотя ему предстояло производство в генерал-майоры, он предпочел выхлопотать увольнение от службы по состоянию здоровья, для того чтобы иметь возможность быть рядом с Корниловым{280}. Современники приписывали Голицыну сильное влияние на Корнилова. Он действительно часто бывал за завтраком у главковерха, водил какую-то дружбу с Завойко, но обычно все же предпочитал оставаться в тени.

Похоже, что Голицын восполнял для Корнилова нехватку общения. Корнилов по своему характеру был замкнутым и плохо сходился с новыми людьми. Однако перед человеком, доказавшим, как Голицын, свою преданность ему, он мог неожиданно раскрыться. Подобную же роль при Корнилове играл и Завойко. С назначением на должность главковерха, Корнилов, выполняя требования Савинкова, отослал Завойко. Но в середине августа тот вновь появился в Ставке и сразу же занял прежнее положение. Завойко поселился в губернаторском доме и общался с Корниловым почти ежедневно.

Из других старых знакомых Корнилова в Ставке постоянно находился Филоненко. Филоненко получил пост комиссара при Верховном главнокомандующем (комиссарверха) и последовал за Корниловым в Могилев. Все, в том числе и сам Корнилов, видели в Филоненко соглядатая, приставленного Савинковым. Вероятнее всего, именно поэтому Филоненко для Корнилова никогда не стал близким человеком, хотя главковерх приближал к себе и более случайных людей. Филоненко бывал у Корнилова очень часто, запросто садился с ним за стол, но в такие дни разговоры за обедом были особенно далеки от чего-то серьезного.

Большая часть сотрудников Ставки досталась Корнилову «по наследству» от его предшественников. Самой заметной фигурой среди них был начальник штаба генерал-лейтенант А.С. Лукомский. Это был, несомненно, выдающийся организатор. Накануне войны он занимал должность начальника мобилизационного отдела главного управления Генштаба. Сложнейшее дело проведения всеобщей мобилизации было в немалой мере заслугой Лукомского. За несколько месяцев до революции он стал генерал-квартирмейстером Ставки. С назначением Алексеева Верховным главнокомандующим Лукомский должен был автоматически стать начальником штаба, но тогдашний военный министр Гучков предпочел ему генерала Деникина. Лукомский ушел на должность командира 1-го армейского корпуса и вернулся в Ставку лишь при Брусилове.

Прежде Корнилов никогда не сталкивался с Лукомским по службе. В первый же день между ними состоялся сложный разговор. Лукомский заявил, что готов остаться на своем посту только при условии полного доверия к нему. Корнилов согласился с этим, но попросил Лукомского продолжать работу, а будущее оставить в зависимости от того, как сложатся их отношения. По характеру своему Лукомский был очень не похож на Корнилова. Он никогда не позволил бы себе, как тот, радикальных высказываний в республиканском духе. Однако вряд ли это диктовалось исключительно политическими симпатиями, скорее, осторожностью. Долгие годы пребывания на штабных постах дали Лукомскому навык интриг и приучили к скрытности. Он сознательно избегал сближения с кем-либо и потому оставался одним из немногих старших начальников, кто занимал ответственный пост еще при царе. Но в итоге Корнилов, несмотря на работу бок о бок с Лукомским, инстинктивно дистанцировался от него. Характерно, что позднее, при создании Добровольческой армии, Корнилов предпочел Лукомскому в должности начальника штаба генерала Романовского.

В период, о котором мы ведем речь, генерал-майор И.П. Романовский был первым генерал-квартирмейстером Ставки. С Корниловым Романовский был знаком еще со времени совместной службы в Туркестане. В мае 1917 года, когда Корнилов был назначен командующим 8-й армией, Романовский был у него начальником штаба. Тогда вместе им пришлось прослужить чуть более месяца, с тем чтобы снова встретиться уже в другом качестве в Могилеве.

Как и Лукомский, Романовский был штабным работником очень высокой квалификации. Знавшие его вспоминали, что «к нему надо было приходить с докладом не только хорошо обоснованным, но и приносить с собой груду материалов и книг Свода законов и военных распоряжений»{281}. Несколько тучный для своего сорокалетнего возраста, медлительный в движениях, Романовский производил на окружающих впечатление человека флегматичного и равнодушного ко всему. На самом деле он был очень эмоционален и особенно остро реагировал на развал страны и армии. Его показания следственной комиссии по «корниловскому» делу дышат искренностью и настоящей болью. «Самолюбие русского и самолюбие военного, может быть, оно покажется некоторым смешным, направляло меня по пути, который мог бы привести к спасению России, к спасению армии, без которой не может жить Россия. Единственным путем для меня представлялся путь сильной власти, какая будет эта власть для меня, в сущности, все равно, лишь бы она была сильная, разумная и честная, то есть русская, а не немецкая»{282}. В лице Романовского Корнилов обрел верного помощника и надежного соратника.

Второй генерал-квартирмейстер Ю.Н. Плющик-Плющевский когда-то был сослуживцем Лукомского по мобилизационному отделу Генштаба. Люди, близко общавшиеся с ним, полагали, что он, «не обладая должными качествами, часто не имел своего мнения и у него не хватало мужества защитить свои взгляды, даже когда он придерживался другого мнения»{283}. Корнилов дважды ставил вопрос о замене Плющевского, но оба раза Лукомскому удавалось его отстоять. Позже, однако, Корнилов оценил его умение работать с бумагами, быстро и четко выполнять полученные задания. Именно Плющевский был непосредственным составителем записок Корнилова, представленных им на обсуждение Временного правительства.

Атмосфера закрытости, в которой жила Ставка, создавала почву для всякого рода интриг. Они процветали и прежде, не прекратились они с назначением Корнилова. Тон в этом задавал Филоненко, видевший свою роль в том, чтобы охранять Корнилова от чуждых влияний, а заодно и присматривать за ним. В этом качестве он рьяно принялся выслеживать «монархические заговоры». Уже через два дня после назначения на новую должность Филоненко сообщил о том, что, по его данным, в Ставке готовится контрреволюционный переворот. По приказу Корнилова было проведено расследование, но выяснилось, что в основе всей этой истории лежали непроверенные, да к тому же искаженные слухи. Однако Филоненко на этом не успокоился и в результате на свет родилось «дело генерала Тихменева».

Генерал-лейтенант Н.М. Тихменев занимал пост начальника военных сообщений. По своим взглядам он был монархистом (в эмиграции он много лет состоял председателем Союза ревнителей памяти императора Николая II). Своих политических симпатий генерал Тихменев не скрывал и потому оказался наиболее удачной кандидатурой на роль главы монархического подполья.

По словам генерала Лукомского, на третий или четвертый день после появления Филоненко в Могилеве ему принесли копию телеграммы, отправленной верховным комиссаром по адресу управляющего военным министерством. «Я прочитал и ничего не понял, — вспоминал Лукомский. — Было упомянуто о “коне бледном”, скачущем через какие-то горы и чего-то затевающем. Было упомянуто среди телеграммы о начальнике военных сообщений. Я сказал, что воровского языка не понимаю и не могу разобрать в чем дело»{284}. Действительно, телеграмма могла сбить с толку кого угодно. Вот ее буквальное содержание: «То, что Ваня, Федор, Генрих, Эрна, Жорж делали с запада, теперь может быть в шатре с востока. Конь бледный близко, так мне кажется. Пожалуйста, исполните немедленно все, что завтра утром вам передам»{285}.

Позже выяснилось, что, опасаясь вездесущих «монархистов», Филоненко зашифровал свое послание именами и образами из романа Савинкова «Конь бледный», рассчитывая на то, что сам его автор (он же адресат) в этом разберется. В переводе это должно было означать, что в Ставке (Шатре) зреет контрреволюционный заговор. На следующее утро в разговоре по прямому проводу Филоненко прямо назвал имя генерала Тихменева и попросил Савинкова срочно вызвать того в Петроград для разбирательства.

Обвинения Филоненко строились на обрывках разговора, подслушанного им в поезде по дороге в Могилев. Ничего конкретного в них не содержалось, но в числе прочего была упомянута фамилия Тихменева. За компанию, Филоненко выставил заговорщиком и Лукомского. История эта дошла до Керенского, однако за Тихменева вступился лично знавший его полковник Барановский, и в итоге дело было закрыто. Лукомского же категорически поддержал сам Керенский. Пострадавшим в результате оказался Филоненко. Лукомский пожаловался на него находившемуся тогда в Ставке министру иностранных дел М.И. Терещенко, а тот сообщил об этом Керенскому. Филоненко был вызван в Петроград для разбирательства, и лишь поддержка Савинкова помогла ему сохранить свой пост.

Савинков понимал, что Филоненко человек пустой и ненадежный. Но бывший террорист в это время затевал сложную игру, в которую были вовлечены и Керенский, и Корнилов. Находясь в Петрограде, Савинков контролировал лишь часть событий. Ему нужны были глаза и уши для того, чтобы следить за партией с противоположного конца шахматной доски. Эта роль и отводилась Филоненко. Однако Савинков совершил ошибку, свойственную многим недюжинным людям. Будучи убежденным в том, что это именно его партия, он и мысли не допускал о том, что какая-то из задействованных им фигур способна на самостоятельные поступки. Уже ближайшее время показало, что это далеко не так.

БОЛЬШАЯ ИГРА

Ко времени назначения Корнилова Верховным главнокомандующим ситуация на фронте начала стабилизироваться. Германо-австрийские войска, испытывавшие острую нехватку резервов, остановили успешно развивавшееся наступление. Россия потеряла все свои завоевания в австрийской Галиции, но в создавшейся ситуации это можно было считать очень скромной платой. Временное затишье на фронтах позволило Корнилову более внимательно сосредоточиться на задуманной им программе оздоровления армии.

30 июля в Ставке состоялось совещание, на котором присутствовали министр путей сообщения П.П. Юренев, министр продовольствия А.В. Пошехонов и их помощники. Главное командование на совещании представляли Корнилов, Лукомский и начальники отделов штаба. В докладе товарища министра путей сообщения Э.П. Шуберского была нарисована удручающая картина полного развала железнодорожного транспорта. Докладчик не скрывал, что уже в ближайшее время это может привести страну к экономической катастрофе и оставить армию без подкреплений и боеприпасов. Подводя итог обсуждению, Корнилов сказал, что России сейчас нужно иметь три армии — армию в окопах, армию в тылу, работающую на нужды фронта, и армию железнодорожную. Он заявил, что не касается вопросов о мерах оздоровления тыла, но, по его мнению, в тылу должна быть установлена такая же жесточайшая дисциплина, которую он стремится возродить на фронте{286}.

Эти положения легли в основу докладной записки Корнилова, представленной им Временному правительству. История ее появления выглядит следующим образом. Еще после июльского совещания с участием Керенского генерал-квартирмейстер Плющик-Плющевский по своей инициативе систематизировал и обобщил прозвучавшие на нем предложения. Сразу же по назначении Корнилова Верховным главнокомандующим Плющевский представил ему подготовленные материалы. Корнилов попросил оформить их в виде сводной записки. В итоговом варианте содержалось требование распространить законы военного времени на тыловые районы, ликвидировать большинство комитетов в армии. Предполагалось их сохранить лишь на уровне рот и батальонов, ограничив их ведение исключительно вопросами культурно-хозяйственными. Все это было изложено в очень жесткой, почти ультимативной форме.

1 августа Плющевский подал записку Верховному главнокомандующему. Корнилов оставил текст почти неизменным и в ночь на 3 августа выехал в Петроград, увозя записку с собой. Накануне в разговоре по прямому проводу он сообщил Савинкову и Филоненко о своем намерении затронуть поставленные в записке вопросы в своем докладе правительству. Петроградских партнеров Корнилова это очень встревожило. Корнилов был нужен Савинкову для того, чтобы оказывать давление на Керенского, самостоятельные же его инициативы в эти планы не вписывались.

Рано утром, на подъезде к столице, в Павловске, Филоненко сел в поезд Корнилова. Первым делом он ознакомился с текстом записки. По словам Филоненко, составлена она была крайне неудачно прежде всего потому, что порождала у читателя подозрение в намерении составителей вернуть страну к старым порядкам. Филоненко сказал об этом Корнилову и по его реакции понял, что тому это не понравилось. Довершил дело еще один неприятный эпизод. Уже в черте Петрограда поезд Корнилова столкнулся с вагонеткой, перевозившей шпалы. В результате этого на вокзал прибыли только незадолго до полудня, с опозданием почти на час.

Немедленно с вокзала Корнилов отправился на встречу с Керенским, а Филоненко, захватив с собой записку, поехал к Савинкову. Став премьером, Керенский поселился в Зимнем дворце (что, к слову сказать, произвело очень неприятное впечатление на многих). Бывшая резиденция российских императоров одним своим видом могла служить символом разрухи, охватившей страну. «Внутри дворца было пустынно и запущено. В залах зияли пустые места по стенам (были сняты царские портреты); в иных местах портреты или картины были завешены брезентом. Тем же брезентом кое-где был устлан и пол, вероятно для сбережения паркетов. Изредка в коридоре появлялась фигура часового-юнкера или дворцового служителя в домашнем платье»{287}. Заседания Временного правительства проходили в Малахитовой гостиной бывшей императрицы. Сам Керенский поселился в бывших комнатах императора Александра III на третьем этаже. В царском кабинете была устроена спальня министра-председателя. В библиотеке императора Керенский принимал доклады и проводил совещания{288}. Здесь же он принял и Корнилова.

Разговор начался в раздраженном тоне. Керенский сказал, что со времени назначения Корнилова главковерхом все его обращения к правительству звучат как настоящие ультиматумы. Корнилов ответил, что дело не в нем, а в обстановке, требующей немедленных и жестких мер. Далее, по словам Корнилова, Керенский поинтересовался, следует ли ему оставаться на посту главы государства? «Смысл моего ответа, — говорил Корнилов на следствии, — состоял в том, что, по моему мнению, влияние его в значительной степени понизилось, но тем не менее я полагаю, что он как признанный вождь демократических партий должен оставаться во главе Временного правительства и что другого положения я не представляю»{289}.

Остановимся на этом более подробно. Удивляет уже сама тема разговора. С чего бы это Керенскому советоваться с Корниловым по поводу своей будущей судьбы? В интерпретации Керенского все было по-другому. Он, наоборот, защищал свою позицию, и вопрос его звучал чисто риторически: «Ну, предположим, я уйду, что же из этого выйдет?»{290}В конечном счете неважно, как это обстояло на самом деле. Главное — как поняли друг друга собеседники. В понимании Керенского, он подал знак, что никуда не уходит и уходить не собирается. Корнилов же воспринял эту мимолетную фразу как показатель того, что Керенский готов поднять руки и признать свою несостоятельность. Вся «корниловская история» густо замешана на таком, чисто человеческом, взаимном непонимании.

Поскольку заседание правительства было назначено лишь на четыре часа пополудни и свободного времени было достаточно, Корнилов отправился в особняк военного министра на Мойку для разговора с Савинковым. Здесь уже давно находился Филоненко. Он успел познакомить Савинкова с запиской Корнилова и соответствующим образом его настроить. Савинков попросил Корнилова воздержаться до времени от оглашения записки, мотивируя это тем, что аналогичные меры уже готовятся в военном министерстве. Корнилов согласился и передал привезенный с собой текст Савинкову.

В итоге свой доклад правительству Корнилов ограничил чисто военными вопросами. Он охарактеризовал обстановку на фронтах, численность армий, состояние артиллерии, интендантского снабжения и тому подобное. Прогнозируя развитие событий в будущем, Корнилов сказал, что, по его мнению, следующий удар немцы нанесут в районе Риги. Присутствовавшие были напуганы и подавлены. Когда на улице раздался громкий звук лопнувшей автомобильной шины, все вздрогнули и инстинктивно обернулись на окна{291}.

С этим докладом связан эпизод, еще раз подтверждающий, что любая мелочь, случайно сказанное слово могут породить весьма серьезные события. Когда в выступлении Корнилова стали звучать конкретные цифры о количестве войск и вооружений на фронте, Савинков подал Керенскому записку: «Уверен ли министр-председатель, что сообщаемые генералом Корниловым государственные и союзные тайны не станут известны противнику в товарищеском порядке?»{292} Прочитав записку, Керенский наклонился к Корнилову и шепотом попросил его воздержаться от оглашения секретных сведений. И опять, как и раньше, каждый понял это по-своему. Керенский утверждал, что он просто не хотел затруднять внимание слушателей техническими деталями{293}. По его словам, он не придал никакого значения этому замечанию и не мог предполагать, чем это обернется в дальнейшем. Савинков был более определенен. Позже он объяснял свои опасения тем, что, по его сведениям, некоторые министры-социалисты находились в слишком тесном контакте с лицами, заподозренными в контактах с противником.

Для Корнилова же это стало настоящим шоком. Выходило, что правительство, которому он подчинялся и готов был сохранять верность, включает в себя прямых или косвенных агентов врага. Из разговора с Савинковым уже после заседания он понял, что тот имеет в виду министра земледелия эсера В.М. Чернова. Видимо, какие-то основания для подозрений у Савинкова были. Среди старых знакомых Чернова по эмиграции действительно был некий А.Е. Цивин, работавший на германскую разведку{294}. Но дело даже не в том, сколь много информации немцы получили благодаря этому источнику (скорее всего, очень немного). После того, что произошло, Корнилов не мог доверять центральной власти. Можно сказать, что этот мелкий эпизод стал для него очередным шагом по пути к противостоянию правительству Керенского.

В ту же ночь Корнилов отбыл обратно в Могилев. Савинков, по-прежнему не оставивший надежды на успех начатой им игры, оставался в Петрограде. Рассуждения о политической игре чаще всего подразумевают наличие неких низменных, или, во всяком случае, корыстных целей. Савинков, безусловно, был человеком честолюбивым, но в данном случае его поведение объяснялось иным, нежели вульгарным стремлением к власти. Мы говорим об игре только потому, что методы, использовавшиеся Савинковым, очень напоминали классический набор интриг. Но он по-другому просто не умел, к интригам и многоходовым комбинациям его приучила долголетняя карьера подпольщика. Конечная неудача Савинкова стала еще одним подтверждением того, что негодные средства могут погубить самую благую цель.

В те дни Савинков почти ежедневно бывал в доме у супругов Д.С. Мережковского и 3. Н. Гиппиус. Похоже, что ему нужно было выговориться, излить душу кому-то, кому он доверял. В дневниках Зинаиды Гиппиус зафиксированы подробные рассказы Савинкова, позволяющие выяснить суть задуманного им. Савинкова не меньше других волновала нараставшая в стране анархия и большевистская угроза. Выход из создавшегося положения он видел в соединении авторитета Керенского и Корнилова. Корнилов должен был обеспечить опору в войсках, стать залогом возрождения армии. Участие Керенского служило бы гарантией сохранения демократии и свободы. Свою задачу Савинков видел в том, чтобы обеспечить их сотрудничество. Комбинация «двух К» в этом случае превращалась в «ККС», и это, пожалуй, единственное, в чем проявилось честолюбие Савинкова.

Заставить двух таких разных людей протянуть друг другу руки было делом не простым. Савинков это понимал. «Корнилов — честный и прямой солдат… Он любит свободу, это я знаю совершенно точно. Но Россия для него первое, свобода — второе. Как для Керенского, свобода, революция — первое, Россия — второе». Савинков был готов и к тому, что Корнилов захочет пойти один. В этом случае он заранее заявлял, что останется с Керенским. «Я, конечно, не останусь с Корниловым. Я без Керенского в него не верю… Но я не верю, что и Керенский один спасет Россию и свободу; ничего он не спасет»{295}. В этом было главное слабое место задуманного Савинковым. Прежде чем заставить Корнилова и Керенского доверять друг другу, он должен был сделать так, чтобы они доверяли ему самому.

Между тем Керенский все больше разочаровывался и в Корнилове, и в Савинкове. Это разочарование было совершенно неизбежным, так как Керенский (и мы уже об этом писали) абсолютно не умел выбирать сотрудников. От каждого из них он ждал, что тот будет «верным слугой» и не больше. Это срабатывало в отношении юных поклонников обоего пола. Когда же речь шла о людях с самостоятельными амбициями, все быстро заканчивалось испорченными отношениями.

Буквально на следующий день после отъезда Корнилова в «Известиях» Петроградского Совета появились обширные отрывки из привезенной им записки. Савинков клялся в том, что из военного министерства такой утечки быть не могло. Оставалось предположить, что информация просочилась из канцелярии министра-председателя и, возможно, не без его ведома. Левая пресса мгновенно подняла шум по поводу попытки установления военной диктатуры. Имя Корнилова склоняли на все лады, прямо обвиняя его в «контрреволюции».

В такой ситуации Керенский, апеллируя к общественным настроениям, мог потребовать отставки Корнилова. Похоже, что дело к этому и шло. Как раз в это время полковник Барановский сообщил Филоненко под большим секретом, что Керенский все больше склоняется к кандидатуре генерала Черемисова{296}. Несколько дней спустя Барановский выехал в Киев, для того чтобы навестить больного отца, но по дороге почему-то задержался в Могилеве. Поскольку речь шла о родственнике и ближайшем сотруднике Керенского, это было воспринято как инспекторская проверка. Позднее на допросе по «делу Корнилова» Керенский уклонился от уточнения причин поездки Барановского в Ставку. Он лишь намекнул на то, что у него были какие-то сведения об антиправительственных настроениях руководства Союза офицеров.

7 августа помощник Филоненко Г.С. Фонвизин сообщил Корнилову, что, по его сведениям, вопрос об отставке главковерха уже решен. Корнилов ответил, что он за свой пост не держится, но просит довести до сведения кого следует, что такая мера может вызвать недовольство среди офицерства. Не очень ясно, откуда Фонвизин получил эту информацию. Корнилову он говорил о сведениях, полученных из Петрограда, но Филоненко в Петроград сообщал о том же, ссылаясь на слухи, ходившие в Ставке{297}.

Так или иначе, но разговоры об отставке Корнилова стали приобретать упорный характер. Это вызвало целый поток телеграмм в поддержку Верховного главнокомандующего. Они были подписаны Советом Союза казачьих войск, Союзом офицеров армии и флота, Союзом георгиевских кавалеров. В особенно резких выражениях было составлено обращение Совета Союза казачьих войск (его председателем был войсковой старшина А.И. Дутов, будущий атаман Оренбургского казачества). В этой телеграмме говорилось, что в случае отставки Корнилова Совет снимает с себя ответственность за поведение казачьих войск на фронте.

Все это не могло способствовать доверию Керенского к Корнилову. Однако при всей растущей неприязни к главковерху, Керенский его в то время в покушении на переворот не подозревал. Сам Керенский в это время еще не до конца определился с линией своего поведения. 4 августа, на следующий день после доклада Корнилова правительству, в Петрограде, в здании Министерства внутренних дел, собрался съезд губернских комиссаров. В разгар заседания в зале неожиданно погас свет, в перерыве делегатам подали чай, но без сахара{298}. Эти мелкие детали наглядно иллюстрировали разруху, о которой и говорило большинство выступавших.

Этот же вопрос поднял в своей речи и Керенский. Он говорил о том, что власть должна быть твердой и решительной. Любое промедление приведет к тому, что «анархия, не столько в политической, сколько в хозяйственной жизни в очень скором времени даст непоправимые результаты»{299}. Аудиторией, в которой социалисты были представлены в меньшинстве, это было воспринято как свидетельство поворота в политике правительства. Но в тот же вечер в Смольном, куда недавно переехал ВЦИК Советов, Керенский вновь клялся в верности демократии и заявлял, что «пока он обладает властью, не допустит никаких попыток к возвращению самодержавия»{300}. Показательно, что в эти же дни из тюрьмы были выпущены арестованные в июле большевики — Л.Б. Каменев и А.В. Луначарский.

Колебания в это время были присущи и Корнилову. Но семена раздора уже были посеяны. До этого Корнилов и не думал о возможном выступлении против правительства. Он должен был предполагать, что его программа может быть отвергнута Керенским, но единственным выходом в этом случае видел свою отставку. Сейчас у него появились и другие мысли. Мы думаем, что решающую роль в этом сыграл описанный выше инцидент, имевший место на заседании кабинета министров. Для Корнилова стало страшным открытием то, что даже в составе правительства могут быть вражеские агенты. В этом случае отставки было мало. Искренне верящий в то, что его миссия — спасти Россию, Корнилов был готов ради этого на все.

Утром 7 августа генерал Романовский доложил Лукомскому, что накануне главковерх приказал отдать распоряжение о выводе с Румынского фронта 3-го конного корпуса и Кавказской туземной дивизии и сосредоточении их в районе Невель — Новосокольники — Великие Луки. Сама идея создания крупного кавалерийского резерва принадлежала еще Брусилову. Родилась она в дни июльского контрнаступления немцев, когда ряд полков и дивизий самовольно отошли в тыл, угрожая разложением всего фронта. Для подавления беспорядков нужна была конница, а ее не хватало, в то время как на южном фланге она была в избытке.

Тем не менее отданное распоряжение показалось Лукомскому подозрительным. Странным было уже то, что Корнилов передал его через Романовского, да и район сосредоточения войск внушал сомнения. Со своими вопросами Лукомский пошел к Корнилову. Тот ответил, что хочет сосредоточить конницу в таком районе, откуда ее легко было бы в случае необходимости перевезти либо на Северный, либо на Западный фронт. Лукомский сказал, что Западный фронт не вызывает опасений. Немецкое наступление ожидается в районе Риги, и потому было бы целесообразней сосредоточить конницу в районе Пскова, то есть в тылу Северного фронта. Однако Корнилов остался при своем решении. Сомнения остались и у Лукомского.

— Я, конечно, сейчас же отдам необходимые распоряжения, но у меня получается, Лавр Георгиевич, впечатление, что вы что-то не договариваете. Выбранный вами район для сосредоточения конницы очень хорош на случай, если бы ее надо было бросить на Петроград или Москву; но, на мой взгляд, он менее удачен, если речь идет лишь об усилении Северного фронта. Если я не ошибаюсь и вы действительно что-то не договариваете, то прошу — или отпустите меня на фронт, или полностью скажите мне ваши предположения. Начальник штаба может оставаться на своем месте лишь при полном доверии со стороны начальника.

Корнилов несколько секунд подумал и ответил:

— Вы правы. У меня есть некоторые соображения, относительно которых я с вами еще не говорил. Прошу вас тот час же отдать распоряжение о перемещении конницы и срочно вызовите сюда командира 3-го конного корпуса генерала Крымова. А мы с вами подробно переговорим после моего возвращения из Петрограда{301}.

Еще ничего не было решено. Перемещение конницы могло так и остаться техническим мероприятием, касающимся только дел на фронте. Однако при другом раскладе сил конный кулак мог стать серьезным аргументом в политическом противостоянии. Но, повторим, еще ничего не было решено.

КОРНИЛОВ И КЕРЕНСКИЙ

Соглашение между Керенским и Корниловым было еще возможно, но отведенное на это время стремительно уходило. В Петрограде Филоненко по заданию Савинкова спешно перерабатывал записку Корнилова. В итоге она стал весьма существенно отличаться от первоначального варианта. В новом виде записка предполагала сохранение в армии солдатских комитетов, располагающих самыми широкими правами, вплоть до участия в назначении командного состава. В записке появились два новых раздела — о железнодорожном транспорте и предприятиях, работающих на оборону. На них предполагалось распространить военные законы со всеми вытекающими наказаниями за нарушение дисциплины. Вариант Филоненко — Савинкова сохранял требование введения смертной казни в тылу, но в целом представлял собой вполне реальную почву для компромисса.

О готовящемся проекте Савинков несколько раз говорил с премьером. Керенский долго уклонялся от разговора, но когда Савинков стал настаивать, заявил, что ни в коем случае и ни при каких обстоятельствах он записку не подпишет. Савинков ответил, что это вынуждает его подать в отставку, но тогда записку от своего имени правительству представит Корнилов. Это было 8 августа, а на следующий день Савинков по прямому проводу связался с Корниловым. Он попросил его немедленно приехать в Петроград, но Корнилов отказался, объясняя это усложнением обстановки на фронте. Савинкову пришлось долго уговаривать Корнилова, прежде чем тот согласился прибыть в столицу.

Нежелание Корнилова ехать в Петроград объяснялось не только оперативной ситуацией, действительно становившейся тревожной. Корнилов подозревал, что вызов в Петроград организован для того, чтобы вдали от армии сместить его с должности главнокомандующего. Доброжелатели напомнили ему историю с вагонеткой, с которой поезд главковерха столкнулся во время предыдущей поездки в столицу. Это было подано как попытка покушения, неудавшегося, а значит, вполне способного иметь продолжение. Со своей стороны, Керенский тоже не горел желанием встречаться с Корниловым. Вечером 9 августа в Могилев ушла телеграмма, в которой говорилось, что правительство не видит необходимости в присутствии в Петрограде Верховного главнокомандующего. Но телеграмма эта была получена в Ставке, когда поезд Корнилова уже отбыл в столицу.

Корнилов прибыл в Петроград утром 10 августа. На этот раз его сопровождала усиленная охрана. С платформ были выгружены два легковых автомобиля и грузовик. Впереди на автомобиле ехали вооруженные текинцы, далее сам Корнилов, и замыкал кортеж грузовик, на котором были установлены готовые к бою пулеметы. По приезде в Зимний дворец текинцы внесли пулеметы в вестибюль, и только после этого главковерх направился на встречу с премьером. Керенский принял Корнилова стоя. Он заявил, что не приглашал его в Петроград и не знаком с запиской, подготовленной Савинковым. Тем не менее, поскольку Корнилов уже приехал, было решено, что в 6 часов вечера состоится заседание правительства, на котором он доложит свои предложения о реорганизации армии.

Из Зимнего Корнилов отправился на Мойку для свидания с Савинковым. Здесь он впервые увидел переработанный вариант своей записки. Главковерх пригласил сопровождавшего его генерала Плющевского дать свой отзыв относительно новых рекомендаций. Напомним, что именно он был составителем первоначального варианта записки Корнилова. Бегло ознакомившись с новым текстом, Плющевский заявил, что из записки исчезло самое главное — меры, способствующие повышению власти воинских начальников. Савинков больше молчал, а Филоненко начал взволнованно уговаривать Корнилова подписать новый вариант. В итоге Корнилов это сделал, но с видимой неохотой.

К 6 часам вечера все присутствовавшие отправились в Зимний дворец. Однако здесь выяснилось, что заседание правительства отменено. Керенский согласился обсудить записку Корнилова в узком кругу. Помимо него самого, кабинет министров на этой встрече представляли ближайшие соратники премьера — министр иностранных дел М.И. Терещенко и министр финансов Н.В. Некрасов. Савинкова же по приказу Керенского просто не пустили в кабинет. Позднее Керенский оправдывал это тем, что Савинков накануне заявил о своей отставке. Однако формально к тому времени Керенский ее еще не принял. Скорее, пощечина самолюбию Савинкова была мелкой местью, столь свойственной Керенскому.

По просьбе Корнилова генерал Плющевский зачитал текст записки в варианте Савинкова — Филоненко. В ходе начавшегося обсуждения Керенский, против обыкновения, больше молчал. С критикой записки выступил прежде всего Некрасов. Как инженер-путеец, он крайне отрицательно расценил предлагавшиеся в записке меры по милитаризации железных дорог. По мнению Некрасова, это привело бы к окончательному развалу транспорта и серьезному социальному конфликту. Корнилов фактически с этим согласился. Ему сложно было что-то противопоставить аргументам Некрасова, поскольку он сам ознакомился с этим разделом записки за несколько часов до совещания.

На фоне той критики, которую вызвали мероприятия, предложенные в сфере промышленности и транспорта, меры, касавшиеся армии, были встречены министрами почти благожелательно. В итоге Корнилов согласился вернуться к первоначальному варианту записки. Оставив его Керенскому, он отбыл на вокзал. Однако на вокзале Корнилова дожидались Савинков и Филоненко. Они, особенно Филоненко, настаивали на том, чтобы Корнилов своим авторитетом поддержал второй, отвергнутый министрами вариант записки. Под их нажимом Корнилов сдался. У Филоненко предусмотрительно нашелся с собой конверт, и записка с вокзала была отправлена по адресу Керенского. Интересная деталь — Керенский потом утверждал, что конверта этого не получал. Между тем семь лет спустя второй вариант записки Корнилова был обнаружен в бумагах Временного правительства и опубликован в ленинградском журнале «Красная летопись». Имела ли место здесь действительно обычная путаница, или же Керенский сознательно уклонился от вторичного обсуждения проекта, сказать сейчас трудно.

Керенский вел себя, как избалованный ребенок. Он сознательно грубил Савинкову и Корнилову, словно провоцируя их на разрыв. Возможно, что так оно и было. Не решаясь проявить инициативу, Керенский ждал, что кризис разрешится без его участия. Будь у него повод, он снова смог бы выступить с пламенной речью, обвинить тайных врагов в посягательстве на идеалы демократии. Но Корнилов не стал настаивать на немедленном осуществлении своей программы, а Савинков предпочел демонстративную отставку.

Утром 11 августа Савинков лично принес Керенскому официальное прошение об уходе с поста управляющего военным министерством. Между ними состоялся тяжелый разговор. Савинков держался спокойно, Керенский же, напротив, был криклив и раздражителен.

— Вы — Ленин, только с другой стороны! Вы — террорист! Ну что же, приходите, убивайте меня. Вы выходите из правительства, ну что же. Теперь вам открывается широкое поле независимой политической деятельности.

Савинков ответил, что он не собирается оставаться в политике, а предполагает записаться добровольцем в армию и уйти на фронт. Это еще больше возбудило Керенского. Он стал требовать у Савинкова ответа, где тот был вечером, когда Корнилов уехал из Зимнего дворца. Керенский упрекал Савинкова в неподчинении, потом неожиданно стал требовать ухода Филоненко, заявив, что он терпеть его не может.

У Керенского была привычка в минуты нервного возбуждения вертеть в руках какой-нибудь предмет. Сейчас он что-то чертил карандашом на прошении Савинкова. Это были буквы «К» и «С». Теребя и комкая бумагу, он заявил, что Савинков напрасно возлагает надежды на триумвират. По словам Керенского, есть «К» и оно останется, а другого «К» и «С» не будет{302}.

Известие об отставке Савинкова произвело неблагоприятное впечатление на тех, кто рассчитывал на ужесточение правительственного курса. Корнилов, получивший сведения об этом от Филоненко, еще из поезда отправил Керенскому телеграмму, в которой говорилось, что этот шаг крайне нежелателен. Не нашел поддержки Керенский и у других членов правительства. Надо сказать, что в ситуации с запиской Корнилова премьер повел себя как «самодержец от революции», фактически проигнорировав остальной состав кабинета министров. Большинство членов кабинета узнали о приезде Корнилова в Петроград случайно. Поспешив к Керенскому за разъяснениями, они получили ответ, что вечером состоится заседание правительства с участием главковерха. Но вызова во дворец все не было, а на следующий день стало известно, что Корнилов уже покинул столицу.

Другие министры, прежде всего министры-кадеты, сочли себя обиженными. Утром 11 августа к Керенскому явился Ф.Ф. Кокошкин и потребовал немедленного созыва правительства для ознакомления с запиской Корнилова. В противном случае он угрожал, что четверо министров кадетов подадут в отставку. Вечером кабинет собрался на заседание. Керенский огласил перед министрами первый вариант записки Корнилова и дал по этому поводу краткие объяснения. По поводу главной меры — введения смертной казни в тылу, Керенский сказал, что он не возражает по существу, однако не считает нужным немедленную реализацию этого положения. Он пообещал, что вернется к этому вопросу, но попросил не спешить, поскольку на следующий день в Москве должно было состояться Государственное совещание, на которое Керенский возлагал большие надежды.

Свою роль демарш министров-кадетов все же сыграл. У Керенского был навязчивый пункт — коалиционная власть. Несмотря на активное давление слева, он не решался пойти на разрыв с единственной крупной не социалистической партией. Да и отбросить Савинкова в ряды своих врагов Керенский попросту боялся. В ночь на 12 августа премьер выехал в Москву. Уже после его отъезда Савинкову была передана просьба Керенского взять обратно прошение об отставке. Однако условием этого было выдвинуто увольнение Филоненко. Савинков категорически отказался, и вопрос был отложен до возвращения Керенского в Петроград. В тот же день, 11 августа, Зинаида Гиппиус записала в своем дневнике: «Вот ведь зловредный корень всего: Керенский не верит Савинкову, Савинков не верит Керенскому, Керенский не верит Корнилову, но и Корнилов ему не верит»{303}. Корнилова второй его визит в Петроград окончательно убедил в том, что время разговоров прошло. Вернувшись, он с возмущением рассказывал Лукомскому о том, что поездка его была напрасна. По его словам, Керенский водит его за нос, не желая выполнять свои обещания.

— Как видите — только затягивают время. По-видимому, господину Керенскому не хочется, чтобы я ехал на Московское Государственное совещание, но я поеду и добьюсь, чтобы мои требования были наконец приняты.

Лукомскому не пришлось напоминать о разговоре, состоявшемся перед поездкой главковерха в Петроград, Корнилов сам вернулся к нему. Он сообщил, что по донесениям контрразведки в конце августа в столице ожидается новая попытка большевиков захватить власть.

— Вы правы, конный корпус я передвигаю главным об разом для того, чтобы к концу августа его подтянуть к Петрограду и, если выступление большевиков состоится, то рас правлюсь с предателями родины как следует.

Корнилов оговорил, что он не собирается выступать против Временного правительства и надеется в последнюю минуту договориться с Керенским. Но если этого не удастся сделать, он готов действовать самостоятельно.

— Я лично ничего не ищу и не хочу. Я хочу только спасти Россию и буду беспрекословно подчиняться Временному правительству, очищенному и укрепившемуся.

Корнилов сказал, что в его планы посвящены Завойко и полковник Голицын. Полковник Д.А. Лебедев и капитан В.Е. Роженко уже разрабатывают детали будущей операции, и потому Лукомскому не стоит заниматься этим, а лучше сосредоточиться на своих прямых обязанностях{304}.

Мы воспроизводим этот разговор по воспоминаниям генерала Лукомского. По содержанию они очень близки к показаниям, сделанным им по предписанию комиссии, разбиравшей «корниловское дело». Разумеется, стопроцентно доверять свидетельству Лукомского нельзя. На допросах он пытался обелить и себя, и Корнилова. Но некоторые любопытные детали отсюда можно извлечь. Прежде всего, Корнилов не до конца доверял своему начальнику штаба. Причиной того явно было заступничество Керенского за Лукомского в конфликте того с Филоненко. Отсюда и желание устранить Лукомского от разработки конкретных деталей похода на Петроград, отсюда и успокоительные обещания, что главковерх не пойдет против правительства. Второе обстоятельство, заслуживающее внимания, это то, что к подготовке выступления Корниловым были привлечены люди, явно не авторитетные. Два полковника, капитан и прапорщик — для штаба заговора это выглядит очень несолидно. Конечно, нужно сделать скидку на то, что Корнилов нередко был чрезмерно доверчив по отношению к случайным людям. Но есть и другое объяснение, весь «заговор» к этому времени был не более чем умозрительной конструкцией. Корнилов еще не решался порвать с правительством. Отсюда и оправдание предполагаемой акции готовящимся выступлением большевиков. В этой ситуации главковерх представал бы не мятежником, но защитником правительства. В этом же контексте следует понимать и расчеты Корнилова на то, что на Государственном совещании он все-таки добьется понимания и взаимодействия. Как Корнилов тяготил Керенского, так и Керенский раздражал Корнилова. Но и премьер, и главковерх оттягивали разрыв. Ни тот ни другой не были уверены в том, что в случае конфликта найдут поддержку, способную обеспечить победу. Надежда на выход из кризиса сохранялась, хотя с каждым днем и становилась все более призрачной.

МОСКОВСКОЕ СОВЕЩАНИЕ

На пике популярности Керенского его поклонники устроили настоящее соревнование по части восторженных эпитетов, адресованных своему кумиру. «Солнце свободы», «всенародный президент Российской республики» и даже «друг человечества»{305}. Что касается «всенародного президента», то здесь присутствовала сплошная череда неточностей. Во-первых, Россия официально еще не была провозглашена республикой (как, впрочем, де-факто перестала быть монархией). Во-вторых, Керенского, как и других министров, по большому счету никто не избирал.

Временное правительство родилось в результате кулуарных переговоров лидеров прежней Государственной думы. С мартовских дней его состав менялся уже трехкратно и новый кабинет не мог похвастаться даже той долей легитимности, которую имели министры «первого призыва». До определенной поры это мало кого волновало, но к середине лета авторитет правительства и самого премьера существенно пошатнулся. Все громче стали звучать голоса, критиковавшие власть как справа, так и слева. Судя по всему, это и подвигло Керенского к попытке заручиться общественной поддержкой.

На заседании от 31 июля 1917 года Временное правительство постановило «ввиду исключительности переживаемых событий и в целях единения государственной власти со всеми организованными силами страны», созвать в Москве совещание, на котором были бы представлены все главнейшие политические и общественные организации. Состав будущего совещания должен был стать предельно пестрым. На него были приглашены члены Государственной думы всех четырех созывов, представители земств и городских дум, научных организаций, кооперативов и профсоюзов. Своих делегатов на совещание должны были послать торгово-промышленные объединения, действующие армия и флот, ВЦИК Совета рабочих и солдатских депутатов и исполком Совета крестьянских депутатов. Всего на совещании должно было присутствовать около двух с половиной тысяч человек.

Предполагалось, что Московское совещание не будет принимать каких-либо резолюций, а лишь выслушает мнение различных слоев общественности. Никакими властными полномочиями оно не обладало, и в этом смысле эффективность его была минимальной. Все должно было вылиться в дорогостоящую и шумную церемонию. Не случайно, что совещание немедленно окрестили «коронацией» Керенского, памятуя, что и проходило оно в древней столице, где традиционно короновались русские цари.

В преддверии совещания Москва стала центром политической жизни страны. За несколько дней до его начала здесь, в здании университета на Моховой, собралось «малое» совещание, объединившее представителей правого крыла российской общественности. В отличие от социалистов, они до сих пор не имели своего центра консолидации. Государственная дума, некогда породившая Временное правительство, благополучно умерла в родах. Те ее депутаты, кому не досталось министерских портфелей, время от времени еще собирались на «частные заседания», но их голоса были не слышны на фоне громких революционных лозунгов.

«Малое» совещание заявило себя беспартийным, но уже сам сравнительно однородный его состав наталкивал на мысль о вполне определенных политических предпочтениях делегатов. Среди них были представлены члены прежней Государственной думы во главе с ее председателем М.В. Родзянко, оставшимся в новых условиях не у дел. На совещании присутствовали и представители торгово-промышленных кругов, руководства кадетской партии. Особое внимание среди прочих делегатов привлекала группа известных генералов — М.В. Алексеев, А.А. Брусилов, донской атаман А.М. Каледин, герой Кавказа генерал от инфантерии Н.Н. Юденич.

Характер обсуждаемых вопросов тоже не оставлял сомнений в настроениях присутствующих. В итоге обсуждения совещание приняло резолюцию, констатировавшую кризис власти, разруху в экономике и разложение армии. «Время не ждет, и медлить нельзя. Правительство должно немедленно и решительно порвать со служением утопиям, которые оказывали пагубное влияние на его деятельность»{306}. Власть должна решительно порвать с советами и комитетами, искать опору не в партиях и классах, а в широких народных слоях.

Все это очень напоминало положения записки Корнилова. Не удивительно, что имя Верховного главнокомандующего всплывало на совещании неоднократно. На второй день работы делегаты получили информацию о готовящемся смещении Корнилова с должности главковерха. По предложению председательствовавшего на заседании Родзянко было решено отправить Корнилову телеграмму с выражением полной поддержки. «Совещание заявляет, — говорилось в этом послании, — что всякие покушения на подрыв Вашего авторитета в армии и России считает преступным и присоединяет свой голос к голосу офицеров, Георгиевских кавалеров и казачества. В грозный час великого испытания вся мыслящая Россия в Вашем великом подвиге на воссоздание армии и спасения России»{307}. Составлена телеграмма была несколько неуклюже, но общий смысл ее вполне понятен.

По итогам совещания был сформирован постоянно действующий Совет общественных деятелей. В его руководящий центр — бюро вошли М.В. Родзянко, кадеты П.Н. Милюков, В.А. Маклаков и А.И. Шингарев, известный экономист и философ П.Б. Струве, генерал М.В. Алексеев, бывшие думские лидеры умеренно правых В.В. Шульгин и С.И. Шидловский. В дальнейшем Совет общественных деятелей будет играть заметную роль в корниловском выступлении, в судьбе самого Корнилова.

Между тем в Москву съезжались участники собственно Государственного совещания. Его открытие состоялось 12 августа 1917 года в здании Большого театра. Неприятным сюрпризом для устроителей в этот день стала массовая забастовка рабочих крупнейших предприятий Москвы и транспортных служащих. С утра в городе не ходили трамваи, с улиц пропали извозчики, и делегатам, прибывшим по железной дороге, пришлось добираться до центра пешком. Здание театра было оцеплено тройным кольцом юнкеров. Это тоже было сигналом для внимательного наблюдателя — власть не нашла другой охраны, на которую могла бы положиться.

Огромный театральный зал был забит до последнего предела. В царской ложе разместились иностранные дипломаты, бельэтаж и галерку занимала приглашенная публика. Даже на сцене за спиной президиума стояли ряды стульев, предназначенных для журналистов и почетных гостей. Делегаты совещания разместились в партере и первом ярусе лож. Неизвестно, было ли так задумано с самого начала, но места слева от центрального прохода (если смотреть с председательского кресла) заняли представители Советов, справа — члены Государственной думы и делегаты от торгово-промышленных объединений.

В назначенный час на сцене появился Керенский и другие члены правительства. Премьер-министр занял председательское место. За его спиной навытяжку встали адъютанты, справа — молодой моряк в белоснежном кителе, слева — армейский офицер. В этой детали так и чувствуется присущая Керенскому тяга к внешним эффектам. Но на этот раз чувство меры ему изменило. В перерыве адъютантам Керенского была передана записка, в которой говорилось, что по уставу парные часовые возможны только у гроба главы кабинета. В результате, все последующее время они скромно просидели в уголке.

Вступительная речь Керенского растянулась на полтора часа. Многие делегаты из провинции в первый раз видели воочию главного героя революции, но знакомство это оказалось разочаровывающим. «Перед ними стоял молодой человек с измученным, бледным лицом, в заученной позе актера. Выражением глаз, которые он фиксировал на воображаемом противнике, напряженной игрой рук, интонациями голоса, который то и дело целыми периодами повышался до крика и падал до трагического шепота, размеренностью фраз и рассчитанными паузами этот человек как будто хотел кого-то устрашить и на всех произвести впечатление силы и власти в старом стиле. В действительности он возбуждал только жалость»{308}.

Речь Керенского было полна невнятных угроз, без указания их конкретного адресата. Расшифровать это мог только тот, кто был посвящен в дворцовые интриги новых обитателей Зимнего. Но намек на отсутствовавшего главковерха прозвучал достаточно ясно: «Все будет поставлено на свое место, каждый будет знать свои права и обязанности, но будут знать свои обязанности не только командуемые, но командующие»{309}. К этой теме оратор возвращался вновь и вновь: «И какие бы кто бы ультиматумы ни предъявлял, я сумею подчинить его воле верховной власти и мне, верховному главе ее». В этот раз местоимение «я» звучало у Керенского особенно часто. Создавалось впечатление, что глава правительства потерял какую-либо опору и в одиночку противостоит натиску врагов.

Вслед за премьером выступали другие министры, но аудитория слушала их уже вполуха. Главное было сказано, а новые сенсации ожидались позже. На следующий день пленарного заседания не было, отдельные делегации порознь обсуждали заявления правительства. Внимание газетчиков и обывателей было в эти часы приковано к ожидавшемуся приезду Корнилова. Встреча Верховного главнокомандующего была обставлена с максимально возможным торжеством. На вокзальной платформе был выставлен почетный караул из юнкеров Александровского училища. Среди встречавших были заметные фигуры, вроде бывшего председателя Государственной думы М.В. Родзянко. Стоит, однако, обратить внимание на то, что никого из действующих политиков на вокзале не было.

Появление Корнилова в дверях вагона вызвало восторженные крики. Оркестр заиграл марш, дамы бросали под ноги генералу букеты цветов. Любопытная деталь — целые корзины таких букетов были заранее привезены на вокзал некими неизвестными офицерами, которые, стоя за дамскими спинами, услужливо подавали все новые и новые охапки{310}. Здесь же на вокзале некогда известный думский оратор, «кадетский златоуст» Ф.И. Родичев обратился к Корнилову с речью: «Вы теперь символ нашего единства. На вере в вас мы сходимся все, вся Москва. Мы верим, что во главе обновленной русской армии вы поведете Русь к торжеству над врагом и что клич — да здравствует генерал Корнилов — теперь клич надежды — сделается возгласом народного торжества. Спасите Россию, и благодарный народ увенчает вас»{311}.

Те же самые услужливые офицеры подхватили Корнилова и на руках вынесли его на привокзальную площадь. Присутствовавшие здесь фотокорреспонденты поспешили запечатлеть эту сцену. Надо сказать, что выглядел в этот момент главковерх довольно нелепо: высоко вскинутые ноги и серьезное, даже сосредоточенное, лицо. С вокзала Корнилов в сопровождении живописного эскорта текинцев в ярких малиновых халатах проехал к Иверской часовне. Здесь вновь повторились приветственные крики, речи и букеты. Впрочем, злые языки потихоньку шептали, что Корнилов ведет себя как прежние русские цари, тоже первым делом при посещении Москвы ехавшие к Иверской иконе.

Действительно, приезд Верховного главнокомандующего в Москву был обставлен с чрезмерной театральностью. Конечно, следует делать скидку на то, что многое, кажущееся нам напыщенным и ходульным, сто лет назад воспринималось как поведение вполне нормальное. У современной аудитории выступления Керенского вызвали бы сомнения в умственной полноценности оратора, но у его слушателей они проходили на «ура». Однако даже с учетом этого, в церемониале, которым было обставлено появление Корнилова на Государственном совещании, чувствуется некий перебор.

Тяга к внешним атрибутам власти была совсем не в характере Корнилова, зато это вполне отвечало настроениям его окружения. Отправляясь в Москву, Корнилов не взял с собой никого из высших чинов Ставки — визит был чисто политическим, а на фронте назревали события, требовавшие каждодневного внимания. В поездке главковерха сопровождали Филоненко и полковник Голицын. На станции Вязьма в поезд Корнилова подсел Завойко.

Напомним, что после своего назначения Верховным главнокомандующим Корнилов, по настоянию Савинкова, выслал Завойко из Могилева. После этого Завойко неоднократно пытался вернуть себе прежнее положение. В конце июля он побывал в Ставке, имел разговоры с Филоненко и Голицыным, но просить встречи с Корниловым не решился. Во время пребывания главковерха в Петрограде 3 августа 1917 года Завойко все же сумел встретиться с Корниловым, однако тот не проявил никакого желания вновь принять услуги бывшего ординарца. Тем не менее, увидев в Москве Завойко в составе своей свиты, Корнилов сделал вид, что тот никуда и не уезжал. Литературные способности Завойко могли понадобиться главковерху уже в ближайшее время.

Регламентом поведения Московского совещания заведовал министр почт и телеграфов А.М. Никитин. Сразу по приезде Корнилов направил к нему полковника В.М. Пронина с тем, чтобы оговорить время своего выступления. Но Никитин ответил, что выступления членов правительства уже завершились и в последний день работы совещания предполагается заслушивать исключительно представителей общественных организаций. Никитин не удержался от ехидного замечания: «А от какой организации будет выступать генерал Корнилов?» Естественно, что эта колкость, немедленно сообщенная Корнилову, не улучшила его отношения к правительству.

Корнилов и Керенский демонстративно игнорировали друг друга. Керенский не поехал встречать Корнилова на вокзал, а предпочел в эти часы присутствовать на смотре войск московского гарнизона. В свою очередь, Корнилов тщательно уклонялся от встреч с премьером. На все телефонные звонки из канцелярии Керенского адъютанты Корнилова сообщали, что Верховный главнокомандующий подойти к аппарату не может. Зато другие визитеры едва не выстроились в очередь у дверей главковерха. В тот вечер гостями Корнилова были генералы М.В. Алексеев и А.М. Каледин, приезжал А.И. Путилов, надолго засиделся П.Н. Милюков.

Как раз в то время, когда в вагоне Корнилова находился Милюков, главковерху доложили о том, что с поручением от Керенского приехал министр путей сообщений П.П. Юренев. Он сказал, что на следующий день Корнилову будет дано время для доклада, но от имени премьера попросил не касаться в выступлении политических вопросов. В 11 вечера Корнилову, наконец, лично позвонил Керенский. Он повторил, что правительство просит Верховного главнокомандующего ограничиться в своей речи проблемами, стоящими перед армией. Корнилов раздраженно ответил, что будет говорить то, что сочтет нужным. Взаимная неприязнь премьера и главковерха к этому времени уже определилась окончательно.

Всю ночь в вагоне Корнилова его «штаб» работал над составлением будущей речи. Филоненко придумывал, Завойко облекал его мысли в витиеватую форму, Голицын записывал окончательный текст. Корнилов счел необходимым все-таки прислушаться к пожеланиям правительства и основная часть речи была посвящена ситуации на фронте и положении в армии. Но и в этом случае политика явно выходила на первый план.

На следующий день заседание в Большом театре открылось с большим опозданием. В начале двенадцатого в ближайшей к сцене ложе бельэтажа слева появилась фигура Корнилова. Его появление было встречено бурными овациями правого сектора партера. Левая сторона настороженно молчала. Буквально через минуту в ложе появился адъютант и что-то прошептал на ухо Корнилову, после чего тот поднялся и вышел. Вновь наступила долгая пауза. Позднее стало известно, что в это время Керенский опять уговаривал Корнилова не затрагивать в своем выступлении острых политических вопросов.

Наконец, уже ближе к полудню, в президиуме появились министры во главе с Керенским. Левая часть партера приветствовала его появление криками и продолжительными аплодисментами. На этот раз демонстративно молчала правая часть. Публика ждала, что Корнилов выступит первым, но до него на трибуну выходили еще четверо ораторов. Только спустя два часа, когда сидевшие в зале уже начали уставать, Керенский предоставил слово Верховному главнокомандующему.

Когда Корнилов вышел на сцену, зал вновь взорвался аплодисментами. Делегаты поднялись с кресел, но большая группа солдат, занимавшая левый сектор, продолжала сидеть. Справа раздались возгласы: «Встать!», «Позор!» Один из делегатов совещания вспоминал: «Трудно передать охватившее нас негодование, доходившее почти до бешенства, при виде этих людей в солдатских гимнастерках, сидевших в нарочито небрежных позах, некоторые в фуражках и с папиросами в зубах. Ведь для нас Корнилов был только представителем армии, а для них — Главнокомандующим, при появлении которого согласно воинской дисциплине они обязаны были встать. Их вызывающее поведение наглядно свидетельствовало о полном разложении армии, и видеть это было совершенно нестерпимо»{312}.

Шум продолжал нарастать. Керенский звонил в председательский звонок, но его не было слышно. Наконец, воспользовавшись минутой сравнительной тишины, Керенский сказал: «Предлагаю собравшимся сохранять спокойствие и выслушать первого солдата с долженствующим ему почтении и уважением к правительству».

Понемногу публика успокоилась. Глуховатым, резким голосом, почти не отрываясь от бумаги, Корнилов произнес свою речь. Он приветствовал делегатов совещания от лица действующей армии и сразу определил тон выступления: «С глубокой скорбью я должен открыто заявить, что у меня нет уверенности, что русская армия без колебаний исполнит свой долг перед Родиной». Корнилов привел многочисленные примеры расправ солдат над офицерами, отказа их от выполнения приказов, бегства с боевых позиций. «Армия должна быть восстановлена во что бы то ни стало, — продолжал он. — Для восстановления армии необходимо немедленное принятие мер, которые я доложил Временному правительству. Мой доклад представлен, и на этом докладе без всяких оговорок подписались управляющий военным министерством Савинков и комиссар при Верховном главнокомандующем Филоненко».

Далее Корнилов кратко изложил основные положения своей записки: восстановление дисциплины в армии, поднятие престижа офицерства и улучшение его материального положения, наведение порядка в тылу. «Я верю в светлое будущее нашей Родины, я верю, что боеспособность армии, ее былая слава будут восстановлены. Но я заявляю, что времени терять нельзя ни одной минуты. Нужны решимость и твердое непреклонное проведение намеченных мер»{313}.

Собравшиеся в зале вновь проводили Корнилова аплодисментами. Однако его выступление вызвало у публики скорее разочарование. Разговоры о развале страны и армии стали к этому времени привычными и, как все привычное, перестали взывать страх и будоражить эмоции. От Корнилова ждали другого — критики правительства и лично Керенского. Но Корнилов, выполняя обещания, которые он дал премьеру, не сказал в адрес правительства ни одного резкого слова.

Казалось, сенсации не будет. Но неожиданно темы, поднятые Корниловым, продолжил в своем выступлении донской атаман генерал А.М. Каледин. Совсем недавно он командовал одной из армий Юго-Западного фронта, и проблемы армии были ему непосредственно близки. Каледин потребовал упразднить Советы и комитеты, дополнить декларацию прав солдата декларацией его обязанностей, восстановить дисциплину и власть начальствующих лиц. «В грозный час испытаний на фронте и внутреннего развала страны может спасти от окончательной гибели только действительно твердая власть, находящаяся в опытных, умелых, руках лиц, не связанных узкопартийными программами, свободных от необходимости после каждого шага оглядываться на всевозможные комитеты и Советы»{314}.

Речь Каледина вызвала в зале настоящую бурю. Правая сторона партера стоя аплодировала, слева раздавались возмущенные крики. Керенский, взяв слово в качестве председателя, заявил, что правительство созывало совещание вовсе не для того, чтобы кто-то обращался к нему с требованиями. С большим трудом ему удалось навести порядок и предоставить слово следующему оратору. В тот день выступало еще много людей. Самой запомнившейся сценой последующих часов стало рукопожатие, которым публично обменялись представитель Союза торговцев и предпринимателей А.А. Бубликов и «министр-социалист» И.Г. Церетелли.

Наконец список заявленных ораторов был исчерпан. Время подходило к полуночи. На трибуну вновь поднялся Керенский для того, чтобы, как он сказал, «минут на десять», подвести итоги совещания. Но короткое резюме вылилось в длинную и крайне эмоциональную речь. Поблагодарив всех выступавших за высказанное мнение, Керенский заявил, что правительство не будет поддаваться давлению откуда бы, справа или слева, оно ни исходило. Чем дальше он говорил, тем больше заводил самого себя. Присутствовавшие в зале представители американской миссии Красного Креста, не понимавшие ни слова по-русски, потом говорили, что на них Керенский произвел впечатление человека, находившегося под влиянием наркотиков, которые кончились раньше, чем он закончил речь{315}.

Керенский почти кричал в зал: «Пусть будет то, что будет. Пусть сердце станет каменным, пусть замрут все струны веры в человека, пусть засохнут все цветы и грезы о человеке, над которыми сегодня с этой кафедры говорили презрительно и их топтали. Так сам затопчу!.. Я брошу далеко ключи от сердца, любящего людей, и буду думать только о государстве»{316}. В этом месте с галерки раздался испуганный женский голос «Не надо!», что несколько испортило впечатление. Речь Керенского становилась все более бессвязной. Публика с нарастающим изумлением слушала оратора, а тот говорил, говорил и никак не мог остановиться. Наконец, Керенский закончил и, обессилев, не сел, а упал в председательское кресло. На часах было половина второго ночи.

Государственное совещание было задумано Керенским с тем, чтобы обеспечить правительству поддержку страны. Результат его стал прямо противоположным. И правые, и левые критики правительства увидели в «московском позорище» доказательство его слабости. Это было не вполне верно. И правительство, и сам Керенский (а правительство давно уже персонифицировалось с его главой) еще сохраняли определенный кредит доверия. Те, кто полагал, что Керенский — это отыгранная карта, выдавали желаемое за действительное. Это был самообман, но самообман, в значительной мере ускоривший и без того нараставший кризис.

ЗАГОВОРЩИКИ

За несколько дней до открытия Государственного совещания на квартире московского кадета Н.М. Кишкина состоялась встреча посланцев Корнилова с рядом общественных деятелей обеих столиц. Среди присутствовавших на ней были П.Н. Милюков, М.В. Родзянко, В.В. Шульгин и другие не менее известные фигуры. От имени делегатов из Могилева капитан В.Е. Роженко доложил собравшимся о положении в армии, о назревающем конфликте между Керенским и Корниловым. Он сказал, что в окружении премьера готовится смещение Корнилова с должности Верховного главнокомандующего, но тот готов из патриотических соображений не подчиниться такому приказу. Роженко предупредил о том, что, по данным контрразведки, в Петрограде готовится новое выступление большевиков. В преддверии этого к столице выдвинут конный корпус, готовый действовать и против большевиков, и против правительства.

На присутствовавших все сказанное произвело крайне тяжелое впечатление. Дело было не в том, что они не поддерживали Корнилова. Просто новое положение вещей требовало сделать выбор, к чему большинство собравшихся было не готово. Один из присутствовавших на этом собрании вспоминал: «Обсуждать тут же доклад увлекающегося офицера не хотели. Было ясно, что сочувствуют делу все, но никто не верит в успех. Да и связывать себя и политические группы, которые представляли участники совещания, ни у кого не было желания»{317}.

Несколькими днями позже информация из Ставки обсуждалась за закрытыми дверями участниками Совета общественных деятелей. «После долгих объяснений П.Н. Милюков от лица общественных деятелей кадетского направления сделал заявление о том, что они сердечно сочувствуют намерениям Ставки остановить разруху и разогнать совдеп. Но настроение общественных масс таково, что они никакой помощи оказать не могут. Массы будут против них, если они активно выступят против правительства и совдепа. Поэтому на Милюкова и его единомышленников рассчитывать нельзя. К этому заявлению стыдливо присоединились путем молчания и знаком молчаливого согласия остальные общественники»{318}. Уже с мартовских дней кадетские лидеры, включая Милюкова, много раз заявляли о необходимости применить силу. Они с радостью бы одобрили силовую акцию, но только в случае ее успеха. Принимать же на себя ответственность и рисковать последствиями неудачи никто не хотел.

Попыткой уйти от этого были и прозвучавшие на совещании сомнения в том, что посланцы Ставки говорят от имени самого Корнилова. Нам представляется, что в этом вопросе колебаний быть не может. Напомним, что фамилию капитана Роженко Корнилов называл Лукомскому в качестве одного из разработчиков плана будущего выступления. Роженко был секретарем Главного комитета Союза офицеров, а эта организация с самого начала своего существования взяла курс на военный переворот. По основной должности Роженко был офицером для поручений в Особом делопроизводстве управления генерал-квартирмейстера. Это учреждение с мало чем говорящим названием было своего рода политической канцелярией Ставки, и именно здесь находился центр интриг и заговоров.

В день приезда Корнилова в Москву у него состоялась личная встреча с Милюковым. Разговор был очень дипломатичен и не касался впрямую острых тем. Из этого общения Милюков вынес впечатление того, что Корнилов уже окончательно решился на разрыв с правительством. Но и у Корнилова создалось впечатление, что лидеры кадетов готовы поддержать его. И то и другое было результатом взаимного непонимания. Соратник Милюкова по руководству кадетской партией В.А. Маклаков говорил в это время председателю Главного комитета Союза офицеров Л.Н. Новосильцеву: «Передайте генералу Корнилову, что ведь мы его провоцируем, особенно М[илюков]. Ведь Корнилова никто не поддержит, все спрячутся…»{319}

Еще об одной встрече с Корниловым в эти дни рассказал позднее А.И. Путилов. Напомним, что созданное им Общество экономического возрождения России занималось сбором денег в поддержку мероприятий, направленных на противодействие социалистической пропаганде. Во время своего пребывания в Москве Корнилов пригласил Путилова и другого банкира — А.И. Вышнеградского для беседы к себе в вагон. Не тратя время на долгие предисловия, он сказал: «По соглашению с Керенским, я посылаю в Петроград корпус разогнать большевиков. Но разогнать мало, надо арестовать. Чтобы большевики не разбежались из Смольного и чтобы избежать уличного боя, нужно организовать внутри Петрограда выступление… Для этого потребуются средства. Нужно собрать офицеров, юнкеров. Нужны деньги, чтобы разместить людей перед выступлением, кормить. Можете ли вы мне дать деньги?»{320}

Путилов и Вышнеградский ответили, что деньги есть и, хотя распоряжаются ими не только они, скорее всего проблем с этим не будет. Было условленно держать связь с тем, чтобы в нужный момент посланцы Корнилова могли прийти за деньгами. Путилов особо подчеркивал, что у него создалось впечатление, что Корнилов и Керенский действуют заодно. Если это ложь, то непонятен ее смысл. Было бы ясно, если бы Путилов утаил что-то в показаниях на следствии по «делу Корнилова». Но его даже не допрашивали, а своими воспоминаниями он поделился лишь спустя десять лет, когда острота вопроса была в значительной мере снята. Приходится верить тому, что он говорил о настроениях Корнилова. Но, может быть, обманывал сам Корнилов? Говоря, что он действует в согласии с Керенским, главковерх уже тогда готовил мятеж? Скорее всего, это тоже не так. Все было даже не сложнее, а гораздо запутаннее.

Заговор, несомненно, был. Но, если вдуматься, он был каким-то странным. Маклаков, присутствовавший на совещании общественных деятелей с представителями Ставки, позже писал: «Я был поражен и напуган тем общим впечатлением, которое посланцы Корнилова вынесли из этого собрания; это впечатление было, что “общественные деятели” им сочувствуют и их поддерживают. Помню, что я очень резко упрекнул Новосильцева в том, что эти посланцы сознательно или бессознательно ведут двойную игру: говорят нам, что дело уже решено, что выбора нет, в то время как еще ничего не решено, а затем сообщают Корнилову наше отношение к свершившемуся факту под видом отношения к самому проекту»{321}.

Итак, заговор был. Были заговорщики, увлеченно, как дети, игравшие в конспирацию. Все это делалось именем Верховного главнокомандующего, но при этом сам он еще далеко не решил для себя, что он будет делать дальше. Корнилов не верил Керенскому, но продолжал верить Савинкову, он еще не оставил надежды на то, что все вопросы можно будет решить путем соглашения. Но нетерпеливые головы из окружения главковерха подталкивали его к разрыву. Самым досадным было то, что в любой момент большинство из них было готово уйти в сторону.

Мы уже писали о том, что отсутствие у Корнилова близких друзей заставляло его приближать к себе людей случайных и ненадежных. Таковыми были Завойко и Филоненко, в какой-то мере — полковник Голицын. В середине августа в окружении главковерха появилась еще одна таинственная личность — А.Ф. Аладьин. Биография его запутана и содержит сведения, противоречащие друг другу. В двадцать с небольшим лет он был арестован за революционную пропаганду, приговорен к ссылке, но бежал за границу. В Россию он вернулся лишь через девять лет, во время первой революции. В 1906 году Аладьин, называвший себя тогда социал-демократом, был избран депутатом I Думы. В короткий период существования первого российского парламента он получил известность как лидер фракции трудовиков. В том же году Аладьин был снова арестован и снова бежал. Последующие десять лет он прожил в Англии, где занимался коммерцией и журналистикой, а по слухам, не гнушался и вымогательством денег у заезжих русских. С началом войны он стал военным корреспондентом и надел погоны лейтенанта английской армии.

В Россию Аладьин, по его словам, вернулся лишь 2 августа 1917 года, но сразу развил активную деятельность. Уже на следующий день он посетил находившегося в Петрограде Корнилова, познакомился с Савинковым и рядом других министров. Как бывший депутат Думы Аладьин присутствовал на Государственном совещании, тогда же вновь встретился с Корниловым и получил от него приглашение посетить Ставку. Откладывать дело он не стал и тут же выехал в Могилев. Здесь он развивал перед Филоненко фантастический план создания своего рода парламента из депутатов всех четырех дум, перед которым было бы ответственно Временное правительство. Покинув Ставку на несколько дней, он вернулся как раз в самый разгар «корниловского дела».

Милюков, относившийся к Аладьину крайне отрицательно, считал его откровенным авантюристом. Своим подчеркнуто «англизированным» видом, вплоть до вересковой трубки в зубах, он производил впечатление человека, надевшего маскарадный костюм. При этом Аладьин был еще и суеверен до крайности, а когда начинал говорить на свою излюбленную тему о масонах, то и вообще производил впечатление не совсем нормального. При этом он чуть ли не ногой открывал двери министерских кабинетов и присутствовал на самых секретных совещаниях у главковерха. Вероятнее всего это объяснялось тем, что при каждой возможности Аладьин намекал на свою причастность к деятельности английской разведки. Именно как посланца могущественной Британии его принимали и политики, и генералы. Трудно сказать, было ли это так на самом деле. Во всяком случае, Керенский (к слову, отказавшийся встречаться с Аладьиным) называл его весьма важным тайным агентом Англии{322}.

Аладьин, Завойко и прочие своей близостью к главковерху лишь компрометировали его. Пожалуй, лишь один человек, из тех, кто имел влияние на Корнилова, относился к происходящему серьезно и был намерен идти до конца. Мы уже упоминали имя генерала А.М. Крымова. Перед революцией он командовал Уссурийской конной дивизией, действовавшей на Румынском фронте. Воевавший под его началом генерал П.Н. Врангель вспоминал, что Крымов был «выдающегося ума и сердца человек, один из самых талантливых офицеров Генерального штаба, которых приходилось мне встречать на своему пути»{323}. Внешне он мало походил на генерала, а тем более генерала-кавалериста. Грузный, если не сказать толстый, он больше был похож на купца или чиновника средней руки. Обычно люди такой комплекции отличаются флегматическим характером, но Крымов был переполнен энергией. Недоброжелатели прозвали его «слон в экстазе», и при всей иронии, сквозившей в этом прозвище, что-то от истины в нем было. В проявлении любых чувств Крымов не знал меры. Он мог разрыдаться, нисколько не стесняясь присутствием посторонних. Конечно, сто лет назад мужчины меньше стыдились слез, но все-таки некая аффектация в поведении Крымова имела место. Забегая вперед, скажем, что это в значительной мере объясняет его самоубийство после неудачи корниловского выступления.

Накануне революции Крымов входил в число заговорщиков, планировавших добиться отречения царя в пользу наследника. Душою этого заговора был А.И. Гучков, сохранивший тесные отношения с Крымовым и в последующее время. Мы писали о том, что в марте 1917 года Гучков планировал поставить Крымова во главе Петроградского военного округа, но тот отказался в пользу Корнилова. Сам же Крымов получил под начало 3-й конный корпус и отбыл на фронт.

Революционный «разгул демократии» Крымов с самого начала принял в штыки. Еще в марте, будучи в Петрограде, он говорил Деникину: «Ничего ровно из этого не выйдет. Разве можно при таких условиях вести дело, когда правительству шагу не дают ступить совдеп и разнузданная солдатня. Я предлагал им в два дня расчистить Петроград одной дивизией — конечно, не без кровопролития… Ни за что: Гучков не согласен, Львов за голову хватается…»{324}

В апреле по инициативе Крымова на Юго-Западном фронте возникла тайная офицерская организация. Ее ячейки были созданы, главным образом, в полках 3-го конного корпуса и частях киевского гарнизона. Крымов исходил из того, что остановить общее разложение армии уже не удастся. Его план заключался в том, чтобы в случае падения фронта идти со своим корпусом форсированным маршем к Киеву, занять город и отсюда обратиться с призывом к офицерам и всем честным людям. Обратим внимание — осенью Корнилов будет действовать именно так, с той лишь разницей, что базой для него станет Дон.

Репутация Крымова была хорошо известна и, скорее всего, сыграла решающую роль в том, что именно ему было поручено командование войсками, перебрасываемыми к Петрограду. 13 августа, в день отъезда Корнилова на Государственное совещание, Крымов прибыл в Могилев. Это может показаться странным, если считать, что он приехал исключительно для получения инструкции по службе. Однако можно предположить, что Крымов сознательно воспользовался отсутствием главковерха. Беря на себя руководство готовящимся выступлением, он тем самым снимал с Корнилова ответственность за возможные последствия этого. Деникин писал: «Крымов добровольно стал орудием, “мечом” корниловского движения; но орудием сознательным, быть может, направлявшим иногда… руку, его поднявшую»{325}. Если Корнилов продолжал колебаться, то для Крымова никакой компромисс с Керенским был невозможен.

Крымов и раньше имел контакты с офицерскими организациями, действовавшими в Петрограде. Скорее всего, что в сотрудничестве с ним работала упоминавшаяся ранее группа П.Н. Врангеля и полковника А.П. Палена (Врангель долгое время был подчиненным Крымова и сменил его на посту командира Уссурийской дивизии). Напомним, что через поручика И.П. Шувалова группа была связана с военной секцией «Республиканского центра».

После приезда Крымова в Ставке состоялось тайное совещание, на котором рассматривались возможности вооруженного захвата Петрограда, намечались конкретные цели и распределялись роли участников. Для координации действий в столицу, по свидетельству Деникина, был командирован некий полковник С., член Главного комитета Союза офицеров. Предположительно речь идет о полковнике (позднее генерале) В.И. Сидорине. Донской казак по происхождению, летчик по военной профессии, он занимал должность заместителя председателя Главного комитета. Как потом оказалось, Сидорин был человеком не очень надежным, да и к тому же большим любителем ресторанных кутежей. В сообщениях из Петрограда он убеждал, что почва для выступления в столице готова, хотя на самом деле никакой серьезной работы им проведено не было.

Для усиления петроградских организаций с середины августа началась тайная переброска офицеров в столицу. Часть из них направлялась по заранее условленным конспиративным адресам, для других был придуман иной способ. 22 августа в штабы фронтов была разослана телеграмма за подписью генерал-квартирмейстера И.П. Романовского. В ней говорилось о предстоящих в Могилеве испытаниях английский бомбометов и минометов новейших систем. Телеграмма предписывала направить для участия в испытаниях по три кадровых офицера от каждой дивизии{326}. Таким образом предполагалось собрать большую группу офицеров с тем, чтобы потом перебросить их в Петроград, сообщив уже по дороге о настоящей цели вызова.

В самом Петрограде офицерские организации, входившие в орбиту деятельности «Республиканского центра», получили приказ быть готовыми к выступлению. В момент появления Крымова на подступах к столице отряды заговорщиков должны были захватить ключевые пункты в городе, арестовать Временное правительство, взять под стражу, а если надо, то и расстрелять вождей Петроградского Совета{327}. Ожидаемое выступление большевиков могло ускорить эти меры. Если бы большевистского мятежа не было, заговорщики предполагали его сымитировать. Детали этого замысла помогает понять очередное свидетельство В.Н. Львова, если сказанному им вообще можно доверять. Полгода спустя ветер начинавшейся гражданской войны занес Львова в Оренбург. Здесь атаман оренбургского казачества А.И. Дутов рассказал ему, что под видом большевиков должен был выступить именно он{328}.

На первый взгляд налицо детальный и разработанный план переворота. Однако сразу закрадывается подозрение в том, что все это существовало только в фантазии заговорщиков. Нам еще придется писать о том, что все эти замыслы лопнули как мыльный пузырь задолго до стадии реализации. Да и не могло это быть ничем другим, кроме как мыльным пузырем. Никто в Ставке серьезно планов переворота не разрабатывал, никто не поддерживал необходимых контактов со столичным подпольем. Вся петроградская составляющая «заговора» была чистой авантюрой, и подсознательно участвовавшие в ней это чувствовали. Именно это и заставило их в решающий день спрятаться в отдельном кабинете ресторана, вместо того чтобы следовать ранее составленным планам.

Романовский был единственным из старших начальников, кто был посвящен в планы готовящегося выступления. Разумеется, полностью сохранить подготовку в тайне было невозможно. Многие из чинов Ставки догадывались о происходящем, кто-то, как, например, Лукомский, знал об этом почти определенно. Но те, кто догадывался, предпочитали не вмешиваться. Дело было слишком рискованным, и потому в случае его неудачи проще было отговориться незнанием. В том же случае, если бы начинанию способствовал успех, присоединиться было никогда не поздно.

Все зависело от Верховного главнокомандующего. А его намерения были до конца не ясны. Корнилов вернулся из Москвы, будучи настроен крайне отрицательно в отношении перспектив дальнейшего сотрудничества с Керенским. После встречи с главковерхом Крымов удовлетворенно сказал: «Все идет хорошо. Решили больше не иметь дела с “ними”…»{329} Тем не менее Крымов каждый день откладывал свой отъезд из Могилева. Он не был уверен в том, что Корнилов сохранит свою жесткую позицию. Действительно, тот снова медлил. К середине месяца крайне осложнилась обстановка на фронте и Корнилов всецело отдался этому, как бы оттягивая неизбежное решение.

ПАДЕНИЕ РИГИ

Своим правым флангом русско-германский фронт упирался в Балтийское море в районе Риги. Линия противостояния шла здесь по правому берегу Западной Двины, и лишь у самого города русские войска сохраняли плацдарм на левом берегу. Непосредственную оборону Риги осуществляла 12-я армия Северного фронта. В ее состав входили пять армейских корпусов и две латышские стрелковые бригады, общей численностью более 160 тысяч человек{330}.

Северный фронт, как ближайший к Петрограду, и 12-я армия в особенности, считались наиболее пострадавшими от большевистской пропаганды. Именно здесь выходила знаменитая «Окопная правда», прославившаяся своим антиправительственным и пораженческим курсом. После июльского выступления большевиков газета была закрыта, но ей на смену пришел не менее радикальный «Окопный набат». Особенно сильно большевизмом были заражены латышские полки, позднее ставшие «гвардией Ленина».

С середины июля немцы начали сосредоточивать силы на рижском направлении. Делалось это скрытно, но большим секретом для русского командования не являлось. В распоряжении командующего 12-й армией генерала Д.В. Парского находилось вполне достаточное количество живой силы и артиллерии. Подступы к городу были укреплены по последнему слову военной техники. В обычной ситуации за судьбу Риги можно было не беспокоиться, но революция породила новые обстоятельства, с которыми приходилось считаться.

Все лето в Верманском парке и «Демократическом» (бывшем Царском) саду шли солдатские митинги, дело доходило до прямых столкновений между русскими солдатами и латышскими стрелками. Впрочем, и русские солдаты принимали самое активное участие в разгроме пивных заводов и иных хулиганских выходках. Ненадежны были и части, находившиеся на передовой. В начале августа 54-й стрелковый полк панически бежал с позиций при одних только слухах о появлении немцев. Никто не мог сказать, как будут вести себя войска в боевой обстановке.

Точная дата и место немецкого наступления стали известны еще за несколько дней до его начала от перебежчика-эльзасца{331}. Штаб армии за несколько часов разослал во все полки и дивизии предупреждение о том, что ночью противник начнет артиллерийский обстрел с тем, чтобы утром попытаться прорвать русские позиции. Действительно, в четыре часа утра 19 августа со стороны немецких позиций начался ураганный огонь. Противник применил химические снаряды, что внесло дезорганизацию в ряды русских войск. Начальник 186-й дивизии генерал Дорфман потерял связь со штабом армии и подчиненными ему частями. Полки дивизии начали беспорядочно отступать. Воспользовавшись этим, немцы в 9 часов утра начали переправу через Западную Двину.

Первоначально захваченный противником плацдарм был невелик — не более шести верст в ширину и трех в глубину. Генерал Парский отдал приказ отбросить немцев за реку. Учитывая силы русских, эта задача была вполне реальной. Но резервные части вводились в бой отдельными бригадами и даже полками, что позволяло противнику всякий раз сохранять численный перевес. В результате контратака захлебнулась. К вечеру штаб армии покинул Ригу. Связь штаба с подчиненными ему частями и соединениями была потеряна почти на сутки.

На следующий день бои развернулись уже на окраинах города. Против ожидания, наиболее упорное сопротивление противнику оказали большевизированные латышские полки. На узком участке фронта действовало не меньше десяти русских дивизий. Однако связи между ними не было, они мешали друг другу, спонтанные атаки захлебывались в самом начале. Помощник комиссара Северного фронта В.С. Войтинский вспоминал: «Были и звуки Марсельезы, и красные знамена, и комитетчики в передовых атакующих цепях — а затем все катилось неудержимо назад»{332}. В условиях начинавшегося хаоса дальнейшее сопротивление было невозможно. В ночь на 21 августа русские войска оставили Ригу.

Отступление быстро превратилось в неорганизованное бегство. В воспоминаниях Войтинского картина этих часов выглядит так: «Дорога запружена обозами. Справа и слева от нее по полям и меж деревьями течет пехота. По-видимому, целые воинские части — полки, может быть, и дивизии. Но в каком они виде — базарная толпа, а не армия! То здесь, то там вспыхивает паника. Поднимается беспорядочная оружейная пальба. Обозные соскакивают с телег и принимаются рубить постромки — некоторые с перепугу рубят колеса. Два раза налетали эскадрильи немецких аэропланов, бросая бомбы в движущуюся по шоссе живую реку — и тогда паника принимала формы совершенного безумия»{333}. Немцы фактически не преследовали бегущих. К тому времени, когда отступление было остановлено, русская армия оторвалась от противника на расстояние дневного перехода.

Рижская операция была сопоставима с Тарнопольской катастрофой. Потери русских войск составили 25 тысяч человек, из них три пятых пленными и пропавшими без вести{334}. В руки врага попало огромное количество орудий, пулеметов и другого военного имущества. С точки зрения стратегической, потеря Риги означала, что немцам была открыта дорога на Петроград. Но неизмеримо большими были политические последствия этого поражения.

Правые и левые в равной мере использовали известия о падении Риги как способ укрепления своих позиций. В начавшейся перепалке и череде взаимных обвинений ситуация очень скоро стала напоминать разговор двух глухих. Кадетская «Речь» в номере от 22 августа писала: «Теперь ясно, что у правительства выбора нет, и если оно не хочет потерять смысл своего существования… то ему нужно решительно и окончательно порвать со своей зависимостью от Советов и принять предложения генерала Корнилова». В ответ левая пресса подняла крик, пугая читателей тем, что контрреволюция поднимает голову.

Масла в огонь подлило официальное сообщение из Ставки Верховного главнокомандующего: «Утром 21 августа наши войска оставили город Ригу и в настоящее время продолжают отход в северо-восточном направлении. Дезорганизованные массы солдат неудержимым потоком устремляются по псковскому шоссе». На страницах «Речи», «Нового времени», «Живого слова» и других «буржуазных» газет появились многочисленные сообщения о панике и дезертирстве в войсках. Виновниками этого правая печать недвусмысленно называла большевиков и их защитников из руководства Совета.

Но одновременно с этим в газетах была опубликована другая телеграмма, подписанная помощником комиссара фронта Войтинским: «Положение остается чрезвычайно серьезным. Не исключена возможность дальнейших неудач, особенно ввиду получающихся известий о дальнейшем расширении района прорыва… Вместе с командным составом свидетельствую: армия честно выполнила свой долг и неудача не ложится позором на те части, на которые обрушиваются удары противника». Сам Войтинский позднее признавал, что его оценка была односторонней, что армия бежала, не вступая в соприкосновение с противником. Он оправдывал себя тем, что писал то, как понимал и чувствовал себя в эти дни{335}.

Однако телеграмма Войтинского была воспринята в социалистических кругах как доказательство того, что генералы и раболепствующие перед ними газеты клевещут на армию. На заседании рабочей секции ВЦИК Советов 23 августа была принята резолюция с требованием «принять необходимые меры для охранения умирающей на полях сражений армии от похода контрреволюции и ее прессы»{336}. Виновник в поражении под Ригой, таким образом, был найден.

Еще раз повторим — и правые и левые трактовали одни и те же события абсолютно по-разному. Для сторонников сильной власти неудача под Ригой стала еще одним доказательством развала армии, а значит, аргументом в пользу своей точки зрения. Для защитников «революционной демократии» падение Риги было следствием генеральской измены. Разговоры о том, что Корнилов преднамеренно сдал Ригу, начались уже тогда, а позднее, в советские времена, эта версия воспринималась как истина.

Разумеется, все это было не так. Следует вспомнить, что Корнилов, как минимум трижды, предупреждал об опасности, нависшей над Ригой. Первый раз это было во время его доклада на заседании правительства 3 августа. Уже тогда Корнилов говорил о вероятном направлении удара противника (и оказался в этом абсолютно точен). Он честно сказал, что ввиду ненадежности войск он не считает возможным удерживать занимаемые ими ныне позиции. Вторично вопрос о ситуации на Северном фронте был поднят на встрече Корнилова и Керенского 10 августа 1917 года. По словам Корнилова, Керенский спросил его, можно ли рассчитывать на то, что Рига не будет взята немцами еще до Московского совещания? В ответ Корнилов сказал, что Рига может продержаться неделю, но не больше{337}. Наконец, третий раз Корнилов публично заявил о нависшей над Ригой угрозе с трибуны Государственного совещания.

Верховный главнокомандующий, Ставка, командование Северным фронтом и 18-й армией сделали со своей стороны все необходимое. Противник не имел в ходе Рижской операции ни численного преимущества, ни перевеса в артиллерии. Точное знание места и времени вражеского удара создавало уникальные возможности для ответных действий. Если итог оказался неудачным, то причину этого нужно было искать не в военной сфере.

Но разговоры о генералах-предателях, толчок к которым вольно или невольно дала левая пресса, нашли слушателей в солдатской среде. Во второй половине августа массовым явлением стали случаи расправ солдат над офицерами. Особенно много шуму наделало убийство комиссара Юго-Западного фронта Ф.Ф. Линде. Сам по себе комиссар фронта был фигурой немалого масштаба, да к тому же это был тот самый прапорщик Линде, который в апрельские дни поднял солдат на демонстрацию против Временного правительства. Всероссийская слава вознесла его на высокий пост, но не помешала стать жертвой тех сил, которые он сам когда-то вызвал к жизни.

Все началось с того, что солдаты 444-го Дмитровского пехотного полка, входившего в состав 111-й дивизии Особой армии Юго-Западного фронта, отказались выходить на боевые позиции. На усмирение бунтовщиков были брошены казаки из 1-й Кубанской дивизии. Возглавил карательную экспедицию начальник дивизии генерал П.Н. Краснов, оставивший в своих воспоминаниях подробное описание дельнейших событий. Одновременно с казаками в расположение мятежного полка прибыл и комиссар фронта. Линде был убежден, что он сумеет убедить полк выдать зачинщиков беспорядков и подчиниться приказу. Но взятый им тон и угрозы, которыми изобиловала его речь, привели к противоположному результату. Толпа вооруженных солдат набросилась на него и за считанные минуты забила прикладами.

В тот же день были зверски убиты командир полка и начальник дивизии генерал К.Г. Гиршфельд. Заслуженного генерала, потерявшего в боях руку, привязали к дереву и долго издевались, пока не замучили до смерти{338}. Убийство комиссара Линде позже было описано А.Н. Толстым в «Хождении по мукам» и романе Б.Л. Пастернака «Доктор Живаго». Имена же десятков офицеров, которых постигла та же судьба, так и канули в безвестности.

Обострение политического и социального кризиса играло на руку только радикалам, как правым, так и левым. В воскресенье 20 августа, тот самый день, когда была оставлена Рига, внимание жителей Петрограда было привлечено к другому событию — выборам в городскую думу. Это была последняя избирательная кампания перед выборами в Учредительное собрание, и ее итоги рассматривались как своего рода прогноз на ближайшее будущее. Неожиданностью для большинства наблюдателей стал успех большевиков. Они получили треть голосов столичных избирателей, столько же, сколько эсеры, и существенно больше, чем меньшевики и кадеты.

В Петрограде начали распространяться слухи о готовящемся новом выступлении большевиков. Называли даже точную дату — следующее воскресенье, 27 августа, день полугодового юбилея революции. ВЦИК и Петроградский Совет выступили с опровержением, но этим заверениям мало кто верил. Приводились и другие сроки будущего мятежа, но сам факт его подготовки сомнению не подвергался. Сообщение о готовящемся захвате власти большевиками 19 августа опубликовала популярная газета «Русское слово». «По имеющимся в распоряжении правительства сведениям, — говорилось в нем, — большевики готовятся к вооруженному выступлению между 1 и 5 сентября. В военном министерстве к предстоящему выступлению относятся весьма серьезно. Ленинцы, по слухам, мобилизуют все свои силы»{339}.

Зинаида Гиппиус 23 августа записала в дневнике: «Весь город ждет выступления большевиков. Ощущение, что никакой власти нет»{340}. С высоты наших знаний мы можем сказать, что, на самом деле, большевики в ту пору были еще не готовы к захвату власти. Более того, Ленин, находившийся в это время в Финляндии (приказ о его аресте все еще действовал), расценивал слухи о заговоре как провокацию. Но современники, еще не забывшие июльские дни, верили в большевистскую опасность. Верили этому и в Ставке. Падение Риги убедило Корнилова в правоте взятого им курса, ожидание большевистского восстания заставило его действовать не теряя времени.

МИССИЯ САВИНКОВА

После окончания Государственного совещания Керенский на день задержался в Москве. В столицу он вернулся утром 17 августа и почти сразу вызвал к себе Савинкова. Все предыдущие дни положение Савинкова оставалось двусмысленным. С одной стороны, премьер принял его отставку, с другой — решение об этом хранилось в секрете даже от других членов кабинета.

По словам Савинкова, Керенский во время этой встречи был необычно спокоен и даже вял. Он сказал, что Московское совещание убедило его в том, что у правительства нет надежной опоры. Керенский обвинил Савинкова в том, что благодаря его стараниям Корнилов обрел силу и теперь шантажирует власть. В этой ситуации Савинков не может уйти из правительства и обязан исправить последствия своих ошибок. В ответ Савинков сказал, что он готов продолжать работу, но требует полного доверия не только к себе, но и к своим помощникам. Речь шла о Филоненко, и Керенский великолепно это понял. Он заявил, что вынужден оставить Филоненко, но уже тоном дал понять, что делает он это вопреки своему желанию.

В завершение разговора Савинков напомнил Керенскому, насколько оскорбительны для него были обстоятельства его отставки. Керенский отрешенно улыбнулся: «Да, я забыл. Я, кажется, все забыл. Я… больной человек. Нет, не то. Я умер, меня уже нет. На этом совещании я умер. Я уже никого не могу оскорбить и никто меня не может оскорбить…»{341}. Эти слова настолько поразили Савинкова, что вечером того же дня он дословно пересказал их Зинаиде Гиппиус. Савинкову показалось, что Керенский окончательно потерял волю. Это было ошибкой, просто очередной прилив нервной энергии сменился у Керенского столь же неизбежным спадом. Такие перепады вводили в заблуждение самых разных людей, обманули они и Савинкова.

В тот же день в четыре часа пополудни состоялось заседание правительства. На нем министр юстиции А.С. Зарудный доложил о страшной трагедии, случившейся в Казани. 15 августа здесь произошел пожар на пороховом заводе. Огонь перекинулся на расположенные по соседству военные склады. В результате было уничтожено до 12 тысяч пулеметов и около миллиона снарядов. Взрывом были уничтожены строения в радиусе нескольких километров, были и многочисленные человеческие жертвы. В ходе начавшегося следствия была выдвинута версия о том, что происшедшее стало результатом деятельности вражеских диверсантов. На эту мысль наводила странная цепь совпадений: за несколько дней до того пожаром были уничтожены склады снарядов в Петрограде, днем позже сгорел петроградский завод «Вестингауз», тоже работавший на оборону, 18 августа пожар случился на Прохоровской мануфактуре в Москве{342}.

Савинкову как управляющему военным министерством было поручено разобраться в этом вопросе. Тогда же Савинков огласил новую телеграмму Корнилова, в которой содержалась настоятельная просьба ускорить проведение в жизнь мероприятий, изложенных им в ранее представленной записке. На этот раз никаких возражений со стороны Керенского это не вызвало. Он вообще, что для него было не типично, больше молчал. В эти дни Керенский чуть ли не впервые со времени революции приехал на квартиру Мережковских. Хозяев не было, и премьера встретил их старый друг (и, можно сказать, член семьи) Д.В. Философов. По его словам, Керенского трудно было узнать. «Впечатление морфиномана, который может понимать, оживляться только после впрыскивания. Нет даже уверенности, что слышал, запомнил наш разговор»{343}. Керенскому, несомненно, было трудно. Рядом с ним не оказалось ни друзей, ни единомышленников. В такой ситуации он предоставил событиям возможность идти естественным путем.

19 августа, в день начала рижской операции, из Ставки поступила новая телеграмма. В ней Корнилов сообщал, что, по поступившим к нему сведениям, немцы готовят десант на островах Моонзундского архипелага и побережье Финляндии. В этой связи он вновь выдвигал план объединения сил Северного фронта, Балтийского флота, столичного гарнизона и частей, расквартированных в Финляндии в Особую армию с подчинением ее непосредственно верховному командованию.

Ознакомившись с телеграммой, Керенский вызвал Савинкова. Он предложил ему немедленно выехать в Ставку для переговоров с Корниловым. Премьер выражал согласие принять предложения Верховного главнокомандующего, но оговорил, что сам Петроград должен быть выделен из состава планируемой объединенной единицы. Керенский мотивировал это политическими причинами, но соглашался объявить столицу на военном положении. Для того чтобы иметь реальную возможность осуществить это, Керенский просил направить в Петроград конный корпус. Одновременно в качестве секретной задачи Савинкову было поручено постараться ликвидировать Союз офицеров и политический отдел при Ставке.

О своем намерении выехать в Могилев Савинков в тот же день в разговоре по прямому проводу предупредил Филоненко. Одновременно он оповестил об этом телеграммой Корнилова. Но тот попросил его отсрочить поездку, поскольку он в это время был занят немецким прорывом под Ригой. Савинков перенес дату своего визита на 23 августа, приурочив ее к созываемому в Ставке совещанию представителей армейских комитетов, фронтовых и армейских комиссаров.

В назначенный день Савинков в сопровождении полковника Барановского приехал в Могилев и прямо с вокзала направился к Корнилову. Первая их встреча происходила наедине. Тем не менее нам известно, о чем там шла речь, поскольку Савинков сразу после ее окончания дословно записал весь разговор. Обратим внимание на эту деталь — Савинков и Корнилов не доверяли друг другу. Они никогда не были в полном смысле этого слова единомышленниками, но до определенного времени цели их совпадали. Сейчас и тот и другой предчувствовали возможный разрыв и старались заранее обзавестись доказательствами на случай взаимных обвинений.

Разговор был недолгим и принципиальных разногласий не вызвал. На удивление, быстрее всего были решены вопросы, связанные с деятельностью Союза офицеров и политического отдела Ставки. Корнилов согласился подчинить политотдел контролю со стороны Филоненко. В отношении Союза офицеров было решено перевести его Главный комитет из Могилева в Москву, что должно было резко ограничить его возможности. Корнилов не возражал и против выделения столицы из состава Петроградского военного округа, но детали этого было решено отложить до вечерней встречи.

Главковерх и управляющий военным министерством обменялись мнением о политическом положении. Корнилов был откровенен: «Я должен вам сказать, что Керенскому и Временному правительству я больше не верю. Во Временном правительстве состояли членами такие люди, как Чернов, и такие министры, как Авксентьев. Стать на путь твердой власти — единственный спасительный для страны — Временное правительство не в силах. За каждый шаг на этом пути приходится расплачиваться частью отечественной территории. Это — позор. Что касается Керенского, то он не только слаб и нерешителен, но и неискренен. Меня он незаслуженно оскорбил на Московском совещании…»

В ответ Савинков сказал, что в государственных делах не может быть места личным обидам. Он подчеркнул, что не собирается строить комбинаций за спиной Керенского, хотя согласен с тем, что тот слаб и подвержен колебаниям. Корнилов заявил, что необходимы принципиальные изменения в составе правительства. При этом он назвал имена Алексеева, Плеханова, Аргунова. Савинков уточнил: «Вернее нужно, чтобы советские социалисты были заменены несоветскими. Это ли вы хотите сказать?» Корнилов ответил: «Да. Советы доказали свою нежизнеспособность, свое неумение оборонить страну».

Савинков отвечал, что, по его мнению, это дело далекого будущего. Сейчас же любое правительство немыслимо без Керенского. Корнилов согласился: «Вы, конечно, правы: без возглавления Керенским правительство немыслимо, но Керенский нерешителен. Он колеблется, он обещает, но не исполняет обещаний». Савинков заверил Корнилова в том, что он сделает все, чтобы Керенский уже в ближайшее время подписал закон о мерах по оздоровлению фронта и тыла. «Я вам верю, — сказал Корнилов, — но я не верю в твердость Керенского». На этом беседа и завершилась{344}.

Слова Корнилова и тон, каким они были произнесены, вызвали у Савинкова беспокойство. На вечернюю встречу он захватил с собой Филоненко. С Корниловым на этот раз был генерал Лукомский. Главной темой разговора стало выделение Петрограда в особую военно-административную единицу. Корнилов и Лукомский возражали против этого, но Савинков сумел убедить их в том, что этот вопрос не столь принципиален. Керенскому важно, говорил он, чтобы его уступки не выглядели капитуляцией. Именно так это будет выглядеть, если Петроград будет впрямую подчинен верховному командованию. Правительство не возражает против того, чтобы в случае необходимости город был объявлен на военном положении.

По словам Лукомского, Савинков был убежден, что применение чрезвычайных мер станет делом ближайшего будущего. Он полагал, что объявление столицы на военном положении есть единственное средство предотвратить ожидаемое выступление большевиков. «Я надеюсь, Лавр Георгиевич, что назначенный вами начальник отряда сумеет решительно и беспощадно расправиться с большевиками и с Советом рабочих и солдатских депутатов, если последний поддержит большевиков»{345}. В этой связи Савинков передал просьбу Керенского отправить в Петроград 3-й конный корпус, но попросил не ставить во главе его генерала Крымова.

Репутация Крымова была хорошо известна, и одно его имя могло вызвать раздражение в левых кругах. Кроме того, Савинков попросил по возможности не включать в состав предполагаемой экспедиции Кавказскую туземную дивизию (больше известную как Дикая дивизия). О всадниках-горцах из Дикой дивизии ходил распространенный анекдот: «Мы не знаем, что такое старый режим, новый режим, мы просто режем».

После того как общая договоренность была достигнута, в кабинет были приглашены генерал Романовский и приехавший с Савинковым полковник Барановский. В их присутствии на карте были определены границы будущего размежевания. Романовский выразил сомнение в целесообразности выделения Петрограда, так как, по его мнению, Временное правительство не сумеет самостоятельно навести порядок в городе. Неожиданно его поддержал полковник Барановский, заявивший, что выделение петроградского железнодорожного узла не позволит поддерживать необходимую связь с финляндской группой войск. В устах Барановского эти слова прозвучали очень неожиданно, и их запомнили все присутствовавшие. Это подтверждает сам факт того, что они были произнесены, хотя Барановский всячески позднее от них открещивался. Корнилов снова начал было колебаться, но Савинков прервал обсуждение, сказав, что вопрос уже решен.

На следующий день с утра в Могилеве открылось совещание представителей армейских комитетов, армейских и фронтовых комиссаров. От штаба Ставки на него были делегированы генерал Ю.Н. Плющик-Плющевский и начальник политического отдела полковник К.В. Сахаров. О последнем ходили слухи как о главном заговорщике, и Филоненко настоял на том, чтобы он был отозван. Это вызвало резкое недовольство Лукомского. Он немедленно сообщил об инциденте Корнилову, и тот прибыл на совещание уже будучи крайне раздраженным.

Делегаты совещания обсуждали проект положения о новом статусе комитетов и комиссаров. В основу его была положена записка Савинкова—Филоненко, подготовленная к 10 августа. Напомним, что содержание ее существенно ограничивало функции армейских комитетов, сводя их почти исключительно к хозяйственной и культурной деятельности. В свое время возражения Корнилова вызвало право комиссаров вмешиваться в назначение старших начальников. Накануне совещания Савинкову удалось уговорить Корнилова не спешить с публичными заявлениями по этому поводу. Но сейчас Корнилов и слышать ничего не хотел. Его короткая речь так и дышала неприязнью. Начал он с необходимости объединения всех сил перед вражеской угрозой, но внезапно сорвался. Указав на лежавший на столе президиума проект, Корнилов сказал, что «этого» он никогда не утвердит.

Главковерх покинул зал, едва ли не хлопнув дверью. Он спешил на новую встречу с Савинковым, в ближайшие часы покидавшим Могилев. Они вновь коротко обговорили обсуждавшиеся накануне вопросы. Прощаясь, Савинков спросил: «Каково ваше отношение к Временному правительству?» Корнилов ответил: «Я прочел законопроект о военно-революционных судах в тылу. Передайте Александру Федоровичу, что я буду его всемерно поддерживать, ибо это нужно для блага отечества»{346}. Расставались Савинков и Корнилов подчеркнуто благожелательно. Главковерх лично проводил Савинкова до поезда и дождался его отправления. Но на деле ни Савинков, ни Корнилов уже не верили друг другу.

На обратном пути в вагон Савинкова подсел комиссар 8-й армии В.К. Вянзягольский. Он сказал, что в Ставке готовится заговор против правительства, и предложил свои услуги в его пресечении. Показательно, что Савинков, по его же собственным словам, не был этим удивлен{347}. Но и в Могилеве к визиту Савинкова отнеслись с большим подозрением. Сразу после его отъезда Корнилов пригласил к себе Лукомского, Крымова, Завойко и Аладьина. Сам состав этого совещания, на котором прапорщик соседствовал с генералами, должен был внушить подозрение информаторам правительства.

Корнилов передал собравшимся свой разговор с Савинковым и сказал, что теперь все намеченное согласовано с Временным правительством и потому никаких трений быть не должно. Но Лукомского это не убедило. По его мнению, все шло даже слишком хорошо. «Все, сказанное Савинковым, настолько согласуется с нашими предложениями, что получается впечатление, как будто Савинков или присутствовал при наших разговорах, или… очень хорошо о них осведомлен»{348}. Лукомский добавил, что его беспокоит требование Савинкова не ставить во главе направляемых в Петроград войск генерала Крымова.

Корнилов возразил, что нельзя быть столь мнительным. Савинков, как умный человек, понимает обстановку и потому пришел к тем же выводам. Что касается Крымова, то он известен своей решительностью и Савинков боится, что тот повесит «лишних 20—30 человек». Впоследствии Савинков будет только доволен, что командовать войсками поставлен именно Крымов. Лукомского это мало успокоило, и он попросил дословно запротоколировать все сказанное Савинковым в присутствии Романовского. Протокол тут же был составлен и подписан. Вспомним, Савинков также дословно записал содержание своих разговоров с Корниловым. Больших доказательств взаимного недоверия не требовалось.

Большая игра, задуманная Савинковым, выходила из-под его контроля. Обе ключевые фигуры — Корнилов и Керенский, не желали играть по навязанным им правилам. Керенский понимал это яснее, но, чувствуя свою слабость, мог ответить только одним — всячески затягивая и откладывая окончательное решение. У Корнилова антипатия к Керенскому росла с каждым днем. Но он был оторван от столицы и каких-то серьезных информаторов в Зимнем дворце не имел. Поэтому он верил или должен был верить в то, что Керенский пойдет по намеченному пути до конца. Но где-то в глубине души Корнилов уже думал о большем.

На следующий день после отъезда Савинкова у Корнилова состоялся разговор с Филоненко. Главковерх проявил максимум дружелюбия: он принял комиссара по первой его просьбе и немедленно согласился с тем, что его поведение на вчерашнем совещании было ошибкой. В последующей беседе Корнилов спросил Филоненко, не думает ли он, что единственным выходом для России сейчас является военная диктатура? Филоненко ответил, что это привело бы к еще более худшей анархии. «Будем откровенны, — продолжил он, — диктатором сейчас можете быть только вы, Лавр Георгиевич. Но при всех ваших неоспоримых достоинствах, у вас ограничены знания в вопросах невоенных. Как результат, вашим именем будет править безответственная камарилья. Это вызовет гражданскую войну, а плодами ее будут пользоваться только немцы.

— Что же делать? — спросил Корнилов. — У правительства не хватает энергии для того, чтобы спасти страну, а время не ждет». Филоненко сказал, что диктатура не обязательно должна быть единоличной. Возможно создание некой директории или малого военного кабинета с чрезвычайными полномочиями. В нынешней ситуации такая директория немыслима без Керенского. Но Корнилов упорствовал. Он еще как минимум дважды подводил Филоненко к идее единоличной диктатуры. «Предположите на минуту, что в диктатуре единственное спасение страны, которую вы ведь любите, что бы вы сделали тогда?» Филоненко ответил, что в этом случае он просто покинул бы страну{349}.

Странная это была беседа. Никогда Корнилов не допускал подобной откровенности, том более с Филоненко, к которому он всегда относился с подозрением. Похоже, что он убеждал самого себя. Мы не можем сказать, что Корнилов уже тогда принял решение. К этому его энергично подталкивала «камарилья», но сам он, скорее, был готов действовать в духе договоренности с Савинковым. Это было проще, это позволяло уйти от тех вопросов, ответ на которые он попытался найти у Филоненко. Бесспорно, что Корнилов был честолюбивым человеком, но его честолюбие никогда не принимало патологических форм. Стремление к власти ради обладания властью было для него не характерно. Власть для того, чтобы спасти страну, — это другое, на это Корнилов мог бы решиться. Но до определенного времени все это оставалось делом будущего.

КОРНИЛОВ И ЛЬВОВ

Савинков вернулся из Могилева в Петроград днем 25 августа. К этому времени он постарался отогнать тяжелые мысли. Главное дело было сделано — компромисс с Корниловым найден. Теперь оставалось одно: необходимые бумаги должен был подписать Керенский. Сразу по возвращении Савинков доложил о результатах своей поездки премьеру, а потом по требованию министра путей сообщений П.П. Юренева — и всему составу правительства.

В тот же день Савинков дважды обращался к Керенскому с просьбой подписать наконец привезенные из Ставки бумаги, но тот оба раза отказывался под какими-то надуманными предлогами. Та же ситуация повторилась и на следующий день. С Керенским явно что-то происходило. Он очнулся от транса предыдущих дней и опять прибег к своей любимой манере затягивать и откладывать неприятные ему решения. Серьезных оснований не верить Корнилову у Керенского, по его же собственному признанию, не было. Скорее здесь сработала его пресловутая интуиция: он нюхом чувствовал приближающиеся перемены, хотя вряд ли мог сам сформулировать, в чем они состоят.

Впрочем, некоторая информация, неизвестная Савинкову, у Керенского все же была. 22 августа, когда Савинков выехал в Могилев, в кабинете премьера побывал посетитель, которому было суждено сыграть роковую роль в бурных событиях последующих дней. Это был давний знакомый Керенского В.Н. Львов. Как и Керенский, он был депутатом IV Думы, как и тот, в марте 1917 года вошел в состав Временного правительства. В Думе Львов был известен как специалист по делам русской церкви. По этой причине и в кабинете, возглавляемом его однофамильцем князем Г.Е. Львовым, он занял должность обер-прокурора Святейшего синода.

По свидетельству людей, близко знавших его, Львов был человеком искренним, но в то же время экспансивным и увлекающимся. Он «был одушевлен самыми лучшими намерениями и также поражал своей наивностью, да еще каким-то невероятно легкомысленным отношением к делу»{350}. Когда правительство возглавил Керенский, Львов был вынужден уйти. Потом ему припомнили, что в пылу гнева он называл тогда Керенского своим смертельным врагом. Однако это были не более чем слова, гнев у Львова мог почти мгновенно смениться таким же удушающим обожанием. Не прошло и нескольких дней, и он повсюду начал кричать о своем восхищении Керенским, которого именовал не иначе как своим близким другом.

Как бывший депутат Думы, Львов принимал участие в работе Государственного совещания. Даже на него, человека не слишком прозорливого, увиденное произвело гнетущее впечатление. У другого это могло вызвать тревогу, страх за будущее. Львов, с его сверхэмоциональным восприятием окружающего, едва не заболел. Для него навязчивой мыслью стало примирение Керенского и Корнилова. То, что произошло дальше, на первый взгляд кажется невероятным, совершенно фантастической чередой ошибок. На деле трагическая путаница последующих дней была порождением того взаимного недоверия, которое заставляло Керенского, Корнилова, Савинкова да и всех других, вовлеченных в эту историю, подозревать друг друга в смертных грехах.

В Москве Львов остановился в гостинице «Националь». Здесь он случайно встретил некого И.А. Добрынского, с которым когда-то был шапочно знаком. Добрынский имел репутацию авантюриста и пустослова. Знакомые за глаза назвали его «хан татарский». Он действительно хвастал родством со знаменитой ханской династией Гиреев и говорил, что по первому его слову поднимутся 40 тысяч горцев. Патологическая хвастливость была главной чертой Добрынского, а для того чтобы создавать впечатление о себе как о человеке значащем, он постоянно должен был вращаться в «кругах».

Добрынский немедленно рассказал Львову, что едет в Ставку, куда приглашен для участия в неком секретном совещании. На самом деле Добрынского никто в Ставку не приглашал, и ездил он в Могилев по мелкому, сугубо личному поводу. В вагоне Добрынский познакомился с Аладь-иным. Ни о чем серьезном они не говорили, но Добрынский почувствовал зависть: ведь Аладьин действительно ехал в Ставку по приглашению Корнилова, а на перроне того встречали Филоненко и Завойко. В Могилеве, коротая время до поезда, Добрынский пошел обедать в Офицерское собрание. Здесь он подслушал разговор неизвестных офицеров, поносивших правительство и самого Керенского. Этот ничего не значащий эпизод стал толчком к обвалу дальнейших событий.

Вернувшись в Москву, Добрынский вновь встретился с Львовым. Тот по характеру своему был готов поверить любому вранью, и Добрынский не выдержал. Под страшным секретом он сообщил, что присутствовал на тайном совещании, где было решено объявить генерала Корнилова диктатором. В Ставке, по его словам, все ненавидят Керенского. На него уже готовится покушение, и премьера специально пригласили в Могилев для того, чтобы арестовать, а то и убить. Он, Добрынский, уговорил Корнилова повременить, но в его отсутствие дурные советчики могут заставить главковерха изменить свое мнение.

Львов страшно разволновался. Он действительно восхищался Керенским и теперь испугался за него. Он решил немедленно ехать в Петроград, для того чтобы предупредить Керенского о грозящей опасности. По приезде в столицу он сразу же отправился в Зимний дворец и немедленно был принят Керенским. Это уже выглядит странно, премьер нередко отказывал во встрече и действующим министрам. По словам Керенского, он полагал, что Львов зашел «попросту поболтать»{351}. Примем это объяснение — Керенский знал, что Львов его боготворит, и мог позволить себе получить удовольствие от сеанса восторженного поклонения.

Но разговор с самого начала далеко ушел от публичного признания в любви. Львов начал путано говорить о том, что Керенский теряет авторитет в стране, что против него крайне левые, а ныне и правые. Правительству, по его словам, нужно иметь более прочную опору и для этого ввести в состав кабинета политических деятелей, стоящих правее кадетов. При этом он постоянно говорил так, что создавалось впечатление, будто бы он действует от чьего-то имени.

Керенский попытался уточнить, кого Львов представляет, но тот ответил, что не может этого сказать. Тем не менее Керенский не прервал разговор, не выставил Львова вон. По его словам, он подумал, что Львов действует от имени «родзянковской группы», то есть умеренно правых политиков, оставшихся после революции не у дел{352}. Центром их консолидации весной 1917 года были частные совещания Государственной думы, а с августа — вновь созданный Совет общественных деятелей.

Расстались Львов и Керенский почти дружески. Львов пообещал при следующей встрече рассказать о том, кто стоит за ним. Керенский дал обещание ответить на вопрос о перспективах расширения правительства за счет представителей правого политического крыла. Львов задом пятился к двери, повторяя, что у тех, кого он представляет, есть серьезные силы и влияние. Керенский улыбаясь провожал его к выходу, он, похоже, искренне получил удовольствие от этой бестолковой беседы.

Разумеется, никого, кроме себя самого, Львов не представлял. Возвратившись в Москву, он связался со своим старшим братом Н.Н. Львовым. Тот тоже в недавнем прошлом был депутатом Думы, но, в отличие от младшего брата, отличался характером более трезвым и рациональным. Львов-старший входил в руководство Торгово-промышленного союза и обладал прочными связями в деловом и финансовом мире. При встрече братьев младший сообщил старшему, что он только что приехал из Петербурга, куда его вызывал Керенский. По его словам, Керенский пришел к убеждению, что для борьбы с большевизмом необходимо прилечь к управлению общественных деятелей правого толка и эту задачу премьер поручил ему{353}. В воображении Львова-младшего все успело перепутаться. Инициированный им самим визит к Керенскому стал поездкой по приглашению, то предложение, сказанное им на этой встрече, теперь было вложено в уста премьера. Все это важно понять, чтобы разобраться в причинах позднейшего конфликта Керенского и Корнилова.

Отметим еще одно обстоятельство: ложь всегда остается ложью, но поведение Добрынского и Львова принципиально различалось своей природой. То, что у Добрынского было откровенной «хлестаковщиной», у Львова звучало настолько искренне, что вполне могло убедить собеседника. Львов-старший показал на следствии по «корниловскому» делу: «Считаю нужным прибавить, что брат мой Владимир, благодаря глубоко пережитым душевным потрясениям, связанным с революцией 1917 года, отличался крайней неуравновешенностью характера и порывистостью принимаемых решений»{354}. Менее деликатные современники прямо писали, что Львов серьезно повредился рассудком. В его мозгу фантазии и реальность настолько переплетались, что различить их не мог и он сам.

Вечером в гостиничный номер Львова зашли Добрынский и Аладьин. Львов, к этому времени уже искренне уверовавший в свои выдумки, завил им, что его поездка увенчалась полным успехом. Керенский, как он сказал, вполне готов вести переговоры о реконструкции правительства. Лишне напоминать, что это было совсем не так. Прошел день, а Львову все уже виделось в другом свете, нежели это было в реальности. Аладьин вздохнул: «Ну, слава Богу, мы, кажется, избегли крови». Но дело испортил Добрынский, обидевшийся на то, что он перестал быть центром внимания. Он сказал, что из Ставки им получены тревожные вести: верх снова берут сторонники диктатуры. Львов вновь засуетился и заявил, что завтра же едет в Могилев, чтобы лично договориться с Корниловым.

В путь они отправились вместе с Добрынским и на следующий день, 24 августа, уже были на месте. Как раз в это время Корнилов провожал в столицу Савинкова. Генерал П.А. Половцев, ехавший тем же поездом, вспоминал, что видел Львова на перроне, но не придал этому значения{355}. До этого Львов никогда не был в Ставке, у Добрынского знакомых здесь тоже не было. Точнее, знакомый был, но чисто случайный. Во время первой поездки в Могилев попутчиком Добрынского оказался есаул И.А. Родионов, член Главного комитета Союза офицеров, а по совместительству еще писатель и журналист. К нему-то в гостиницу «Париж» и направились приехавшие. Тот оказался на месте и гостеприимно предложил Львову пустующую кровать в своем номере.

Завязался разговор, и Родионов с места в карьер начал ругать Керенского. Он говорил, что Корнилов вот-вот провозгласит себя диктатором, мол уже готов соответствующий манифест, но пока все хранится в тайне. Львов уже привычно ужаснулся. Добрынский поспешил увести своего впечатлительного приятеля. Был уже вечер, когда Львов появился в губернаторском доме. Имя бывшего министра сыграло роль пропуска, и Корнилов согласился принять его. Встреча, однако, длилась всего несколько минут. Ссылаясь на поздний час, Корнилов попросил Львова прийти наутро.

Львов вернулся в гостиницу. Родионов в это время отсутствовал. Когда он поздно ночью пришел домой, гость его уже спал. Родионов вошел в комнату, не включая свет. Вдруг Львов поднялся на кровати и голосом, в котором не чувствовалось и капли сна, спросил: «Как спасти Керенского?» — «От кого спасти?» — удивился Родионов. «Верховный главнокомандующий сказал, что между 27 и 30 августа в Петрограде ожидается выступление большевиков. И я боюсь, что они убьют Керенского, потому что страшно злы на него»{356}. В этих словах (а Родионов клялся, что воспроизвел их буквально) чувствуется что-то уже совершенно ненормальное. Примирение Керенского и Корнилова стало для Львова навязчивой идеей, не оставлявшей его ни днем ни ночью.

На следующий день в 10 утра Львов был в кабинете Корнилова. В углу на стуле пристроился Завойко, до поры не вмешивавшийся в разговор. Прежде всего Корнилов спросил, от чьего имени Львов ведет переговоры. Тот совершенно определенно ответил, что действует по инициативе Керенского. На вопрос о письменных полномочиях Львов отвечал, что в таком деликатном деле не может быть лишних бумаг, а лучшей гарантией его полномочий может служить его статус бывшего члена правительства. По его словам, он является «интимнейшим другом» Керенского и потому был избран для этого поручения.

Все сказанное звучало вполне убедительно, и Корнилов попросил гостя перейти к сути дела. Львов начал с того, что в крайне мрачных красках описал происходящее в стране. Единственным выходом из этой ситуации, по его мнению, могла быть только коренная реконструкция власти. Перейдя на пафосный тон, он заявил, что его друг Керенский уполномочил его предложить Верховному главнокомандующему три возможных варианта дальнейшего развития событий: 1. Корнилов становится главой правительства, а Керенский возвращается к частной жизни; 2. Корнилов возглавляет правительство, а Керенский занимает один из министерских постов; 3. Правительство делегирует Корнилову полномочия единоличного диктатора{357}.

В ответ Корнилов сказал, что положение на фронте критическое. Рига взята, возникла угроза оставления Бессарабии. По данным контрразведки, в Петрограде готовится выступление большевиков. Для предотвращения катастрофы необходима твердая власть. «Не думайте, — сказал он, — что я говорю для себя, но для спасения Родины. Я не вижу другого выхода, как передача в руки Верховного главнокомандующего всей военной и гражданской власти». Львов уточнил: «И гражданской?» Корнилов твердо ответил: «Да, и гражданской».

Корнилов заявил, что он не может гарантировать жизнь и безопасность Керенского и Савинкова где-либо, кроме Ставки, и потому просит их как можно скорее приехать в Могилев. Он добавил, что предлагает Савинкову пост военного министра, а Керенскому — министра юстиции. Тут в разговор бесцеремонно вмешался Завойко: «Не министра юстиции, а заместителя министра-председателя». На что Львов заметил, что Корнилов никак не прореагировал на это почти неприкрытое хамство. Позднее Львов вспоминал: «Мне сделалось одновременно и жалко за Корнилова и убедительно ясно, что секретарь держит Верховного главнокомандующего в своих руках»{358}.

На этом аудиенция закончилась. Львов вместе с Завойко направились в комнаты дежурного генерала. Здесь они застали полковника Голицына и Добрынского. За завтраком к ним присоединился некий профессор Яковлев, с увлечением излагавший свой план: пообещать каждому солдату после войны по 8 десятин земли и тем заручиться их поддержкой. Львов усомнился: «Откуда вы возьмете столько земли?» — «У меня все подсчитано», — уклончиво отвечал его собеседник, но подсчеты свои предпочел оставить при себе{359}.

После завтрака Завойко положил на стол лист бумаги и небрежно сказал: «Итак, заместителем председателя Совета министров будет Керенский». Он записал это и поднял глаза на Львова: «Кто будет министром внутренних дел? Может быть, вы?» Львов поспешил откреститься от лестного предложения, и в списке появилась фамилия Филоненко. Так постепенно были заполнены все вакансии. После окончания разговора Львов (по его словам, машинально) захватил бумажку с собой. Позднее, при его аресте, этот список был у него изъят и приобщен к следственному делу.

Эти записи производят впечатление совершенно непродуманной импровизации. Министерские посты в списке получили все члены «камарильи». Завойко здесь назван министром юстиции, Аладьин — иностранных дел. Кандидатами на пост военного министра вписаны такие несхожие люди, как Савинков, Алексеев, Лукомский и Колчак. Удивительную картину являет собой политический состав нового кабинета министров. В нем почти паритетно представлены социалисты (Плеханов, Аргунов, престарелый Герман Лопатин), деятели старого режима ( М.Н. Покровский, граф П.Н. Игнатьев) и представители крупного капитала ( С.Н. Третьяков){360}. На практике такой «черно-красный» кабинет составить было невозможно, но это никого не волновало. Взрослые люди играли в свои игры, не задумываясь о предполагаемых последствиях.

Завойко собрался провожать Львова на станцию. Здесь Львов вспомнил о предмете своего обожания. Он спросил: «Корнилов гарантирует жизнь Керенскому?» — «Ах, как может Верховный главнокомандующий гарантировать жизнь Керенскому?» — «Однако же, он это сказал?» — «Мало ли что он сказал! Разве Корнилов может поручиться за всякий шаг Керенского? Выйдет он из дома и убьют его». — «Кто убьет?» — «Да хоть тот же самый Савинков, почем я знаю кто…» — «Но ведь это же ужасно!» — «Ничего ужасного нет. Его смерть необходима как вытяжка возбужденному чувству офицерства». — «Так для чего же Корнилов зовет его в Ставку?» — «Корнилов хочет его спасти, да не может»{361}.

Позднее Завойко всячески открещивался от этих кровожадных слов. Он говорил, что мог сказать такое только в шутку. «У меня есть отвратительная черта характера — в том случае, когда я вижу перед собой исключительного дурака, отлить ему в разговоре с самым серьезным видом какую-нибудь пулю, идущую вразрез со всем сказанным до того времени»{362}. В реальности речь шла, конечно, не о дурной шутке. Завойко, почувствовав слабость Львова, сознательно старался запугать его, а через него — и Керенского. Может быть, этот прием и сработал бы, если бы Львов действительно приезжал по поручению премьера. Сейчас же все еще больше запуталось. Львов буквально впал в транс. Он боялся за Керенского, боялся за себя, боялся неправильно передать сказанные ему слова. Из этого страха в его помутненном сознании родились какие-то кошмарные фантазии.

РАЗРЫВ

Пока Львов трясся в поезде, дела в Ставке шли свои чередом. О визите бывшего обер-прокурора Синода почти никто не вспоминал. Лишь Лукомский, узнав о беседе Корнилова с Львовым, выразил свои опасения по этому поводу. Корнилов ответил, что у Львова репутация порядочного человека. Лукомского это не убедило: «Что он высоко порядочный человек — в этом и у меня нет сомнений, но что у него репутация путаника — это тоже верно. Но, кроме того, мне вообще это поручение Керенского, передаваемое вам через Львова, не нравится. Я боюсь, не затевает ли Керенский какой-нибудь гадости. Все это очень странно. Почему Савинков ничего не знал, или ничего не сказал? Почему дается поручение Львову, в то время как в Ставку едет Савинков? Дай Бог, чтобы я ошибался, но мне все это очень не нравится, я опасаюсь Керенского»{363}.

В тот же день главковерх подписал приказ, в котором говорилось, что постановлением Временного правительства Петроградский военный округ, за исключением самой столицы, переходит в его непосредственное подчинение. В силу этого создавалась Отдельная Петроградская армия в составе войск Петроградского военного округа, Кронштадта, Нарвских позиций и Балтийского флота. Имя главнокомандующего армией в приказе названо не было. Корнилов помнил о просьбе Савинкова не назначать на этот пост Крымова, но рассчитывал в итоге добиться согласия на его кандидатуру.

Все эти дни Крымов продолжал оставаться в Ставке. Вечером 25 августа с ним случайно встретился Добрынский, знавший генерала и раньше. Крымов ему сказал: «Иду в распоряжение военного министра по просьбе Савинкова, 27-го выступают большевики, если будет восстание, отобью охоту его повторять…» Добрынский спросил: «А как будет с Советом рабочих и солдатских депутатов?» — «О них не знаю. Впрочем, кто из них словом или делом поддержит большевиков, то я исполню долг перед родиной…»{364} В тот же день Крымов составил приказ, в котором в качестве главнокомандующего Отдельной Петроградской армией объявлял Петроград, Кронштадт, Петроградскую и Эстляндскую губернии, а также Финляндию на военном положении. На этих территориях вводился комендантский час, запрещались забастовки, митинги и собрания, восстанавливалась предварительная цензура печатных изданий. Население было обязано немедленно сдать имеющееся у него оружие. Виновные в злостных нарушениях, а также уличенные в грабежах и насилиях должны были расстреливаться на месте. Параграф десятый содержал прямую угрозу: «Предупреждаю всех, что на основании повеления Верховного главнокомандующего войска не будут стрелять в воздух»{365}.

Петроград был поделен на три части по числу дивизий, предназначенных для того, чтобы занять город. К приказу были приложены копии плана Петрограда, на которых были отмечены казармы и фабрики с приблизительным указанием численности расквартированных там солдат и вооруженных рабочих. Приказ был составлен только в семи экземплярах (трех машинописных и четырех, переписанных от руки){366}. Объяснялось это желанием сохранить в тайне детали операции до ее начала. Ни Крымов, ни Корнилов не скрывали сам факт продвижения армии к Петрограду, поскольку были убеждены, что действуют в полном согласии с Керенским.

Крымов выехал из Могилева около полудня 26 августа. В тот же день вечером в кабинете Корнилова собрались Филоненко, Завойко и Аладьин. Назначение Корнилова главой правительства рассматривалось присутствующими как само собой разумеющееся, разговор шел о конкретных формах реорганизации верховной власти. Установление единоличной диктатуры было признано нежелательным, а потому было решено создать орган диктатуры коллективной — Совет народной обороны. Председателем его должен был стать Корнилов, а Керенский занять пост его заместителя. В совет планировалось также включить Алексеева, Колчака и известных политических деятелей — от умеренных социалистов до представителей старой бюрократии. После совещания Корнилов остался работать над бумагами, а Завойко, Аладьин и полковник Голицын за вечерним чаем обсуждали технические детали ожидавшегося приезда Керенского. С этим обитатели губернаторского дома и разошлись спать, не подозревая о том, что маховик будущих трагических событий уже раскрутился вовсю.

В Петрограде утро 26 августа тоже не предвещало ничего необычного. В первой половине дня Савинков дважды обращался к Керенскому с просьбой подписать документы, привезенные им из Ставки. Керенский по привычке уходил от ответа, но наконец согласился заслушать доклад Савинкова о его поездке в Могилев на вечернем заседании правительства. К этому времени, подчиняясь распорядку премьера, кабинет перешел на ночной режим работы. Заседание было назначено на 10 вечера, что было далеко не самым поздним временем. Но за оставшиеся часы все планы изменились кардинальным образом.

Поезд, в котором ехал Львов, прибыл в столицу в два пополудни. С вокзала Львов позвонил во дворец, но Керенский назначил ему аудиенцию лишь вечером. Остававшееся до этого время Львов провел на квартире у Милюкова. Показательно, что сам Милюков ни слова не рассказал о деталях этой встречи, хотя можно быть уверенным, что Львов не утерпел и передал хозяину какие-то подробности своего поручения. Так или иначе, но в шестом часу Львов перешагнул порог кабинета Керенского.

Керенский встретил его приветливо. Он спросил: «Вы опять по тому же делу?» Львов ответил: «Нет. Тут обстоятельства изменились». Он сбивчиво начал говорить о том, что Керенскому грозит опасность, что он приехал предупредить об этом. Видя, что собеседник на это не реагирует, Львов наконец собрался с духом. «Я должен передать вам формальное предложение». — «От кого?» — «От Корнилова». Суть рассказа Львова сводилась примерно к следующему: в ближайшее дни в Петрограде готовится выступление большевиков, предупредить это можно единственным способом — передать всю полноту власти в руки Корнилова. В новом правительстве Керенскому будет предоставлен пост министра юстиции, пока же ему необходимо ради собственного спасения срочно выехать в Ставку.

Сначала Керенский не поверил: «Бросьте шутить, Владимир Николаевич!» Но Львов взволнованно убеждал его в том, что единственный выход для него — это принять требования Корнилова. Керенский бегал взад и вперед по огромному кабинету. В голове у него уже рождался план. Он сказал Львову, что если он просто передаст это предложение правительству, то ему никто не поверит. «Если вы ручаетесь, что действительно передаете поручение Корнилова, то возьмите и запишите его требования». Львов сел за стол и тут же написал короткую записку: «Генерал Корнилов предлагает:

1. Объявить г. Петроград на военном положении.

2. Передать всю власть, военную и гражданскую, в руки Верховного главнокомандующего.

3. Отставка всех министров, не исключая и министра-председателя, и передача временного управления министерств товарищам министров вплоть до образования кабинета Верховным главнокомандующим»{367}.

Именно этот документ позднее везде фигурировал как «ультиматум Корнилова». Уточним некоторые детали: написан он все-таки был Львовым, хотя и от имени Корнилова. В записке говорилось о предложениях, а не безусловных требованиях. Первый пункт «ультиматума» был уже давно согласован с Керенским. Что касается второго и третьего пунктов, то они могли удивить Керенского, но никак не стать основанием для паники. Но Керенский уже сделал для себя выбор: ему нужны были доказательства готовящегося переворота, причем как можно в большем количестве, для того чтобы компенсировать их слабую убедительность.

Львов закончил свою записку и, подавая ее Керенскому, сказал: «Это очень хорошо, что все кончится мирно. Там считали очень важным, чтобы власть от Временного правительства перешла легально. Ну а вы, что же, поедете в Ставку?» Керенский держал в руках заветный листок. Теперь он мог уже не притворяться: «Конечно же нет, неужели вы думаете, что я могу быть министром юстиции у Корнилова?» Неожиданно Львов просиял: «Конечно, не ездите. Ведь для вас там ловушка готовится. Он вас там арестует. Уезжайте из Петрограда… А там вас ненавидят»{368}. Как видно, Завойко излишне переусердствовал, пугая Львова. Зато у Керенского теперь появился новый мотив для того, чтобы действовать. Он договорился с Львовым о встрече в восемь вечера в особняке военного министра на Мойке. Там стоял аппарат Юза и можно было связаться с Корниловым по прямому проводу.

Керенский был на месте даже раньше назначенного часа. В качестве свидетеля он пригласил с собой товарища министра внутренних дел В.В. Вырубова. Тот опоздал, перепутав место встречи, задержался и Львов. Однако Керенский не стал никого дожидаться. Не исключено, что он поступил так преднамеренно, поскольку незадачливый посланец Корнилова мог бы стать помехой в задуманном плане. Напомним, что аппарат Юза — это усовершенствованный телеграфный аппарат, позволяющий передавать не только точки и тире, но и печатать текст буквами на длинной ленте. Идентифицировать собеседника, находящегося на другом конце провода, в этом случае крайне сложно. Этим-то обстоятельством и воспользовался Керенский.

Керенский заявил Корнилову, что рядом с ним у аппарата стоит Львов, и попросил подтвердить привезенные им сведения. Корнилов ответил, что он вновь готов повторить сказанное им Львову для передачи Керенскому. «События последних дней и вновь намечающиеся повелительно требуют вполне определенного решения в самый короткий срок». Из этих слов было совершенно неясно, о чем идет речь. Тогда Керенский вторично, на этот раз от имени Львова, попросил Корнилова подтвердить его предложение. На этот раз Корнилов был более конкретен: «Да, подтверждаю, что я просил вас передать Александру Федоровичу мою настойчивую просьбу приехать в Могилев». Керенский не унимался:

— Понимаю ваш ответ как подтверждение слов, переданных мне Владимиром Николаевичем. Сегодня выехать нельзя. Надеюсь выехать завтра. Нужен ли Савинков?

Корнилов отвечал:

— Настоятельно прошу, чтобы Борис Викторович приехал вместе с вами. Сказанное мною Владимиру Николаевичу в одинаковой степени относится и к Борису Викторовичу. Очень прошу не откладывать вашего отъезда позже завтрашнего дня. Прошу верить, что только сознание ответственности момента заставляет меня так настойчиво просить вас{369}.

Даже при крайней степени предвзятости, в этом разговоре невозможно увидеть доказательства какого-то преступного умысла со стороны Корнилова. Он просит, а не требует. Что касается Керенского, то его поведение явно пахнет провокацией. Он обманул Корнилова, выступив от имени Львова, да и к тому же всячески подбивал своего собеседника на необдуманные высказывания. Правда, делал он это без особого успеха. Из беседы было ясно только то, что Корнилов просит Керенского и Савинкова спешно приехать в Ставку. Делать на этом основании выводы о мятеже было более чем рискованно.

Керенский с Вырубовым спускались из аппаратной в вестибюль, когда на лестнице их встретил запыхавшийся Львов. Первым делом он спросил: «Что же, Александр Федорович. Я верным другом оказался, не обманул вас?» В этих словах столько детского и непосредственного. Так и видишь, как Львов спрашивает Керенского, заглядывая ему в глаза снизу вверх. Он доверился старшему другу (неважно, что «старший друг» был на девять лет моложе Львова), но тот его безжалостно обманул.

В Зимнем дворце Керенский встретил оказавшегося здесь по своим делам помощника начальника Главного управления милиции С.А. Белавинского. Премьер оставил Львова ждать в приемной, а сам провел Белавинского в свой кабинет и спрятал в углу за шторой. Затем он вновь пригласил к себе Львова и попросил вновь прочесть вслух свою записку и подтвердить ее содержание. Измученный Львов сказал, что он четыре ночи не спал, но послушно сделал все, что у него просили. Он даже подтвердил содержание телеграфного разговора с Корниловым, хотя сам при этом не присутствовал. Тогда торжествующий Керенский вывел из угла Белавинского и объявил Львову, что тот арестован{370}. Львов был помещен под стражу тут же во дворце. К нему приставили целых двух часовых, причем находились они не снаружи у дверей, а в самой комнате, ни на секунду не выпуская арестованного из виду.

Керенский тут же продиктовал телеграмму в Ставку. В ней говорилось, что Корнилов отрешается от должности Верховного главнокомандующего. Ему предписывалось немедленно прибыть в Петроград, а обязанности главковерха временно возлагались на генерала Лукомского. Телеграмма была без номера и подписана просто «Керенский». Тем временем в Малахитовой гостиной стали собираться министры. Керенский явился на заседание с опозданием. Он был очень оживлен и явно доволен собой. Почти все, видевшие его в этот вечер, вспоминают, что премьер был в необыкновенно приподнятом настроении.

Керенский рассказал другим членам правительства о визите Львова, прочел «ультиматум» и телеграфную ленту разговора с Корниловым. Премьер потребовал себе исключительные полномочия для борьбы с мятежом и право формирования кабинета министров по своему усмотрению. После минутного молчания первым поднялся государственный контролер Ф.Ф. Кокошкин. Он сказал, что в такой ситуации не считает возможным оставаться в составе правительства и просит принять его заявление об отставке. Его единодушно поддержали все другие члены кабинета. Керенский заявил, что он принимает отставку правительства, но просит министров вплоть до назначения их преемников оставаться на своих местах. С этим согласились все, за исключением Кокошкина.

Заседание затянулось допоздна. Лишь около четырех часов ночи Керенский вернулся к себе. Находившийся в соседней комнате Львов вспоминал, что Керенский еще долго пел в своем кабинете арии из опер{371}. Человек, способный распевать среди ночи оперные арии, либо окончательно сошел с ума, либо пребывает в крайней степени радостного возбуждения. Керенский действительно ликовал, от прежней его апатии не осталось и следа. Мучившие его в предшествующее время вопросы разом разрешились сами собой. Теперь не нужно было поддаваться напору Савинкова, не нужно было идти на соглашение с Корниловым, рискуя своей репутацией «героя революции». Он снова стал Керенским мартовских дней, человеком, на которого затаив дыхание будет смотреть вся Россия. В том, что все будет именно так, Керенский не сомневался.

ПРОТИВОСТОЯНИЕ

Разговор по телеграфу с Керенским и «Львовым» не вызвал у Корнилова никаких подозрений. Выходя из аппаратной, он столкнулся с руководителем дипломатической канцелярии Ставки князем Г.Н. Трубецким. Тот вспоминал, что главковерх выглядел успокоившимся и удовлетворенным. Трубецкой спросил: «Значит правительство идет вам навстречу во всем?» Корнилов коротко ответил: «Да»{372}. В 2 часа 30 минут ночи (в это время Керенский уже объявил его изменником) Корнилов отправил Савинкову телеграмму о том, что согласно ранее достигнутой договоренности 3-й конный корпус заканчивает сосредоточение в районе Петрограда.

Около семи часов утра главковерха разбудил дежурный адъютант, сообщив, что на его имя поступила телеграмма от министра-председателя. Это была та самая телеграмма, в которой Керенский отрешал Корнилова от должности.

Корнилов немедленно вызвал к себе Лукомского, который ответил, что уже знаком с текстом телеграммы и считает невозможным брать на себя обязанности Верховного главнокомандующего. Корнилов сказал: «Да, обстановка такова, что я должен оставаться на своем посту до конца. Я должен добиться, чтобы Временное правительство провело в жизнь мои требования. Пошлите сейчас же телеграмму Крымову, чтобы он ускорил сосредоточение своих войск к Петрограду»{373}.

К 9 утра в кабинет Корнилова были приглашены Завойко, Аладьин и Филоненко. Ознакомившись с текстом телеграммы, все единодушно заявили, что это провокация. Смущало отсутствие в послании номера, подпись Керенского без указания должности, да и сам факт того, что по закону главнокомандующий мог быть смещен только общим постановлением правительства. Но, видимо, в глубине души каждый понимал, что телеграмма подлинная и дело, не успев начаться, с треском проваливается.

Особенно суетился Филоненко. Ему не хотелось попасть в число заговорщиков, и он стал говорить, что ему спешно нужно выехать в Петроград. В противном случае он угрожал даже застрелиться. На это ему резко ответил Аладьин: «Если вы понимаете, что произошло, то вы как честный человек должны обо всем телеграфировать Временному правительству и остаться при генерале Корнилове»{374}. Филоненко заявил, что он останется, только если его арестуют. Тогда Корнилов сказал, что он запрещает Филоненко куда-либо ехать, а если тот ослушается, то его задержат. Филоненко потом раздул из своего «ареста» целую историю. На деле же «арестованный» весь день посидел в кабинете главковерха, а вечером свободно выехал в Петроград, получив для своих нужд экстренный эшелон.

После обеда в столицу ушла телеграмма за подписью Лукомского. В ней вновь повторялось сказанное уже много раз: спасение России в создании сильной власти, оздоровлении армии и наведении порядка в тылу. Лукомский писал, что все эти мероприятия были одобрены правительством. Подтверждением этому могут служить визиты Савинкова и Львова, приезжавших от имени Керенского. Лукомский заявлял, что «остановить начавшееся с Вашего же одобрения дело невозможно и это поведет лишь к гражданской войне, окончательному разложению армии и позорному сепаратному миру, следствием коего, конечно, не будет закрепление завоеваний революции.

Ради спасения России Вам необходимо идти с генералом Корниловым, а не смещать его. Смещение генерала Корнилова поведет за собой ужасы, которых Россия еще не переживала.

Я лично не могу принять на себя ответственность за армию, хотя бы на короткое время, и не считаю возможным принимать должность от генерала Корнилова, ибо за этим последует взрыв в армии, который погубит Россию»{375}.

Телеграмма Лукомского была единственным ответом Ставки на вызов правительства. Поразительно, но Корнилов даже не попытался лично связаться с премьером для того, чтобы разрешить возникшее недоразумение. Можно понять, что в этом сыграла свою роль гордость — Керенский действительно уволил Корнилова как лакея. Но в Могилеве вообще была утеряна всякая информация о происходящем в столице. Своим бездействием Ставка отдавала инициативу противной стороне и рисковала поплатиться за это. Керенский же сознательно шел на обострение конфликта, с порога отвергая все попытки примирения.

В Петрограде воскресенье 27 августа 1917 года выдалось теплым и ясным. В воздухе уже дышало осенью (по европейскому календарю на дворе был сентябрь), но погода была солнечной и какой-то радостной. На улицах царила удивительная тишина. До этого в течение как минимум двух недель по городу ходили слухи о массовых беспорядках, предстоящих в день полугодового юбилея революции. Напуганные власти постарались свернуть все запланированные мероприятия. Даже торжественное заседание ВЦИКа Советов прошло накануне. Марсово поле — излюбленное место проведения демонстраций, было пустынно. На Невском мальчишки-газетчики приставали к прохожим с надоевшими новостями о немецкой угрозе и голодных волнениях в провинции. Никто и не догадывался, какой скандал разгорится уже в ближайшие часы.

В полдень невыспавшиеся члены правительства вновь собрались в Зимнем дворце. Формально накануне министры подали в отставку и потому встреча была объявлена частным совещанием. Керенский прочел собравшимся текст своего обращения к населению. В нем было много слов о защите завоеваний революции, свободы и республиканского строя, но причины отставки Корнилова были названы крайне расплывчато и неубедительно. В итоге министры отказались подписать этот документ, мотивируя свой поступок вчерашней отставкой. Часть присутствовавших предложила повременить с обнародованием обращения и попытаться еще раз связаться со Ставкой. Керенский не возражал, но отказался лично беседовать с Корниловым. Это было поручено Савинкову, а заседание прервано до вечера.

На переговоры с Корниловым Савинков взял с собой В.А. Маклакова. Он был известен как человек весьма умеренных политических взглядов, спокойный и рассудительный. Участие его в урегулировании разгоравшегося конфликта могло стать очень важным. Надо сказать, что сам Савинков повел себя во время этой беседы не лучшим образом. Он начал долго обвинять Корнилова в обмане, причем используя очень жесткие выражения. Создается впечатление, что бывший террорист смалодушничал. Керенский считал Савинкова главным виновником «корниловского дела» и был готов отдать приказ о его аресте{376}. Обвиняя Корнилова, Савинков, таким образом, оправдывал себя.

Корнилов попросил полчаса для обдумывания ответа. По прошествии этого срока разговор возобновился. Главковерх повторил, что ни на секунду не думал поднимать мятеж. Он неоднократно говорил, что не мыслит себе правительства без участия Керенского и Савинкова. Именно такие инструкции и были даны Львову. «Я вновь повторяю, что мне интересы моей Родины, сохранение мощи армии дороже всего. Свою любовь к Родине я доказал много раз, рискуя собственной жизнью, и ни вам, ни остальным министрам правительства не приходится напоминать мне о долге перед Родиной». Корнилов сказал, что решение о его отставке навязано изменниками и предателями и подчиниться ему равнозначно бегству с поля битвы. «В полном сознании своей ответственности перед страной, перед историей и перед своей совестью, я твердо заявляю, что в грозный час, переживаемый нашей Родиной, я со своего поста не уйду»{377}.

Как ни странно, но этот жесткий ответ разрядил обстановку. Савинков в ответной реплике назвал происходящее «недоразумением» и пообещал доложить о разговоре правительству. Маклаков, вступивший в беседу в последние минуты, выразил уверенность в том, что все случившееся — одна большая ошибка. Впрочем, он мягко намекнул, что Корнилов может быть неверно проинформирован о политическом положении. Любая попытка установления военной диктатуры приведет только к истреблению офицеров и гибели армии. Разговор закончился вполне спокойно, собеседники были любезны и вежливы. Хронометр в аппаратной показывал 17 часов 50 минут.

Отказ Корнилова подчиниться предписанию об отставке существенно усложнял ситуацию. С другой стороны, готовность обеих сторон признать происшедшее недоразумением оставляло шансы для мирного улаживания конфликта. Однако поведение Керенского перечеркнуло любую возможность компромисса. Когда Савинков вернулся во дворец, первым, кого он встретил, был Н.В. Некрасов. Он резко сказал, что из-за попыток Савинкова договориться с Корниловым правительство уже опоздало. Савинков не понял, о чем идет речь, и направился к Керенскому. Здесь он узнал, что еще за два часа до этого обращение, объявлявшее Корнилова изменником, было передано в газеты и на радиостанции. Стала ясна и реплика Некрасова: именно он настоял на том, что ждать больше нельзя. По инициативе Керенского и Некрасова по всем железным дорогам была разослана телеграмма, предписывавшая любым путем задержать продвижение к Петрограду войск мятежников. Одновременно Керенский телеграфировал главнокомандующему Северным фронтом генералу В.Н. Клембовскому, приказывая ему временно вступить в должность Верховного главнокомандующего. Перед Савинковым Керенский впрямую поставил вопрос: с ним он или нет. Оказавшись перед выбором, Савинков снова уступил и принял назначение военным генерал-губернатором Петрограда. В его обязанность входило организовать оборону города от корниловских войск, то есть собственноручно похоронить свой же замысел.

В эти часы в Зимнем шли бесконечные совещания. День сменялся ночью, но никто этого не замечал, участники совещаний если и спали, то урывками, пристроившись где-нибудь поблизости. Керенский понимал, что противостоять Корнилову он сможет только опершись на человека, столь же влиятельного в офицерских кругах. Выбор его пал на генерала Алексеева, когда-то отправленного в отставку по инициативе самого Керенского. Алексеева начали искать, но выяснилось, что он накануне выехал к семье в Смоленск. По всему пути его следования были даны телеграммы, генерала нашли на половине дороги и экстренным поездом привезли в Петроград.

Алексеев приехал в столицу в час ночи 28 августа. На вокзале его встретил Вырубов и на автомобиле отвез в Зимний. От Вырубова Алексеев впервые узнал о происходящих событиях. Керенский предложил Алексееву принять на себя обязанности Верховного главнокомандующего. Ознакомившись с деталями случившегося, Алексеев высказал убеждение в том, что дело следует закончить соглашением, а Корнилова оставить на прежнем посту{378}. Но Керенский был непреклонен, он заявил, что никаких соглашений с Корниловым быть не может.

В четыре часа утра 28 августа в Зимнем дворце состоялось совещание, на котором помимо Керенского и Алексеева присутствовали Вырубов, Савинков и бывший министр иностранных дел Терещенко. По словам Савинкова, все, кроме самого премьера, были согласны в том, что «ультиматум» Львова есть не более как недоразумение{379}. В тот день многие предпринимали попытки переубедить Керенского, но всякий раз неудачно.

Накануне поздно вечером состоялось заседание Совета Союза казачьих войск. Его участники единодушно пришли к мнению о том, что в сложившейся ситуации единственным выходом является примирение премьера и главковерха. Совет выразил готовность выступить в ходе таких переговоров в роли посредника. С этим предложением делегация в составе войскового старшины А.И. Дутова, терского атамана М.А. Караулова и есаула А.И. Аникеева отправилась в Зимний. Керенский принял казачьих представителей, однако заявил, что никакое соглашение с Корниловым невозможно. Он согласился принять посредничество лишь для того, чтобы убедить Корнилова подчиниться решению правительства. На следующий день делегация должны была выехать в Ставку, но когда ее участники явились за пропусками, им в этом было отказано.

С предложением о своем посредничестве к Керенскому обращался Милюков. Аналогичную инициативу высказали послы Великобритании, Франции и Италии. Но Керенский во всех случаях отвечал категорическим отказом. У Керенского был целый букет неприятных черт. Он был хвастлив, эгоистичен, способен солгать и походя растоптать недавнего соратника. Но в критические минуты он мог проявить достойное уважения упорство. В данном случае он сделал выбор, хотя далось это ему очень непросто.

Утром 28 августа в Петрограде стало известно о реакции на происходящее со стороны главнокомандующих фронтами. Генерал В.Н. Клембовский, которому Керенский приказал вступить в обязанности Верховного главнокомандующего, отказался от этого предложения. Он заявил, что не чувствует в себе «ни достаточно сил, ни достаточно умения для столь ответственной работы». Главнокомандующие Западным и Румынским фронтами генералы П.С. Балуев и Д.Г. Щербачев выразили свое согласие с предложенной Корниловым программой оздоровления армии и заявили, что его отставка может привести к крайне опасным последствиям. Еще более определенно высказался главнокомандующий Юго-Западным фронтом генерал А.И. Деникин. В своей телеграмме он писал: «Я солдат — и не привык играть в прятки… Сегодня получил известие, что генерал Корнилов, предъявивший известные требования, могущие еще спасти страну и армию, смещается с поста главковерха. Видя в этом возвращение власти на путь планомерного разрушения армии и, следовательно, гибели страны, считаю долгом довести до сведения Временного правительства, что по этому пути я с ним не пойду»{380}. Позиция, занятая старшим генералитетом, значительно ухудшила положение Керенского. Но это был еще не последний удар.

На созванном в том же день частном совещании бывших министров была высказана мысль о создании директории с обязательным участием генерала Алексеева. Кокошкин предложил передать Алексееву все полномочия главы правительства. Керенского покинули даже самые верные его соратники. Министр иностранных дел М.И. Терещенко говорил, что «это дело надо ликвидировать так, чтобы обоих за штат отправить — и Керенского, и Корнилова, обе стороны удовлетворить взаимным жертвоприношением»{381}. За создание правительства под началом Алексеева высказался и Некрасов, еще совсем недавно во всем поддерживавший Керенского.

Настроение в столице приближалось к панике. Газеты сообщали о боях на ближних подступах к Петрограду. В такой ситуации дальновидные люди поспешили отречься от прежнего кумира. В.В. Вырубов воспоминал: «Во дворце, где в предшествующие недели, еще накануне толпились днем и ночью сотни людей в ожидании разных свиданий, переговоров, приемов, на этот раз не было ни души. Шел зловещий слух о том, будто через несколько часов в город — и в первую очередь во дворец, войдет Дикая дивизия, первые эшелоны корниловских войск… Зимний дворец был пуст. Керенский, одинокий, оставленный, лежал на диване в кабинете. Отдаю ему справедливость: при всей своей обычной нервности, он сохранял присутствие духа и о своей личной участи не беспокоился»{382}.

Другой очевидец этих часов, И.Г. Церетели, рисует поведение Керенского в менее приглядных тонах. «На него было жалко и противно смотреть. Это был совершенно потерянный человек. Он мне сказал: «Некрасова и Терещенко я уже не вижу два дня. Меня все покинули. Все». И вдруг он отодвигает ящик письменного стола, вынимает револьвер и прикладывает к виску с какой-то жалкой, глупой и деланой улыбкой»{383}. Несомненно, что Церетели пристрастен в своем рассказе. Но положение Керенского действительно было очень шатким. Любой, самый незначительный, толчок мог сбросить его с кресла премьера. Но проблема была в том, что в Ставке не знали, что происходит в Петрограде, равно как в столице были мало осведомлены о происходящем в Могилеве. В Зимнем полагали, что все случившееся есть результат хорошо подготовленного заговора, и потому преувеличивали силы противника. В Могилеве были ошеломлены поворотом событий и по этой причине недооценивали свои возможности. Время было упущено, и это определило результат.

МЯТЕЖНИК

Конфликт между главой правительства и Верховным главнокомандующим внешне мало изменил привычный ритм жизни Ставки. Генерал П.Н. Краснов, вызванный 28 августа в штаб главковерха, передает свои впечатления от увиденного так: «Могилев имел обычный вид. На станции, как и всегда, толпились офицеры, много было солдат ударных батальонов с голубыми щитами, нашитыми на левом рукаве рубахи с изображением белой краской черепа и мертвых костей. Не понравились они мне. Чем-то бутафорским веяло от этих неаккуратно сделанных нарукавных нашивок. Поразила меня еще и крайняя сдержанность, совсем необычная нашим, всегда так неумеренно болтливым, офицерам. Как будто боялись друг друга и друг за другом следили»{384}. Подспудный страх, так удививший Краснова, был порождением растерянности, охватившей большинство обитателей Могилева.

Затронула она и самого Корнилова. В течение всего 27 августа он даже не пытался публично ответить на обвинения Керенского. Лишь с опозданием на сутки главковерх обнародовал обращение, в котором излагал свое видение происшедшего. Датировано оно было 27 августа, но реально в типографию поступило не ранее 3 часов ночи следующего дня. В обращении говорилось: «Телеграмма министра-председателя во всей своей первой части является сплошной ложью: не я посылал члена Государственной думы Владимира Львова к Временному правительству, а он приезжал ко мне как посланец министра-председателя, тому свидетель член 1-й Государственной думы Аладьин. Таким образом, свершилась великая провокация, каковая ставит на карту судьбу Отечества».

Корнилов обвинял Временное правительство в том, что оно под давлением большевистского большинства Советов, «действует в полном согласии с планами германского генерального штаба», разлагает армию и губит страну. Завершалось обращение словами: «Я, генерал Корнилов, сын крестьянина и казака, заявляю всем и каждому, что лично мне ничего не надо, кроме сохранения великой России, и клянусь довести народ путем победы над врагом до Учредительного собрания, на котором он сам решит свою судьбу и выберет уклад своей новой государственной жизни»{385}.

Автором этого текста был Завойко, что, помимо прямых свидетельств, подтверждается присущей ему излишне патетической манерой. Обращение, адресованное народу, было изложено совсем не народным языком. Именно такое впечатление сложилось у генерала Краснова, да и у многих других современников. «В прекрасно, благородно, смело написанном приказе звучала фальшь»{386}. Смущало и то, что после суточного молчания Ставка разразилась целым потоком воззваний. Они были искренни, они брали за душу, но их было слишком много. В приказе за № 827 от 28 августа 1917 года подробно излагалась история конфликта между Верховным главнокомандующим и Временным правительством. Днем позже в приказе за № 900 отказ Корнилова уйти с должности главковерха мотивировался усилением немецкой угрозы на фронте и в тылу. В этой связи было упомянуто о взрыве оружейных складов в Казани, предполагаемых диверсиях на железных дорогах, готовящейся высадке немецкого десанта в Финляндии.

Следует обратить внимание на важное обстоятельство — Корнилов фактически нигде не противопоставляет себя правительству. Наоборот, он обращается к Керенскому и другим министрам: «Приезжайте ко мне в Ставку, где свобода и ваша безопасность обеспечены моим честным словом и, совместно со мной, выработайте и образуйте такой состав правительства народной обороны, который, обеспечивая победу, вел бы народ русский к великому будущему, достойному могучего свободного народа»{387}. Лишь однажды в воззвании к казакам, выпущенном в тот же день 28 августа, проскользнуло другое: «Я не подчиняюсь распоряжениям Временного правительства и ради спасения Свободной России иду против него и против тех безответственных советников его, которые продают Родину»{388}.

Воззвания, приказы, обращения — создавалось впечатление, что в сложившейся ситуации единственным оружием главковерха стали слова. Так, наверное, оно и было, учитывая, что с Корниловым остались те люди, кто кроме слов ничем другим владеть не умел. Создалась странная картина: Ставка была забита народом, немалая часть которого сочувствовала Корнилову, но при этом рядом с ним не оказалось никого. В городе вполне открыто действовали враги главковерха, сплотившиеся вокруг Могилевского Совета, а вот друзей было не видно и не слышно. В этом сказалась прежняя конспирация: в планы преобразования верховной власти был посвящен ограниченный круг лиц, и теперь только они разделили с Корниловым его новое положение.

Мы уже писали о том, что Лукомский категорически отказался принять на себя обязанности Верховного главнокомандующего. Он не скрывал, что одобряет шаги Корнилова по наведению порядка в армии и тылу, но поддержать его в выступлении против правительства отказался. Он заявил, что не хочет провоцировать гражданскую войну и считает недопустимым «создавать из Могилева форт Шаброль»{389}. Точно так же молчаливо устранились от происходящего Романовский и Плющик-Плющевский. Весь огромный аппарат Ставки продолжал привычно работать, но эта работа находилась вне всякой связи с конфликтом главковерха и правительства. В губернаторском доме Корнилов должен был чувствовать себя, как на пустынном острове, довольствуясь компанией Завойко, Аладьина и полковника Голицына.

В «змеином гнезде заговорщиков», как окрестила Могилев левая пресса, не нашлось сил, на которые Корнилов мог бы с уверенностью положиться. Еще 21 августа по распоряжению главковерха Корниловский полк, находившийся в это время на доукомплектовании в Проскурове, был выведен из состава частей Юго-Западного фронта. Полку было предписано передислоцироваться на Северный фронт, в район Нарвы. Три дня спустя полк погрузился в эшелоны, но во время проезда через Могилев неожиданно получил приказ выгрузиться и расквартироваться в городе.

На следующий день, 28 августа, в четыре часа дня на главной площади города был устроен парад немногочисленному могилевскому гарнизону. Помимо Корниловского полка в параде участвовали Георгиевский батальон и два эскадрона текинцев из личной охраны главковерха. Обойдя строй, Корнилов потребовал, чтобы ему принесли стул. Забираясь на него, он оступился и чуть не упал. Рядом кто-то вздохнул: «Плохой знак!»{390} Корнилов обратился к войскам: «Я сын казака-крестьянина. На своих же руках я видел мозоли и возвращения к старому не желаю…» Он сказал, что пригласил в Могилев Керенского и лидеров всех политических партий для того, чтобы вместе сформировать правительство народной обороны. За безопасность приезжающих он ручается свои честным словом. «Но если Временное правительство не откликнется на мое предложение и будет также вяло вести дело, мне придется взять власть в свои руки, хотя я заявляю, что власти не желаю и к ней не стремлюсь. И теперь я спрашиваю вас, будете ли вы готовы тогда?» Вопрос был встречен молчанием. Корнилов повторил: «Будете ли вы готовы?» В шеренгах раздались нестройные голоса: «Готовы». По словам очевидца, «впечатление получилось жидкое»{391}.

Если уж старшие начальники устранились от происходящего, то среди младших офицеров и солдат колебания были еще большими. Даже в Корниловском полку четверо офицеров — прапорщики Горбацевич, Колоколов, Шморгунов и Яковенко заявили о том, что остаются верными правительству{392}. В этом нет ничего удивительного, слишком неожиданными оказались известия о конфликте премьера и главковерха, слишком трудно было понять, кто в этом споре прав, а кто виноват. Но эта растерянность подтверждает тот факт, что выступление Корнилова вовсе не было заранее подготовленным мятежом. Если бы дела обстояли так, мятежный вождь, во всяком случае, позаботился бы о надежной охране своей собственной резиденции.

Генерал Краснов вспоминал, что, когда по завершении своих дел он собрался вернуться на вокзал пешком, в штабе его не пустили. Ему предоставили автомобиль, мотивируя это тем, что мало ли что может случиться. Дело, напомним, происходило в Могилеве. Если штаб не контролировал ситуацию в городе, что уж говорить о стране.

Происходившее в эти августовские дни меньше всего вызывало ассоциации со временами Наполеона. Тот же Краснов с полным основанием указывал, что переворот в наполеоновском духе неизбежно предполагает некую театральность. «Собирали III корпус под Могилевом? Выстраивали его в конном строю для Корнилова? Приезжал Корнилов к нему? Звучали победные марши над полем, было сказано какое-либо сильное, увлекающее слово. — Боже сохрани, не речь, а именно слово, — была обещана награда? Нет, нет и нет. Ничего этого не было. Эшелоны ползли по железнодорожным путям, часами стояли на станциях. Солдаты толпились в красных коробках вагонов, а потом на станции толпами стояли около какого-нибудь оратора — железнодорожного техника, постороннего солдата — кто его знает кого? Они не видели своих вождей с собой и даже не знали, где они». Вывод Краснова звучит почти обвинением: «Корнилов задумал такое великое дело, а сам остался в Могилеве, во дворце, окруженный туркменами и ударниками, как будто и сам не верящий в успех»{393}.

Такого рода вопросы появлялись у многих. Позднее французский корреспондент Клод Ане прямо спросил Корнилова, как могло случиться, что, разорвав с Керенским, он сам не пошел на Петроград. Ведь, если бы главковерх встал во главе наступающих войск, он занял бы Зимний дворец без выстрела. Корнилов ответил: «Если бы я был тем заговорщиком, каким рисовал меня Керенский, если бы я составил заговор для низвержения правительства, я, конечно, принял бы соответствующие меры. В назначенный час я был бы во главе своих войск и, подобно вам, не сомневаюсь, что вошел бы в Петроград почти без боя. Но в действительности я не составлял заговора и ничего не подготовил. Поэтому, получив непонятную телеграмму Керенского, я потерял двадцать четыре часа. Как вы знаете, я полагал, или что телеграф перепутал, или что в Петрограде восстание, или что большевики овладели телеграфом. Я ждал или подтверждения, или опровержения. Таким образом, я пропустил день и ночь: я позволил Керенскому и Некрасову опередить себя… Железнодорожники получили приказы: я не мог получить поезда, чтобы приехать в окрестности столицы. В Могилеве мне бы дали поезд, но в Витебске бы меня арестовали. Я мог бы взять автомобиль: но до Петрограда 600 верст по дурным дорогам. Как бы то ни было, в понедельник, несмотря на трудности, я еще мог бы начать действовать, наверстать потерянное время, исправить сделанные ошибки. Но я был болен, у меня был сильный приступ лихорадки и не было моей обычной энергии»{394}.

Корнилов действительно был болен. Ко всему прочему, у него обострилась застарелая невралгия. Правая рука мучительно болела и перестала подчиняться настолько, что не могла держать даже карандаш. Но главное другое. У Корнилова было свойство, очень сильно ему мешавшее. Иногда, в решающие минуты, когда требовалось предельно сконцентрировать волю, на него нападали странная апатия и нерешительность. Нечто подобное произошло и сейчас. Создавалось впечатление, что ему нужно было предпринимать усилия для того, чтобы заставить себя действовать. Распоряжения Корнилова были не до конца последовательны и к единой цели не вели.

Вечером 28 августа Корнилов отправляет телеграмму главнокомандующему Петроградским военным округом генералу О.П. Васильковскому, приказывая ему перейти в подчинение генералу Крымову. Чуть позже была отправлена телеграмма в штаб Северного фронта с предписанием прервать связь между Петроградом и Псковом. Генералу Клембовскому было приказано немедленно прибыть в Ставку. Одновременно Корнилов потребовал от главнокомандующего Западным фронтом генерала П.С. Балуева и командующего Московским военным округом полковника А.И. Верховского подчиниться его приказам{395}.

Ни одно из этих распоряжений выполнено не было. Клембовский и Балуев просто не ответили. Полковник Верховский всего сутками ранее находился в Ставке. Он покинул Могилев утром 27 августа, уже зная о телеграмме Керенского. Ни одним словом Верховский не дал понять, что не согласен с Корниловым. Однако, вернувшись в Москву, он первым поднял крик о «мятеже». Активность Верховского не осталась незамеченной, и уже в ближайшие после этого недели он займет пост военного министра.

В тот же день, 28 августа, Могилев и ближайшие к нему окрестности на расстоянии до 10 верст были объявлены находящимися на осадном положении. Комендантом города был назначен комендант Главной квартиры полковник С.Н. Квашнин-Самарин. Своим постановлением он запретил уличные митинги и собрания, распространение печатных изданий без предварительной цензуры, хранение огнестрельного оружия. В Могилеве был объявлен комендантский час. Каких-либо беспорядков в городе действительно удалось избежать. Но Ставка все больше и больше попадала в изоляцию от всего окружающего мира.

В ночь на 29 августа была прервана телеграфная связь Могилева с штабами фронтов. О местонахождении генерала Крымова ничего не было известно. Еще утром 28-го на его поиски был отправлен полковник Д.А. Лебедев, но известий от него не поступало. Новая попытка выйти на связь с Крымовым была предпринята 30 августа. В направлении Пскова вылетел аэроплан, пилоту которого было поручено разыскать отряд Крымова с воздуха. Летчик вез с собой копии приказов главковерха и личное письмо Корнилова.

Корнилов писал: «Приказом Временного правительства я, Лукомский, Деникин и несколько других генералов отрешены от должностей и преданы военно-революционному суду за мятеж. Но вместе с тем я получил приказание руководить операциями до приезда генерала Алексеева, назначенного начштаверхом. Алексеев приезжает завтра к ночи. Получился эпизод, единственный в мировой истории: главнокомандующий, обвиненный в измене и предательстве родины и преданный за эту суду, получил приказание продолжать командование армиями, так как назначить другого нельзя. С получением сего, доставьте мне возможно подробные сведения о расположении ваших полков, настроении ваших офицеров, казаков и всадников, о связи, имеющейся у вас с организациями, на которые мы рассчитывали, и на дельнейшие планы, на возможность крепкого нажима средствами, имеющимися в вашем распоряжении»{396}.

Это письмо не дошло до адресата. Крымову пришлось принимать решение самостоятельно, и решение это оказалось очень тяжелым.

ГЕНЕРАЛ КРЫМОВ

Как мы уже писали, Крымов выехал из Ставки днем 26 августа, будучи назначен главнокомандующим Отдельной Петроградской армией. Впрочем, армии как таковой не было. Она формировалась прямо на ходу на базе все того же 3-го Конного корпуса. В его составе было три дивизии: Кавказская туземная (Дикая), 1-я Донская и Уссурийская. К этому числу предполагалось присоединить 5-ю Кавказскую казачью дивизию, стоявшую в Финляндии. Одновременно Кавказская туземная дивизия должна была быть развернута в корпус за счет присоединения двух кавалерийских полков и Осетинской пешей бригады. К середине августа Дикая дивизия находилась на станции Дно, большая часть эшелонов 1-й Донской стояла в Пскове, Уссурийская дивизия располагалась в районе Великих Лук и Новосокольников. Растянутость соединений корпуса и, как следствие, плохая связь между ними были серьезной проблемой. Еще одной бедой было отсутствие общего руководства. Генерал Крымов был назначен командующим армией, во главе корпуса его сменил генерал Краснов, но ни того ни другого в расположении войск не было.

Поезд Крымова добрался до Луги, где находились передовые части Донской дивизии, только в ночь на 28 августа. Дважды его задерживали в пути, но станционное начальство не могло ответить, по чьему распоряжению это сделано.

Вплоть до прибытия в Лугу Крымов ничего не знал о состоявшемся разрыве между Керенским и Корниловым. Ночью из Луги Крымов позвонил по телефону в Петроград. В штабе округа к трубке подошел полковник Барановский. Он почему-то не стал ничего рассказывать, а позвал к телефону кого-то другого, кто представился начальником штаба округа. Тот колеблющимся голосом крайне нерешительно сообщил, что по приказу военного министра Керенского корпус должен остановить свое продвижение на Петроград. Крымов ответил, что он получил приказ Верховного главнокомандующего и подчинится распоряжению военного министра, только если будет иметь его в письменном виде.

Этот разговор произвел на Крымова тревожное впечатление. Он сказал сопровождавшему его начальнику штаба генералу М.К. Дитерихсу, что, возможно, Петроград уже захвачен большевиками. Телефон в Луге находился в самом городе в пятнадцати минутах ходьбы от станции. Когда Крымов и Дитерихс вернулись к эшелонам, они увидели, что вдоль путей собираются группы вооруженных людей. На вопрос, кто они такие и что здесь делают, они отвечали, что по приказу местного исполкома им предписано задержать дальнейшее продвижение казачьих эшелонов. Здесь же Крымов узнал содержание телеграммы Керенского, объявлявшей Корнилова изменником.

В штабном вагоне Крымова дожидался офицер, который привез из Пскова копию распоряжения Корнилова. Донской дивизии предписывалось двигаться на Гатчину, пунктом сосредоточения Туземной дивизии было назначено Царское Село, для Уссурийской дивизии — Красное Село. Позже, около четырех часов ночи, в штаб Крымова поступила телеграмма за подписью Керенского. В ней говорилось о том, что в Петрограде все спокойно, и содержался приказ немедленно остановить переброску корпуса к столице. Ввиду наличия противоречащих распоряжений Крымов предложил Дитерихсу выехать в Псков, в штаб Северного фронта, и там на месте разобраться в происходящем.

В девять утра Дитерихс был в Пскове и немедленно встретился с главнокомандующим фронтом генералом Клембовским. Однако и тот знал очень немного. Дитерихс связался по телефону с Могилевом. Ему удалось найти генерала Романовского, который ответил, что Корнилов по-прежнему остается на своем посту. Романовский сообщил, что в настоящее время идут переговоры с правительством, ответ из Петрограда еще не получен, но достижение компромисса очень вероятно. Он сказал, что Крымову сейчас следует дождаться подхода отстающих эшелонов, а за это время ему будут даны дополнительные распоряжения.

Днем 28 августа на станции Луга скопилось уже более десятка эшелонов с казаками 1-й Донской дивизии. Дальнейшему их продвижению мешало то, что севернее города у станции Преображенская кто-то уже успел разобрать железнодорожные пути. Крымов послал на этот участок дороги казаков, которые, угрожая оружием, заставили местных путевых рабочих вновь уложить рельсы. Около четырех пополудни по приказу Крымова станция с телеграфом и телефоном была занята прибывшими войсками. Гарнизон Луги при этом никакого сопротивления не оказал.

Но это отнюдь не означало, что все проблемы решены. Крымов не мог с уверенностью положиться на казаков. Каждый час их пребывания в Луге и общение с местными и столичными агитаторами усиливали колебания в их среде. По этой причине в шесть часов вечера по приказу Крымова войска были выгружены из эшелонов и отведены к деревне Заозерье в 15 верстах от Луги по Псковской дороге. Поздно вечером здесь появились приехавшие из Петрограда посланцы «Республиканского центра» — полковник Л.П. Дюсимитьер и инженер П.Н. Финисов. Они убеждали Крымова как можно скорее двигаться на столицу, где, по их словам, его готовы поддержать многочисленные офицерские организации.

В реальности петроградское подполье к этому времени было полностью дезорганизовано. Подробности этой истории позже рассказал в своих воспоминаниях А.И. Путилов. Согласно его свидетельству, во второй половине дня 26 августа к нему пришли Финисов, Сидорин и Дюсимитьер. Они предъявили письмо Корнилова и потребовали выдать им 2 миллиона рублей. В самом письме речь шла о 800 тысячах, но Сидорин заявил, что цифру увеличили они сами, так как запрошенной первоначально суммы не хватает на размещение и питание прибывающих офицеров{397}. Путилов дал чек на 400 тысяч, собранных «Обществом экономического возрождения», и еще такую же сумму из собственных средств. Банки закрывались через четверть часа, и потому остальную сумму он обещал дать на следующий день.

Вечером у Путилова собрались крупнейшие столичные финансисты: Б.А. Каминка, Н.Н. Кутлер, Н.А. Белоцветов. В первом часу ночи приехал Гучков. Всех смущала разница цифр. Несмотря на это, деньги решено было все-таки дать. На следующий день в условленное время Путилов и Белоцветов ждали эмиссаров Корнилова в помещении «Русско-Азиатского банка». Просидели они до восьми вечера, но так никто и не явился. Путилов позвонил инженеру Финисову. Его кухарка ответила, что барин ужинает в «Малоярославце».

Путилов и Белоцветов поехали в ресторан, где им открылась неожиданная картина. «Кабинет огромный, настоящий зал. За столом сидят человек сорок офицеров и пируют. Несметное множество бутылок… Председательствует полковник Сидорин. Все в форме, некоторые в походном снаряжении». Присутствовавшие были уже изрядно пьяны. Громкими голосами они обсуждали план будущего выступления, нисколько не стесняясь официантов и лакеев. В десять вечера в зале появился новый гость, сообщивший, что Керенский объявил Корнилова изменником. Первой реакцией собравшихся был страх, но уже через несколько минут все успокоилось. Кто-то пьяным голосом потребовал еще шампанского. Белоцветов, наклонившись, сказал на уху Путилову: “Не знаю как вы, а я чеков не дам. К ночи они без ног будут. Деньги все равно пропадут”».

Эта неприятная история — тоже часть правды. В оправдание можно сказать лишь одно — сама обстановка подполья неизбежно разлагает людей, независимо от того, считают они себя революционерами или контрреволюционерами. Во всяком случае, репутацию дела, начатого Корниловым, поведение петроградских «заговорщиков» изрядно подпортило. Видимо, они и сами понимали это, и потому на следующий день Фетисов и Дюсимитьер выехали к Крымову. С собой они привезли известия о каких-то вооруженных столкновениях на подступах к столице. Кто с кем воюет, не знали ни приехавшие, ни сам командующий армией.

Сейчас нам известно, что это была Туземная дивизия. Передовые эшелоны ее к 28 августа выдвинулись до Вырицы. Дальнейшее продвижение по железной дороге было невозможно ввиду повреждения путей. Шедшая в авангарде третья бригада (Чеченский и Ингушский полки) выгрузилась из вагонов и походным порядком двинулась на Царское Село. У станции Антропшино в 10 часов вечера завязался бой. После первых выстрелов отряд, высланный из Царского Села, отступил. Но командир бригады князь А.В. Гагарин побоялся попасть в окружение и скомандовал отход.

После этого дивизия расположилась на станции Дно и в дальнейших событиях участия не принимала. В эти же дни Уссурийская дивизия добралась до Нарвы и Ямбурга, но здесь остановила свое продвижение. Везде имело место одно и тоже — присланные из столицы агитаторы успешно сеяли сомнения в умах и без того колебавшихся казаков и горцев. Проходивший в эти дни в Петрограде Всероссийский мусульманский съезд направил навстречу Дикой дивизии специальную делегацию, члены которой владели чеченским, ингушским, кабардинским, татарским языками. В результате дотоле крепкая дивизия начала на глазах разлагаться.

Все это заставило Крымова усомниться в успехе. К тому же он потерял контакт с главковерхом и не знал, как себя вести в сложившейся ситуации. Под утро 29 августа Крымова все же нашел посланный из Ставки полковник Д.А. Лебедев. За сутки до этого он выехал из Могилева на автомобиле и после многих часов блуждания почти случайно наткнулся на штаб командующего Петроградской армией. Лебедев сообщил о том, что Корнилов не собирается подчиняться распоряжению о своей отставке. По словам Лебедева, в Петрограде тоже зреет недовольство правительством и в любое время можно ожидать падения Керенского.

Эта информация заставила Крымова принять решение о возобновлении движения. 29 августа он подписал приказ, в котором объяснял причины этого. В первом и втором пунктах приказа воспроизводились телеграммы Керенского и Корнилова, в третьем говорилось о том, что казаки отказываются признать отставку Верховного главнокомандующего. Наибольший интерес представлял последний пункт. В нем Крымов утверждал, что в Петрограде начались голодные бунты. Он заявлял, что ставит собой целью только восстановление порядка и пресечение анархии и не посягает на республиканский строй{398}. Конечно, все рассказы о погромах в столице были ложью. Крымов пошел на это, рискуя быть разоблаченным, только из осознания собственной слабости. Это был единственный способ заставить казаков двинуться с места, хотя, как оказалось, способ ненадежный.

В ночь с 29 на 30 августа Донская дивизия по приказу Крымова выступила в направлении Луги. Однако не дойдя до города четырех верст, войска повернули обратно. Оказалось, что два полка— 13-й и 15-й отказались подчиниться распоряжению. Казаки, несмотря на ночь, митинговали. Прибывший на место Крымов заявил, что на первый раз он прощает нарушителей приказа, но в следующий раз будет поступать с ними по закону военного времени. Тем не менее генерал решил не рисковать и приказал отряду двигаться в обход Луги. Крымов старался держаться как обычно, но для него происходящее было крушением всех привычных представлений. До сих пор он считал, что неповиновение есть результат слабости командного состава. Теперь его 3-й конный, сохранявший дисциплину в течение всех предыдущих месяцев, разваливался на глазах.

В Петрограде у Крымова был верный человек — полковник С.Н. Самарин. Когда-то он был начальником штаба у Крымова в бытность того командиром Уссурийской дивизии. Сейчас Самарин служил в военном министерстве. Посланец Крымова нашел Самарина, и тот сообщил, что постарается приехать в Лугу. Самарин (вероятно, через своего сослуживца Барановского) сумел переговорить с Керенским. Рано утром 30 августа он появился в штабе Крымова. Самарин предложил Крымову выехать вместе с ним в Петроград, дав гарантию от имени премьера, что его свободе и безопасности ничего не грозит. После совета с другими старшими начальниками Крымов решил принять это предложение.

В ночь на 30 августа Крымов и Дитерихс выехали из Луги и рано утром 31-го были в Петрограде. В столице Крымов сразу же направился к Алексееву. В этот день Алексеев уезжал в Ставку к Корнилову и специально задержался для того, чтобы выслушать Крымова. Позже Алексеев рассказывал: «Крайне неутешителен был доклад генерала Крымова: под влиянием идущих из Петрограда распоряжений и агитации (посылка делегаций) дивизии корпуса нравственно развалились и едва ли были пригодны к работе, даже в том случае, если бы в деятельности их встретилась надобность даже в интересах самого Временного правительства»{399}. По свидетельству Алексеева, Крымов находился в крайне подавленном состоянии.

В полдень Крымов вошел в кабинет Керенского. Он попытался убедить премьера в том, что никогда не призывал к борьбе против правительства, что все его шаги были направлены исключительно на сохранение существующей власти. Керенский слушал сначала спокойно, но постепенно все более выходил из себя. Наконец он не выдержал и вскочил: «Вы, генерал, очень умны. Я давно слышал, что вы умный. Этот приказ вами так скомбинирован, что не может служить вам оправданием. Все ваше движение было подготовлено заранее…»{400} Крымов пробовал оправдаться, но Керенский его не слушал. Он вызвал в кабинет прокурора И.С. Шабловского, который предписал Крымову явиться на следующий день для дачи официальных показаний. Керенский демонстративно повернулся к генералу спиной и перед уходом не подал ему руки.

Было около трех пополудни, когда Крымов покинул Зимний дворец. Оттуда он направился на квартиру к своему знакомому ротмистру Журавскому в дом № 19 по Захарьевской улице. Хозяин предложил гостю чаю. «Да, да, конечно», — ответил тот, но его отсутствующий вид внушал сомнение в том, что он что-то слышит и понимает. Журавский вышел в другую комнату и вдруг услышал, как за дверью раздался выстрел. Крымов смертельно ранил себя в область сердца. Срочно вызванная карета скорой помощи отвезла его в Николаевский госпиталь, но было поздно. Через несколько часов, не приходя в сознание, он скончался.

Крымов успел написать письмо Корнилову. Его адъютант, рискуя быть арестованным, сумел доставить письмо в Могилев. Но Корнилов послание уничтожил, и что в нем было, так и осталось неизвестным. Возможно, Крымов упрекал Корнилова в нерешительности и необдуманном поведении. Для Крымова, с его характером, любые колебания были мучением. Единственный среди участников августовского выступления, он покончил с собой потому, что не мог вынести даже мысли о том, что ему предстоит предстать перед судом. Самый убежденный из «переворотчиков», он и разочаровался последним. Смерть Крымова означала, что дело проиграно.

АРЕСТ

Панические настроения, характеризовавшие обстановку в Зимнем дворце в понедельник 28 августа, постепенно сменились новыми надеждами. Уже к вечеру вторника стало ясно, что угроза миновала. Победители жестоко мстили за свой недавний страх. По всей стране начались расправы над «корниловцами». В Бердичеве были арестованы главнокомандующий Юго-Западным фронтом генерал-лейтенант А.И. Деникин со своим начальником штаба генералом С.Л. Марковым, а также группа других генералов. 29 августа генерал Марков записал в своем дневнике: «В 5 ½ (17½) ввергнуты в узилище, нас рассматривают как зверей. Иногда слышишь нелепую, глупую брань, иногда наблюдаешь смущение и даже услужливость…»{401} Аресты прошли в Киеве, Одессе, Минске и других городах. Кровавыми убийствами завершились аресты «корниловцев» в Выборге.

Керенский вновь почувствовал силу. 30 августа он без объяснения причин уволил в отставку Савинкова. Таким образом, инициатор «большой игры» первым оказался в чистом проигрыше. Однако до той поры, пока Корнилов оставался в Могилеве, правительство не могло быть спокойным. При всех недостатках Керенского, он совершенно искренне стремился остановить надвигающуюся гражданскую войну. Для этого нужно было найти того, кто сумеет заставить Корнилова без сопротивления оставить свой пост.

Собственно, сделать это мог один человек — генерал Алексеев. Ему Корнилов мог сдаться, не потеряв при этом лица. Но Керенский не доверял Алексееву и потому боялся назначения его главковерхом. Удобнее и безопаснее он был бы в роли начальника штаба. Было ясно, что Алексеев не потерпит над собой кого-то из скороспелых полководцев вроде Черемисова или Верховского. Поэтому Керенский решил взять обязанности Верховного главнокомандующего на себя.

Однако Алексеева еще нужно было уговорить. По приказу Керенского утром 30 августа Вырубов отправился на Фурштадтскую, в квартиру графа Келлера, где тогда жил Алексеев. Но на переданное им предложение генерал ответил решительным отказом. Вырубов вернулся во дворец и сообщил об этом Керенскому. Тот отреагировал крайне взволнованно и потребовал, чтобы Вырубов вернулся обратно и во что бы то ни стало убедил Алексеева принять предлагаемую должность. Вырубов заявил, что один он не поедет. Тогда, после некоторых колебаний, Керенский отправился вместе с ним.

Алексеева визитеры встретили у входа — он возвращался с прогулки. Генерал молча пожал приехавшим руки и не произнес ни слова, пока они поднимались наверх. Только войдя в спальню, он сказал: «Уж если вы ко мне пришли, то выслушайте от меня всю правду…» Крайне резко он обвинил Керенского в попустительстве разложению армии и развалу фронта. По его словам, премьер-министр несет личную ответственность за катастрофическое положение страны. «Керенский, бледный как полотно, молча слушал речь Алексеева, нервно опершись обеими руками о спинку кровати. Когда Алексеев кончил, Керенский сказал тихим голосом:

— А все-таки Россию спасать надо…

Наступило молчание, которое продолжалось минуты две. Затем Алексеев кратко произнес:

— Я в вашем распоряжении»{402}.

Разговор продолжился уже в Зимнем. Алексеев поставил свои условия: он не желал иметь дела с Некрасовым, которого считал главным виновником происшедшего; вторым требованием было уничтожение поста комиссара при Верховном главнокомандующем; наконец, Алексеев потребовал, чтобы посты военного и морского министров были замещены профессионалами. Керенский согласился на все (забегая вперед, скажем, что обещание упразднить должность комиссара при Ставке выполнено не было).

Немедленно после этого Алексеев поехал в военное министерство и по телеграфу связался с Корниловым. Интересная деталь — Корнилов, не желая снова стать жертвой провокации, первым делом потребовал, чтобы его собеседник удостоверил свою личность знанием деталей, известных только ему. После истории с фальшивым «Львовым» все телеграфные разговоры теперь начинались с предварительной проверки.

Алексеев рассказал о своем предполагаемом назначении и особо подчеркнул, что в своих мероприятиях он предполагает следовать программе, предложенной Корниловым. В ответ Корнилов зачитал ему телеграмму, подготовленную к отправке от имени генерала Лукомского. В ней говорилось, что Верховный главнокомандующий готов оставить занимаемый им пост, но только при соблюдении ряда условий. Должно было быть официально объявлено, что в России создается сильная власть, свободная от влияния безответственных организаций. Генерал Деникин и другие арестованные вместе с ним лица должны быть немедленно освобождены. Правительство должно немедленно прекратить рассылку телеграмм и приказов, порочащих Верховного главнокомандующего и вносящих смуту в умы.

В этом был весь Корнилов — от него ждали капитуляции, а он фактически выдвигал ультиматум. Всякое было в характере Корнилова, но одно свойство поражало всех, кто его знал. Корнилов никогда, даже в самые сложные минуты, не чувствовал себя побежденным. Он мог колебаться, мог проявлять нерешительность, но ощущение проигрыша, то самое, которое парализует волю человека, ему было незнакомо. Более того, в такие минуты к нему возвращалась утраченная энергия, он вновь становился тем Корниловым, которого искренне уважали соратники и боготворили подчиненные. Другой вопрос, что не всегда это помогало наверстать упущенное.

Корнилов попросил Алексеева, чтобы тот не задерживался и был в Ставке не позже 1 сентября. В противном случае он снимал с себя ответственность за дельнейшие события. Вечером, около восьми, состоялся второй разговор по телеграфу Алексеева и Корнилова. Алексеев проинформировал об изменениях в ситуации (в Ставке не знали почти ничего), Корнилов, в свою очередь, попросил помочь ему связаться с Крымовым{403}. Как мы уже писали, на следующий день Алексеев задержал свой отъезд специально для того, чтобы встретиться с Крымовым.

Отправление Алексеева из Петрограда сопровождалось курьезным эпизодом, характеризующим тот недавний страх, от которого власть не успела еще окончательно избавиться. К перрону было подано три вагона — один для Алексеева, другой для сопровождавшего его Вырубова. Провожавший их Терещенко спросил у проводника, для кого предназначен третий вагон. Тот ответил, что для господина Филоненко. Терещенко пришел в панику. «Вы понимаете, — сказал он взволнованно, — это заговор. Филоненко со своими людьми едет в одном поезде с вами. Ясное дело, в дороге вы с Алексеевым будете схвачены и выданы кому следует. Надо немедленно вызвать охрану»{404}. Вскоре, однако, недоразумение выяснилось, оказалось, что речь идет о путейском инженере, однофамильце бывшего комиссара. После некоторой задержки поезд тронулся в путь.

Состав шел медленно, часто останавливаясь. На одной из станций Вырубов получил телеграмму о самоубийстве Крымова. С ней он направился в вагон к Алексееву. «Михаил Васильевич, получены известия о Крымове…» — «Что? Он застрелился?» — «Застрелился после разговора с Керенским». — «Да, он утром сообщил, что застрелится», — тихо сказал Алексеев{405}. Во время остановки на станции Луга Алексеев произнес короткую речь перед всадниками и офицерами Туземной дивизии. Смысл ее был в том, что между правительством и Ставкой возникло недоразумение, которое он и едет разрешить. Присутствовавшие на этом импровизированном митинге проводили генерала громким «Ура!».

Поздно вечером в Витебске Алексеев вновь по телеграфу связался с Могилевом. Вторым участником этого разговора был генерал Лукомский. Он пожелал удостовериться в том, что говорит именно с Алексеевым, и спросил: «Какой армией ваше высокопревосходительство командовали на маневрах 1913 года?» Алексеев громко ответил: «Я командовал 3-й австрийской армией, взявшей Пултуск». У открытой двери в соседней комнате находились представители Витебского Совета. Как вспоминал Вырубов, по выражению ужаса на их лицах стало понятно, что они заподозрили в Алексееве переодетого вражеского агента. Алексеев хотел уточнить, как воспринимают в Ставке его приезд. Видит ли Корнилов в этом начало переговоров или же готов полностью подчиниться и передать в его руки руководство? Лукомский ответил, что Корнилов не собирается отсиживаться в Могилеве. Он предложил разбудить главковерха (время уже перевалило за полночь) и еще раз спросить его об этом.

Корнилов еще не спал. Выслушав Лукомского, он попросил его собрать старших чинов штаба. Когда все собрались, Лукомский передал им содержание разговора с Алексеевым. Корнилов попросил присутствовавших высказаться. Большинство выступивших считали недопустимым подчинение Временному правительству. По их словам, в Могилеве достаточно сил для того, чтобы сопротивляться любому карательному отряду. С этим категорически не согласился Лукомский. Он сказал, что посылкой одного отряда дело не ограничится. Сопротивление сыграет только на руку Керенскому, поскольку убедит всех в том, что мятеж действительно имел место. Кроме того, в такой ситуации Ставка рискует потерять контроль над оперативным руководством, а в условиях войны грозит страшными последствиями{406}.

Корнилов не комментировал услышанное. Поблагодарив всех присутствовавших, он попросил Лукомского зайти к нему через час. Когда тот вновь появился в его кабинете, он сказал: «Вы правы, дальнейшее сопротивление было бы глупо и преступно. Пойдите на телеграф и передайте генералу Алексееву, что я и вы ему подчинимся и ему в Ставке не угрожают никакие неприятности». Лукомский вышел. У дверей, волнуясь, стояли жена и дочь Корнилова. Таисия Владимировна прошла в кабинет к мужу. О чем они говорили, неизвестно, но, выйдя, она сказала дочери: «Отец не имеет права бросить тысячи офицеров, которые шли за ним. Он решил испить чашу до дна»{407}.

У Алексеева в Витебске тоже была бессонная ночь. Ему стало известно, что по распоряжению Керенского в Орше собирается отряд полковника А.И. Короткова, который намеревается штурмом брать Могилев. Алексеев связался по телеграфу с Оршой, приказав прекратить движение на Могилев. Однако Коротков отказался подчиниться. Он ссылался на телеграмму начальника Политического отдела кабинета военного министра прапорщика П.М. Толстого, в которой была дана подробная диспозиция штурма. Вырубов вспоминал: «Ярость, в которую пришел ген. Алексеев, с трудом поддается описанию: в таком состоянии я ни прежде, ни потом ни разу не видал спокойного и уравновешенного Михаила Васильевича. Он приказал мне немедленно вызвать к прямому проводу самого Керенского. К счастью, распоряжение это оказалось невыполнимым, ибо прямой провод внезапно испортился. Часа через два Алексеев “отошел” и я убедил его, не обращая внимания на пустяки, продолжать начатое дело»{408}.

В Могилев поезд Алексеева прибыл в 3 часа дня 1 сентября 1917 года. На вокзале его встречали Лукомский и несколько других офицеров. Алексеев задержался для разговоpa со встречающими, а к Корнилову был командирован помощник Вырубова — Марковин. Он приходился Корнилову шурином, давно был знаком с ним и должен был подготовить его к визиту Алексеева. Как оказалось, Корнилов был очень раздражен против Алексеева. Он полагал, что тот сам если не участвовал в «заговоре», то сочувствовал ему, и потому не имеет права выступать от имени правительства. «Пусть Алексеев пожалует сюда, — говорил Корнилов Марковину, — я ему все выпою. А обо мне, пожалуйста, не беспокойся. Пустить себе пулю в лоб я всегда успею»